Нора Робертс

Сновидения

Ты убежище мне;

Ты спасешь меня от беды

И окружишь криками

радости об избавлении.

(Наставление Давида. Псалом:7)

1

Вот что значит забвение, подумал Рорк. Оно способно не просто привести здание в негодность, а полностью его разрушить. Он это уже наблюдал. Год за годом, по кирпичику – и дом, считай, умер. По его мнению, этот процесс коварнее урагана или землетрясения, поскольку убивает медленно и беззвучно, без гнева и страсти, зато с глубочайшим презрением.

А может, он слишком сентиментален? Ведь это строение на протяжении десяти с лишним лет служило лишь жалким прибежищем для крыс да наркоманов. Но при наличии воображения и существенных вложений это, словно ссутулившееся, старое здание можно вернуть к жизни, и тогда оно еще послужит.

Воображения и финансов у Рорка хватало, более того – он получал удовольствие от возможности употреблять их по своему усмотрению. И прихоти.

К этому объекту он присматривался уже более года, с долготерпением кошки перед мышиной норкой выжидая, когда владеющая зданием не слишком надежная фирма пошатнется еще сильней. Одновременно он держал ушки на макушке и прислушивался ко всем слухам касательно реконструкции, новых источников финансирования или окончательного банкротства фирмы.

Как он и предполагал, истина оказалась где-то посередине, и дом был выставлен на продажу. Но Рорк опять торопиться не стал, выжидая удобного момента, пока нереальная, с его точки зрения, начальная цена не снизилась до разумных пределов.

Но и тогда он еще немного выждал, понимая, что финансовые затруднения компании-собственника заставят ее в конце концов согласиться на еще более низкую цену – правда, для этого пришлось немного поволноваться.

Разумеется, покупка, как и продажа недвижимости – да, впрочем, и всего другого, – это бизнес. Но в то же время и игра, причем для него – весьма увлекательная, такая, в которой ему особенно нравилось одерживать верх. Для него по степени азарта и удовлетворения бизнес почти не уступал воровству.

Когда-то он промышлял кражами, чтобы выжить, а позже делал это по инерции, поскольку воровство стало для него своеобразной игрой, в которой он к тому же оказался чертовски силен. Но те времена для него давно остались в прошлом, и Рорк редко сожалел о том, что прекратил свои темные делишки. Что правда, то правда: эти делишки позволили ему накопить кое-какой первоначальный капитал, но потом он существенно его приумножил, а теперь в полной мере научился распоряжаться нажитым. Когда он думал о том, от чего отказался и что в результате приобрел, то приходил к заключению, что это было лучшее решение в его жизни.

Сейчас он стоял между каменных стен своего последнего приобретения, высокий человек с поджарым и хорошо натренированным телом. На нем был безупречно сшитый костюм темно-серого цвета и накрахмаленная сорочка цвета торфяного дыма. С одной стороны от него стоял приземистый прораб по имени Пит Стаски, с другой – его главный архитектор, аппетитная Нина Уитт. Вокруг суетились рабочие, заносившие инструмент и обменивавшиеся громогласными репликами в попытке перекричать уже звучавшую музыку отбойных молотков, столь хорошо знакомую Рорку по бесчисленным стройкам, которые он вел в разных уголках планеты.

– Ну, остов-то, надо признать, еще крепкий, – проговорил Пит, перекатывая во рту черничную жвачку. – Конечно, насчет работы я спорить не собираюсь, но все же должен в последний раз предупредить: снести его совсем и отстроить заново было бы дешевле.

– Может, и так, – согласился Рорк, в чьем голосе слышались еле уловимые ирландские корни. – Но эти стены достойны лучшей участи, чем полное разрушение. Так что мы их выпотрошим и начиним тем, что придумала для них Нина.

– Дело хозяйское, – отозвался Пит.

– Вот именно.

– Не пожалеете! – заверила Нина. – Для меня это всегда самый волнующий момент! Снести то, что отжило свой век, и открыть себе простор для его возрождения.

– Никогда не знаешь, что обнаружишь во время сноса. – Пит поднял кувалду. – Однажды нашел целое новое крыльцо в фанерном ящике – его так и не распаковали. А еще брошенную стопку журналов аж за 2015 год.

Он покачал головой и протянул кувалду Рорку:

– Первые несколько ударов – ваши. Это хорошая примета – чтобы начал владелец.

– Я сам хорошая примета. – Рорк с веселым выражением снял пиджак и протянул Нине. Оглядел обшарпанную, грязную стену и улыбнулся при виде украшавшего ее безграмотного граффити.

Нахрен этот долбаный мир!

– Начнем здесь, пожалуй, а? – Он взял кувалду, примерился к ее весу, размахнулся и ударил в гипсовую стену с такой силой, что Пит одобрительно крякнул.

Дешевый материал разлетелся в щепки, выплюнув из себя серую пыль и обломки.

– Нарушаете правила техники безопасности, – прокомментировал Пит. – Хорошо еще, что такая дохлая стенка не обвалилась целиком. – Он презрительно мотнул головой. – Хотите, можете вдарить еще пару раз, она, глядишь, и совсем развалится.

Рорк рассудил, что дурацкое возбуждение от процесса разрушения вполне соответствует человеческой натуре. Он еще раз ударил кувалдой в стену, разнося вокруг фонтан гипсовой крошки. Затем в третий раз. Как и предсказывал прораб, большая часть стены осыпалась. За ней открылось узкое пространство с хилыми опорами и еще одна стена.

– Это что за хрень? – Пит придвинулся и хотел заглянуть внутрь.

– Погоди. – Отложив кувалду, Рорк взял Пита за локоть и сам протиснулся внутрь.

Между разбитой им стеной и следующей, в нескольких футах дальше, лежали два длинных свертка, обернутых в толстую пленку.

Но он уже и сам видел, что это такое.

– Да уж… Действительно, нахрен этот долбаный мир.

– Это же… Черт!

– Что там? – мимо Пита протиснулась Нина, продолжая держать в руках пиджак Рорка. – Ой! Боже мой! Это же… Это же…

– Трупы, – закончил за нее Рорк. – Точнее, то, что от них осталось. Пит, ребят придется притормозить. Кажется, мне надо проинформировать жену.

Рорк забрал из дрожащих пальцев Нины пиджак и достал из кармана аппарат.

– Ева, – проговорил он, когда лицо жены появилось на экране. – Похоже, мне тут нужен полицейский.

Лейтенант Ева Даллас стояла перед разрисованным граффити, закопченным кубиком трехэтажного здания с деревянными оконными рамами и ржавыми решетками и недоумевала, за каким чертом Рорку понадобилась эта рухлядь. Но коли уж он ее купил, значит, рассчитывает извлечь какую-то прибыль. Но сейчас это было не главное.

– Может, это еще и не трупы.

Ева обернулась на свою напарницу – детектива Пибоди, закутанную в теплое пальто, как какой-то эскимос – если допустить, что эскимосы носят пуховые фиолетовые пальто.

Если так и дальше пойдет, конец 2060 года будет ознаменован для них обморожением ног.

– Раз он сказал трупы, значит, трупы.

– Ну да, наверное. Отдел убийств: наш рабочий день начинается в тот момент, когда заканчивается ваш. И так постоянно, – согласилась напарница.

– Вышей этот слоган себе на наволочке.

– Лучше на футболке.

Ева поднялась по двум разбитым ступеням бетонного крыльца и вошла в двустворчатые металлические двери. При такой работе, подумалось ей, раннее начало дня всегда обеспечено.

Это была высокая худая женщина. На ногах – крепкие сапоги, одета в длинное кожаное пальто. Взъерошенные порывистым ветром короткие непослушные волосы гармонировали по цвету с коньячным оттенком ее глаз.

Когда Ева распахнула дверь, та заскрипела, как убитая горем, охрипшая женщина. При первом же взгляде на царящую в вестибюле грязь и запустение на лице Евы, таком же худом, как вся она, с характерной ямочкой на подбородке, отразилось недоумение. Но оно быстро сменилось бесстрастным выражением, взгляд сделался хладнокровным, и она вновь превратилась в стопроцентного полицейского.

За ее спиной Пибоди негромко выдохнула:

– Фу!

Хотя в душе она была с ней согласна, Ева промолчала и шагнула вперед к людям, сгрудившимся у разбитой стены. Вперед вышел Рорк.

Казалось бы, подумала она, в своем дорогом костюме делового воротилы, с роскошной шевелюрой шелковистых черных волос, ниспадающих едва ли не до плеч, и лицом, на котором так и читалась благосклонность фортуны, он должен был выглядеть здесь совсем неуместно. Однако это было не так, ее муж казался абсолютно на своем месте, и было заметно, что он держит ситуацию под полным контролем.

– Лейтенант! – Его дерзкие синие глаза на мгновение задержались на ее лице. – Пибоди! Прошу извинить за причиненные неудобства.

– У вас тут трупы?

– Похоже на то.

– Тогда это для нас не неудобство, а работа. Где они? Там, за стеной?

– Да, точно. Насколько я успел понять, целых два. И конечно, я ничего там не трогал, после того как проломил стену и их обнаружил. И остальным трогать запретил. Уж порядки-то ваши я знаю.

Да, наши порядки он знает, подумала Ева. Не хуже, чем она – его. Непререкаемый босс, отлично держит себя в руках, а внутри – сдерживаемое бешенство.

Она знала, что его так бесит: его объект, его приобретение – и кто-то посмел сделать его местом преступления! Местом убийства. Поэтому она проговорила тем же деловым тоном:

– Пока не разберемся, нельзя сказать, с чем мы имеем дело.

– Разберетесь. – Он погладил ее по руке легким прикосновением. – Достаточно одного взгляда. Ева, я думаю…

– Не надо мне пока говорить, что ты думаешь. Лучше, если я войду, не имея никаких предположений.

– Ну да, конечно. Ты права. – Он подвел ее к проему в стене. – Лейтенант Даллас, детектив Пибоди, Пит Стаски. Наш прораб.

– Здрасьте, – процедил Пит и ткнул в надпись на своей строительной каске. – При сносе чего только не увидишь! Но такого…

– Никогда не знаешь заранее. А кто та женщина в костюме? – спросила Ева Рорка, оглянувшись на даму, сидящую на каком-то перевернутом ведре, обхватив голову руками.

– Это Нина Уитт, наш архитектор. Никак в себя не придет.

– Ясно. Мне нужно, чтобы вы все сдали назад.

Надев на руки резиновые перчатки и бахилы поверх сапог, Ева подошла к пробитой стене. Пролом был неровный, с рваными краями, но в самом широком месте достигал двух футов ширины, а в высоту шел почти от пола до потолка.

Как и Рорк до нее, она увидела два длинных мешка, один поверх другого. Он не ошибся в своей оценке.

– Осторожно ступайте, леди! То есть лейтенант, – поправил себя Пит. – Эта перегородка… Стойки уж больно хлипкие. Надо мне вам каску добыть.

– Все в порядке. – Ева присела на корточки и посветила фонариком на мешки.

Одни кости, подумалось ей. Ни следа одежды, ни клочка – во всяком случае, ничего такого не видно. Зато видно – в каких местах крысы прогрызли пленку, чтобы добраться до своей добычи.

– Известно, когда эту стену поставили?

– Достоверно – нет, – ответил Рорк. – Я, пока мы вас ждали, покопался в документах, чтобы узнать, выдавалось ли разрешение на подобное внутреннее переустройство. Ничего такого не было. Связался с бывшим собственником – точнее, с представителем фирмы-владельца. Если им верить, на момент покупки объекта стена уже стояла, а это было года четыре назад. Сейчас вот жду, когда перезвонит тот, кто владел домом до них.

Можно было сказать, чтобы он предоставил это ей, но зачем впустую тратить слова и время?

– Пибоди, вызывай-ка экспертов! И пошли заявку на криминалиста-антрополога. Экспертам скажешь, что нам потребуется осмотр трупов, а также отпечатки со стен и полов.

– Будет сделано.

– Думаешь, могут быть еще? – негромко спросил Рорк.

– Проверить надо.

Она вышла и посмотрела на мужа.

– Придется на время все ваши работы приостановить. До дальнейших распоряжений.

– Да я уж понял.

– Пибоди снимет с вас показания и запишет все контакты, после чего можете быть свободны.

– А ты? – спросил Рорк.

Она сбросила пальто.

– А я примусь за дело.

Вернувшись к месту преступления, Ева начала наговаривать на диктофон детальное описание завернутых в мешки трупов.

– Скелетные останки двух жертв, каждая завернута в материал, похожий на плотную пленку. В пленке имеются отверстия, внешне похожие на следы проникновения грызунов. От этого доступ воздуха к телам увеличился – и теплого, и холодного, – продолжала она негромко. – И это, по всей видимости, ускорило разложение. Пока никаких данных о времени возведения этой перегородки нет. Определить на месте время смерти не представляется возможным.

Оставив в покое мешки, она попыталась лазерной рулеткой измерить рост погибших.

– Черт, сантиметры… – ругнулась она при виде цифр на экране. – Переведем в человеческие меры… то есть в футы. – Она, нахмурясь, прочла новые показания.

– Жертва номер два, верхняя: рост примерно пять футов. Жертва номер один, нижняя: четыре фута одиннадцать дюймов.

– Дети, – из-за ее спины констатировал Рорк. – Это были дети.

Он не стал входить внутрь, а остался в проеме.

– Для определения возраста мне понадобится судмедэксперт. – Ева сокрушенно покачала головой. Рорк был не просто свидетель. И даже не просто ее муж. Он реально помогал ей в расследовании бессчетного числа дел. – Да, по всей видимости, дети. Но утверждать определенно не могу. Ступай, пусть Пибоди снимет с тебя показания.

– Она сейчас Нину опрашивает. – Рорк обернулся – Пибоди продолжала беседовать с потрясенной архитекторшей, вся ее коренастая фигура выражала сочувствие. – Еще не закончили. А пока я мог бы тебе тут помочь.

– Не самая лучшая идея. Давай попозже. – Ева стала осторожно стягивать пленку с жертвы номер два. – В черепе никаких отверстий не видно – стало быть, явных признаков черепно-мозговой травмы нет. Видимых повреждений шеи тоже. Никаких вмятин или переломов в области грудной клетки. – Она надела очки-микроскопы. – На левой руке имеется трещина, повыше локтя. Возможно, результат удара. Вот этот палец с виду искривлен, но не мне об этом судить. Пока никаких повреждений, которые можно было бы квалифицировать как причину смерти, я не вижу. Идентификацию пусть проводят судмедэксперты, по скелетным останкам ничего не определишь. Ни одежды, ни обуви, ни украшений, ни каких бы то ни было личных вещей.

Продолжая сидеть на корточках, она снова повернулась к Рорку.

– Я вижу одни голые кости. Но обычно у мужчин линия челюсти более квадратная, а здесь, по-моему, прослеживается некоторая округлость. А вот тазовые кости у мужчин, как правило, более массивные. Это, конечно, только предположение, и оно требует подтверждения, но, на мой взгляд, это женские останки.

– Девичьи.

– Повторяю: это только гипотеза. А насчет времени и причины смерти у меня даже гипотез никаких нет. Может, удастся установить, когда эту перегородку поставили, потому что, скорее всего, ее воздвигли специально, чтобы спрятать тела. Имея эту дату и заключение судмедэкспертов, мы сможем приблизительно вычислить время смерти.

Она поднялась.

– Для установления личностей мне потребуется заключение экспертов. Как поймем, кто они такие, сможем начать выяснять, как они сюда попали.

Сделав все, что было в ее силах на данный момент, Ева вышла и встала рядом с Рорком.

– Они почти одного роста, – заметил он.

– Да. Возможно, один тип жертв. Девушки, близкие по возрасту, может быть, по телосложению и расе. Может, были убиты вместе, а может, и нет. Видимых повреждений я не обнаружила, но экспертиза покажет. Подожди.

Она направилась к Пибоди, та как раз закончила с Ниной.

– Извините меня, я вам совсем не помогла. Все это так ужасно! Я еще никогда не видела… – Нина обернулась на пролом в стене и быстро отвела взгляд. – Я даже толком не разглядела, но…

– Когда вы получили эту работу, вы не осматривали стены? Пол? – начала Ева.

– Мы, конечно, несколько раз обошли здание. Сняли замеры. Рорк распорядился выпотрошить здание и всю планировку и отделку сделать заново. У нас есть синьки и техзадания – архитектурные и инженерные. Скелет-то… – она запнулась и побледнела. – Я хотела сказать, остов у дома крепкий, а вот внутри – труха. Много дешевых материалов, убогий дизайн, все на живую нитку – и так на протяжении нескольких десятков лет. А в довершение еще и много лет без обитателей.

– Сколько именно?

– По нашим данным, здание не эксплуатировалось – во всяком случае, по бумагам – лет пятнадцать. Я немного покопалась в его истории – просто чтобы иметь отправную точку для новой планировки.

– Пришлите мне, что у вас есть. Сейчас можете быть свободны. Вам есть на чем добраться?

– Могу взять такси. Со мной все в порядке. Обычно я не такая… трепетная. Можно мне еще парой слов с Рорком перекинуться, пока я здесь?

– Конечно. – Ева переключилась на Пибоди. – По-моему, это дети.

– Черт! Даллас!

– Не на сто процентов, но, судя по первому осмотру, у меня сложилось такое впечатление. Мне надо, чтобы ты сняла показания с Рорка, так будет лучше. А я займусь прорабом. – Она обернулась на первого криминалиста, возникшего в массивных железных дверях. – Буквально через минуту.

Поскольку на данный момент делать ей больше было нечего, кроме как руководить, Ева дала задание экспертам, быстро сняла краткие, но выразительные показания с Пита, после чего вернулась к Рорку.

– Лучшее, что ты для меня сейчас можешь сделать, это выяснить по максимуму все про это здание за последние пятнадцать лет. Кто, когда, что… Понимаешь?

– За пятнадцать лет? Думаешь, они здесь столько пролежали?

– Если здание все это время никак не эксплуатировалось, вероятнее всего, да, это случилось где-то в этом промежутке. Ну, еще на разложение какое-то время ушло. Если получится добыть для меня сведения на этот счет, а еще лучше – и за предыдущие пять лет, то нам уже будет от чего отталкиваться.

– Значит, ты их получишь.

– А вон там – что это такое? Где в стене дыра? – Ева указала на проем.

– Должно быть, прежние хозяева исследовали старые коммуникации. На втором этаже есть похожий проем, где они, судя по всему, изучали состояние труб.

– Жаль, что сюда нос не сунули. Трупы обнаружили бы раньше, а тебе дом достался бы дешевле.

– Он мне и так дешево достался. Как раз когда они убедились, что проводка и трубы безнадежно изношены, они и кинулись изыскивать финансирование. И искать инвесторов. Но ни то ни другое не удалось.

– А тут как раз явился ты и так удачненько эту развалюху подобрал.

– Можно и так сказать. И развалюху, и эту начинку в придачу.

Она понимала, что у него на душе.

– Могу дать гарантию, что когда их сюда затащили, ты собственником здания не был. Зато ты их нашел, а они этого давно ждали. Тут уж ничего не поделаешь, Рорк. Тебе надо идти, у тебя сегодня наверняка еще десять тысяч встреч.

– Сегодня не десять, а всего тысячи две, так что могу еще чуть-чуть задержаться. – Он наблюдал, как два криминалиста в неизменных белых костюмах и бахилах исследуют другую стену.

– Ладно, но мне надо… – Дверь снова со скрипом распахнулась, и Ева осеклась.

Вошедшая женщина выглядела так, словно явилась на съемочную площадку. Алое, как поле маков, длиннополое пальто, летящий шарф – будто серебристо-серая вуаль поверх красного. Из-под пальто виднелись серые сапоги на высоких шпильках. Дерзкий красный берет венчал аккуратно уложенные черные волосы, короткая треугольная челка завершала образ.

Незнакомка сняла солнечные очки в красной оправе, явив миру голубые глаза, являвшие собой экзотический контраст с гладкой смуглой кожей. Сунув очки в необъятную серую сумку, она достала аппарат в изысканном чехле и начала снимать все на видео.

– Это еще что за?.. – Ева решительным шагом пересекла пыльное помещение. Наверное, какая-то журналистка в поисках сенсации. – Здесь, между прочим, место преступления! – попробовала возмутиться она.

– Вот именно. Очень полезно бывает четко запечатлеть обстановку. Доктор Гарнет Девинтер. – Она протянула руку, сжала Еве кисть и крепко тряхнула. – Судебный медик-антрополог.

– Я вас не знаю. А где Фрэнк Бисом?

– Фрэнк месяц как ушел на пенсию и переехал во Флориду. Теперь на его месте я. – Она пытливо посмотрела на Еву. – Я вас тоже не знаю.

– Лейтенант Даллас. – Ева ткнула пальцем в закрепленный на брючном ремне жетон. – Позвольте взглянуть на ваше удостоверение, доктор Девинтер.

– Пожалуйста. – Она сунула руку в сумку, в которую, по внешнему виду, впору было запихнуть целого пони, и достала документы. – Мне сказали, у вас тут скелетные останки двух человек.

– Все верно. – Ева вернула удостоверение. – Завернутые в пленку, со следами проникновения грызунов – мне так думается. Их обнаружили, когда начали снос здания. Вон за той перегородкой.

Она показала жестом, потом подвела Девинтер к пролому.

– Так… А вот вас я знаю. – При виде Рорка лицо фотомодели оживилось. – Помните меня?

– Гарнет Девинтер. – К изумлению Евы, он нагнулся и расцеловал красотку в обе щеки. – Сколько лет прошло? Пять? Шесть?

– Да вроде шесть. Я читала, вы теперь женаты. – Девинтер широко улыбнулась обоим. – Поздравляю вас обоих. Вот уж кого не ожидала здесь увидеть, Рорк…

– Он владелец здания, – пояснила Ева.

– А… Не повезло. – Девинтер посмотрела наверх, по сторонам, вниз. – Развалюха, да? Но вы ведь спец по возрождению недвижимости.

– Такой же, как вы – по костям. Ева, – обращаясь к жене, сказал Рорк, – нам повезло, что она здесь. Гарнет – одна из лучших судебных медиков-антропологов в стране.

– «Одна из»? – переспросила Девинтер и рассмеялась. – Надоело сидеть в офисе в Восточном Вашингтоне, вот и ухватилась за возможность получить освободившееся здесь место. Так сказать, заняться живым делом. И еще я решила, что моей дочери Миранде перемены тоже не помешают, – пояснила она.

– Отлично. Здорово. Может, попозже удастся всем вместе где-то посидеть, пропустить пивка с орешками. И… даже не знаю… может быть, вы для разнообразия не прочь и на останки взглянуть? Так – чтоб руки занять, – перевела разговор Ева.

– Сарказм. Ух ты! – Девинтер, ничуть не смущаясь, сняла пальто. – Ничего, если я?.. – Она сунула пальто Рорку. – Сюда идти? – Ева кивнула, и она двинулась к проему, снова включив диктофон.

– Запись у меня есть, – заметила Ева.

– Предпочитаю иметь свою. Вы раскрыли пленку сверху.

– После того, как все полностью записала.

– Все равно.

– Вы без спецодежды, – заметила Ева, когда Девинтер уже занесла ногу, чтобы шагнуть внутрь.

– Вы правы, конечно. Никак не привыкну к порядкам. – Она достала из сумки белый костюм эксперта. Расстегнула и ловко скинула сапоги и поверх облегающего черного платья натянула комбинезон. Затем достала банку со специальным составом, образующим на коже пленку, и намазала руки.

Не расставаясь с сумкой, она протиснулась в пролом в стене.

– Приятельница? – процедила Ева мужу.

– Знакомая. Но особа впечатляющая, скажи?

– Это ты верно заметил, – ответила Ева и тоже вошла внутрь.

– Верхние останки…

– Жертва Два.

– Хорошо. Жертва Два имела рост приблизительно метр пятьдесят.

– Чуть больше, я измерила. Примерно такая же и Жертва Один, немного поменьше.

– Не обижайтесь, но я измерю сама, для своего отчета. – Сделав замеры, Девинтер утвердительно кивнула. – По внешнему виду, форме черепа, лобковой дуге могу сказать, что Жертва Два женского пола, возраст от двенадцати до пятнадцати лет. Вероятнее всего, белая. Явных признаков повреждений не вижу. Трещина правой плечевой кости свидетельствует о перенесенном переломе. Скорее всего – в возрасте двух-трех лет. Кость срослась плохо. Еще имеется перелом правого указательного пальца.

– Больше похоже на вывих, чем на перелом, – сказала Ева.

– Согласна. У вас хороший глаз! Такое впечатление, что кто-то схватил ее за палец и выкрутил, пока сустав не щелкнул.

Девинтер достала очки-микроскоп, приладила на лице, легонько стукнула по ним пальцем, включив фонарик с лучом, направленным вниз.

– В зубах несколько дырок, постоянные зубы, которые прорезываются к двенадцати годам, уже наличествуют. Одного зуба нет. Еще я вижу повреждение глазницы. Левой. Старая травма.

Девинтер медленно и методично осматривала скелет.

– Повреждение капсулы плечевого сустава. Опять похоже на вывих – кто-то схватил за руку и с силой вывернул. Вот здесь еще: стрессовый перелом левой лодыжки.

– Жестокое обращение. Классические признаки.

– Согласна, но все эти повреждения мне надо будет исследовать в лабораторных условиях.

Она обернулась к Еве, глаза ее за линзами специальных очков казались огромными.

– После этого смогу сказать поконкретнее. Теперь мне надо ее переместить, чтобы осмотреть останки Жертвы Один.

– Пибоди! – позвала коллегу Ева.

Та просунула в проем голову.

– Слушаю, шеф!

– Помоги-ка мне поднять эти кости.

– Только осторожно! – предостерегла Девинтер. – Хорошо бы их вообще вынести, и пускай Доусон готовит к транспортировке. Знакомы с Доусоном?

– Да. Давай, Пибоди, поднимаем и выносим.

– Бедная девчонка! – вздохнула та, потом ухватилась за пленку и вместе с Евой подняла мешок, как гамак. – А что это за супермодель? – негромко поинтересовалась она, когда они перенесли останки в главную комнату.

– Новый судебный антрополог, – ответила Ева и окликнула стоявшего в стороне мужчину: – Доусон!

Старший криминалист обернулся, и она помахала.

– Скажи, чтобы готовил останки к перевозке, – велела она Пибоди, а сама вернулась к Девинтер.

– Примерно того же возраста. Учитывая строение черепа, могу предположить смешанную расу. Скорее всего, помесь азиатской и негритянской крови. Во мне этого тоже намешано. И опять никаких внешних повреждений. Заживший перелом большеберцовой кости, чистенький.

Девинтер медленно и аккуратно перемещалась вокруг скелета.

– Других повреждений или переломов не вижу. Все повреждения, в обоих случаях, старые, давно зажившие. Ни одно не было причиной смерти и не было получено непосредственно перед смертью или незадолго до нее.

В луче ее фонарика что-то сверкнуло.

– Погодите-ка! – Ева нагнулась и через глазницу вгляделась в глубь черепа. – Там что-то есть. – Схватив пинцет из своего набора инструментов, она просунула его внутрь и подцепила крошечный источник мерцания.

– Вот уж воистину глаз-алмаз! – похвалила Девинтер. – А я пропустила.

– Серьга.

– Думаю, серьга в нос. Может, в бровь. Гвоздик совсем короткий, так что склоняюсь к первому варианту. Выпала в процессе разложения.

Ева сунула находку в пакет для вещдоков и запечатала.

– Попробуем получить ДНК и начнем лицевую реконструкцию. Полагаю, вы захотите установить личность так скоро, как только наши возможности позволяют.

– Правильно полагаете.

– А вот установление причины и времени смерти может затянуться дольше. Мне потребуется подробная история здания, время возведения перегородки и первоначальное назначение объекта.

– Данные уже собирают.

– Отлично. Пусть Доусон этот скелет тоже подготовит к отправке. Я начну над ними работать незамедлительно и свяжусь с вами, как только появится что-то существенное. Надеюсь на плодотворное сотрудничество, лейтенант!

Ева снова ответила на рукопожатие, и тут раздался крик.

– Тут у нас еще один!

Она переглянулась с Девинтер.

– Похоже, вы еще здесь не закончили.

– Как и вы.

К тому моменту, как они закончили, было обнаружено двенадцать тел.

2

Ева метр за метром обследовала здание. Начала с южной стены, где криминалисты аккуратно вырезали большой квадрат гипсокартона, разложив небольшие образцы пыли и обломков по пластиковым пакетам для анализа. Внутри узкого проема были сложены друг на друга три тюка с останками. Она осмотрела их вместе с Девинтер.

Скелеты женские, в возрасте от двенадцати до шестнадцати лет. Как и в первых двух случаях, на некоторых были следы давнишних травм, но ни намека на явное повреждение, послужившее причиной смерти. Вместе с останками Ева нашла три сережки-гвоздика и одну колечком, серебряную.

Остальное пространство первого этажа было разделено несколькими перегородками. Здесь же находились два небольших туалета, давно уже лишенных оборудования.

К тому моменту как Ева и Девинтер стали подниматься по открытой железной лестнице на второй этаж, эксперты успели обнаружить еще пять тел.

– Расовая принадлежность опять разнородная, – сообщила Девинтер. – И снова все останки женские, примерно той же возрастной группы. Есть повреждения, которые я могла бы охарактеризовать как перенесенное в детстве насилие, но ни одно не явилось причиной смерти. Тот, кто это сделал, охотился за женщинами постпубертатного возраста, но еще далеко не взрослыми. Все кости принадлежат девочкам-подросткам, некоторые, по-видимому, в детстве подвергались жестокому обращению.

– На протяжении ряда лет это здание служило своего рода убежищем, – подал голос Рорк.

Ева сунула в пакет кольцо, которое, скорее всего, носилось на пальце ноги, и обернулась.

– Каким убежищем?

– Документация обрывочная. Во время Городских войн здание использовалось как своеобразный приют для детей и подростков – тех, кто потерял родителей. Импровизированный детский дом.

– Эти тела не лежали здесь со времен Городских войн.

– Почему? Это возможно, – возразила Девинтер. – Вот исследую останки в лабораторных условиях – тогда довольно точно смогу определить временной отрезок.

– Но не со времен Городских войн, – повторила Ева. – Перегородка поставлена много позже. И потом: зачем во время войны их надо было бы так прятать? В годы Городских войн люди гибли толпами. Захотел убить несколько девочек, а потом избавиться от тел? Просто вынеси на улицу и брось. К тому же, – продолжала она, не дав Девинтер возразить, – как ты станешь их убивать, заворачивать в пленку, складировать, да потом еще воздвигать стены, чтобы их спрятать, если у тебя в здании полно людей? Тебе нужно время, нужно уединение.

– Да, теперь вижу, вы правы. Я просто имела в виду, что, с точки зрения патологоанатома, эти останки могут датироваться тем временем. Но пока мы не проведем всех исследований, мы ничего точно сказать не сможем.

Ева выпрямилась и протянула Пибоди пакеты с вещдоками.

– В документах есть что-нибудь о том, как долго это здание служило приютом для сирот Городских войн?

– Это я как раз и пытаюсь выяснить, – ответил Рорк. – Пока мы знаем, что первый и второй этажи были оборудованы под спальни. На третьем и четвертом находились ванные комнаты общего пользования.

– Насколько я могу судить, – вставил Пит, – ванные комнаты были оборудованы в самом конце Городских войн или непосредственно после них. Я сужу по материалу стен – начинка-то практически не сохранилась. В те времена народ не заморачивался разрешениями, инспекциями и правилами. По остаткам водопровода могу сказать, что трубы и прочие коммуникации были проложены тяп-ляп из того, что было. Аналогичная история с кухней на втором этаже и с двумя туалетами внизу.

– И никаких следов модернизации?

– Ну… – Он почесал в затылке. – Латали кое-что из подручных средств. Брали что подешевле. Почему мы и стенкам-то этим значения не придали. Видно было, что они поставлены позднее, но в этом доме за столько лет бог знает сколько всего наворотили.

– Так. Тут спальни. – Ева вышла в большое открытое помещение и внимательно его рассмотрела. Представила себе ряды узких коек, дешевые шкафчики размером с ящик или комоды для пожитков.

Она испытала это на себе – жизнь в казенном общежитии, приюте для обездоленных, неблагополучных, трудных ребят. Сама она подходила под все три определения. И не забыла того унижения и неприкаянности, какими был наполнен для нее каждый день и каждая ночь в том приюте.

– Сюда можно напихать человек двадцать, двадцать пять, а с двухъярусными койками – вдвое больше.

– Сурово, – прокомментировал Пит.

– А с детьми в таких заведениях всегда сурово обходятся. И чем дешевле их содержание, тем лучше.

Она вышла, оставив Девинтер продолжать осмотр, и оглядела пространство, открывавшееся за узким коридором.

– Может, еще одна спальня? – предположил Пит.

Нет, подумалось ей, скорее «групповая» – комната, куда надо было являться для занятий в группах «разговорной коррекции», выслушивания нотаций и получения заданий и нагрузок. Очередное унижение.

Она вошла в бывший общественный санузел – один на этаж.

И мгновенно в памяти возник тот, из ее прошлого.

Помещение на шесть кабинок, от силы семь, прикинула она. Одна ванная – считавшаяся роскошью. Душевые без дверок, штуки три, с убогими душами, из которых в лучшем случае дождешься жалкой струйки, не более того. Три раковины.

Накатившие воспоминания прервал голос прораба.

– Старые медные трубы увезли, но это и понятно. Пластиковые тоже частично забрали. А чтобы до них добраться, пробили стены. Унитазы, ванну тоже вывезли. Вот здесь должна была стоять ванна – судя по подводке. На четвертом этаже практически то же самое.

– Скорее всего, на одном этаже жили девочки, на другом – мальчики. Особенно если это были подростки. – По крайней мере, в ее случае это было именно так.

– Лейтенант! – К Еве подошел Доусон. На нем не было лица. – Еще нашли.

Итак, их насчиталось двенадцать. Все – завернутые в пленку, сложенные штабелем и замурованные за перегородками. Среди костей попадались мелкие побрякушки, по которым можно было частично представить жизнь их обладателей.

Сделав все, что было возможно на данном этапе расследования, она вышла и встала на тротуаре рядом с Рорком. Обдавший ее холод, шум, суета жизни отчасти развеяли пелену, строительную пыль и смерть, которые, казалось, облепили все ее лицо и сознание.

– Мы сейчас едем в Управление. Любые сведения, какие удастся добыть об этом здании: даты собственники, как использовалось, – все пересылай мне, любую мелочь. Мы будем от них отталкиваться и копать дальше.

– Все, что у меня есть на данный момент, я уже перегнал твоим. В том числе данные о продавце. – Он заметил, что Ева с сомнением поглядывает на здание. – Не хочешь доверять их Девинтер, свои трупы, да?

– Она эксперт – ей и карты в руки. Но ты прав, – признала Ева, – не хочу. Однако оттого, что я буду дольше смотреть на кости, я все равно не сумею вычислить, что с ними произошло. А она сумеет. Точнее сказать, я на это надеюсь.

– Она классный специалист. Вдвоем с Моррисом будут работать?

Ева подумала о главном судмедэксперте, тоже асе в своем деле, которому она всецело доверяла.

– Да, с ним. Я распоряжусь. Двенадцать… – задумалась она. – За четырьмя перегородками на трех этажах. Кто их так разложил? Вот вопрос. Все примерно одного типа, но разной расовой принадлежности. Однако по росту и возрасту очень близки. И возможно, по телосложению. Кстати, он был довольно небрежен. Или просто не счел нужным снять с тел все украшения.

В любом случае, – продолжала она свои размышления, – сейчас дом опечатают – пока мы его не отработаем по полной. А сколько это займет, одному богу известно.

– Это меня не волнует. Меня волнует, кто они такие.

Она понимающе кивнула.

– И меня тоже. Мы их установим. И установим, что с ними случилось. И кто с ними это сделал.

– Ты следователь – тебе и карты в руки. – Не дав уклониться, Рорк поцеловал ее в лоб. Для него это была естественная потребность. – Увидимся дома.

Она обошла капот своей машины и села за руль. И только тогда позволила себе глубокий вздох.

– Господи Иисусе!

Рядом с ней такой же вздох издала Пибоди.

– Никак не могу отделаться от мысли, что это дети. Я понимаю, надо от этого абстрагироваться, но не могу. Как подумаю: двенадцать детей были замотаны в пленку и свалены, как мусор… Не могу отделаться от этой мысли.

– Тебе и не надо от нее отделываться. Тебе надо от этого отталкиваться. – Ева тронулась с места и встроилась в поток машин. – Только я не думаю, что они были как мусор – во всяком случае, не для убийцы.

– А как что?

– Пока не знаю. Но узнаю. То, как он их завернул, как распределил по зданию, как сгруппировал… Это что-то значит? Надо нам к этому делу доктора Миру подключить, – сказала она, имея в виду главного психолога и профайлера Службы безопасности и полиции Нью-Йорка. – А сами прямо сейчас засядем за работу, кое-какие данные о здании Рорк уже нарыл. И с Девинтер этой не слезем.

– А ты ее сапоги видела? – Пибоди закатила черные глаза, словно в экстазе. – Кожа мягкая, как сливочное масло. А платье? Покрой, ткань… И эти дивные пуговки вдоль всей спины?

– Кто же надевает мягкие, как масло, сапоги и платье с хорошенькими пуговками на место преступления?

– Но ей это все было очень к лицу. А пальто вообще отпадное! Твое тоже отпадное, но у нее это в более молодежном смысле.

– Мое пальто ноское и практичное.

– И отпадное! – стояла на своем Пибоди, имея в виду пуленепробиваемую подкладку. – И тем не менее… А еще Доусон сказал, она просто гений по части костей. По-моему, он на нее запал, что лично мне очень даже понятно, выглядит она обалденно. Но он говорит, что она из одной фаланги пальца может добыть больше информации, чем большинство наших лабораторных крыс из целого трупа.

– Будем надеяться, что он прав, потому что ничего, кроме костей, у нас тут нет. Горстка дешевых побрякушек да здание, которое уже много лет никому не нужно.

– Еще материал стен, – добавила Пибоди. – Может, в лаборатории сумеют установить возраст гипсокартона, гвоздей. Может, даже пленки, в какую они завернуты.

– Ну, и все. Дешевая, – рассуждала Ева. – Пленка, мне кажется, самая дешевая. Такую покупают большими рулонами, чтобы накрыть вещи, которые хотят уберечь от сырости, или стелют на пол, когда что-то красят – да любой ремонт делают, – с тем чтобы потом свернуть и выкинуть. То же самое с перегородками. Самый дешевый материал, но сделано неплохо, вполне качественно, почему никто ими все эти годы и не интересовался.

– Выходит, убийца обладал некоторыми строительными навыками.

– Достаточными, чтобы поставить стены, на которые никто не обратит внимания и не спросит: «Это еще откуда тут взялось?» Которые встали так, будто всегда там и стояли. Но какого черта, скажи, ему потребовалось прятать трупы? Почему не избавиться от них более надежным способом? Увезти и закопать, например? Но спрятать необходимо, он же не хотел, чтобы их нашли. Они могли привести к нему. А чтобы спрятать их так, как сделал он, нужно иметь доступ к зданию, и это тоже могло вызвать подозрения. Однако же он держал их здесь.

– Может, к себе поближе?

– Может, он хотел их навещать.

– Фу, мерзость какая!

– В мире полно всякой мерзости, – ответила Ева и задумалась, продолжая путь к Главному управлению.

Ева втиснулась на свое место на стоянке. Ни документов, ни лиц, ни имен – но это не значит, что они не будут копать изо всех сил.

– Сейчас же заведу дело и стенд, – сказала она, шагая к лифту. – А ты бери все, что прислал Рорк по самому зданию и его истории, и копай дальше. – Лифт открылся, она вошла. – Мне нужно знать о нем все: кто им пользовался, кто владел, кто в нем работал или жил. В первую очередь – в послевоенные годы, но не только.

– Сейчас и займусь.

– Будем исходить из того, что первоначальные прикидки Девинтер подтвердятся и временной отрезок… – Она на миг замолчала и потеснилась, давая войти в кабину новым пассажирам. – Начнем с периода пятнадцатилетней давности, когда здание опустело. Но надо также установить личности всех, кто так или иначе был с ним связан или имел к нему интерес до и после этого времени.

Лифт снова открылся, и двое полицейских в форме забросили в него ароматного бомжа. Ева двинулась на выход, Пибоди – за ней, и они вдвоем направились к эскалатору.

– Мне показалось, она свое дело знает. Не только в моде сечет.

– Это мы еще увидим. – Она соскочила с эскалатора и продолжила путь к убойному отделу. – Все, Пибоди! Важна каждая мелочь! – повторила Ева свои указания. А сама она чуток покопает насчет доктора Гарнет Девинтер.

Она вошла в рабочую зону, организованную по принципу открытого пространства, и ее со всех сторон обдало запахами безобразного кофе, жженого сахара и профессионального моющего средства. Запахи дома.

Детективы, каждый за своим столом, ловко управлялись с передающими устройствами и компьютерами. Оперативники в своих крошечных отсеках занимались тем же самым. Ева заметила, что столы детектива Бакстера и его стажера офицера Трухарта пустуют. Ева чуть напрягла память и сразу припомнила, что сегодня оба участвуют в судебных слушаниях.

Оставив Пибоди, она стремительно направилась к себе в кабинет, на ходу сбрасывая пальто. Там, в ее маленьком собственном пространстве с единственным узким оконцем, красовалась навороченная кофеварка, выдававшая настоящий кофе – превосходнейший, надо сказать, кофе, и все благодаря Рорку.

Она швырнула пальто на жалкое подобие стула для посетителей. И жесткий стул, от которого моментально начинал ныть копчик, и лежащее на нем пальто – все это, по ее расчетам, должно было отпугивать желающих заглянуть. Ева включила кофеварку и села за стол.

Перво-наперво она составила донесение и отправила его своему начальнику и доктору Мире, в последнем случае прибавив просьбу о консультации. Затем прикрепила фотографии с места преступления к стенду. Двенадцать тел, снова подумала она.

Молоденькие девочки, которые сейчас – если предположения Девинтер верны – были бы взрослыми женщинами, примерно одного с ней возраста. Каждая со своей работой, карьерой, семьей, историей, любовниками, друзьями…

Кто их всего этого лишил? И почему?

– Компьютер! – скомандовала она. – Искать все рапорты об исчезновении людей по Нью-Йорку и окрестностям. Составить список оставшихся ненайденными. Пол женский, возраст от двенадцати до шестнадцати лет. Смотреть за годы с 2045-го по 2050-й.

На экране высветилась надпись:

Принято. Идет поиск.

Это займет какое-то время, подумала она.

Время требовалось и на то, чтобы убить двенадцать девочек, если не считать это массовой резней, групповым отравлением или еще чем-то подобным. Но таких признаков она тут не видела. Массовое убийство, по логике вещей, означало бы массовое захоронение, а не несколько разрозненных потайных углов. Значит, одна-две, может, три зараз. Плюс дополнительная головная боль – укрытие.

Бездействующее или заброшенное здание давало необходимое время и уединение. Значит, надо установить время смерти, а затем искать, у кого в этот момент была возможность и доступ к помещениям – а также необходимые строительные навыки, чтобы возвести стены.

Раздражало, и это она готова была признать сама, что в определении времени смерти она зависит от кого-то еще, причем от человека не из ее привычной команды. Но она вгляделась в рабочий стенд и сказала себе: эти девочки, которым уже не суждено когда-либо иметь работу, возлюбленного, семью, просто вопиют о том, чтобы она работала с любым, кто способен дать ответ на вопросы. Но это не означает, что ей не следует выяснить, что собой этот «любой» представляет.

Она наскоро пробила в системе Девинтер.

Возраст тридцать семь, не замужем, в браке не была, один ребенок – дочь десяти лет. Данных о гражданском браке нет. Родилась в Арлингтоне, штат Виргиния, оба родителя живы, давно в браке, занимаются научной работой. Братьев и сестер нет.

Список, касающийся полученного образования, был бесконечен, и да, подумала Ева, он очень впечатляет. У Девинтер имелись докторские степени по физической и биологической антропологии, обе получены в Бостонском медицинском университете, где она время от времени читает лекции в качестве приглашенного преподавателя. Магистерские степени у нее были по целому ряду смежных дисциплин типа «Генетический анализ в судебной медицине» или «Токсикология». Она успела поработать в нескольких учреждениях, в последнее время руководила лабораторией из девяти сотрудников в вашингтонской компании, занимающейся медицинским оборудованием.

Ясно, подумала Ева, изучив послужной список Девинтер. Деньги на шикарные шмотки она зарабатывает лекциями и консультациями, которые дает археологам и застройщикам по всему миру, от Афганистана до Зимбабве.

Два привода, отметила про себя Ева. Один раз – за участие в акции протеста против вырубки тропических лесов под застройку, а второй – за кражу… собаки.

Какую еще кражу собаки?

Оба раза Девинтер признала себя виновной, заплатила штраф и отбыла общественные работы.

Любопытно.

Ева принялась более детально изучать криминальное прошлое нового эксперта, но тут к ней постучалась доктор Шарлотта Мира.

– Быстро вы! – Ева непроизвольно поднялась.

– Как раз на выездной консультации была, когда твой отчет поступил. Вот и дай, думаю, заскочу по дороге в контору.

– Спасибо вам.

– Так вот они какие, твои жертвы.

Мира подошла к стенду.

Ева не воспринимала доктора Миру как модницу. Для нее она скорее была олицетворением стиля. Нежно-персиковое платье и гармонирующий по цвету жакет оттеняли ее черные волосы и нежно-голубые глаза. Мелкие золотые бусины ожерелья перекликались с сережками, а в туфлях на тонких шпильках причудливо переплетались оттенки золота и персика.

Ева никогда не могла понять, как некоторым женщинам удается так все подобрать.

– Двенадцать девочек, – тихо проговорила доктор Мира.

– Личности пока не установлены. Ждем.

– Ну да. Ты же с Гарнет Девинтер работаешь?

– Похоже на то.

– Я ее немного знаю. Интересная женщина. И несомненно, блестящий специалист.

– Я только это и слышу. А у нее, между прочим, был привод за похищение собаки.

– Что? – Брови доктора поползли наверх, потом собрались у переносицы – она заинтересовалась. – Чьей собаки? Зачем?

– Не знаю. Я только сейчас пробила. Она подвергалась аресту за кражу собаки.

– Это… это очень странно. В любом случае профессиональная репутация у нее просто безупречная. Она тебе поможет установить, кто эти девочки. Можно присесть?

– Ах, ну конечно. Давайте-ка… – Посетитель посетителю рознь. Ева скинула пальто с кресла, потом жестом пригласила гостью присесть к столу. – Садитесь лучше туда. Это уж больно жесткое.

– Да знаю уж… – И поэтому Мира села в кресло у стола.

– Сделать вам чая, как вы любите? Или кофе?

– Нет, благодарю. Я… Ух ты, какой рисунок классный!

Мира встала и подошла к портрету Евы во всей ее красе.

– Да, портрет неплохой. Никси Свишер рисовала – не то для какого-то школьного проекта, не то просто задали – не помню.

Малышка Никси, которая чудом или волею судьбы выжила после кровавого разбоя, в котором погибла вся ее родня.

– Замечательно! Не знала, что у нее талант.

– Мне кажется, ей Ричард помогал.

– Это неважно. Рисунок отличный. И настроение схвачено очень точно. Она будет рада, что ты его здесь повесила.

– Это был подарок мне на День благодарения, и я ей сразу пообещала, что повешу его в кабинете. Он мне служит напоминанием. О том, что даже когда случается самое страшное и уже думаешь, что все кончено, ты еще можешь сделать следующий шаг. И можешь жить дальше.

– Я видела ее только мельком, когда Ричард с Элизабет возили детей в Нью-Йорк, но и тогда уже было видно, что она не просто выжила. Она начала возрождаться к новой жизни.

Доктор Мира отвернулась и снова вгляделась в стенд.

– В отличие от них.

– Да уж. Предварительно эксперты говорят, многие жертвы смешанной расы, а значит, их вряд ли выбирали по внешнему сходству. Тем самым общим у них остается возраст и, возможно, телосложение. На данный момент интуиция мне подсказывает, – продолжала Ева, – что более важным для убийцы был возраст.

– Молоденькие, возможно, не вполне зрелые в физическом и половом отношении.

– И миниатюрного сложения, а стало быть, если кто и был постарше, выглядел моложе своих лет. Опять-таки предварительно, признаков насилия, послужившего причиной смерти, не обнаружено. Если какое насилие к ним и применялось, то задолго до смерти, и все повреждения успели зажить.

– Да, в предварительном донесении я это видела – подозрение на более ранние повреждения у ряда жертв. Маленькие девочки, успевшие привыкнуть к насилию, – заметила Мира, – доверчивостью не отличаются. Учитывая, каким образом, скорее всего, использовалось это здание в интересующее нас время, они – или кто-то из них – могли быть беглянками.

– Я загрузила поиск по отчетам о потеряшках. А вот и… – Ева оглянулась на пропищавший компьютер. – Да, точно. Каков результат? – обратилась она к машине.

Триста семьдесят четыре рапорта о пропавших и ненайденных лицах по заданным критериям.

– Много, – вздохнула доктор Мира, но по выражению ее лица было видно, что она удивлена не больше Евы.

– Некоторые из этого списка сменили имена – по собственной воле. Улучили возможность сбежать, раздобыли себе новые документы.

– Некоторые, – согласилась Мира, – но не большинство.

– Да, не большинство. Есть вероятность, что своих жертв мы отыщем как раз среди этих. Уж какую-то часть точно там найдем. Но ведь порой даже родители или опекуны не удосуживаются заявить об исчезновении ребенка. Некоторые так и вовсе бывают рады, что ребенок отвалил.

– Но ты же не сбежала!

– Да. – Лишь с немногими Ева могла спокойно говорить о своем прошлом. И среди этих немногих была Шарлотта Мира. – Во всяком случае, не от Троя. – Не от отца, который ее бил, насиловал и мучил. – Мне и в голову не приходило, что такое возможно. Может, если бы я общалась с другими ребятами, с внешним миром, было бы другое дело.

– Эта парочка – Ричард Трой и Стелла – держали тебя взаперти, в изоляции от всего мира, так что заточение и издевательства были для тебя нормой. Откуда тебе было знать, особенно в восьмилетнем возрасте, что бывает иначе?

– Беспокоитесь, что это расследование дастся мне нелегко? – Ева кивнула на стенд.

– Немножко. Всегда тяжело, когда речь идет о детях, и не только для нас с тобой, а для любого, кто имеет дело со смертью. Тебе будет тяжелее, учитывая, что это молоденькие девочки, всего на несколько лет старше тебя, когда ты сама переживала насилие, причем некоторые из них тоже насилию явно подвергались, скорее всего со стороны родителей или опекунов. Потом кто-то лишил их жизни. И возможно, это был не один человек.

– Это пока лишь предположение.

– Ты спаслась и осталась жива, они – нет. Так что, конечно, тебе это будет нелегко. Но не могу вообразить, кто бы лучше тебя подошел на роль их защитника. Половая принадлежность и приблизительный возраст – скудная база для определения психологического типа. Тот факт, что не найдено никакой одежды, может говорить о сексуальном насилии, либо о намерении унизить, либо просто о том, что одеждой распорядились в корыстных целях. Тут может быть масса причин. Вот когда эксперты установят причину смерти, можно будет говорить конкретнее. И конечно, поможет информация об их жизни – опять же, когда тела будут идентифицированы. Собственно, поможет любая информация, какую вы сможете предоставить.

Мира помолчала.

– Это был человек умелый. И он все продумал. Ему был нужен доступ и к зданию, и к материалам, и он должен был найти этих девочек. Это все требует серьезной подготовки. Это не были спонтанные убийства, хотя в первом случае это возможно. На останках нет признаков пыток или насилия, хотя истязания ведь бывают и морального свойства. Насколько я поняла, ни одну он не положил отдельно?

– Нет.

– Не по одной, а попарно или небольшими группами. Может, он не хотел, чтобы они оставались в одиночестве. И он их завернул – облачил в своего рода саван. Поместил в некую гробницу. Тем самым проявив почтение.

– Извращенное какое-то почтение.

– Ну да, и тем не менее это было уважение. Беглянки, жертвы издевательств оказались захоронены – на его манер – в здании, когда-то служившем пристанищем для сирот. Это интересная ассоциация.

Доктор Мира поднялась.

– Не буду больше тебе мешать. – Она еще раз взглянула на стенд. – Они слишком долго ждали, пока их найдут, и заслуживают справедливости.

– Могут быть еще и другие. Мы не знаем, остановился ли убийца на этих двенадцати или это было лишь начало. Зачем ему было останавливаться? Как только у нас будет время смерти последней из жертв, мы, конечно, поищем среди всех известных полиции преступников, которые были убиты, умерли или посажены в это время. Правда, наверняка слишком много таких, до кого полиция так и не добралась. Но мы все равно будем искать похожие случаи и известных нам серийных убийц. Девочки в таком возрасте ведь часто водят компанию, да?

Мира улыбнулась.

– Да уж…

– Стало быть, есть вероятность, что у одной или нескольких жертв были подружки, может даже, вместе они и погибли. Не исключено, что удастся найти кого-то из старых подруг, кто что-то видел или слышал. Пока имен у нас нет, но есть ниточки, за которые надо тянуть.

Мира ушла, а Ева снова села и уперлась взглядом в список пропавших девушек.

И начала искать совпадения.

Нескольких она отбросила сразу – слишком высокого роста, чтобы подходить под искомый тип. И тут заглянула Пибоди.

– У меня есть пара имен.

– Пара? Не смеши! У меня их сотни.

Пибоди в недоумении уставилась на экран.

– А, пропавшие девочки. Господи, до чего же грустно! У меня другие имена: тех, кто имел отношение к зданию в интересующий нас период. Филадельфия Джонс и Нэшвилл Джонс – брат с сестрой. Согласно тому, что нарыл Рорк, они управляли молодежным реабилитационным центром, размещавшимся в этом доме. Что-то наподобие семейного детского дома. Назывался «Обитель». С мая 2041-го по сентябрь 2045-го. Потом переехали в другое место – в здание, которое им пожертвовала некая Тиффани Бригэм-Битмор. Они и сейчас его занимают. Руководят так называемым Благословенным высшей силой молодежным реабилитационным центром. Сокращенно – БВСМРЦ.

– Филадельфия и Нэшвилл? Это кто же нарекает детей в честь городов?

– У них еще есть сестра Сельма – как город в Алабаме, – она живет в Австралии. И брат, Монтклер[1], умерший вскоре после их переезда в новое здание. Он был в миссионерской поездке в Африке, и там его буквально загрыз лев.

– Н-да… Не каждый день о таком слышишь.

– Я уже поняла, что меньше всего мне хотелось бы окончить жизнь таким образом – оказаться съеденной заживо кем бы то ни было. Этот вид смерти стоит последним в моем личном списке.

– А первым?

– Откинуть копыта в возрасте двухсот двадцати лет, спустя несколько минут после оглушительного секса с тридцатипятилетним любовником-испанцем и его братом-близнецом.

– Что ж, недурно, – поддержала Ева. – Во времена Джонсов кто был владельцем здания?

– В некотором роде они и были. Ну, в смысле – они изо всех сил старались гасить кредит и оплачивать счета, которые в Нью-Йорке являются непременным спутником доживающего свой век здания. В конце концов они пропустили очередной платеж, и дом забрал банк. Спустя какое-то время банк его продал. Кто купил, я тоже нашла, но такое впечатление, что эта фирмочка приобрела здание в расчете привлечь инвесторов, с тем чтобы превратить его в жилой дом с шикарными квартирами. Затея провалилась, и в конечном итоге они его перепродали себе в убыток группе компаний, которая, в свою очередь, с убытком перепродала его Рорку.

– Несчастливый дом какой-то.

Пибоди обвела взглядом стенд с фотографиями с места преступления.

– Да уж иначе и не скажешь.

– Хорошо. Поедем побеседуем с Питтсбургом и Теннесси.

– С Филадельфией и Нэшвиллом.

– Один черт.

Благословенный высшей силой молодежный реабилитационный центр размещался в аккуратном четырехэтажном здании непосредственно у нижней границы Ист-Виллидж. Короткий отрезок улицы Деланси выделялся на фоне богемной атмосферы этого района и в то же время остался не затронутым проводившейся в конце двадцатого века косметической реконструкцией – а также, на удивление, и бомбежками, разграблением и вандализмом, обрушившимися на голову соседних улиц в годы Городских войн.

Большинство зданий были старыми, одни – подремонтированные, другие – перестроенные, третьи – демонстративно сохраняющие свою обшарпанную оболочку.

Интересующее детективов кирпичное здание, выкрашенное в белый цвет, имело крошечный дворик, в котором ежились от холода редкие невысокие кустики. Двое невосприимчивых к холоду подростков сидели на каменной скамье и играли каждый на своем компьютере.

Ева мимо них прошла к главному входу. На ребятах были толстовки с капюшоном, с логотипом Центра на груди, на лицах у обоих в самых разных местах красовался пирсинг и одинаково недовольное и настороженное выражение.

Ветераны улицы, решила она. Полицейского чуют за версту.

Под ее строгим взором оба сменили враждебность на наглые ухмылки, но Ева обратила внимание, что девушка – по крайней мере, она приняла ее за девушку – взяла приятеля за руку.

Когда они с Пибоди поднимались на крыльцо, в спину им донесся хрипловатый шепот и короткий смешок, явно женский.

Меры безопасности на входе включали камеру наблюдения, пластинку для сканирования ладоней и аппарат для считывания пластиковых документов. Ева нажала звонок, над которым весьма кстати красовалась надпись: «Пожалуйста, нажмите кнопку звонка».

– Доброго и чистого вам дня. Чем можем помочь?

– Лейтенант Даллас, детектив Пибоди, Управление полиции и безопасности Нью-Йорка. Нам необходимо переговорить с Филадельфией и Нэшвиллом Джонс.

– Прошу прощения, но я не вижу ваших фамилий в списке встреч, назначенных на сегодня мисс Джонс и мистером Джонсом.

Ева достала жетон.

– Считайте, что мне назначено.

– Конечно, конечно. Вы не могли бы приложить ладонь к пластинке для подтверждения личности?

Ева сделала как просили и стала ждать результата.

– Благодарю вас, лейтенант Даллас. С удовольствием вас впускаю.

После продолжительного жужжания зуммера наконец щелкнул замок. Ева распахнула дверь, ступила в узкий коридор, по обеим сторонам которого располагались комнаты и другие коридоры, ведущие в какие-то еще помещения, и лестница наверх.

В дальнем конце комнаты из-за стола поднялась женщина и с улыбкой направилась к ним по кафельному полу терракотового цвета.

Это была матрона – иначе не скажешь – со старомодным начесом на черных волосах, в безвкусном розовом свитере поверх платья в цветочек и удобных туфлях на низком каблуке.

– Добро пожаловать в Благословенный высшей силой молодежный реабилитационный центр. Я – Матушка Шивиц.

Подходит, подумала Ева.

– Нам надо поговорить с Джонсами.

– Да, да, вы уже сказали. Я была бы очень признательна, если бы вы дали мне возможность сообщить им, о чем именно вы желаете побеседовать.

– Конечно, – ответила Ева и замолчала. С левой стороны была дверь, на которой висела табличка с именем Нэшвилла Джонса. Справа – такая же, с именем его сестры. – Речь идет о полицейском расследовании.

– Ну, разумеется! Боюсь, в данный момент мистер Джонс ведет занятие, как и мисс Джонс. Но мисс Джонс скоро освободится. Если вам будет угодно подождать, я с удовольствием предложу вам чаю.

– Мы подождем. Чая не надо, спасибо.

Ева прошлась по коридору и заглянула в открытую дверь – трое ребят сидели за компьютерами.

– Наш компьютерный класс, – пояснила Шивиц. – Нашим воспитанникам разрешается выполнять на компьютере определенные задания. Или собирать материал для своей работы. А если они заслужили, то и пользоваться им в свободное время.

– А как они могут это заслужить?

– Усердно выполняя порученные задания, участвуя в общественной работе, получая баллы за прилежание, доброту, щедрость. И конечно, сохраняя чистоту тела и духа.

– И как давно вы здесь работаете?

– О, уже пятнадцать лет, с самого открытия. Начинала как помощница Матушки и консультант по образу жизни, по совместительству. Если желаете, я буду рада устроить вам экскурсию по нашему заведению.

– Звучит неплохо. Почему бы и впрямь…

Договорить Еве не дала распахнувшаяся дверь кабинета Филадельфии Джонс, откуда вылетела девчушка с фиолетово-оранжевыми волосами. Красная, зареванная, она со всех ног рванула к лестнице.

– Квилла! Как мы ходим в здании?

Девушка бросила на Шивиц сердитый взгляд, сопроводив его вызывающим жестом среднего пальца, и затопала по лестнице.

– Надо думать, сегодня этой барышне поощрение не светит.

Шивиц лишь вздохнула.

– Среди юных душ попадаются совершенно заблудшие. Но в конце концов время, терпение, надлежащая дисциплина и соответствующие вознаграждения открывают все двери.

Еще забыла про несколько увесистых пинков, про себя добавила Ева, но Шивиц уже спешила к оставшейся нараспашку двери кабинета.

– Прошу меня извинить, мисс Джонс, но тут двое офицеров полиции, они хотят видеть вас и мистера Джонса. Да, конечно, конечно. – Она повернулась к Еве и Пибоди. – Проходите, пожалуйста. Как только мистер Джонс освободится, я сообщу ему, что вы здесь.

Ева вошла. Она обвела взором кабинет и мысленно охарактеризовала его как простой и строгий. Часть помещения была, по-видимому, выделена для «занятий» – здесь стояли стулья. И для посетителей тоже.

Какие тут могли быть посетители? Представители органов соцзащиты, опекуны, иногда – полицейские, может, спонсор-другой.

За дугообразным конторским столом сидела и работала на компьютере женщина с каштановыми волосами, убранными назад и прижатыми гребнями. Она сидела к ним в профиль, демонстрируя волевой, острый подбородок и крупный рот, сжатый в суровую линию. Зеленые глаза блестели.

– Одну минутку, господа офицеры. Присаживайтесь, пожалуйста, – добавила она, не поднимая глаз на вошедших.

Поскольку желания сидеть у Евы – пока – не было, она подошла ближе к столу с оргтехникой и оперлась на один из двух стоящих напротив стульев с низкими спинками.

– Прошу меня извинить, – продолжала Филадельфия. – Занятие прошло не без проблем. Так чем могу быть вам полезной?

Она развернулась вместе со стулом и оказалась лицом к Еве, одаряя ее вежливой улыбкой. Потом она вдруг вскочила с кресла – высокая, тощая, как жердь, особа, в глазах которой застыл ужас. Она поднесла руки к горлу.

– Кого-то убили. Кто-то погиб!

Заинтригованная такой реакцией, Ева подняла брови.

– Я бы сказала, погибли двенадцать человек. Об этом и побеседуем.

3

Филадельфия Джонс отшатнулась, как если бы Ева ткнула ее в грудь.

– Что? Двенадцать? Мои дети! – Она стремглав вышла из-за стола и, наверное, сбила бы Еву с ног по пути к двери, если бы та не остановила ее жестом.

– Погодите!

– Мне надо…

– Сядьте! – перебила Ева. – Во-первых, объясните, почему вам сразу пришла в голову мысль об убийстве.

– Как почему? Я вас знаю, знаю, чем вы занимаетесь. Что случилось? Убит кто-то из наших детей? Кто именно?

Дело Айкова[2], сразу подумала Ева. Когда ты героиня бестселлера и основанного на нем популярного фильма, люди начинают тебя узнавать.

Ну, и конечно, брак с Рорком тут тоже не на последнем месте.

– Мисс Джонс, мы действительно расследуем убийства, но давние.

– Не понимаю. Лучше я сяду, – решила хозяйка кабинета и прошла к стульям. – Так речь не о моих детях? Прошу прощения. Извините меня! – Она сделала пару глубоких вдохов. – Обычно я не такая… эмоциональная.

– Давайте-ка я вам воды принесу, – вызвалась Пибоди.

– Ой, нет, спасибо, я попрошу Матушку сделать нам чай. И надо, чтобы она перенесла мое следующее занятие.

– Я ей скажу.

– Вы очень добры.

– Нет проблем. – Пибоди вышла.

– Присядьте, пожалуйста, – пригласила Еву Филадельфия. – Еще раз прошу меня извинить. Конечно, я читала книгу про Айкова – а на днях как раз выбралась с подругой в кино. Все это еще совсем свежо, так что при виде вас я, естественно, сразу предположила самое страшное.

– Понятно. – Ева взяла себе стул и внимательно посмотрела на Филадельфию. Вроде поспокойнее, решила она, но потрясение еще не прошло.

На вид лет сорок пять. Одета консервативно, прическа простая, в ушах небольшие сережки. Что хозяйка, что кабинет: все чисто, опрятно, никаких излишеств.

– Раньше вы с братом руководили этим учреждением в другом здании.

– Нет, Центр всегда размещался здесь. Вы имеете в виду Обитель? Так мы первоначально называли свое заведение. Да, там нам пришлось побороться, – произнесла она с легкой улыбкой. – Во всех отношениях. Недостаток финансирования, нехватка персонала, да и сам дом в таком состоянии… Сущий кошмар! Платежи нам оказались не по карману – на свою беду, мы поспешили купить то здание, недостаточно все взвесив. Во время Городских войн там находился сиротский приют.

– Да, я знаю.

– Это показалось нам неким знаком свыше, и мы с Нэшем ринулись в это дело очертя голову. Но быстро убедились, насколько верна поговорка: поспешишь – людей насмешишь, – снова краешком рта улыбнулась она. – Зато мы многому научились, что и позволило нам, с помощью высшей силы и благодаря щедрости нашего спонсора, создать этот дом, где мы можем предложить ребятам, которые в том нуждаются, гораздо большее, чем приют.

Вошла Пибоди.

– Чай сейчас будет.

– Огромное вам спасибо! Присядьте, будьте добры. Я как раз объясняла лейтенанту Даллас, как мы с Нэшем – моим братом – сумели расширить наши горизонты, когда переехали сюда. В сентябре уж пятнадцать лет будет. Время летит быстро. Порой – слишком быстро.

– А чем вы тут конкретно занимаетесь? – поинтересовалась Ева.

– Предоставляем ребятам в возрасте от десяти до восемнадцати лет духовную чистоту и безопасность – наряду с интеллектуальной, моральной и физической поддержкой, которая им необходима для преодоления своих пагубных пристрастий, умения принимать правильные решения, воспитания в себе силы воли. Мы для этих детей и их опекунов – путь к безопасной и счастливой жизни.

– А как они к вам попадают, эти ребята?

– В большинстве случаев их сюда приводят опекуны, кого – без ночевки, кого – круглосуточно. Некоторых направляет к нам судебная система. К нам попадают дети неблагополучные, многие – с пристрастием к всевозможным опасным субстанциям, все как один не умеющие себя вести, с искаженным представлением о себе, с букетом пагубных привычек. У нас они получают режим и порядок, представление о границах дозволенного, групповую и индивидуальную терапию, духовное наставничество.

– А в старом здании у вас было то же самое?

– Там у нас не было возможности столь же эффективно проводить реабилитацию наркозависимости, поскольку персонала такого не было. В Обители мы, увы, мало что могли дать детям, только приют. Место, куда можно было прийти и согреться. Тогда на улице ребят было много – сбежавших из дому, брошенных родителями. Потерявшихся. Мы старались дать им крышу над головой, теплую постель, здоровую пищу, правильные жизненные ориентиры, но нам мешала стесненность в средствах, пока к делу не подключилась миссис Битмор, наш спонсор. Она передала нам это здание и специальный фонд, чтобы покрывать наши немалые расходы.

Филадельфия перевела взгляд на показавшуюся в дверях Шивиц:

– Ой, спасибо, Матушка.

– Рада помочь. – Шивиц вкатила в кабинет тележку с подносом, на котором стояли три белые чашки и простенький белый чайник. – Могу я еще что-то сделать?

– Пока нет, но, пожалуйста, пришлите сюда мистера Джонса, как только он освободится.

– Разумеется. – Шивиц вышла и тихонько притворила за собой дверь.

– Я с удовольствием расскажу о БВСМРЦ. – Филадельфия Джонс говорила и одновременно разливала чай. – И охотно устрою вам экскурсию, если у вас есть время. Но ваше любопытство меня озадачивает.

– Сегодня утром начался разбор некоторых конструкций в здании на Девятой авеню, с целью его последующей модернизации. В вашем прежнем здании.

– Наконец-то кто-то за него взялся! Это хорошая новость. У меня об этом здании и нежные, и ужасные воспоминания. – Она негромко рассмеялась и взяла в руки чашку. – Трубы там вечно протекали, двери хлопали, а электричество то и дело выключалось без видимых причин. Надеюсь, нынешний владелец человек не бедный? Подозреваю, что полноценная модернизация этого дома влетит в копеечку.

Открылась дверь, и она обернулась.

– Нэш, позволь представить тебе лейтенанта Даллас и детектива Пибоди.

– Рад знакомству.

Он вошел – эффектный мужчина с гривой черных, с проседью волос, крупным носом и таким же острым подбородком, как у сестры. На нем был костюм с галстуком и начищенные до зеркального блеска туфли.

– Лично вас, лейтенант, я знаю, – произнес он, уверенно пожимая Еве руку, – поскольку вы имеете отношение к Рорку. А вас обеих, – продолжал он, так же деловито пожимая руку Пибоди, – благодаря вашей репутации полицейских, и в особенности после дела Айкова.

– Попрошу Матушку принести еще чашку.

– Обо мне не беспокойся. – Нэш жестом отверг предложение сестры, сел рядом с ней на диван и пояснил: – Я предпочитаю кофе, а Филли в этом доме кофеина не разрешает, даже искусственного.

– В особенности искусственного. Все эти химикаты… – Она неодобрительно покачала головой. – Все равно что отраву пить.

– Но очень приятную отраву. Так что привело в наш центр двух звезд нью-йоркской полиции?

– Представляешь, Нэш, лейтенант только что рассказала, что в нашем старом здании началась модернизация. В Обители.

– Модернизация и здесь все время на повестке дня, но в старом доме это было – да и теперь было бы – нам не по карману. Это был счастливый день, когда мы сюда переехали.

– Вам вообще повезло, – добавила Ева. – Не каждый день получаешь в качестве пожертвования целое здание.

– Миссис Битмор – наш ангел-хранитель.

Он откинулся на спинку дивана в расслабленной позе, а глаза, намного более проницательные, чем у его сестры, смотрели на Еву в упор.

– Всем известно, что миссис Битмор в Городских войнах потеряла мужа. И младшего сына – пристрастился к наркотикам, так и пропал на улице. Она и внучку едва не потеряла. Вы знаете, как это бывает – по кривой дорожке идут сначала родители, потом и дети. Но Серафима тогда пришла к нам в Обитель.

– И мы сумели до нее достучаться, – подхватила Филадельфия. – Помочь ей свернуть с этой кривой дорожки, вернуться к свету, воссоединиться с семьей. Миссис Битмор приехала к нам, увидела, чем мы занимаемся и с чем боремся. И подарила нам этот дом в знак признательности за спасение внучки, которая, кстати, теперь один из наших консультантов. Мы им обеим безмерно благодарны. Как и высшей силе, что свела нас вместе.

– А сегодня Серафима здесь?

– Я не очень в курсе ее графика, но, мне кажется, сегодня вторая половина дня у нее свободна. Я уточню у Матушки.

– Чуть позже. Так вот я рассказываю: в ходе демонтажа в здании на Девятой было обнаружено несколько фальшивых перегородок.

– Фальшивых перегородок? – Филадельфия сдвинула брови. – Боюсь, я вас не совсем понимаю.

– Стен, поставленных на некотором расстоянии от первоначальных, с небольшим зазором.

– Это из-за них там всегда были такие сквозняки? – Она покачала головой. – Нам никакой серьезный ремонт был не по карману, знай только дыры латали. Казалось, конца этому не будет. Могу предположить, что фальшивую стену могли поставить, чтобы закрыть старую, пришедшую в полную негодность.

– Я так не думаю. Это делалось, чтобы образовался тайник.

– Мы кое-что подкрашивали, пытались что-то починить – только по мелочам, – вступил в разговор Нэш. – Ремонтировали кое-что в ванных и на кухне, но стен никаких не возводили. Вы сказали – для тайника? Там были спрятаны какие-то ценности? Что-то незаконное? Могу вас заверить, что будь у нас что-то ценное, мы употребили бы его, чтобы залатать финансовые дыры приюта, а не упрятали бы в тайник. Так что вы нашли? Деньги, драгоценности, наркотики?

– Трупы, – ровным голосом ответила Ева и проследила за реакцией обоих. – А точнее – двенадцать тел.

Чашка с чаем выпала из рук Филадельфии и опрокинулась на ковер, растекаясь желтой лужицей. Нэш молча выпучил глаза, лицо его побледнело и лишилось всякого выражения.

– Двенадцать, – выдавила Филадельфия. – Вы говорили… Я думала… дюжина. Так вы имели в виду буквально двенадцать тел? Господи Иисусе!

– Да о чем вы толкуете-то? – перебил Нэш.

– О двенадцати трупах, – ответила Ева, – обнаруженных между первоначальной стеной и той, что была поставлена для сокрытия этих трупов. Точнее сказать – о скелетных останках, по предварительным оценкам принадлежащих лицам женского пола в возрасте от двенадцати до шестнадцати лет.

– Девочкам? – Филадельфия взяла брата за руку – точь-в-точь как девчонка на скамейке во дворе. – Но каким образом? Когда? Кто мог это сделать? И зачем?

– Хорошие вопросы. Я как раз и пытаюсь получить ответы. Опять же предварительно мы считаем, что жертвы были там спрятаны – завернутые в пленку – приблизительно пятнадцать лет назад. То есть примерно в то время, когда вы съехали из того здания и перебрались сюда.

– Так вы думаете, что мы… – Филадельфия подалась вперед, теперь в ее взгляде сквозило негодование. – Лейтенант! Детектив! Мы посвятили жизнь спасению молодых людей. От них самих, от дурного окружения, от пагубного влияния. Мы никогда бы … Никогда…

– Это не могло случиться, пока мы были там. – Все еще бледный, Нэш взял чашку с первоначально отвергнутым чаем и залпом осушил ее. – Мы заметили бы. И не только мы – там же жили дети, был персонал. Это не могло произойти, пока там располагалась Обитель. Нет!

– А как вы съезжали?

– По совету нашего юриста, мы просто освободили здание. Забрали то, что принадлежало нам. Мебель, оборудование. Да много ли у нас было-то? Какая-то одежда – для тех, кто приходил к нам безо всего. Все в таком роде. Мы просто упаковали и перевезли сюда все, что смогли.

Ты еще плакала, – напомнил он сестре. – Помнишь? Хоть этот дом и превратился в развалюху и стал для нас чем-то вроде чемодана без ручки, ты все равно плакала, когда мы уезжали.

– Плакала. Для меня это было равносильно поражению. Но это не так. Мы там немалого добились. Кто-то скажет, мы потеряли деньги, а лишних у нас никогда не водилось. Но я убеждена, что мы добились большего, чем лишились. А потом на нас свалился удивительный подарок. Наверняка весь этот кошмар случился уже после нашего переезда.

– После того как вы съехали, у кого мог оставаться доступ в здание?

– У нас, но недолго. – Нэш провел рукой по лицу, как человек, пробуждающийся от странного сна. – Думаю, при желании кто-то из персонала или даже из ребят мог туда проникнуть. Охрана там была не ахти. Отчасти это тоже послужило причиной нашего переезда.

– Опять-таки, по совету юриста, мы не стали сразу уступать дом банку. – Филадельфия поднялась и достала из стола несколько салфеток. Она промокнула разлитый чай, отставила чашку. – Для этого требовалось подавать какие-то документы, а нам посоветовали пустить дело на самотек – пусть банк сам лишит нас права выкупа. Сказали, это, как правило, занимает некоторое время. После того как мы перестали платить по закладной, мы еще почти полгода там оставались. Могли бы и дольше, но это было бы уже совсем…

– Нечестно, – пробурчал Нэш. – Ты тогда сказала, это все равно что воровать. Мы готовились к закрытию, полагая, что наша миссия на этом исчерпана, а потом миссис Битмор предложила нам это здание. Это уже было как манна небесная. Мы искренне убеждены, что тут не обошлось без божьего промысла, осуществленного ее руками.

– И сколько еще прошло времени до того, как банк опечатал здание?

– Думаю, не меньше шести, а то и восьми месяцев после нашего отъезда. Никак не меньше, – повторила Филадельфия. – У нас в архиве лежит уведомление банка об изъятии здания и все прочие бумаги.

– Я хотела бы иметь их копии.

– Я распоряжусь. Все, что вам потребуется…

– Еще список персонала, мастеров, слесарей, техников. Всех. И списки ваших подопечных. У вас они где-то остались?

– Список штатных сотрудников – да. И большинства рабочих, которых мы нанимали. Какой-то мелкий ремонт выполнял наш брат Монти. Даже я иногда что-то делала по мелочам – на Нэша в этом деле надежда плохая. Монти погиб в Африке несколько лет назад. Списки детей тоже должны быть, хотя в те годы отчетность у нас была не такая строгая. У нас имелась лицензия, поэтому некоторых ребят к нам направлял суд. Но мы принимали и так называемых беспризорников – боюсь, многие из них могли у нас числиться под вымышленными именами. И еще было огромное множество тех, кто оставался на одну-две ночи или появлялся эпизодически. В любом случае я распоряжусь, чтобы вам сделали копии всего, что у нас есть.

– Двенадцать девочек… – тихо проговорил Нэш. – Как такое может быть?

– И это могли быть наши девочки! – Филадельфия сжала руку брата с такой силой, что у нее побелели костяшки. – Это могли быть девочки, которые когда-то у нас побывали, а потом пришли снова, а нас уже нет, понимаешь, Нэш? Нас там уже не было, а кто-то… кто-то за ними охотился.

– И мы несем за это ответственность? – Он закрыл лицо свободной рукой. – Этот кошмар на нашей совести?

– Ну, я так не думаю. – Филадельфия придвинулась к брату и обняла его за плечи. – Не думаю. А вы? – Она подняла умоляющий взор на Еву. – Вы?

– Ответственность лежит на том, кто их убил.

– И вы уверены, что их… Ну конечно, уверены. – Нэш уронил руку, выпрямил плечи. – Вы сказали, завернуты в пленку и спрятаны за стеной. Конечно, это было убийство. Но как именно их убили?

– На данный момент такой информации я вам дать не могу. – Ева поднялась. – Благодарю вас за содействие. Будет очень полезно получить от вас копии документов, о которых мы говорили, а еще поговорить с теми вашими сотрудниками, кто работал или жил в том здании.

– Поручу это Олли. Оливеру Хиллу, нашему офис-менеджеру, – пояснила Филадельфия. – Он в Обители не работал. Мы тогда и офиса-то себе позволить не могли, не то что менеджера. Вот наша Матушка, Бренда Шивиц, работала там на полставки, в последний год, что мы там размещались. А потом перешла сюда, уже на полную ставку. Еще Серафима, как я уже говорила. Да, и Броди Файн. Он тогда только начал свой бизнес и частенько для нас что-то делал. Он и сейчас у нас тут вроде постоянного мастера. У него своя небольшая компания – фирма по ремонту. Мы часто к Броди обращаемся.

– Мне нужны его координаты.

– Вы их получите. Прошу меня извинить… – Филадельфия поднялась с дивана. – Пойду отдам распоряжения.

– Вам больше нечего добавить? – обратилась Ева к Нэшу, когда его сестра вышла.

Он изучал свои руки.

– Ничего больше добавить не могу. Мне очень жаль. Вы сообщите нам их имена? Вдруг я кого вспомню. Мне кажется, я их должен помнить.

– Сообщу, когда установим личности. А сейчас мне хотелось бы переговорить с Матушкой, чтобы с этим не затягивать.

– Да, я ее пришлю. Пожалуйста, воспользуйтесь этим кабинетом, так будет удобнее. – Он направился к двери, но обернулся. – Надеюсь, их души давно упокоились с миром. Я стану за них молиться.

– Что скажешь? – спросила Ева свою напарницу, едва они остались одни.

– Производят впечатление идейных и, пожалуй, немного набожных, но умеренно, и по-настоящему дружных между собой. С другой стороны, один из двух или оба имели прямой доступ к зданию и, похоже, к жертвам тоже. Пока это сказать можно только о них.

– Согласна. В обоих случаях. Но они вроде не глупые, а прятать тела в здании, из которого ты съезжаешь, верх идиотизма. Если бы банк уже тогда, пятнадцать лет назад, затеял там что-то перестраивать, на них первых пало бы подозрение. И они первые, на кого падает наше подозрение сейчас.

– Бывает, люди делают глупости от отчаяния.

Ева согласно кивнула.

– Это уж точно. Давай-ка разузнай побольше о погибшем брате и о сестре. И все, кто когда-то работал в Обители, должны стать объектом нашего пристального внимания, вплоть до какого-нибудь мастера, приглашенного всего на один раз.

– Ее реакция мне тоже показалась искренней. Неподдельный шок и ужас.

– Да, но если бы я много лет изо дня в день работала с трудными подростками, я освоила бы такое актерское мастерство, чтобы никому и в голову не пришло, что мне нередко хочется распять их на стене и развести внизу огонь.

– Ух ты!

– Это я просто тебе объясняю. – В дверях показалась Шивиц, и Ева обернулась.

– Мистер Джонс сказал… Он сказал, вы хотите со мной поговорить. Он сказал… – Она замерла на пороге, по ее уже заплаканному лицу с новой силой хлынули слезы.

Иметь дело с излишне эмоциональными свидетелями Пибоди было не впервой, так что она подошла, обняла женщину за плечи и усадила в кресло.

– Я понимаю, для вас это большое потрясение.

– Это… это что-то невообразимое! Кто-то убил двенадцать девочек? И это могли быть наши девочки? А потом оставил в этом жутком месте? Кто же мог такое сотворить? – Шивиц стукнула себя кулаком по бедру. – Что же это за безбожное чудовище такое? Найдите его! Вы должны его найти. Бог его накажет, не сомневаюсь. Но сначала его должен наказать людской закон. А закон – это вы!

– С этим не поспоришь. – Благородный гнев осушил слезы. Ева придвинулась. – Постарайтесь вспомнить: может, был кто-то, кто вызывал ваше беспокойство, быть может, проявлял неподобающий интерес к девочкам в Обители? А может, и здесь, в особенности первое время?

– Да кто бы такое допустил? Мы отвечаем за безопасность детей, которые пришли в наш дом. Мы ни за что не позволили бы никому, кто находился с ними рядом, причинить им вред!

Пибоди присела на соседнее кресло и доверительно наклонилась к Шивиц.

– Бывает, люди хорошо работают, производят впечатление добропорядочных, но что-то вас настораживает. Что-то заставляет думать, что в этом человеке что-то не так.

– Я знаю, о чем вы говорите. – Быстро кивнув, Шивиц выставила вверх палец. – Раньше я покупала продукты в одном магазине, но что-то в продавце мне не нравилось, и я стала ходить в другой. А потом узнаю, что тот, первый, арестован. Но за что? – Она понизила голос. – За букмекерство! А я-то давно поняла, что с ним что-то нечисто. Так что это чувство, о котором вы говорите, мне знакомо.

– Вот и хорошо. – Ева задумалась, насколько страшным грехом для этой Шивиц является букмекерство. – Так в Обители у вас никто такого чувства не вызывал?

– Нет. Мне жаль, но… Хотя… Погодите. – Она сосредоточенно шевелила губами. – Броди Файн, наш мастер на все руки. Нет, против самого Броди я ничего не имею. Он приятный человек, хороший семьянин и очень надежный работник. Он даже принял к себе на работу двоих наших ребят, когда они школу окончили. Но у него был ассистент – помощник, так, кажется, он его называл. Он у него появился незадолго до нашего переезда в новое здание. И вот этот человек вызывал у меня такое чувство. Дважды я слышала, как он употребляет бранные слова, а разве так можно выражаться, особенно при детях? И я уверена, что раз или два от него пахло спиртным. Он к нам и приходил-то всего несколько раз, но, по правде говоря, не нравился он мне.

– А имя его помните?

– Господи, забыла! Такой был крепкий молодой человек… Да, сейчас, когда я об этом думаю… Было в нем что-то такое… Нецивилизованное, я сказала бы.

– Хорошо. Мы проверим. Кто-нибудь еще?

– Мы очень осмотрительны. Да и было это так давно! Ой, бедные, бедные девочки!

Слезы опять навернулись ей на глаза, и Ева поспешила задать следующий вопрос, пока не хлынул потоп:

– А посетители? Родители? Опекуны?

– Да в те времена родителей мы почти и не видели. Самое печальное то, что большинство наших ребят убежали из дома либо потому, что там им было плохо, либо из-за того, что пошли по кривой дорожке. Иногда, конечно, родители приходили забрать ребенка домой, и, если не было иного судебного решения, мы им препятствовать не могли. И действительно, мы знали случаи, когда родители из кожи вон лезли, а с ребенком все равно никакого сладу. Вот вы спросили, и я вспомнила одну пару, они приезжали забрать домой дочь. Мать – та еще ничего, стояла себе тихонько и плакала, но отец! Тот закатил жуткий скандал. Стоял и кричал, обвинял нас в том, что у нас тут секта!

Она положила руку на сердце и легонько похлопала, как будто от таких шокирующих обвинений оно могло остановиться.

– Будто бы мы подбили его дочь на неповиновение родителям, позволили ей совсем распоясаться – и так далее, и тому подобное. Мы разве такими вещами занимались? О, я его помню, этого Джубала Крейна, я ведь даже тогда испугалась, как бы он не набросился с кулаками на мистера Джонса, а то и на мисс Джонс. И я не сомневаюсь, видит бог, что уж свою-то дочь он ими точно охаживал. А может, даже и жену. Они из Небраски были. Это я точно помню. Фермеры. А девочка убежала из дома и в конце концов оказалась здесь.

Она замялась.

– И? – пришла на помощь Ева.

– К своему сожалению, вынуждена признать, что она неоднократно торговала собой за еду и за кров. Звали ее Ли, и мы делали все возможное, пока это было в наших силах. Ах да, он же потом еще раз приезжал, примерно через месяц, поскольку Ли снова сбежала. Он хотел ворваться и обыскать весь дом, думая, что она у нас. Но ее тут не было, мы ему сразу так и сказали. На этот раз мы вызвали полицию, и его забрали. И теперь, когда вы спросили, я припоминаю, что это было примерно в то время, когда мы готовились к переезду.

– Это очень полезная информация, Матушка. – Пибоди подбавила в голос ободряющих ноток. – Больше никого не вспомните?

– Ну, на ум только эти приходят, но я обещаю еще подумать. Одна мысль о том, что я могла знать изверга, который это сделал, теперь мне спать не даст. Но факт остается фактом, мисс: мы тут – то есть мисс Джонс и мистер Джонс – настолько скрупулезно подбираем тех, кто у нас работает, кто приходит в этот дом, кто бывает рядом с детьми, что я даже ума не приложу, как такое могло произойти.

– Дети ведь не всегда в доме, да? – вставила Ева. – Они и на улицу выходят. Вы же не держите их круглосуточно в четырех стенах?

– Конечно, нет! Очень важно, чтобы у них был, так сказать, нормальный режим, здоровое сочетание того и другого – то есть чтобы они и с внешним миром умели общаться. Это крайне важно для формирования доверия. И конечно, у них бывают задания, для которых они выходят на улицу. Покупки, походы на природу, свободное время. А, я поняла. Кто-то извне. Наверняка это сделал кто-то посторонний! Заманил девочек в старое здание. Кто-то извне, – повторила она, облегченно вздохнув. – Не из наших.

Может, и так, подумала Ева. А может, и нет.

– Большое вам спасибо за помощь. Если вспомните еще кого-то или что-то необычное, свяжитесь, пожалуйста, с нами.

– Обещаю, что так и сделаю. Вы же еще не знаете имен жертв. – Она встала. – Мистер Джонс сказал, там только кости. Вы нам скажете, когда узнаете, кто они? Я всегда стараюсь подружиться с нашими ребятами. Узнать, кто они и откуда, кем они хотят стать. И всегда старалась. Когда я узнаю, кто эти девочки, я стану крепче за них молиться.

– Как только станет возможно, мы вам сообщим. А Серафима Бригэм сегодня здесь?

– После обеда она сегодня свободна. У нее только утром были занятия и дежурство. Она же пока не знает… – Шивиц снова прижала руку к сердцу. – Для нее это будет большой удар! Она ведь была одной из них, понимаете? Одной из девочек.

– Не хочу вам мешать… – В дверях неуверенно мялась Филадельфия. – Я принесла то, что вы просили. – Она протянула несколько дисков. – Они все подписаны. Это все, что пришло нам в голову.

– Спасибо. – Ева взяла записи. – Вы не знаете, где мы могли бы найти Серафиму?

– Я знаю, что, когда у нее вторая половина дня свободна, она обычно обедает с бабушкой. Иногда они вместе идут в музей. Или по магазинам. Еще у нее есть молодой человек, там все серьезно, так что она может быть и на свидании.

– А вы что же, не одобряете?

– Ну что вы, дело не в этом. – Филадельфия слегка покраснела. – Вы меня не совсем правильно поняли. Он очень милый молодой человек. Художник. Он предлагал нам рисовать наших детей, это так любезно с его стороны.

– Но?

– Он из Вольного поколения.

У Евы за спиной кашлянула Пибоди, тоже представитель Вольного поколения.

– Дело в том, что мы изо всех сил стараемся внушить нашим ребятам строгие принципы в отношении секса, и конечно, будучи открыты для всех вероисповеданий, стараемся приучить их к более, что ли, традиционному христиано-иудейскому порядку. А Вольное поколение… Оно более…

– Вольное? – подсказала Пибоди.

– Да. Именно. Но, как я уже сказала, он очень милый человек, а мы для Серафимы желаем только самого лучшего. Лейтенант, мне кажется, я должна рассказать остальным сотрудникам. И детям тоже. Надо провести какое-то собрание в знак уважения. Я знаю, что ребята все равно прознают, они же все от компьютеров не отходят. Я хочу их защитить, но я не могу с ними скрытничать.

– Это уж вы сами решайте. Когда у нас появится для вас новая информация, мы с вами свяжемся. Если у вас будут сведения, которые, по-вашему, могут иметь отношение к случившемуся, дайте знать.

– Боюсь, теперь никто из нас ни о чем другом и думать не сможет. Надеюсь, то, что мы сумели вам сообщить на этот момент, поможет расследованию.

Она проводила Еву с Пибоди до дверей. Ева почувствовала на себе чей-то взгляд, обернулась и увидела, что на ступеньках лестницы сидит давешняя девчушка – Квилла, кажется, – и сверлит ее глазами.

Выйдя из здания, она прошла к машине и оперлась на крышу. Подождала.

– Хочешь, я найду эту Серафиму, у которой настолько дурной вкус, что она встречается с парнем из Вольного поколения?

– Не заводись, Пибоди. Ваше Вольное поколение многие считают странноватым.

– Это оттого, что мы верим в силу личного выбора, в терпимость, в уважение всего и вся на этой планете?

– Вот и прекрасно! – беззаботно отозвалась Ева, в душе посмеиваясь. – А еще оттого, что вы занимаетесь ткачеством, живете, в большинстве своем, коммунами, выращиваете овечек и морковку и молитесь об урожае Богине Лунного света.

– Нет никакой Богини Лунного света!

– Ну, это простительная ошибка, ведь половину ваших женщин зовут Лунным светом. Или Радугой. Или Солнечным лучом.

– У меня только одна сестра по имени Радуга, а сестер у меня – легион! – В припадке гнева Пибоди тоже оперлась о машину. – Да ты надо мной издеваешься, мать твою!

– О, какая изысканная речь, девушка из Вольного поколения! Но ты права. Отчасти. Там тети Филли не видно? Это она любит порассуждать о всеобщем равенстве и, возможно, даже сама в него верит. Только ее представления о том, во что должны верить все – в религиозном плане, – уложится в малюсенькую коробочку. С очень плотной крышечкой.

– Ну ладно, тут ты права. И между прочим, она показалась мне человеком, который не ставит под сомнение чьи-то убеждения или даже отсутствие таковых. Она просто абсолютно убеждена в правоте собственных убеждений – и более того, считает их истиной в последней инстанции.

Пибоди помолчала.

– Чего ждем?

В ответ Ева кивнула в сторону открывающейся двери здания.

– Вот ее.

Из дверей вышла Квилла. Возле таблички для снятия отпечатков ладоней она притормозила и подсунула под нее какой-то предмет, выуженный из кармана. Потом небрежно спустилась с крыльца и повернула к опустевшей скамейке крошечного сада.

Затем резко сменила курс – чтобы не попасть в поле зрения камеры, догадалась Ева, – побежала к ограде и перемахнула на тротуар.

И важной поступью подошла к Еве.

– Эй. – Это было вроде приветствия.

– И тебе того же.

– Вы ведь копы из дела Айкова, да?

– Мы офицеры нью-йоркской полиции, – поправила Ева. Девица закатила глаза.

– Ну, вы меня поняли.

– Что ты там под пластинку подсунула? А с камерой что сделала?

– А… глушилку поставила. У нас в группе есть пара гиков. Я одному заплатила, он мне сделал. Вы ведь из-за всех этих убитых девчонок приехали, да?

– Каких убитых девчонок?

– Да ладно! Тех, что сегодня утром нашли в Мидтауне. Одни кости. В том гребаном здании, где мисс Джонс раньше распоряжалась. Поэтому вы сюда и заявились.

– Давай-ка сделаем паузу. Откуда тебе все это известно?

– Я что, фараонов отличить не могу? И ваши лица я знаю, по телику сто раз видела. Так что сегодня после нотации от мисс Джей я кое-что разузнала. Уж инфу-то я добывать умею. Я писательница, между прочим.

– Писательница, говоришь?

– И я стану хорошей писательницей, вот только из этого гадюшника выберусь. И как они умерли?

– С чего бы я стала тебе отвечать?

Квилла пожала плечами.

– Я могла бы об этом книжку написать. Можете и не рассказывать, я и так узнаю. Я же говорю, инфу я рыть умею. Но если вы думаете, что их убила мисс Джей или мистер Джей, плохой вы тогда полицейский.

– Это еще почему?

– Да они же святоши! Конечно, есть такие, кто строит из себя святош, а при первом удобном случае норовят руку тебе в трусы запустить. – Теперь Квилла сунула руки в передний карман своей кофты с капюшоном. – Но они не из таких.

– Тебе сколько лет? – поинтересовалась Пибоди.

– Шестнадцать.

Ева сощурилась.

– Может, и будет шестнадцать. Через пару лет.

Девочка тряхнула разноцветными волосами.

– Через полтора. И что с того? Это не значит, что я не знаю, о чем говорю. Писатели должны быть наблюдательными, должны все примечать. Эти двое жуткие зануды, но убить кучу девчонок они не могли, это я вам говорю. Вам стоит только прищуриться, и нимбы увидите. – Она сделала округлый жест над головой.

– Я что-то не заметила. А почему тебя так волнует, что мы думаем о Джонсах?

– Да мне вообще пофиг. Просто говорю. Мне пора назад. – Она опять закатила глаза. – Пока не сделаю домашнее задание и не выполню педагогические нагрузки, – она воспроизвела благостные интонации своих наставников, – мне из дома выходить не положено. Это особая привилегия! Но я буду держать ушки на макушке, так что, если вам что понадобится, – обращайтесь.

Она сделала короткий разбег и перемахнула через забор.

– Может, я это все опишу, – снова повторила она. – Я могу написать не хуже, чем тот репортер, что писал о деле Айкова, только под другим углом. Потому что я такая же, как они. Как эти убитые девчонки.

Она добежала до скамьи, выписала зигзаг и исчезла за дверью.

– Что думаешь? – спросила Пибоди.

– Много чего, но главное – что практически в каждой группе подростков хоть один толковый гик да есть. Если тут у них нашелся такой, что сумел обхитрить приличную, в общем-то, систему безопасности, можно почти наверняка сказать, что в той группе, что была в Обители, тоже был хотя бы один, кто мог входить и выходить, не попадая в поле зрения камер. Пища для размышлений.

Она обошла капот и открыла водительскую дверь.

– Слушай, какой бред, если вдуматься? Какая-то «пища для размышлений». С чего бы собственные мысли надо чем-то кормить? И чем, спрашивается? Бредятина. От шпината умных мыслей не появится, а если есть мороженое да леденцы, то мысли будут самые развеселые, так, что ли? Кто только эти дурацкие присказки придумывает?

– Это идиоматические выражения.

– Идиомы для идиотов, – проворчала Ева и села за руль. – Поедем-ка Девинтер пощиплем.

– Я готова, но можно мне сначала получить хоть какой-то пищи для размышлений? У меня на голодный желудок голова совсем не варит. А я тут как раз рядышком кафешку одну знаю.

– Ну, еще бы!

Пибоди прищурилась.

– Это что, намек на мой аппетит?

Ева лишь улыбнулась.

– Считай, это тебе пища для размышлений.

4

Ева нечасто наведывалась в сектор лаборатории, где теперь хозяйничала Девинтер. Но она помнила, как попасть туда через лабиринт коридоров и переходов – идущих то ровно, то под уклон вниз, через многочисленные стойки регистрации и пропускные пункты, широкие двери из армированного стекла и, наконец, – к финальной точке досмотра.

Просторное двухуровневое пространство представляло собой пчелиные соты лабораторий, испытательных центров, всевозможных приборов и оборудования. За очередным слоем стеклянных перегородок сновали из одной зоны в другую либо трудились за компьютерами техники, офисные работники, руководители подразделений. Здесь были люди, одетые в лабораторные халаты, защитные костюмы и в обычную одежду, в которой ходят по улице, а в одном случае Ева четко увидела пижаму.

Откуда-то доносилась музыка. Ева не столько слышала, сколько чувствовала пульсирующий ритм, от которого словно вибрировали стены. Она наугад взяла вправо, заглянула в открытую дверь кабинета, где темнокожая женщина с высокой седой прической и в белоснежном халате производила вскрытие крысы внушительных размеров.

Она подняла окровавленный скальпель и дружелюбно кивнула.

– Полиция, верно? Вас тут ждут. Доктора Д ищете?

– Если вы говорите о Девинтер, то да.

– Вверх по лестнице, поверните налево, потом направо и прямо – как раз упретесь в ее лабораторию. Проводить?

– Да сами найдем. А зачем вы режете эту крысу?

– Чтобы определить, не она ли с приятелями отгрызла лицо вот этому парню. И когда. Потом еще и дерьмо крысиное будем анализировать. У нас здесь скучно не бывает.

– Да уж, обхохочешься. Как на вечеринке. – Избави бог от такого веселья, подумала Ева и повернула к лестнице.

– Сколько гадости насмотришься, если ты полицейский, – проворчала Пибоди.

– Ага. И каждый день готовит тебе гадость хуже прежней.

– Да уж. Но я все равно предпочитаю работать на земле, чем кромсать крысу, чтобы найти в ней куски чьей-то физиономии.

– Не стану спорить. – Ева свернула влево, прошла мимо еще одной лаборатории, где в стеклянном сосуде неприлично извивались бесчисленные личинки неведомого насекомого, затем повернула направо, мимо другого открытого пространства – отсюда и доносилась музыка, – где стояли компьютеры, голографическая установка, мониторы, а также большой стенд, сплошь завешанный фотороботами.

Дальше она пошла прямо. Впереди горело множество ярких ламп, стояли металлические столы, какое-то оборудование и полки с разложенными на них частями скелета.

Подойдя ближе – и, соответственно, дальше от музыки, – она услышала голоса. Один принадлежал Девинтер, другой был ей знаком намного лучше.

Она шагнула вперед, и стеклянные двери разъехались и ушли в стену. Девинтер стояла бок о бок с Главным судмедэкспертом Моррисом. На ней было ее облегающее черное платье, на Моррисе – костюм стального серого цвета, коих у него имелось множество. К костюму он подобрал сорочку на тон светлее, а черные как смоль волосы заплел в длинную косу.

Эта пара, являя собой блистательный образчик высокой моды, была сейчас занята изучением белых костей скелета, выложенных на стальном столе. Второй скелет лежал на соседнем. На мониторах поочередно возникали изображения костей одна за другой.

Девинтер подняла со стола лучевую кость, и Моррис принялся ее внимательно разглядывать, закрыв свои черные глаза очками-микроскопами.

– Да, – произнес он, – согласен.

Потом взгляд его пополз вверх и остановился на Еве. Он улыбнулся.

– Даллас! Пибоди! Добро пожаловать в царство костей.

– Моррис! Не ожидала тебя здесь увидеть.

– Мы с Гарнет решили, что будет больше толку, если мы проведем консультацию прямо здесь. Мне сказали, вы уже познакомились.

– Да. – Ева вошла и кивком поприветствовала Девинтер. – Нашли что-нибудь?

– Я начала с первых двух. Останки Жертв Один и Два. Мы их описали, очистили, описали еще раз и начали обследование и анализы. Мы с Ли пришли к единому мнению, что имеющиеся повреждения были причинены задолго до момента смерти. Какие-то имели давность в несколько месяцев, а какие-то и много лет. Характер повреждений у Жертвы Два типичен для неоднократно пережитого насилия в детском возрасте – начиная вот с этого перелома большеберцовой кости примерно в два года.

А что, подумала Ева, в таком возрасте кости ломаются? Они же вроде еще гибкие. Помнится, когда от удара Ричарда Троя у нее был перелом руки, ей уже было целых восемь.

– Сравнительный анализ швов черепа и закрытия эпифизарных зон роста позволяет определить возраст Жертвы Один – тринадцать лет, возраст Жертвы Два – аналогично. Могу сказать, какого они были веса. Первая – от девяносто пяти до ста фунтов, вторая – от ста пяти до ста десяти. Обе, как было установлено еще на месте преступления, женского пола. Ли?

– Мы возьмем из костей образцы ДНК и исследуем. Это займет какое-то время. Дело пошло бы значительно быстрее, будь у нас лицо в базе и мы могли бы взять кровь у родственников. Еще мы сейчас проводим ряд анализов, которые помогут установить время смерти, дадут нам информацию о состоянии здоровья и питании жертв и даже, если повезет, позволят очертить границы местности, где они жили.

– На основании костей?

Он снова улыбнулся.

– Я тоже человек из крови и плоти, но отвечаю: да, из костей можно извлечь немало полезных сведений.

– Наш возраст, пол, как мы двигались, черты лица, как мы питались, а часто и то, чем мы зарабатывали на хлеб, – обо всем этом можно судить по костям, – заявила Девинтер. – Жертва Один вела более здоровый и менее травматичный образ жизни, чем Жертва Два. Единственное повреждение, какое на ней обнаружено, скорее всего, было следствием несчастного случая в детстве. Что-то вроде падения с велосипеда. Перелом по типу «зеленой ветки». Кость хорошо и чисто срослась, наверняка обращались к профессиональному медику. Зубы ровные, прямые и, опять-таки, подвергались профессиональному лечению, вероятнее всего – систематически, а у Второй они кривые, и в них четыре кариозных полости.

С большой долей вероятности – но все же вероятности – можно говорить о том, что Первая выросла в семье представителей среднего класса или выше, а Вторая жила почти в нищете, если не хуже.

– Пальцы ног. – Моррис сделал жест. – Видите, они слегка искривлены и частично заходят один на другой?

– Это оттого, что их запихивали в туфли, которые были малы, – предположила Ева.

Девинтер расплылась.

– Совершенно верно! Бедность либо отсутствие должного ухода, а скорее всего – и то и другое вместе.

– Это ценная информация, но мне нужны лица. Имена. И причина смерти.

– И вы их получите. Может быть, что-то для нас уже есть у Элси. Элси Кендрик проводит лицевую реконструкцию, и она наверняка сработает быстрее, чем придет результат ДНК.

– Для меня – чем быстрее, тем лучше. А вы можете сказать, когда они умерли? По костям?

– Да, и довольно точно. В лаборатории Беренски уже определили возраст стен, материалов, из которых они сделаны.

Дик Беренски по прозвищу Членоголовый – и заслуженному, подумала Ева, – сделает все как надо. Еще она представила себе, как он истекает сладострастной слюной с того момента, как получил от Девинтер это задание.

– Хотя бы примерно, – попросила Ева.

– Учитывая способ, каким они были завернуты, и используемый для этого материал, да плюс сезонные перепады температуры внутри здания, можно предположить…

– Примерно! – повторила Ева.

– Тут много факторов, – подчеркнула Девинтер с легким оттенком раздражения. – Мой первоначальный анализ дает промежуток между пятнадцатью и двадцатью годами. Беренски другого мнения: по их данным – от двенадцати до пятнадцати.

– Что ж, уже кое-что. Скорее всего, окажется где-то посередине.

– Мы еще не определились…

– Это вполне вероятно. В сентябре было пятнадцать лет, как последние арендаторы выехали из здания, и это дает нам ниточку. По крайней мере, кто-то из наших жертв наверняка был связан с этим самым приютом для подростков – беглецов, беспризорников, тех, кого передал под опеку суд. Это подходит.

– Да. – Моррис покивал. – Ты еще увидишь, Гарнет: Даллас такие стыковки нюхом чует.

– Это все замечательно и даже вполне возможно. Но время смерти все же должна установить наука.

– Так вперед! Устанавливайте! – согласилась Ева. – Если я ошибаюсь насчет пятнадцати лет – дайте мне знать. А где ваш антрополог?

– Я вас провожу. Мне тут должны дополнительно столы принести, – уже на ходу сообщила Девинтер. – Думаю, будет больше пользы, если исследовать все останки в одном помещении.

Она свернула туда, где играла музыка.

– Элси! Ты еще что-то соображаешь под этот грохот?

– А мне это как раз думать помогает. Музыкальное сопровождение. – Элси поднялась с кресла, отложила в сторону блокнот и карандаш. Ее мелированные в синий цвет волосы были заплетены в десятки тонких косичек, увенчанных мелкими бусинками. В своем разноцветном платье, доходящем до щиколоток, она казалась шестнадцатилетней девчонкой – если проигнорировать тот факт, что была на сносях.

– Как близнецы? – поинтересовалась Девинтер.

– Буянят. – Элси потерла живот круговым движением, которое Ева много раз замечала у беременных.

– Сядь.

– Нет, мне двигаться полезно.

– Только не переусердствуй!

– Это не страшно. Куда хуже переходить.

– Сколько вам еще? – поинтересовалась Пибоди.

– Ой, прошу прощения. Детектив Пибоди, лейтенант Даллас, познакомьтесь: Элси Кендрик, – представила их Девинтер.

– Милости просим! Сейчас у меня срок тридцать три недели и четыре дня. Скоро начну часы считать. Такое ощущение, будто я ношу пару маленьких игривых пони. – Она положила ладонь на живот. – Ого! Как копытцами-то бьют! Я не сразу села за работу, вы уж меня простите. Гормоны, должно быть. Реконструкция внешности юных девочек… Мои-то тоже обе девочки. Неудивительно, что поначалу я психовала.

– Детей всегда расследовать трудно, – поддакнул Моррис.

– Еще бы. Я как раз заканчивала первый рисунок. Я всегда рисую после реконструкции, делаю себе такой подарок. Давайте покажу вам первую девочку.

– Жертва Один? – уточнила Ева.

– Да. Гарнет сказала, сначала будут идти под номерами. – Она подошла к голографическому проектору и нажала какие-то кнопки. – По ней у меня вероятность девяносто шесть с лишним процентов, очень близко к оригиналу. Для поиска по базе этого больше чем достаточно.

Засветилась голограмма.

Тонкое лицо, бронзовая кожа, темные азиатские глаза, короткая асимметричная стрижка на прямых черных волосах, полные губы, крепкий нос, мягкая линия подбородка.

Хорошенькая девочка, подумала Ева. Выросла бы настоящей красавицей, если бы не…

– По чертам лица – почти наверняка азиатского происхождения, поэтому волосы я предположила прямые. Лицевые кости и черты лица у нее тонкие и ровные. Превосходные кости. Я добавила сережку в нос, Гарнет сказала, вы такую нашли, но могу убрать.

– Это неважно. Что ж, хорошо. Хорошая работа! Нам нужна копия. Начнем искать соответствия по базе.

– Мы еще не пришли к заключению насчет времени смерти. Рискованно пока соответствия-то искать!

– Будем смотреть период пятнадцатилетней давности, где-то в том районе, – сказала Ева. – Если удастся определить точнее, будет еще лучше, но пока по всему выходит, что эта оценка верна. – Ева повернулась к Девинтер. – Вы говорили, эта девочка, скорее всего, из среднего класса или даже повыше. Хорошее здоровье, хорошее лечение. Думаю, весьма вероятно, что мы ее найдем в списках пропавших, на которых подавались заявления. А что номер Два?

– Тоже начала. – Элси снова застучала по кнопкам. – Но тут мне надо еще поработать, подогнать кое-что. А пока вот что получается.

На голограмме, на сей раз не так детально проработанной, вырисовывалось более полное лицо, как Ева заметила, немного вялое, с маленькими глазками и тонкими губами. Эту девочку хорошенькой не назовешь, во всяком случае – на данный момент. Бледная, какая-то землистая кожа, широковатый нос.

– Тут требуется еще поработать, тогда почетче будет. Я вам пришлю окончательный вариант.

– Хорошо. Сейчас возьмем что есть, чтобы было от чего отталкиваться.

– Эта девочка была несчастна. – Элси опять положила ладони на живот. – Это так и чувствуется. А счастливой стать уже не успела.

Живот под рукой Элси заметно дернулся, и Ева непроизвольно отпрянула. Пибоди же, напротив, шагнула ближе.

– Можно?

– Конечно. – Элси повернулась к Пибоди своим огромным животом, и та протянула руки.

– Уу! – воркующий голос Пибоди был под стать ее блаженному выражению.

– Да уж. Скоро они угомонятся, а потом не успеешь глазом моргнуть – а они уже носятся тут взад-вперед. С ума можно сойти, как подумаешь, сколько раз на дню они меня колошматят! А ведь после скучать буду.

– Имена уже придумали?

– Мы с папашей пока спорим, но я хочу назвать Гармонией и Хейвен.

– Красиво.

– Ну что… – начала Ева.

– Давайте сделаю вам копии обеих голограмм, а потом пришлю вторую заново, после доработки. Может, сегодня уже и за третью примусь. – Элси говорила и одновременно задавала нужные команды аппаратуре. – Скорее всего, завтра будут готовы третья и четвертая. А вообще, я рассчитываю их все для вас сделать в ближайшие три дня. Я все думаю о родителях. Неизвестность… Это же пытка, даже спустя столько лет!

– Элси, ты не должна думать о плохом! Я тебе запрещаю, – предостерегла Девинтер. – Сейчас тебе лишние стрессы совсем ни к чему.

– Да нет, я не то имела в виду. Я, наоборот, чувствую, что я для них что-то делаю, возвращаю им лица – а это поможет вернуть и имена. Они не должны проходить под номерами. И никто не должен.

Она протянула Еве диск.

– Вы тут молодцы, – сказала та. – Доктор Девинтер, будем на связи. Пока, Моррис.

– К вечеру я буду дома, так что если понадоблюсь…

Она направилась вниз по лестнице и к выходу, преодолевая все тот же лабиринт в обратной последовательности. Как только они оказались в полной недосягаемости для чьих-либо ушей, Пибоди проговорила:

– Неплохо смотрятся вместе.

Погруженная в свои мысли, Ева нахмурилась.

– Что? Кто?

– Моррис с Девинтер.

– Что? – повторила свой вопрос Ева. – Да ладно!

– Нет, правда. Я не заметила между ними того мурлыканья, что у него было с детективом Колтрейн, я просто хочу сказать – внешне они хорошо смотрятся. Оба такие знойные, артистичные… Я все думаю: вот мы с Макнабом хотя бы приближаемся к тому, чтобы хорошо смотреться вместе? – спросила она, имея в виду своего основного ухажера, одного из главных специалистов Отдела электронных методов расследования. – Я-то коротышка и – не будем к себе слишком строги – пышечка.

– «Пышечка»? – Ева вышла из здания и направилась к своей машине. – Это еще что за словцо?

– Это словцо, применяемое к полненьким женщинам. А Макнаб тощий и вообще каланча.

– Вместе вы смотритесь органично, а это лучше, чем хорошо.

От неожиданности Пибоди остолбенела.

– Это самые лучшие, самые замечательные слова, какие ты когда-либо говорила о нас с Макнабом!

Ева лишь пожала плечами.

– Я к вам привыкла. В этом вся причина. Садись, наконец, в машину!

С довольным румянцем на щеках Пибоди повиновалась.

– Ты правда считаешь, что мы вместе смотримся органично?

– Но вас же при каждой встрече друг к другу так и тянет. Странно было бы, если бы вы не смотрелись органично. Может, теперь для разнообразия займемся все-таки раскрытием двенадцати убийств?

– Реконструкция нам здорово поможет. Элси в этом деле ас. О-о, еще и девочки-двойняшки… Вот класс! Надо было тебе тоже пощупать… – Пибоди съежилась под тяжелым взглядом Евы и достала компьютер. – Прямо сейчас загружу первую голограмму в поиск по базе.

– Да что ты говоришь? Прекрасная мысль! Не понимаю, как я сама не додумалась.

Пибоди благоразумно не отреагировала на сарказм и запустила поиск.

– А куда мы едем?

– Мы едем опрашивать этого мастера на все руки. Хочу с ним по душам побеседовать. А еще надо отыскать того помощничка, насчет которого у их матроны было неприятное чувство. После этого, если повезет, может, разыщем Бригэм и ее бабушку. Потом прошерстим личные дела сотрудников Центра и побеседуем с каждым, кто работал и в старом здании тоже. Мы не можем…

– Черт! Черт побери, Даллас! Я ее нашла! Уже есть совпадение.

– Номер Один?

– Я ее нашла. Смотри… Погоди-ка, выведу тебе на экран.

Вот она какая, подумала Ева. Темные миндалевидные глаза, мягкая линия подбородка, полные губы, блестящие черные волосы. Стрижка не короткая – волосы, наоборот, длинные.

Профессиональный снимок, постановочный, решила Ева. Снято в студии, на какой-то документ: тринадцатилетняя Линь Кэрол Пенброк серьезно, с легким вызовом, смотрит в объектив.

Пропала двенадцатого сентября 2045 года.

В рапорте упоминался ее рост, и он тоже соответствовал Жертве Один, а также вес – девяносто семь фунтов, так что Девинтер и тут попала в точку, прикинула Ева. Невысокая девочка, миниатюрного телосложения, милая мордашка с уже угадывающимися признаками будущей красоты, которой не суждено было расцвести.

– Оба родителя в наличии, – продолжала Пибоди. – Старшие брат и сестра, адрес на Парк-слоуп. Зажиточные.

– Пробей этот адрес. Может, родители – или один из них – все еще там живут. Или найди нынешний.

– Уже смотрю. Оба – по тому же адресу.

Ева свернула, потом еще раз и двинулась в сторону Бруклина.

– Будем оповещать?

– Да, по-моему, хватит им уже ждать в неведении, – ответила Ева. – И еще я думаю, они смогут дать нам образцы ДНК. Моррис же сказал, идентификация пойдет быстрее, если будут родительские мазки для сравнения.

– Да. Еще ни разу не сообщала родителям об их давно пропавшем ребенке. А ты?

– Пару раз было. Не легче, чем о только что убитом.

– На это я и не рассчитывала. Оба родителя врачи. Она акушер-гинеколог, он – педиатр. Практикуют совместно; кабинет у них по месту жительства, – читала Пибоди. – Что ж, это разумно. Брат и сестра. Брат тоже врач. Кардиолог. Там же, в Бруклине. Сестра музыкант, первая скрипка Нью-йоркского симфонического оркестра. Никаких признаков криминала. Зато масса признаков финансового благополучия. Ого! Медики нехило живут. У них еще дом в Тринидаде и в Хэмптонсе. У каждого – первый и единственный брак, уже тридцать четыре года. Все свидетельствует о благополучии, стабильности и успехе.

– Если не считать погибшей дочери.

– Да уж… – Пибоди вздохнула. – Единственный изъян.

Дом тоже говорил о благополучии, стабильности и успехе. Он стоял на углу улицы, в ряд со старинными и элегантными таунхаусами. Ева предположила, что в какой-то момент Пенброки расширились за счет соседнего таунхауса и у них получилось большое жилье, где свободно разместилась семья с двумя детьми и кабинет для приема пациентов.

В трех высоких фасадных окнах была видна рождественская елка. В голове мелькнуло: ведь только что День благодарения миновал, а уже следующий праздник на носу.

Черт! Надо же по магазинам пробежаться, подарки-то…

Вдвоем с Пибоди они поднялись по чистым кирпичным ступеням и позвонили в дверь. Не прошло и нескольких секунд, как им открыли.

– Фрэнк, я не имел в виду, что ты… Ой, простите, я решил, что это сосед.

На мужчине были спортивные бриджи и майка без рукавов, и вся его мощная фигура блестела от пота. Смуглая кожа, карие глаза. Он переводил вопросительный взгляд с Евы на Пибоди и обратно, почесывая коротко стриженную макушку.

– Могу я вам чем-нибудь помочь?

– Сэмюэл Пенброк? – спросила Ева.

– Да. Прошу меня извинить, я прямо с тренажера. – Переброшенным через шею полотенцем он отер пот со щеки.

– Я лейтенант Даллас, а это детектив Пибоди. – Ева достала значок. – Управление полиции и безопасности Нью-Йорка. Мы можем войти, доктор Пенброк?

Она заметила, как переменилось его лицо. Глаза. Как вежливое любопытство сменилось душераздирающим сплавом надежды и горя.

– Линь? Вы по поводу Линь?

– Будет лучше, если мы войдем.

Он неуверенно попятился. Надежда умерла.

– Она мертва.

Ева вступила в широкую, дышащую гостеприимством прихожую, в которой витал аромат ярко-красных лилий, стоявших в вазе на тумбе. Пибоди притворила дверь.

– У нас появилась кое-какая информация и кое-какие вопросы. Мы можем пройти и где-нибудь присесть?

– Вы только скажите: это Линь?

– Да, сэр, мы здесь по поводу Линь.

– Моя жена… – У него перехватило дыхание. – Она еще в тренажерной. Я хочу, чтобы вы… Она должна… – Он медленно подошел к селектору. – Тьен! Тьен, к нам пришли. Тебе надо выйти.

Прошло какое-то время, прежде чем ответил женский голос. В нем слышалось легкое раздражение:

– Сэм, я не закончила медитацию! Десять минут, и…

Он оборвал жену.

– Пожалуйста, выйди прямо сейчас. – Он повернул направо, туда, где перед окном стояла большая нарядная ель. – Сюда, пожалуйста. Давайте присядем. Моя жена… то есть… У нас сегодня выходной. Мы берем выходные одновременно.

Он бросил взгляд на большой рояль, на расставленные на нем семейные фотографии. Среди них был и снимок Линь, который они когда-то принесли в полицию вместе с заявлением о пропаже.

– Моя семья, – начал он, но Пибоди взяла его под локоть и усадила в объемистое кресло.

– У вас чудесная семья, доктор Пенброк. Это ваши внуки?

– Да, у нас их двое. Мальчик – ему сейчас четыре. И девчушка, всего два годика.

– Наверное, с нетерпением ждут Рождества?

– Да, конечно. Ждут не дождутся. Они… Тьен!

Она была миниатюрная, как и дочь, и элегантная, при этом в ней чувствовалась та же гибкость, которая угадывалась в дочери.

У матери была короткая стрижка – как та, что Элси придумала для Линь. Глаза, глубокого зеленого цвета, составлявшие неотразимое сочетание с золотистой кожей, еще хранили выражение легкого недовольства, несмотря на то что в комнату она вошла с вежливой улыбкой.

– Прошу прощения. Мы занимались на тренажерах. Мы еще в таком виде…

– Тьен! Это полиция.

И снова этот резкий переход. Тьен взяла мужа за руку.

– Линь. Вы ее нашли. Вы нашли нашу дочь!

– Мне очень жаль, – начала Ева.

– Нет! – В материнском голосе, в ее лице горе было так же свежо по прошествии пятнадцати лет, как, наверное, и в первые пятнадцать секунд. – Нет!

– Ну же, Тьен, ну же… – Сэмюэл притянул жену к себе и обнял, усадив на колени. – Сейчас вы скажете, что мы больше можем не строить иллюзий, что надежда, за которую мы столько лет цеплялись, умерла. И что наша девочка к нам уже никогда не вернется!

Это был трудный разговор, и лучше всего было выложить все быстро и как оно есть.

– Доктор Пенброк, мы обнаружили несколько останков девушек в возрасте от двенадцати до шестнадцати лет. Мы можем с уверенностью утверждать, что в одной из них предварительно опознана ваша дочь.

– Останки, – тихо повторила Тьен.

– Да, мэм. Мне очень жаль. Надеемся, вы нам поможете с опознанием. У вашей дочери были какие-то детские травмы? Например, переломы?

– Она упала, – ответил отец. – Каталась в парке на аэродоске. Сильно упала. Сломала руку, вот здесь, чуть выше локтя. – Он показал на себе. – Ей тогда было одиннадцать.

– Пибоди?

По молчаливому приказу Пибоди достала из сумки изображение реконструированного лица.

– Нам удалось примерно воссоздать ее внешность.

Сэмюэл протянул руку, взял картинку.

– Линь, – только и сумел выдохнуть он.

– Это моя деточка. Это наша деточка, Сэм! Только волосы не такие. У нее были длинные волосы, красивые длинные волосы. И еще… Нос. У нее кончик носа чуть-чуть смотрел вверх. А над губой справа у нее была маленькая родинка.

– Тьен!

– Все должно быть правильно! – По лицу ее беззвучным ручьем полились слезы, но она повторила: – Все должно быть правильно. Она так гордилась своими волосами!

– Мы исправим, – пообещала Ева. – Мы все сделаем как надо.

– Двенадцать… Их было двенадцать, – прошептал Сэмюэл. – Я сегодня утром слышал. Сказали, в городе нашли двенадцать тел. Она была среди них?

– Да.

– Когда? Как? Когда она умерла? Как она умерла? Кто это с ней сделал?

– Обещаю вам, вам обоим, мы делаем все возможное, чтобы это установить. На данный момент мы считаем, что она погибла около пятнадцати лет назад.

– И все эти годы… – Тьен повернула голову и прижалась к плечу мужа. – Все эти годы мы искали, молились и ждали. А ее уже не было!

– Я знаю, это очень тяжело, – продолжала Ева. – Не могли бы вы рассказать, почему она ушла из дома? Что случилось?

– Она была очень рассержена. У девочек бывают такие периоды – когда они всем недовольны, когда они бунтуют. Она хотела татуировку, хотела сделать пирсинг бровей, хотела гулять с мальчиками, а не сидеть за уроками или помогать по дому. Мы разрешили ей вставить маленькую сережку в ноздрю – пошли на компромисс. Но ей хотелось большего. Это такой возраст, такой период – многие через него проходят, – проговорила Тьен с мольбой в голосе. – И все как-то перерастают.

– Ей захотелось пойти на концерт, – объяснил Сэмюэл. – Мы не разрешили, потому что она прогуляла школу. Дважды. И дома себя плохо вела. Она сказала, мы придираемся, потом мы много чего друг другу наговорили. Мы запретили ей подходить к компьютеру – в порядке наказания. Было нелегко, но…

– Это нормально, – вставила Пибоди.

– Да. Да. – Тьен выдавила улыбку сквозь слезы. – У ее брата и сестры тоже был такой период. Не в столь выраженной форме, как у Линь, но она всегда была более эмоциональной девочкой. И она была младшей в семье. Возможно, мы сами ее больше баловали.

– Утром двенадцатого сентября, – продолжал Сэмюэл, – она не спустилась к завтраку. Мы решили, дуется. Я послал наверх старшую дочь, чтобы она ее привела. Хоа спустилась и сказала, что наверху Линь нет, что исчезло что-то из ее вещей и рюкзака тоже нет.

– Сперва мы обыскали весь дом, потом обзвонили друзей и соседей. А потом пошли в полицию.

– У нее в городе были друзья? Подруги? – спросила Ева. – На Манхэттене?

– Все ее друзья были здесь, но она любила ездить в центр. Ей там нравилось. – Тьен помолчала, снова взяла себя в руки. – Ее искала полиция, мы наняли и частного детектива тоже. Мы выступали по телевизору, обещали награду. В конце концов сумели выяснить, что она села в метро и поехала в центр, но найти ее так и не удалось.

– И она с вами так и не связалась? И ни с кем из подруг?

– Нет. – Тьен вытерла слезы. – Она не взяла с собой телефон. Она очень умная девочка. Она знала, что у нее в телефоне установлен «родительский контроль» и мы легко определим, где она находится. А она этого не хотела.

– Она купила бы себе другой, – сказал Сэмюэл. – Деньги у нее были. У нее было с собой пятьсот долларов. Когда стало ясно, что Линь сбежала из дому, старшая дочь сказала, что она копила деньги и прятала их у себя в комнате, а с сестры взяла слово, что та не разболтает. Мы обрадовались, что у нее есть деньги, было чем заплатить за еду. И мы подумали… подумали… она вернется.

– Но она не вернулась. Она так и не вернулась.

– Теперь мы привезем ее домой. – Сэмюэл поцеловал жене волосы. – Теперь мы привезем домой нашу девочку, Тьен. Мы должны ее увидеть!

– Доктор Пенброк…

– Мы медики, – сказал он. – Мы понимаем, что происходит с телом с течением времени. Мы понимаем, что у вас, кроме костей, ничего нет. Но нам необходимо ее увидеть!

– Я постараюсь это устроить. Ее идентификация еще не закончена. И опознание других погибших. Если бы вы позволили взять у вас образцы ДНК, это ускорило бы дело.

– Да. Наши ДНК есть в базе, – ответила Тьен. – Но вы возьмите заново, чтобы не было никакой ошибки. Кто-то сделал ей больно?

Поаккуратнее выбирай выражения, мысленно сказала себе Ева.

– Я думаю, кто-то не дал ей вернуться домой. Мы пытаемся установить кто. Могу вам обещать, мы сделаем для нее – и для других этих девочек – все, что в наших силах.

Она снова взглянула на Пибоди, и напарница достала из сумки два комплекта для взятия образов ДНК.

– Еще несколько вопросов, – продолжила Ева, пока Пибоди делала свое дело.

5

– Отвези образцы к Девинтер, – велела Ева, когда они вышли от Пенброков. – Пусть подтвердят как можно быстрее. И передай антропологу, чтобы сделали длинные волосы, поставили родинку и чуть задрали кончик носа. Пусть все будет как полагается.

– Сделаю. Мы все сделаем.

– Если реконструкция следующей жертвы готова, пускай присылают. Дальше. Самым внимательным образом изучи полицейское дело об исчезновении Линь Пенброк и все документы следствия. Если обнаружится хоть какая-то дыра – будем заполнять. Поэтому свяжись с тем, кто возглавлял следствие, потряси его как следует.

– О’кей.

– А я займусь этим мастером и спонсоршей с ее внучкой. Если быстро управишься, подними все на этого буйного папашу, Джубала Крейна, и все, что найдешь, перегони мне. Как только будет приходить портрет очередной жертвы – немедленно запускаем поиск по базе. И что бы ты ни нарыла, я немедленно должна знать об этом.

– Как обычно.

– Как обычно, – поддакнула Ева и оглянулась на дом. – У нее была хорошая семья, во всяком случае, внешне у меня такое впечатление. Зажиточная и при этом нормальная. Со своими порядками, обязанностями, домашними делами, с катанием на аэродоске, с сестрой, способной хранить секрет.

– Мне думается, она переросла бы этот переходный возраст, когда любые слова, советы или ожидания родителей воспринимаются не иначе как отстой. Тогда как тебе хочется быть крутой девчонкой!

– Она допустила роковую ошибку. Дескать, я им докажу, что могу делать что хочу и когда хочу. Я уже не ребенок, и они не имеют права мной распоряжаться. Но доказать что-либо уже было не суждено. Такое у меня впечатление от всего этого.

– Но ты все равно намерена проверять этих Пенброков по полной.

– Они свою девочку любили и никогда не причиняли ей зла. Но ты все же сначала поговори со следаком, который вел дело, и я тоже еще покопаю. Чтобы уж наверняка.

Она высадила Пибоди в двух кварталах от лаборатории, а сама поехала дальше. Но потом передумала. По встроенному в приборную панель видеотелефону она связалась с Рорком.

Он ответил, причем очень быстро.

– Лейтенант?

Как она и подозревала, при всех заседаниях и совещаниях голова у него сейчас – как и у нее – была занята этими девочками.

– Спасибо за информацию, которую ты перебросил. Очень ценные сведения. Вот хотела тебе доложить: мы думаем… да нет! я уверена, что первую жертву мы уже опознали.

– И как ее звали?

Конечно, это то, что интересует его в первую очередь. И он крепко запомнит это имя.

– Линь, – она произнесла по буквам, – Пенброк. С очень большой долей вероятности, это она. Я только что от ее родителей – мы ездили поставить их в известность и взять образцы ДНК для сравнения. Только…

– Ты же сказала, что уверена.

– Да, это так. Я сейчас еду на север пообщаться с потенциальным свидетелем или подозреваемым. Загрузила Пибоди поручениями, так что, если тебе интересно поучаствовать и если у тебя есть время…

– Давай адрес. Встретимся там.

Ева приехала раньше Рорка, но решила не ждать. Воспользовавшись своим универсальным ключом, она вошла в приземистое четырехэтажное здание, обогнула лифтовый холл, по лестнице поднялась на четвертый этаж и подошла к последней двери в юго-западном крыле.

Постучала.

Когда дверь открыли, Еве пришлось опустить взор.

Перед ней стоял ребенок – мальчик, по ее прикидкам, не старше десяти лет, с россыпью веснушек по круглой мордашке, перемазанной чем-то темно-красным и липким.

– Я вас не знаю! – решительно заявил мальчуган и стал тянуть дверь на себя.

Ева вставила ногу, отчего мальчик истошно завопил:

– Мам! Мам! К нам какая-то тетя рвется!

– Я не «тетя». Видишь это? – Ева поспешила продемонстрировать полицейский жетон, а по лестнице сверху – это оказалась просторная двухуровневая квартира типа лофта – уже кто-то спускался.

– Мам! Это тетя из полиции!

– Трилби, а ну живо назад! – Женщина – забранные в хвост светлые волосы, свободные брюки, клетчатая рубашка – подтолкнула сынишку и внимательно изучила Евин жетон. – Иди-ка, ради бога, умойся, Трилби, ты весь в варенье! И ступай делать уроки. К сестренке не приставай!

– Господи! – возмутился тот. – Я и то, я и это…

– Да, тяжелая у тебя жизнь! Вы нас извините, – обратилась она к Еве, а мальчик, надув губы, удалился. – Чем могу помочь?

– Мне нужно переговорить с Броди Файном.

– Видите ли, мы только что приехали, и он первым пошел в душ. – Она оглянулась, проверяя, не слышит ли сын, и понизила голос. – Это по поводу здания на Девятой? По поводу этих трупов? Мы слышали в новостях, – пояснила она, не дождавшись от Евы реакции. – Мы с Броди как раз любовь крутили, когда он там у них работал. Мы сегодня весь день только об этом и говорим. Я у него по столярной части, – объяснила она. – И его жена. И мать его детей.

– И все же мне необходимо с ним переговорить.

– Конечно. Извините. Что ж я вас в прихожей-то держу? Может…

Она замолчала, увидев в дверях Рорка.

– Это мой консультант, – пояснила Ева.

– Приятно познакомиться. Если сейчас уместно так выразиться. Входите же! Я, конечно, предпочла бы обсуждать эту тему в отсутствие детей, ну, да уж что там… От детей все равно ничего не утаишь. Я собиралась пиво открыть. Вы будете?

– Я не отказался бы, – поддержал Рорк, столь же непринужденно чувствуя себя в атмосфере домашнего уюта, как, наверное, и в зале заседаний совета директоров.

– Я ведь внештатный консультант? – напомнил он Еве. – Будь я полицейским при исполнении, она этого не допустила бы. Просторно тут у вас, миссис… Файн?

– Да, я, по старинке, ношу фамилию мужа, но вы можете называть меня Альмой. Мы с Броди сами тут все обустроили. Вот уже шесть лет этим занимаемся, но вроде дело движется.

– Красивая работа! – Рорк провел пальцем по фигурной отделке. – Орех, так ведь?

– Вижу, вы в дереве разбираетесь. – Она присмотрелась к нему. – У моего деда была ферма в Виргинии. Так у него там этого ореха завалялось… Ну, мы с Броди доски-то к рукам и прибрали. Почистили, обстрогали. Подумали, древесина того стоит. Нечасто выпадает такая возможность – с настоящим деревом поработать. Это такое удовольствие!

– Могу себе представить.

– Усаживайтесь. Сейчас пиво принесу. Вы, может, чего другого хотите? – обратилась она к Еве. – Есть, конечно, вода, но я могу и кофе сварить. Или кола – не хотите? Она у меня от детей припрятана.

– Вообще-то, от колы я не отказалась бы.

– Значит, будет вам кола.

Ева огляделась по сторонам. Рорк верно подметил – места тут много. Пожалуй, порядка чуть недостает – как всегда бывает в доме, где есть дети, – но это лишь прибавляет квартире уюта. Они обустроили ее как открытое пространство, умело использовав стойки, стеллажи и другие предметы мебели для выделения разных зон – обеденной, кухонной, игровой.

Три стенки наподобие балкона опоясывали второй этаж, опять-таки открытый, с декоративными, но крепкими на вид перилами, опирающимися на балясины, поставленные так тесно, чтобы между ними не пролезла никакая любопытная головенка.

Много дерева, насыщенные цвета, отметила Ева, и все это подчеркивается большими окнами, впускающими много света.

– Мам! Трилби меня в лицо!

– Трилби, я тебе что сказала?

– А че я ей сделал?

– Не «че», а что! – поправила Альма, неся на подносе напитки. – И не смей к ней приставать, не то никакого «Авантюриста Макса» сегодня оба не увидите.

На этот раз дети завопили на два голоса:

– Мам!!

– Я не шучу! Простите, – повернулась она к гостям.

– Ничего страшного, – успокоила Ева. – А ваш муж…

– Да, да, конечно, сейчас поднимусь и скажу только, чтобы что-нибудь на себя надел. Одну минуту подождите, пожалуйста.

– Что за шум, а драки нету? – прогремел сверху мужской голос – грозно, но вполне добродушно. Скорее, даже весело.

– Пап!! – опять завопили дети на два голоса.

– Вы вот что, ведите-ка себя как следует, а то мы так и не узнаем, что случилось с Максом и Люки на планете Крон. Слушай, малыш, ты не могла бы… Ой, простите! – Он ступил на лестницу и тут увидел Еву с Рорком. – Не знал, что у нас гости.

– Броди, это из полиции.

Непринужденная улыбка на его лице уступила место серьезной задумчивости. Он кивнул и начал спускаться.

Копна вьющихся каштановых волос еще не просохла после душа. На нем были джинсы, коричневая футболка с длинным рукавом и теплые носки.

– Я все думал, придете вы или нет. Мы с Альмой даже говорили, не пойти ли нам самим, дать показания. Хотели сегодня еще это обсудить, когда дети спать улягутся. Так это правда? То, что по телевизору сказали?

– Да, это правда, – подтвердила Ева.

– Принесу тебе пива. – Альма погладила его по руке.

– Спасибо. Думаю, нам всем лучше присесть.

– Меня зовут лейтенант Даллас, – начала Ева. – Я веду это расследование. А этой мой консультант.

– Рорк. Я вас узнал, – сказал Броди. – Я немного работал на нескольких ваших объектах.

– Да вы что?

– Да. То тут, то там.

– Если на моих объектах вы потрудились так же хорошо, как над своим домом, я наверняка остался вами очень доволен.

– Во всяком случае, платили вы хорошо и в срок. Такое не о каждом заказчике скажешь.

– А какую работу вы делали в доме на Девятой, в Обители? – спросила Ева.

– Да… главным образом, дыры латал. – Он рассеянно подергал себя за мокрые лохмы – видимо, привычка такая. – Платить много они не могли, и я уж с них по минимуму брал – видел же, как они для ребят стараются. Я тогда как раз начинал свой бизнес, только-только что-то налаживаться стало, так что у них я по большей части в свободное время работал.

– Стены вы какие-нибудь строили?

– Строить не строил, а подправлять доводилось.

Вернулась Альма, села на подлокотник его кресла и протянула мужу пиво.

– Что-то красил… Но за это я с них денег не брал. Чаще всего они сами подкрашивали – экономили, понимаете? Сантехнику иногда им чинил – насколько это было в моих силах. Где-то проводку перекладывал. Должен признаться, тогда лицензии на водопроводные и электрические работы у меня еще не было, но мастер с лицензией им был не по карману. Но я в этом деле неплохо понимал.

– Он у меня на все руки, – похвалилась Альма. – Бог не даст соврать.

– А сама-то? Я на тебе потому и женился.

– Нарушение каких-то правил или работа без лицензии меня не волнует, – заверила Ева. – Когда вы в последний раз были в том доме?

– Так… Дайте подумать… – Его рука опять потянулась к волосам. – Это было сразу, как они получили новое здание, они как раз переездом занимались. Они меня попросили пройтись по дому, посмотреть, не осталось ли такого, из-за чего у них могут возникнуть проблемы с банком. Я еще кое-что подлатал – так, на всякий случай. И Альма, кстати, со мной была. Помнишь? Мы тогда женихались.

– Ни шатко ни валко, – усмехнулась Альма.

– Но я же в конце концов тебя заполучил! Собственно, это и все. После этого я уже работал у них в новом здании. Это уже было совсем другое дело! Хороший дом, крепкие стены. Ничего общего с их прежней развалюхой. Там выпотрошить бы все нутро да начинить заново – глядишь, дом и ожил бы. Будь моя воля, я сам там все сделал бы. Жалко было смотреть, как он рушится на глазах.

– Но вы же сказали, вы там в последнее время не были?

– Внутри не был, а снаружи видел. Мы с полгода назад в том районе на одном объекте работали. Хотите мое мнение – так прямо слезы одни. И как-то неправильно это! Окна забиты, все переломано, кругом какие-то заплаты. На крышу глянешь – она и года не протянет. Ну, да это меня не касается.

– Будь у Броди бабки, – вставила его жена, – он кинулся бы спасать все дома на свете.

– А начал бы с Нью-Йорка.

– Какое-то время у вас был помощник, он с вами в том здании работал.

– А, да. Клип, помнишь? – повернулся он к жене. Та закатила глаза. – Джон Клиппертон. Я ему иногда работенку подкидываю, но в бригаде не держу.

– Почему?

– Он хороший работник, когда трезвый. Хотя бы наполовину.

– Что бывает каждый второй вторник каждого второго месяца, – вставила Альма.

– Ну, не до такой степени. Но близко к тому, – признал Броди. – Поначалу я его чаще привлекал. Тогда он и пил, правда, меньше, и нанять кого посерьезнее мне еще было не по карману. Но в Обители он у меня работал всего раза два или три. Потому что… – добавил он, видя вопрос в глазах Евы, – ну… потому что он являлся обычно не наполовину трезвым, а, прямо скажем, пьяным и… – Броди поерзал, будто сидел на куче камней. – Понимаете, он как примет, так ведет себя как последний козел.

– Броди, он всегда себя ведет, как последний козел! А как выпьет, так и вообще невыносимым делается.

– Вы перестали звать его на работу в Обитель, потому что он являлся нетрезвым и вел себя как козел. Могу я вас попросить объяснить, что вы в это вкладываете?

Броди поморщился.

– Как объяснить? Понимаете, есть такие парни, которые, когда работают и видят, что идет симпатичная женщина, непременно в ее адрес должны высказаться. Иногда довольно-таки грубо.

– Послушай! – Альма со смехом ткнула его в плечо. – Мы же все это делаем. Красишь забор и глазеешь по сторонам. Появится какой красавчик – непременно в его адрес пройдешься. – Она пожала плечами. – Давняя строительная традиция.

– Да, только Клип… Мы ведь о детях говорим, понимаете? Конечно, мы тогда были моложе, но уже достаточно взрослые, чтобы не допускать такого по отношению к девочкам. Я велел ему это прекратить. Это было… как сказать… неприлично, понимаете? Он вроде прикусил язык, но я, бывало, видел, какие он на них взгляды бросает. А иной раз смотришь – и разговаривает с какой-нибудь… слишком интимно, что ли. Когда у него перекур. Я с этим никак мириться не хотел, вот и убрал его оттуда, поставил на другой объект.

– А какого рода ремарки он отпускал?

– Точно не вспомню, богом клянусь, – ответил он Еве. – Помню только, что мне они были не по душе. И мне не нравилось, что он вроде как девчонок молоденьких клеил.

– Он и меня клеил, – объявила Альма, отчего у мужа отвисла челюсть.

– Что? Что?! Когда?

– Пару раз в то время, и потом еще раза два было.

– Вот сукин сын!

– Ты что же, думаешь, я за себя постоять не умею?

– Нет, малыш, постоять за себя ты умеешь. Но все равно он – сукин сын!

– Не волнуйся, он всякий раз был пьян в стельку. Да что там говорить, он и Лидию клеил. А ей, между прочим, восемьдесят три, – объяснила она. – Она у нас бухгалтерию ведет. Он кобель, это факт. Ни одной юбки не пропустит, вечно руки распускает. Ему и возраст нипочем. Но чтобы он кому причинил зло – в это я не верю. Не верю – и все тут.

– Нет, нет, зла он никому не сделал бы. Он козел, но… Что значит «руки распускает»? Он что, и тебя лапал?

– Успокойся. Помнишь, как лет шесть или семь назад после шашлыков по случаю Четвертого июля он все насчет какой-то недотроги прохаживался? Ты думаешь, кто ему тогда по рукам-то надавал?

Теперь Броди вцепился себе в волосы обеими руками.

– Альма, ради бога! Почему я об этом только сейчас узнаю?

– Потому что, если бы я тебе сказала, ты пошел бы с ним разбираться, а я уже сама разобралась. И после того раза он ко мне больше не лез. А когда протрезвел, то даже извиняться стал. Я что хочу сказать, лейтенант… Предположим, вы сидите в баре, ждете кого-то или просто решили спокойно выпить. Так вот он из тех, кто будет вокруг вас увиваться, воображать себя страшно остроумным и сексапильным, а на самом деле он кто? Мерзкий пьяный идиот! Но он за вами не увяжется, когда соберетесь уходить, и если вы его отошьете, силу применять не будет и не станет заводиться. Понимаете, о чем я?

– Да, но мне все же хотелось бы поговорить с ним лично. Буду признательна, если вы подскажете, как его найти.

– Да. Конечно. Не вопрос. – Броди чуть приподнялся, достал из кармана телефон и нашел нужный номер. – В данный момент у меня руки чешутся съездить ему по морде, и все равно я вам должен сказать, что он такого ни за что не натворил бы. Ничего бы этим девочкам не сделал. Я хочу сказать, да, он, бывало, в те времена напивался так, что мог к кому-то приставать, но убить он ни при каких обстоятельствах не способен.

– О’кей. А вам не приходилось видеть там или, может, замечать среди сотрудников кого-то, кто вызывал бы у вас нехорошее чувство?

– Да нет вроде… Ничего такого не припоминаю. Я в то время хватался за всякую работу, пытался закрепиться в бизнесе, так что я там не каждый день бывал. Иногда работал у них по нескольку дней кряду, но чаще это были отдельные небольшие заказы. Они меня звали что-то подправить, когда самим было не под силу. Или, бывало, сами возьмутся, да только напортят еще больше, вот тогда и зовут. А у меня благодаря этому появлялись новые заказы – то кто-то из персонала к себе вызовет, то Нэш с Филли кому-то порекомендуют.

– Какие у вас впечатления о ком бы то ни было из сотрудников, включая Нэша и Филли?

– Они хорошее дело делали, да и сейчас делают, а это, насколько я могу судить, требует немалых усилий. Причем денно и нощно.

– Еще одно. – Ева вызвала на экран изображение Линь. – Не узнаете ее?

– Ого, какая красивая девочка! Нет, ее не знаю. – Броди повернулся к жене, та тоже покачала головой. – А она что, одна из…

– Да.

– Боже! – Он потер ладонями лицо, наклонил голову, снова вгляделся. – Никаких ассоциаций. Не знаю, сумел бы я вспомнить после стольких лет, но лицо у нее запоминающееся, понимаете? Из нее выросла бы настоящая красавица.

– Что ж, спасибо, что уделили время. – Ева поднялась. – Если что-нибудь вспомните, свяжитесь со мной.

– Свяжусь. То есть… свяжемся, – пообещал Броди. – Двенадцать девочек! Даже думать не хочется…

Ева рассудила, что ей-то как раз в основном думать и предстоит, тем более что, когда они выходили из здания, пришла вторая реконструкция.

– Еще одно лицо.

Рорк глянул на экран, вгляделся в худое личико с грустными глазами.

– Хочешь, я запущу поиск по базе?

– Пибоди уже этим занимается. У нас был предварительный вариант, а теперь она прогонит итоговый. А ты постой-ка. Я на минутку, мигом вернусь.

Она кинулась назад в дом, оставив его на тротуаре. Чтобы убить время, Рорк достал собственный планшет и кое-что пробил.

Она отсутствовала пять минут.

– Эту он узнал. Уверенно. Даже добавил пирсинг в бровь, которого на картинке не было. И сказал, что она волосы чудно́ красила – в фиолетовый, розовый, зеленый. Носила татуировки – все руки были расписаны, а лет ей, на его взгляд, было не больше двенадцати-тринадцати. Он все так отчетливо помнит, потому что случайно стал свидетелем драки, которую она затеяла с другой девчонкой. Причину он не запомнил, сказал только, что разнимать их пришлось нескольким сотрудникам.

– И это свидетельствует о том, что она была в том здании, жила в нем, имела по меньшей мере один конфликт с рукоприкладством и, как он описывает, была отнюдь не тихоней и умела за себя постоять.

– В таком возрасте татушку не сделаешь без письменного разрешения опекуна, без предъявления удостоверения личности и без сопровождения взрослого. Судя по ее останкам, ее часто били, поэтому если у нее и был опекун, то вряд ли он возился бы с такой ерундой, как татушки. Что говорит о том, что она скорее всего какое-то время бродяжничала и вращалась в кругу таких же беспризорников. Может, несколько раз даже в полицию попадала. Мы установим ее личность.

– Пока Пибоди ищет, может, поедем потолкуем с этим пьянчугой?

– Не сейчас. До него очередь дойдет, но я убеждена, что тот, кто это сделал, не был пьян. Может, и пьяницей даже не был, потому что для пьянчуг более характерно распускать язык и совершать всякие глупости типа приставания к жене босса.

– Бывают такие жены боссов, – ответил Рорк, постукивая кончиком пальца по ямочке на ее подбородке, – которые вполне в состоянии за себя постоять.

– Да уж. Пусть кто-то из триллиона твоих работников только посмеет ко мне лезть – мигом свое получит, можешь не волноваться.

– На этот счет я абсолютно спокоен.

– А сейчас меня больше интересует бывшая воспитанница, ныне сотрудник и по совместительству внучка женщины, которая купила им новое здание. Серафима Бригэм, внучка Тиффани Бригэм-Битмор.

– Слыхал о такой. – Поскольку поиск по базе она ему поручать не захотела, Рорк обошел машину и сел за руль. – Занимается благотворительностью, в основном в пользу детей и наркозависимых. Была девочкой на побегушках в одной общественно-политической организации, где познакомилась с Бригэмом и вышла за него замуж. Оба, в моем представлении, были еще совсем молоды, по двадцать с небольшим. Родила ему двоих детей, а потом он погиб – в авиакатастрофе лет через пятнадцать. Он был богат – фамильное состояние. А в политике сильно тяготел к либеральному крылу.

Говоря это, он встроился в поток машин, идущих в северном направлении.

– Спустя несколько лет после его смерти она вновь вышла замуж. Семейство Битморов было еще богаче. Во втором браке у нее родилось, не соврать, еще двое детей, а потом он погиб в Индонезии во время землетрясения – он там работал послом одной всемирной организации в сфере здравоохранения.

– Ты много о ней знаешь.

– Я сегодня провел дополнительные изыскания. Она известна своей щедростью – в плане денег, времени и влияния, – если дело ей близко. Она сама потеряла сына – наверное, отца этой самой внучки – из-за передозировки. И судя по всему, его дочь была близка к тому, чтобы последовать по его стопам, пока не оказалась в Обители. Битмор отблагодарила их, пожертвовав деньги на новое здание и основав фонд для покрытия текущих расходов.

– А теперь Серафима работает у Джонсов.

– И является известным психотерапевтом с хорошей репутацией в своей среде. И еще она недавно обручилась.

– Хм. Я вот думаю, как бы так сделать, чтобы и второй муж мне попался таким же богатеньким? Только вот боюсь, богаче тебя мне никого не найти. Уж больно узок ваш круг.

– Может, лет через восемьдесят-девяносто он и расширится.

– Что ж, над этим стоит поразмыслить. Откуда ты знаешь, куда ехать?

– Ты же сказала, что хочешь поговорить с Серафимой Бригэм. Поскольку я это предвидел, когда ты мне позвонила, то использовал кое-какие связи и выяснил, что она сегодня ужинает и выпивает в доме бабушки – в ее нью-йоркском доме, который, к слову сказать, недалеко от нашего с тобой дома.

– Я тебе уже говорила, но сейчас повторю: ты бываешь очень даже полезен.

Он бросил на нее быстрый взгляд.

– Ты вот еще чем озаботься – чтобы твой новый толстосум, ежели таковой найдется, умел влезть в мозги следака и имел необходимые связи.

– Занесу себе в список. – Теперь она на него посмотрела. – А ты через восемьдесят или девяносто лет выбрал бы себе новую следачку?

– Да боже упаси! В следующий раз я найду себе милую, спокойную женщину, какую-нибудь любительницу акварели или сдобной выпечки, скажем, английских булочек.

– Тогда мой толстосум пусть печет мясные пироги. Я их больше люблю.

– Я пироги тоже люблю. Надо будет нам с ним познакомиться.

– Подожди несколько десятков лет… Чем, интересно, он эти пятнадцать лет занимался?

Ну вот, ее мысли уже совсем не о гипотетическом толстосуме, понял Рорк. Евин мыслительный процесс его всегда завораживал.

– Как вышло, что он перестал убивать? И перестал ли? Или нашел другой способ избавляться от тел? А может, он умер? Например, в камере? Или уверовал в Бога? Он совершил двенадцать убийств. Вероятно, на протяжении нескольких недель или месяцев. Не бывает так, что человек вдруг взял и остановился. Я все спрашиваю себя: где он? Чем занимается? Я пробила похожие преступления, и действительно, то тут, то там всплывают те же черты – то девочки той же возрастной группы, то труп, завернутый в пленку, то еще что-нибудь. Но так, чтобы в точности повторялся наш случай, – нет. Чтобы много тел, да тщательно запрятаны, и притом никаких признаков насилия. Как же он, черт бы его взял, их убивал?

– Думаю, тебе надо дождаться результатов работы Девинтер. Она скажет.

– Да, конечно. Они с Моррисом там в две головы корпят.

Раздосадована, почувствовал Рорк. Тем, что еще не получила всех данных и потому не может сузить поиск, который приведет к убийце.

– Мы оповестили родителей первой установленной жертвы. Солидные люди, средний класс – самая его верхушка. Оба медики, первый брак, уже давно вместе, еще двое детей – сейчас уже взрослых. Милый дом, воплощение стабильности и достатка. На останках никаких признаков насилия, зато все признаки того, что о девочке хорошо заботились, в том числе лечили у хороших врачей. Питание, физическое развитие – все было на высоте.

– Ее похитили?

– Да нет. Во всяком случае, не из дома. Поругалась с предками из-за какого-то концерта. Переживала переходный возраст, что вообще-то нормальное явление. Сбежала в центр – из Бруклина, при себе были деньги, так что моя версия – за два-три дня все протратила, попробовала жизнь улицы, вошла во вкус. Но она не похожа на девочку, с которой он ее вместе замотал. Если бы ничего не случилось, она не осталась бы беспризорничать. Вернулась бы домой. А вторая? Уж домой ни за что не пошла бы, поскольку именно дома ее и избивали.

Рорк молча накрыл ее руку своей. Больше от него ничего и не требовалось.

– У меня было иначе, – прошептала Ева. – Во-первых, у меня и дома-то никогда не было, что, может быть, даже к лучшему – не было иллюзий, что обо мне кто-то будет заботиться. И пока Трой не умер, я вообще не понимала, что могу убежать. Да и потом-то не больно далеко я убежала. А ее как раз погубили побеги, во всяком случае, они привели ее туда, где из нее сделали жертву.

Пискнул телефон, Ева нажала кнопку и прочла сообщение от Пибоди.

– Шелби-Энн Стубэкер. Теперь у нее есть имя.

– Расскажи, что известно.

– Тринадцать лет. Отец отбывает десятку в тюрьме Синг-Синг за разбой, это уже вторая его отсидка. Мать имела приводы, в основном за мелкие правонарушения. Заявлений не подавали, так что в базе потеряшек мы ее не нашли бы. Несколько раз задерживалась. Прогулы в школе, магазинные кражи, побывала в колонии для несовершеннолетних, потом принудительно лечилась от наркозависимости, потому что ее поймали под кайфом да еще и с дурью в кармане. Первое задержание в девятилетнем возрасте. Родилась и умерла здесь. На нее наверняка есть досье в органах опеки, а толку-то… Система в ее случае надежд не оправдала. Никто не оправдал.

– Ты оправдаешь.

Рорк подъехал к фасаду белого с золотом здания, сверкающего огромными окнами. С учетом ее простенькой машины, Ева нисколько не удивилась, когда привратник презрительно вздернул подбородок, поджал губы и стал выхаживать по ярко-синей ковровой дорожке, положенной от сверкающих стеклянных дверей до самого тротуара.

Сейчас, подумалось ей, Рорк получит по полной программе то, с чем она в своей работе вынуждена была мириться. В предвкушении она вышла из машины.

Стоило Рорку шагнуть на тротуар, как привратник из занявшего оборону терьера превратился в сторожевого пса.

– Сэр! Вы в гости к кому-то из жильцов «Метрополитена»?

– Вообще-то, я сопровождаю лейтенанта Даллас. Если вы пристроите ее машину, пока она не закончит тут свои дела, она наверняка будет вам очень признательна.

– Займусь лично. Кого мне оповестить о вашем визите?

– Сообщите, пожалуйста, миссис Битмор, что здесь лейтенант Даллас, которой необходимо переговорить с ней по делу, находящемуся в компетенции Управления полиции и безопасности Нью-Йорка.

– Я доложу. Пройдите, пожалуйста, в первый лифтовый холл с левой стороны вестибюля. Главный вход в апартаменты миссис Битмор – на пятьдесят третьем этаже. Номер пятьдесят три сто.

– Благодарю.

Ева сердито проследовала внутрь.

– Сколько ты ему сунул?

– Полтинник.

– А я вот привратникам взяток не даю! – с видом негодующей добродетели объявила она.

– Конечно, не даешь, дорогая. Ты предпочитаешь ввергать их в состояние животного страха и трепета. Но мой способ, по-моему, и быстрее, и надежнее.

– Все равно он тебя узнал. Это видно было. Надеюсь, не ты владеешь этим зданием?

– Нет, что ты! – Рорк оглядел просторный белый с золотом вестибюль и свернул к лифтам. – А жаль. Здесь миленько.

– В следующий раз я предпочту животный страх и трепет.

Он пропустил ее в лифт впереди себя – специально, чтобы легонько шлепнуть по заду.

– В другой раз – пожалуйста.

6

Вестибюль был небольшой, но элегантный. Стены и потолок были покрыты искусной росписью с изображением скамеек из грубого камня под буйно увитой виноградом перголой.

В дверях пришедших встретила прислуга-робот. В простом сером платье и туфлях на низком каблуке, кибергорничная строго попросила гостей предъявить документы.

Ева протянула жетон и смотрела, как робот его сканирует.

– Прошу входить. Миссис Битмор и мисс Бригэм в гостиной.

Гостиную нельзя было назвать просторной, но ей придавало особую элегантность сочетание светлых тканей обивки и штор с темно-бордовыми стенами. Картины на стенах тяготели к старине – классические пейзажи, запечатлевшие туманные леса, тихие озера и цветущие луга.

Две женщины дружно поднялись с двухместного диванчика, стоящего у стеклянных дверей с выходом на небольшую террасу, за которой открывался вид на роскошный парк.

Та, что постарше, вышла вперед. Тиффани Битмор не закрашивала седину, но Ева про себя подумала, что это решение тоже не лишено тщеславия, ибо идеальная укладка этих седых волос была таким же образцом стиля, как и убранство комнаты.

Взгляд мечтательно-голубых глаз был необыкновенно проницательным. Лицо, не по годам свежее и гладкое, было не то чтобы красивым, но притягивало взор. Изгиб губ никоим образом не смягчал ее острые, как стилет, скулы.

– Лейтенант Даллас, рада с вами познакомиться. Рорк, и с вами тоже. Репутация и слухи о ваших деяниях бегут впереди вас.

– Как и о ваших, – парировал Рорк с любезностью, которую умел «надеть» в любой момент, словно это был шелковый галстук. – Для меня это огромная честь, миссис Битмор.

– Господь одарил вас внешностью, от которой замирают женские сердца. Ради такого мужчины я слюной изошла бы, – повернулась она к Еве. – В свое время.

– Сыростью меня не испугаешь.

Миссис Битмор со смехом дружески похлопала Еву по руке.

– Думаю, мы с вами поладим. Познакомьтесь со светом в моем окошке, а потом мы все выпьем кофе. Я читала «Дело Айкова» и смотрела фильм, а это со мной нечасто случается, так что ваша любовь к настоящему кофе мне известна. Кларисса!

– Слушаюсь, мэм, сейчас же займусь. – Электронная горничная бесшумно удалилась.

– Позвольте вам представить мою внучку Серафиму.

– Очень приятно. И думаю, было бы еще приятнее, если бы мы не слышали последних новостей. – Молодая женщина протянула руку. У нее были бабушкины глаза, только на более мягком, не таком выразительном лице. – Сразу, как услышали, я связалась с Центром и коротко поговорила с Филадельфией. Она сказала, вы уже у них побывали и опросили ее и Нэша.

– Вы работаете в Центре и когда-то были воспитанницей Обители, – начала Ева.

– Присядьте, будьте любезны. – Миссис Битмор сделала приглашающий жест в сторону кресел. – Это все ужасно, Серафима жутко расстроилась.

– Я ведь могла кого-то из них знать! – проговорила та и опустилась на диван. – Почти наверняка знала. Но в репортаже имена не назывались.

– Нечего пока было называть. – Ева на миг задумалась, с чего приступить к разговору. Потом достала телефон и пролистала фотографии с документов идентифицированных жертв. – Эта вам не знакома?

– О боже! – Серафима сделала глубокий вдох, взяла в руки телефон с фотографией Линь Пенброк. – Это было так давно… Но мне кажется, ее я запомнила бы. Такая хорошенькая! Нет, ее не знаю. И кажется, никогда ее раньше не видела. Правда, я в Обители довольно долго жила. Столько их приходило и уходило… Все равно я уверена, что ее я вспомнила бы.

– Ладно. – Ева забрала телефон и вызвала на экран лицо второй жертвы. – А ее?

– Ой! Это же Шелби! Да, эту девочку я помню. Шелби… Фамилии я, наверное, и не знала. Мы с ней там были в одно время. Где-то на год меня моложе, кажется, почти ровесницы. Она мне дурь поставляла. Прости, бабуля, – добавила она, бросив взгляд в сторону бабушки.

– Что было, то прошло.

– В первые пару месяцев мне только нужно было место, где переночевать. У меня и в мыслях не было соскакивать. Или как-то менять свое отношение к наркоте. Разве что на словах.

– Ты была такая злая! – добавила бабушка.

– Да, меня все вокруг выводило из себя. И люди тоже. – Она негромко, словно с недоумением, рассмеялась и поцеловала Тиффани в щеку. – Особенно ты, поскольку ты никак не желала от меня отвязаться.

– И не отвязалась.

– Ну, вот я и ходила на сеансы, выполняла какие-то задания – но все для того, чтобы было где спать и что есть. Я их – Джонсов – держала за лохов и при каждой возможности тайком проносила наркоту, спиртное – да что угодно. Но оказалось все не так просто, как я думала, потому что никакими лохами они не были. У меня был браслет из бисера, так я и его обменяла на дурь. Всем было известно, что Шелби что хочешь тебе достанет, пронесет в дом, главное – отдать ей то, что ей нравится, и чуточку подождать.

Серафима замолчала, дожидаясь, пока кибергорничная подаст кофе и так же беззвучно удалится.

– И что, персонал был не в курсе? – поинтересовалась Ева.

– Она была очень умная. Нет, лучше сказать – хитрая. Да, Шелби была хитрющая. Пару раз ее ловили по мелочи – и сейчас, когда я об этом думаю, причем не только как взрослый человек, но и как психотерапевт, я могу предположить, что она просто позволяла себя поймать. Мелкие нарушения никого не удивляли, и наказание за них было нестрашным. Нас тогда было по меньшей мере в десять раз больше, чем сотрудников. Они из кожи вон лезли, чтобы уберечь нас от улицы, от торговцев живым товаром. Чтобы нам помочь. Но для нас, для большинства, они были какие-то простофили.

– А помните помощника плотника? Джона Клиппертона?

– Имени не помню, а может, и не знала никогда, но помню парня, которого Броди несколько раз приводил, это было уже незадолго до нашего переезда. Есть такие мужчины, – продолжала она, обращаясь к Еве, – что только глянут – и ты уже знаешь, что он тебя мысленно раздел. Иногда думаешь, ну и пусть, я его тоже глазами раздену. А иногда это бывает обидно. Если не хуже. Я была молоденькая, но какое-то время успела поболтаться на улице. Я понимала этот взгляд – каким он смотрел на меня и других девчонок. Нехороший был взгляд.

– А он только смотрел или было что-то еще?

– Не знаю. Мне кажется, он тогда глаз положил на Шелби, но она ничего об этом не рассказывала. Мы не были особо близки. Для нее я была лишь покупателем, да и то нерегулярным. А как они умерли?

– Пока ответа на этот вопрос у меня нет. А после переезда вы никогда не возвращались в то здание?

– Нет. Меня и не тянуло. Я еще до переезда изменилась. Все для меня стало другим, произошел какой-то перелом. Разговорная психотерапия, на которой я сначала лишь отбывала номер, чтобы иметь кров и еду, начала приносить плоды, хоть я и сопротивлялась изо всех сил. Филадельфия работала со мной тет-а-тет, хотела я того или нет, и, невзирая на все внутренние барьеры, которые я городила, она начала пробиваться сквозь всю мою злость и ненависть к самой себе. В конечном итоге она убедила меня поговорить с бабулей – с моей бабушкой.

– И вы подарили Джонсам здание и стали помогать деньгами.

– Да, – подтвердила мисcис Битмор. – Не могу сказать, что они спасли Серафиме жизнь, но они помогли ей вернуться домой, помогли обрести себя.

Тиффани, попивая кофе, потрепала внучку по колену.

– Они работали в ни на что не годном помещении. Полное убожество! И не могли себе позволить ни выплачивать залог, ни – тем более – поддерживать дом в надлежащем состоянии, делать ремонт, нанимать необходимый персонал. Они дали Серафиме шанс. Я дала шанс им.

– Мисс Бригэм, вы говорили, что Клиппертон вызывал у вас неприятное чувство. Не было ли кого-то еще, кто производил на вас такое же впечатление или, может, вызывал у вас неловкость?

– Знаете, там многие ребята появлялись и исчезали. Поневоле начнешь разбираться, с кем иметь дело, а с кем – нет. Мы же, лейтенант, были сборищем наркоманов и психологически травмированных детей. Кто-то из нас – и я в свое время – просто искали способ пожить на халяву и по возможности разжиться дурью. Если персонал находил наркоту, спиртное или оружие, это все изымалось. Но никто никого не выгонял – по крайней мере, в мою бытность в Обители. В этом-то весь и смысл. Это было прибежище, которое порой предоставляли и охотникам до неприятностей на свою голову. Но польза пересиливала эти риски. Меня они спасли. Или помогли встать на путь, где я уже сама могла себя спасти. Короче… никого конкретно припомнить не могу.

– Но может, кто-то все же выделялся среди других? Не было такого, у кого, на ваш взгляд, были причины желать Шелби зла?

– Боялась я ее до смерти! Да и многие из нас боялись, – с легкой улыбкой проговорила Серафима. – Вообще-то, я считала, что могу за себя постоять. Самонадеянность юности плюс несколько месяцев на улице, со всеми причитающимися… Но убейте меня, я бы с ней связываться не стала. У нее, разумеется, были враги, но они предпочитали держаться от нее подальше. Она умела драться. Я видела, как она легко справилась с другой девчонкой, которая ее фунтов на двадцать была тяжелее и вообще далеко не слабачка. Но Шелби дралась прямо-таки свирепо.

Она чуть помолчала.

– Мое озлобление по сравнению с ее злостью – просто ничто, это я теперь вижу, опять-таки как взрослый человек и как психотерапевт, – медленно произнесла Серафима.

– А с кем она тусовалась?

– М-мм… Была там пара девчонок. И парнишка один. Дайте подумать. – Серафима пила кофе и потирала висок, словно пытаясь расшевелить свою память. – Делонна, худющая чернокожая девушка, – продолжала она, прикрыв глаза. – Она хорошо пела. Да, я ее помню. Голос у нее был потрясающий. Настоящий талант! И еще была девочка… Мисси или Микки. Кажется, Микки. Немножко пухленькая, взгляд такой тяжелый. И еще парень, все его звали Стейком. Смышленый, немного чудной. Мелькнет – и только его и видели. Мог бы у тебя зубы изо рта вытащить – и ты не заметил бы. На руках у него были следы старых ожогов – частично он закрыл их татуировкой, но их все равно было видно. И еще шрам вдоль щеки. Они не то чтобы постоянно были вместе, но тусовались довольно плотно. И чаще, чем с кем-то еще.

– У кого-нибудь из персонала были проблемы с Шелби или с ее приятелями? Никто им не угрожал, как думаете?

– Они часто попадали в передряги. Я сказала бы, Шелби чаще других. У нее с сотрудниками Обители были постоянные стычки. Видите ли, лейтенант, это ведь тяжелая работа, порой просто руки опускаются. Сплошные конфликты и борьба. Но и невероятно благодарная. Думаю, вы и про свою работу так можете сказать.

– Да, пожалуй. А о Джубале Крейне вам что-нибудь известно? Его дочь, Ли, была среди воспитанников.

– Ли я знала. Тихая такая, вечно с опущенной головой. Она не просто старалась ни во что не впутываться, а словно была невидимой, если вы понимаете, о чем я.

– Да, понимаю.

– Я ее помню, очень хорошо помню, потому что она, по сути дела, и послужила моему возрождению.

– Это как же? – спросила Ева.

– Мы сидели на занятии. Не помню, каком именно, но определенное количество часов в неделю мы должны были отзаниматься. Так вот, у нас был урок, и тут я услышала отца Ли. Он орал, прямо бушевал, выкрикивал ее имя, вопил, что лучше ей вытащить свою ленивую задницу из этой богадельни. Кричал на сотрудников. Помню, что она побелела как полотно. Никогда не забуду, какое у нее стало выражение лица. Сначала ужас, такой, какого я никогда не испытывала, потом смирение, что было еще хуже. Я все это помню. Помню, как она просто поднялась – не спорила, не умоляла, просто встала и вышла.

Серафима отставила свой кофе, сложила руки на коленях.

– В жизни не видела более печального зрелища – как она встала и вышла из класса. Я помню этот момент, потому что я тогда задумалась о наших беседах с Филадельфией. Задумалась о том, как страшно оказаться на улице без гроша, в голоде и холоде, да еще когда слышишь все эти истории об изнасилованиях и избиениях. И я стала думать о том, что вот у Ли за пределами Обители никого нет – только этот человек, который орал, что выбьет из нее всю душу и всякое такое. Я подумала о бабуле, о том, что она никогда меня не обижала. Ни разу в жизни. И я стала думать, что мне хочется иметь кого-то, кто обо мне заботился бы, защищал бы меня. И что у меня такой человек есть. А у Ли – нет.

Понимаете, они обязаны были отдать ее отцу. Он был ее законный опекун, и она отказывалась признаться, что он ее бьет. Она только сказала, что поедет с ним домой.

– Бедняжка, – вздохнула миссис Битмор.

– В следующий раз я увидела ее через несколько месяцев.

– Она вернулась? – удивилась Ева.

– Вообще-то, этого я не знаю. Я увидела ее на улице. Я была с подругой в магазине. Бабуля мне доверяла – я и сама к этому моменту себе доверяла. Или начала доверять. Я видела, как Ли садится в автобус. Я чуть ее не окликнула, но, к стыду своему, должна признаться, что я испугалась, вдруг моя подруга увидит, что я знакома с этой девушкой в рваной куртке и с побитым лицом. И я ее не позвала. Но она на меня посмотрела. На какой-то миг наши взгляды встретились.

В глазах Серафимы стояли слезы.

– И она мне улыбнулась. Потом села в автобус, и больше я ее никогда не видела. Но в тот момент я подумала: она все-таки убежала! Опять сбежала от него.

– Мне говорили, он за ней снова приходил.

– Это мне неизвестно. К тому времени я, наверное, уже была дома. И в Обители он ее не нашел бы. Туда она не вернулась, по крайней мере – пока я была там. И по правде говоря, я думаю, у нее хватило ума – и страха – не возвращаться туда, где он мог ее найти. Вскоре после моего возвращения домой, к бабушке, они переехали в новое здание.

– Этот дом принадлежал мне, – пояснила миссис Битмор. – И когда я поехала сказать спасибо Филадельфии, Нэшу и всем остальным, я уже сделала распоряжения о передаче им этого здания, если они пожелают. Я конечно, провела в отношении их заведения комплексную юридическую оценку, – произнесла она с лукавой улыбкой. – Так что я знала, что у них все по закону. Я спросила, не против ли они, если мои адвокаты и финансисты изучат их бухгалтерию и отчеты, и они не возражали. Мы остались удовлетворены. Мне вернули внучку. Я была более чем довольна. А ты никогда не рассказывала мне об этой девочке, – повернулась она к Серафиме. – Об этой Ли.

– Не рассказывала. Наверное, мне было стыдно, что я к ней не подошла, не поговорила.

– Мы могли бы ее поискать. Узнать, где она сейчас.

– Предоставьте это мне, – сказала Ева. – Спасибо вам. – Она поднялась. – Вы нам очень помогли.

– Правда? – Серафима тоже поднялась. – Вы же наверняка уже знали имя Шелби.

– Вы помогли мне составить о ней более полное представление.

– Я сама могла бы быть среди них. Среди этих двенадцати. Я сделаю все, чтобы вам помочь.

– Ловлю на слове.

Они спускались в лифте, а Ева все прокручивала в уме разговор.

– Ей повезло, что ей было к кому возвращаться. Не к деньгам, не к привилегиям, а к человеку, который не поставил на ней крест и который ее ждал.

– Далеко не всем так везет. – Как, например, мне, подумал Рорк. Его принял Саммерсет – битое-перебитое дитя улицы – и по причине, которую он до сих по не мог понять, принял с открытой душой.

– Хочешь, я поищу эту Ли Крейн?

Ева взглянула.

– Я была бы не прочь узнать, где она теперь. Будем надеяться, что в лаборатории у Девинтер ее нет.

– Она сбежала, – сказал Рорк и, поскольку он явственно представлял себе эту обреченность, ему хотелось верить, что она осталась на воле. И в безопасности. – Будем надеяться, что жизнь у нее сложилась.

– Факты лучше любой надежды.

– Полицейский до мозга костей!

– Да, и поскольку я такая, я хочу побеседовать с Клиппертоном как можно скорее.

В предвкушении вечера Рорк взял ее руку и с шутливой игривостью покачал.

– Невоздержанные на язык пьяные придурки – это мое любимое на сон грядущий.

– Если Бригэм не ошибается, он поставлял спиртное малолетке и, может статься, взамен получал секс. А вдруг он делал это неоднократно и у него на этой почве завязалась маленькая противозаконная связь?

– Откуда прямая дорожка к убийству ее и еще одиннадцати девушек?

Ева сверилась со своими записями, отчеканила адрес, после чего села в машину.

– Она была драчуньей, хулиганкой. Имела за это привод. И судя по всему, сколотила себе небольшую шайку. Но мне сообщили, что никаких повреждений, близких по времени к моменту смерти, на скелете не обнаружено. Все повреждения – более ранние. А забияку сложно убить, не оставив на теле следов.

– Только если забияка тебе не доверяет.

– Это верно. Скажем, ты накачиваешь эту драчунью спиртным и в момент «расплаты» вырубаешь. Оглушаешь или связываешь – словом, обездвиживаешь… А может, и так: ты накачиваешь ее не только бухлом, но и кое-чем покрепче, и она у тебя на руках откидывается от передоза. Так… И что ты тогда делаешь?

– Ставлю перегородку, чтобы спрятать тело?

– Глупо. Невероятно. Однако… А откуда взялись другие девочки? Вот в чем вопрос!

– И зачем убивать остальных? Если все началось с Шелби, зачем было убивать еще одиннадцать?

– Всякий серийный убийца с чего-то начинает. Всегда кто-то становится первой жертвой. Убил одну, думает: «Ого, класс, дай-ка еще попробую».

Рорк вел машину, а Ева задумчиво отбивала ритм пальцами у себя на бедре.

– Он знал эту жертву и наверняка кого-то из остальных. С этой он наверняка был знаком, иначе как бы он ей спиртное поставлял? И со зданием он был знаком, и инструменты у него были, и стену он построить умел. И тут неважно, что Файны считают его уродом и кобелем, но не способным на убийство. Так часто бывает, что друзья и соседи убийцы меньше всех себе представляют, с кем имеют дело.

Она достала планшет.

– В полиции он светился. Главным образом – по пьяни. Вождение в нетрезвом виде, нарушение общественного порядка, вандализм, порча имущества. И дважды – за неподобающее сексуальное поведение. Во всех случаях признавал вину, отбывал символический срок, общественные работы, назначенное судом лечение.

– Послужной список любого слабого на передок пьянчуги.

– Слабый передок может убить с той же вероятностью, что и все остальные.

– Ну… я-то себя стараюсь держать в узде.

Она беззлобно усмехнулась.

– Довольно пикантно вышло.

– Спасибо, дорогая. Я тебе попозже еще перчика поддам.

– Вечно тебя тянет на остренькое.

– Это от любви.

Она со смехом наклонила голову и прищурилась.

– Может, я тебе еще и сама перчика задам.

– Буду надеяться.

– И еще кое-что по поводу слабого на передок. Не тебя, – опередила она, – а этого так называемого помощника мастера. Он зарегистрирован по адресу меньше чем в трех кварталах от места преступления. И это, кстати, наводит меня на такой вопрос: какого дьявола ты намерен делать с этой грудой строительного хлама?

– Когда мы возьмемся за дело, это уже будет не груда хлама.

– Ну хорошо, перефразирую: что ты будешь делать с объектом, когда он перестанет быть грудой хлама?

– Я подумывал сделать что-то типа продолжения Дохаса.

Так назывался созданный Рорком кризисный центр для детей, подвергшихся надругательству. Именно там он впервые узнал о своей матери, и Ева об этом не забывала.

– В каком смысле – продолжения?

– Ну, это же замкнутый круг, так очень часто бывает. Дети, потерявшие родных или испытавшие насилие, в конце концов возвращаются к своим же обидчикам. Или сами становятся такими обидчиками. Я говорил об этом с персоналом в Дохасе. И немного с доктором Мирой.

– Да ты что?

– Предпочитаю если уж что делать, то со смыслом. А вообще планы такие: построить приличное заведение для детей, которые оказались в поле зрения служб соцзащиты не по своей вине, а из-за того, что люди, призванные о них заботиться, обращаются с ними плохо или оставляют на произвол судьбы.

Мой случай, подумала Ева.

– И других – назовем их заблудшими, – которые, пытаясь хоть как-то выжить, становятся беспризорниками.

Его случай.

– Работать будем в контакте с органами опеки, педагогами, психологами и так далее. Пожалуй, это не так сильно будет отличаться от того, что было в этом здании здесь при Серафиме. Может, у этого дома вообще такое предназначение – служить убежищем для обездоленных и беспутных, давать им приют. И шанс на новую жизнь. У нас с тобой такого убежища не было.

– Не было.

– А у них пускай будет. Безопасное место, но с определенными границами, со своим заведенным порядком. Со своими правилами – ты же так любишь всякие правила. С ними будут работать психологи, они будут получать врачебную помощь, им будет чем занять свободное время – потому что я считаю, что досуг тоже важен, а им зачастую пренебрегают. Конечно, среднее образование, но плюс к этому – обучение какому-то ремеслу, это непременно. Меня вот Саммерсет обучал.

– Да, и воровать тоже.

– А вот и нет, я и раньше умел. Правда, кое-что он подшлифовал. Сгладил шероховатости. – Рорк улыбнулся. – Ну да, это тоже было своего рода ремесло. Но у нас не будут учить тому, как взломать замок или сдернуть лопатник, лейтенант.

– Хорошо хоть так. – Ева задумалась. – Ты много хочешь на себя взвалить.

– Ну, я же найму специалистов в этих областях, с опытом работы – вот они все на себя и взвалят. Главное – начать.

Да ты и сам в стороне не останешься, подумала Ева. Ты не из тех, кто только дает деньги и отваливает.

– И название уже придумал?

– Нет, пока нет.

– Надо назвать Пристанищем, поскольку это отражает суть. Придумай что-то ирландское – как Дохас. Как по-ирландски «пристанище»?

– Диден.

– Вот так ты его и назови.

Рорк снял руку с руля и положил поверх ее кисти.

– Значит, так и назовем.

Ева перевернула ладонь и сплела с ним пальцы.

– Пожалуй, ты и впрямь сегодня заслужил немного остренького.

– Ну, слава богу!

Он отыскал местечко для парковки. Вдоль бордюра, всего в половине квартала от адреса Клиппертона. У Евы мелькнуло, что это довольно смело – поставить машину на этой улице: не факт, что, вернувшись, найдешь машину нетронутой. Но за свою машину она была спокойна: стекла у нее бронированные, сигнализация надежная.

– Надо тебе вот этот дом купить, – проговорила она, когда они подошли. – Развалюха похлеще той.

– Я учту твое пожелание.

– Только не вздумай… Так, нам повезло. Вон он, видишь? Вышел из забегаловки… Направляется в свою дыру.

Рорк увидел, как человек в стеганом рабочем жилете нетвердой походкой выходит из дверей заведения под названием «У Бада» и, пошатываясь, сворачивает в их сторону.

– Похоже, он в этой забегаловке времени зря не терял, – прокомментировал Рорк.

Фигурант явно был под мухой и с трудом держался на ногах, но, судя по всему, ни зрение, ни нюх на полицию у него не пострадали. Он засек их на полпути к дому, мгновенно среагировал и, качнувшись, развернулся на сто восемьдесят градусов. И дал деру.

– Серьезно, что ли? – Ева покачала головой и припустила за ним.

Он лавировал между пешеходами, ухитрившись при этом сбить с ног женщину и рассыпать по тротуару ее покупки. Три бледных апельсина выкатились вперед. Ева перепрыгнула и помчалась дальше.

– Помоги ей! – крикнула она Рорку. – А этот мой!

Беглец попытался завернуть за угол, точнее – верхняя часть его тела уже завернула, а нижняя все еще делала вялые попытки не отстать. Он запутался в собственных ногах и растянулся вдоль тротуара, увлекая за собой еще одного прохожего.

Ева придавила ему ботинком затылок и оглянулась на ошеломленного пешехода, который сидел на асфальте, сжимая потрепанный портфель.

– Вы в порядке? – Она достала жетон. – Не пострадали?

– Да вроде… нет.

– Если хотите, вызову «Скорую».

– Я пострадал! – проорал Клиппертон.

– Заткнись! Сэр? – обратилась к пешеходу Ева.

– Со мной все в порядке. – Мужчина поднялся и рукой в перчатке сделал неопределенный жест в воздухе. – Мне что, надо дать показания? Если честно, я не очень понял, что тут произошло. Кажется, он выскочил прямо на меня, и я потерял равновесие.

– Все в порядке. Держите! – Она достала из кармана визитку, одновременно усилив давление на Клиппертона, который, как змея, извивался под ее ногой. – Если вам понадобится связаться со мной по поводу этого инцидента, вот мои координаты.

– А, спасибо. Ладно. Хм. Так я могу идти?

– Да, сэр. – Она отстегнула с пояса наручники, нагнулась и надела их на Клиппертона.

– Он что, хотел от вас убежать?

– По-моему, он от меня уползал.

– Он преступник?

Ева еще раз взглянула на свидетеля.

– Это мы сейчас выясним. Клип! Встал и пошел!

От него несло дешевым пивом и лежалыми орешками. Чтобы не вдыхать этот аромат, Ева чуть отстранилась.

– Чего бежал?

– Я не бежал. Просто… быстро шел. У меня встреча.

– У тебя сейчас будет встреча со мной. В Главном управлении.

– За что? Отвяжитесь вы от меня!

– Ты сбил с ног двух человек и даже теперь пытаешься обездвижить офицера полиции своим невыносимым амбре.

– Че?

– Напился и хулиганишь, приятель. И уже не в первый раз.

– Я ничего не сделал!

– Это он! – закричала тут женщина с апельсинами, тыча в задержанного обличающим жестом. – Он меня сбил!

– Никого я не сбивал!

– Мэм, не хотите подать заявление?

– Да ла-адно! – возмущенно протянул Клиппертон.

Женщина с отвращением смерила его взглядом.

– Да нет, наверное, не буду. Мне вот тут джентльмен помог подняться, собрал мой пакет. И сказал, вы этого типа заставите извиниться.

Ева бросила взгляд на Рорка и ткнула Клиппертона локтем в бок.

– Извиняйся. Извиняйся! – повторила она угрожающим тоном. – Иначе к прочим обвинениям прибавим еще и нападение.

– Господи, хорошо, хорошо! Простите, мадам. Я вас не заметил, вот и все.

– Вы пьяны! – строго проговорила дама. – И вы глупый и грубый человек. А вот это – джентльмен, – повернулась она к Рорку. – Большое спасибо, что помогли!

– Да что вы, не за что. Я с удовольствием доведу вас до дома.

– Видите? Вот это – джентльмен! – Женщина сердито глянула на Клиппертона, после чего опять повернулась к Рорку и просияла, как ясно солнышко. – Спасибо, но мне совсем близко. Вон в тот квартал. – Напоследок она еще раз наградила Рорка лучезарной улыбкой и, обхватив руками свой пакет с вялыми апельсинами и с другой провизией, зашагала домой.

– Пошли, Клип.

– Не хочу!

– Какая жалость! – Ева силком приволокла его к машине и запихнула на заднее сиденье. – Учти: если сблюешь у меня в машине, я заставлю тебя все это языком вылизать!

Он не сблевал – на свое счастье, – но всю дорогу ныл и что-то сокрушенно бормотал про какую-то Мук. Когда Рорк въезжал в гараж Главного управления, нытье уступило место панике.

– Слушайте, слушайте, это все не так было! Она сама титьки напоказ вывалила.

– Ручаешься? – Ева выволокла его из машины.

– Сто процентов! – заверил он, под понукание Евы волочась на заплетающихся ногах к лифту. – А сиськи у нее будь здоров, чтоб вы знали. Прямо мне в рожу их выложила!

Ева втащила его в лифт и назвала свой этаж и отдел.

– Ну ладно, мужик, хоть ты-то… – заныл Клиппертон, взывая к Рорку. – Какая-то шлюшка сует тебе во-от такие сиськи прямо в нос, а ты что ж, откажешься пощупать, что ли?

– Я ведусь только на пятый размер.

– Пятый… Пятый и я бы не прочь! Уж больно я до этого дела… Ну ладно, а?

– Так что, Мук не понравилось, как ты ее за сиськи мацал? – подсказала Ева.

– Да не то слово! Прям с цепи сорвалась! Я прямо ошизел! Орет, дескать, я ее изнасиловать хотел и всякое такое. А я даже ширинку не расстегивал, у меня и свидетели есть. Ствол как был в кобуре, так и остался, а она говорит, вызываю полицию. Ну, я выхожу – а вы тут как тут. Как вы так быстро-то?

– А я как ветер, – сказала Ева.

Лифт шел вверх, постепенно наполняемый сотрудниками полиции и типами под стать Клипу. Евин кабинет располагался высоко, и, улучив минутку, она продумывала свою игру.

Если все допросные окажутся заняты, подойдет и комната служебных совещаний, решила Ева. Однако когда она тащила задержанного, то увидела, что свободна допросная А. Она впихнула задержанного внутрь и подтолкнула к стулу.

– Сидеть тут! – приказала она и вышла.

– Это твой главный подозреваемый? – спросил Рорк.

– По некоторым признакам он подходит. Согласна, он полный кретин. Но он сейчас пьян. Как бы то ни было, мне надо его допросить.

– А я тогда займу себя чем-то полезным – отправлю твою машину на дезинфекцию.

– Ты всегда находишь себе занятие. Но мысль здравая. Учти, он настолько пьян, что я с ним долго не задержусь.

– Понял. Как закончишь – погуди.

– Пока ты себя не занял, добудь мне, пожалуйста, банку пепси. Да, и не забудь, что торговые автоматы я по-прежнему бойкотирую. Эти машины все еще имеют на меня зуб, и, кстати, безосновательно.

Рорк исполнил просьбу и принес ей банку пепси.

– Если с ними по-хорошему, то и они с тобой по-хорошему.

– Мой опыт говорит об обратном. – Ева достала свой коммуникатор и официально забронировала допросную А. Рорк тем временем удалился.

Пусть Клиппертон посидит несколько минут в одиночестве, попотеет, решила она и отправилась к себе в кабинет завести дело.

Когда она вернулась в допросную, Клиппертон лежал головой на столе. От его храпа на стене шевелились лохмотья отставшей краски.

– Запись включена. Лейтенант Ева Даллас начинает допрос Джона Клиппертона. Просыпайтесь! – Она села напротив, положила папки на стол и резко тряхнула его за руку. – Проснитесь, Клиппертон!

– А? Что? – Он поднял голову и уставился на нее осоловевшими, налитыми кровью глазами.

– Прежде чем мы начнем допрос, может, примете вот это? – Она потрясла небольшой баночкой, которую принесла с собой. Надпись гласила: «Протрезвей».

– Я не пьян. – Он изобразил негодование и выпятил колесом грудь. – Я просто устал. Когда человек пашет целыми днями, как я, неудивительно, что он устает.

– Ага. Вы отдаете себе отчет, что раз вы отказываетесь принять предложенный вам препарат, то не сможете потом сослаться на то, что во время допроса находились в состоянии опьянения, то есть были ограниченно дееспособны?

– Я не пьян, понятно? Человек, что ли, не может после тяжелого дня чуток поспать?

– Как знаете. – Она отставила пузырек. – Сейчас я зачитаю вам ваши права, для вашего же блага. Вам это уже знакомо. Итак: вы имеете право хранить молчание, – начала она.

– Я ничего не сделал! – завопил Клиппертон.

– Об этом мы еще поговорим. Ваши права и обязанности вам понятны?

– Да, да, только…

– Доводилось ли вам наниматься помощником плотника к Броди Файну пятнадцать лет назад?

– Да, у Броди я работал, а как же. Да и пару недель назад он меня брал.

– А тогда, пятнадцать лет назад, вы работали, в частности, в здании на Девятой авеню, известном в то время как Обитель?

– А?

– Обитель. Приют для обездоленных подростков.

– А, эта дыра… Там, на Девятой. Ну еще бы, мы там кое-что чинили. И еще какую-то фигню делали. Дальше-то что?

– Сколько раз вы бывали там в отсутствие мистера Файна?

На его лице, землистом и дряблом, а когда-то, возможно, вполне симпатичном, отразился мучительный мыслительный процесс, оно все пошло складками.

– А что мне там без него делать-то было?

– Глазеть на симпатичных маленьких девочек, Клип. Например, на Шелби, тринадцати лет от роду, которая за спиртное расплачивалась с тобой сексом.

– Не понимаю, о чем вы говорите. Если она такое сказала, так она врет.

– Врет, как Мук?

– Да! Сто пудов!

Ева наклонилась к нему.

– Слушай, Клип, в обоих случаях есть свидетели. Будешь врать – только себе навредишь, а с твоим послужным списком я вполне могу тебя упечь, и надолго.

– Погодите-ка! Минуточку. Я же сказал, Мук сама трясла перед моим носом своими сиськами. Это было недоразумение. И точка.

– А Шелби?

– Не помню такого имени.

– Значит, ты ей не только за секс выпивку поставлял?

– Господи! Да откуда вы все это взяли? Никакого секса там не было. Минет был. А это за секс не считается!

– Значит, вы утверждаете, что пятнадцать лет назад малолетняя воспитанница Обители делала вам фелляцию в обмен на алкоголь?

– Это был минет! – В одну секунду его лицо обрело выражение полного и искреннего ужаса. – Никакими такими извращениями, о которых вы говорите, мы не занимались. Обычный отсос.

– В обмен на алкоголь.

– Да какой алкоголь? Пара пива, делов-то…

Ева не могла понять, почему ее даже забавляет это хождение по кругу, однако старалась подвести его к главному.

– Скажем так. Несовершеннолетняя девочка делала вам минет в уплату за пару пива.

– Да. А больше ничего и не было. – Он облегченно откинулся на спинку стула – наконец-то все прояснилось. Потом опять резко выпрямился. – Эй, погодите-ка! Это же сто лет назад было. Срок давности уже вышел, нет?

– Срок давности вышел. – Она пустила к нему по столу фотографию Шелби Стубэкер. – Вы об этой несовершеннолетней говорите?

– Господи, да откуда же мне помнить-то? Так, щас… Точно! Это она была. Такая оторва! Она мне сама предложила отсосать в обмен на пиво.

– Ей было тринадцать лет.

– А говорила, пятнадцать. – Он скрестил руки на своей впалой груди и закивал. – Говорю же, врушка, каких поискать.

– Ну конечно, это же совсем другое дело! Вы же занимались оральным сексом с девочкой, думая, что ей пятнадцать лет!

– А сиськи у нее уже были что надо.

Ева молча смотрела на него, пока он не моргнул.

– Сколько раз вы снабжали ее пивом в обмен на минет?

– Пару раз. Ну, три.

Он отвел глаза, и Ева опять наклонилась ближе.

– А сколько было других девочек, Клип? Она же не единственная была?

– Еще была одна. Ее вот эта втянула. Да и толку-то от нее было… Не умела ничего. Такая толстая деваха. Дюжая. Всю дорогу хихикала. Я и кончил-то с трудом.

– И где все эти чудесные экзерсисы происходили?

– Да прямо там. Ну, не внутри, конечно. Сразу как выйдешь. Эта девка знала все ходы и выходы, умела когда хошь незаметно ускользнуть. Я же сказал, оторва та еще! Пробы ставить негде. И если ей теперь вдруг взбрело на меня это повесить, то все это полное вранье! Она меня сама попросила. И к тому же срок давности…

– Есть вещи, Клип, на которые срок давности не распространяется. Например, он не распространяется на такую мразь, как ты.

– Полегче!

– И вот на такое.

Она протянула ему фотографию останков Шелби.

– Это еще что за черт?

– Это Шелби Стубэкер.

– Угу. Это – она, – он кивнул на первое фото. – А это больше похоже на скелет какой-то. Типа как на Хеллоуин наряжаются.

– Это то, как теперь выглядит Шелби. После того как ее убили и замотали в пленку. Пятнадцать лет назад. И спрятали за стеной, которую ты поставил.

– Да что вы мне шьете? Никаких стен мы там не ставили. Какие-то латали, какие-то красили, а строить – не строили. А если бы и строили – но мы не строили! – то уж это-то увидели бы, а? Да у Броди спросите! Ничего там такого не было! Идите спросите его!

– Я не сказала, что эту стену построили вы с Броди. Я сказала, ее построил ты, после того как убил эту девочку и еще одиннадцать.

– Да вы что мне шьете-то? – Цвет лица у него из землистого стал болезненно-серым. – Что за черт? Я эту девчонку не убивал! Я вообще никого не убивал. Я только получил пару отсосов, вот и все. Только пару отсосов!

– Сколько раз вы возвращались в то здание и встречались с этой девочкой после того, как учреждение съехало?

– Я туда сроду не возвращался. Броди же меня от дела отстранил! Чего мне было туда возвращаться-то? Минет можно много где получить. Иногда даже забесплатно.

Боже, подумала Ева, какой же козел. Но продолжала наседать:

– Но это же удобно – всего в паре кварталов от дома?

– Даже если бы я захотел, чего мне было туда ходить? Деваха сама ко мне выходила. Я вообще понятия не имел, что они съехали. Узнал аж через несколько месяцев, когда однажды вечером мимо шел. Все было заколочено, в полной темноте, я даже подумал: «Вот черт! Была минетчица – и нету». Видит бог, я внутрь и не совался. После того как Броди меня отстранил, я эту девчонку больше не видел. И я никого не убивал.

7

Рорка Ева нашла у себя в кабинете. Она кинула папки на стол, сразу прошла к кофеварке и уже с кофе в руке плюхнулась в кресло.

Рорк ждал, пока она устроится, и убирал в карман планшетник.

– Ну и?

– Максимум, чего мне удалось выжать, это оформить его за нарушение порядка в пьяном виде. Он, конечно, заслуживает намного большего, но вряд ли замешан в нашем убийстве. Во-первых, он для этого неимоверно глуп. Понимаешь, такой вот откровенный и безнадежный тупица.

Рорк лишь кивнул в ответ.

– Ты здесь закончила? В Управлении? – спросил он. – Или еще есть дела, которых ты не можешь сделать дома?

– Да нет, пожалуй.

– Тогда поехали домой, по дороге все расскажешь.

Он слушал. Ева уже привыкла к тому, что у нее всегда есть слушатель, которому – что еще более ценно – не надо ничего разжевывать, он и так все понимает.

– Больной на всю голову! Урод! Он на самом деле не видит ничего зазорного в том, чтобы засунуть свой поганый член в рот ребенку. Черт бы его побрал! И в том, что тринадцатилетняя девочка расплачивается с ним за пару пива минетом. Говорит – она сама предложила. Как тебе?

– И все-таки ты не думаешь, что этот больной урод ее убил? Как и любую другую из наших двенадцати?

– Не думаю. Он, конечно, заслуживает того, чтобы ему член завязали узлом, облили кислотой и подожгли под восторженные крики толпы, но…

– Ого, какое воображение!

– Но убивать он не убивал. Он гнойный прыщ на заднице человечества, но для убийства у него кишка тонка. И он полный кретин. А это дело рук не кретина. Я его крепко взяла в оборот, и так крутила, и эдак, давила, припирала к стенке. Ничего он не знает. Будем за ним приглядывать – во-первых, вдруг я ошиблась, а во-вторых, он ведь может рано или поздно прибрать к рукам еще кого-то, и не исключено, что снова малолетку. Тут-то мы его и прихватим – пускай посидит несколько лет за решеткой, похнычет там.

Она выпрямилась и шумно втянула воздух.

– Так что ничего у меня пока нет.

– Ты знаешь, что это не так. Тебе просто досадно, что не удалось подпалить этот хрен. Зато ты уже отработала и исключила нескольких подозреваемых, а главное – у тебя есть имена двух девочек.

– Это не моя заслуга.

– Так в этом все дело? – недоуменно покосился Рорк и направил машину в распахнутые ворота особняка.

– Даже не знаю. Сама себя не узнаю! – Ева взъерошила волосы. – Так не должно быть. Не должно быть! Я не ученый. Я не умею, глядя на кости, определять, кому они принадлежат. И глупо злиться, что информация поступает ко мне от других. От эксперта.

– И «глупо» – это не про тебя, даже когда прикидываешься дурочкой.

Она рассмеялась.

– Да, я не глупая, и эти девочки заслуживают того, чтобы я напрягла все свои извилины.

Она окинула взглядом дом, его чудесные пропорции, башни и бойницы, бесчисленные окна. А думать продолжала о юных девочках, которые жили или живут в убогих общежитиях, моются в грязном общем душе и при этом всей душой рвутся на волю и мечтают о какой-никакой, но самостоятельной жизни. Такой девочкой когда-то была и она.

Слишком многие из них так и не добились своей цели.

– Слишком многие из них так и не добились своей цели, – произнесла она вслух.

– А хочешь, я расскажу тебе об одной, которая добилась?

Рорк остановил машину, она посмотрела на него с недоумением.

– Что? Ты о ком?

– О Ли Крейн. Теперь Ли Лоренцо. Полтора года назад вышла замуж. За пожарного из большой итальянской семьи. Весной ждут первенца. Она работает учительницей в начальных классах. Живут в Куинсе.

– Значит, пока я общалась с этим козлом, ты ее разыскал?

– Разыскал. Она выкарабкалась и, судя по всему, построила крепкую, счастливую семью. Будешь ее допрашивать?

Она немного помолчала.

– Если придется – буду. В противном случае я лучше ее не тревожила бы. Но… можно послать информацию о ней Серафиме Бригэм.

– Уже послал.

– Хорошо.

Ева поняла, что он специально придерживал хорошие новости – давал ей выговориться. Очко в его пользу. Много очков.

– Ты не покажешь мне свой проект касательно этой развалюхи, что ты купил? Как ты намерен возродить ее к жизни?

– Давай покажу.

Они вышли из машины, он взял ее за руку.

– Сегодня я спросил себя: а что было бы, если бы я этот дом не купил? Эти девочки могли же там пролежать еще много лет! А потом я сказал: нет, ничего подобного! Это должно было случиться. Сейчас. Со мной и с тобой.

– Иногда твое ирландское нутро так и лезет наружу.

– Это было предначертано. – Он пожал плечами. – Мы таких ребят не сторонимся, сами такими когда-то были. Вот почему ни ты, ни я не остановимся, пока не узнаем, как их звали, что с ними произошло и кто оборвал их жизнь.

– Кто бы это ни был, пятнадцать лет назад это сошло ему с рук.

– А теперь?

– Теперь мы оборвем его жизнь – то есть жизнь на свободе. Он кончит ее за решеткой.

Ева вошла в дом, где их ждал Саммерсет – пугало в черном костюме – и их откормленный котяра Галахад.

Уходила она из большого, светлого вестибюля, а вернулась прямиком в Рождество. Пахло хвоей и корицей, лестничные перила были увиты гирляндой из мелких лампочек, а из крупных пуансеттий – кажется, так это называется? – была составлена искусная композиция.

Она заглянула в переднюю гостиную и увидела, что там стоит, мерцая лампочками, красиво наряженная большая ель.

– А эльфы где?

– Думаю, у них рабочий день закончился, – ответил Рорк. – Завтра вернутся и займутся домом снаружи.

– Если бы вы вовремя вернулись, то кого-то из них, возможно, застали бы, – проговорил Саммерсет.

Ева смерила его ледяным взором.

– А мы развлекались. Катались на санях, глушили коньяк и обсуждали, что бы такое не подарить тебе на Рождество. У нас ведь не жизнь, а сплошные забавы!

– Тем не менее никакие забавы не поднимают вам настроение и не улучшают манеры.

– Тепло родного дома! – Рорк покачал головой и начал снимать пальто, в то время как кот важно подошел и стал тереться о Евину ногу. – Обожаю.

– Это я еще даже не начинала… – заговорила было Ева, но осеклась и выхватила из кармана запищавший телефон. – Есть еще одно лицо! – крикнула она и бегом кинулась по лестнице, на ходу вызывая на экран телефона изображение.

– По телевизору сказали, двенадцать? – спросил Саммерсет.

Рорк кивнул:

– Да. И все совсем еще дети.

– В мире много мерзости.

– Она найдет того, кто это сделал, и отправит туда, где ему место.

– Не сомневаюсь. Холодный сегодня вечер! На ужин беф-бургиньон. Настоящее мясо вам обоим куда полезнее, чем пицца, которая первой придет ей в голову.

– Я прослежу, чтобы она поела. Спасибо.

Поднявшись к Еве в кабинет, Рорк обнаружил, что она уже вся поглощена выведенным на большой настенный экран изображением третьей жертвы.

Еще моложе, подумалось ему. Эта девочка на вид моложе первых двух.

– Хочу поискать ее в списках Реабилитационного центра. Если она у них проходила, это будет быстрее, чем искать в базе пропавших.

– Давай. А я могу пока и по базе пробить. Я знаю, ты любишь, когда я тебе помогаю, – поспешил он добавить, не дав Еве возразить.

– Ладно, спасибо. Так быстрее будет.

Они одновременно взялись за работу. А ужин немного подождет, подумал он.

Рорк отметил, что под окном Евиного кабинета тоже установили елку, которую он сам заказал, поскольку это просто и традиционно. Просто и традиционно – именно эти два слова, по ее утверждению, лучше всего характеризуют ее натуру. Хотя на самом деле ни то ни другое ей совсем не подходило – за редким исключением.

Разве стала бы простая женщина традиционных устоев проводить вечер в попытках идентифицировать погибших девочек? А доводить себя работой до изнеможения, телесного, духовного, сердечного, чтобы найти того, кто их убил? И хотя порой с ней было и трудно, и больно, и обидно, он благодарил Господа, что не связал свою жизнь с простой женщиной традиционных устоев.

– Нашла!

Рорк прервался и посмотрел на большой экран. Ева разбила его на два окна: в одном были изображения, полученные путем реконструкции, в другом – фотография с документов совсем юной девочки.

– Да, она. Всего двенадцать лет?

– Так по документам. Проверяю, есть ли на нее досье в полиции и числится ли она среди пропавших.

Лупа Дайсон, прочел он. Адрес – Нью-Йорк, всего в нескольких кварталах от того места, где нашли ее останки. Опекуном была записана ее тетка, Розетта Вега.

Трагический взгляд, подумалось ему. Откуда у такой юной девочки этот трагический взгляд?

– Тетка подавала заявление об исчезновении. Судя по всему, оба родителя погибли в катастрофе. Сестра матери – а больше в Штатах у нее родни не было – назначена опекуном. Куча родни по материнской линии в Мексике.

Ева продолжала просматривать досье, а Рорк подошел к мебельной стенке и достал из барной секции бутылку вина.

– Так, так. Тетка работала горничной в отеле «Фэрмонт» в Вест-сайде. Подверглась нападению, когда шла с работы домой, ее сильно избили и даже ранили ножом. Была вынуждена провести несколько недель в клинике, а потом на восстановительном лечении. Попросила, чтобы девочку взяли в Обитель: у кого-то из знакомых ребенок там был. Суд постановил поместить временно. Девочка туда поступила, потом вышла и вернулась домой. А спустя три недели пропала. Дата исчезновения – семнадцатое сентября. Через пять дней после Линь Пенброк.

– Ее заманили обратно в тот дом.

– Может быть. Она пропала через пятнадцать дней после того, как приют съехал. Дом стоял пустой. Ни в какие неприятности она раньше не попадала. Тетка – тоже. Сейчас пробьем эту тетушку… Чем она нынче у нас занимается?

– Она не сбежала из дому, – сказал Рорк. – Проблемный ребенок – да, но только из-за смерти родителей. – Теперь понятно, откуда этот трагический взгляд, подумал он.

– Так. Тетка вышла замуж. Десять лет назад. За некоего Хуана Деладжо. Сейчас она сестра-хозяйка в фешенебельном отеле «Антуан» в Ист-Сайде, работает в дневную смену. Живет тоже в Ист-Сайде, не в самой шикарной части, но тоже ничего себе.

– Это один из моих. Отель то есть.

– А… До этого мы еще не скоро дошли бы. – Ева взглянула на мужа. – Не знаешь ее?

– Нет, но могу у управляющего взять ее личное дело.

– Пока не нужно. У нее с Хуаном трое детей. Он из нашего брата, из двести двадцать шестого. – Ева взялась было за телефон, но увидела перед собой наполненный бокал и нахмурилась.

– Я займусь ужином, – объявил Рорк.

– Но я…

– Мы поедим и за едой все обсудим.

– Хорошо, ладно. Хорошо. Это лейтенант Даллас из Главного, – произнесла она в трубку, а Рорк тем временем спустился на кухню и включил подогрев.

Когда он вернулся, Ева с кем-то говорила – должно быть, со следователем, который вел дело об исчезновении, догадался он, – и что-то себе помечала. Он оставил ее заканчивать разговор, а сам накрыл ужин на журнальном столике.

– Спасибо, – сказала Ева в трубку. – Да, конечно, я буду держать вас в курсе.

Она отключила связь и снова недовольно взглянула на вино. Но все же взяла и сделала глоток.

– Застала на месте следачку, которая вела ее дело. Все помнит! Говорит, так хорошо запомнила все потому, что у нее у самой была такая же дочка.

– Давай ешь, и все мне расскажешь.

Она подумала, что кусок пиццы был бы намного проще, ведь можно одновременно жевать и продолжать работать. Однако, учитывая, сколько информации они добыли, день нельзя было не признать плодотворным.

Ева подошла и села напротив.

– И еще по одной причине она все помнит – они поддерживают связь с этой тетушкой. Где-то раз в год одна из них звонит другой, просто пообщаться. Насколько я поняла, девочка страшно переживала смерть родителей, но хоть с теткой у нее были близкие отношения, это отчасти помогло. Они ходили к психотерапевту, и вроде даже толк был.

– Потерять в момент обоих родителей сразу наверняка очень тяжело, даже при наличии родных, готовых о тебе позаботиться.

– Ей еще пришлось и школу поменять, поскольку тетушке оказалось не по карману переехать к девочке и оставить ее в старой школе. Но, по словам тетки – а следователь ей верила тогда и продолжает верить сейчас, – все у девочки вроде налаживалось. Однако где-то за неделю до своего исчезновения она вдруг начала задерживаться после школы. Тетка-то работала, но по ее просьбе за Лупой приглядывала соседка, так вот девочка стала появляться непосредственно перед возвращением тети с работы.

– Слушай, а вкусно! – вдруг похвалила она.

– Спасибо. Аж несколько минут кнопки жал и ждал.

Она улыбнулась и продолжила есть.

– Когда тетя потребовала объяснений, девочка сказала, что просто тусуется с новыми друзьями, что они, дескать, делают вместе уроки. Но видно было, что темнит, но тетя давить не стала. Чувствовала, что ей надо дать немного свободы. И настал день, когда она совсем не вернулась домой.

– Из того, что ты говоришь, как-то непохоже, чтобы она сбежала.

– Я тоже не думаю, что она сбежала. Я думаю, ее заманили в тот дом, чем-то соблазнили. А потом там же и убили. И думаю, самое вероятное, что в те несколько дней, что она пропадала, она и познакомилась с убийцей. Или с кем-то, кто ее к нему привел. Она – девочка – начала задавать кучу вопросов о Боге.

– То есть?

– Ну, типа: почему Бог сделал то, а не сделал это… Они довольно набожные. Католики. Изначально. Но в ходе расследования выяснилось, что она стала интересоваться другими религиями и… как назвать? – философскими учениями, да? Входила в сеть с домашнего компьютера – другой им был не по карману. Читала. Поздно ночью, после того как тетя ляжет спать.

– Не вижу в этом чего-то необычного для девочки-подростка, тем более пережившей тяжелую утрату.

– Нет, конечно. Но я вот думаю обо всех этих разговорах о божественном промысле и задаю вопрос: а не связано ли это с Реабилитационным центром Джонсов? Они же там только о божественном и толкуют!

Ева подкрепила свои слова, помахав ложкой в воздухе, после чего опять использовала ее по назначению.

– Предположим, девочка встречалась с кем-то из Обители. Сотрудником или воспитанником. С которым была знакома еще в свою бытность там и продолжала поддерживать связь. Следствию так и не удалось установить, где она проводила время после школы до возвращения домой. Может, кто-то ее вовлек в разговоры о духовном и подцепил на эту удочку: почему Господь сделал такую ужасную вещь? Это может кое-что прояснить.

– Она могла по дороге в школу проходить мимо этого дома, – предположил Рорк.

– Она вторая из наших жертв, кто жил в Обители. Это не может быть совпадением, все это не случайно. Наркотиками она не баловалась, никаких признаков этого обнаружено не было.

– Хорошая девочка, – добавил Рорк, – которая попала в тяжелые и скорбные жизненные обстоятельства.

– Да. Каждый день ходила в школу, получала хорошие оценки. Когда посещала психотерапевта – одна или с тетей, – никому и в голову не приходило, что она может сбежать из дому. С тетей они не ссорились. И вдобавок она ничего с собой не взяла. У нее был только школьный рюкзак и то, что на ней. А подростки не бегут из дому, не прихватив каких-то вещей.

Да, подумала Ева, такого не бывает. Обычно поступают, как сделала Линь – обязательно что-то берут с собой.

– У нее было немного накопленных денег – так, ерунда, за какие-то мелкие поручения и тому подобное. Но она и их не взяла. С самого начала расследования никто не рассматривал ее исчезновение как бегство из дома. И не нашли никого, кто бы видел, что ее кто-то поджидал. Мне перешлют дело, но у меня впечатление, что следователь не пожалела времени и усилий – пожалуй, даже больше, чем сделал бы кто-то другой.

– То есть у тебя уже две жертвы, которые в одно и то же время обретались в Обители.

Ева в задумчивости отхлебнула вина.

– Из трех, чьи личности нам уже известны, мы имеем одну беспризорницу, одну спонтанную беглянку из благополучной семьи и подростка из рабочего класса, которая, по всем данным, была примерной девочкой и потихоньку училась справляться с понесенной утратой. Их объединяют возраст, комплекция и – в двух случаях из трех – достоверно подтвержденная связь с местом преступления.

– По всему выходит, возраст и телосложение, скорее всего, будут примерно такими же у всех.

– Из чего можно сделать заключение, что и по третьему признаку мы будем иметь совпадение во всех случаях. Это лишний раз подтверждает, что убийца был как-то связан с Обителью, а возможно, и с Центром.

– А что, если это тоже воспитанник? – предположил Рорк. – Тебе не приходило в голову, что это мог сделать кто-то из ребят?

– Я над этим размышляю. Из ребят постарше. Они ведь и восемнадцатилетних принимали, да еще наверняка были переростки.

– Ну да, на формальности в ряде случаев могли закрыть глаза. Или просто не спросить, – согласился Рорк. – Может, были такие, кто уже вышел из возраста, а идти-то все равно некуда, и их оставляли выполнять какую-то работу в обмен на еду и жилье.

– Да, такой вариант кажется вероятным, – кивнула Ева, вспоминая свое впечатление от Джонсов. – Парень. Конечно, девочки в таком возрасте могут пойти на поводу и у подруги постарше, но парням они просто в рот смотрят.

– Никогда не был девчонкой, поэтому сказать что-либо затрудняюсь. Тебе видней.

– Мне? Я-то как раз парням в рот никогда не глядела. Во всяком случае, до встречи с тобой.

Он рассмеялся и глотнул вина.

– Как трогательно!

– У меня слишком много всего происходило в жизни, чтобы терять голову из-за парней. Я наверное, и сексом никогда заниматься не стала бы, если бы мне не стало любопытно, что в нем такого особенного. Оказалось – по крайней мере, тогда, – что много чего.

Он опять рассмеялся. Общение с женой всегда доставляло ему удовольствие.

– И сколько тебе было? Даже не верится, что я никогда тебя не спрашивал.

– Не знаю, около семнадцати, наверное. Все вокруг – или большинство – спаривались как кролики, вот я и решила выяснить почему. А у тебя как было?

Он поднял бокал.

– А я, пожалуй, опять воспользуюсь Пятой поправкой.

– О нет! Надо записать в правилах семейной жизни. Я рассказываю тебе, ты – мне.

– Ох, не люблю я правил! Это же сплошные ограничения! Ну ладно. Мне было около четырнадцати. Можно сказать, улицы и аллеи Дублина жили интересной жизнью.

– Ну, еще бы. Погоди! – Она подняла указательный палец. – Это тогда ты выяснил, что на год моложе, чем думал?

На его лице отразилось смущение, всего на миг. Такое случалось с ним редко.

– Ну да. Ха-ха.

Он поднялся и стал собирать посуду.

– То есть тринадцать? Правда, что ли?

– В моей жизненной ситуации было так: или быстро взрослеешь – или расплачиваешься. Как бы то ни было, дорогая, ты лучше подумай, какая богатая у меня была практика к моменту нашего знакомства.

Она взглянула косо.

– Ты правда хочешь, чтобы я об этом думала?

– Может, и нет. Лучше думай о том, что ты – единственная женщина, с которой я хочу быть до конца своих дней. – Он нагнулся и поцеловал ей руку.

– Ловко вывернулся.

– Ага. Но это чистая правда. Я займусь посудой, а ты можешь вернуться к своим делам.

– Спасибо.

Ева проглядела начатый им поиск по базе. Да, работать с ее базами данных он умел. Однако теперь ей надо добавить к документам следствия еще одно лицо. Она встала и отправила изображение Лупы Дайсон к двум предыдущим. Ее тетушку – Розетту Вега-Деладжо – она поместила в графу «контакт», потом занесла данные первого расследования и предполагаемое время убийства – точнее, информацию, которой она на этот счет располагала. После начала методично вносить имена сотрудников Обители.

– Солидный списочек, – прокомментировал Рорк, присоединившись к ней.

– Всех надо будет проверять. Пибоди уже должна была начать. – Она стрельнула в него глазами. – У тебя свои-то дела есть?

– Да так… по мелочам, то да се. Ничего срочного.

Что наверняка означало куда больше, чем многие люди успевают сделать за неделю.

– Если у тебя есть время и желание, можешь с ней связаться, узнать, как далеко она продвинулась.

– И немного разгрузить?

– Вообще-то это было бы неправильно, но сэкономило бы нам время.

– А я обожаю совать нос в чужие дела. И немного времени у меня есть.

– Я правда хочу пройтись по списку обитателей приюта, подходящих под наши критерии. Можно будет хотя бы исключить тех, кто до сих пор жив и здравствует, а также кто числится умершим.

– И таким образом сузить поиск оставшихся девяти. – Он коснулся фотографии Лупы. Грустные глаза. – Известишь ее тетю?

– Завтра. Сегодня это уже ни для кого ничего не изменит. Еще я хочу порыться среди воспитанников приюта мужского пола и постарше. Вдруг какие ассоциации возникнут.

– А я тогда помогу Пибоди. – Он притянул Еву к себе и крепко прижал. – Ассоциации уже возникают, для нас обоих.

– Да. – Она на мгновение закрыла глаза. Помолчала. – Это могла быть и я. И ты, только по другую сторону океана.

– Мы что же, оказались поумнее этих девчонок? Или опыта побольше? Тертые калачи?

– И то и другое понемножку. Но даже умный и бывалый подросток может угодить в ловушку. – Она подняла лицо и поцеловала его. – Давай оставаться умными и бывалыми!

– Иначе и быть не может.

Он прошел в соседний кабинет, но дверь оставил открытой.

Ева вернулась за письменный стол, потерла лицо ладонями. И приступила к делу.

После часа работы в списке осталось восемнадцать имен. Кто-то сумел выкарабкаться и зажил вроде бы нормальной жизнью, подчас даже плодотворной. Другие отсидели срок или сидят сейчас – в разных штатах или в федеральной тюрьме. Кто-то умер, причем во всех случаях это была насильственная смерть.

Она понимала, что из оставшихся восемнадцати кто-то сменил имя, живет по поддельным документам, а чей-то след и вовсе потерян. Если понадобится, она закажет по ним электронный поиск или подключит Рорка. Пока же она будет работать с тем, что есть.

На обратной стороне своего стенда она расписала все возможные варианты. Подумала, будет полезно отправить свои соображения Девинтер и антропологу – может, это как-то ускорит дело. Потом решила взглянуть на парней в списке непредвзятым взглядом.

Случается, убивают и дети, подумалось ей. Может, не так часто, как взрослые, и не так умело. Но убивают. Она сама в восемь лет такое сделала. Нет, не такое, поправила она себя. И не надо сюда это приплетать! Ева отогнала воспоминания и стала копать дальше.

Она уже второй раз заварила себе кофе и вычеркнула одну фамилию из списка, когда вошел Рорк.

– Пибоди уже здорово продвинулась, когда я подключился, – начал рассказывать он, – так что мы все с ней сделали. – Он положил Еве на стол диск. – Она отправит копию в отдел, но я подумал, ты тоже захочешь взглянуть.

– Скажи в двух словах.

– В БВСМРЦ работают двадцать четыре человека – в штате и на общественных началах, кто полный день, кто по совместительству. Шестеро из них – с момента основания, то есть уже пятнадцать лет, и из них четверо пришли из Обители.

– В Обители штат был меньше – особо и выбирать было не из кого.

– Да, к тому же в Обители большинство были волонтерами, а не оплачиваемыми сотрудниками. Из тех, кто перешел из Обители в БВСМРЦ – и штатных сотрудников, и волонтеров, в том числе впоследствии уволившихся, – криминальное прошлое есть только у пятерых, от восьми до двадцати шести лет заключения.

– Давай об этих пятерых.

– Я знал, что ты попросишь. Трое сели за наркотики, с принудительным лечением. Один – за пьянку и хулиганство, опять-таки с принудительным лечением, и еще в одном случае был вандализм. Бывшая жена из баллончика расписала машину мужа непристойностями. Обвинения не выдвигались. Ни за кем не числилось ничего похожего на насилие в отношении детей или девочек-подростков.

– Но это не значит, что его не было.

– Согласен, не значит. У многих из тех, кто работал в Обители и перешел в БВСМРЦ, были приводы. У всех это задержания за распространение наркотиков или правонарушения, связанные с употреблением. Есть и те, кого задерживали по обвинению в разбойном нападении, но не в отношении детей. Несколько мелких хищений, воровство в магазинах, карманные кражи – опять-таки связанных с наркотиками. И все, кого нанимали на работу или на общественных началах, прошли курс лечения, не меньше двух лет были чистыми и выдержали испытательный срок.

– Не все попадают в поле зрения.

– Это точно. – Рорк присел на угол ее стола. – Я хочу сказать, внешне такое впечатление, что руководство прежнего и нынешнего учреждения при найме работников действовали абсолютно правильно. Мы в Дидоне будем поступать примерно так же.

– Ну, твой-то отбор поверхностным не будет.

– Конечно. – Он заглянул на обратную сторону ее стенда. – А что эти?

– Восемнадцать человек. О них нет данных, что они живут нормальной жизнью, и в числе умерших их тоже нет. Скорее всего, будут такие, кто живет по фальшивым документам, кто выпал из поля зрения полиции. Наверняка один, или даже не один, умер, но остался необнаруженным или неопознанным. Это весьма вероятно.

Она взяла в руки кофе.

– Одиннадцать из этих восемнадцати подвергались физическому насилию в семье. Трое многократно сбегали из дому. Другие проходили лечение от наркотической или алкогольной зависимости, а кто-то – и от того и от другого.

Кот ткнулся мордой Рорку в ногу, и тот поднял увесистое животное, чтобы погладить.

– Одиннадцать из восемнадцати. Эта пропорция говорит не в пользу состояния нашего мира.

– Некоторым людям надо запретить производить потомство. По крайней мере, кто-то из наших жертв точно из такой семьи. Это логично. Что касается других воспитанников, то я тут вижу немало плохих парней. И многие из этих плохих парней стали потом плохими дядьками. Я проверила двадцать… – она заглянула в записи, – двадцать восемь. Из двадцати восьми девятнадцать, уже во взрослом состоянии, отбывали срок. Из этих девятнадцати семеро еще не вышли либо сидят по второму разу, а один так даже по третьему. Похоже, оставшиеся двенадцать либо извлекли урок, либо сделались хитрее.

– Полицейский от бога!

Она лишь пожала плечами.

– Один из этой дюжины написал книжку о том, каково это – быть трудным подростком, оказаться в тюрьме, и как это здорово – жить честно. И сколько для этого надо трудиться. Теперь читает лекции. Гребет какие-то фантастические гонорары. И чем-то он мне не нравится.

– Думаешь, он убил?

– Да нет, просто не нравится.

Рорк поставил кота Еве на стол, и Галахад растянулся, словно на зеленой лужайке под летним солнышком.

Ева не стала его прогонять. Пока.

– Я пробежала кое-какие его интервью, – продолжала она. – У него аура эдакого напыщенного прохвоста, с легким налетом смирения для маскировки. Лемонт Фрестер. Я намерена его разыскать. У него в Нью-Йорке квартира. Он ее называет pied-a-terre[3], и уже это для меня звучит до омерзения ненатурально.

– Придется на время отказаться от употребления этого выражения, – усмехнулся Рорк.

– Отлично. Теперь о девяти, которые не сидели. Один служит в полиции Денвера – у него хороший послужной список, но я еще копну поглубже. Двое – социальные работники, еще один – адвокат, один – массажист, один владеет баром в Таксоне, а остальные работают по найму и имеют то, что ты называешь средним заработком. У этих двадцати восьми на круг… – она снова сверилась с записями, – тринадцать детей. Десятеро живут с детьми. И девятнадцать из двадцати восьми – и те, что в настоящее время в тюрьме, и те, что на свободе, – зарегистрированы как постоянные жители Нью-Йорка.

– Скольких тебе еще надо пробить?

– Втрое больше, – ответила она и надавила пальцами на веки.

– Заведи автоматический поиск. Да, да, еще не так поздно, – поспешил добавить он, видя ее протестующий взгляд, – во всяком случае, не для нас с тобой. Но утром ты взглянешь на новые данные со свежей головой. Ты же пашешь уже двенадцать с лишним часов!

– И пока ни единой убедительной ниточки.

– Зато ты добыла кучу информации, у тебя три опознанных жертвы, и несколько фамилий ты уже вычеркнула из числа вероятных жертв и из списка подозреваемых.

– Ладно. – Она снова потерла лицо. – Все равно на данном этапе это всего лишь сбор информации.

Искать и отсеивать еще предстоит долго и нудно, решила она и приказала машине продолжать выполнение текущих заданий в автоматическом режиме. А сама вместе с Рорком вышла. В голове крутилась мысль о том, что предстоит переговорить еще со многими людьми. Переговорить и посмотреть им в глаза. Вернуться на место преступления, наведаться в святая святых Девинтер, побеседовать с тетей Лупы, найти самовлюбленного «писателя». И как следует, с пристрастием присмотреться к тем мужчинам, бывшим обитателям приюта, кто после этих убийств надолго загремел за решетку. Нельзя же продолжать убивать девчонок, сидя в тюрьме.

Она стала обдумывать эту версию, а кот тем временем шмыгнул из кабинета и отправился по своим делам.

Парень, мысленно конструировала она образ убийцы. На несколько лет старше. Харизматичный. Ведь он же должен был как-то втираться девочкам в доверие? Заманивать их в это пустое здание. Как?

Кто-то из них, необязательно все, должен был его знать, доверять ему, может, даже испытывать влюбленность.

Он приводит их туда, подавляет волю.

Как?

Наркотиками? Ведь столько из них страдали зависимостью, да еще были беспризорницами со стажем. Что, если он накачивал их наркотой, а потом уже убивал?

Как?

Хоть ей это и претило, но надо было ждать результатов от Девинтер.

Раздосадованная, Ева вошла в спальню.

Перед окном стояла елка. Третий год подряд они это делают. В комнате витал аромат хвои и яблоневых дров, потрескивающих в камине.

Кот, свернувшись калачиком, лежал строго по центру кровати. Так, словно был там уже не первый час.

– Необязательно сегодня, – сказал Рорк.

Ева бросила взгляд на коробки с елочными игрушками и покачала головой. Два предыдущих года они уже наряжали вместе эту елку. И если уж она решила, то они будут продолжать эту традицию еще миллион лет.

– Сегодня нормально. Сегодня будет в самый раз. – Она взяла его руку в свою и сжала. – Что, если нам еще выпить вина и приняться за дело? Эту красавицу пора нарядить.

– А может, шампанское откроем?

– Еще лучше.

8

Когда в первый раз Ева увидела елку, войдя в спальню, она испытала бурю эмоций. Теперь это была просто традиция. Остальным домом пускай занимаются эльфы, развешивают гирлянды и мишуру, ставят хоть дюжину елей – она никогда их не пересчитывала, – но эта елка – их с Рорком дело.

И вот, под потрескивание поленьев, под шипение шампанского в бокалах и веселую рождественскую музыку, они принялись наряжать свою персональную красавицу.

Кот встрепенулся и пару минут сидел, наблюдая за происходящим. Потом, явно не выказав никакого интереса, потянулся – от ушей до хвоста, – сделал традиционные три оборота вокруг своей оси и вновь улегся.

– Весь город сошел с ума, как будто все накачались «зевса» и уже празднуют, – сказала Ева. – И это еще только начало. Скоро начнутся кражи со взломом, это у нас непременный спутник Рождества, не хуже Санта-Клауса. Рождественский вор проникает в дом, тащит из-под елки подарки, а к рассвету они уже все благополучно сбыты.

– Вот нелепица! – отреагировал Рорк словами дядюшки Скруджа.

– Ага. Это вместо «хо-хо-хо». Затем еще магазинные и карманные кражи, когда в городе наплыв туристов, чьи бумажники сами так и просятся карманникам в руки.

– Ах, счастливые воспоминания… – проговорил Рорк. – Помнится, в декабре всегда была самая работа, когда я мальчишкой за этими бумажниками гонялся.

– Воображаю… Когда я еще трудилась на земле, в декабре, бывало, только успевай разгребать рапорты о разбоях, карманных кражах и вырванных из рук сумочках.

Она пристроила на елку веселого пузатого Санта-Клауса.

– Потом, по мере приближения Рождества, растет число бытовух, пьяных ссор и хулиганства, неудачных самоубийств, убийств и на десерт – убийств с последующим самоубийством.

– Легавый ты мой, – с нежностью проговорил он. – До чего же жизнеутверждающие мысли посещают эту женщину в преддверии праздника!

– А мне нравится.

– Убийство с последующим самоубийством? Извини, дорогая, но вынужден тебя разочаровать. Может, на следующий год?

– Нет, мне Рождество нравится. А раньше не нравилось. Ну… в детстве, после Ричарда Троя, – уточнила она. – Он обычно уходил, снимал какую-нибудь бабу, трахался с ней. И если подумать, это еще было счастье. А потом… В приемной семье Рождество всегда было каким-то странным периодом, а в приюте оно повергало меня в глубочайшую депрессию. Так что в числе любимых праздников оно у меня никогда не было.

– У меня тоже Рождество никогда не ассоциировалось с жареным гусем и сливовым пудингом. Обычно я заваливался к какому-нибудь дружку либо мы компанией просто болтались по улицам.

– И охотились за очередными лопатниками.

Он весело взглянул на жену.

– Ну, надо же было как-то праздник отметить!

– Да, без этого нельзя. Я обычно брала дежурство, чтобы сотрудники, у которых были семьи, могли встретить праздник дома. А уж когда мы подружились с Мейвис, мы всегда что-нибудь придумывали. – Она внимательно посмотрела на серебристого оленя. – Почему это называется оленьей упряжкой? Что это за слово такое?

– Чтобы Санта мог управлять санями, ему требуется оленей запрячь. Это называется упряжка.

Ева покосилась.

– Точно. В общем, для нас с Мейвис Рождество всегда означало в первую очередь обильные возлияния.

– Можем возродить традицию. – Рорк подлил ей шампанского.

– Однажды она вытащила меня на каток. – От воспоминаний Ева рассмеялась и – какого черта? – выпила еще. – Мы уже успели изрядно поднабраться, иначе ей было бы ни за что меня не уговорить.

– Я много дал бы, чтобы на это посмотреть.

– Она, надо сказать, каталась лихо. А какое на ней было пальто! Розовое с фиолетовыми цветами по всему подолу – с ума сойти! А волосы она покрасила в красный и зеленый – цвета Рождества.

– В этом она и сейчас не изменилась. Я все думаю: ведь надо же было раздобыть себе это жуткое серое пальто, которое ты у нее тогда одолжила! – Он достал из кармана пуговицу, с которой не расставался, ту самую, что отлетела от злополучного пальто, когда они впервые встретились.

– Наследие тех времен, когда она была воровкой. Она называла его «растворись в толпе и не выделяйся».

– А… Тогда все ясно. – Рорк убрал пуговицу назад. – И как ты, лейтенант, чувствовала себя на льду?

– Главное – держать равновесие и двигаться. Я не падала. Мейвис тоже не падала бы, если бы ее не тянуло на все эти вычурные вращения, из-за которых то и дело она плюхалась на попу, а то и лицом вниз. Она вся была в синяках, но даже через час этого катания мне пришлось уводить ее силком. Лед, кстати, такой холодный!

– Да, я слышал. Надо как-нибудь попробовать.

– Покататься на коньках? – Она взглянула с неподдельным ужасом. – Ты? Со мной?

– То есть мы с тобой. Как-то зимой мы с Брайаном и еще кем-то из ребят стащили несколько пар коньков. Лет нам было по четырнадцать-пятнадцать. Вздумали поиграть в хоккей. По дублинским правилам. Что означает – без всяких правил. Господи, какие у меня потом были синяки!

– Ну, разве что в хоккей, – задумалась Ева, продолжая наряжать елку. – По крайней мере, в этом есть какой-то смысл. А просто катание – это значит привязать на ноги пару лезвий и выписывать круги по замерзшей воде. Какой в этом смысл?

– Как какой? Расслабиться, потренироваться, повеселиться.

– Кажется, мы тогда изрядно повеселились. Но мы были пьяны. Во всяком случае, под градусом. Помнится, в довершение всего мы вернулись ко мне и наклюкались по полной. Теперь это ее квартира, она там живет. Вместе с Леонардо и Беллой. Если подумать, это даже как-то странно.

– Жизнь не стоит на месте, она меняется. – Рорк помолчал, чокнулся с ней шампанским. – Точнее сказать, мы сами ее меняем.

– Наверное. – Она поняла, что тоже немного пьяна, и это было чудесно. – Взять нас с тобой. Мы наряжаем елку. Наверное, и они купили елку себе в дом, который когда-то был моим. Она и в те времена притаскивала жиденькую искусственную елочку, из года в год, и не отставала, пока я не соглашалась ее поставить. А потом сразу уносила – знала, что иначе я ее просто выкину на помойку. Но я сейчас думаю, она была права: это добавляло в атмосферу немного праздника.

Рорк обнял ее за плечи.

– Надо их пригласить. Выпить по случаю скорых праздников. Посидим вчетвером, только мы и они. Нет, впятером, у них же ребенок.

– Было бы здорово. – Она прижалась к нему, рассматривая зажженную гирлянду и макушку. – И елка у нас получилась хорошая. Мы с тобой не хуже эльфов. Мы ведь позовем гостей, да? Закатим гулянку с кучей близких друзей, вкусной едой и таким количеством выпивки, чтобы все танцевали как безумные.

– Позовем. Если ты заглянешь к себе в календарь – который ты так упорно игнорируешь, – то увидишь, что гости туда уже внесены.

– Если, как ты говоришь, я игнорирую календарь, откуда, по-твоему, я знаю про гостей?

– Догадалась.

Поскольку он был прав, Ева просто рассмеялась и развернулась к нему лицом, обхватив за пояс.

– А знаешь, что мне после всего этого хочется? После елки, после воспоминаний… При мысли о предстоящей грандиозной вечеринке? Мне хочется заняться с тобой сексом, да еще каким…

Она запрыгнула на него, обхватив ногами, и повалила на постель. Галахад проснулся, смерил их возмущенным взглядом и спрыгнул на пол.

– И каким же? – поинтересовался Рорк.

– Сейчас увидишь. Скажи, если будет больно.

Она завладела его ртом – лучшее начало, – легонько куснула, едва коснувшись зубами, после чего жадно впилась в губы, и их языки встретились.

Это было все, что ей нужно от жизни.

Можно было отбросить все неудачи и разочарования прошедшего дня, даже скорбь, которую она носила в себе и изо всех сил держалась, чтобы не дать этой скорби выйти на поверхность и помешать расследованию. Здесь, с ним, эмоциональное истощение, которое она испытывала с момента обнаружения двенадцати несостоявшихся жизней и неосуществленных надежд, немного отступило. Здесь было счастье. И она возьмет его и не упустит. И только будет смотреть, как оно распускается подобно цветку.

Ощущение под собой его сильного тела. Быстрые, умелые прикосновения его рук. И долгий, прожигающий насквозь поцелуй.

Он почувствовал, как она расслабилась, как из нее ушло напряжение, тревога, не покидавшая ее даже когда они наряжали елку. С нее словно пали оковы, слетели в сторону. Теперь это была просто его Ева, его женщина, теплая и пылкая. Пьющая его любовь и отдающая свою.

Он выдернул ее рубашку из-под ремня, сгорая от нетерпения добраться руками до ее кожи – такой гладкой кожи на этой длинной, узкой спине. И, к своему изумлению, обнаружил, что она так и не сняла кобуры, а они этого даже не заметили.

– О черт! – проворчал Рорк, ища застежку.

– Фу ты! Забыла. Погоди! Сейчас.

– Нашел. – Он высвободил ее плечи. Проигнорировал ее недовольное выражение, когда скинул кобуру на пол. – Теперь вы безоружны, лейтенант.

– Оружие сейчас нужно тебе.

Он рассмеялся и перекатился, меняясь с ней местами.

– Когда ты со мной, оружие у меня всегда наготове. Мой любимый коп.

Теперь уже он покусывал ей губы, одновременно расстегивая ее рубашку.

– Да ты все еще в костюме! – возмутилась она и стала стягивать с него пиджак. – Сколько же на тебя надето!

– Спешить нам некуда.

– Это ты за себя говори.

– Ах, вот так, значит? – Он с готовностью подчинился, просунул руку в ее расстегнутые брюки и мигом довел ее до оргазма.

Когда она вскрикнула от удивления и блаженства, он приник губами к ее шее.

– Никакой особой спешки.

Он нащупал губами ее трепещущий пульс, затем переместился к груди, такой крепкой, такой гладкой, под которой отбивало ритм ее сердце.

Ее тело всегда доставляло ему неизъяснимый восторг и изумление. Такое стройное, крепкое. Тренированные мышцы под шелковистой кожей. Он знал, где прикоснуться, чтобы заставить ее затрепетать, и где поцеловать, чтобы у нее перехватило дыхание.

Сейчас он проделывал и то и другое, одновременно сдергивая с себя одежду, пока она судорожно освобождалась от своей.

Вот он, мой мужчина, подумала она, вот он, обнаженный и жадный до ее тела. Знакомый до последней клеточки – и оттого еще более желанный. Роскошные волосы, рассыпавшиеся по ее коже, могучие плечи, узкие бедра.

Она обхватила пальцами его «оружие» и готова была направить в себя, но он вместе с ней приподнялся. Ее руки тесно сомкнулись вокруг его шеи и крепче притянули к себе.

И она слилась с ним.

По ее телу проходили блаженные вибрации, она опустила голову и прижалась лицом к его плечу. Ее охватила непередаваемая гамма чувств, и казалось, что отдать – и взять – больше того, что уже отдается, уже невозможно.

Потрескивающий огонь отбрасывал тени и озарял спальню приглушенным светом. Елка мерцала радостными огоньками.

И снова их губы встретились и застыли.

Она двигалась с ним в такт. Она была вся вокруг него. Потом ладонями обхватила его лицо, отчего сердце его забилось еще чаще.

Только с ней у него происходило это слияние любви и вожделения. Только она умела предугадать любое его желание, исполнить любую прихоть, даже такую, о какой он и сам не помышлял.

Она изогнулась дугой, охваченная экстазом. Свет очага пронизывал ее волосы и придавал глянцевый блеск коже. Он в последний раз приник губами к ее шее – чтобы ощутить ее вкус, унести его с собой на вершину блаженства. И достиг пика одновременно с ней.

Все симпатичные девочки сидели на полу кружком, скрестив ноги. Трех она узнала – Линь, Лупа и Шелби. На всех остальных были маски. С изображением ее, Евиного, лица.

– Мы все равно все одинаковые, – обратилась к ней одна. – Под маской. Мы все одинаковые, пока ты все про нас не узнала.

– Мы узнаем, как вас звали. Как вы выглядели, кем были. И найдем, кто вас убил.

– Я всего лишь хотела немного поразвлечься. Мои предки такие строгие, такие старомодные! – Линь надула губы, пожала плечами. – Мне надо было показать им, что я больше не ребенок. Это не должно было случиться. Это нечестно!

– Вера – такой отстой! Высшая сила какая-то… – Шелби презрительно фыркнула. – Жизнь тоже дерьмо. А смерть – дерьмо в квадрате. Верить нельзя никому, – поведала она Еве. – Такие дела. Да вы и сами знаете.

– А кому ты верила? – спросила Ева.

– Людям надо верить! – возразила Лупа. – Беда может случиться даже с хорошим человеком. А большинство людей хорошие.

– Большинство людей – сволочи и думают только о себе, – заявила Шелби, но по щекам ее текли слезы. – Будь у меня нож, как у тебя, я бы сейчас здесь не сидела. Тебе просто повезло. А у меня и шанса-то не было, причем никогда. Всем на меня наплевать.

– Мне не наплевать! – сказала Ева. – Мне совсем не наплевать.

– Это только работа. Мы – твоя работа.

– Я потому и делаю свою работу хорошо, что мне не наплевать. И я – все, что у тебя есть, девочка.

– Да ты такая же, как мы! И даже хуже, тебе еще до нас далеко! – огрызнулась Шелби. Сколько горечи, подумала Ева. – Тебе даже имени не дали. Ты носишь придуманное имя.

– Давно уже нет. Теперь это мое настоящее имя. Я сама сделала себя такой, как сейчас.

Все сидящие кружком девочки уставились на нее. И хором произнесли:

– А у нас уже не будет шанса сделать из себя что-то стоящее.

Она вздрогнула и проснулась. На кровати бочком сидел Рорк, полностью одетый, и гладил ее по щеке.

– Проснись же!

– Уже. Я уже проснулась. – Ева села, стряхивая с себя остатки печального сна и испытывая облегчение от того, что Рорк рядом. – Кошмар приснился. – И все равно ей было приятно, что он ее утешает и что кот тычется ей головой в бедро и пробирается на колени. – Игры подсознания. Немного бреда для промывки мозгов с утра пораньше. Я в порядке.

Рорк взял ее за подбородок и вгляделся в лицо, легонько поглаживая милую ямочку. Убедившись, что с ней действительно все в порядке, кивнул.

– Тогда – кофе.

– Это как глоток воздуха.

Он встал, чтобы принести кофе, а заодно дать ей минутку окончательно прийти в себя.

Ева села и, поглаживая кота, стала проигрывать в уме свой сон.

– Все жертвы сидели кружком, – стала она рассказывать, когда Рорк опять вошел. – Те, кого мы еще не опознали, были в масках с моим лицом.

– Неприятно.

– Странно, но… пожалуй, объяснимо. Пропавшие и безымянные. Я и сама была такая. – Она взяла из его рук кофе и отпила. Кофе был черный и крепкий. – Говорила в основном Шелби Стубэкер, очень зло говорила. Кому она доверилась? Кому она верила настолько, что позволила усыпить свою бдительность? Потому что я убеждена, что и бдительность, и инстинкт самосохранения у нее были очень развиты.

– Кому-то, кому верила. Или про кого думала, что сможет манипулировать. Как она манипулировала Клиппертоном.

– В расчете на порцию дури? Да, такое возможно.

Ева обернулась на экран, на котором беззвучно бежали финансовые отчеты.

– Давно на ногах?

– Не очень.

– Пожалуй, и мне пора. Спасибо за кофе! – Она перевернула кота на спину, почесала его толстое брюхо и встала.

Выйдя из душа, вся теплая после сушильной колонки, в кашемировом халате, она застала Рорка за телефонным разговором. На столе стояли две накрытые тарелки и кофейник – а по экрану продолжали ползти строчки цифр и символов.

Просто гений по части нескольких дел сразу, подумала Ева.

Она села рядом и аккуратно сняла с тарелки выпуклую крышку. При виде толстых французских тостов[4] и плошки с разными ягодами, а не овсянки, чего она больше всего опасалась, Ева, глотая слюнки, поерзала на стуле.

Она подцепила малинку, налила себе еще кофе – а Рорк тем временем завершил разговор.

– Я решил, что после утренней промывки мозгов ты заслужила французские тосты.

– Пожалуй, надо каждый день так просыпаться. Ну что, уже прикупил какую-то солнечную систему?

– Всего лишь небольшую планету. – Он протянул ей сироп и смотрел, как она макает в него поджаренный хлеб. – На самом деле я говорил с Каро – надо было кое-какие изменения в график внести.

Его сверхэффективная помощница умела корректировать его график в любое время суток и в любом положении, хоть балансируя на огненном шаре.

– Только ради моих дел свои не отменяй, ладно?

– Мне надо было освободить немного времени утром. Как я понимаю, ты сегодня сначала поработаешь дома?

– Собиралась.

– Вот и я собираюсь. Если от меня будет толк, можно будет и еще кое-какие дела отложить. Все равно мы не можем начать работы в здании, пока идет следствие, – добавил он. – А если не столь прагматично, то я и сам не мог бы там ничего начать, пока ты работаешь над делом. Конечно, мне эти девочки не настолько близки, как тебе, но…

– Ты же их нашел.

– Вот именно. И не меньше твоего хочу знать, как их звали, как они выглядели. И видеть, как их убийца получает по заслугам. В этом здании мы хотим учредить заведение, призванное давать приют подросткам, всем униженным и оскорбленным. Чтобы им было где почувствовать себя в безопасности. И двенадцать погибших девочек словно служат олицетворением этой миссии.

Она почувствовала, что обязана раскрыть дело. Обязана не только убитым девочкам и тем, кто их потерял, но и Рорку.

Ему хочется создать что-то хорошее, что-то действенное и нужное. А ей хочется раскрыть дело, чтобы он мог осуществить свою затею.

– Тот, кого мы ищем, жил там или работал. Это, конечно, догадки, но они имеют под собой основания. Выбор у нас не слишком велик. К тому же если прикидки Девинтер и Членоголового окажутся верны и все останки были замотаны в пленку и спрятаны пятнадцать лет назад, то мы знаем, когда примерно убийства прекратились. Стало быть, поиски надо сфокусировать на тех воспитанниках или работниках Обители, кто вскоре после этого умер, переехал или сел в тюрьму.

– Либо стал прятать свои жертвы в другом месте.

– Я об этом думала. – Ева завтракала, а кот бросал на нее взгляды, исполненные надежды вперемежку с возмущением. – Но зачем ему было это делать? Все же было отработано. Здание опечатано, покупателей на него нет, никто с ним ничего делать не собирается. И этим девочкам оно не чужое. Именно сюда шли эти униженные и оскорбленные. Он знал, как туда проникнуть, ему там все знакомо. Зачем искать другое место, ведь более подходящего ему не найти?

– Будем надеяться, что ты права.

– Если по какой-то причине он переехал, то стал бы искать себе что-то подобное в новом месте. Но пока что я не нашла в базе никаких схожих преступлений. И не думаю, что он соорудил еще один мавзолей.

Нет, подумала Ева, второй раз он бы с этим не справился.

– Это место ему фактически с неба свалилось, – заметила она. – Такие удобные варианты так просто не найдешь. Но я согласна, в этой версии есть еще белые пятна, – добавила она, жуя хлеб с сиропом. – Возьмем хотя бы Лемонта Фрестера. Он заработал кое-какие деньжата, повсюду разъезжает. Если он больной на всю голову маньяк, он вполне мог бы злодействовать по всему миру.

– Эта мысль меня радует.

– Я к нему приглядываюсь, но сомневаюсь, чтобы кто-то мог проделывать такие штуки на протяжении долгого времени. Да еще такой, как он – то есть человек публичный, который сам себя выставил на всеобщее обозрение. Верится с трудом. Я не говорю, что это невозможно, но больно уж сложно.

– Ты его сегодня допрашиваешь?

– Собираюсь. А еще хочу потеребить Девинтер и ее ребят, потом известить родственницу Лупы Дайсон и посмотреть, не потянется ли оттуда какая ниточка. Еще хочу поглубже покопать в БВСМРЦ… Да много чего я хочу. А самое главное – установить личности остальных девяти жертв. Так что я, пожалуй, примусь за дело.

Она встала и направилась к гардеробной.

– Черные брюки типа джинсов. Облегающие, – подсказал Рорк. – С черной курткой – той, короткой, с кожаной отделкой и молниями на рукавах. Черная майка без рукавов и с глубоким вырезом. И черные ботинки типа мотоциклетных. Брюки заправь в них.

Она остановилась перед гардеробной, слушая его рекомендации.

– Хочешь, чтобы я была вся в черном? Любишь ты на мне игру цвета, ничего не скажешь.

– В данном случае играть будут линии кроя и фактура, а также абсолютно черный цвет. Будешь, в некотором роде, источать опасность.

– Да? – Она оживилась. – Это как раз по мне.

– Когда оденешься – я буду у себя в кабинете.

Она схватила порекомендованные мужем вещи, оделась, после чего с любопытством оглядела себя в зеркале. Да уж, Рорк, как всегда, попал в точку. Вид и впрямь был несколько угрожающим.

Внутренне надеясь, что ей представится шанс сыграть на этом образе, Ева вошла к себе в кабинет. Села за стол и вывела на экран результаты автоматического поиска. Пробежав глазами список из остававшихся шестидесяти трех имен, она выяснила, что четверо скончались в течение четырех лет после убийств, а значит, их можно было считать вероятными кандидатами в подозреваемые. Потом она выделила всех, кто отбывал срок, а уже из них, в отдельную категорию, – осужденных за насильственные преступления.

После этого она стала искать любые указания на какие бы то ни было строительные навыки, затем отметила среди них тех, кого Пибоди с Рорком установили как бывших сотрудников центра.

– Мог быть и не один, – сказала она, когда вошел Рорк. – Кто-то убивает, а кто-то подчищает, или то и другое вместе. Мне эта версия не нравится, потому что двоим труднее на протяжении долгого времени подавлять желание убивать и держать потом рты на замке.

– А может быть так, что один уже умер или сидит.

– Да, это стоит рассмотреть. Обычно в таких парах один доминирует, а второй ему подчиняется. – Ева побарабанила пальцами по столу. – Скажем, старший по возрасту, вызывающий доверие сотрудник играет на темных сторонах какого-то парня. Такое может быть. Но это, опять-таки, предполагает сохранение тайны на протяжении длительного времени, а, как правило, двоим это не всегда хорошо удается, особенно если кто-то из них в тюрьме. С другой стороны, двое действуют эффективнее одного. К девочкам надо подобраться, потом убить и спрятать. Это большая работа.

– Если в радость, то это и не работа вовсе.

– Да, тут ты прав. А он наверняка ловил кайф. Невозможно делать что-то из раза в раз, если тебе это не нравится. Или если тебя не принуждают. Вот ты и делаешь, пока что-то или кто-то тебя не остановит.

Она махнула на экран, куда вывела изображение трех лиц и три имени.

– Три хронические беглянки. Одна точно наша. Конечно, это всего лишь гипотеза, но думаю, по меньшей мере одна находится сейчас у Девинтер в лаборатории. Пошлю антропологу, вдруг да поможет.

– Может, дашь мне часть из списка воспитанников мужского пола? Я бы к ним повнимательнее пригляделся. В течение дня, как выдастся свободная минутка.

– Ладно. Перегоню тебе несколько фамилий с их данными. Если руки не дойдут – дай мне знать. А сейчас я побежала. Я сговорилась с Пибоди, что мы встретимся у Розетты Вега. Оповестим ее о находке и посмотрим, вдруг ей будет что сказать.

– А Фрестер сегодня днем выступает в главном банкетном зале отеля «Рорк-палас». Зал заказан.

Ева подняла задумчивый взор.

– Правда?

– Поразительное совпадение, да? Это лекция на официальном ланче, мероприятие будет идти с двенадцати до двух. Я понятия не имел. В такие мелочи, как бронирование помещений под мероприятия, я не вникаю, но я решил поинтересоваться, чем он намерен заняться в Нью-Йорке, – и вот пожалуйста. После его выступления предусмотрено двадцать минут на вопросы и ответы.

– Очень кстати. Вопросы к нему у меня как раз есть. Спасибо. Ну, я пошла.

– Как будут появляться новые имена жертв, присылай мне, хорошо?

– Ладно. – Она положила руки ему на плечи. – Иди покупай свою солнечную систему.

– Надо еще подумать, куда я ее втисну.

– Это правильно. – Она поцеловала мужа и отправилась сообщать несчастной женщине, что она может распрощаться с последними надеждами, за которые столько лет отчаянно держалась.

Ева втиснула машину в ряд машин, запаркованных вдоль тротуара. Зажиточный район, отметила она. Симпатичные, чистенькие таунхаусы и кондоминиумы, сверкающие витрины магазинов, кафе и ресторанов. Собачники, няньки, прислуга уже вовсю занимались своими обычными для этого часа делами, наряду со спешащими на работу немногочисленными мужчинами и женщинами в дорогих пальто и дорогой обуви.

Одно из дорогих пальто скользнуло в пекарню, и до Евы донесся запах свежей выпечки. Слуха коснулся гомон бегущих на занятия школьников, многие из которых были в щегольской форме.

Тут из-за угла вывалилась Пибоди в своем мешковатом фиолетовом пальто и ковбойских сапогах розового цвета.

– Вроде и не так холодно… – были ее первые слова. – Может быть. Морозно, но жить можно. Не думаю, что… – Она замолчала и, как какой-нибудь ретривер, повела носом. – Чуешь? Это вон из той пекарни. Господи, ты чувствуешь этот запах? Мы должны…

– Нельзя приходить к человеку, чтобы сообщить о смерти племянницы, и приносить с собой запах сдобных булочек.

– Скажи уж – сдобную задницу. У меня такое ощущение, что я от одного этого запаха уже пару фунтов прибавила.

– Тогда давай спасем твою задницу от лишних фунтов и сделаем то, зачем пришли.

Ева подошла к двери одного из тех самых симпатичных таунхаусов и нажала кнопку звонка.

Вместо обычного электронного контроля безопасности практически сразу распахнулась дверь. Перед ними стояла приятная, привлекательная женщина в сером костюме.

– Забыла свой… – начала она и осеклась. – Ой, прошу прощения. – Она пригладила черные вьющиеся волосы. – Я думала, дочь вернулась. Вечно что-нибудь забудет, как в школу идет, вот я и… Ой, простите, – снова сказала она со смехом. – Чем могу вам помочь?

– Вы – Розетта Деладжо?

– Да, это я. Вообще-то, мне самой через несколько минут уходить, иначе на работу опоздаю. Так что…

– Я лейтенант Даллас, а это детектив Пибоди. – Ева достала жетон. – Управление полиции и безопасности Нью-Йорка.

Женщина взглянула на жетон и медленно подняла глаза на Еву. Беспечный смех в ее глазах потух и уступил место старому, вспыхнувшему с новой остротой горю.

– О… О, Лупа. – Она поднесла руку к сердцу. – Вы насчет Лупы, да?

– Да, мэм. Мне очень жаль, но…

– Пожалуйста, не нужно. Не надо ничего говорить мне здесь. Входите, пожалуйста. Давайте присядем. Я сейчас кликну мужа, и мы присядем. И вы мне расскажете, что случилось с Лупой.

9

– Все эти годы… – Розетта сидела в красиво обставленной, уютной гостиной, держа мужа за руку.

Хуан Деладжо был в безупречно отглаженной зимней форме, в начищенных до блеска полицейских ботинках. У него было запоминающееся лицо с рублеными чертами, смягченными глубоко посаженными глазами под темными ресницами.

– Мне кажется, я всегда знала, – начала Розетта. – Знала, потому что она ни за что не сбежала бы из дома, как считали некоторые. Мы с ней любили друг друга, и на тот момент ни у одной из нас никого больше и не было.

– Какое-то время она провела в учреждении под названием Обитель.

– Да. Для нас обеих это было очень тяжелое время. Когда на меня напали и я попала в больницу, о ней некому стало заботиться. Об этом заведении я знала от подруги, вот и устроила девочку туда. Они там были так добры! Взяли ее за какую-то смехотворную плату, поскольку что-то более серьезное мне было не по карману. Один из наставников даже каждый день приводил ее ко мне в больницу. Но все равно это было тяжело. Я знала, что там живут трудные подростки, а моя Лупа была такой невинной… Моложе своих лет, понимаете? Но я боялась, если ее у меня заберут и поместят в детский дом, то обратно могут и не отдать.

– А вопрос о вашем опекунстве возникал?

– Нет, нет, но… Я сама была совсем молодая, еще и гражданства не было. Поэтому мне было чего бояться, но я думала, что в Обители она будет в безопасности, и так оно и оказалось. Ей там неплохо жилось, хотя мисс Джонс говорила мне, что Лупа тоже боялась, что я ее брошу. Мы это обсуждали с психотерапевтом.

– В деле сказано, что когда она вернулась домой, то стала поздно приходить из школы, но не объясняла, где была и чем занималась.

– Это было так на нее не похоже – что-то скрывать. Она была послушной девочкой. Может, даже слишком послушной – боялась сделать что-нибудь не так, даже самую малость, боялась, как бы от нее не отказались. Поэтому я не стала ее наказывать. Надо было мне тогда проявить строгость! – сказала она и в отчаянии взглянула на мужа.

Тот лишь качнул головой и поднес к губам ее руку.

– Я сказала, что хочу познакомиться с ее новыми друзьями, что можно было бы пригласить их на пиццу, или я могла бы приготовить что-то сама. Она отвечала уклончиво – дескать, может быть, когда-нибудь… Она не грубила, была со мной ласкова, и я уступила. Пустила на самотек. Я подумала, может, ей просто пока не хочется делиться, да и что ей сидеть одной дома, если я все равно на работе? Она хорошая девочка, и у нее появились друзья. Вдруг это поможет ей справиться с горем? Ведь она очень горевала и по-прежнему продолжала спрашивать, почему ее мама и папа умерли. Может, это она виновата? Может, она сделала что-то не так? Была недостаточно хорошей? А может, это они были недостаточно хорошими?

Она посмотрела на усеянный фотографиями стол. Ева взяла один снимок, на нем была сестра Розетты, молодая и счастливая. Сходство было поразительное.

– Какое-то время Лупа общалась с нашим священником, но вопросы у нее оставались, особенно после того, как напали на меня.

– Розетту ограбили, – пояснил Хуан. – Напали двое, она была ранена. Она им все отдала без звука, и все равно ведь, мерзавцы, пырнули ножом. Вы же знаете, как это бывает, лейтенант.

– Да уж знаю…

– Все это видела из окна одна женщина, она и вызвала полицию, – продолжала Розетта. – Потом из-за ранения меня госпитализировали, и я какое-то время не могла заботиться о Лупе, поэтому ей грозил детдом. Тогда-то я и попросила пристроить ее в Обитель, и это удалось. Лупа…

Голос ее дрогнул, но потом она снова взяла себя в руки.

– Когда я пострадала, она жутко напугалась. И стала задавать еще больше вопросов. Что она сделала или чего не сделала? Почему с теми, кого она любит и кто любит ее, случаются такие страшные вещи?

– Это обычное дело, – сказала Пибоди. – Дети в таком возрасте считают, что все вертится вокруг них. Ну, то есть… все хорошее случается, потому что они себя хорошо ведут, а плохое – потому что они провинились.

– Да, именно так было с Лупой. Вот я и подумала, что общение с друзьями, с подружками, ее ровесницами, не знавшими такой утраты, пойдет ей на пользу. А потом… прихожу вечером домой – а ее нет. Звоню – не отвечает. Я ждала и ждала, опросила всех соседей, одноклассников, всех, кого только смогла вспомнить. Никто не знал, куда она ушла, где она. Тогда я пошла в полицию.

– Миссис Деладжо, – тихо заговорила Пибоди, когда голос у Розетты опять задрожал. – Вы все сделали правильно, и мотивы ваши были совершенно правильными.

– Спасибо. Спасибо вам за это. Полиция подняла тревогу, ее искали. И я искала. Искали соседи, люди проявили участие. Но проходили дни и ночи. И она так и не вернулась. Больше я ее никогда не видела. Если бы могла, она пришла бы домой. Я уже тогда это поняла. Наверняка ей было очень страшно. Как подумаю, что она, бедняжка, перепуганная, хотела ко мне, хотела домой…

– Вы что-нибудь помните о тех поисках? – спросила Ева. – Какие-то ваши разговоры с людьми? Что-то необычное?

– Одни говорили, что видели ее тут, другие – там. Люди звонили на… как это называется?

– На горячую линию, – подсказала Ева.

– Да, и полиция проверяла, но всякий раз это оказывалась другая девочка. Детектив Хэнди была очень добра к нам. Мы с ней до сих пор перезваниваемся. Ой, мне же надо ей сказать…

– Я с ней уже говорила, – сказала Ева.

– Я с ней тоже поговорю. Она ведь до сих пор не перестала искать. В ней была вся моя надежда, хотя мы обе понимали, что, если она и найдет Лупу, это будет… это будет как сейчас. Я все записывала на бумагу, каждый вечер, на протяжении многих месяцев. У меня эти дневнички сохранились.

– Вы не могли бы их нам дать на время? Мы обязательно вернем.

– Да, конечно.

– Я принесу, – поднялся Хуан. – Я знаю, где ты их держишь. Я отпрошусь с работы и позвоню твоему начальству. Мы сегодня останемся дома. Надо заняться приготовлениями.

Она что-то прошептала ему на испанском, и глаза ее впервые наполнились слезами. Он тихо ответил на том же языке, после чего вышел из комнаты.

– Когда я потеряла Лупу, мы с Хуаном еще не были знакомы. Они бы друг друга полюбили. Он и сейчас ее любит, потому что ее люблю я, и он тоже ее долго искал. Мы с ним оба захотим заказать поминальную службу, он сейчас об этом говорил. Можно будет… Можно мне будет ее забрать, чтобы отпеть и похоронить как полагается?

– Может быть, чуть позже, но я прослежу, чтобы вам ее отдали.

Она кивнула и тыльной стороной ладони утерла слезы.

– А другие девочки… те, которые вместе с ней, – у них остались родные?

– Это мы пока выясняем.

– Нам с Хуаном еще повезло. Если есть девочки, у которых никого нет, мы были бы рады помочь похоронить любую.

Когда они вышли из дома, Пибоди порылась в бездонных карманах своего пальто и выудила бумажный платок.

– Прости, – пробормотала она, промакивая глаза и сморкаясь. – Я держалась, пока она не спросила разрешения помочь похоронить других девочек.

Ева молчала, пока они не дошли до машины и не сели внутрь.

– В большинстве своем люди – дрянь. Это, наверное, закон больших чисел, особенно в нашей работе. А потом тебе попадаются такие люди, как эти. С ними случилась беда, страшная беда, но они все равно остаются людьми и переживают ее с достоинством.

Она протянула Пибоди дневники. Старомодные, подумала она. Небольшие книжечки в обложках, куда заносились записи карандашом или ручкой.

– Надо просмотреть это все. Может, она записала что-то важное, но сразу не придала значения.

– Одну из жертв могли бы похоронить мы с Макнабом. Уж это-то организовать нам по силам.

– Пибоди!

– Не думай, что я начинаю принимать все близко к сердцу или терять объективность, – возразила Пибоди, отлично понимая, что лжет. – Просто это будет справедливо.

Ева ничего не ответила, а Пибоди достала новый платок.

– Заедем к Девинтер. Проезжать будем мимо последнего адреса, по которому была зарегистрирована Стубэкер, так что заскочим, поспрашиваем, вдруг ее кто-нибудь да вспомнит. А может, у кого-то и вовсе есть какая-то новая информация.

Это было все равно что пересечь границу и оказаться в другой стране. Район, где когда-то жила – или числилась – Шелби-Энн Стубэкер, был застроен дешевыми и приземистыми жилыми домами, какие строили в первые послевоенные годы. Они перемежались развалюхами еще более ранней постройки. Все стены были испещрены граффити, на каждом шагу попадались бесчисленные ломбарды, салоны тату и пирсинга, секс-клубы и обшарпанные забегаловки. Здесь никто не нанимал прислугу для выгуливания собак, зато у многих наверняка были запрограммированные на нападение роботы-доберманы. И в руках у местного люда были не портфели, а заточки.

С помощью своего универсального ключа Ева справилась с замками в металлической входной двери восьмиэтажного здания, стоящего посреди квартала омерзительных трущоб.

В вестибюле стоял застарелый запах мочи и рвоты, едва ли перебиваемый химическим хвойным ароматом профессионального моющего средства, которым какая-то упорная душа тщетно пыталась его устранить.

Никаких шансов, подумала Ева и стала подниматься по лестнице. Здание провоняло насквозь.

– Когда суд постановил ее забрать из семьи, она жила в триста пятой, с матерью – и, как следует из материалов дела, нескончаемой чередой мамашиных дружков. Из этого и будем исходить.

В подъезде стояла какофония. Стены в доме были такими хлипкими, что казалось, какая-нибудь обдолбанная башка легко может пробить их ударом кулака.

Теперь запахи можно было различить: здесь пахло грязными пеленками вперемешку с подгоревшим завтраком.

– Если бы я жила здесь, мне бы потребовался респиратор, – прокомментировала Пибоди. Она старательно избегала касаться стен и липких перил. – И камера для обеззараживания.

Где-то надрывался малыш – так истошно, будто ему поджаривали пятки. Наверное, запах грязных пеленок исходил от него. Какая-то добрая душа реагировала на страдания малыша, барабаня в тонкую стенку.

– Заткни своему ублюдку глотку!

– Как мило. – На третьем этаже Пибоди смерила внимательным взглядом коридор. – Если бы я здесь жила, я бы тоже плакала. Это же настоящий ад – расти в такой дыре.

В первые восемь лет своей жизни Ева бывала в таких местах – а то и похуже. Так что она могла подтвердить: это действительно ад.

На четвертом этаже ребром сжатой в кулак ладони она постучала в дверь бывшей квартиры Стубэкеров. Никакой охранной сигнализации, разумеется, не было, зато имелся дверной глазок и два захватанных замка с задвижками.

Уловив тень за глазком, Ева постучала снова.

– Полиция Нью-Йорка. – Она поднесла к глазку жетон. – Открывайте!

Раздался лязг и скрежет отодвигаемой ржавой задвижки, затем какие-то щелчки, и дверь приоткрылась на несколько дюймов. Она была на массивной цепочке.

– Какого хрена вам надо?

Часть женского лица, которую она видела, производила неутешительное впечатление. Взору представали явные следы вчерашней косметики, основательно размазанной после сна. Ева попробовала представить, что собой представляет подушка этой женщины – должно быть, похожа на какое-то произведение абстрактной живописи, которую Ева, впрочем, никогда не понимала.

– Лейтенант Даллас, детектив Пибоди. Мы хотели бы задать вам несколько вопросов.

– И не подумаю с вами разговаривать, пока не будет ордера. Я свои права знаю!

– Мы всего лишь хотим задать вам несколько вопросов, касающихся бывшей квартирантки.

В обведенных, как у енота, темными кругами глазах женщины появилось хитрое выражение.

– И бабла дадите?

– Это зависит от того, что вы можете предложить. Вы были знакомы с прежней квартиранткой?

– А то! Мы с Трейси вместе работали в клубе. «Ва-Вум» назывался. Мы же с ней, как-никак, танцовщицы были.

– Не знаете, где мы ее можем найти?

– С тех пор как она смоталась из города, ни разу ее не видела. Уж лет десять как, не меньше. Я эту дыру сдаю, все по чесноку. У нас тут аренда законом регулируется.

– А дочь ее вы знали?

– Паршивку-то эту? Конечно. Эта задолго до Трейси ноги сделала. За словом в карман не лезла, та еще оторва была. И подворовывала частенько. Бывало, в клуб завалится, так непременно в гримерке что-нибудь стащит. Трейси пробовала ее ремнем учить уму-разуму, а толку-то? Некоторые дети прямо рождаются негодными, и с этим ничего не поделаешь. Я так понимаю, Трейси приходилось даже бухло в доме прятать, не то девка все выхлестала бы. Один раз Трейси рассказывала, как пришла домой и увидела свою доченьку в стельку пьяной, а лет-то ей, между прочим, было десять, не то одиннадцать. Так мало того, что напилась, еще и на мамашином парне повисла. Еще пыталась на него все свалить – дескать, он ее напоил и приставать начал. Эта девка врала – как дышала.

– Судя по тому, что вы рассказываете, Трейси просто образцовой мамашей была, – сухо заметила Ева.

– Да она из кожи вон лезла! Только девке этой все не впрок. Как-то приходит Трейси на работу, а губа распухла и под глазом фингал. И кто бы, вы думали, это сделал? Доченька! И что дальше? Являетесь вы и заявляете, что Трейси третирует ребенка, и все из-за того, что на этой девке несколько синяков нашли. Женщине же надо как-то защищаться! Она что, не может собственного ребенка повоспитывать?

– После того как Шелби забрали в приют, она когда-нибудь возвращалась?

– Кто? Ах да, ее же Шелби звали. Нет, мне это неизвестно, а Трейси уж наверняка бы сказала. Эта девка была у нее как заноза в заднице. Потом ее у нее забрали, поместили в какой-то приют, тут все и закончилось. А спустя несколько лет Трейси со своим парнем и сама свалила. Он у нее на скачках играл. Или на тотализаторе? Как там это называется? У него лихо получалось. Они свалили, сказали, будут жить в Майами или еще где. И больше я о ней не слышала. Зато я после этого могла квартиру сдать.

– Повезло. А никого из друзей или подружек Шелби не знали?

– Да зачем они мне? Я даже не знаю, были ли они у нее. Та еще девка, уж поверьте. Если вдруг заявится – ну, вот как вы сейчас – и начнет мать искать, я ей все скажу, что я о ней думаю.

Ева задала еще несколько вопросов, но, убедившись, что источник иссяк, сунула женщине двадцатку в приоткрытую дверь.

Она попробовала позвонить еще в несколько дверей, но сильно не продвинулась.

– Какая-то пародия на человеческое существо! – Пибоди села в машину и пристегнула ремень. – Послушаешь – так пробы ставить негде, а для нас выходит – мать одной из жертв. У меня просто в голове не укладывается, как женщина может так обращаться с собственным ребенком. Колотить почем зря, забросить, а потом взять да и укатить, когда… – Пибоди прикусила язык. Как же она забыла! – Прости, Даллас. Прости меня.

Ева пожала плечами.

– Я-то хоть была лишена удовольствия жить со своей мамочкой – в отличие от этой девочки, у которой было порядка двенадцати лет такого «счастья».

– Все равно прости.

– Вопрос в другом. Если Шелби не вернулась к матери, почему тогда Джонсы не заявили об исчезновении? Кстати, наша так называемая свидетельница может на сей счет и ошибаться, так что ты поройся, вдруг где-то зафиксировано, что ее вернули домой.

– Об этом я как-то не думала.

– Вот потому ты и не лейтенант. Попробуй покопаться, а пока мы двинемся к Девинтер и крепко возьмем ее за задницу – пусть выкладывает все, что они там уже нарыли.

– А задница у нее что надо.

– Господи, Пибоди! – Изумленная, Ева встроилась в поток машин. – Ты что, рассматривала ее задницу?

– Я у всех задницы рассматриваю. У меня хобби такое.

– Заведи себе другое. К примеру… наблюдение за птицами или что-нибудь в этом духе.

– Наблюдение за птицами? В Нью-Йорке?

– Ну, можешь голубей пересчитывать. До конца жизни дела хватит.

– Предпочитаю наблюдение за задницами. – Пибоди устроилась поудобнее. – Когда я вижу, что у кого-то зад больше моего, мне становится легче на душе. Когда меньше – это помогает мне побороть искушение съесть кучу печенюшек. Это очень продуктивное хобби – мое наблюдение за задницами. Да, в деле нет сведений об отмене решения суда отобрать Шелби-Энн Стубэкер у матери. И ни намека на заявление мамашки о восстановлении ее в родительских правах.

– Что означает, что несмотря на информацию о том, что ее поместили в приемную семью, она пропала либо из Обители, либо из какого-то своего укрытия. Любопытно.

– Насколько я понимаю, Джонсы у нас опять в списке подозреваемых?

– Они его никогда и не покидали.

Ева маневрировала в потоке и одновременно обдумывала новые линии расследования.

– Свяжись с БВСМРЦ, скажи, нам нужны документы касательно судебного решения по Шелби Стубэкер. Нам нужны бумаги из органов опеки, главное – рекомендация отправить ее домой.

– Сделаю.

Пока Пибоди занималась полученным заданием, Ева успела запарковаться.

– Мисс Джонс говорит, что достанет досье из архива, – доложила Пибоди. Тем временем они вошли в здание и направились к уже знакомому лабиринту, ведущему к сектору Девинтер. – Она спрашивает, сумели ли мы опознать кого-то еще.

– Скажи, информация вот-вот будет.

Она разыскала Девинтер – сегодня та была в изумрудно-зеленом лабораторном халате поверх очередного облегающего платья, на сей раз ярко-розового в белую клетку.

Она стояла рядом с Моррисом, одетом не менее экстравагантно – в костюм темно-сливового цвета. Оба пристально вглядывались в экран, на котором красовались не подлежащие расшифровке – во всяком случае, для Евы – причудливые узоры не менее ярких расцветок, чем их одеяния.

– Вот и причина смерти, – произнесла Девинтер. – Согласен?

– Да.

– И что это за причина? – спросила Ева.

Эксперты разом обернулись и оказались лицом к лицу с Евой, разделяемые тремя секционными столами с тремя скелетами.

– Утопление, – ответила Девинтер.

– Утопление, – эхом отозвалась Ева. Она взглянула на кости, потом подняла глаза на экран. – И это вы можете достоверно утверждать на основании анализа костей.

– Совершенно верно. На экране вы видите образец диатомовых водорослей, которые я выделила из костного мозга третьей опознанной жертвы. Это у нас…

– Лупа Дайсон.

– Да. У меня есть аналогичные образцы из костей двух первых жертв, а также четвертой. Эту процедуру я намерена проделать и со всеми другими останками. Но про четверых, с которыми я уже этот тест провела, могу с уверенностью сказать: они утонули. Водоросли, которые мы выделили, попали в легкие, проникли в альвеолярную стенку и в костный мозг. Сравнение данных образцов с пробами воды, взятыми на месте преступления, показывает…

Ева остановила ее жестом.

– Вы возвращались на место преступления? Не поставив в известность руководство следственной группы?

– Я думала, это необязательно, пока я не пришла к какому-то заключению. Теперь мы вместе с доктором Моррисом можем его сделать. Так вот, эти одноклеточные организмы покрыты кремниевой оболочкой и, как вы можете видеть, имеют очень красивое строение. Диатомовые водоросли…

– Погодите. – Ева снова выставила вперед руку, затем вторую – и краем глаза перехватила усмешку Морриса. – Мне не нужна ученая лекция. Меня интересует, установили ли вы причину смерти.

Девинтер слегка нахмурилась.

– Как я уже сказала – утопление в водопроводной воде. За последние пятнадцать лет в системе городского водоснабжения поменялись или вовсе перестали использоваться некоторые добавки, но биологический состав в основе своей остался неизменным. Например…

– Минуточку. Вы говорите, в водопроводной воде? Это не может быть, скажем, вода из бассейна, речная вода, морская?

– Нет. Еще раз. Диатомовые водоросли…

– Достаточно одного «нет». Значит, в ванне. Девочку, конечно, без особого труда можно утопить и в раковине, или залив воду ей в глотку, сунув голову в унитаз… Но отсутствие повреждений на момент смерти делает утопление в ванне наиболее вероятным. К тому же если хочешь утопить не одну, а несколько девочек, ванна – вот она.

Рассуждая вслух, Ева обошла секционные столы.

– Если бы они могли, то сопротивлялись бы. Утопление – тяжелая смерть. Человек начинает биться, брыкаться, бить локтями, пытается схватить того, кто его удерживает. Если опираться на состояние останков, которые вы исследовали, можно сделать вывод, что никакой борьбы не было.

– Действительно, в тех костях, которые мы уже исследовали, никаких переломов или иных повреждений, причиненных непосредственно перед смертью, мы не обнаружили. Однако…

– Значит, он сначала их чем-то накачал. До такой степени, чтобы они не оказывали сопротивления. И может быть, чтобы легче было связать их по рукам и ногам, а потом совершенно беспрепятственно сделать свое дело. Так. Накачать транквилизаторами, вероятно, связать, потом положить в ванну и подержать голову под водой. По одной.

Она снова пригляделась к останкам, мысленно представила себе санузлы в старом здании на Девятой.

– Другие девочки не должны видеть, что ты делаешь, этого допустить нельзя. Стало быть, по одной зараз. Может быть, у тебя еще одна наготове, но нельзя, чтобы она вдруг очнулась и подняла шум. Пока она в бесчувственном состоянии, ты ее раздеваешь. Это практично, ведь мокрая одежда сделает ее тяжелее. К тому же это так будоражит – вид обнаженного юного тела. Если она надежно вырублена, ее даже можно сперва изнасиловать. Можно сыграть с ней в Маленькую Шлюшку или в Кролика, на худой конец – выбрать игру полегче, она в любом случае сопротивляться не станет.

Ева говорила и описывала круги вокруг столов, всматривалась в кости и видела на их месте живых девочек, во плоти и крови, какими они когда-то были.

– Покончив с ней, насладившись зрелищем ее смерти, ты выносишь ее и кладешь на пленку. Руки и ноги развязываешь – веревка тебе понадобится для следующей. А эту ты заворачиваешь.

Ева бросила взгляд на Морриса, тот кивнул.

– Так я себе это представляю. Возможно, он уже начал строить перегородку, так было бы проще. Надо только оставить небольшой проход, заделать его потом. Он кладет ее туда, в темноту, подальше от людских глаз, возможно, заколачивает проем. Никто не войдет – только он со следующей девочкой.

Она перевела взгляд на Девинтер.

– Подходит вам такая версия? Соотносится она с теми заключениями, которые у вас есть на данный момент?

– Да. В принципе, соотносится. Хотя мы не имеем возможности определить, подвергались ли они связыванию, поскольку на запястьях и лодыжках нет признаков повреждений или борьбы. И нет решительно никаких способов подтвердить факт изнасилования.

– Это версия. Дайте мне знать, когда проведете на других останках этот свой диорамный тест.

– Диатомный.

– Да, точно. И еще дайте мне знать, если планируете снова посетить место преступления. Расхожая фраза о том, что преступника тянет на место преступления, родилась не без причины. Пока, Моррис.

После ухода Евы с Пибоди Девинтер глубоко вздохнула.

– Да… Неприятное ощущение. Когда тебе вот так наглядно расписывают убийство – как будто сам убийца рассказывает.

– Это ее особый дар.

– Я умею их видеть, жертв. Смотрю на кости, а вижу живых людей. Как они жили, как умерли. Но я бы не хотела мыслить как их убийца.

– Способность мыслить как убийца помогает ей его искать.

– Остается порадоваться, что это не моя работа.

– И она их тоже видит, Гарнет. Видит убитых – как ты и я.

Как раз сейчас, следуя путаными коридорами к выходу, Ева их видела – тех, чьи лица уже были ей известны.

– Надеюсь, ты права насчет транквилизаторов, – сказала Пибоди. – В таком случае им было бы не так больно и не так страшно.

– Лейтенант!

Ева остановилась и обернулась – по широкой лестнице, ведущей на нижний этаж лаборатории, к ней вперевалочку – иначе не назовешь – шагала Элси Кендрик.

– Хорошо, что я вас застала! Я сделала еще двоих. – Она протянула диск и флешку. – К концу дня, думаю, будут готовы еще две.

– Быстро работаешь!

– Вчера вечером поставила на несколько часов в автоматический режим, а сама спать легла. – Она круговыми движениями погладила свой необъятный живот. – Мне еще ни разу не приходилось столько делать по одному и тому же делу. Они у меня из головы не выходят. Вы мне пошлете их имена, как вначале? Мне нужно знать, как их звали.

– Узнаешь, как только мы их вычислим. Молодец! Спасибо тебе!

Она протянула Пибоди диск, а сама на ходу рассматривала новые лица, сконструированные компьютером.

– Этих двух я знаю. Они числились пропавшими. Открой файл, что я тебе посылала. Они обе там.

И еще у двух красивых девочек появились лица и имена.

10

Ева вернулась в Управление, прошла в свой кабинет и поместила два новых лица с именами себе на информационную доску. Обе сбежали из дома, причем одна, Лярю Фримен, только-только вышла из колонии для несовершеннолетних, где отбывала срок за кражу, а вторая, Карли Боуэн, после того как родители были лишены прав, кочевала из одной приемной семьи в другую.

Пробегая глазами досье, Ева думала, насколько типичны обе эти истории. Короткая, тяжелая жизнь, большая часть которой прошла на улице.

Ни одна из этих девочек не числилась ни в Обители, ни в БВСМРЦ.

Тем не менее это не значило, что между ними и этими заведениями не было никакой связи. Беспризорные подростки сбиваются в стаи, подумала она и стала искать возможные пересечения и совпадения. Сперва компания, потом – банда, но, даже если не заглядывать так далеко, дети улицы – как любые дети – в любом случае тяготеют к обществу себе подобных.

Шелби и Лярю побывали в колонии – не вместе, отметила она, однако… Вот оно!

У обеих был один и тот же инспектор в органах опеки. Теперь эта Одель Хорвиц в системе опеки уже не работает, но в этом нет ничего необычного, подумала Ева, поспешно схватив кружку с кофе, пока машина выдавала новые данные.

Социальные работники выгорают быстрее спички.

Хорвиц, сорок два года, второй брак, один ребенок. В настоящее время – управляющая цветочным магазином в Верхнем Истсайде.

Может, она что-то вспомнит, может, нет, но попытаться стоит. Ева взяла в руки телефон.

Она закончила разговор и уже потянулась за пальто, когда в дверной косяк негромко постучался Бакстер.

– Есть минутка, босс?

– Минутка есть.

Он вошел. Ботинки, как всегда, были начищены до зеркального блеска. У этого детектива гардероб скорее соответствовал Уолл-стрит, чем Убойному отделу, но, несмотря на замысловатые наряды, она знала, что на него всегда можно положиться.

– Нам с Трухартом вчера выпало одно дельце. Двойное убийство возле театра. Поножовщина.

– Да там у них прослушивания всегда бойней заканчиваются.

Он рассмеялся.

– Смешно, что ты об этом сказала, потому что это именно так и выглядит.

Он вкратце обрисовал двух актеров, претендующих на одну и ту же роль в новой постановке. Теперь один из них вместе со своей сожительницей лежат в морге.

– У второго алиби железное. Он был на сцене, играл Джино в новой версии «Вестсайдской истории». Рецензии на спектакль неоднозначные, но факт тот, что порядка двухсот зрителей в момент убийства любовались, как он отплясывает с Акулами.

– Там у них что, акулы на сцене пляшут?

Он засмеялся, но быстро понял, что она не шутит.

– Там две соперничающих банды, «Акулы» и «Ракеты». Это типа «Ромео и Джульетты», только все происходит в Нью-Йорке. Противоборствующие банды, первая любовь, насилие, дружба и верность, пение, танцы. Мюзикл, одним словом.

– Да уж, что верно, то верно, уличные банды всегда, прежде чем начать разборку, кидаются в песни и пляс.

– Тебе надо спектакль посмотреть, иначе ты не поймешь.

– Хорошо. Значит, конкурент убитого чист. Повезло?

– Мы приглядываемся к его полюбовнику. Уверяет, что, пока шел спектакль, все время находился за кулисами, и если это так, то он тоже не при делах. Есть несколько человек, которые вроде его там видели. Но пьеса идет два с лишним часа, и за это время он вполне мог ненадолго и выскочить. Мы проверили по секундомеру. От театра до места преступления пять минут ходу. Если пробежаться, то вдвое меньше. Приводов у него не было, орудия убийства мы не нашли, свидетелей тоже. Камер наблюдения там нет. Место – что-то вроде помойки. Но мое нутро, нюх – да что там, моя накачанная задница и то говорит мне, что это его рук дело.

– Так берите его и трясите!

– Это я и собираюсь сделать. Хочу Трухарта на него напустить.

Офицера Трухарта Ева глубоко уважала, хотя на нем все еще висели несколько выговоров.

– У тебя ни свидетелей, ни оружия, неплохое алиби, но ты хочешь, чтобы Трухарт заставил парня признаться, что он порезал двух человек, только чтобы его дружок получил роль в пьесе?

– Пока это основная версия. – Бакстер улыбнулся. – К тому же, когда мы парня допрашивали, он на Трухарта посматривал.

– В каком смысле?

– В том смысле, дескать, «не отказался бы пригласить тебя на ланч, съесть горячее с твоего крепкого животика с нежной кожей, а потом поиметь тебя на десерт».

– Слушай, Бакстер, зачем ты мне тут это все расписываешь?

– Сама спросила.

Ну да, спросила.

– Если ты считаешь, что Трухарт может его расколоть – тогда вперед. Только чтоб это было не из-за того, что раскрытие пришлось бы весьма кстати накануне предстоящего ему экзамена на детектива.

– Во-первых, он вполне может его расколоть, а во-вторых, это действительно будет весьма кстати. И придаст ему уверенности на экзамене. Все в выигрыше. – Он помолчал и прищурился на ее стенд. – Еще двоих опознали?

– Да, сегодня утром. А ты что, следишь за нашим расследованием?

– Мы все за ним следим. И если нужно, готовы работать сверхурочно.

– Спасибо. Я сообщу, если понадобитесь. А сейчас ступай и вяжи того парня.

Она вышла вместе с подчиненным и помахала Пибоди.

– За мной!

– Я нашла ближайших родственников двух последних жертв. Фримен. Отец неизвестен, мать отбывает второй срок за разбой, и там еще наркотики фигурируют. Сидит в Джолиете. В Куинсе есть тетка, это она подала заявление о пропаже.

– Да, я помню.

– А на Боуэн заявление писала старшая сестра, – добавила Пибоди, натягивая свое необъятное пальто.

– Там оба родителя побывали в местах не столь отдаленных, – продолжила за нее Ева, пока они спускались в гараж. – Старшая сестра подала на опекунство, когда ей только-только стукнуло восемнадцать. Заявление ходило по инстанциям, а девочку, пока суд да дело, поместили в приют.

– Эта сестра вместе с мужем держит ларек, сэндвичами торгуют. – Теперь настала очередь шарфа – целый километр ярко-зеленого цвета, который Пибоди накручивала и накручивала вокруг шеи, после чего завязала замысловатым узлом. – Точка у них где-то почти в самом центре. Двое детей. Судимость в несовершеннолетнем возрасте с нее снята, за ним – какая-то мелочь. Так что оба уже, считай, пятнадцать лет как чисты.

– Ровно столько, сколько прошло с исчезновения сестренки. Побеседуем с ними, а потом навестим тетушку в Куинсе.

– Бутербродный ларек – хорошее место для допроса, одновременно и перекусить сможем.

Ева прикинула время.

– Вот ты и займись. Я тебя высажу возле ларька, а сама поеду познакомлюсь с этим типом Фрестером. Потом свяжешься с тетушкой, и мы решим, нужна ли нам мамаша. Пересечемся на месте преступления. Мне надо там еще разок побродить.

– Я тебе захвачу поесть. Ты что хочешь?

– Сделай мне сюрприз.

Швейцар в отеле, судя по всему, был предупрежден. Обычному копу он бы наверняка потрепал нервы, выговаривая за парковку прямо перед шикарным входом в дорогой отель, но перед супругой Рорка он рассыпался в любезностях.

Это было даже противно.

Зато это сэкономило ей время, как и разговор с портье, который тоже наверняка был уведомлен о ее визите. В сопровождении охранника Ева без задержки пронеслась через многочисленные двери прямо в зал для торжеств.

Вот это называется роскошью. С канделябров каплями свисали сверкающие хрустальные подвески, которые выглядели одновременно и винтажными, и футуристичными; пол сверкал белизной мрамора с серебристыми прожилками, а дымчато-серый цвет стен оттенял черный блеск отделки и карнизов.

По ее прикидкам, за большими круглыми столами, накрытыми темно-серыми скатертями с синей подкладкой, сидели порядка пятисот человек. Официанты беззвучно, как привидения, передвигались по залу, убирая десертные тарелки, подливая кофе и наполняя стаканы минеральной водой.

Лемонт Фрестер стоял на широкой сцене, на фоне огромного экрана, куда проецировалось его изображение в компании всевозможных голливудских знаменитостей, музыкантов и политиков. Следом шли фотографии, на которых он вел душеспасительные беседы с заключенными, наркоманами, группами молодежи. Или же стоял в лесистых горах, в походном снаряжении, либо с мечтательным и благочестивым выражением вглядывался в бескрайние морские просторы, или сидел верхом на белом коне в какой-то золотой пустыне.

У всех этих снимков имелось одно общее свойство. В центре кадра всегда был Лемонт Фрестер.

Его голос лился ровно и был сладок и сочен, как целая корзина апельсинов. Было понятно, что все это тщательно отрепетировано – ритм речи, акцент на определенных словах, жесты, выражения, паузы, чтобы дать аудитории отреагировать смешком или одобрительными хлопками.

На нем был костюм-тройка, по тону точно посередине между цветом стен и скатертей. Интересно, подумала Ева, он его специально заказал к этому мероприятию, а заодно и галстук с бледно-серыми зигзагами на синем поле?

Для случайного совпадения уж больно идеальное сочетание, так не бывает. А человек, заказывающий себе гардероб под цвет помещения, где ему предстоит выступать, должен быть наделен неимоверным самомнением и гигантским тщеславием.

Он ей не нравился. Не нравилось то, как горят его глаза, как звучит его голос, как подобрана каждая деталь в одежде. Ей не нравилось, что он напоминает ей того проповедника, который одной рукой похлопывает по плечу добропорядочных прихожан, а другой тянет деньги с впечатлительных старушек.

Но ее неприязнь еще не означала, что он убийца.

Она слушала его вполуха. То, о чем он рассказывал, было не просто преодоление дурных пристрастий, своих недостатков, того, что он называл своим внутренним испорченным ребенком, – это был полный триумф добродетели над пороком. И каждый из вас, говорил он, на это способен. Вы можете жить интересной, наполненной жизнью (что, мелькнуло у Евы, подразумевает путешествия по всему свету и красивые шмотки), можете учить других, даже самого неисправимого «внутреннего ребенка», как победить в этой отчаянной борьбе с самим собой.

Ответы, решения и проверочные таблицы были уже под рукой – в его последней книге, к которой прилагался диск с наставлениями и ключевыми моментами. И все это – за смешную цену в каких-то сто тридцать восемь долларов, а с автографом автора – всего на двадцатку больше.

Надувательство, подумала Ева. Да, да, этот Фрестер просто грабит людей средь бела дня, и ни один не возражает.

Пискнул телефон. Она достала аппарат, увидела, что от Рорка пришла голосовая почта, и переключила ее в режим текстового сообщения.

У меня небольшой перерыв между встречами, надеюсь, у тебя тоже. Сегодня у нас ужинают Мейвис с семьей. По-простому. Думаю, нам всем это будет полезно. Я внес это в твой календарь, но мы оба знаем, что с таким же успехом я мог бы написать что-нибудь в воздухе.

Береги там моего любимого копа, пока не увидимся, а там уж я сам.

Ева слегка удивилась, зачем он позвал в гости друзей, когда она с головой занята труднейшим расследованием, но потом вспомнила, что они обсуждали это накануне. Правда, тот разговор был под воздействием предрождественских хлопот и шампанского.

И все же она решила, что это и впрямь может пойти ей на пользу. Тем более что Мейвис тоже росла на улице и несколько лет бродяжничала. Опытный консультант, подумала она, и тотчас отбила подруге сообщение с просьбой приехать на полчасика пораньше и чтобы сама Мейвис поднялась к ней в кабинет.

Пара вопросов по делу, над которым я работаю. Беспризорные подростки. Хочу покопаться в твоей памяти, может, что полезное расскажешь. До вечера. Даллас.

Будем сочетать приятное с полезным – общение с друзьями и работу. Идеальный вариант, решила она.

Пока Фрестер отвечал на вопросы из зала, она успела сделать еще кое-что – послала электронную почту доктору Мире, приложив к ней заключение Девинтер о причине смерти.

В ожидании допроса возможного подозреваемого. К вам вопрос. Убийство утоплением, множественное – очень вероятно, что топил в ванне прямо в Обители. Не самый практичный способ. Возможно, тащился от самого процесса – придавить руками, глядя в лицо. А может, какой-то символический смысл? Типа – отмыть добела? И пустить ко дну? Сейчас сижу, слушаю, как эта сволочь разглагольствует, как пустить ко дну непокорного внутреннего ребенка, вот и пришла мысль.

Может, какой-нибудь ритуал?

Не поизучаете этот вопрос? Или меня занесло?

Даллас.

Прежде чем убрать телефон, Ева начала трудоемкий – для нее – процесс отправки с него распоряжения своему офисному компьютеру, чтобы начать поиск ритуальных утоплений и очищений водой. После этого она переместилась к боковому проходу и стала пробираться к сцене, поскольку время, отпущенное на вопросы и ответы, подходило к концу.

Перед ней возникла женщина-охранник с каменным лицом, в облегающем костюме, подчеркивающем впечатляющий торс. Косая сажень. Ева молча протянула жетон, ответив таким же суровым взглядом.

– Вам не назначено. У мистера Фрестера встреча сразу по завершении мероприятия. Вам надо будет связаться с его первым помощником или его адвокатом.

– Или я могу устроить прямо здесь сцену задержания, посреди так называемого мероприятия. Боюсь только, от этого пострадает реализация вон тех воодушевляющих книжек с дисками.

– Мне придется связаться с вашим начальством.

– Здесь и сейчас начальство – я. А теперь отойдите-ка в сторону, не то я вас арестую за противодействие офицеру полиции при исполнении, а заодно за препятствие правосудию и за то, что вы меня достали.

Суровый взгляд сделался еще более суровым.

– Давайте-ка выйдем.

Охранница схватила Еву за локоть.

Та криво усмехнулась.

– Ну вот, вы это и сделали. Только что вы добавили себе обвинение в нападении на сотрудника полиции. Теперь у вас есть из чего выбирать.

Свободной рукой Ева развернула дюжую бабищу к стене, но получила при этом такой сильный удар локтем в солнечное сплетение, что даже застонала. И подумала о том, как бы ей грело душу сознание того, что эта Косая Сажень отбывает тюремный срок.

– Теперь вы официально под арестом. – Ева собралась с силами и прижала Косую Сажень лицом к стене и перехватила руку, потянувшуюся к висящему на поясе электрошокеру.

– Становится все интереснее, – произнесла она, видя, как люди за ближними столиками начинают испуганно подниматься.

– Полиция, – решительно отчеканила Ева, заломив задержанной руки за спину. – Всем оставаться на своих местах!

У дюжей тетки имелись кое-какие навыки, во всяком случае, такая мысль промелькнула в голове у Евы, когда та умудрилась переместить центр тяжести, высвободить одну руку и нанести Еве удар кулаком с разворота, не дав ей как следует увернуться.

На скуле у Евы расплылось красное пятно, от боли она лишь еще больше разозлилась.

– Ну, ты сама напросилась!

Ловкой подсечкой она отправила ретивую телохранительницу на пол и, придавив ей коленом поясницу, заломила руки за спину. К ним уже спешил здоровенный охранник.

Ева подняла глаза.

– Полиция, – повторила она и, поскольку так было и проще, и приличнее, поднялась, прижала тетку ботинком и достала жетон.

Настроение у мужчины мгновенно переменилось. Ага, догадалась она, этого тоже предупредили.

– Лейтенант Даллас! Чем могу вам помочь?

– Вы из охраны отеля?

– Так точно.

– Я бы сказала, мероприятие окончено. Если бы вы распорядились, чтобы мистера Фрестера привели ко мне в любое подходящее для беседы помещение, а сами методично освободили зал, то я тем временем организовала бы доставку задержанной в Главное управление.

– Она на меня напала! – Косая Сажень трепыхалась у Евы под ботинком. – Я выполняла свою работу, а она на меня набросилась.

Ева лишь показала на свою распухшую щеку, потом достала из кармана пальто электрошокер, который в драке успела все-таки выхватить у непокорной тетки.

– Это ее. Пыталась мне угрожать. Вам тут потребуется запись с камеры наблюдения. А с моим арестом мы, пожалуй, повременим.

– Я немедленно распоряжусь.

Кивнув, Ева достала коммуникатор и вызвала ближайший наряд для доставки задержанной в Управление.

В общем и целом, решила она, отвратительное раболепство швейцара оказалось компенсировано с лихвой.

Ее устроили в небольшом конференц-зале, где имелся круглый стол с двенадцатью стульями, двухместный диван, огромный настенный экран и шикарный вид на большущий парк во всем его зимнем великолепии.

Специально для нее была принесена кофеварка, Ева решила не отказывать себе в удовольствии и, отхлебывая кофе, углубилась в свои записи.

Вошел Фрестер, сопровождаемый с двух сторон людьми в костюмах, с одной стороны – женщиной, с другой – мужчиной, и все трое были воплощением внешнего лоска, и больше всех – он сам. Он расточал улыбки и дружеское расположение, что вызвало у Евы одно отвращение.

– Прославленная лейтенант Даллас! – Он протянул руку, мизинец которой украшало золотое кольцо с массивным рубином.

Ева терпеть не могла кольца на мизинцах и людей, которые их носят.

Он трижды качнул ее руку – рукопожатие крепкое, ладонь мягкая.

– Меня не было в городе, когда вышел фильм, но книжка мне понравилась, а фильм я посмотрел в прошлом месяце на частном просмотре. Замечательно! А клоны… – Он воздел руки к потолку, ладонями вверх. – Я бы голову дал на отсечение, что это научная фантастика, но вы же на самом деле все это пережили, да? – Он зашелся каким-то лающим смехом.

– Всего лишь один рабочий день из многих. Присаживайтесь, мистер Фрестер, – сказала она. Двух его сопровождающих она смерила внимательным взглядом. – Телохранители для этого допроса вам точно нужны?

– Боюсь, это стандартная процедура. – Он опять воздел руки, потом выдвинул себе стул. – Всегда ведь, как вам хорошо известно, могут найтись люди, которым захочется, так сказать, в порыве ложного энтузиазма привлечь к нашей беседе излишнее внимание общественности. А Грета по совместительству еще и адвокат, так что…

Он умолк, а Ева лишь повела бровью.

– Что ж, прекрасно, так даже проще. Если у вас с собой юрист, тогда я просто зачитаю вам ваши права, чтобы все было по правилам.

– Права? Но зачем…

– Итак… – Она передразнила его интонацию, после чего зачитала ему его права в соответствии с новым вариантом «правила Миранды». – Мистер Фрестер, ваши права и обязанности по этому делу вам понятны?

– Конечно, конечно. Полагаю, это как-то связано с чрезмерным усердием Ингрид. Мне сказали, вы ее арестовали? Позвольте попросить у вас за нее прощения. Я чувствую свою ответственность, поскольку она лишь делала свою работу.

– А что, ее работа предполагает угрозу оружием офицеру полиции?

– Конечно, нет! Нет, что вы! – Он искоса переглянулся со своими спутниками. Один беззвучно вышел из комнаты. – Я уверен, это было недоразумение.

– Что ж, запись с камеры наблюдения очень быстро все прояснит – в чем с легкостью убедится ваш человек, которого вы только что отослали это проверить. Вы можете внести за нее залог – если таковой будет назначен. Я же здесь для того, чтобы побеседовать с вами об Обители.

– А, перепутье моей юности…

Он скрестил на груди руки, посверкивая перстнем на мизинце, и чуть подался вперед – ровно настолько, чтобы изобразить почтительное внимание.

Да, вне всякого сомнения, это все отрепетировано.

– Именно там я начал понимать, что мне открывается новый путь. И мне, и всем. И остается лишь принять высшую силу, некую сущность, протягивающую мне руку помощи, – более могущественную и, несомненно, более мудрую, чем я сам, принять все это и сделать первые шаги в правильном направлении.

– Рада за вас. – Ева открыла папку с делом и достала фотографии. – Кого-нибудь из этих девочек узнаете?

– Пожалуй, нет. – Он изучал снимки, подергивая себя за нижнюю губу. – А должен?

– Кто-то из них находился в Обители одновременно с вами.

– А-а. Что ж, дайте-ка взгляну с этой точки зрения. Столько лет прошло, – бормотал он себе под нос. – Но это был такой важный этап в моей жизни… Я должен… Вот! Вот эта девочка. Да, точно. – Он показал на фото Шелби Стубэкер. – Ее я помню. Внешне такая крутая. И умная, только в дурном смысле, но мы ведь все там, особенно вначале, были непутевыми. Озлобленными. Шелли, кажется?

– Шелби.

– Шелби. Да, я ее помню. И еще, кажется, вот эту. Она мне врезалась в память. Тихая такая, прилежная. Что само по себе было большой редкостью. Отчего, наверное, и запомнилась. Не уверен, что знал ее имя, но почти наверняка могу сказать, что она там пробыла недолго. А потом заведение переехало в новое здание, которое занимает и до сих пор. Это вам как-то поможет? Я не понял, к чему это. – Фрестер опять замолчал, потом откинулся на спинку стула, и любопытство уступило место обеспокоенности.

– Я слышал, что в старом здании – том, пустующем – нашли какие-то тела. Но я никак не связал это с нами, с Обителью. А эти девочки что? Они… Это их тела нашли?

– Останки, – уточнила Ева. – Мы установили, что эти девочки, которых мы уже официально идентифицировали, и еще семь, пока не опознанных, были убиты примерно пятнадцать лет назад, а их тела спрятаны в здании, где размещалась Обитель.

– Но это… Это просто невозможно! Убиты? Спрятаны? Лейтенант Даллас, я вам голову даю на отсечение, что эти девочки сначала сбежали. Филадельфия и Нэшвилл Джонс настолько преданы своему делу, настолько целеустремленны… Они наверняка пропали и были объявлены в розыск. Вообще-то, здание там довольно большое, но спрятать двенадцать тел… Это вряд ли возможно.

– Заведение съехало, здание пустовало.

– Я не… О… О боже! – Он сложил ладони и склонил голову словно в молитве. – Конечно, при переезде могла возникнуть неразбериха, но если бы кто-то из нас пропал, это все равно было бы где-то зафиксировано. Насколько я понимаю, с Филадельфией и Нэшвиллом вы уже говорили?

Ева проигнорировала вопрос.

– Вы когда-нибудь возвращались в то, старое здание?

– Да. Когда я писал свою первую книгу, мне захотелось пройтись по нему, освежить воспоминания, попытаться вспомнить все максимально живо и наглядно, чтобы использовать потом в работе. Лет восемь назад… Нет, девять. Кажется, так. Я связался с владельцами. Должен признаться, я малость слукавил, сделал вид, что интересуюсь домом на предмет покупки или аренды. Я обошел здание вместе с их агентом, хотя она, надо сказать, предоставила мне полную свободу и не ограничивала во времени. И память действительно освежилась.

– Никаких изменений не заметили?

– Здание показалось мне больше – без нас, без мебели, без оборудования и припасов. И одновременно оно будто стало меньше. Дом был совершенно заброшен, если вы понимаете, о чем я. Несколько раз туда залезали – агент этого даже не скрывала. Из санузлов выпотрошили все, что можно было как-то использовать или продать. Было заметно, что в нем кто-то даже успел пожить.

Он сжал губы.

– И запах там стоял такой, какого Филадельфия никогда бы не допустила. В стенах шуршали мыши. А может, и крысы. Я обошел его снизу доверху и обратно. Я не мог не заметить тел. Их наверняка привезли туда потом.

– Вам приходилось иногда делать что-то в том доме? Я имею в виду – руками? Что-нибудь чинить?

Он опять засмеялся и пошевелил пальцами.

– У меня руки не из того места растут. Однажды меня поставили что-то красить, так я все проклял. Заплатил другому парню, чтобы он за меня все сделал. Нам полагалось делать какую-то работу в здании. Убираться, красить… ну, я это уже сказал. Нас ставили в помощники к этому рабочему… как его… Брэди? Нет, Броди. И к Монтклеру.

– Это брат Джонсов, погибший в Африке?

– Да. Ужасный и трагический финал такой тихой и немудреной жизни!

Он немного помолчал, словно отдавая дань уважения мертвым.

– Так вот я говорю, нас привлекали ко всякой работе, а если кто проявлял склонность к слесарному или плотницкому делу, то его брали в обучение. Но я к этому числу не относился.

При этой мысли Фрестер опять рассмеялся своим лающим смехом.

– Одна сотрудница играла на фортепиано и принесла синтезатор. Мисс Гленбрук. Я по ней с ума сходил, – проговорил он с мечтательной улыбкой. – Она мне давала уроки музыки – я сам напросился, до того был влюблен, но у меня и тут таланта не оказалось. Еще одна сотрудница преподавала основы живописи, а с теми, кто проявлял интерес или способности, занималась более углубленно. Была еще пара преподавателей, кто профессионально владел программированием, такие занятия мы тоже посещали. В общем и целом, хоть здание и было не ахти, мы там много чему научились, причем независимо от того, хотели мы того или нет, а надо сказать, что многие как раз не хотели – и я долгое время был в их числе. Мы-то хотели одного – кайфа. Для некоторых в этом состоял смысл жизни.

– И вы умудрялись доставать дурь?

– Да уж находили способы… Наркоманы это умеют. Нас ловили – почти всякий раз, – но для нас это было неважно, во всяком случае, тогда. А для некоторых все так и осталось без изменений.

– А персонал? Из них никто не употреблял?

– Нет. Насколько мне известно, никто. А я уж знал бы. Это было абсолютно исключено. Любому сотруднику, любому волонтеру или рабочему немедленно указали бы на дверь и оповестили бы полицию.

– А как с сексом?

– Лейтенант, мы же были подростками. – Он развел руками – дескать, что тут сделаешь? – Секс – тот же наркотик, тот же кайф. А запретный плод всегда особенно сладок.

– А с этими девочками у вас ничего не было?

– Сэр, вы не обязаны отвечать, – с бесстрастным видом подала голос телохранительница и по совместительству адвокат.

– Все в порядке. Я уже давно признал свои грехи и покаялся. Не помню, чтобы когда-либо имел отношения с кем-то из этих девушек, но если я был под кайфом, я мог этого и не запомнить. Но все равно мне кажется, они уж больно молоденькие. Существенно меня моложе. Существует же неофициальная иерархия, если хотите.

Но от Евы не укрылось, что его взгляд задержался на фотографии Шелби. Видно было, что ее он прекрасно помнит, как помнит и минеты, которыми она расплачивалась за дурь.

– А из персонала к ребятам никто не подкатывал?

– Никогда не слышал ничего похожего, а такие вещи быстро становятся известны. Я знаю, что меня лично никто не трогал, но если бы мисс Гленбрук поманила меня пальчиком, я бы весь свой запас наркоты отдал.

Он опять подался вперед, на этот раз чуть больше, и развел руками.

– Обитель давала нам то, в чем мы нуждались. Крышу над головой, еду, необходимые ограничения, дисциплину, знания, систему поощрений и наказаний. Вдруг оказалось, кому-то есть до нас дело. А когда мы переехали в другое здание и стали называться Благословенным Высшей Силой Молодежным Реабилитационным Центром, все это нам стали предоставлять в большем объеме и в лучшем помещении, поскольку выросло финансирование. Без того, что мне там дали, без возможности увидеть, какой дорогой идти, поверить в эту высшую силу, я бы никогда не увидел или не раскрыл своего потенциала, не нашел бы в себе смелости открыть этот новый путь другим.

– Эти девочки так и не получили шанса понять, в чем состоит их потенциал, – напомнила Ева. – Кто-то все это для них обрубил. Обрубил их жизнь.

Фрестер на пару дюймов почтительно склонил голову.

– Могу лишь надеяться, что сейчас они в лучшем из миров.

– Я не считаю смерть лучшим из миров. И не надо мне сейчас о высшей силе! – поспешила добавить Ева, предупредив его возражения. – Речь идет об убийстве. Где бы они сейчас ни находились, никто не имел права их туда отправлять.

– Конечно, нет. Конечно, нет. Забрать у человека жизнь – самый тяжкий грех против всего живущего. Я только хотел сказать, что эти девочки, познавшие боль, беды и лишения, теперь покоятся с миром.

Ева выпрямилась.

– И это вам внушалось в Обители и в БВСМРЦ? Что упокоиться с миром лучше, чем вести такую трудную жизнь?

– Вы не понимаете.

Он сложил ладони вместе, направив кончики пальцев в ее сторону, и заговорил торжественным голосом:

– Обрести жизнь, открыть в ней свет, мир и богатство – неважно, какой ценой, – это то, что отличает нас от животных. Протянуть руку нуждающемуся, сказать доброе слово, дать кров, возможность распространить этот свет и направить нас на путь истинный… Когда же этот путь окончен, света становится еще больше, покой – еще безграничнее. Вот чего я желаю этим несчастным девочкам. И для их убийцы я буду желать того же. Чтобы он осознал содеянное, раскаялся и искупил вину.

– Мне от него нужно признание, а искупление вины пусть оставит себе.

Он выпрямился со вздохом сожаления.

– Ваша работа заводит вас во мрак. Грета, дай лейтенанту Даллас книгу с диском.

– Спасибо, не надо. – Ева поднялась. Она скорее согласилась бы получить удар раскаленным копьем в ухо, чем эту книгу. – Нам не разрешается принимать подарки. Спасибо, что уделили время. Если у меня появятся новые вопросы, я знаю, как вас найти.

От столь резкого отказа Фрестер опешил.

– Надеюсь, я вам хоть чем-то помог. – Он тоже встал. – Желаю вам проницательности на вашем пути.

Он выплыл из зала так же степенно, как вошел, но Еве подумалось, что часть лоска она с него сбила. Конечно, радоваться этому довольно мелочно, ну и пусть.

11

Ева стояла на тротуаре, изучая место преступления, пытаясь представить себе, как это здание выглядело пятнадцать лет назад. Во всяком случае, не настолько обшарпанным, подумала она. И окна не были заколочены. Насколько она сумела разобраться в Джонсах, они посылали бы сотрудников и ребят оттирать любые пятна и надписи, да и сами тоже в этом участвовали бы. И возможно, в это время года на дверях вместо полицейской пломбы красовался бы рождественский венок.

Соседние здания наверняка в чем-то тоже изменились. Менялись владельцы, арендаторы то въезжали, то съезжали.

Она посмотрела на салон татуировок и магазин дешевой электроники, на котором выделялась вывеска о финальной распродаже – должно быть, висевшая там со дня открытия. Потом ее взгляд скользнул к небольшой, жалкой с виду лавчонке через дорогу.

Опрос местных жителей показал, что салон тату появился тут всего семь лет назад, а вот продовольственный магазинчик, судя по всему, тужится из последних сил уже лет двадцать с гаком.

Она посылала туда оперов, но от хозяина (она проверила в блокноте его имя – Дэ Пак) те мало чего добились.

Она перешла на ту сторону и вошла внутрь. Здесь пахло землей – наверное, так пахнет на ферме. За прилавком парень лет двадцати с черными как смоль волосами с помощью специального аппарата лепил ценники на упаковки с товаром. На его левом запястье красовалась татуировка в виде дракона, сделанная, скорее всего, по соседству. По его угрюмому выражению лица было понятно, что работу свою он не очень любит.

Не задерживаясь, Ева прошла к старику с коричневым и сморщенным, как грецкий орех, лицом. Тот методично выкладывал на полку пакеты с лапшой быстрого приготовления.

– Мне нужен мистер Пак. – Ева показала жетон.

– Я уже говорить с копами. – С таким же угрюмым выражением, как и у парня, старик ткнул в нее корявым пальцем. – Вы почему не приходить, когда шпана воровать? Почему, а? А? Почему тогда вы не здесь?

– Мистер Пак, я из убойного отдела. Я расследую убийства.

Он выставил руки и обвел лавку широким жестом.

– Здесь мертвых нет.

– Я рада это слышать, но в соседнем здании были убиты двенадцать девочек.

– Я слышать это все. Ничего не знать. Пришла сюда – купи что-нибудь.

Ева призвала себя к терпению. Старик выглядел так, будто ему миллион лет, парень за прилавком над ним откровенно потешался. Она подошла к холодильнику, взяла банку пепси, наугад схватила сладкий батончик и шлепнула их на прилавок перед насмешником.

Тот просканировал покупки и под ее недобрым взглядом скалиться перестал. Ева расплатилась, батончик сунула в карман, а банку с пепси открыла.

– Я купила, – повернулась она к Паку.

– Купила, заплатила – шагай.

– Удивляюсь, как при таком воодушевляющем и индивидуальном подходе к клиентам у вас тут не толкутся покупатели. Двенадцать девочек! Из тех, кого мы сумели идентифицировать, имея лишь то, что от них осталось, старшей было четырнадцать, младшей – двенадцать. Вы тут уже много лет торгуете. Кто-то из них наверняка к вам захаживал. Вы видели, как они проходят мимо, слышали их голоса. Тот, кто их убил, оставил их гнить до костей, не выказав ни малейшего почтения, а родные в это время сбивались с ног в поисках.

Старик лишь нахмурился и продолжил выгружать пачки на полку.

– Каждый день, когда вы открывали магазин, когда закрывались, когда заполняли полки товаром, подметали пол, они лежали там, в темноте. Одни.

Его похожее на орех лицо приняло жесткое выражение.

– Меня не касается.

– А я сейчас сделаю так, что будет касаться. – Она оглядела лавку. – Если я захочу, как вы, упереться рогом, я тут мигом всяких нарушений накопаю. В противном случае могу подать заявку на усиленное патрулирование этого района, и у вас тут станет спокойнее. Вы что выбираете?

– О мертвых девчонках ничего не знать!

Ева жестом подозвала его к прилавку, достала фотографии и выложила перед кассой, рядом с коробками жвачки и ментоловых пастилок.

– Никого не узнаете?

– Вы все одно лицо. – Он впервые изобразил подобие улыбки. – Они все время ходить, девочки, мальчики… Таскать товар, шуметь, беспорядок учинять. Плохие девочки, плохие мальчики. Я думать, когда они съехать, это прекращаться. Но всегда есть новые. Я работать, моя семья работать, а они воровать.

– Сочувствую, но эти девочки уже точно у вас ничего не украдут. Они умерли. Посмотрите на них, мистер Пак. Никого не вспоминаете?

Старик выдохнул, встал поудобнее и нагнулся так низко, разве что носом не уткнулся в фотографии.

– Уже год как у окулиста не был, – сказал парень.

– Зато уши у меня в порядке. Иди заканчивай там. Вот эта. Непутевая!

Он ткнул корявым пальцем в лицо Шелби.

– Она воровать. Я говорить: больше не приходить! Но она прокрасться. Я ходить, говорить с леди, и она такая учтивая. Она мне давать пятьдесят долларов и говорить, как ей жаль, она поговорить эта девчонка и другие. Она любезная, и какое-то время лучше. Вот эта девчонка. – Теперь он ткнул в фотографию Линь Пенброк.

Ева прищурилась.

– Вы уверены?

– Она одета как плохая девчонка, но у нее хороший семья. Это видно. Я ее помнить, потому что она не красть и она заплатить за то, что брать вот эта, плохая.

– Они были вместе? Эти двое?

– Приходить поздно, когда я закрывать.

– Это было до или после того, как приют из того дома съехал?

– После, но вскоре. Я знать, потому что я думать, больше могу из-за этой не волноваться, но она приходить опять. Я ей сказать убираться, а она показать мне грубый палец. Но другая девочка платить, и еще она извиняться на нашем языке. Это вежливо и учтиво. Я ее помнить. Она умереть?

– Да, обе они убиты.

– У нее хороший семья?

Вежливая девочка, хорошая семья – это имело для него значение, чем Ева и решила воспользоваться.

– Да, хорошая. У нее хорошие родители. И брат с сестрой, которые за ней присматривали. И все эти годы они надеялись ее отыскать. Она допустила ошибку, мистер Пак. Неужели за это она должна была поплатиться жизнью? С ними кто-то еще был?

– Не могу сказать. Я только помнить, они входить, когда я закрывать. Я помнить, потому что вот от этой были одни неприятности, а другая была кореянка и очень почтительная.

– Они между собой разговаривали? Не помните, может, упоминали, что с кем-то еще должны встретиться, куда-то пойти?

– Девчонки щебетать как птички. – Он помахал пальцами возле уха. – Только ноты слышать можно.

– Хорошо, а другие? Они сюда не приходили?

– Не могу сказать, – повторил он. – Много приходить и уходить. Вот этих двух я помнить.

– Вот эта. – Ева постучала пальцем по снимку Шелби. – С кем еще она приходила? С кем она общалась, вы видели?

– Чаще всего с маленькой черной девочкой, с большой белой. – Он сделал жест, изображая крупное телосложение. – Еще худой мальчишка, коричневый. Эта черная петь, как… – Он напрягся, потом спросил что-то по-корейски у угрюмого парня за прилавком.

– Ангелы, – подсказал тот.

– Да, как ангелы. Но она воровать. Они все воровать. И все они умирать?

– Пока не знаю. Спасибо, вы очень помогли.

– Вы делать, что обещать? Больше патрульных?

– Да, раз обещала – сделаю.

Ева распрощалась, подошла к опечатанному зданию, нагнулась под лентой.

Старик обозначил связь между двумя жертвами, теми, что были найдены вместе и раньше всех. Убиты вместе? – размышляла она. Одна в Обители жила, другая – нет. Одна – девочка из приличной семьи, другая – под надзором органов опеки, родители лишены прав.

Но перед тем как умереть, они были вместе, причем в двух шагах от того места, где их тела были сокрыты.

Она вошла внутрь. Просто постояла.

Линь заводит дружбу с Шелби уже после того, как Обитель съезжает. Сбежавшая из дома девочка, перед тем как вернуться, ищет острых ощущений и оказывается в компании девчонки с улицы, которая эти острые ощущения умеет добывать как никто. И обе в итоге находят свой конец в этом доме.

И все из-за того, что здание стояло пустым, подумала Ева.

Та, что с улицы, говорит беглянке: «Я знаю место, где можно перекантоваться. Можем там зависнуть, повеселиться».

Попасть внутрь несложно. Может, у той, что с улицы, были ключи, или коды к замкам, или какой-то лаз, каким она и раньше пользовалась.

Допустим, Шелби хочет вмазаться, рассуждала Ева. Обменять старый добрый минет на что-то интересное. А Линь для нее, вероятно, просто лохушка, но лохушка с деньгами. А может, и нет. Вряд ли та и другая успели определиться со своими ролями – не успели. А убийца? Он был уже здесь или пришел потом? Был у них тут сбор или просто не повезло?

Он должен был знать, что хотя бы Шелби придет назад. И он следил, ждал. Готовился? Были ли они первыми? Не исключено, что даже талантов Девинтер не хватит, чтобы определить, которая из девочек умерла первой. Или последней.

Сзади приоткрылась дверь. Ева обернулась и рванула ее на себя, так что Пибоди, потеряв равновесие, чуть не ввалилась внутрь.

– Ой! Привет. – Прошагав пешком от самого метро, Пибоди разрумянилась и запыхалась. Она протянула Еве пакет с сэндвичами. – Принесла тебе половину багета с острой индейкой. Вторую половину я сама съела. Вкусная. Эй, что случилось?

– Ты о чем?

– О синяке у тебя на лице.

– А, это… Небольшая потасовка с чрезмерно ретивой частной охранницей. Я победила.

– Поздравляю. У меня с собой аптечка.

– Да ерунда.

– Ну, если захочешь, имей в виду – она у меня есть. Ага, у тебя пепси. Это хорошо, потому что я про питье забыла, а мясо действительно острое, тут они не обманули.

– Спасибо. Что у тебя еще есть?

– А ты хотела чипсов, что ли? А-а, поняла, ты о работе. Поговорила. Не особо результативно. Сначала тетушка. Лярю Фримен.

Пибоди достала блокнот.

– Мне показалось, она вообще не в курсе дела. Девочка с ней не жила, но когда она – от соседки сестры – узнала, что девчонка опять сбежала, то подала заявление. Она производит впечатление какой-то измученной и смирившейся.

– Так, ладно. Я тут на многое и не рассчитывала.

– Теперь Карли Боуэн, – продолжала Пибоди. – Пообщалась с ее сестрой. Она была несколько шокирована, но, в общем и целом, мне показалось, она давно примирилась с мыслью, что уже не увидит Карли в живых. Они были дружны – знаешь, как это бывает: мы с тобой против всего остального мира. Когда Карли пропала, сестра сразу поняла: что-то случилось. У девочки практически не было подруг, она не могла никого к себе пригласить, стеснялась тусоваться, поскольку половину времени, когда не жила дома или в приемной семье, ходила в синяках или с разбитой губой. При каждом удобном случае оставалась у сестры. Ходила в школу, в церковь, была прилежной.

– А в какую церковь?

– Сейчас… – Пибоди перелистнула блокнот. – В разные, если сестре верить. Она не хотела привлекать к себе внимание, так что в разные места ходила. Ее приемные родители имеют приличную репутацию, ни в каких нарушениях не замечены. Они отчитывались перед органами опеки, сообщали, что с девочкой все в порядке, что они поощряли ее участие в школьной музыкальной группе. Она училась игре на флейте. Вот и в тот раз она ушла на урок, оттуда вышла примерно в четверть шестого, отправилась в школьную библиотеку в какую-то продленную группу – тоже с позволения взрослых.

Пибоди отложила блокнот и посмотрела на Еву.

– В общем, Карли делала все возможное, чтобы вернуться к нормальной жизни, как-то продержаться, пока ей не позволят постоянно жить у сестры. В тот вечер, когда она пропала, она звонила сестре, спрашивала, нельзя ли прийти, та разрешила. Восемнадцатого сентября в самом начале восьмого она вышла из библиотеки – это следует из регистрационных данных библиотечного компьютера и тогдашних свидетельских показаний. И все.

– Всего через два дня после того, как Лупа не пришла домой. А эта Карли по дороге к сестре не должна была здесь проходить?

– Ну да, это самая прямая дорога.

Ева кивнула, рассеянно достала из пакета багет и надкусила.

– Про Фрестера я тебе потом расскажу. Мужик, который держит лавку на той стороне, видел Шелби и Линь вместе.

– И он это вспомнил? Спустя пятнадцать лет?

– Шелби была у него постоянной возмутительницей спокойствия. Он ее вспомнил. А Линь пришла с ней вместе, и это было странно, понимаешь? Такой контраст. Воспитанная девочка, говорила с ним по-корейски. Значит, они появлялись тут вместе, и было это вскоре после закрытия Обители.

Она откусила еще, посмаковала острый вкус, затем промыла рот пепси.

– Это Шелби сюда Линь привела, так выходит. Случайно столкнулась на улице, позвала с собой… Они кое-что купили в этой лавке. Платила Линь, так что, возможно, Шелби просто искала себе такую дурочку, но привела она ее не куда-нибудь, а сюда.

Она обдумывала версию и расхаживала по комнате.

– Пустое здание. Само по себе это уже приключение. Шелби хорошо его знает, может провести по этажам, все показать, рассказать разные истории. Здесь темно, эхо. Допустим, у нее с собой фонарик. Какой смысл спотыкаться в темноте? Возможно, она тут и живет – поселилась, сбежав из нового здания. Приличный кров, тем более что тут никого нет – дом-то пустой. Теперь она здесь полноправная хозяйка, пока никого не позвала жить с собой. Может, ей даже нравится общество этой девочки, та ни в жизни ни черта не смыслит, ни в деньгах. Допустим, у нее даже есть какие-то одеяла, постельные принадлежности. Ей воровать не впервой, позаботиться о себе она умеет.

– Небось поначалу показалось круто, – предположила Пибоди. – Все равно как в поход пойти.

– И круто, и главное – прямо сейчас. Завтра – это для взрослых. В магазине Линь держалась скромно. Может, уже по дому заскучала. И как здорово, что именно в этот момент появилась подружка, да еще и место, где можно переночевать. А завтра уже можно будет вернуться к родителям. За ней приедут, отвезут домой. Будут плакать и кричать, но приедут. Но перед новой подругой выглядеть слабачкой не хочется. Она просто немного поболтается в этом жутковатом старом доме.

Ева стала подниматься по лестнице.

– А он мог уже быть здесь. Шелби его знает. Она его не боится. Может, как раз с ним она и обменивает секс на наркоту. Допустим, они ширяются. Это такой способ скоротать время, немного развлечься, повыпендриваться перед новенькой.

– И способ их накачать.

– Добавить чуточку чего-то в дурь, или что он им там предложил. Самую малость чего-то еще. И они делаются покорными. Не в беспамятстве, нет – какой смысл? Какая с этого радость? Просто одурманенные, податливые, глупые. Раздеть – по одной – и сделать то, что хотел. Наполнить ванну. Теплой водой – от холодной они могут прийти в чувство и затеять борьбу. Они погружаются. Может, чуточку подергаются, инстинктивно – и все.

Она помолчала.

– Сядь-ка туда, как если бы там еще стояла ванна.

– А? – У Пибоди округлились глаза, она заморгала. – Что?

– Как будто сидишь в ванне. Мне надо кое-что проверить.

– Не хочу я сидеть «как будто в ванне»!

– Марш! – приказала Ева, сунула пакет с недоеденным сэндвичем в сумку, которую отложила в сторону вместе с банкой пепси.

– О черт! Раздеваться не стану, хоть убей!

– Голая ты мне не нужна, мне просто нужно, чтобы ты как будто сидела в ванне.

С ворчанием Пибоди уселась между старых труб.

– Думаю, он связывал им руки и ноги, но не туго. Только чтобы они не слишком брыкались. После этого ему остается лишь…

Одной рукой она взяла Пибоди за запястья, а другой нажала на голову.

– И ты сразу идешь под воду, без малейшего шанса всплыть. Если вот так держать тебе руки, то ты просто скользишь вниз. И ты слишком одурманена, чтобы связанными ногами нащупать стенку или дно и отпихнуться. Отсюда он может следить за твоим выражением, видеть, как тебя охватывает паника. Ты можешь кричать, но отсюда крик воспринимается почти как музыка. Потом глаза твои стекленеют, и вот оно! Он понимает, что дело сделано.

Она отпустила руки напарницы и снова взялась за сэндвич.

– Страшно! Серьезно – страшно. – Пибоди торопливо встала на ноги.

– Карли ходила в церковь. Лупа тоже. И этот дом ведь тоже был связан с верой, так? Фрестер прямо соловьем поет про высшую силу и все такое прочее. Плохие девчонки.

– Кто, наши жертвы?

– Это их Пак так назвал. Ну, хозяин лавки. Плохие девчонки, плохие мальчишки. А что, если все это как-то связано с искуплением грехов? Типа – смоем грязь, а?

– Как покреститься, что ли?

– А что? – Ева, нахмуря брови, изучала выщербленный пол, разбитые трубы, представляла себе старую белую ванну. – При крещении ведь макают с головой?

– Кажется, в каких-то конфессиях – да. Церковь Нового Века это не практикует. Думаешь, какой-то извращенный ритуал?

– Гипотеза. Если ты все равно собираешься тела спрятать, то убить можно всякими способами. Насколько можно понять, он не экспериментирует. Никаких переломанных костей, следов избиений, удушений. Просто погрузить в воду. Почти нежно.

Она откусила кусок индейки, продолжая выхаживать по помещению.

– Не похоже, чтобы он их долго удерживал. У него масса вариантов. Он мог накачать их наркотиками, связать и держать много дней, всячески с ними забавляясь, мучая, а сам получая от этого удовольствие. Вспомни Маккуина.

– Лучше не надо! Маньяк. Больной на всю голову.

– Он своих жертв держал на цепи. Неделями. Месяцами. Некоторых еще дольше. Получал от этого большой кайф. Но наш парень ничего подобного не делает. Это его дом. Приходя сюда, они что, становятся его девочками? Которых он должен очистить от грехов и убить?

– Кажется, ведьм топили.

Ева озадаченно остановилась.

– Ведьм?

– Ну, то есть женщин, которых считали ведьмами. Это давно, в Мрачное Средневековье или что-то в этом роде. Ну, и у сектантов каких-то. Кажется, их еще вешали и сжигали, в разных местах по-разному. Но топили точно. Привязывали к ним камни для груза и кидали в воду. Если пошла ко дну – значит, не ведьма, а просто утопленница. Если останется на поверхности – значит, точно ведьма, и тогда ее надо было умертвить каким-то иным способом – повесить или сжечь на костре. Да только женщины все как одна тонули.

– Вот незадача! Это интересно. Значит, это был своеобразный тест?

– Наверное. Только тест уж больно извращенный. Невежество, что тут скажешь…

– Это интересно, – повторила Ева. – Вот тебе и еще одна гипотеза. Значит, если греховны – как, к примеру, ведьмы, – тогда они не захлебнулись бы, когда он держал им голову под водой. Или наоборот: если они достаточно чисты, то они не утонут. Хм-м… Как хочешь, так и понимай. Давай-ка еще разок навестим Джонсов.

Ева завернула недоеденный бутерброд в пакет.

– Ты почему не ешь?

– Большой больно. Вкусный, но очень большой. – Ева протянула пакет. – Хочешь?

Подобно женщине, отгоняющей от себя дьявола, Пибоди повернулась и выставила вперед руку.

– Прекрати! Убери сейчас же. Иначе я его и правда съем. Лучше найди поскорее урну.

– Отличные сэндвичи делает сестра нашей жертвы. – Спускаясь по лестнице, Ева расправилась с остатками пепси. – Давай я тебе расскажу про Лемонта Фрестера, – начала она.

Матушка Шивиц была вся в черном и то и дело промокала усталые глаза.

– Не спала совсем. Глаз не сомкнула. Всю ночь без сна пролежала. – Она шмыгнула носом, промокнула его платком. – Как подумаю об этих девочках, этих бедняжках… Вам удалось установить, кто они? Кто они были?

– Мы уже начали процесс идентификации. Нам хотелось бы поговорить с мистером и мисс Джонс.

– Мисс Джонс сейчас нет. Один мальчик дежурил на кухне и порезался, так она повезла его в травмпункт. Думаю, это ненадолго. А мистер Джонс сейчас ведет круглый стол. Еще минут двадцать будет занят. Если что-то срочное…

– Мы можем обождать. Вы хорошо знали Шелби-Энн Стубэкер?

– Шелби-Энн, Шелби-Энн… А! Шелби! Да. Да. – Шивиц подняла обе руки и потрясла ими в воздухе. – Сущее наказание. Можно сказать, нам она устраивала постоянные испытания, вечно на грани дозволенного. Но, между прочим, когда ей хотелось, она была вполне адекватной девочкой, к тому же смышленой. Я помню, какое облегчение испытала – и не боюсь в этом признаться, – когда ее наконец отдали в приемную семью.

– Мне понадобятся все документы. Когда, куда, к кому. Я уже звонила на этот счет мисс Джонс, она в курсе.

– Ох ты, боже ты мой, она, наверное, забыла мне сказать. Закрутилась с этим Зиком и его травмой, да еще у нас тут драка вышла. Двух девочек пришлось разнимать…

– Матушка! Давайте не будем отвлекаться от Шелби Стубэкер и ее передачи в приемную семью. Когда, как, куда?

– Да, да, конечно. Господи, сколько уж лет прошло! – Она почесала в затылке. – А, я, кажется, вспоминаю. Да, я точно помню, это было как раз когда мы переезжали. Тогда-то и пришли эти бумаги. Не припомню, куда ее отдали, даже если и знала в тот момент. А это важно?

– Это важно, потому что никаких сведений о том, что ее куда-то отдали, нет.

– Но ее точно отдавали! – Шивиц терпеливо улыбнулась, как, наверное, делала, общаясь с особо непонятливыми воспитанниками. – Я отчетливо помню, как говорила об этом с мисс Джонс, и сама помогала в оформлении и подготовке Шелби. Когда мы отдаем воспитанников приемным родителям, мы всегда снабжаем их полным комплектом книг, значком нашего учреждения, диском с торжественной клятвой и так далее. Я все для нее собственноручно собрала. Я всегда старалась так делать, еще и коробку печений клала. Так… побаловать немножко.

– А кто за ней приезжал?

– Я… Кто-то из органов опеки, это точно. Или же кто-то из нас отвез ее к новым родителям. Не уверена, что я была здесь, когда она уезжала, я имею в виду – буквально здесь. Но я не понимаю…

– Мне надо взглянуть на копии документов, касающихся постановления суда и ее передачи в приемную семью.

– О, ну, это потребует некоторых усилий. Я же говорю, столько лет прошло, да еще все это происходило в разгар переезда. Это мне придется поискать.

– Да уж придется.

Улыбка сменилась твердо сжатыми губами.

– Ни к чему так раздражаться, юная леди! У нас в документах полный порядок, и ее бумаги наверняка сохранились в архиве. Документы пятнадцатилетней давности не лежат под рукой. С чего бы нам…

Ева следила, как дама наконец сложила два и два и на ее лице вместо легкой обиды появилось болезненное осознание.

– Шелби? Она была среди… Она одна из них?

– Мне необходимо увидеть документы.

– Я их найду! – Она буквально подбежала к двери – благо всегдашние удобные туфли это позволяли – и покричала секретарше, чтобы подняла архивные записи.

– Наслушалась, Квилла? – спросила Ева, не поворачивая головы.

Та бесшумно, как змейка, скользнула вниз по лестнице.

– Я тоже сущее наказание.

– Тем лучше для тебя.

– Эй, да вам кто-то по лицу съездил!

– Так и есть. И теперь эта особа сидит за решеткой и гадает, сколько ей дадут за нападение на офицера полиции.

– В лицо! Вот сука! – прокомментировала Квилла со знанием дела – видно было, что ей нередко доставалось. – Короче, все равно у нас тут все только об убийствах и говорят. Надзиратели заперлись в офисе и целый час просидели.

– Надзиратели?

– А чем они лучше-то? Здесь как в тюрьме. Матушка орет, всем надо сделать себе черные повязки и носить на рукаве, хотя мы никого из этих убитых девчонок знать не знали, их уже сто лет как на свете нет. Потом нас грузят дополнительной медитацией, чтобы мы помогли их душам совершить переход.

– Переход куда?

Квилла показала на потолок.

– Или еще куда, мне по барабану. Я эту медитацию на дух не выношу. Скука смертная! Да еще я слышала, как мисс Джонс сказала… – Она замолчала, глядя на лестницу.

– Что сказала?

– Здравствуйте, мисс Бригэм, – произнесла Квилла.

– Здравствуй, Квилла. – На верхней площадке показалась Серафима. – Лейтенант. Детектив, – поздоровалась она, уже спускаясь по лестнице. – Вами кто-нибудь занимается?

– Матушка Шивиц пошла подобрать для нас кое-какие документы.

– Мы сегодня все немного не в своей тарелке. – Она погладила Квиллу по плечу. – Квилла, а ты разве не на уроке должна быть?

– Может, и на уроке. Я просто их увидела и решила, не дело им здесь одним стоять.

– Очень любезно и предусмотрительно с твоей стороны. Теперь моя очередь, а ты ступай в класс.

– О’кей. – Она украдкой бросила на Еву взгляд и заспешила прочь.

– Любопытна до невозможности, – заговорила Серафима. – Да дети почти все такие. Для них это не столько трагедия, сколько тайна и приключение. Нормальная реакция для их возраста. Хотя мне сказали, у двух или трех особо чувствительных девочек сегодня были ночные кошмары.

– Вы не сказали Матушке Шивиц, что Шелби уже опознана.

– Нет. Я никому не говорила, а надо было? Прошу прощения, – добавила она, не дав Еве вставить слово. – Я настолько привыкла хранить тайну частной жизни, что ни с кем не стала делиться.

– Ну, и хорошо. Не ваше это дело – ставить кого-то в известность. Мне просто любопытно почему.

– Вы приезжали поговорить со мной к моей бабушке. Для меня это равносильно тому, что мы беседовали конфиденциально.

– Ясно.

– И по той же причине – из соображений профессиональной этики – я не предлагаю принести вам пузырь со льдом на щеку. Болит ведь, наверное?

– Все в порядке. Но все равно спасибо.

– Ну, ладно. Лейтенант, я хотела поблагодарить вас за то, что разыскали Ли Крейн.

– Ее нашел Рорк.

– Я знаю, но мне было очень важно знать, что у нее все в порядке, что она довольна жизнью. Я ей позвонила. Не могла решить, стоит ли это делать, но бабушка с Джеком – это мой жених – меня убедили. И я так этому рада! На той неделе мы с ней идем вместе обедать.

– Прекрасно.

– Кажется, да. – Она сияла. – Должна вам сказать, мы с ней говорили об этих девочках. Коротко, но она о них тоже слышала. И она мне сказала, что после очередного побега в Обитель так больше и не вернулась. Боялась показываться рядом с тем местом – вдруг ее отец там ищет.

Она немного помолчала и на всякий случай окинула взглядом лестницу.

– Мне кажется, мы обе с ней понимали, что если бы она вернулась, то могла оказаться среди этих несчастных. Но вслух мы, конечно, этого не сказали. А теперь у нее есть любимая работа, любимый человек, а скоро появится малыш.

– Можете ей сказать, если она что-то вспомнит из тех времен, что могло бы иметь отношение к делу, пусть она со мной свяжется, хорошо?

– Мы об этом тоже немного поговорили. Я дала ей ваши координаты, но я вам, кажется, уже говорила, что она тогда была очень прилежной.

– О’кей. Если у вас сейчас есть минутка, могу показать вам, кого мы еще опознали.

– Тогда давайте сядем. В это время все ребята должны быть на уроках или в кружках. Включая Квиллу, между прочим. – Она снова окинула взглядом лестницу, затем оба коридора и только после этого присела на стул возле стойки Шивиц и взяла в руки распечатки. – Боже, какие молоденькие! Были. Этих девочек я не помню. Наверное, я их не знала. А вы уже знаете, что с ними произошло? С ними всеми?

– Расследование еще не закончено. – Ева достала запищавший телефон, просмотрела присланное сообщение и фотографию. Укрупнила фото до размера монитора и протянула Серафиме. – А эту девочку?

– Еще одна? Даже подумать страшно… Да! Господи, это же Микки – я вам о ней вчера рассказывала. Шелби, Микки, Стейк. Микки… Как же ее фамилия-то?

– Микки Венделл.

– Да, правильно. Но ее вернули родителям. Я это точно помню. Я запомнила, потому что это было практически сразу, как заведение переехало сюда, – через неделю, что-то около того. Мы с бабушкой приезжали посмотреть новое здание. Я так волновалась, – прошептала она с едва заметной улыбкой. – Вновь со всеми повидалась… Тогда я и услышала – Делонна мне сказала, – что Шелби и Микки перевели. Шелби – к приемным родителям, а Микки – домой.

Фамилия Венделл попадалась ей в документах заведения, вспомнила теперь Ева. Но заявлений о ее исчезновении от приемных родителей не поступало.

– Пибоди, подними данные на Микки Венделл. А вы не знаете, – она опять повернулась к Серафиме, – они с Шелби не общались после того, как покинули Обитель?

– Мне очень жаль, но нет, не знаю. От меня самой тогда требовалось немало усилий, надо было перевернуть эту страницу, обрести себя, встать на путь истинный, чтобы меня оставили с бабушкой. Я ни с кем из здешних девочек не поддерживала отношений.

В последний раз взглянув на распечатки, она протянула их назад Пибоди.

– С Шелби я бы в любом случае не общалась. Она была беспутной, как это теперь ни горько звучит. А я и без того уже нахлебалась. А Микки… – теперь, имея опыт, и задним умом я это понимаю лучше – она была очень прилипчивая и все время старалась угодить. Она бы все сделала, лишь бы Шелби ее похвалила. И делала. Мне кажется, у нее до Шелби и подруг-то не было. Шелби, Делонна, Стейк – они все вместе тусовались.

– Нашли! – влетела Шивиц, потрясая диском и бумажками. – Ой, Серафима, как я расстроена! Порой кажется, я этого просто не перенесу.

– Сейчас трудный момент, Матушка. – Серафима поднялась и обняла коллегу. – Трудный и непостижимый. Но мы отвечаем за детей.

– Я знаю, знаю. Там, среди тех… оказалась Шелби Стубэкер. Ты ее должна помнить. Ее трудно забыть.

– Да, я в курсе.

– Но от нас она уже ушла, – с нажимом произнесла Шивиц и протянула документы Еве. – Ее отдали в приемную семью. Это было уже после твоего ухода, Серафима, в самый разгар переезда. Даже на бумагах еще стоят печати Обители.

– Угу. – Ева просмотрела документы, покачала головой. – Небрежно выполненная подделка.

– Подделка?! – возмутилась Шивиц. – Что вы хотите сказать? Это же абсурд!

– Такой же абсурд, как написание некоторых слов. Компьютером орфографию проверяли? Есть и еще кое-что, но и этого достаточно.

– Дайте взглянуть. – Шивиц выхватила у нее бумаги, уткнулась носом и побелела. – Господи ты боже мой! Ничего не понимаю. Ума не приложу, как такое могло произойти.

– Вы сядьте. Сядьте и отдышитесь. – Серафима усадила Шивиц в кресло.

– Откуда взялись документы? – спросила Ева.

– Я не знаю. Я правда не знаю. Это какая-то ошибка. Это же может быть просто техническая ошибка?

– Не думаю.

Наверху начали открываться двери, зазвучали голоса, раздался топот ног. Серафима обернулась.

– Может, продолжим в кабинете мистера Джонса? Пойду его поищу. Он должен знать, может, и вспомнит что-нибудь.

– Давайте так и поступим. – Ева дала знак Пибоди. Напарница кивнула и, продолжая говорить по телефону, направилась к кабинету.

– А вы что помните? – спросила Ева у Шивиц.

– Ничего. Правда. Толком ничего не помню. Мы же таскали коробки, столы, стулья – да столько всего… Внутрь, наверх, вниз. Кто-то мне сказал – не припомню, кто именно, – что Шелби берут в приемную семью. Я еще тогда подумала, ну вот, на новом месте хоть поспокойнее будет. В нашем новом доме.

– В чем тут проблема? – Нэш Джонс деловито вбежал в кабинет и закрыл дверь.

– Документы касательно перевода Шелби-Энн Стубэкер из-под вашей опеки в приемную семью оказались поддельными.

– Я уверен, что это абсолютно невозможно. – Он взял в руки бумаги, прошел к столу и сел. – Внешне все в порядке. Не понимаю, что вы… – Он осекся.

– Заметили?

Он наклонился ближе и, теребя волосы, вчитался заново.

– Как это могло проскочить? Это же не моя подпись. Матушка, Серафима, это не моя подпись!

Серафима придвинулась и заглянула в документы через его плечо.

– Не ваша. Похожа, но не ваша.

– Это мы сможем проверить. И обязательно проверим, – пообещала Ева. – А сейчас, может, вы мне скажете, как это могло случиться?

– Понятия не имею. Дайте подумать. Дайте подумать… – Он закрыл глаза и задышал глубоко и размеренно – по-видимому, догадалась Ева, это была форма медитации.

Она знала, что еще минута – и она выйдет из себя. Но Джонс закончил и открыл глаза.

– Я вспомнил. Матушка… Нет, нет, не вы, моя дорогая, – повернулся он к Шивиц. – Матушка Орвин сказала мне, что документы на Шелби на моем столе в кабинете, который еще был не до конца обустроен. Мы еще находились в процессе переезда – вели занятия по сокращенной программе, разделили персонал и воспитанников на бригады, чтобы каждый принял участие в обустройстве нашего нового дома. Мы были возбуждены, все до единого: новое место, больше пространства… Мы были возбуждены, – повторил он. – Не знали, как выразить свою благодарность.

– Да, это правда, – поддакнула Шивиц, в волнении ломая пальцы. – Очень возбуждены и безмерно благодарны.

– И мы были ужасно заняты, – продолжал Нэш, – но эта были счастливые хлопоты, если вы меня понимаете. Я, помнится, что-то сказал Филли насчет этого дела – ну, то есть насчет Шелби. Мы говорили, не отрываясь от работы. У нас обоих были свои сомнения и тревоги, но мы же, в конце концов, даем лишь временное пристанище. Потом мы с Филли перекусили, уже в нашем новом доме – хаос стоял страшный, но это был наш хаос. Она сказала, что обнаружила Микки Венделл в спальне всю в слезах. Она была подружкой Шелби и переживала ее уход. Мы еще обсудили, как нам облегчить Микки привыкание к новой для нее ситуации. Я рассудил, что переводом Шелби занималась Филли, но тут подделана моя подпись, а не ее.

– И вы не видели, как она уезжала, не говорили с инспектором по опеке, который должен был ее сопровождать?

– Нет. Я решил, что этим занималась Филли. Или Матушка. Или Монтклер. Тогда наш брат еще был с нами. Интересно… Смотрел ли я документы? – Все еще бледный, он потер висок. – Вообще-то, должен был.

– Я думаю, Матушка передала их мне, чтобы подшить к делу, – сказала Шивиц. – Процедура была стандартная. Мы старались держать все дела, и в бумажном, и в электронном виде, в полном порядке, и я, должно быть, их подшила. Я на них даже и не смотрела толком.

– Нам нужно будет переговорить с вашей сестрой, мистер Джонс.

– Да, да, конечно. Дайте я ей позвоню, скажу, чтобы немедленно возвращалась. – Он взялся за телефон. – Столько тогда тут народу толклось… Все сотрудники, волонтеры, компьютерщики, которые должны были подключить оборудование, дети в полном составе… Мы были так заняты! И так счастливы! Полны надежд.

Ева представила себе Шелби, преисполненную собственных надежд. Которые она попыталась осуществить – и тем самым оборвала для себя все надежды.

12

Почти час Ева заставляла всех скрупулезно восстанавливать события. Нэшвилла, поспешно примчавшуюся Филадельфию, Шивиц, еще двух сотрудников, присутствовавших при том, как Шелби в последний раз вышла за порог.

Ушла Ева неудовлетворенная, оставив их в большом смятении.

– Не могу понять: они боятся, что их привлекут к ответственности – хотя кому до этого есть дело? Или что на них наложат штраф? Или вызовут в суд? Честно говоря, не представляю, какой из этого мог бы быть толк. А если они виноваты, тогда получается, они соучастники.

– Думаю, что-то из названного верно. – Пибоди устроилась на пассажирском сиденье. – Прочитать тебе данные на Микки Венделл?

– Давай.

– Мать тяжелая наркоманка, соответственно, дочь забросила, сидела без работы, аренду не платила и в конечном счете была выселена из квартиры. Оказались обе на улице, где мать занималась нелегальной проституцией за еду, жилье, а чаще всего – за наркоту. Несколько раз ее избивали. Дочь попадалась на воровстве. В конце концов вмешались органы опеки, мать получила небольшой срок и принудительное лечение, а Микки отдали в Обитель.

– Откуда ты все это накопала?

– Из первых уст. От матери. Даллас, она ничего не приукрашивала. Она была наркоманка, торговала собой, девчонка росла на улице, а та еще подучивала ее воровать при каждой возможности. В первый раз она не долечилась, попалась снова, в тюрьме ее поучили уму-разуму, она даже вроде прозрела. Обратилась в клинику, прошла полный трехмесячный курс с последующими консультациями, нашла работу – убиралась по ночам в офисах, а днем пахала в каком-то подпольном цеху – естественно, нелегально, без всякого учета. Накопила на квартиру и подала прошение о восстановлении в родительских правах.

– И как быстро ей вернули ребенка?

– Да почти год прошел, и все это время мать регулярно сдавала на анализ мочу, посещала психолога, а к ней ходили инспекторы из опеки. И она вроде бы выкарабкалась.

– Редкий случай!

– Да, это-то и удивляет. В тот год, пока она копила деньги, работала, находилась на испытательном сроке, ходила на все эти группы, она познакомилась с парнем. Тот занимался техобслуживанием офисного здания, где она убиралась. Правильный такой мужик. А потом они стали жить вместе.

Она поерзала на сиденье.

– Я его пробила – просто чтобы довести дело до конца, так вот, он чист. Его проверяла опека, потом суд – в результате мать восстановили в правах. Девчонка вернулась домой.

– Но маленькой счастливой семейки не получилось.

– Не-а. Девчонка не желала ни в школу ходить, ни работу по дому делать. Дерзила, по ночам куда-то пропадала, таскала из дома деньги. Мать нашла у нее дурь – спустила в унитаз – и нож, его девка у себя в комнате прятала. Перепугалась, но решила еще побороться, походить к психотерапевту.

Да, а девчонка уже сыта по горло, подумалось Еве. Ей это все осточертело.

– Мать обнаруживает, что беременна. Для нее это как второй шанс. На этот раз она все сделает правильно. Она чиста и полна решимости не сбиваться с пути. Потом она застает дочь под кайфом, посреди ночи, да еще находит у нее дозу. Ссора, девка выбегает, мать – за ней. Пытается затащить девчонку назад, наверх, а та толкает ее с лестницы.

– Девчонка толкнула беременную мать с лестницы?

– Про беременность она не знала, но – да. Оставила ее лежать, а сама удрала. Мать сильно ударилась. Я проверила медкарту, но она и сама мне рассказала. Ребенок несколько дней висел на волоске, да и все у них висело на волоске. И она сказала, что приняла решение – отпустила Микки. Ненавидела себя за это, но боялась за нового ребенка. Она не подавала заявление о пропаже дочери и не заявляла о нападении – не хотела, чтобы девчонку опять отправили в колонию для малолетних. По ее словам, Микки сказала, что они ей не семья, а семья у нее есть и она ее устраивает, так что, мол, оставьте меня в покое.

– Что они и сделали.

– Да. Мать две недели провела в больнице, потом четыре недели дома на постельном режиме – так врач велел. Мужик, когда было время, пробовал искать Микки, но больше они ее уже не видели. Сейчас у них двое детей, мальчик примерно того возраста, в каком была Микки, и девочка на два года младше.

– То есть она пустила жизнь ребенка под откос.

– И она это понимает. Даллас, она пыталась что-то исправить, но у нее не получилось. А теперь она вынуждена жить с тем, что все эти годы ее дочери уже не было в живых.

– Микки не вернулась в новое здание – в БВСМРЦ. Стало быть, она говорила о какой-то другой семье. Наверное, имелась в виду Шелби. И старый дом, где они подружились. Шелби, Делонна и Стейк. Надо найти оставшихся двух, живых или мертвых.

– На них в базе ничего нет. Я ничего не нашла. Есть только, что они были в Обители, потом – в БВСМРЦ. Делонна в шестнадцать лет поступила на какое-то профессиональное обучение, а потом испарилась. Так что, если это не липа, среди наших ее нет. Стейк оставался у Джонсов до восемнадцати, потом затерялся в городе. После его ухода никаких сведений о нем нет.

– Передоверь их Макнабу, – приказала Ева. – Если и он их не найдет, я попрошу Рорка.

– Я – только за. Ты вообще веришь в эти россказни про Шелби?

– Еще не решила. Я могу себе представить, как это вышло – дешевая подделка, но девчонка все рассчитала. Подгадала, когда все будут стоять на ушах, кругом неразбериха, а если не присматриваться, то и бумага выглядит как настоящая. Хочу подпись проверить. Если это не Джонса подпись, то подозрения с него частично снимаются.

– Остается удивляться, с чего ей вдруг взбрело в голову. Только что получили новое жилье и все остальное…

– Жилье-то новое, только не ее. И правила не она устанавливает. – Ева припомнила, что у самой когда-то было вполне сносное жилье в приюте. И даже не слишком тесное. И все равно выбраться оттуда ей хотелось так же сильно, как и жить.

– Кто-то предложил ей нечто такое, чего ей хотелось больше. Или же она увидела возможность это получить. Свободу. Никаких правил, кроме своих собственных, делай что хочешь и когда хочешь. Ешь что хочешь и когда хочешь. Это не как в семье, Пибоди, где ты с наибольшей вероятностью в конце концов окажешься, если ты беспризорник. Нет, я не против приемных семей, там все хорошо, там порядок, и они искренне пытаются помочь. Но это не настоящая. Это всего на две ступеньки выше тюрьмы, причем ступеньки-то очень скользкие.

– А тебе доводилось убегать?

– Поначалу – да. И я понимаю, что мне повезло, что меня поймали. И повезло, что я довольно быстро поняла, что колония для малолеток – всего в одной, весьма скользкой, ступеньке от настоящей тюрьмы. И почему бы не сделать еще несколько шагов, не пожить в приюте, не извлечь из этого пользу?

Ева покачала головой.

– Но она рискует попасться, сесть в колонию для малолетних вместо дома для трудных подростков, поскольку для нее это все отстой. Я таких немало знала, и большинство, можешь мне поверить, кончили тем, что соскользнули с этой махонькой ступеньки и очутились за решеткой по-настоящему.

– Подозреваю, что там действительно отстой, – рассудила Пибоди. – Просто лучше ничего не придумано.

– Она хотела вырваться, и она знала, как договориться – шантажом, обманом, кражей, неважно как. Но кто-то ей в этом помог, и я возьму на себя смелость сказать, что велика вероятность того, что тот, кто помог, тот ее и убил.

– А что, это мысль. Но если Джонс или его сестрица – маньяки-детоубийцы, то они и дальше пожинали бы свою жатву. Если только мишенью не были именно те конкретные девочки. Или если число двенадцать для них не наделено каким-то особым смыслом.

– Да, как раз об этом думаю. Там же еще братишка был.

– Какой братишка? Тот, что стал закуской для льва?

– Вот именно. Давай попробуем эту версию. – Ева посмотрела на Пибоди. – Допустим, он маньяк-детоубийца. У него есть доступ к жертвам, по меньшей мере связанным с этим зданием, это мы можем с уверенностью сказать. В дом он тоже доступ имел и неплохо его знал. Они обронили, что он время от времени помогал с каким-то ремонтом, так что поставить пару перегородок уж, наверное, сумел бы.

– Тогда зачем ему было ехать в Африку? Только если решил расширить свое поле деятельности, а? Надо проверить, не пропадали ли там подростки до его съедения.

– Это мы сделаем. А насчет «зачем» – может, они его застукали? Брат с сестрой? Несущие добро? А может, застали не на месте преступления, а за неблаговидным поведением с кем-то из девочек? Стерпеть такое они не могут. Сажают на пароход – и вперед, пришло время миссионерства. А там уже о нем царь зверей позаботился.

Концовка Еве не понравилась.

– А мы уверены, что он был, этот царь зверей?

– Я проверила полицейский рапорт, свидетельство о смерти, о кремации и транспортировке праха обратно в Нью-Йорк.

– Лучше бы тело, – проворчала Ева. – А еще лучше – если бы был живой убийца, которому мы можем надрать задницу. Но пока займемся покойником.

– С трудом верится, что кто-то из них станет его покрывать, узнай они, что эти девочки – его рук дело.

– Кровь не водица.

– Ладно, может, и так. Но они не производят впечатления идиотов. Или людей, способных рисковать. Неужели они оставили бы тела лежать там?

– Нет, если они о них знали, и это меня тоже настораживает, – признала Ева. – Итак, как я уже сказала, может, так далеко дело и не зашло. И может, версия про брата – пустышка, а он был еще одним святошей, на славу угостившим какого-то льва.

– Как первые христиане. Ты знаешь, что римляне их скармливали львам под радостные вопли толпы?

– И зачем?

– Кровожадные, наверное, были.

– Я не о римлянах, это-то как раз понятно.

Пибоди моргнула.

– Да?

– Кровожадные, – повторила Ева. – Лучше съедят тебя, чем меня. Власть. Но кого я не понимаю, так это христиан. Почему было не сказать: ну ладно, римская сволочь, скармливающая нас львам, я признаю, Луиджи – или кто другой – замечательный бог.

– Луиджи?

– Неважно. Сказал – и деру в эти… как их… пещеры!

– Катакомбы?

– Ну да, точно. Беги в свои катакомбы, выпей вина, планируй свое восстание, чтобы дать какому-то римлянину пинка под зад.

– Я все-таки под впечатлением от бога по имени Луиджи. Но мне кажется, они были мирными.

– Да, и чего добились? Превратились в львиный помет.

– Ух ты!

– Причем в буквальном смысле. – Она повернулась к зазвонившему телефону. – Даллас, на связи.

С экрана ей улыбалась следующая жертва.

– Эту подавали в розыск, – сразу узнала Ева. – Перепроверь. Я помню ее по ориентировке.

– Запустила уже. Так. Ким Терренс, тринадцать лет. Сбежала из дома в Джерси-Сити, штат Нью-Джерси. Заявление подала мать. Отец к тому времени отбывал срок за разбойное нападение.

– Посмотри свежую информацию.

– Как раз грузится. Мать повторно вышла замуж, два года назад. Переехала с супругом в Вермонт, где они держат небольшой отель. У мужа двое взрослых детей. Если вкратце – подвергалась избиениям со стороны бывшего мужа. Судебный запрет на контакты. Тот сейчас снова за решеткой – нападение с изнасилованием. Женат во второй раз. В ее файле стоит постоянная метка о розыске пропавших, с компьютерной корректировкой фоторобота по возрасту.

Пибоди вызвала на экран последний фоторобот – лицо женщины под тридцать.

– Даллас, она продолжает ее искать.

– Я ее извещу. Давай-ка посмотри, есть ли там какие-то связи с Обителью, с БВСМРЦ, с кем-то из персонала или воспитанников.

– Итого у нас опознано семеро, – прикинула Пибоди, когда Ева уже ставила машину в гараж Управления. – Остались еще пять.

Ева приколола новые фотографии на рабочий стенд. Эта последняя девочка, Терренс, так и не обрела той внешности, какую для нее сгенерировал компьютер. Она навечно осталась в том неуклюжем возрасте, когда зубы кажутся чересчур крупными, а глаза – слишком широко распахнутыми.

В списке воспитанников, полученном от Филадельфии Джонс, ее не было. Для уверенности Ева связалась с опекой и льстивыми уговорами, запугиванием и надоедливым нытьем добилась, чтобы ответившая на звонок измученная и несчастная соцработница залезла в архив.

На Ким Терренс имелось досье. Прогулы в школе, магазинные кражи. Два раза мать с дочерью искали прибежища в кризисном центре для жертв домашнего насилия, оба раза посещали сеансы психолога.

И каждый раз мать возвращалась домой и тащила ребенка в тот ад, каким, судя по всему, была жизнь этой семьи. Классический вариант, подумала Ева, все они так и поступают. Но в данном случае матери девочки удалось в конце концов разрубить этот гордиев узел, но это произошло тогда, когда дочь уже стала пропадать на улице, а сама она исчерпала все внутренние ресурсы.

Слишком поздно, подумала Ева. Девочка уже потеряла веру в мать, которая неизменно возвращалась к животному, истязавшему ее саму и терроризировавшему зачатого совместно ребенка. Перестала думать о том страхе и ненависти к самой себе, которые удерживали мать на привязи у мучителя, и о том, как разрушить этот стереотип, перевернуть страницу.

И она уже никогда не увидела в зеркале своего взрослого лица.

Ева подытожила записи о новой девочке. В церковь, как Лупа или Карли, не ходила. И не восставала против родительских ограничений, как Линь. И не была ожесточившейся оторвой, как Шелби. Скорее – как Микки, решила Ева. У нее просто иссякло терпение.

Она провела еще какое-то время на телефоне, пробуя потянуть и связать какие-то ниточки, по ходу дела обрезая лишние. Потом занялась тем, что не давало ей покоя, – стала смотреть добытые Пибоди данные по Монтклеру Джонсу.

Самый младший из четверых братьев и сестер. Прожил всего двадцать три года. Между ним и Филадельфией разница в семь лет, отметила Ева. Обучался на дому, как и его братья и сестры, но в отличие от Нэша с Филадельфией не работал в госучреждениях и не аттестовывался на соцработника.

В противоположность сестре Сельме, которая была почти на тринадцать лет его старше, не путешествовал, не осел подальше от родни и не создал семью.

Она рыла глубже, рыла вперед, рыла по сторонам.

Когда вошла Пибоди, Ева жестом попросила ее подождать и продолжила разговор по телефону.

– Благодарю вас за помощь, сержант Овусу.

– Всегда рада вам помочь.

Пибоди взглянула на экран телефона, заинтересовавшись, какое лицо у особы с таким приятным, мелодичным голосом.

– Я поговорю с дедушкой и дядей. Если будет новая информация, я с вами свяжусь. Приятного вечера, лейтенант.

– И вам, сержант.

– Что это было? Кто это был?

– Сержант Алика Овусу, Управление полиции и безопасности республики Зимбабве.

– Е-мое! Ты говорила с Африкой?

– С ее ма-а-аленькой частью.

– А который у них там час? Ты слышала каких-нибудь львов или слонов?

– Она была на ночном дежурстве, что надо признать большим везением, поскольку я понятия не имею, который у них там час, я же не там, а здесь. Никакого рычания я не слышала, как и криков несчастных, пожираемых представителями местной фауны.

– А я хотела бы посмотреть на слона, – мечтательно произнесла Пибоди. – Не в зоопарке, а в естественной среде обитания. И я хотела бы услышать гиену, хотя их считают коварными и безумными. И я хотела бы… – Она наконец перехватила ледяной взгляд Евы. – Ну, да хватит об этом. Ты, значит, разрабатываешь Монтклера Джонса.

– Мне просто нужна по нему более ясная информация, вот и все. Удалось выйти на эту девушку-сержанта. Когда случилось это нападение льва на человека, она была девчонкой. Джонса она немного помнит – точнее, то, что оставил от него лев, которого убил ее дед.

– О-о. – Романтическая мечта о сафари, начавшая было формироваться в голове Пибоди, слегка зашаталась. – Да уж… Я понимаю, он людоед, однако… Это же в природе зверя, так?

– Бродячий лев-людоед, деревушка с маленькими детьми, неторопливыми старухами, убогими собачонками. Лев был обречен.

– Наверное. Но она подтвердила, что Джонса загрыз лев?

– Она подтвердила, что имел место несчастный случай, что миссионер по имени Монтклер Джонс, работавший в этом районе, подвергся нападению и погиб.

– Что совпадает с рассказом его брата с сестрой. И с официальными данными.

– Да. Да. – Она побарабанила пальцами по столу. – Просто меня это смущает, вот и все. Самая старшая из них, Сельма, совершает миссионерские поездки, оседает в Австралии, выходит за овцевода. Слушай, зачем люди разводят овец?

– Затем, что на тебе шерстяной жакет.

– Да?

– А мягкий-то какой… – с благоговением произнесла Пибоди, проведя ладонью по рукаву.

– Убрала руки! Короче, она там пасет овец, делает детишек, а младшие брат и сестра получают дипломы, занимаются миссионерством и в конечном итоге направляют свои средства на приобретение здания на Девятой авеню и основывают Обитель. Часть этих средств, к твоему сведению, они получили в качестве наследства – небольшого, надо сказать, наследства, – а также от продажи родительского дома после самоубийства матери. Отец тогда продал дом и уехал в миссионерскую поездку.

– Я читала в деле о самоубийстве, – заметила Пибоди. – Из того, что там было, я поняла, что после неудачной беременности у нее бывали периоды депрессии.

– Родить, имея уже троих, один из которых подросток, а тебе уже к пятидесяти, – у меня это точно вызвало бы депрессию.

– А у меня нет… Впрочем, – решила Пибоди, – у меня бы тоже.

– Итак, и мать, и младший сын лечатся от депрессии, от нервов. И младшенький живет дома, пока мамочка не вскрывает себе вены. Тогда его забирают к себе старшие брат с сестрой. Он не получил образования, у него нет никакой профессии. В восемнадцать лет он побывал на Гаити в составе молодежной миссии. А больше никогда из страны не выезжал.

– Это все тоже навевает тоску.

– Пожалуй. Но у матери были проблемы эмоционального и психического свойства, которые и привели к тому, что она самым банальным образом перерезала себе вены в ванне.

– Это самое простое, а теплая вода к тому же притупляет чувствительность. Однако… Ванна! – Глаза Пибоди заблестели. – Я так далеко не заглядывала.

– Это стандартный способ самоубийства, особенно для женщин, но ванна для нас – звоночек. Насколько я понимаю, в Обители он преимущественно выполнял неквалифицированную работу. Готовка, уборка, мелкий ремонт, помощь во время занятий или консультаций. Никакого реального влияния.

Она поднялась, постучала пальцем по старой паспортной фотографии Монтклера Джонса, которую прикрепила на стенд.

– И вдруг, примерно в то время, когда двенадцать девичьих трупов оказываются спрятаны между стен здания Обители, брат и сестра отсылают его в Африку. До этого он путешествовал всего один раз, в той самой миссионерской поездке в составе группы, но больше из Штатов не выезжал – ни один, ни в компании с братом или сестрой, ни с каким-то опытным компаньоном. – Ева покачала головой. – Совпадение по времени действительно любопытное.

– Но если им было все известно, они избавились бы от тел, – возразила Пибоди. – И я не представляю, как они могли все это время молчать и жить себе дальше, зная, что в здании лежат все эти девочки.

– Меня это тоже беспокоит. Но совпадение по времени… Будь он жив, он у меня был бы подозреваемым номер один. А так он у меня номер один в списке тех, к кому надо приглядеться повнимательнее. Что у тебя?

– Голяк. Никакой связи между двумя последними установленными жертвами и Обителью или БВСМРЦ, Нэшем Джонсом, Филадельфией Джонс – ни с кем.

Ева кивнула – у нее тоже было пусто.

– Итак, что у нас есть? Корейский магазин. Это связь между Шелби и Линь. Надо искать другие совпадения, пускай даже неявные. Это я беру домой. Хочу все разложить, потасовать, смешать и разложить заново, повертеть так и эдак.

– Ты известила родню последней жертвы?

– Я говорила с матерью. Никого из других жертв она не знала. Об Обители слыхом не слыхивала.

– А как восприняла?

– Сперва впала в ступор, – сказала Ева, собирая бумаги. – Но потом взяла себя в руки. Хочет получить останки, когда мы закончим. Еще я покопала чуть назад и нарыла кое-что на Джубала Крейна. Его убила жена – подпалила амбар, в котором он находился.

– Ну, видать, он ее совсем достал.

– Судя по всему, она сорвалась, когда он ее в очередной раз поучил уму-разуму. Но из всего, что мне удалось накопать, в сентябре сорок пятого он был жив и здоров и находился в Небраске. А поскольку доченька до ноября того года с поводка не срывалась, у него не было никаких причин сюда возвращаться.

– Но ты же всерьез не думала, что наш убийца – он.

– Нет, в основном потому, что считаю невероятным, чтобы все это время он провел в безбожном Нью-Йорке. А если бы и провел, то очень сомневаюсь, чтобы любая из этих девочек могла пойти с ним безропотно. – Она натянула пальто. – Но эту версию тоже надо было отработать.

– Макнаб с ребятами ищут след Делонны и Стейка. Пожалуй, над этим нам с ним тоже стоит покорпеть дома.

– Если найдет любого из них – немедленно дайте мне знать.

Ева забрала диски с материалами дела и направилась к выходу.

Домой она намеренно поехала через сумасшедший круг Таймс-сквер. Она вглядывалась в кучки молодежи, стайки девчушек, которым дала бы лет по одиннадцать-двенадцать, в редких случаях чуть больше.

В свое время Ева никогда не испытывала потребности в компании, ей нравилось быть самой по себе. В любом случае, подумалось ей, поначалу всегда это лишь метания, даже если ты тяготеешь к стае. Но Ева понимала, что составляет исключение.

Она заметила, что выглядят все подростки похоже. Людская река текла под неровным светом фонарей, разгоняющим тьму и приглашающим всех к нескончаемому веселью. Их пальто, шапки, шарфы, перчатки могли быть разных цветов, но у всех в одежде просматривался совершенно определенный стиль. Громоздкие ботинки, которые небось весят как гири, яркие брюки в облипочку, яркие куртки и пальто, будто с чужого плеча, шапки с болтающимися длинными завязками.

Они пили газировку из банок, без умолку болтали по телефону, жевали теплые, мягкие булки, ломая их, чтобы поделиться. И они держались тесными кучками – так, словно их удерживали невидимые провода.

Рядом с девушками постарше попадались пацаны, но молоденькие – примерно в возрасте погибших – по преимуществу держались обособленно. Не только по половому признаку, заметила она теперь, но и по классовому.

Теперь Ева выделяла скопления более дешевых ботинок, более жидких пальтишек, непокрытых голов, а отсутствие ярких красок в одежде компенсировалось разноцветными прядями волос.

Она углядела, как одна такая девчонка поживилась с лотка несколькими шарфиками, пока две ее подружки отвлекли продавщицу вопросами с другого края прилавка. Она наблюдала, как украденное было ловко передано еще одной девице, быстро проследовавшей мимо, в то время как ловкачка небрежно подошла к подругам, с невинным видом и пустыми карманами.

Интересно, они эти шарфики носить станут или продадут?

Переключился светофор, и она двинулась дальше.

Невозможно их всех взять в узду, переловить, охватить воспитательными учреждениями, да еще чтобы в результате они стали на путь истинный.

Одни – как когда-то Рорк – просто выживали, брали от улицы все возможное, чтобы было на что купить еды или сходить в киношку. Другие искали приключений, шумовых эффектов, движухи – и чтобы самим быть в центре событий.

И все они считали, что будут жить вечно.

Ева выехала из многолюдного центра, оставив позади шум и мерцание огней, и двинулась в сторону дома.

Эльфы определенно нанесли еще один визит, решила она, приглядевшись к дому. Сияющий множеством огней, украшенный бесчисленными рождественскими венками и зелеными ветками, он выглядел как подарок в красивой обертке.

Ничего общего с единственной тщедушной елкой, что каждый год навязывала ей Мейвис.

– Мейвис. – Она произнесла это вслух. – Черт, черт! Совсем из головы вон! – Она сверилась с часами, поморщилась, потом схватилась за портфель.

Если они уже здесь, Саммерсет наверняка не удержится от язвительной реплики. Да что там, он и так бы съязвил, но сейчас она это заслужила – самую малость. Если, конечно, они уже прибыли.

А ей и нужно-то всего несколько минут – подняться к себе, пополнить рабочий стенд. Несколько минут, чтобы просто посидеть и подумать.

Она усилием воли заставила себя не бежать в дом очертя голову – иначе будет понятно: она понимает, что опоздала. И чувствует себя виноватой. Вместо этого она вошла неспешным прогулочным шагом.

Дворецкий, конечно, был на посту, как всегда, весь в черном – но ничьих голосов она не слышала.

– Тебе повезло: гости немного запаздывают, – объявил Саммерсет. – И оказали любезность, позвонив и предупредив.

– Я не гость. – Ева сняла пальто и перекинула через стойку перил, вызвав сердитый взгляд. – И перед тобой не отчитываюсь.

Радуясь, что пришла раньше гостей, она приберегла до другого раза колкие замечания насчет его покойницкой внешности и припустила бегом по лестнице в сопровождении кота.

Наверху Ева сразу прошла в кабинет и включила аппарат внутренней связи с распознаванием речи.

– Где Рорк?

Рорк еще не прибыл.

– Еще лучше.

Если повезет, она успеет поместить на стенд новые сведения, а потом посидеть перед ним с чашкой кофе и еще раз прокрутить все в голове.

Она попробовала разместить информацию по новой системе: сначала – какими жертвы были при жизни, потом – останки. В первую же часть она перенесла данные о родителях, опекунах, сотрудниках Обители.

Потом соединила стрелками Шелби и Линь, Шелби и Микки, Шелби, Микки и Лупу – поскольку они жили в Обители одновременно, даже если и не общались. Прикрепила фотографию юной Серафимы и рядом – ее же взрослую. Еще одна ниточка.

Ева взяла себе кофе и отпивала по глотку, пока меняла местами фотографии, пристально изучала изображения ванн и ванных комнат, где, по ее убеждению, девочки встретили свою смерть. Она села за стол, задрала повыше ноги и посмотрела еще кое-какие данные.

Микки отправилась на поиски Шелби, это понятно. А Шелби, выходит, уже не было в живых? Они погибли не одновременно, иначе были бы спрятаны вместе. Нет, вместе погибли Шелби и Линь, и скорее всего – в тот самый вечер, когда заходили в соседний магазин, или в один из следующих дней.

Лупа, Карли Боуэн, Лярю Фримен. Следующая группа, чьи тела лежали вместе. Неужели он убил их всех в один прием? К чему такая спешка? А возни сколько!

Ведь теперь это его убежище, так что спешить совершенно нет причин.

Опять-таки время. Между исчезновением Лупы и Карли Боуэн прошло три дня. Убиты не одновременно, а спрятаны вместе. И по-видимому, Лярю – между ними. Она у них числится как Жертва номер четыре. После Лупы, но до Карли. Но никакой другой связи между ними пока не просматривается.

А что он…

Кот спрыгнул со стола, и она обернулась – толстяк важно шествовал к двери, где стоял Рорк.

– Ты еще позже меня.

– Мне уже доложили, что ты дома. – Он подошел и вгляделся в ее лицо, потом нежно провел кончиком пальца по ее распухшей щеке. – Все так, как мне рассказали?

– А? Но как… Ах да, твой охранник, угадала?

– Да. Это телохранительница Фрестера постаралась?

– Ей не понравилось мое присутствие. А мне не понравилось, когда она стала хватать меня своими лапами да еще потянулась за электрошокером. Потом ей не понравилось, когда я прижала ее физиономией к стене – и она произвела довольно удачный бэкфист с разворота. В скулу угодила. Короче, дружбы не получилось.

– Я уж вижу. – Теперь он провел по синяку губами.

– А меньше всего ей понравилось, когда я уложила ее на пол и надела наручники. Так что моя взяла.

– Это утешает, – сказал он. – Но лед все равно бы не помешал.

– Потом. Скоро должна Мейвис приехать. Хотела поговорить с ней о беспризорниках, о девчачьих шайках. Сначала это, потом уже лед.

– Хм… Вижу, вы еще кого-то идентифицировали?

– Да. Я собиралась ввести тебя в курс дела, но думаю, это может обождать. Пятеро пока не установлены. Я тут отметила кое-какие точки соприкосновения. Примеряю некоторые другие версии.

– Например, вот эту. – Он постучал по фотографии Монтклера Джонса. – Львиная закуска?

– Да. Меня настораживает совпадение по времени, и я решила это обмозговать. Совпадение по времени, тот факт, что у него не было реальной работы или, скорее всего, желания ее иметь. Самоубийство матери – перерезала вены в ванне. Лечение от депрессии – по стопам матери.

– Он твой главный подозреваемый. Я это слышу по голосу.

Черт возьми, а ведь он прав, подумала Ева, сунув руки в карманы.

– Просто он по всем статьям подходит. Но я не могу его допросить, не могу заглянуть ему в глаза. И не могу знать наверняка. Вот тебе еще новость: Шелби Стубэкер подделала документы, чтобы вырваться из приюта. Джонс уверяет, что этих бумаг не подписывал, я заказала графологическую экспертизу. Никто не знает, кто ее увез. А может, она просто ушла ногами. Все были заняты переездом, там такое творилось…

– Ты считаешь, ей кто-то помог.

– Мне представляется, она была девчонка хитрая, только где подростку достать бланки, ведь на первый взгляд все выглядит подлинным. Откуда она знала, какие нужны документы, какова процедура? Имя судьи в бумагах стоит подлинное. Имя соцработника – тоже. Я думаю, девочка, которая умеет за минет получать дурь, найдет способ добыть информацию и документы. Монтклеру Джонсу тогда было двадцать с небольшим. Молодой и глупый. И вообще мужчины от минета дуреют.

– Трудно устоять перед искушением предложить тебе это доказать. Думаю, коэффициент моего интеллекта от этого не пострадает.

– Даже ты, парень, теряешь голову, когда задействован твой член. Но давай о Джонсе, самом младшем из них. Шелби обменивала минеты на разные услуги и послабления. Он мог добыть для нее бланки документов, имена должностных лиц. Никто же не удивится, если он зайдет в кабинет к собственному брату, правда?

– Прости, я туго соображаю. О члене своем задумался.

– Смешно. И наверное, соответствует действительности.

Ева встала, походила по кабинету.

– Вот ты. Ты был в шайке. Ты мог бы просто так бросить ребят и уйти один?

В конечном итоге он так и поступил.

– Степень лояльности у всех разная.

– Да, это я тоже понимаю, но если ты в шайке, то инстинкт заставляет тебя в ней держаться. Я вот думаю: может, она рассчитывала и остальных вытащить? Что, если она задумала провернуть коллективный побег и обустроиться в старом здании? В знакомом месте, но уже безо всяких ограничений и надзора. Но она не успела осуществить свой план. Убили. А вот эту девочку суд постановил вернуть матери, которая прошла курс реабилитации и была восстановлена в правах.

Ева постучала по фотографии Микки.

– А этого ей совсем не хотелось, тем более если у нее были планы обосноваться с новыми друзьями и подружками. Она недолго пробыла у матери – сбежала, причем успела мать как следует приложить.

– И если у нее была назначена встреча с Шелби в том здании – или она рассчитывала ее там найти…

– То на ловца и зверь бежит. Раз – и нет ее.

Ева опять заходила кругами по комнате.

– И все равно…

– Мы опоздали! – ворвалась Мейвис в ботфортах на платформе ярко-красного цвета. Завитые в немыслимые кольца, локоны и спирали золотистые волосы с серебряными блестками пышно обрамляли ее сияющее лицо.

Она подскочила гарцующей походкой и кинулась в объятия сначала к Рорку, а потом к Еве, так что ее мини-юбка густо-зеленого – рождественского – цвета заколыхалась вокруг бедер, сверкая украшавшими ее серебряными звездами.

– Я так рада, что вы придумали встретиться! Сто лет уже вот так не сидели – чтобы все свои. Леонардо с Беллой внизу, но ты же сказала, я могу подняться, да, Даллас? Дом у вас – прямо рождественская сказка. Белламина в восторге. И…

Она замолчала, увидев увешанный девичьими фотографиями стенд.

– Работа, – пояснила Ева. – Я как раз закруглялась. Хотела только задать тебе пару вопросов о жизни подростков на улице, о девичьих шайках, уличных бандах, ночлежках, субординации. Все, что вспомнишь.

– Значит, это работа, – медленно проговорила Мейвис совсем непохожим на себя голосом. – Это те девочки из здания в Вест-Сайде. Тела, найденные в заброшенном доме. Я не хотела этого слушать, даже телик выключила.

– Прости, но мне надо немного порыться в твоей памяти, – начала Ева.

– Они все погибли, да? Эти девочки? Все до единой?

– Да. – Еве не понравилось, как нежный румянец на щеках подруги уступил место болезненной бледности. – Давай поговорим об этом внизу.

– Для тебя это расследование. Твое расследование. Но я-то была с ними знакома! Я их знала. Вот эту. И эту. И вот эту тоже.

– Что? – Ева схватила ее за плечо. – Ты что такое говоришь?

– Я ее знала. – Мейвис показала на Шелби. – И ее. – Теперь – на Микки. – И ее. – В заключение – на Лярю Фримен. – Я их знала, Даллас. До тебя. Я знала их еще до тебя.

Она повернулась к Еве, в глазах ее стояли слезы.

– Это были мои подруги.

13

– Ты уверена?

– Да. Такое не забывается… Значит, их нет в живых. И все это время не было. Вот почему они так и не вернулись.

– Не вернулись куда?

– В Клуб. Мы его так называли. А они так и не пришли.

– Мейвис! – Ева обняла ее за плечи и чуть подвинулась, загородив фотографии на стенде, чтобы Мейвис вместо них смотрела на нее. – Когда ты их знала?

– Раньше. До тебя. Я тебе рассказывала, как я тогда жила.

– Да. – Но детально Ева никогда не допытывалась. Какой смысл вытягивать подробности, если они заставят тебя задаваться вопросом, сколько раз ты могла арестовать лучшую подругу за ее прошлые неблаговидные делишки.

– Мне понадобится от тебя больше, чем ты уже рассказывала.

– Дай мне… Дай мне минутку. Все как живое перед глазами. Ты думаешь, что это уже в прошлом, что ты все это стерла из памяти или хотя бы загнала в ее дальний уголок. Но оно все как живое. – Она прижалась к Еве, вся такая яркая, как жар-птица. – Тебе объяснять не надо.

– Да.

– Мы же были совсем дети, Даллас. Они были совсем дети. – Она поежилась, отодвинулась. – Мне нужно увидеть Беллу. Всего на минутку. Мне нужно к Белле и Леонардо.

– Давайте спустимся, – предложил Рорк. Не дав Еве возразить, он просто сжал Мейвис руку и увлек ее за собой. – Тебе, радость моя, надо вина выпить и собраться с мыслями.

– Наверное. Меня будто с ног на голову поставили. Или вывернули наизнанку. А может, и то и другое. Я ведь думала, они сбежали. – Она спускалась по лестнице, прижавшись к Рорку. – Мы многие удирали. Или попадались. А кого и засасывало. Но сбегали многие. Не всегда народ сидит на одном месте, как бы тебе этого ни хотелось.

– Да уж, это точно. – Он ввел ее в гостиную, где Белла с энтузиазмом колотила в какой-то разноцветный пластмассовый куб. Удар – и раздается гитарный перебор, другой – и гремят трубы, да так громко, словно это веселится весь Нью-Йорк, накачавшийся «зевсом» по случаю Нового года.

Пока все грохотало, пищало, стучало и чирикало, Белла безудержно хохотала, тряся попой в ярко-розовых оборочках.

– Смотри, что Белле подарил Саммерсет! – Леонардо, улыбаясь всей этой какофонии, поднялся с дивана. На нем был сверкающий серебристый жилет поверх сапфирово-синей сорочки. – Талант к музыке у нее от тебя, солнышко.

Заметив влажный блеск в глазах жены, он помрачнел.

– Что стряслось? – Он двинулся к ней, но Мейвис успокоила его, качнув головой, и посмотрела на дочь.

– Ой, как здорово! – Мейвис опустилась рядом с Беллой и ткнула в картинку на клавиатуре. – Это же просто класс! Ты теперь сможешь маме аккомпанировать. Спасибо, Саммерсет!

– Я решил, ей должно понравиться. Музыка у нее в крови. – Хотя в голосе Саммерсета еще звучал максимально возможный для него оптимизм, глаза потускнели.

Но для Беллы, которой еще не исполнилось и года, мир был полон ярких огней и музыки. При виде Евы с Рорком малышка заверещала от бурной радости.

– Дас! – Она подбежала к Еве так стремительно, как позволяли ее пухлые ножки, и на ее прелестной мордашке отразилось беззаветное обожание. Подняв ручонки, девочка потребовала: – На ручки!

– Ну… Видишь ли…

– На ручки! На ручки! На ручки!

– О’кей, о’кей. – Слегка волнуясь, Ева нагнулась к ребенку. Девочка мгновенно уцепилась за нее и стала карабкаться вверх по Евиным рукам, потом обеими ладошками пошлепала ее по щекам, лопоча что-то на своем языке.

– Кей? Кей? – Она звучно чмокнула Еву в губы.

– Ну конечно! – Трудно было удержаться от улыбки, глядя на такого красивого и счастливого ребенка, но момент для игр был не самый удачный. Но стоило Еве только попытаться спустить девочку на пол, как та вцепилась в нее, будто репей, и стала что-то оживленно шептать ей на ухо на своем детском наречии. После чего весело расхохоталась шутке, которую поняла только сама. Потом она резко крутанулась и, намереваясь соскочить с Евиных рук, потянулась к Рорку, да так стремительно, что Ева даже перепугалась.

– Орк! – закричала малышка.

– Отлично! Вот это прекрасная идея. – Ева передала ребенка мужу, мысленно отирая холодный пот.

Рорк тоже получил полный набор – объятия, лепет, поцелуй – и реагировал примерно как Ева, пока Белла не склонила головку набок и не захлопала ресницами, как опытная обольстительница.

Он расхохотался и устроил ее у себя на коленях, рассудив, что так у нее меньше шансов неожиданно соскользнуть и удариться.

– Вы на нее только посмотрите! Законченная кокетка!

Девочка лукаво улыбнулась и стала теребить его за волосы.

– Мужчины для нее – что игрушки, – прокомментировала Мейвис, потягивая налитое Саммерсетом вино, но голос у нее слегка дрожал.

– Может, она какое-то время побудет со мной? – предложил Саммерсет и нагнулся за игрушкой.

– С ней не так просто, – ответила Мейвис. – Если начнет надоедать…

– Красивые девочки никогда не надоедают. – Саммерсет бережно взял ребенка у Рорка и с поразительной для Евы легкостью усадил на свое костлявое бедро. Белла и ему выдала какую-то тираду, весело болтая ножками в пушистых розовых сапожках.

– Думаю, это можно устроить, – ответил девочке Саммерсет, выходя вместе с ней из комнаты.

Она похлопала его по щеке, пролепетала нечто похожее на «самшит», оставив Еву в недоумении – пока до той не дошло, что так в ее исполнении звучит имя Саммерсет. Ну что ж, это прекрасно.

Белла из-за плеча дворецкого с улыбкой махала всем рукой.

– Пока! Пока!

– Самшит – это она так его называет. Тебе должно понравиться. Неужели он действительно ее понял? – удивилась Ева.

– Она у него выпрашивала печенье, – пояснила Мейвис, после чего села и закрыла глаза.

– Мейвис, что случилось? – присел рядом с женой Леонардо, нежно обхватив ее за плечи. – Скажи, что не так?

– Эти девочки. Ты помнишь, мы слышали в новостях краем уха? Все эти девочки. В доме, который купил Рорк. Ведь так? Это же твое здание?

– С недавнего времени – да, мое.

– Иногда я думаю – лезут такие мысли, – что в жизни все взаимосвязано. Люди, которых ты знаешь, то, чем ты занимаешься, где находишься. Я некоторых этих девочек знала лично, Леонардо. Из тех, что были обнаружены на его объекте. Их фотографии теперь висят у Даллас на рабочем стенде. Здание – его, расследование – ее. Друзья – мои, из прошлой жизни.

– Сочувствую тебе. Мне очень жаль. – Он прижался губами к ее волосам, покачал, как ребенка.

– Сама не пойму, что это меня так разобрало. Это все было миллион лет назад, я с тех пор о них и думать забыла. Но сейчас… когда я их увидела и поняла, что знаю… Они же выглядят точно как тогда. Почти.

– Расскажи мне о них, что помнишь, – попросила Ева, но Рорк положил ей руку на плечо.

– Ева!

– Послушай, извини меня. – Ева не стала садиться в кресло, а примостилась на стол напротив Мейвис. – Я знаю, это нелегко, но, если ты была с ними знакома, пускай и миллион лет назад, что-то из твоих воспоминаний может помочь мне найти, кто их убил и почему.

– Они бы тебя не поняли. А я – поняла. Никогда не задавала себе вопрос – почему? Я тебя поняла практически сразу, с одного взгляда. Ты была такая официальная… И сердитая… В этой своей форме…

Ах, эти грубые полицейские ботинки, подумала Ева. Боже, как она их ненавидела! Наверное, вид у нее и впрямь был сердитый.

– А ты была как девчонка, нарядившаяся принцессой – пускай рука у тебя и находилась в кармане у того ротозея.

– Ну, положим, я даже бумажник вытащить не успела!

– Ага, и пыталась мне втирать, что таким образом хотела привлечь его внимание. Врушка!

– Я в карманных кражах была дока, правда, по большей части я работала на доверии. Но ведь сплошь и рядом туристы так и напрашиваются, чтобы их обчистили, скажи? Ну, скажи? – повернулась она к Рорку.

– Это точно.

– Слушай, Даллас, ты никогда об этом не задумывалась? У тебя и муж, и лучшая подруга – жулики и аферисты!

– Ночами не сплю, только об этом и думаю.

Мейвис рассмеялась сквозь слезы и приникла к мужу.

– Вот кто все про меня знает. Про меня и про мое возвращение на путь истинный. Когда любишь человека, он должен понимать, с кем имеет дело, даже если ты теперь изменилась. Она тебе обо мне не рассказывала – какой я была? – обратилась она к Рорку.

– Нет, – ответил тот, – думаю, не все.

– Ты бы не стала. – Мейвис посмотрела на Еву, и без слов стало ясно, что и она секреты подруги хранила крепко. – Ты не такая. На самом деле, когда бывшая аферистка перевоспитывается и становится музыкантом, это звучит нормально. А вот что было раньше… Это уже несколько хуже, так что тут я немного приврала.

– Да, я заметила, – сказала Ева. Но и в этом она никому не признавалась.

– Что сделано, то сделано, так ведь? Ну, хорошо, давайте сейчас все расскажу, уж так и быть, чтобы мы все понимали, что к чему. Может, это, кстати, поможет и нервы успокоить.

Сейчас Мейвис говорила уже более спокойным голосом. Ева кивнула, потом поднялась, прошла к креслу и приняла из рук Рорка бокал с вином.

– Начинай откуда хочешь, – сказала она подруге.

– Ну ладно, хорошо, мой выход. Моя мать была пьянчужкой и наркоманкой. Когда срывалась, она пила, курила, глотала таблетки и кололась чем ни попадя. Папашка особо не появлялся, а потом и вовсе исчез. Я его плохо помню, да, думаю, и она тоже почти не помнила. Жили мы по большей части в Балтиморе и окрестностях. Она то работала, то нет. Бывало, мы с ней срывались с арендованной квартиры посреди ночи, поскольку она все заработанное спускала на дурь и рассчитываться с хозяином было нечем. От наркоты у нее прямо крышу сносило, зато когда она срывалась, то чаще всего оставляла меня в покое. Так что мне было лучше, когда она срывалась.

Она немного помолчала, как будто собираясь с мыслями.

– Но ее то и дело арестовывали, а меня, наверное, отдали бы в приют, если бы я не удирала. Потом начинался период реабилитации, а в этом состоянии она обычно ударялась в религию. Уж тогда-то она с меня не слезала, круглые сутки держала на поводке, бормотала какие-то странные молитвы – не про Бога, как обычно бывает, а все про геенну огненную.

Мейвис повздыхала, уткнулась носом в Леонардо.

– Никак не пойму, почему некоторых так и тянет именем Господа напустить на тебя побольше страху. В общем, она обычно выкидывала на помойку все мои вещи – одежду, диски, если они у меня были, губную помаду, конечно краденую. Все. «В новую жизнь – с чистого листа», – приговаривала она и заставляла меня носить эти платья – непременно серые или коричневые, с закрытым воротом, с длинными рукавами, даже летом. И…

Она остановилась, сглотнула, выдохнула.

– Она и волосы мне стригла – еще короче, чем у Даллас. Особенно когда я начала чуть взрослеть. Могла обкорнать так, чтобы, как она говорила, мужчины искушения не испытывали. Застукает меня за чем-то, что ей не по нраву, – начинает колотить. Лупила нещадно – изгоняла сатану с помощью ремня. И еще мне полагалось соблюдать пост. Это значило сидеть вообще без какой-либо еды, причем так долго, как ей заблагорассудится.

Леонардо молча еще крепче прижал ее к себе. И никаких слов не нужно, подумала Ева, глядя на них.

– Потом она опять начинала употреблять, и было полегче. А потом становилось опять плохо. Так мы и ходили по кругу. Просыпаешься утром и не знаешь, какая она сегодня будет. Я вас не слишком утомила? Сумбурно рассказываю.

– Вовсе нет. – Рорк подлил ей вина, погладил по щеке, потом опять сел.

– Просто… я долгое время боялась… Думала: вдруг мне тоже передалось? Вдруг это наследственное? И я никогда не думала заводить семью, рожать детей.

Ее голос дрогнул, и пока она пыталась совладать с нервами, Леонардо достал из кармана голубой платок с серебристыми снежинками и сам вытер ей слезы.

– Можно подумать, – добавила Мейвис, – что, когда я нашла тебя, я могла на это как-то повлиять. К счастью, оказалось, это не наследственное. Мать сама себя загубила, выжгла себе мозг, пустила свою жизнь вразнос. И вот как-то ночью она меня будит. Посреди ночи, темень страшная – зимой дело было. Она опять сорвалась, но на сей раз все было по-другому. Соединилось худшее из двух вариантов: тут тебе и геенна огненная, и ремень, и этот помертвелый взгляд. Она… Даллас, давай дальше ты!

– Они жили в притоне, – продолжила Ева. – В наркоманском притоне. Мать позвала двух мужиков, чтобы держали Мейвис, пока она стригла ей волосы, а потом за дурь продала ее одежки. Остальные распоряжались ею, как рабыней, а кое-кто из мужчин хотел употребить ее для иных целей. Матери было плевать, и, когда ей предложили дозу «зевса», один из мерзавцев заявил, что пришел за Мейвис, а мать согласилась, сказала, пусть это будет ее инициация.

– Вот тогда я по-настоящему испугалась, – прошептала Мейвис. – И поняла, что надо делать ноги. И больше не возвращаться.

– Мейвис должна была держать пост, искупать грехи, очищаться – словом, готовиться к ритуалу. К инициации то есть. А она взяла и сбежала, прихватив все, что смогла унести. Аж в самый Нью-Йорк.

– Я давно собиралась сбежать – с того момента, как дела стали совсем швах. И притон тот был просто ужасный. Я понемножку втихаря копила деньги, главным образом – воровала, конечно. Я только ждала, когда станет потеплее, но когда она стала продавать меня этому гаду… Пришлось ускорить дело. Я собиралась двинуть на юг, к солнцу, понимаете? Но по станции слонялись двое копов, и я испугалась. В результате села не на тот автобус и оказалась здесь.

– Похоже, в конечном итоге это оказался тот автобус, – тихо произнес Рорк, и она улыбнулась.

– Да. Да, пожалуй, так. Нередко мне приходилось спать на тротуаре. Я сменила имя. Когда появилась возможность, я сделала это официально – почти, – но имя я себе уже давно выбрала. У нас когда-то была соседка, миссис Мейвис. Она меня очень жалела. Бывало, придет и скажет, дескать, наготовила слишком много еды и не помогу ли я ей это съесть – ну, всякое такое. А «Фристоун» мне просто нравилось, как звучит, вот я и стала Мейвис Фристоун.

– Это как раз то, кто ты есть, – сказал Рорк, и она опять улыбнулась.

– Это то, кем я хотела быть. Какое-то время я жила в постоянном страхе, в холоде и голоде. Но я умела крутиться, и постепенно все стало налаживаться. Однажды я промышляла на Таймс-сквер – попрошайничала, карманы чистила, и тут познакомилась с двумя девчонками. Не с теми, что висят у тебя на стенде, Даллас, пока еще с другими. Они отвели меня в Клуб. Я тебе об этом никогда не рассказывала, – повернулась она к Еве. – Вообще-то, я там недолго протусовалась. Может, год с небольшим, полтора от силы.

– А где это было?

– Мы перемещались. То какой-нибудь подвал оккупируем, то дом под снос, то чью-то пустую квартиру. Себастьян нас так и называл – кочевниками.

– Кто это – Себастьян?

– Понятия не имею. Себастьян, и все. Я тебе никогда о нем не рассказывала, потому что… Ну, просто потому что. Он в этом Клубе заправлял. Это было вроде академии жизни на улице, нашей школой, нашим клубом, тусовочным местом. Он нас учил разным приемчикам – как карман обчистить, как быстро передать украденное, как сбросить, как лоха надуть – чтоб попроще и побыстрее. Он следил, чтобы мы были сыты и одеты-обуты. И чтобы сдавали добычу в общак, откуда он брал свою долю.

– Твой Феган, одним словом, – подвел черту Рорк.

– Ее… кто? – нахмурилась Ева.

– Феган. Персонаж из «Оливера Твиста». Диккенс, радость моя. Только этот Феган заправлял бандой подростков в Лондоне.

– Себастьян смекнул, что к девчонкам копы меньше присматриваются, да и лохов разводить у них получается лучше, чем у парней. Вот там-то я и познакомилась с Шелби, Микки и Лярю. Они в Клубе не ночевали, Себастьян называл их «приходящими». Но они вместе с нами на улице промышляли, а Шелби даже стала строить планы, чтобы организовать собственный «клуб». Там вечно кто-то какие-то планы строил. Собирался куда-то ехать, кем-то стать…

– А этот Себастьян никого из вас не обижал? Может, приставал к кому?

– Нет. Нет! – Мейвис отмахнулась от самой этой мысли. – Он о нас заботился – не так, как ты, Даллас, но вполне эффективно. Он никого из нас и пальцем не тронул, ни разу. А если кто попадал в переплет, он его выручал.

– Документы тоже подделывал?

– О, это он классно умел. Можно сказать, это была одна из его специальностей.

– Я тебя попрошу посидеть с художником. Фоторобот составить.

– Даллас! – Мейвис посмотрела на подругу, помолчала. – Если ты думаешь, что это он сделал, – ты не там ищешь. Он бы их никогда не обидел. Он насилия вообще не признавал. И оружия тоже. Никогда. «Смекалка и проворство, – вот что он нам внушал. – Используйте мозги и ноги». Даже когда я откололась и стала промышлять самостоятельно, я иногда с ним дела проворачивала.

– Мейвис, мне нужно с ним встретиться!

– Черт. Черт! Дай я сперва с ним сама поговорю.

Ева вздрогнула и вытаращила глаза.

– Ты что, знаешь, как его найти?!

– Черт, черт, черт! Даллас, он меня всегда выручал. Он меня научил… Ну ладно, пускай научил не совсем тому, что тебе нравится, но все равно. Он, можно сказать, наполовину отошел от дел. Типа того. Теперь я понимаю, почему я тебе никогда о нем не рассказывала.

– Погибли двенадцать девочек!

– Я знаю. Знаю. И с троими я была знакома. Может, еще окажется, что я знала не только этих трех. У меня от одной этой мысли все внутри переворачивается. Я с ним поговорю, уговорю его с тобой встретиться, но ты мне пообещаешь, что не упечешь его за решетку. Что не станешь его арестовывать за… Скажем, за наркоту.

– О боже.

– Пожалуйста!

– Ты, главное, устрой мне встречу, но знай: если будет хоть намек на то, что это он этих девочек убил, – считай, уговора не было.

Мейвис вздохнула с облегчением.

– Не будет никакого намека. Так что уговор!

– Теперь расскажи мне еще об этих девчонках.

– Верховодила там Шелби – ну, в своей компании. Лярю с ними больше всех тусовалась, но работала она чаще сама по себе. Микки этой Шелби просто в рот глядела. Мне кажется, она в нее даже влюблена была, только еще сама не понимала. Была еще одна девчонка – такая мелкая, чернокожая, с сильным голосом. Прямо талант!

– Делонна.

– Да, да, точно. Только я ее мало знала. Она с Шелби всего пару раз появлялась. И еще был парень, но Себастьян в Клуб мальчишек не допускал. Думаю, поэтому Шелби не вернулась и не прибилась к нам. А уж они ей преданы-то были… Как рабы, включая парня. А в Клубе она то появлялась, то опять уходила, и все твердила, что скоро у нее будет свой клуб.

– Парней он не допускал. А взрослых мужчин?

– Себастьян был один. Можно сказать, он способствовал нашему росту. Поднимал самооценку и все такое прочее, – пояснила Мейвис. – Он всегда говорил, что мы стоим больше любого барахла, которое способны прихватить. Он не говорил «украсть» или «воровать» – по-другому это называл.

Мейвис взглянула на Еву.

– Как ни называй, – скопировала она интонацию подруги, – а преступление есть преступление.

– Смешно. Почему жулики всегда такие приколисты?

– Воровство, если задуматься, ремесло веселое. Как бы то ни было, он всегда нам внушал, чтобы мы ни за что не расставались с тем, что у нас есть – имея в виду девичью честь, – и другим не позволяли это у нас забрать. И что надо сперва дорасти, начать что-то соображать, а потом уже…

Она посмотрела на свои руки, сплела их с руками Леонардо.

– Он внушил мне чувство, что я чего-то стою. До этого никто и никогда этого не делал.

А недурная мысль, подумала Ева, набрать кучку голодных девчонок и научить воровать для тебя.

– Слушай, он должен был как-то сбывать краденое. Иметь своего барыгу. Закупать провизию.

– В основном он имел дело с двумя-тремя ломбардами, но их хозяева никогда рядом с Клубом не показывались – по крайней мере, пока я была там.

– А взрослые женщины?

– Нет. Была у него какая-то Эл-Си, но он и ее никогда в Клуб не приводил. Послушай, он не подонок какой-нибудь. И никогда им не был. У нас были свои правила, пускай и весьма вольные, но их надо было соблюдать. Мы даже учились, типа как в школе. Он говорил, невежеству нет оправдания. Никакой наркоты, никакого бухла. Если кто хотел испортить себе жизнь, это происходило за пределами Клуба. Так было с Шелби, – вспоминала Мейвис. – Та-то как раз любила вмазаться, выпить была не дура. Вот ей и захотелось чего-то своего, чтобы они с компанией могли быть сами себе хозяева. Почему я тогда и решила – думаю, мы все так решили, – что она просто ушла.

– Сколько там было девочек?

– По-разному. Иной раз десять, а то и пятнадцать. В плохую погоду набивалось больше. Кто-то приходил на пару дней, а иные годами жили.

– У меня есть фотографии, я хотела бы, чтобы ты взглянула.

– Я их видела, на твоем стенде. Узнала только троих.

– Мы еще не всех установили. У меня есть фото из базы по розыску пропавших. Не посмотришь?

– Ох. – Мейвис издала долгий вздох. – Да, конечно. Посмотрю. Если это поможет. – Она повернулась к мужу. – Я хочу помочь.

Тот поднес ее руки к губам, потом расцеловал в щеки.

– Пойду взгляну, как там наша дочь.

– Ты необыкновенный! Таких, как ты, не бывает.

– Может, и необыкновенный. – Он поцеловал ее в губы. – А ты – самая сладкая. Я мигом.

– Ну да. Хорошо. – Мейвис поднялась и повернулась к Еве. – Давай это сделаем. Спасибо, что слушал мой бред, – обратилась она к Рорку. – И за вино спасибо.

Тот поднялся и подошел ее обнять.

– Ты же для нас родная.

Она приникла к нему.

– Одна из десяти главных в жизни фраз. В одном ряду с «я тебя люблю» и «для вас – бесплатно».

Когда они с Евой вышли, Рорк опять сел и посмотрел на Леонардо.

– Пойду подменю Саммерсета, – сказал тот.

– Не спеши, – посоветовал Рорк. – Можешь быть уверен, ему очень хорошо.

– Сомнительно… – Леонардо взял в руки бокал – пока Мейвис рассказывала, он все время сидел с ней в обнимку, так что было не до вина. – Я все это и раньше знал, но сейчас эти ее воспоминания…

– Как будто оживают, да? И ты начинаешь жалеть, что не можешь каким-то образом отмотать время назад и вытащить ее из всего этого.

Леонардо прерывисто вздохнул.

– Да. Именно так. Когда мы с ней познакомились, для меня весь мир сделался ярче. Живее. Потом все как-то стабилизировалось, хотя краски не поблекли. Я мог бы прекрасно продолжать жить как прежде. У меня была работа, женщины, гулянки. Казалось, чего еще мужику желать? А теперь? Теперь мне на все это наплевать. Нет, о женщинах я, конечно, не говорю, – вдруг разволновался он. – Я хочу сказать, с тех пор как у меня появилась Мейвис, остальные женщины для меня перестали существовать. Она – единственная.

– Я понимаю. – Рорк опять улыбнулся, удивляясь, как все в жизни переплетено и как все похоже. – Отлично понимаю.

– Я хочу сказать, теперь, когда у меня есть мои девочки, все остальное отошло на второй план. Но когда ей больно, больно и мне.

– Да, я тебя отлично понимаю, – повторил Рорк.

– Я знаю, тебе это нелегко, – заговорила Ева, когда они вошли в кабинет.

– Я должна сказать – пока мы не начали, – что если бы не Себастьян, я могла бы сейчас быть среди этих девочек. Или пришла бы к тому, что, как Шелби, стала добывать дурь за минет. Она этим похвалялась. В результате я, скорее всего, до сих пор промышляла бы воровством и так ничего бы и не добилась, особенно если бы тебя не встретила. И если бы ты не пустила меня к себе.

– Не могла же я тебя на улице бросить!

– Еще как могла, но не бросила. И я не узнала бы вот этого. – Она прижала руку к сердцу. – Без Леонардо – так и не узнала бы. И у меня никогда не было бы такого чуда из чудес, как Белла, не было бы шанса – реального шанса – стать по-настоящему хорошей матерью. А я хочу быть хорошей матерью, Даллас, я так сильно этого хочу, что мне до смерти страшно, вдруг я все испорчу.

– Нам с тобой хорошо известно о матерях, которые все испортили. Не понаслышке. Ты не такая и никогда бы такой не стала. За мужа твоего не скажу – не знаю. Но я вижу, что малышка просто безумно счастлива. В половине случаев я не разбираю, что она там лопочет, но я вижу, что она довольна, как мартышка над ящиком бананов. Она чувствует себя защищенной, она не хнычет, и она уже знает, что всегда и во всем вы с Леонардо на ее стороне. Для меня это самое главное.

– А знаешь, я ведь хочу второго.

– О святый боже!

Мейвис со смехом обхватила Еву.

– Не прямо сейчас, но и не через сто лет. Я хочу второго ребенка – для себя, для Леонардо и для моей Белламины. У меня это неплохо получается, хотя, может, я просто вбила это себе в голову, а потому и получается. В любом случае, хочу много детей.

– Много – это сколько?

– Пока не знаю. Больше, чем уже есть. – Она отодвинулась, провела ладонью по лицу, словно смывая нахлынувшие противоречивые эмоции. Потом перевела взгляд на стенд с фотографиями и вздохнула. – Мне так повезло! А вот им – нет. Нам с тобой действительно повезло, – сказала она, взяв Еву за руку.

– Да, повезло.

– Сейчас я посмотрю фотографии, а потом хочу поехать домой. С мужем и ребенком. Я хочу уложить дочь спать и какое-то время смотреть на нее спящую. А потом я хочу заняться бурным сексом с любимым мужчиной. Потому что мне в жизни выпало счастье и я не собираюсь об этом забывать.

– Им тоже выпало счастье, твоему мужчине и твоей девочке.

– Точно. Мы все до одури счастливы.

– Это заметно. Но прежде чем отпустить тебя домой – укладывать малышку и заниматься сексом, – я хочу, чтобы ты позвонила Себастьяну и договорилась о встрече.

– Не вопрос.

– И чем скорее, тем лучше, – добавила Ева.

Проводив Мейвис и ее семейство, Рорк вошел в кабинет к Еве. Она сидела за столом с кружкой кофе. Взглянув на стенд, Рорк сразу заметил изменения – две новых фотографии, одна – со знаком вопроса.

– Мне надо было еще поработать, – сказала она. – Все равно Мейвис решила ехать домой – уложить ребенка, а потом порезвиться с Леонардо.

– Ясно. Она сказала, что узнала еще двоих.

– Одну наверняка, вторую – почти наверняка. Я отправила информацию Девинтер и Элси, чтобы подтвердили. Та, в которой она уверена, Кристал Хью, какое-то время пробыла в Обители. Потом ее пристроили в приемную семью, а уже оттуда она пропала. К этому зданию, учреждению, к этим людям ведет уже столько ниточек, что это не может быть просто так.

– Согласен.

– И еще теперь у меня четыре, а может, и пять человек, имевших отношение к этому самому Себастьяну, на которого Мейвис смотрит через розовые очки.

– Ева, для нее он как отец родной. Она же была пуганая-перепуганая молоденькая девчонка, а он дал ей порядок, надежность, цель.

– Порядок? Ты так называешь ночлег в подвалах и пустующих зданиях? А цель – это, по-твоему, воровство и мошенничество?

– Все равно.

– Да, от тебя это слышать неудивительно, – ответила она. – Учитывая…

– Мне Саммерсет предоставил очень даже симпатичный дом, даже с мебелью. Я уже знал, как воровать и разводить лохов, он лишь кое-что отполировал. – Рорк взял ее кофе и глотнул. – Я все гадал, почему я всегда ощущаю такое родство с Мейвис. Теперь вижу, что мы просто прошли один и тот же путь. Сколько ей было, когда она сбежала?

– Лет тринадцать, наверное. – Ева остановилась, поймала его взгляд. – Я не рассказывала тебе не потому, что хотела утаить. Просто…

– Ты и не должна была рассказывать, даже мне. Она же Леонардо про тебя не рассказывала?

– Я ей разрешила. – Ева запустила руку себе в волосы, испытывая некоторую неловкость от этой мысли, хотя решение казалось правильным. – Знаешь, чтобы все было по-честному.

Он нагнулся и поцеловал ее взъерошенную макушку.

– Я тебя обожаю.

– Да, еще бы. Тебе ничего другого не остается, тем более что ты едешь со мной знакомиться с этим Себастьяном. – Она взглянула на часы. – Через два часа. Какой-то убогий кабак у черта на куличках.

– Какие ты мне интересные развлечения на вечер придумываешь! Через два часа? Тогда еще поужинать успеем. Закажем пиццу?

Ну, как она могла с ним спорить?

14

Убогий. По-другому и не скажешь.

Забегаловка, носящая вполне реалистичное название «Вусмерть», помещалась между порнолавкой с выставленными в грязной витрине искусственными членами всех мастей и размеров и заведением, которое в своей прошлой – и не имевшей продолжения – жизни именовалось «Ломбардом Билла Куика».

Через дорогу, вызывая головную боль, без конца мигала на последнем издыхании неоновая вывеска секс-клуба, выдавая с запинками три слова: «Обнаженные – секс – танцовщицы».

В прерывистом свете синих огней Ева отчетливо видела, как коренастый наркодилер в тяжелом черном пальто передавал товар своему тощему, дрожащему клиенту.

– Интересно, – промолвила Ева, – его так трясет, потому что у него ломка или он насквозь продрог в этом хилом плащике?

– Скорее и то и другое. Если будешь задерживать – я готов подождать.

– Минутное дело. – Она шагнула на тротуар и через битый капот допотопной «Мини» прокричала: – Эй! – И помахала жетоном.

Оба резво дали деру, причем в разные стороны.

– Ты же знаешь, они просто пойдут в другое место.

– Да, но мне нравится смотреть, как они драпают, когда за ними никто и не собирается гнаться. Пойдем пообщаемся с Себастьяном, если он соизволит явиться.

Внутри оказалось так же убого, как и снаружи. Три неглубоких кабинки и пара обшарпанных столов. Липкий пол. Короткая барная стойка черного цвета c тремя табуретами и посетителями, которые здесь, похоже, прописались.

Вялый бармен, судя по всему, не был в восторге от своей работы и при виде Евы с Рорком принял раздосадованный вид, поскольку посетителей неожиданно прибавилось.

Воздух был пропитан запахами дешевого пива и застарелого пота. Заметив Еву, тощий мужик в дальнем конце стойки соскользнул с табурета, с нарочито равнодушным видом направился к выходу и был таков.

Ясно, догадалась Ева, этот из тех, кто даже в таком спертом воздухе чует полицию за версту.

Она проигнорировала проститутку, пытавшуюся договориться с мужиком на соседнем табурете, и прошла в дальнюю кабинку, где должен был сидеть Себастьян.

К удивлению Евы, он был в костюме темно-серого цвета. До уровня тех, что шил на заказ Рорк, костюм, конечно, не дотягивал, но крой был вполне приличный. Под пиджак была надета черная водолазка. Из нагрудного кармана торчала серебристая ручка.

С художественно взлохмаченной шевелюрой каштановых волос, спокойными голубыми глазами и аккуратно подстриженной бородкой клинышком, он вполне мог сойти за институтского профессора. Даже руки его аккуратно лежали поверх потрепанной книжки в бумажной обложке. Она обратила внимание на изящные длинные пальцы – наверняка наученные ловко дернуть бумажник или наручные часы и браслет.

При их приближении он поднялся. Ева на всякий случай следила одновременно за его глазами и руками.

– Лейтенант Даллас! – Он протянул руку – ладонь была пуста – и улыбнулся спокойной профессорской улыбкой под стать всему его облику. – Очень приятно наконец познакомиться с вами лично. – Он подал руку Рорку. – Мейвис мне о вас столько рассказывала! Разумеется, я и за прессой слежу. У меня такое чувство, будто я вас уже знаю.

– Мы здесь не для обмена любезностями.

– Как вам будет угодно. – Он жестом пригласил присоединиться к нему за столиком. – Позвольте я вас угощу. Здесь самое безопасное – бутылочное пиво. Все остальное какое-то подозрительное.

– При исполнении, – сразу отказалась Ева.

– Да, я понимаю. И все же… Бармен косо смотрит, когда сидишь и ничего не заказываешь. Есть еще бутилированная вода. Если это подойдет, я мигом.

– Что с ним такое? – спросила Ева, садясь за столик, когда Себастьян направился к бару.

– Хочет произвести хорошее впечатление. – Рорк наклонил голову, чтобы удобнее прочесть название книжки. – «Макбет». Подходит к его грамотной речи и хорошим манерам.

– Он вор и наставник малолетних преступниц!

– Что ж, у всех нас свои недостатки.

Вернулся Себастьян и поставил на стол три невысокие бутылки.

– Стаканам я тоже доверять бы не стал. Прошу извинить, что назначил вам встречу в таком месте, но думаю, вы понимаете, что я чувствую себя увереннее на своей поляне, если можно так выразиться.

Он сел – спокойно и непринужденно, мужчина за сорок, поддерживающий хорошую форму, и физическую, и интеллектуальную.

– Шелби Стубэкер, – произнесла Ева.

Он вздохнул, отодвинул книгу в сторону.

– Я слышал репортаж о вашей находке. По-человечески, мне больно слышать, что есть люди, делающие таких юных своей добычей. А в личном плане мне больно, что среди них – трое моих, как рассказала Мейвис.

– Четверо.

Новость его шокировала, это было видно по глазам.

– Четверо? Мейвис говорила о троих. Шелби, Микки и Лярю.

– Прибавьте сюда Кристал Хью и, возможно, Мерри Волкович.

– Кристал. – Он слегка ссутулился. – Очень хорошо ее помню. Она ко мне пришла, ей и десяти еще не было. Вся в синяках от папашиных побоев.

– Тогда вам следовало вызвать полицию.

– Ее отец сам был из полиции, – зло ответил Себастьян. – В любой сфере подонки встречаются. Избитый, голодный, неприкаянный ребенок, идти некуда – разве что назад к этому, с позволения сказать, человеку, который вымещал свои комплексы на девочке и ее бесхребетной матери. Она у нас до тринадцати лет пробыла. Тринадцать – трудный возраст.

Он помолчал.

– Кристал. Да, Кристал я помню. Мягкие карие глаза, а язык – как у портового грузчика. Первое мне нравилось, второе я пытался изжить. Сейчас вспоминаю, она начинала думать о мальчиках, что естественно для ее возраста, и восставать против правил.

С полуулыбкой он поднял свою бутылку.

– А правила у нас есть. Она мне заявила, что уходит и будет жить с какими-то друзьями. Дескать, поедут во Флориду. Я дал ей немного денег, пожелал удачи и сказал, что она в любой момент может вернуться, стоит только захотеть.

– То есть вы отпустили тринадцатилетнюю девочку на улицу.

– Я заботился о них ровно столько, сколько они у меня оставались. По собственной воле. Я надеялся, она доберется до Флориды и хоть посидит на пляже. Она это заслуживала. Шелби мне тоже запомнилась, потому что она была наглая, непокорная. Интересная девица. Прирожденный лидер, но не всегда брала на себя эту роль. И Микки помню – эта готова была идти за Шелби в огонь и воду. А вот четвертая… Как вы ее назвали?

– Мерри Волкович.

– Так сразу не вспомню. Пятнадцать лет – долгий срок. Да и скольких я за эти годы девчонок приютил…

От этих слов Еву аж подбросило. «Приютил»! Говорит как бескорыстный герой, а не эксплуататор детского труда в криминальных целях. Она подалась вперед.

– Давайте начистоту. Вы обучаете обездоленных малолеток воровать, нарушать закон, относиться к этому, с одной стороны, как к игре, с другой – как к способу добывания денег. Они у вас шныряют по улицам, разводят доверчивых граждан, крадут деньги и ценности, которые эти люди заработали своим трудом, которые им нужны, чтобы платить за жилье, оплачивать счета… а хоть бы и в казино просаживать! Потому что это их кровные деньги! А вы извлекаете прибыль из своей школы воровок и мошенниц. Для Мейвис вы, может, и спаситель своего рода, но для меня вы очередной преступник, нашедший способ обходить закон с выгодой для себя.

Себастьян кивнул и спокойно отпил воды.

– Вашу точку зрения я понимаю. Вы сделали целью своей жизни правопорядок и давали присягу, что будете его поддерживать. Вы не наивны и не фанатичны, просто для вас долг превыше всего. Я вам не по зубам, но вы меня скушаете и не подавитесь. В личном плане вы сделаете это ради Мейвис, а в личном и профессиональном – ради двенадцати погибших девочек.

– Девочек, убийцей которых, возможно, были вы. Это ведь вы помогли Шелби выбраться из нового БВСМРЦ, как раз в разгар переезда.

– Не припомню, чтобы я что-то подобное делал. Как, интересно, я ей помог оттуда выбраться?

– Документы подделали. Вы же и этим занимаетесь?

– Может, да, а может, нет. Предпочту не конкретизировать. Но только для Шелби я никогда ничего такого не делал. Да она ко мне и не обратилась бы.

– Почему?

– Во-первых, потому, что у нее хватало ума не предлагать мне свой обычный бартер. В сексуальном плане я к девочкам даже не прикасаюсь. И презираю всякого, кто на это способен. Мое отношение к этому ей было известно. А во-вторых, это означало бы, что она во мне нуждается, а Шелби всегда изо всех сил демонстрировала, что ей никто не нужен.

– Вы не учили ее подделывать официальные бумаги?

– Прямо – нет, поскольку, опять-таки, она никогда не попросила бы меня об этом. Но, конечно, не исключено, что она что-то и подсмотрела. Она при желании умела быть внимательной.

– Шелби собиралась обосноваться в каком-то месте, у нее что-то было на примете. Вы сами назвали ее прирожденным лидером, значит, она могла увести с собой заметную группу девочек, а это поставило бы под угрозу ваш бизнес, урезало бы ваши доходы.

Он еще глотнул воды, не спуская с нее твердого взгляда.

– Полагаю, вы будете вынуждены изучить такую вероятность. Во-первых, я лично не вписываюсь в ваши стандарты, к тому же имел непосредственное отношение по крайней мере к одной из этих несчастных. Но вам не хуже меня известно, что Мейвис прекрасно разбирается в людях. И она знает, что я в жизни не обидел бы ребенка. Не мог бы обидеть и не стал бы.

Теперь он подался вперед.

– У меня нет настроения рассказывать, а у вас – времени выслушивать мой долгий и печальный рассказ, лейтенант. Я только хочу сказать, что хоть методы у нас с вами и разные, даже противоположные, но цель одна. Помогать обиженным и обездоленным. И по этой причине я сделаю все, что в моих силах, чтобы помочь вам найти убийцу этих девочек.

Он немного помолчал, опять откинулся на спинку дивана, попил воды.

– Среди них были и мои, – тихо проговорил он.

Еву бесило, что она ему верит. Ни слова не говоря, она полезла в портфель с материалами дела, достала фотографию и выложила перед ним на стол.

Он придвинул ее поближе, нахмурил брови и вгляделся в лицо на снимке.

– Да. Да, это лицо мне знакомо. Она ко мне пришла… нет, ее привела другая девочка. Это была… Сейчас… Дайте подумать…

Он всматривался в фото, потом закрыл глаза.

– Делонна. Наш соловей. Делонна ее привела.

– Делонна Джексон?

– Не уверен, что знал ее фамилию, потому что она фактически с нами не жила. Приходила и уходила. Одна из подружек Шелби. Но ее точно привела Делонна, когда увидела, как к ней пристают ребята постарше. Есть такие, что просто не могут без того, чтобы не мучить маленьких и слабых, – а Делонна хоть и была птичка-невеличка, но пощады не знала. – Он негромко рассмеялся, вспомнив какую-то историю. – Как бы то ни было, а эта девочка… Да, точно, Мерри ее звали – не Мэри, а Мерри… Она это всегда подчеркивала, даже по буквам свое имя называла. Ее фамилии я, конечно, тоже не знаю. Так вот, она у нас оставалась всего несколько дней.

– А почему?

– Сразу так подробностей и не упомнишь. Но теперь я ее вспоминаю. Лицо помню. Еще есть? Другие фотографии?

– Пока нет. Поговорим о девочках, которые ушли от вас примерно в то же время. Вы сказали, были те, что приходили и уходили. Так кто конкретно ушел?

– Вообще-то, была одна. После разговора с Мейвис я о ней сразу подумал. Айрис Керквуд. Она у нас пробыла где-то с год. Типичная история. Отец ушел, мать бьет, не кормит, не одевает. Лишена родительских прав. Девчонка болталась между приемными семьями, некоторые подчас оказывались не лучше родной матери, которой ее в конце концов и вернули. А та возьми да и исчезни в один прекрасный день. Айрис решила в опеку больше не обращаться, отправилась на улицу. Воровка из нее была никакая – пальцы уж больно неловкие. Я ее использовал в основном на подборе или в разводке «вот, шла и нашла» – словом, в том, что попроще. Она была… медлительная какая-то – ну, вы меня понимаете. Приятная улыбка – но улыбалась она редко, и слишком услужливая. В церкви любила посидеть.

Ева навострила уши.

– А в какой церкви?

– Ни в какой конкретно. Говорила, ей церкви нравятся, потому что там тихо и красиво. И пахнет хорошо. А это важно?

Ева пропустила вопрос мимо ушей.

– Она у вас пробыла год, а потом ушла. Вас это никак не насторожило?

– Да как же, мы ее даже искали. Кто-то из девочек мне сказал, Айрис хвалилась, что у нее есть тайная мечта, но рассказать она не может, иначе не сбудется. Секреты у девочек этого возраста – дело обычное, так что тогда я не придал этому значения. У нее была мягкая игрушка – собачка, где-то она ее подобрала. Она называла ее Малыш. Для своих лет и с учетом того, какая жизнь у нее была, она была очень инфантильна. Уходя, она этого Малыша взяла с собой, а поскольку она ушла ночью, после отбоя…

– Отбоя?

– У нас есть определенные правила, – повторил он. – Так вот, поскольку она ушла самовольно, я сделал вывод, что она решила уйти совсем. Но мы все равно искали.

– Сейчас вернусь, – сказала Ева Рорку и вышла.

– Пожалуй, я все же возьму себе это пиво. – Себастьян, прищурив один глаз, посмотрел на Рорка. – Точно не хотите?

– Да, да, точно, но все равно спасибо.

Себастьян прошел к бару и вернулся с бутылкой.

– Восхищаюсь вашей женой, – заговорил он.

– Я тоже.

– Она настолько предана делу и такая сильная – и все во имя торжества справедливости. Она найдет того, кто это сделал.

– Не остановится, пока не найдет.

– Интересная у вас двоих жизнь!

– То же самое я мог бы сказать и о вашей.

– Меня такая жизнь устраивает. Думаю, вы понимаете, какие перспективы открывает расплывчатость границ, которые другие люди – такие, как ваш лейтенант, – наверняка расценивают как незыблемые нормы.

– Я понимаю, когда корректировать нормы закона заставляет нужда.

Себастьян посмотрел на свое пиво и молча кивнул каким-то своим мыслям.

– Им некуда идти. Многие возразят, что они могут пойти в органы опеки и ими займутся. Эта система специально была создана, чтобы заботиться о таких. Но мы знаем – вы, я и ваш лейтенант, – что слишком часто система дает сбои. Даже если ее работники, поклявшиеся опекать заблудших, полны энтузиазма и делают все возможное, чтобы исполнить свой долг, она дает сбои. И когда это случается, те израненные, униженные, невинные души, что есть среди нас, страдают.

– С этим не поспоришь. И лейтенант не станет спорить, что система подчас не оправдывает ожиданий и какие это влечет за собой последствия. Значит, она будет биться в рамках системы, чтобы их все равно защитить. А если защитить не сможет – чтобы в результате ее упорной работы обиженных защитило правосудие.

– Даже если для этого приходится иметь дело со мной.

– Даже так. Судя по всему, какое-то время некоторые из этих несчастных были вашими. Теперь они все – ее.

Вернулась Ева – твердый взгляд, стремительная походка. И протянула свой компьютер.

– Айрис Керквуд.

Себастьян взглянул на экран, на изображение девушки с прямыми, соломенного цвета волосами, широко распахнутыми глазами и легкой, нежной улыбкой на устах.

– Да, это Айрис. – Он взял свое пиво и медленно отхлебнул. – Она тоже в их числе?

– Пока не знаю. Ее матери нет в живых – забил до смерти сожитель в Северной Каролине. В апреле сорок пятого.

– Это примерно через шесть-восемь месяцев после того, как Айрис ко мне пришла, и за пару месяцев до ее ухода.

– Были еще девочки, которые ушли примерно в то же время?

– Нет. Если и были, то только те, кого отправили назад к родителям или опекунам. Что я всегда приветствую, когда они вешают мне лапшу – как Мерри.

– Как Мерри?

– Вы же уже покопались в ее прошлом, стало быть, знаете, как знал и я, что она была из самой обыкновенной семьи. Никаких данных о насилии, об инцесте – да, да, я знаю, что зачастую об этом не заявляют. Я всегда вижу, когда девчонка мне заливает. А ее россказни об издевательствах и мучениях в родительском доме были сплошным враньем.

Он помолчал и глотнул еще пива.

– Она заплатила за это слишком высокую цену. Если – или когда – у вас появятся еще фотографии, я готов их посмотреть.

– Он присматривал себе жертв среди ваших. И среди обитателей Обители. Вы где базировались в то время?

– За тот год мы сменили три базы. Ну, может, не за год – за полтора. Я предвидел, что вы спросите, поэтому записал на бумажке. – Он достал из кармана и протянул ей листок. – Все три здания претерпели реконструкцию, и теперь в них живут, но в то время они пустовали.

– А где сейчас ваша база?

Себастьян улыбнулся.

– Правду я вам не скажу, а врать не хочется. Ну что… – Он элегантно развел руками и опять принялся за свое пиво. – Если захотите еще со мной поговорить, Мейвис знает, как со мной связаться.

Ева выпрямилась и подумала. Она не станет нарушать данное Мейвис слово и задерживать его по целому букету обвинений, сформулировать которые не составляло труда. Тем более что он еще может быть полезен.

– Две другие из компании Шелби. Что вам о них известно?

– О мальчишке – ничего. А Делонна… – Он помялся. – Она жива-здорова.

– Мне необходимо с ней переговорить.

– Это неудобно. Я с ней свяжусь, попрошу позвонить вам. Большего сделать не могу – я ей обещал.

– Судя по всему, она живой свидетель многих убийств.

– Очень в этом сомневаюсь, иначе она бы что-то сказала или сделала. Она любила Шелби. И Микки. Но могу обещать, что сегодня же с ней свяжусь и уговорю ее встретиться с вами.

– Верю на слово.

– Мое слово верное, почему я его редко и даю. Как они умерли? Как он их…

– Пока я не могу вам сказать. – Ева опять вышла из кабинки. Ее бесило, что на его лице отражалось неподдельное горе. – Когда будет можно, я вам скажу.

– Спасибо.

– Если я узнаю, что вы имели к этому какое-то отношение, – гнев Господень будет ничто по сравнению с моим.

– Надеюсь, что это правда. Надеюсь, когда вы его найдете, на него обрушится гнев тысячи богов.

Она повернулась, чтобы уйти, и нахмурилась, видя, как Рорк протянул Себастьяну руку.

– Приятно было познакомиться.

– Мне тоже. С вами обоими.

Пока не вышли на мороз и ветер, Ева хранила молчание.

– До чего ты вежливый!

– Для невоспитанности вроде нет причины.

– Он тебе понравился!

– Скажем так: антипатии не вызвал, – уточнил Рорк, взял ее за руку и зашагал к машине.

– Он скрывает девчонок от властей, воспитывает их во лжи, непочтительности, неуважении к закону. Учит облапошивать людей, красть. А ведь они могли бы… – Она махнула свободной рукой. – Могли бы учиться в школе, например.

– Верно, они должны были ходить в школу, – согласился Рорк. – А не служить боксерской грушей или чем похуже для своих родителей. Не остаться без попечения и не быть брошенными на произвол судьбы, один на один с насилием, наркотиками, беспорядочным сексом и всем прочим, чему они подвергались в так называемых родных стенах.

Он открыл ей дверь машины. Ева смерила его испепеляющим взглядом и села.

– И сколько, интересно, девочек, прошедших его воспитание, – заговорила она, дождавшись, когда Рорк сядет за руль, – теперь за решеткой, или мертвы, или торгуют собой на улице – и все из-за сформированного благодаря ему образу жизни?

– Полагаю, есть и такие, но они, скорее всего, и так оказались бы в тюрьме, независимо от того, с ним они росли или без него. Зато я знаю по меньшей мере одну – счастливую, успешную, имеющую семью и живущую прекрасной жизнью.

– И только потому, что Мейвис…

– А ты думаешь, где бы она сейчас была – учитывая то, как и где она прозябала, учитывая ее образ жизни и возраст, – если бы он не дал ей приют?

– Я думаю, ее замели бы, полиция и соцработники ее опросили бы, изучили бы ее жизненные обстоятельства, засадили бы ее никчемную, опустившуюся мать в психушку, а для Мейвис подыскали бы приемных родителей.

– Такое тоже возможно, – согласился он, следя за дорогой. – Как возможно и то, что какой-нибудь любитель молоденьких девочек ее в лучшем случае изнасиловал бы, а то бы и продал в сексуальное рабство, если вообще не убил. Вариантов масса, но факт тот, что, если бы не Себастьян, она не была бы такой, какая есть, и вы с ней сейчас не были бы ближе родных сестер. Понимаешь, любовь моя, достаточно изменить чуть-чуть что-то одно – и изменится все.

– То, чем он занимается, неправильно! Я закрыла на это глаза, потому что мне надо было, чтобы Мейвис уговорила его на этот разговор. И еще потому…

– Ты дала ей слово, что не арестуешь его.

– Теперь это уже не важно.

– Ты же не думаешь, что этих девочек убил он!

Черт побери, нет, конечно, она так не думала – и очень надеялась, что ее не обвели вокруг пальца.

– Думать – это еще не доказательство, а он ко многим из жертв имел отношение. Обманщик, вор, мошенник!

– Ты сейчас о ком? О нем или обо мне?

Ева бессильно откинулась на спинку сиденья.

– Прекрати.

– А что? Бандой девочек я, конечно, не заправлял, но сам в банде был. Я обманывал, я воровал, время от времени кого-то разводил. Ты научилась с этим жить, но оно тебя время от времени беспокоит.

– Ты давно бросил.

– Да, и вначале – ради себя самого, когда мы еще не были знакомы. А окончательно – ради тебя. Ради той жизни, о которой я мечтал для нас двоих. И у меня был Саммерсет, в противном случае мой батя так и продолжал бы из меня душу выколачивать, пока не прибил бы до смерти. Тебе лучше многих известно, что система опеки срабатывает не всегда, как бы ее работники ни старались. И что не все, кто берет под опеку детей, делает это из чистых побуждений. У тебя, лейтенант, свои установки, у меня – свои. Но не думаю, что в этом деле мы сильно различаемся. Расходимся немного, но не так чтобы очень далеко. Тем более что дело касается Мейвис.

Он протянул руку и погладил ее по бедру.

– А где ее мать? Ты же наверняка проверяла.

– В заведении для таких психов, как она. Которые других таких же психов режут кухонным ножом. Уже восемь лет там. А до этого моталась с места на место, вступила в какую-то секту, ушла, отбывала срок за проституцию – а расплачивались с ней «зевсом». Сбежала, села на план. Совсем скурилась, а потом порезала бабу, с которой бежала из отсидки – и с которой к тому времени сошлась. Мейвис была права. За столько лет она свои мозги просто сжарила. Сейчас ее держат на успокоительных.

– Ты ей не сказала.

– Скажу, если – или когда – ей это надо будет знать. Если – или когда – она сама спросит. Она выкинула это все из своей памяти – по крайней мере, до сегодняшнего вечера. По-настоящему. Были у нее моменты, когда она терзалась комплексами, что из нее не получится хорошей матери, но она сумела их побороть и стать счастливой. Сказать ей про мать сейчас – значит снова на нее все это навалить.

Ева прижала голову к подголовнику.

– И она была права. Если бы ее мать была вменяема, она все равно не узнала бы брошенную ею дочь в Мейвис Фристоун, поп-звезде и такой… жар-птице. Не перестаю поражаться ее нарядам.

– В этом есть свой отдельный смысл, нет? Ее принуждали носить мрачные платья, волосы коротко обрезали. Своими броскими нарядами она демонстрирует, что не просто прощается со своим прошлым, а ставит на нем решительный крест и выжигает каленым железом.

Представив себе эту картину, Ева рассмеялась.

– Да, наверное. Интересно, сама-то она отдает себе в этом отчет?

– Думаю, отдавала, когда начала экспериментировать с цветом волос, цветом глаз, одежками. А теперь? Теперь это уже ее натура.

Рорк свернул, въехал в ворота и подкатил к парадному крыльцу их красивого, элегантного особняка.

– Айрис она не узнала? Та ведь тоже в Клубе была?

– У меня не было фото, чтобы ей показать. Айрис Керквуд не подавали в розыск, никаких ориентировок не было, ни здесь, ни там, где умерла ее мать. Она как сквозь землю провалилась. Да, система подчас дает сбой, и иногда в самый нужный момент, но обучение девочек-подростков тому, как дурить честных граждан, разводить их на «возьми конфетку» – это не решение.

– Никогда не слышал о такой разводке.

– Сама придумала. Конфет захотелось.

Он поставил машину перед парадным входом и улыбнулся жене.

– Пойдем. Получишь свои конфеты.

Она вошла вместе с ним, скинула пальто на стойку перил.

– Что ты намерена делать с адресами, которые тебе дал Себастьян?

– Пошлю оперов опросить и хорошенько потрясти жильцов, владельцев магазинов, которые существовали в том районе, когда девочки пропали, показать им фото. Надо копать и копать. Достаточно одного человека, – продолжала она, уже поднимаясь с ним по лестнице, – всего одного, который видел какую-то нашу жертву – или жертвы – в компании с кем-то еще. Они наверняка были с ним дружны, доверяли ему. Айрис… – пробормотала Ева себе под нос. – У нее была какая-то тайна.

– Ты уверена, что она тоже в числе жертв.

– Сам подумай: она тайком уходит из Клуба, который был для нее домом, где она чувствовала себя в безопасности, берет с собой свою игрушку и больше не возвращается. Они ее так и не нашли – а я ему верю, что искали. Ее кто-то похитил или выманил, а потом убил.

Они поднялись в кабинет. Ева взглянула на свой стенд.

– Значит, ее помещаем наверх. Вопросительный знак с Мерри снимаем и ставим против Айрис. Но ему недолго там висеть.

– У тебя остались всего двое.

– Да, и возможно, что ключ к разгадке как раз в одной из этих двух. Или в Делонне. Та тоже внезапно исчезла, но ей было уже почти шестнадцать и она практически вышла из поля зрения опеки. Но, если верить Себастьяну, она жива.

– И здравствует.

– Это я тебе скажу, когда с ней пообщаюсь – а я с ней непременно пообщаюсь, – сказала Ева, присев на корточки рядом со своим рабочим креслом. – Если к завтрашнему утру он не проявится, придется мне его поприжать.

– Что ты и так не прочь была бы сделать – из принципа.

Она достала из ящика стола шоколадный батончик.

– Здесь? Вот это да! Не знал, что у тебя дома нычка есть.

– Я от тебя ничего не прячу. А сейчас даже с тобой поделюсь. – Она разломила батончик на две равные половины.

– Ну, будем! – сказал он и «чокнулся» с ней шоколадкой.

Шоколад придал ей сил – особенно после того, как она запила его горячим кофе, – так что она просидела за работой до полуночи.

Из пустого в порожнее, призналась она себе. Топчемся на месте. Но иногда на десятый раз вдруг да заметишь то, что поначалу проглядел.

Это сделал тот, кого они знали. И многие из них – если не все – были знакомы между собой. Некоторые вместе жили. Или вместе сбежали. Толклись на одной земле.

Если допустить, что Себастьян не лжет, документов Шелби он не подделывал. Предположим, он сказал правду, рассуждала Ева. Задрав ноги на стол, она вглядывалась в свой стенд. Могла она состряпать их сама, если подсмотрела, как лепит фальшивые документы Себастьян? Переняла его приемы, ведь, как он сам сказал, быть внимательной она умела.

Может быть. Это может быть.

Ева вывела на экран фотографию Шелби и вгляделась.

Какая ты, девочка? Умная, крутая, жесткая. И при этом верная. Прирожденный лидер – наверняка тебе нравилось командовать. Авторитеты и правила не для тебя, ни у святош в приюте, ни в компании аферистов. Хотелось жить по-своему.

– И ведь жилье само пришло тебе в руки, когда Обитель съехала, да? Идеальный вариант! Вот что тебе подошло. Да, это очень подошло. Здесь все знакомо. И ни души. И дом этот ты знаешь вдоль и поперек.

Ева поднялась, подошла к экрану поближе, и в этот момент вернулся Рорк.

– Я уж думал, ты давно храпишь. Прямо за столом.

– Спасибо кофеину – нет. И вообще, я не храплю. – Ева показала на экран. – Ключ в ней.

Он повернулся и стал смотреть с ней вместе.

– А кто это?

– Шелби.

– Ах да, которая заводила. Которая сбежала из нового здания с поддельными документами.

– Совершенно верно. Она тертый калач, у нее свои планы. И выходы на человека, умеющего подделывать бумаги.

– Не думаю, что Себастьян стал бы это отрицать, если это его рук дело. С чего бы?

– Она могла и сама их слепить, ей хватило бы того, что она переняла у него. Собственно, он это и сам предположил. Тогда орфографические ошибки и неумело подделанная подпись Джонса находят объяснение. Вот, кстати, выводы экспертизы, – добавила она. – С подписью Нэшвилла Джонса – ничего общего.

Итак… – она отвернулась от экрана и перешла к стенду, – она набирается необходимых знаний и умений, вынашивает свой план, и тут Битмор решает озолотить Обитель. Эй, ребятки, мы переезжаем в большое новое здание! Собираем монатки.

– И она понимает, что сейчас самый момент.

– Идеальный момент! Все будут по горло заняты, все стоят на ушах – тут уж ни до чего. Более того – она достаточно умна, чтобы понимать, что именно происходит. А происходит то, что старый дом будет пустовать. По крайней мере, какое-то время, пока банк все не оформит и не приберет здание к рукам, а этот процесс уже и так длится месяцами.

– В тринадцать лет такой срок – как целая жизнь. Неужели она действительно так подумала? – удивился Рорк. – Вот он, шанс, хватай его?

– Да. Для нее же это лишь прекрасный момент и идеальное место. Она уйдет, проникнет в дом, все обустроит для своих друзей и будет ждать, когда и они смогут к ней присоединиться. И чтобы все шито-крыто, с документами. Чтоб никто их потом не искал.

– Ей-то это удалось. Уйти.

– Да, удалось. Интересно, был у нее помощник в Обители? Или на стороне? Может, она кого-то использовала? Какого-нибудь очередного лоха. Может, она его заманила своим обычным способом – секс в обмен на то, что ей нужно или чего она хочет. Но для нее это все не сработало, потому что в конечном итоге ее саму провели.

– А зачем убивать?

– Потребность, половое влечение – да что угодно. У Айрис был какой-то секрет, но я что-то не представляю себе, чтобы такая, как Шелби, посвящала в свои планы такую, как Айрис.

– Значит, эта тайна может вывести на убийцу?

– Может быть. Допустим. Айрис не лидер, зато легко поддается влиянию. Айрис, как Лупа и Карли, ходила в церковь. У Джонсов тоже все время о Боге талдычат. Где тут связь? И есть ли она?

Ева потерла глаза кулаками, и Рорк взял ее за локоть.

– Пусть отлежится. А ты иди поспи.

– Я чувствую, что приближаюсь к цели, я уже почти у нее, но ясной картины еще нет.

– Утро вечера мудренее.

Он повел ее из кабинета. Ева бросила на него взгляд.

– А ты мог бы найти Себастьяновы ночлежки! Мог бы, – повторила она, когда он промолчал.

– Думаю, да.

– Просто имей это в виду, хорошо? Я не стану просить, пока не припрет.

– Договорились. Если допустить, что меня устраивает эта формулировка – «пока не припрет».

Ева проглотила колкость, хотя это удалось с трудом.

– И на том спасибо.

15

И снова все эти красивые девочки сидели в кружок. У большинства теперь были свои лица, молодые и грустные, что особенно бросалось в глаза по контрасту с яркими нарядами и блестящими волосами.

Они не чирикали, как девчонки на Таймс-сквер, и не хихикали над только им понятными шутками. Они сидели. Наблюдали.

Ева подумала, они чего-то ждут.

– Я уже близко, – заверила она. – Это требует времени, и труда, и наверное, удачи. Вас ведь так много! Мне осталось идентифицировать еще двоих.

И две, у которых было ее лицо, отвернулись и стали смотреть в сторону.

– И нечего так злиться!

– Им не нравится быть мертвыми, – произнесла Линь. – Нам никому не нравится. Это несправедливо!

– Жизнь вообще штука несправедливая. И смерть тоже.

– Вам легко говорить. – Девушка по имени Мерри ухмыльнулась. – Вы-то вся в шоколаде. Спите в большой теплой постели с самым крутым мужиком на свете. Или даже в галактике.

– Когда она была маленькая, отец ее бил и насиловал, – сказала Лупа, обращаясь к Мерри. – Совсем маленькая, моложе нас.

– Но она это пережила, ведь так? – поднялась Шелби, скрестив на груди руки. – И приземлилась очень удачно. А теперь она обвиняет во всем меня.

– Я тебя не виню. Ни в чем.

– Еще как вините! Вы говорите, это я виновата, что мы все умерли. Что из-за того, что мне захотелось иметь свое жилье и жить со своими друзьями, всех поубивали. Можно подумать, я знала, что так выйдет, да?

– Послушай…

– И что с того, что я у нескольких дебилов отсосала? – Теперь она выставила руки вперед. – И что, на хрен, с того? Я получила что хотела, разве нет? И для друзей, кстати, тоже. Если не брать того, что ты хочешь, – заберет кто-то другой. Да я ни за что не осталась бы в этом гребаном приюте! Святоши, мать их… Медитируй, пока мозги из ушей не полезут. Во имя высшей, блин, силы. И все это – до тех пор, пока какой-то дрочила, который меня знать не знает, не решит за меня, что я могу оттуда уйти. Я сама за себя решаю! И никто мной больше помыкать не будет, слышите? Никогда! Никогда!

– Ого! – Ева уважительно кивнула. – Да ты и впрямь была девчонка лихая! Но это не значит, что за это ты должна была умереть. Может, ты бы это еще переросла, а может, и выросла бы в такую же лихую взрослую особу, если бы тебе дали шанс. Но шанса тебе не дали. Вот почему в дело вступаю я.

– Да ты такая же, как все. Ничуть не лучше остальных!

– Ну, извини.

– Да пошла ты!

– Сядь! И помолчи.

Теперь подала голос Микки. Она встала, уперев в бока сжатые кулаки.

– Вы не имеете права так с Шелби разговаривать!

– Еще как имею! Это мой сон, и я здесь хозяйка.

– Не люблю, когда ссорятся. – Это была Айрис. Она зажала уши и стала раскачиваться. – Люди не должны ссориться.

– А где твоя собачка? – поинтересовалась Ева. – Разве у тебя ее не было?

– Мы не обязаны вас слушать! – закричала Шелби и одну за другой подняла девочек на ноги. – Мы не обязаны с вами говорить. И мы не обязаны делать то, что вы нам говорите. Потому что мы мертвы! И это не моя вина.

– Господи, да помолчи уже! Закрой рот, дай мне подумать.

– Сама все время говорит, а я виновата…

Ева моргнула, открыла глаза и обвела мутным взором слабо освещенную комнату.

– Что?

– Это я тебя хочу спросить. – Рорк погладил ее по волосам. – Кому это надо закрыть рот?

– Шелби. Девочки вернулись. Эта Шелби… Стервозная девица, просто оторви да брось. Но я, наверное, тоже себя так вела бы, если бы меня в ванне утопили. Который час?

– Рано еще. – Он потянулся к ней и легонько поцеловал. – Спи давай.

Она принюхалась.

– Да ты же уже встал! Только что из душа.

– Сыщика не проведешь.

– У тебе еще волосы не высохли. – Она перебирала влажные пряди. – И пахнешь очень вкусно. – И еще ее сыщицкое чутье подсказало, что на нем ничего нет, кроме банного полотенца. – Спорим, ты уже провел видео-конференцию с Плутоном и голографическое совещание со Стамбулом – или что там у тебя запланировано?

– Еще и мысли читает. Счастливый я человек!

– А можешь стать еще счастливее. – Ева провела рукой по его груди, скользнула вниз к животу и ниже. И усмехнулась. – Но я вижу, ты уже сам обо всем догадался.

– У меня свои дедуктивные методы.

Другой рукой она притянула его за волосы к подушке.

– А что у тебя еще есть?

– Да вроде сладострастная жена. – Его руки тоже занялись делом и скользнули под ее тонкую сорочку. – Плутон подождет.

– Интересно, много ли найдется тех, кто может так сказать? – Она опять потянула его за волосы и приникла к его губам.

И поглощенная этим долгим, ленивым поцелуем, обвила его торс руками и ногами, крепче и ближе прижимая к себе.

Потому что она была счастливой и не собиралась об этом забывать. Она через все прошла – через все, что в прошлой жизни преподнесла ей судьба. А теперь лежит в большой и теплой постели с самым крутым парнем на планете и за ее пределами. С мужчиной, который ее любит, хочет, терпит и понимает. И независимо от того, что принесет с рассветом этот день, этого у нее не отнять. И в первую очередь – не отнять Рорка.

– Люблю тебя! – Она прижалась еще крепче. – Честное слово.

– А я тебя. – Она почувствовала на шее его поцелуй. – Честное слово.

– Докажи.

Она дугой изогнулась ему навстречу. Он вошел.

Медленно приподнимаясь, а потом так же медленно опускаясь, он следил за ее лицом в неясном предутреннем свете. Вот оно, счастье, подумал он. В ее глазах, в непринужденном, плавном движении ее тела, в учащенном биении сердца. И пусть ей приснился тревожный сон, сейчас она отставила его в сторону – ради вот этого мгновения, ради него. Ради них.

Он коснулся губами ее щеки, потом другой, ее лба и только потом – губ. Чтобы доказать, как она просила.

Они давали друг другу наслаждение и охотно брали его. И незаметно подкрался рассвет. Она издала негромкий вздох – тихий вздох счастья, провела рукой по его спине, вниз, а потом вверх, пока пальцы не застряли в густых волосах. Это было приятно, как прогулка по летнему саду.

Желание нарастало, страсть пылала все ярче, и он продолжал на нее смотреть, следить, как глаза ее наполняются блаженством, а тело изгибается дугой, жаждущее продолжения и пика наслаждения.

Теперь ее сердце стучало в унисон с его, а вздох перешел в протяжный, горловой стон. А глаза – глаза в этот миг потемнели и перестали видеть, в этот блаженный миг, когда она уже не распоряжалась собой, а целиком отдалась тому, что происходило между ними.

Приближаясь к вершине блаженства, беря от этой минуты все возможное, он утонул в ее глазах, утонул в ней.

Она лежала под ним, безвольная и ослепленная. Если бы попросить ее назвать одно-единственное желание на один-единственный день, она выбрала бы именно это: остаться так, вдвоем, сплетясь телами, объятыми теплом и умиротворением.

Она повернула голову и зарылась лицом в его волосах, давая себе утонуть в его запахе. И неважно, что ее сегодня ждет – она унесет с собой и этот запах, и это тепло.

Когда она шевельнулась, он прижался губами к ее шее, потом приподнялся, чтобы еще раз окинуть ее взглядом.

– Заснуть сумеешь?

– Мне кажется, я уже проснулась. Можно и вставать.

Он перекатился и притянул ее к себе под бок.

– А у тебя разве Плутон там не на низком старте?

– Чуть позже.

Она догадалась, что он решил ее убаюкать, чтобы она еще поспала, но в голове уже крутились мысли.

– Я не виню девочку в том, что произошло.

– Ну конечно.

– То, что я считаю, что ключ к разгадке в ней, это еще не значит, что она виновата.

– Задела она тебя, да?

– Мне кажется, что я ее воспринимаю как часть себя – я в ее возрасте такую роль тоже на себя примеряла. Только без минетов и спиртного обходилась.

– Рад это слышать.

– Эта роль знаешь как называется? «Хочу жить по-своему, отдельно ото всех». Просто она, насколько я могу судить – и это подтверждают последствия, – выпустила все это наружу. А мне удавалось в большинстве случаев не давать себе волю.

– Ева, она жила в надежном месте – во всяком случае, таким оно должно было быть. Тебе такое редко выпадало.

– Но я все равно это все ненавидела – надежное, ненадежное. Терпеть этого не могла. Думаю, и с ней было то же самое – или я приписываю то, чего не было? Мне кажется, она всякие правила и установления ненавидела, терпеть не могла, считала их бредом собачьим. Даже Себастьянов Клуб. Не ее это было, понимаешь. А дальше могло произойти следующее. Кто-то из ее знакомых воспользовался ее настроением. Она-то думала… или я опять увлеклась? Она думала, это она его использует, а на самом деле она была еще совсем девчонка и ее нетрудно было водить за нос. Возомнила, что ей все нипочем, а на самом деле еще с детством не рассталась.

– И как тебе это поможет?

– Пока не знаю. Я пытаюсь составить ясную картину обо всех них, а Шелби мне уже очень даже понятна. Ну ладно, тебе надо идти, изображать Императора Вселенной. Я, пожалуй, немного покручу педали в тренажерке, прежде чем засяду за работу.

– Я освобожусь где-то через час. Встретимся за завтраком.

– Годится.

Они встали с постели, он прошел в гардеробную выбирать костюм, она схватила горсть конфет.

Натягивая майку, она взглянула на мужа и нахмурилась.

– Это ведь не Плутон, правда?

– Пока нет. – Рорк улыбнулся. – Будет и Плутон, дай только срок.

Сгоняя с себя семь потов на тренажерах, Ева одновременно обдумывала разные версии, давала голове прокрутить всевозможные варианты событий. Назанимавшись вволю, она на лифте вернулась в спальню и сразу прошла в душ.

Когда она вышла, Рорк еще не вернулся, поэтому она заняла себя разглядыванием финансовых отчетов, которые он обычно смотрел с утра пораньше, когда она еще и глаз открыть не успела.

Ева бросила взгляд на кота, который терся головой о ее ногу. Что-то заподозрив, она нагнулась и принюхалась.

– Я знаю, Саммерсет тебя уже покормил. Хавчиком так и несет.

Он лишь уставился на нее своими двуцветными глазами, потом легонько боднул ее в голову.

Вот хитрец, умеет же настоять на своем. Ева поднялась и заказала наверх небольшое блюдце молока. Когда молоко было доставлено, она поставила его перед котом. Тот радостно залакал, а она, почти не глядя, взяла себе из гардеробной брюки, какой-то джемпер и пиджак, который, по ее справедливому суждению, видела впервые. Но ей понравилась темно-шоколадная кожаная отделка на карманах и мягкая ткань, да и в целом он был, несомненно, хорош.

Надевая пиджак поверх джемпера и кобуры с пистолетом, она заметила этикетку.

– Кашемир. Господи… Господи ты боже мой, зачем он это делает? – обратилась она к коту, который невозмутимо продолжил свое тщательное умывание. – Смотри. Нет, ты только посмотри! Я же начну вязать какого-нибудь психа – и пиджаку конец. Ну, гляди же!

Несмотря на такие предчувствия, она все же не удержалась и надела обновку, потому что, черт подери, пиджак ей понравился – а если она его испортит, находясь при исполнении, то пусть Рорк пеняет на себя.

Поскольку он все еще общался с Плутоном – или с кем еще, – она решила прибегнуть к автоматике и запрограммировала два завтрака.

Когда вошел Рорк, Ева сидела с кружкой кофе и просматривала свои записи – обычно это делал он сам. На экране в беззвучном режиме бежали строчки его финансовых отчетов.

– Прости, затянулось, – заговорил было он, но умолк, улыбнулся, посмотрел на нее, перевел взгляд на стол в гостинной зоне, на котором стояли две тарелки под специальными выпуклыми крышками, сохраняющими тепло. – Ты мне завтрак сделала! И что у нас тут?

Он поднял крышку.

– Омлет, ягоды, тост и джем. И все такое аппетитное!

– Я подумала, ты меня опять овсянкой пичкать станешь. А я тебя переплюнула!

– Омлет – это прекрасно. – Он сел с ней рядом.

– Как дела в мире Рорка?

– Пока удовлетворительно. Попозже у меня еще несколько встреч…

– Да ну? Вот удивил! – Она раскрыла рот и выпучила глаза.

Он со смехом сунул ей в рот ягодку.

– Если хочешь найти мне применение, могу выкроить время.

– Мне казалось, я уже утром нашла тебе применение.

– Ты сегодня умница.

– Я всегда умница. Я тебе погужу. Если Себастьян за утро не проявится насчет Делонны, не исключено, что я попрошу тебя найти его логово.

– Все же хочется надеяться, что проявится.

– Поглядим.

Он показал на ее ноутбук.

– А как дела в мире Евы?

– Отослала еще кое-какие данные Пибоди и Мире. Решила поработать часок дома, раз уж в такую рань поднялась.

Она подцепила на вилку кусок омлета – неплохо получилось.

– Еще бы тебе не подняться в такую рань – то тебе кучка несчастных девиц покоя не дает, то на секс потянуло…

– Да уж. Зато это стимулирует меня к ударному труду. – Ева помолчала. – Она была такая несчастная! Не просто рассерженная или настороженная. Где-то по ходу дела она подцепила Линь, но к Себастьяну ее не повела. Надумала отвести ее уже к себе. Сначала запастись провизией и вещами первой необходимости, потом вести новую подружку в то место, которое она для себя обустроит. Там-то он и убивает обеих. Понимала ли она, что происходит? Отдавала ли себе отчет? Сейчас я умру, и Линь тоже. И никогда у меня не будет того, к чему я так стремилась. Это несправедливо!

Она отчетливо представляла себе эту гамму чувств – отчаяние, досаду, вину, злость.

– Ему так понравилось, что он вполне мог сделать это опять. Некоторые – как, например, Микки – приходили сами, возможно, в поисках Шелби. Других он заманивал – таких, как Лупа и эта малышка Айрис. Им он мог пудрить мозги разговорами о Боге, во всяком случае, эти двое на такое бы повелись, а может, и еще кто. Используй проверенный метод. Корректируй его в зависимости от ситуации. Или он придерживался одной базовой схемы?

Еве не давало покоя, что она никак не может этого понять. Она помотала головой, попыталась сосредоточиться на еде, но мысли в голове все вертелись и вертелись.

Она выпрямилась.

– Собачка. Где собачка?

– У нас вроде нет… У нас есть кот.

– Нет, игрушечная собачка! Мягкая игрушка, которую Айрис взяла с собой, когда уходила из Клуба. Нигде возле останков ее не было. Значит, он унес ее из здания вместе с их одеждой. Выбросил?

– Вряд ли.

– А может, оставил на память. Сувенирчик. Он и еще какие-то вещи мог сохранить. Например, украшения мы не все нашли, электронику, рюкзаки. Да, он мог что-то оставить себе. На память.

Она подцепила еще омлета.

– Над этим стоит поразмыслить.

Войдя в свой домашний кабинет, она, нахмурившись, посмотрела на стенд, вгляделась повнимательнее, потом, что-то бормоча, опять занялась перетасовкой.

Нэша, Филадельфию и Шивиц она прикрепила на одну сторону, пониже – жертв, которые жили в Обители, и их, в свою очередь, соединила стрелками с группой в составе Файна, Клиппертона, Битмор и Серафимы Бригэм. От Шелби провела стрелку к Линь.

Себастьяна поставила вверху другой части, и жертвы из числа его подопечных разместила под ним. Отметила, какие из жертв были связаны с обеими группами.

Слишком много, подумала она, слишком много совпадений, а это значит, что убийца знал оба заведения, где и ловил свою рыбку.

Но как бы она ни перемещала фотографии на стенде, всякий раз она возвращалась к тому, что ключ к разгадке – в Шелби.

Подумав, она перенесла Монтклера Джонса из вспомогательного раздела в основной, объединив его в одну группу с братом и сестрой. Ева решила, что все надо начинать отсюда. И вновь принялась за перетасовку, с самого верха.

Потом она прошла к столу посмотреть имеющуюся на всех троих информацию. Она выделяла мелкие детали, смотрела, где они учились, чем увлекались, изучала состояние их здоровья и финансов.

После этого, налив себе еще кофе, она проделала все то же самое, но под другим углом зрения.

Встала-то она сегодня рано, но эта работа заняла немало времени, тем более что охват делался все шире. Ева поднялась и направилась к соседней двери, ведущей в кабинет Рорка.

– Извини, но мне надо войти.

При ее появлении он оторвался от работы.

– Я уже скоро поеду.

– Заведение, которое ты хочешь разместить в том здании, когда оно будет готово: напомни, как ты его решил назвать?

– Это ты придумала. Диден.

– Да, точно. Это будет что-то благородное, социально ответственное и так далее и тому подобное, но в каком-то смысле и бизнес тоже, так ведь? Платежные ведомости, накладные расходы, должностные инструкции, администрация, своя иерархия…

– Ну да.

– И все отлажено так, чтобы у каждого был свой график, свои обязанности, чтобы счета оплачивались, продукты и расходные материалы своевременно закупались и распределялись. И поскольку там живут, то должны быть и обязанности по дому. Домашние дела. Кто-то должен заниматься стиркой, уборкой, готовкой.

Заинтригованный, Рорк снова сел.

– Идея в том, чтобы воспитанники тоже принимали в этом участие. Им будут поручаться дежурства по кухне, уборка помещений – важно установить четкий порядок, поддерживать дисциплину, привить бережное отношение к имуществу.

– А когда у тебя ресурсы ограничены, то ты вынужден поджиматься. У тебя есть бюджет, и кто-то должен следить, чтобы он исполнялся. А чтобы за этот бюджет не выходить, все вынуждены пахать, брать на себя дополнительные нагрузки, причем достаточно регулярно, ведь надежного внешнего финансирования нет.

– Ты руководишь отделом, – заметил он. – У тебя есть бюджет – в него и укладывайся.

– Да, что меня и навело на эту мысль. Я все время кручусь, изыскиваю какие-то резервы. Здесь подлатать – так там дыра, а ее чем затыкать? Головная боль, но без этого не обойтись. И у Джонсов была та же история. У нас есть столько-то, и надо придумать, как уложиться.

Большие синие глаза Рорка загорелись любопытством.

– Ты теперь взялась за финансовую сторону?

– Типа того. И Нэшвилл, и Филадельфия Джонс учились и получили дипломы по социальной работе и психотерапии. То же самое, правда в меньшем объеме, и старшая сестра – которая теперь в Австралии. Кроме того, Филадельфия изучала бизнес-администрирование, из чего можно заключить, что вся головная боль по части финансов ложилась на нее.

– Не сказал бы, что она в этом очень преуспела.

Ева направила в него палец.

– То-то и оно! Они систематически оказывались в минусе и в конце концов практически пошли ко дну, да, слава богу, объявилась Битмор на большом прекрасном корабле и помогла им выплыть. Правда, таких много, кто движим благими намерениями и надеждой, что явится какая-то высшая сила – с глубокими карманами – и спасет. Но Филадельфия мне кажется достаточным реалистом, чтобы не тешить себя такими иллюзиями. Человек вынужден быть реалистом, если изо дня в день сводит дебет с кредитом.

– Хорошо. И о чем это говорит?

– Ты говоришь как Мира, – ответила Ева. – В любом случае это побуждает меня рассматривать деятельность их учреждения и в целом, и в частностях. Филадельфия взвалила на себя большой груз. Старший брат – тот тоже вроде бы тянет немалый воз, даже зарабатывает на стороне, не то преподает, не то проповедует, чтобы только хоть чуть-чуть принести в клюве.

– А младшенький? Тот вообще никакого груза не тянет.

– Такое впечатление, что он, наоборот, был для них обузой. Учебу не закончил, значит, официально не имеет права заниматься ни психотерапией, ни преподаванием. Лечился от депрессии – значит, нужно покупать лекарства. Никакого особого образования у него нет. Когда я изучала финансовую сторону дела, то нашла данные о том, что после смерти матери он получил небольшое пособие – заметь, только он, больше никто, остальным досталось по куску страховки, но никакого наследства, а это тоже о многом говорит.

– Что могла, она оставила тому, кому это было нужнее всех, так она рассудила.

– Да. А остальное брали на себя его братья и сестры, даже австралийская сестрица время от времени что-то подкидывала, – добавила Ева. – Они платили братику из бюджета заведения за неквалифицированный труд, а мы знаем, что этим термином чаще всего прикрываются, когда хотят обойтись без конкретики, поскольку никакой конкретики там и нет.

И так продолжается много лет. Потом – бац! – и им на помощь выплывает большой красивый корабль. Они еще и на борт ступить не успели, а уже отправляют братика в Африку – а это ведь влетело им в копеечку. Наконец у них появляется возможность в финансовом отношении вздохнуть посвободнее, и вместо того, чтобы взять братишку с собой в новое заведение, они его отсылают.

– И ты спрашиваешь себя зачем? Просто чтобы освободиться от надоевшего груза? Или подвернулся, в их представлении, шанс его спасти? А может, они отправили его за тридевять земель, потому что он не помогал молоденьким девочкам, а убивал их?

– Именно эти вопросы я себе и задаю. У него-то как раз времени было хоть отбавляй.

– Верно. Ведь надо заманить, убить, построить перегородки – все это требует времени.

– Да, а где его взять человеку с переполненным рабочим графиком, с кучей дел? А у него времени навалом. Чем его занять? Допустим, ты шатаешься по округе и видишь, куда направляются девочки типа Шелби, когда не находятся в приюте.

– И он начинает их выслеживать? Впадает в охотничий азарт? – предположил Рорк.

– Может быть. И еще одно – зависть. Иногда убивают из зависти к тому, на что сам не способен. Допустим, ты Монтклер Джонс, и ты знаешь, чем они занимаются, эти девочки, и предположим, ты даешь им понять, что тебе все известно, но ты не против. Они начинают тебе доверять – дескать, будем вместе облапошивать этих святош.

– Но зачем убивать?

– Не знаю. Может, вмешался какой-то психологический фактор. Переезд на новое место, новые возможности творить добро в более широком масштабе, начать новую жизнь. Но брат с сестрой дают ему понять со всей определенностью: мы не можем растрачивать эту свалившуюся на нас манну небесную. Это его бесит. Ему, стало быть, теперь придется вкалывать? Выполнять реальные обязанности, а они не будут давать ему спуску? А кто в этом виноват?

– Подопечные.

– Он мог так решить. А тут эти девицы – шныряют вокруг, делают что хотят, а он должен по струнке ходить?

– К вопросу о зависти.

– Да. Значит, этому надо положить конец. Разделаться с этими девками, – сказала Ева, все еще сомневаясь. – Понимаешь, не верю я в такие совпадения – выбор времени, связь между фигурантами. Все должно сойтись в одной точке. Если ключ к разгадке в Шелби, то не исключено, что загадка – это он. Совмести их – и все встанет на свои места.

– Тебя ждет трудный день.

Она вздернула голову.

– Неужели?

– Ты же захочешь проконсультироваться с Мирой, ведь пока ты ей будешь все рассказывать, заодно и версия отшлифуется. И ты захочешь поговорить с обоими Джонсами – но по отдельности. Еще ты рассчитываешь получить от Себастьяна координаты этой Делонны, в противном случае ты насядешь на меня, чтобы я нашел его логово, чтобы ты могла его поприжать. А еще есть у меня подозрение, что ты непременно позвонишь в Африку.

Рорк встал, подошел и положил руки ей на плечи.

– Все мои встречи меркнут перед твоими.

– У меня никаких встреч нет, – возразила она. – Это беседы, допросы, консультации. А встречи – это для тех, кто костюмы носит. – Она подергала его за галстук.

– Ты хоть костюм и не носишь, лейтенант, но сути это не меняет, да еще и жетон у тебя есть.

– Оскорбляя меня почти сразу после бурного секса, ты рискуешь в обозримом будущем остаться без секса вообще.

Он притянул ее к себе и впился поцелуем.

– А я считаю, шансы у меня неплохие, – объявил он, легонько ее ущипнув, прежде чем выпустить из объятий.

Да уж, мысленно призналась Ева, очень даже неплохие.

Она сдернула пальто со стойки перил, накинула на себя и вышла на щиплющий уши утренний мороз. Уже в машине, со встроенного компьютера, она вышла на связь с доктором Мирой, в который раз думая о том, что, выбери Рорк другую дорогу, из него вышел бы превосходный полицейский.

– Ева! Ты сегодня рано.

– Да, дел невпроворот. Я очень надеюсь, что вы сумеете выкроить для меня минутку. Есть кое-какие соображения насчет этих Джонсов, мне хотелось с вами поделиться. Послушать, что вы скажете.

– Если тебе удобно, приезжай прямо сейчас ко мне домой, у меня еще час времени.

– Ой, нет, я не посягаю на ваше свободное время.

– Не проблема. Я все равно собиралась просматривать информацию, что ты переслала.

– Тогда еду. Спасибо! – Она отключилась, связалась с Пибоди, а сама уже выводила машину из ворот. – Я сейчас заскочу ненадолго к Мире – нужна консультация. Потом надо еще разок побеседовать с двумя Джонсами. С каждым по отдельности!

– Хочешь, чтобы я тоже подъехала?

– Нет. Договорись, чтобы сестрица явилась к нам. Разговаривай любезно, но твердо. А потом примемся за братца. Пока я у Миры, свяжись с Овусу в Зимбабве. Мне надо…

– Я буду говорить с Африкой?! Вот это да!

– Я рада, что помогла начать твой день с такого сюрприза. Узнай, удалось ли ей переговорить со своими насчет младшего Джонса. И спроси, не может ли она – если еще этого не сделала – поузнавать, что он был за человек такой. Устраивался ли он на работу? Как работал? И вытащи из нее все подробности этого инцидента со львом. Было бы хорошо, если бы она разыскала у кого-нибудь его тогдашнюю фотографию.

– Я прямо сгораю от нетерпения. Сейчас накинусь, как гиена. Нет, не гиена – они, говорят, подлые и вообще безумные. Как обезьяна ревун.

– Реветь не надо, а вот получить ясное представление о том, чем он там занимался и как себя проявлял, будет полезно. Мне нужны подробности, которые я могла бы использовать в разговоре с братом и сестрой.

– Вызнаю все, что есть. А ты потом посвятишь меня в детали, касающиеся этого Себастьяна. Не верится, что Мейвис была знакома…

– В материалах дела все основное есть. Деталями займемся позднее. Ты, главное, добудь мне информацию из Африки.

Ева отключилась и начала поиски места для парковки.

Полтора квартала до нужного адреса она преодолела быстрым шагом. Руки и щеки мерзли на морозе. Для школьников еще рановато, заметила она, а вот домашний персонал уже пошел. Няньки, горничные, кухарки вываливались из автобусов, выходили из метро, спешили по тротуарам навстречу очередному рабочему дню.

Собачники – или те, кого они для этого наняли, – выгуливали собак всех мастей и пород. Пахло свежим хлебом, жареными каштанами, кофе, сладкой выпечкой.

Неплохой домик, подумала Ева, подходя к входной двери. Она еще не успела нажать кнопку звонка, а дверь уже распахнулась.

Как всегда, когда она видела добрые, мечтательные глаза Денниса Миры, ее сердце слегка екало. Что-то в нем такое есть, подумала она. Эти его вязаные кофты, растрепанные волосы, смущенная улыбка…

– Ева! Входи скорее, замерзла же! – Он взял ее за руку и втянул в дом. – А перчатки где? Руки ледяные! Чарли! Найди Еве какие-нибудь перчатки!

– Нет, не надо, у меня есть. Я просто забыла…

– И шапку! В такой холод без шапки нельзя! – с укором произнес он. – Она тепло держит. – Он подмигнул. – Мозгам не дает коченеть. Разве человек способен соображать, когда у него мозг стынет?

Из всех, кого Ева знала, Деннис был единственным, кого ей сразу хотелось обнять. Просто прижаться к нему, положить голову на его покатое плечо и… так постоять.

– Садись к огню, – предложил он, подталкивая ее к камину. Сверкающая всеми огнями елка и семейные фотографии придавали гостиной очень уютный, домашний вид. – Я сделаю тебе горячий шоколад. Мигом согреешься.

– Горячий шоколад? – оживилась она. – Правда, что ли?

– Мой секретный рецепт, самый лучший. Чарли тебе подтвердит.

– Потрясающе вкусно, – поддакнула Шарлотта. Она была в своем репертуаре – в бледно-голубом костюме и сапогах на высоком каблуке цвета «сапфир-металлик». – Деннис, мы обе выпьем. – Потом она потянула за обтрепанный рукав его кофты. – Я разве этот свитер не отнесла в ящик для бедных?

– А разве отнесла? – Он улыбнулся в своей рассеянной манере. – Как странно… Пойду заварю шоколад. А куда я, интересно, дел…

– Первый шкафчик слева от плиты, вторая полка.

– Ну да, конечно.

Он вышел, шаркая тапочками.

– Не могу заставить его расстаться с этим свитером. Он скоро на нем истлеет.

– Он ему идет.

Мира улыбнулась.

– Идет, правда? Присядь и выкладывай, что у тебя.

Ева села поближе к потрескивающему огню, чтобы поговорить об убийстве.

16

Доктор Мира слушала, внимательно впитывая каждое слово, как делала всегда, даже когда Ева чувствовала потребность встать и ходить кругами по комнате, излагая свою версию, так, словно ей лучше думалось на ногах.

– Я никоим образом не хочу сказать, что все так гладенько укладывается в одну версию, – в заключение признала она. – «Ура, мы переезжаем! Слушай, братишка, отправляйся-ка ты в Африку проповедовать слово Божье». А между двумя этими событиями двенадцать девочек топят в ванне в старом здании, заворачивают в пленку и прячут за перегородкой. Но это не может быть не взаимосвязано.

– А история психического заболевания матери и ее последующее самоубийство, когда младший сын еще жил с родителями?

– Он никогда не жил самостоятельно.

– Да, зависимость налицо. Врожденная либо воспитанная. Ты смотришь на ванну – в такой умерла твоя мать. А теперь в ней умрут эти девки.

– И все чистенько, аккуратненько.

– Ложная символика. Мать покончила с собой, а тут – насильственная смерть. Мать себя порезала – в воде была кровь. А девчонок он топил, и, если верить патологоанатомам, крови не было.

– Убийца мог вскрыть им вены. По костям этого не увидишь. И ужасно раздражает, что нет возможности просто взглянуть на тело и все увидеть.

– Еще бы. Давай попробуем зайти с другого бока. По-твоему, этот Себастьян – судя по тому, что ты мне прислала, очаровательный персонаж, – может быть причастен?

– Очень возможно, что без его участия не обошлось, но я пока не разобралась, в чем именно оно заключалось. Сначала моя интуиция сказала мне, что он вообще должен быть главным подозреваемым, и неважно, что на его счет думает Мейвис, потому что это мнение сложилось у нее, когда она была девчонкой, он – тем человеком, что избавил ее от голода и неприкаянности.

Она сунула руки в карманы.

– Но когда с ним говоришь, видишь, что он не кривит душой, хотя это, конечно, весьма специфическая честность, с душком. И что у него есть свои принципы – опять-таки, извращенные, но принципы, так что он просто не способен сделать то, что сотворили с этими девочками. А в следующую минуту вспоминаешь, что он живет и кормится за счет мошенничества. То есть он не просто лжец, а очень хороший актер. Поэтому его исключать нельзя, хотя бы в качестве соучастника.

– Ты считаешь, он действительно на это способен, или подсознательно отказываешься смириться с тем, что вероятный убийца может лежать в могиле и, следовательно, быть недоступным для правосудия?

– Скорее ближе ко второму. – Ева опять села. – Только… – Она замолчала, когда Деннис вернулся с подносом, на котором стояли чашки, вазочка со взбитыми сливками и пузатый белый кувшин.

– Ну вот. Не буду вам мешать. Сейчас налью вам – и считайте, меня уже нет.

– Присядь и попей с нами, – возразила жена и продолжила разговор: – Для старших братьев и сестер весьма характерно испытывать чувство ответственности за младшего, особенно если тот не оправдывает ожиданий. Они выросли у родителей, которые и свою жизнь, и работу основывали на вере и добрых делах и посвятили себя тому, чтобы с помощью этих добрых дел обратить в свою веру новых людей. Они просто не могли не распространять эти принципы и на младшего брата.

Ева поерзала, закинула нога на ногу.

– Особенно после смерти матери, самоубийства, которое шло вразрез с их убеждениями. Самоубийство близкого человека не проходит бесследно для тех, кто остался жить, а младший братишка тогда вообще был еще подростком.

– Оно повергает тех, кто рядом, в смятение.

– После самоубийства родные часто испытывают гнев и чувство вины. И еще им кажется, что их бросили.

– Через год отец отправился в миссионерскую поездку, оставив младшего сына на старших детей. И выходит, вся ответственность легла на них, согласна? Так это должно было выглядеть. Отныне за него отвечают старшие дети. Их долг – о нем позаботиться.

– Да, они реально должны были заменить ему родителей. В то же время их должно было напрягать, что братишка ни на что не годен, что он отказывается или не проявляет интереса к тому, чтобы взять на себя часть обязанностей, заняться делом. Никто не раздражает нас так, как родной брат или сестра, делающие что-то не так. При этом сам ты можешь его ругать, но от критики со стороны посторонних будешь всячески защищать, это обычное дело.

– К работе этот Монти был хронически не приспособлен. Иными словами, от него были одни убытки, – проговорила Ева и с изумлением воззрилась на поданную Деннисом чашку – с пышной белой шапкой взбитых сливок, сбрызнутой щепоткой шоколадной крошки. – Спасибо. Ничего себе!

– Тебе понравится, – сказал он, протягивая ложечку.

– Насколько можно судить по твоему рассказу – да, – согласилась Шарлотта. – Он ставил под угрозу дело их жизни – ведь так они понимали свою работу. Очень может быть, что они подыскали ему эту должность в Африке, чтобы хоть каким-то образом привлечь к общему делу, а заодно убрать с глаз долой, пока на новом месте все не наладится.

– А не мог он сломаться? – спросила Ева. – Вдруг они ему поставили ультиматум? Дескать, или ты делаешь свою часть работы, или мы тебя отсылаем.

– О нем так мало известно. В медицинской карте – самые общие формулировки, да и тех маловато. Факт его лечения от депрессии говорит о том, что проблемы у него были, что он, безусловно, страдал от комплексов, поскольку не достиг того, что удалось брату с сестрой, от повышенной тревожности и, как я уже сказала, от чувства сиротства. Но его лечащий врач уже умер, а само лечение прекратилось пятнадцать лет назад за смертью пациента.

– По сравнению с братом и сестрой он был намного более замкнут. Слушайте, а это, вообще говоря, не вредно? – Ева опять погрузила ложку в холодные сливки и теплый, густой шоколад.

– В этом доме – нет, – просиял Деннис.

– Пальчики оближешь! Извините, – повернулась она к Мире. – Я хочу сказать, будучи таким замкнутым, имея мало возможности общаться со сверстниками – в отличие от других членов семьи, которые учились не только на дому, но и в учебных заведениях, а потом работали и занимались миссионерством, – не слишком ли сложно ему было бы адаптироваться к жизни в отрыве от семьи? Мать кончает самоубийством, отец уезжает миссионером, бросает его на попечение старших. Они получили по небольшой, но все же приличной доле от продажи фамильного дома, что-то вроде наследства при живом отце. Но младшему еще досталось, так сказать, пособие – мать завещала. Не одной суммой, как у старших, а ежемесячными выплатами.

– Что свидетельствует о том, что родители, вместе либо по отдельности, решили, что он не сможет или не станет должным образом распоряжаться одной крупной суммой и нуждается в руководстве. И конечно, это могло вызывать у него протест. Беспокойство в том или ином виде. Депрессию. Он и впал и в депрессию, и в беспокойство, его стали лечить, и все это время он продолжает чувствовать свою зависимость от родителей, только их роль теперь выполняют брат с сестрой. Поскольку идти ему некуда, они привлекают его к тому, чем занимаются сами. А он, судя по всему, ничего не умеет, и никаких амбиций у него нет.

– Кажется, ниточки начинают связываться, – заметил Деннис, попивая свой шоколад. Мира кивнула.

– Вот именно. Ты хочешь знать, жизнеспособна ли эта версия? Давай рассуждать. Перед нами молодой человек без определенных занятий, зато с целым букетом психологических проблем. Проблем, возникших, вероятнее всего, вследствие его изоляции от сверстников – ни детского сада, ни школы, где существуют разные точки зрения и разные убеждения… Молодой человек, не обладающий талантами брата и сестер, их целеустремленностью и даже, можно сказать, призванием. Возможно ли такое, что он до того запутался, погряз в своих комплексах, что для психологического надлома ему оказалось достаточно одного факта переезда из старого здания в другое, причем выбора ему никто не оставил? Тем более что старое здание он наверняка воспринимал как свой дом, поскольку родительского дома его лишили?

– Да, примерно так я себе это и представляю.

– Что ж, отвечаю: вполне возможно. А способ, который он избрал? Утопление, да еще в доме, ставшем ему родным? Это можно воспринимать как протест против устоев, в которых его растили. Или, наоборот, – как попытку их принять, в такой вот жуткой форме.

– То есть либо ритуал крещения, либо протест против навязываемых родней принципов, либо попытка доказать, что он может стать для них реальным соратником.

– Да. – Мира потягивала шоколад через бугорок взбитых сливок. – Ты, конечно, склоняешься к первой версии. Ты предпочла бы, чтобы он руководствовался злым умыслом. Но при данном раскладе, если в конечном счете все сойдется, я бы скорее склонилась ко второй.

– Почему?

– Он представляется мне печальной личностью, этот твой трагический и обреченный подозреваемый. Сама посуди: вся его жизнь – сплошные ограничения: младшего обычно слишком долго нянчат, держат под крылом. Если Джонсов воспитывали в традиционном духе – причем я подозреваю, что это было довольно строгое, суровое воспитание, – то на мать изо дня в день ложилась бо́льшая, чем принято думать, нагрузка, что и для нее тоже было испытанием. Она, вероятнее всего, была слишком привязана к своему младшенькому, и его взросление повергало ее в отчаяние.

– То есть он у вас вызывает жалость, даже если он убил этих девочек.

– Мне он представляется человеком, не получавшим того, в чем нуждался, – я говорю об эмоциональной, психологической стороне дела. – Она выпрямилась, подумала. – Старшие ближе друг к другу по возрасту. Потом следует большой перерыв и поздний ребенок. Очень возможно, что мать цеплялась за этого последнего ребенка, не давала ему расправить крылья.

– Оставайся со мной? Мне необходимо, чтобы ты был при мне?

– Да. А он уже подросток, – продолжала Мира. – Его естественное желание – взбунтоваться, оторваться от материнского подола, испытать что-то новое. Даже в здоровой семье этот период бывает сложным.

– И может быть, он даже предпринял какую-то попытку немного оторваться, – рассуждала Ева. – И тут мать, у которой уже имелись проявления психической неустойчивости, опускает руки и решает свести счеты с жизнью.

– А он тогда начинает винить себя. Будь он хорошим сыном, может, она по сей день была бы жива? И опять дает о себе знать строгое традиционное воспитание, – подчеркнула Мира. – Мама согрешила, ступила на ложный путь. А может, это он толкнул ее на этот грех? И я вот думаю: а что, если лечение лишь усугубило его состояние, ведь и он, и мать лечились у одного и того же врача?

– И матери оно не помогло.

– Признаки суицидальных наклонностей может и отличный психотерапевт проглядеть. Вот что, поизучаю-ка я историю этого конкретного доктора, это поможет составить более ясную картину. Но если коротко, мой ответ – да, он годится на роль подозреваемого. А насчет Себастьяна смогу что-то сказать, когда узнаю о нем побольше.

– Я пришлю вам, что у меня есть. Если девочек убил Монтклер Джонс, его брат с сестрой должны были об этом знать.

– Учитывая, в каком тесном контакте протекала их жизнь? Да, я тоже сказала бы, что такая вероятность очень велика.

– Значит, буду копать в этом направлении. Спасибо. Мне пора.

– Шоколад-то допей! – напомнил Деннис. – Я сейчас. – Он вышел своей шаркающей походкой.

– Как у вас тут спокойно! – проговорила Ева.

– Ну, у нас тут свои заморочки.

– Это в любом доме есть. Но в вашем доме спокойствие какое-то глубинное, естественное. Причем этот покой не связан с какими бы то ни было ограничениями. Мне вот кажется, что в доме Джонсов как раз порядок был насильно насаждаемым, при всех их добрых намерениях – а мне кажется, что родители не были фанатиками, не грозили своим детям геенной огненной и все такое. Их жизнь строилась вокруг конкретных убеждений и маминых проблем, и дети воспитывались соответственно, фактически без какого-либо шанса на самостоятельную жизнь, на жизнь в отрыве от семьи. Бывает, благодаря такому воспитанию вырастают по-настоящему любящие, добропорядочные, бескорыстные люди, а бывает и наоборот.

– Растить детей – это всегда очень индивидуально. И рискованно. Ты ведь стараешься изо всех сил, а что получится…

– Иногда результат негативный, я такого много навидалась. А бывает и обратный эффект, когда у самых никчемных родителей вырастают распрекрасные дети. Это все дело случая. Ну что… – Ева поднялась, – спасибо, что уделили время. А напиток действительно божественный. Деннис мог бы открыть лавочку и продавать только этот свой шоколад. Озолотился бы!

– Ему нравится варить его для своих. И слава богу, что не слишком часто, не то я каждый раз за зиму набирала бы фунтов по пятьдесят.

– Передайте ему от меня большое спасибо, – сказала Ева, надевая пальто. – И я еще…

Она умолкла, так как в комнату снова вошел Деннис, неся в руках пару красных шерстяных перчаток и ярко-синюю лыжную шапочку.

– На вот, держи, – сказал он. – Надевай!

– Ну что вы… Мне правда…

– Нельзя расхаживать с голыми руками! – продолжал он, надевая на нее перчатки, как на маленькую. – А голова? Тебе же надо сохранить мозги в работоспособном состоянии? – Он надел на нее и шапку, поправил. – Ну вот. Так-то лучше.

Ева ничего не ответила. Лишилась дара речи. Деннис лишь улыбнулся.

– Я тоже без конца теряю перчатки. Надо намекнуть производителям, чтобы маячок в них ставили.

– Спасибо, – наконец выдавила Ева. – Я верну.

– Нет, нет, об этом не беспокойся. В этом доме дети вечно забывают то перчатки, то шапку, то шарф – да что угодно. У нас их целая коробка набралась, скажи, Чарли?

– Да, точно.

– Оставь себе, – сказал Деннис, провожая ее к дверям. – И мерзнуть больше не будешь.

– Ладно. Да, если не увидимся – с Рождеством!

– С Рождеством? – не понял он, но потом заулыбался. – Действительно, ведь Рождество на носу. Я что-то совсем потерял счет времени.

– Да я тоже.

Переполняемая эмоциями, Ева спустилась с крыльца и вышла на тротуар. Взглянула на свои руки в перчатках. Рорк бесконечное количество раз дарил ей перчатки – по той же самой причине, что и Деннис. Красивые, элегантные, теплые, из мягчайшей кожи, которые она очень быстро рвала или теряла. Но сейчас она поклялась, что ни за что не потеряет эти дурацкие красные перчатки.

К машине она подошла с теплыми руками – и, можно надеяться, с незастывшими мозгами.

Войдя в гудящий рабочий зал, Ева уловила запахи рафинированного сахара, дрожжей и масла и только потом увидела Надин Ферст. Понятно, подумала Ева, пончики. Любимое лакомство полицейских. Никто не знает об этом лучше журналистки высочайшего класса и популярного писатели, автора многих бестселлеров Ферст.

Скрестив стройные ноги и примостив свой тренированный зад на краешке стола Бакстера, Надин дружелюбно болтала с Трухартом и на глазах у Евы непринужденно вытерла каплю джема с уголка его рта. А потом слизнула его с пальца, заставив юное, красивое лицо Бакстера зардеться.

– Жалкое зрелище! – произнесла Ева достаточно громко, чтобы перекрыть гвалт. – Просто жалкие ничтожные люди. Вы все до единого.

– Они еще теплые! – Дженкинсон проглотил последний кусочек пончика.

О’кей, теплые пончики – это низкая провокация, но все равно…

– Санчес, у тебя на рубашке крошки. Рейнеке, ради бога, вытри с щек этот крем.

– Баварский, – сытым голосом похвалился он.

– Пибоди!

Только что откусившая большой кусок пончика с глазурью Пибоди перебросила его за щеку, как хомяк, и заговорила с полным ртом:

– Я… ах да… Я связалась с Филадельфией Джонс, лейтенант. Она уже утром к нам заедет. Я как раз собиралась зарезервировать допросную.

– Только сначала прожуй эту гадость и проглоти. Надин, оторви зад от стола Бакстера и топай в мой кабинет. Всем остальным – умоляю, примитесь наконец за работу! То есть за борьбу с преступностью.

Она решительно вышла, радуясь, что догадалась при входе в Управление сунуть перчатки в карман. Разнос подчиненным с вязаными красными перчатками на руках был бы не столь эффективен.

Ева подумала, не прикрыть ли чем-то свой рабочий стенд, но остановила себя – она прекрасно знала, что Надин можно доверять. Если не брать в расчет коварные теплые пончики.

– Оставила один для тебя. С риском для жизни. – Надин вошла, неся в руках небольшую розовую коробочку из пекарни.

– Спасибо.

Ева подумала было приберечь лакомство на потом, но решила, что благодаря присущему полицейским профессиональному нюху полагающийся ей пончик моментально станет добычей первого же вошедшего к ней подчиненного. А ей совсем не хотелось, чтобы в погоне за пончиком оказалось раскрыто потайное местечко, где она в данный момент прятала шоколадки.

– Это те девочки, которые уже идентифицированы? – Надин, как у себя дома – интересно, как это-то могло произойти? – бросила свое красное, с меховой оторочкой пальто на стул для посетителей и шагнула к стенду.

И впилась в него своими пронзительными зелеными глазами.

– Всем от двенадцати до четырнадцати?

– Пока – да.

Надин вздохнула и стала изучать другие лица и заметки на доске. При всей ее гламурной внешности, с длинными светлыми волосами, острым подбородком и высокими скулами, всегда готовая в любой момент предстать перед объективом камеры, она была въедливым репортером, способным отыскать мельчайшие фрагменты мозаики и сложить их в ясную, четкую картинку.

– Вы здорово затемнились насчет расследования, особенно если учесть, что тела нашел Рорк.

– Он пробил перегородку – в ознаменование начала реконструкции – и обнаружил двоих из двенадцати.

– В общих чертах я в курсе. Пресса шумит по поводу того, кто они такие, как они там оказались, нет ли там еще, и, конечно, во многих слухах фигурирует Рорк.

Ева старалась не читать на телефоне сообщения прессы, но, по большому счету, их было не так и много. Ее вдруг осенило, что Рорку, наверное, приходится тяжелее. Намного тяжелее.

– Он с этим делом связан чисто формально. Жертвы были убиты пятнадцать лет назад, задолго до того, как он купил здание.

– Есть Рорк, а есть ты, – только и сказала Надин. – Слышала, ты работаешь с нашей модницей – блистательной доктором Девинтер?

– Она занимается останками.

Надин улыбнулась и присела на угол Евиного стола.

– И как тебе все это?

От этого вопроса у Евы по спине побежал неприятный холодок.

– Она делает свою работу. Я – свою.

– Когда собираешься обнародовать имена?

– Когда будем знать все двенадцать и когда оповестим ближайших родственников каждой. Надин, я не собираюсь сливать информацию, чтобы только угодить прессе.

– Долго им пришлось жить с этой утратой. – Взгляд ее опять скользнул по стенду с фотографиями. – Я вот пытаюсь понять, что лучше – знать на сто процентов, что надежды нет, или цепляться за нее, за каждый ее самый жалкий проблеск? Ты разрабатываешь Джонсов? Нэшвилла и Филадельфию? Повезло им, что родились не в Хельсинки или Толедо, скажи?

– Еще скажи – Тимбукту. Меня это мало волнует. Я кого только не разрабатываю, Надин. Ты же знаешь, как устроено следствие.

– Сибирь.

– Что?

Надин улыбнулась.

– Я думала, у нас игра в имена. Да, я знаю, как работает следствие. И я понимаю: когда ты мне ничего не даешь, значит, ты считаешь, что использовать это пока нельзя. – Надин небрежно пожала плечами. – Все честно. Мои ребята провели кое-какое расследование на их счет – чтобы использовать в текущих материалах и потом, если понадобится. Самоубийство матери – это интересный момент.

– Интересный момент?

– Ну, там ведь муж занял очень жесткую позицию. Дескать, самоубийство – величайший грех, и в освященную землю ты не ляжешь. Дети заказали кремацию, а потом развеяли прах над морем.

И впрямь интересно, подумала Ева. И доказывает, что Надин бывает полезна даже тогда, когда сама Ева ей ничем особым помочь не может. Но вслух она проговорила:

– Фигня какая-то. И по-твоему, это интересно?

– Как посмотреть. И еще эта история с их младшим братом. Подумать только – лев сожрал. Вот судьба-злодейка, а?

Надин кивнула на фотографию.

– Но если я правильно считаю, то на момент убийства этих двенадцати девочек он был еще жив и находился в Нью-Йорке.

Не видя смысла врать, Ева сказала:

– То, что он умер, еще не означает, что он не является подозреваемым.

– И казнь приведена в исполнение царем зверей. Изящный поворот. В общем, мы собрали все, что можно, на этих Джонсов. И на австралийскую сестрицу тоже. Даже на бывшего мужа нью-йоркской сестры, хотя брак распался задолго до убийств. Тут, надо признать, мы ничего интересного не наловили, поскольку он перебрался в Нью-Мексико, заново женился и теперь у него дружная семья. Ну, да ты это и так знаешь.

– Знать – это наша работа.

– И моя тоже, – бодро отозвалась Надин. – Старший брат официально женат ни разу не был, хотя время от времени с кем-то встречается. Они были воспитаны в таком ключе, что секс – это для брака, вот почему, наверное, сестра вышла замуж довольно рано. Но что-то я очень сомневаюсь, что они следовали этому принципу. – При этих словах она улыбнулась. – И одна из бывших подруг братца охотно это подтвердила.

Ева подумала, что так далеко она не копала, но добавить эту информацию к уже имеющейся будет неплохо.

– Откровенно говоря, их половая жизнь меня мало волнует, если только она не имеет отношения к делу.

– Да? А меня волнует половая жизнь всех и каждого. И сколько бы я ни копала на этот счет, мне так и не удалось найти кого-то, с кем бы встречался младшенький.

Ага, вот это уже и впрямь интересно, подумала Ева.

– Когда он умер, ему было всего двадцать три, а раз ты усердно копала, ты должна знать, что он вел уединенную жизнь, страдал всякими комплексами, к которым прибавился еще и комплекс по поводу самоубийства матери. Если его не заарканила какая-нибудь девица, он вполне мог быть незрелым в этих делах.

– То есть ты его тоже разрабатываешь.

– Я их всех разрабатываю.

– Даллас! – Надин, по-дружески смеясь, ткнула в нее пальцем. – Я же знаю, как устроено следствие, не забыла? И я знаю, как работаешь ты. Ты разрабатываешь этого погибшего братика пристальнее, чем всех остальных.

Ну черт с ним.

– Будь он жив, я бы его взяла и трясла. И вот что, Надин, я не хочу, чтобы ты распространялась об этой версии. Я еще не готова.

– Мы с тобой просто беседуем. – Журналистка постучала розовым ноготком по розовой кондитерской коробочке. – Ты собираешься есть свой пончик?

– Я завтракала, а потом пила невероятно вкусный горячий шоколад. Пончики перед ним меркнут. – При этих словах Ева вспомнила, что по-прежнему стоит в пальто.

Надин кивнула на ее шапку.

– Симпатичная шапочка, – сказала она. Ева скинула пальто. – Снежинка очаровательная.

– Что? – Ева сдернула с головы шапку и уставилась на сверкающую белую снежинку спереди. – Черт! Тут еще и снежинка! Еще и с блестками.

– Я же говорю, очаровательная штучка. Но я отошла от темы. У Девинтер в отделе порядки строгие, но тебе наверняка известно, что добротную и живую пресс-конференцию она любит. Как только она почувствует, что готова, она ее соберет.

– Она ее соберет тогда, когда я ей скажу. – Про себя Ева взяла на заметку, что надо будет оговорить это четко и ясно, а при необходимости подключить и руководство.

– Ну, хоть наводку какую-то дашь? По дружбе?

– А ты, можно подумать, ведешь себя по-дружески.

– Конечно. Мы и есть друзья, – ответила Надин. – И прежде чем я двинусь дальше по своим – не столь секретным, как твои, – делам, я хочу сказать, что мне действительно, на самом деле очень понравилось у вас на День благодарения, с этой вашей компанией и с родными Рорка.

Она с улыбкой посмотрела на картинку в рамке, висящую на стене.

– Слушай, это великолепно! И то, что малышка это придумала да еще и сделала на обороте надпись, и то, что ты ее повесила на стенку.

– Я ей обещала.

– И это для нее было важно. Я видела, как она на тебя смотрела. Ладно, я знаю, я тогда была немного в подпитии – самую малость, учти! – но мое признание в любви к семье Рорка и на трезвую голову остается в силе. Не будь я до мозга костей человеком мегаполиса, не будь у меня грандиозных амбиций и любимой работы, я перебралась бы в Ирландию, выбрала бы себе одного из их клана и женила бы на себе. Пожалуй, я себе затребовала бы Шона, – заявила она, имея в виду молодого двоюродного брата Рорка. – И кстати, может, когда он повзрослеет, я как раз созрею, чтобы бросить работу и переехать в Ирландию.

– У них там коровы, – мрачно бросила Ева. – Практически на заднем дворе.

– С этим я могу смириться, – решила Надин. – Лет через двадцать. А пока буду писать следующую книгу.

– А-а.

– Какой энтузиазм! – рассмеялась Надин. – «Дело Айкова» сильно подняло мою личную планку. И я готова засесть за новую книжку. Рабочее название – «Верхом на красном коне».

– Ты собралась писать о Коллавее и Мензини?

– Ну, это же естественно. Там есть все, что нужно для бестселлера: секта, помешанный руководитель – дитя Городских войн, смертельное оружие, с помощью которого у обычных людей вызывают галлюцинации, такие, что они через несколько минут уже убивают друг друга. Наследство. И бесстрашный коп, который всех их побеждает.

– Ух, черт!

– Ты лучше так не радуйся, я же буду донимать вас с Рорком, а периодически всю следственную группу, пока сюжет не вырисуется, а потом еще заставлю тебя просмотреть рукопись в окончательном варианте, чтобы заручиться твоим одобрением.

– Что, и фильм снимут?

– А как же! А пока я над этим работаю, я хочу немного поиграть с этими двенадцатью девочками – то есть воздать им должное, – поспешила добавить она, не дав Еве возмутиться неудачной формулировкой. – Ты делаешь свое дело, чтобы закон в отношении их восторжествовал. А я буду делать свое, чтобы люди узнали, что эти девочки когда-то жили на земле. Как их звали, как они выглядели. И то, что кто-то отнял у них жизнь, когда они и жить-то еще не начали. Это тоже важно.

Да, это тоже важно, Еве ли не знать. Но Надин это знала лучше всех, поскольку это было важно прежде всего для нее самой.

– Ну, доставай диктофон.

Надин порылась в портфеле, который упорно именовала сумочкой, и достала диктофон.

– Могу вызвать оператора – будет здесь через десять минут.

– Никаких камер, никаких интервью. Только имена. – Ева перечислила. – Пока ничего публиковать я не разрешаю, но ты можешь потихоньку покопаться в их биографии. Когда мы установим остальных, я тебе их тоже дам. Я сообщу, когда можно будет дать что-то в прессу. А пока – ни-ни.

– Ясно.

– А теперь уходи. Мне надо работать.

– И мне тоже. – Надин сгребла пальто. – Жду не дождусь вашей праздничной тусовки.

– Нашей – чего?

– Я тут общалась с Рорком. Он сказал, если я об этом упомяну, надо напомнить тебе заглянуть в календарь. – Надин вышла, на ходу надевая пальто.

Ах вот оно что, вспомнила Ева. Упоминание о календаре освежило ее память. И все равно…

– Разве мы совсем недавно не принимали гостей? Или Дня благодарения мало? И почему Рождество так скоро после Благодарения? Кто вообще все это придумал?

Поскольку ответить было некому, она взяла себе кофе.

Тут влетела Пибоди.

– Я говорила с Африкой!

– Поздравляю!

– Нет, правда, для меня это было событие. Сержант Овусу поговорила с дядей, с дедушкой, еще с какими-то людьми. Вообще-то, она как раз составляла об этом отчет, так что ты все получишь на бумаге. Как закончит – сразу пришлет. И еще какие-то фотографии.

– Хорошо.

– А пока – вот суть. Все сошлись на том, что проповедник Джонс – так они его там называли – был приятный человек, истинно верующий и доброжелательный. Говорил уважительно, любил дегустировать их местные блюда – даже научился парочку готовить. Еще он изучал язык и с юмором относился к ошибкам, которые допускал. Он был добрый, и они верят, что его душа осталась в Африке.

– То есть им он импонировал. А со львом как вышло?

– Джонс был очень любознательный. И любил фотографировать, делать какие-то заметки – так, для себя. Говорил, когда-нибудь напишет на их основе нечто вроде книги или снимет документальное кино. Он отправился на природу, забрел дальше, чем следовало, – хотел снять водопой на рассвете. Лев как раз вышел на охоту – а тут вам и основное блюдо.

Почти все это Ева уже читала в полицейском рапорте об инциденте.

– А не сказали, он на свои фотосессии ходил всегда один?

– Конкретно об этом я не спросила, но Овусу показалась мне очень дотошной. Если у нее что-то на этот счет есть, это наверняка будет в ее отчете.

– Что-то не припомню, чтобы кто-то говорил, будто Монтклер Джонс и раньше проявлял интерес к фотографии или животному миру.

– Ну, раньше он и в Африке не был, – заметила Пибоди. – Если бы я туда поехала, я бы с камерой не расставалась. В общем и целом такое впечатление, что он решил провести время с толком и ему там нравилось. Это логично – он же впервые вырвался из-под опеки старших, да еще вокруг столько всего нового, сплошная экзотика.

У Евы пропищал компьютер, и она взглянула на входящее сообщение.

– Десятую жертву нам подтвердили – это Айрис Керквуд. И реконструировали лицо одиннадцатой.

Ева вгляделась в изображение. Судя по всему, полукровка. Узкое лицо, большие глаза, высокие скулы.

– Это лицо я узнаю. – Ева вывела фотографии из списка пропавших на экран, разбила его на окна. – Вот. Вот она. Шашона Мэддокс, четырнадцати лет. Пропала из дома своей бабушки. Та была назначена опекуном по суду. Мать подалась в сторону моря, когда девочке было три года, отец вообще неизвестен. У бабушки под опекой находилась еще и сводная сестра Шашоны, от той же матери, там отец отказался от родительских прав, что, судя по всему, не составило ему труда, поскольку он в то время отбывал двадцатку за убийство второй степени.

– Нам снова предстоит уведомить родню.

Ева произвела быстрый поиск.

– Да. Эта бабушка еще жива и живет все так же в Нью-Йорке. Сводная сестра – врач, интерн в хирургии госпиталя горы Синай – на Манхэттене, знаешь? Бабушка, Тиша Мэддокс, вот уже двадцать пять лет живет в квартире на Восьмой авеню. Профессиональная нянька, сейчас работает в Верхнем Вест-Сайде. Когда мы Филадельфию ждем? – вдруг спросила она.

Пибоди бросила взгляд на часы.

– Где-то через час.

– Поехали с бабулей пообщаемся. Предупреди народ: если мы еще не вернемся, пусть дожидается в фойе.

Пибоди заспешила к выходу, а Ева чуть задержалась, чтобы послать электронную почту Девинтер и копию – Уитни.

Спасибо за быструю и эффективную работу. Как следует из моих рапортов, в разработке несколько версий. Пока мы не идентифицировали все жертвы, не оповестили их родных и не допросили всех фигурантов, любые сообщения для прессы или пресс-конференции запрещаются.

Лейтенант Ева Даллас.

– Не будем пока распространяться, – проворчала Ева, после чего, по примеру Надин, сгребла в охапку свое пальто и на ходу оделась.

17

Тишу Мэддокс они нашли в симпатичной и чисто убранной квартире, где та нянчила малыша неопределенного возраста и пола. Она взглянула на Еву, потом на Пибоди и молча кивнула. Прижалась губами ко лбу малыша, немного так постояла, после чего пропустила их в дверь.

– Входите, пожалуйста. Вы пришли сообщить, что Шашоны нет в живых? Она – среди тех несчастных девочек, о которых рассказывают по телевизору?

– Да, мэм. Мне очень жаль.

– Я сразу поняла, как только тот репортаж увидела. Я давно знала, что ее больше нет, только не знала, где она. Я собиралась пойти в полицию, но мисс Хилли – это моя хозяйка, Хилли Макдональд, кажется… Так вот, она сказала: не надо, Тиша, тебе будет тяжело. Если они ее нашли, то сами придут и тебе сообщат. Вот вы и пришли. Сейчас я малышку уложу. Она сухая, поела, срыгнула. Пусть немного полежит в кроватке, а я монитор включу – вдруг закапризничает. Вы тут присядьте, а я через минуту вернусь. Не хочу при малышке о мертвых разговаривать. Они все впитывают, хоть мало кто в это верит.

– Милая квартирка, – тихо заметила Пибоди. – Производит впечатление приятного, обжитого места. Стильная и в то же время уютная.

И вид из окна приличный, подумала про себя Ева, усаживаясь и оглядывая комнату.

Много фотографий – малыш, нет, два малыша, и еще несколько, на которых старший из этих двух уже осмысленный человечек. Годика три, четыре? Как узнаешь?

Фотография женщины – должно быть, Хилли – и мужчины – надо полагать, отца. Вместе с детьми. С малышкой и вторым, постарше. Снимок Хилли, рыжеволосой и белокожей, с Тишей, чей цвет кожи напомнил Еве потрясающий горячий шоколад Денниса Миры.

– По ее виду не скажешь, что у нее взрослые внучки, – заметила Пибоди.

– Ей сорок четыре.

– Выглядит даже моложе. И впрямь молодая бабушка.

В этот момент вернулась Тиша.

– Я сама родила дочь в семнадцать. Случайно ваш разговор подслушала. А скольких я детей за свою жизнь вынянчила! Когда держишь на руках малыша, это очень умиротворяет, а заодно и морщины убавляет. Хотите, принесу вам чего-нибудь? – предложила она. – Не хотите, в такой-то мороз, чайку горячего? Или кофе? В кино про полицию они все время кофе пьют.

– Не утруждайтесь, – ответила Пибоди. – Все в порядке.

– Мисс Хилли не будет против, так что если надумаете – не стесняйтесь. Мне было семнадцать, – повторила она, такая же чистая и опрятная, как и сама эта комната. – В любви я ничего не смыслила – да чего ждать от девчонки? Это и не любовь вовсе. Но когда тебе кажется, что все-таки любовь, парень тебя на все, что угодно, уговорить может. В шестнадцать забеременела. Испугалась до смерти. Даже маме боялась сказать, пока заметно не стало. Парню сказала – так того будто ветром сдуло. А мама меня поддержала, хотя отец был взбешен. Но и он потом примирился. Тогда я и узнала, что не зря говорят: один раз дурака сваляешь – всю жизнь расхлебывать будешь.

Она вздохнула и посмотрела в окно.

– Дочку свою я любила. И сейчас люблю. У меня хорошо получается с малышами, вообще с детьми. Такой у меня талант. Я для своего ребенка делала все, и мама мне еще помогала. Я работала, зарабатывала деньги, на дому окончила школу, занималась дочкой. Я ее растила так, чтобы она знала, что такое хорошо и плохо, была ответственной, доброй, счастливой, чтобы все это у нее было в крови.

Она снова вздохнула.

– Но с Милией это просто не прошло. Что бы я ни делала, она была совершенно неуправляемой, и она бесилась из-за того, что я сидела с чужими детьми, чтобы обеспечить ей крышу над головой, еду, какие-то развлечения, красивую одежду. Короче, ей было не больше, чем мне, когда она забеременела Шашоной. Я помогала ей, как только могла. Какое-то время она жила с парнем, но тот ее бросил, и она вернулась домой, ко мне, а через месяц родила. Но и это оказалось не по ней. Не было у нее такого дара – и все.

– И Шашону растили вы, – проговорила Ева.

– Я. А Милия… Она приходила и уходила, иногда по неделям отсутствовала, потом вдруг объявлялась. Мы с ней из-за этого ссорились, скрывать не стану. Потом появился другой мужчина, другой ребенок. А она при первой возможности снова отвалила. Красивые девочки, Шашона и Лейла. С ними я тоже из кожи вон лезла. Немного погодя мне пришлось идти в суд, и меня назначили опекуном. Я тогда работала в семье адвокатов, приятные люди, и детишки чудесные, они-то мне и помогли.

Раздалось легкое мяуканье, и Тиша перевела взор на небольшой экран на столе, на котором Ева видела малышку, спящую на розовой пеленке в белой кроватке.

– Это она во сне, – улыбнулась няня. – Беда в том, что Шашона пошла в мать. Была абсолютно неуправляема. Сообразительная, умная девочка. Я молилась. Молилась, чтобы она переросла этот необузданный возраст, как-то пообтесалась.

Она издала протяжный вздох.

– Как я уже сказала, мэм, она была девочка умная. Я глубоко верю, что со временем ей удалось бы трансформировать этот мятежный дух в какое-то увлечение, и может быть, в один прекрасный день она даже совершила бы что-то выдающееся.

Тиша прижала сомкнутый кулак к сердцу.

– Это увлечение и это выдающееся достижение – они были в ней заложены, но запрятаны глубоко и только ждали, когда она немного повзрослеет.

Как и во всех этих хорошеньких девочках, подумала Ева. Во всех них было заложено их будущее.

– Опишите тот день, когда она пропала.

– Тот день? Она ушла в школу, как обычно, только домой уже не вернулась – ни сразу после уроков, ни с наступлением темноты.

– Такое уже случалось?

– Нет, мэм. – Тиша медленно помотала головой, глядя на Еву. – Она меня любила, пусть и не слушалась, а все равно любила. Я это знаю, сердцем чувствую. Если она собиралась где-то задержаться, то всегда меня предупреждала – неважно, разрешу я или нет. Предупреждала обязательно. Но в тот день – нет. Найти ее мне не удалось. У нее с собой был телефон, но она не отвечала на звонки. Ребята и девочки из компании, где она тусовалась, ничего не знали, во всяком случае, так мне было сказано, да и полицейским тоже, когда до этого дошло. Был у нее парень. Она думала, я не знаю, а я знала. Такая хорошенькая… – произнесла Тиша с грустной улыбкой. – Конечно, у нее был мальчик. Хороший мальчик. Симпатичный, как и она. Я лично с ним говорила, и он сказал, что на выходные у них был запланирован поход в кино и свидание. Он мне рассказал, что в тот день, когда она не пришла, они после уроков ходили есть пиццу – хотя я просила ее сразу после школы идти домой. Потом он проводил ее до угла, и они разошлись. Больше он ее не видел.

– В материалах дела о пропаже есть его данные, – сказала Ева.

– Сейчас он специалист по кредитованию, в банке работает. Помолвлен с хорошей, воспитанной молодой леди, весной у них свадьба. Мы с ним созваниваемся. Я знала, что Шашону он обидеть не мог. А у вас другие сведения?

– Расследование еще продолжается, – ответила Ева.

– А с другими девочками они были знакомы? Вы не знаете?

– Это уж вы нам скорее скажете. Имен мы пока не публиковали. И вас я прошу никому их не называть.

– Это я вам обещаю.

Ева протянула ей список. Пибоди – фотографии. Тиша вгляделась и покачала головой.

– Ни имена, ни эти чудесные лица мне ни о чем не говорят. Но здесь только одиннадцать.

– Двенадцатую мы еще не опознали.

– Бедняжка. У моей Шашоны было много подруг. Не могу сказать, что знала их всех или что она их всех приводила домой, но этих девочек я не знаю.

– А не знаете, она никогда не бывала в Обители или возле этого приюта? В том здании, где их нашли?

– Думаю, могла. Она об Обители знала. Однажды мы с ней ссорились, я ее ругала за какой-то проступок, а она мне и говорит: мол, могу уйти и поселиться в Обители. Конечно, сказала она это нарочно, чтобы мне побольнее сделать или позлить. Ей это удалось, и то и другое. Но она не заявилась бы туда просить, чтобы ее взяли. Если не из-за меня – хотя она меня любила, я знаю, – то из-за Лейлы уж точно. Она с ней ни за что не рассталась бы. С младшей сестренкой. Лейла ее боготворила. Каждый год, в день, когда Шашона пропала, я читаю молитву – молюсь за Шашону и за Лейлу, за то, что она, слава богу, не последовала за ней. В тот день я ее в школу не пустила, а сама взяла отгул.

– Лейла что, больна была? – спросила Пибоди.

– У нее ночью начались месячные. В первый раз. А я девочкам всегда в первый день цикла разрешала дома побыть. Баловала немножко. Так что Шашона пошла в школу, а Лейла – нет. Теперь она у меня доктор. Из нее выйдет отличный хирург. Она красивая молодая женщина. С ней все в порядке, она довольна жизнью. А наша Шашона… Теперь ее хоть нашли. Я должна Лейле сказать.

Впервые за весь разговор в глазах ее блеснули слезы.

– Мне надо ей сказать. И маме их тоже, когда она в следующий раз подаст голос. Периодически она нам все-таки звонит.

– Мисс Мэддокс, а Шашона в церковь не ходила?

Вопрос Евы вызвал легкую улыбку.

– Каждое воскресенье, независимо от того, хотела она идти или нет. Пока девочки жили со мной под одной крышей, они должны были соблюдать шабат. Против церкви она особо не возражала. Там много и красиво поют, а пение она любила. У нее был красивый, чистый голос. А когда мне ее отдадут?

– Немного погодя, – ответила Ева. – Мы вас известим. Скажите, может, вы видели кого-то из этих людей рядом с Шашоной или хотя бы где-то в вашем районе? – По ее знаку Пибоди достала из портфеля новую порцию снимков.

Тиша поочередно изучала фотографии. Нэшвилл Джонс, Монтклер Джонс, Филадельфия Джонс, Себастьян, Клиппертон.

– Мне жаль, но этих людей я не помню. Это ваши подозреваемые? Я люблю полицейские сериалы.

– Мы разрабатываем всех, кто мог иметь хоть малейшее отношение к этому делу.

– Не понимаю, как люди могут такое делать с себе подобными? Мы все пришли в этот мир, чтобы жить своей жизнью, делать свою работу, создать семью, любить тех, кого мы любим. Мы все на этой земле за одним и тем же, но некоторых это почему-то не устраивает. Им что-то мешает быть счастливыми или довольными жизнью. Не понимаю, что с ними такое.

Она протянула фотографии назад Пибоди.

– А вы понимаете?

Ева растерянно замялась.

– Нет.

– Если уж вы не понимаете, то все остальные и подавно.

– Вот человек, который выбрал себе работу по призванию, – прокомментировала Пибоди. – Даже то, как она держится, должно успокаивать. Пережить такой удар – и держаться с таким достоинством! Она хоть и утешает себя тем, что внучки нет уже давно, все равно ей было больно это слышать. И тем не менее…

– А девочка-то, похоже, в итоге выправилась бы. Как Линь. Ей просто не дали шанса вырасти из этого переходного возраста. И опять, между прочим, фигурирует церковь.

– Несколько в другом плане, но – да.

– И пение. Если Себастьян выйдет на связь с Делонной, может, тут у нас что-нибудь и свяжется.

– Совпадений вроде бы много, но конкретных пересечений практически нет.

Подал голос телефон, Ева взглянула на экран.

– Филадельфия в участке. Поехали. Посмотрим, может, ниточка появится.

Она отправила Пибоди в вестибюль, чтобы та проводила Филадельфию Джонс в допросную. Ева рассудила так, что в более официальной обстановке давление будет эффективнее. Потом они повторят ту же процедуру с Нэшем.

Она не спеша собрала бумаги и аппаратуру и направилась туда, где под дверью ее дожидалась Пибоди.

– Я ей лимонада принесла, – заговорила напарница. – Она немного нервничает и немного сердита на нас за задержку, но горит желанием помочь всеми возможными способами. И так далее в том же духе.

– Нервничает и сердита – как раз то, что нам нужно. – Ева вошла. – Включаю запись. Мисс Джонс, мы должны записать наш разговор, таков порядок.

– Конечно, только…

– Одну минуту. Допрос проводит лейтенант Ева Даллас и детектив Делия Пибоди. Дело номер Н-567823. Благодарим, что приехали, – произнесла Ева и села. – Сейчас мы зачитаем вам ваши права, под запись.

– Я не понимаю. Мои права? – Сегодня волосы у Филадельфии были собраны в пучок. Она нервным жестом пригладила прическу. – Я что, подозреваемая?

– Таков порядок, – быстро проговорила Ева и оттараторила последний вариант правила Миранды. – Понятны вам ваши права и обязанности?

– Да, конечно. Я приехала, чтобы помочь вам, чем только смогу.

– Мы это ценим. На сегодняшний день нами установлены личности всех, кроме одной, жертв, чьи останки были обнаружены в здании, собственником которого вы являлись на момент смерти потерпевших.

Ева выложила на стол одиннадцать фотографий.

– Вы узнаете кого-нибудь из этих девушек?

– Шелби, разумеется, о чем мы уже говорили. И Микки. Лупу. Но она у нас пробыла совсем недолго. Я… Вот это лицо мне кажется знакомым, но я не уверена. – Палец мисс Джонс завис над фотографией Мерри Волкович. – Если вы скажете мне ее имя, мы сможем проверить по документам.

– Я уже проверила. Формально ни в одном из ваших заведений она не числилась.

– Если бы она была наша, то в бумагах это непременно осталось бы. – Она выпрямила плечи. – Мы к своим обязанностям относимся серьезно.

– Но лицо вам знакомым не кажется?

– Так… Вроде я что-то такое припоминаю… По-моему, я мельком видела ее с Шелби… С Шелби, Микки… и, кажется, Делонной.

Она взяла снимок в руку и, нахмурившись, вгляделась в него, так что между бровей образовалась вертикальная складка.

– Она… Не уверена. Столько лет прошло! Но что-то в ней знакомое есть.

– Только в этой? – спросила Ева.

– Да и то не точно. Где же… В магазине! – Она с облегчением выпрямилась. – Я ходила в магазин, и они все там были – и эта девочка в их числе. Магазин Дэ Пака – ох, до чего же нетерпеливый был человек! Все жаловался мне, что дети ходят, воруют продукты, выкидывают номера. Я запомнила, потому что зашла туда случайно и неожиданно застала их, и надо признать, вели они себя нагло. Я велела девочкам – нашим девочкам – извиниться и немедленно возвращаться вместе со мной. Я запомнила, потому что у этой девочки я спросила, как ее зовут и где она живет. Она ответила в том ключе, что, дескать, не занялась бы я своим делом, только еще грубее, и убежала. Помню, я еще потом недели две все ее высматривала, вдруг бы она вернулась. У меня было ощущение, что она беглянка. Когда работаешь с ними изо дня в день, поневоле начинаешь распознавать их за версту.

– Так.

– И что она? Правда из дома убежала?

– Да.

– И потом погибла вместе с остальными. – Филадельфия закрыла глаза и накрыла фото ладонью. – Надо было мне тогда ее задержать, вызвать соцработников. Я-то была озабочена тем, как своих домой утащить, а ее упустила.

– Откуда вам было знать? – заговорила Пибоди.

– Это моя работа. Я обязана знать. Шелби с Микки обе уже не были на моем попечении, когда с ними это случилось. Но часть ответственности все равно лежит на мне, разве нет? Шелби нас провела, а ведь мы сами проморгали. Надо было держать с ней ухо востро, но мы были до того заняты другими делами, так взволнованы свалившейся на нас удачей, что невольно дали ей ускользнуть. И теперь нам с этим жить. Жить и знать, чем все закончилось. Микки… Не знаю, многое ли мы могли для нее сделать, но думаю, что-то все же было в наших силах. И мы обязаны были что-то предпринять. А теперь они обе погибли. Обе.

Она снова вгляделась в фотографии, потом резко подняла взор.

– Но не Делонна! Ее среди них нет. Они были так дружны, все трое. Она с ними не ушла. Осталась у нас и пробыла с нами, пока не исполнилось шестнадцать.

– Но где она теперь, вы не знаете.

– Нет, хотя должна признаться, я ожидала, надеялась, что она будет подавать голос. Кто-то из них продолжает поддерживать с нами связь, другие – нет.

– Она никогда не спрашивала вас о своих подружках? Не просила отпустить ее с ними повидаться?

Филадельфия потерла лоб.

– Все разве упомнишь? Я тут покопалась в своих записях того времени, пыталась понять, как…

Она покачала головой.

– У меня записано, что на какое-то время Делонна замкнулась, сказалась больной. Да это и естественно, ведь она осталась без двух лучших подруг.

– А она действительно болела? – поинтересовалась Ева.

– Насколько я помню – и из записей это следует, – она впала в какую-то апатию. Много плакала, хотя старалась этого не показывать. На сеансах, когда мне удавалось чуть-чуть до нее достучаться, она называла себя плохой девочкой. Мол, все ее покинули, потому что она плохая; ни дома у нее нет, ни семьи, и все потому, что она такая плохая. Мы работали над ее самооценкой. У нее был такой чудесный голос, и я использовала пение, чтобы немного помочь ей преодолеть свои комплексы. Но она больше ни с кем из девочек так близко не сдружилась. И как я уже сказала, замкнулась, погрузилась в какую-то скорбь, что, в общем-то, было естественно и ожидаемо. Бывало, сделает, что поручишь, и тут же опять замкнется в себе. Почти год прошел, прежде чем она пришла в себя.

– А вам не казалось странным, что никто из ее подруг не пытался с ней увидеться, потусоваться?

– Лейтенант, дети порой бывают эгоцентричны, а их мир зачастую… сиюминутен. Здесь и сейчас – вот что важно, поэтому отношения, которые завязывались внутри Обители – а теперь БВСМРЦ, – могут быть прочными, на всю жизнь, а могут быть поверхностными, продиктованными данной конкретной ситуацией. Ситуация изменилась – и дружбы как и не было.

– А вы не следите за судьбой своих воспитанников?

Она подняла руки – короткие, аккуратные ногти без лака, никаких колец или браслетов.

– Мы для них лишь временный дом, и часто это очень непродолжительный период. Подчас бывает, что и дети, и их опекуны предпочитают оставить эту страницу позади и начать новую. Мы не вмешиваемся.

– То есть ушли дети – и ладно? С глаз долой – из сердца вон?

По тому, как напряглись у Филадельфии плечи, было видно, что эта небольшая колкость попала в больной нерв.

– Детям, которые находятся на нашем попечении, мы даем все, что можем, – в физическом, духовном, эмоциональном плане. Мы делаем все от нас зависящее, чтобы уходили они от нас в лучшем виде, чем пришли, чтобы были подготовлены к плодотворной, полноценной жизни. Мы за них очень переживаем, лейтенант, но, будучи профессионалами, мы отдаем себе отчет, что они у нас лишь на непродолжительное время и в конце концов с ними придется расставаться. Для их же блага. И для нашего тоже.

– Но вы общаетесь с ними изо дня в день, практически живете с ними вместе.

– Верно.

– А кто у вас главный?

– Не очень понимаю, что вы имеете в виду. Мы с братом делим между собой обязанности. Ответственность. Мы вместе основали Обитель и БВСМРЦ.

– То есть в каком-то смысле вы партнеры.

– Да. Во всех смыслах.

– Но диплом по бизнес-администрированию есть только у вас. Вы ведь и стажировку такую проходили?

– Да, верно.

– Стало быть, финансами ведаете вы.

– В БВСМРЦ – да, в основном я.

– Как же получилось, что в старом здании у вас дела шли так плохо, что вы вынуждены были оставить его банку?

Щеки Филадельфии залил едва заметный румянец.

– Не понимаю, какое это имеет отношение…

– Все имеет отношение.

– Мы переоценили свои возможности, – лаконично ответила Филадельфия. – И эмоционально, и в финансовом плане. Мы просто верили в то, что мы делаем, и хотели сделать настолько много, что забывали о практической стороне дела. Вообще-то, я отучилась на менеджера только в последний год существования Обители, поскольку к тому моменту стало ясно, что дела наши плохи.

– Значит, до этого вы действовали как бог на душу положит. Что, на чудо надеялись?

И взгляд, и голос стали холодными, как лед.

– Я понимаю, не все верят в силу молитвы. Мы верим, даже когда ответ на эту молитву не такой явный или кажется нам чересчур суровым. В конечном итоге чудо же свершилось! Мы сумели помочь куда большему количеству детей, подарить им больше внимания и заботы, но для этого сначала нам надо было потерпеть неудачу в практическом, деловом смысле.

– Кто занимался финансами в Обители – до того, как вы получили диплом?

Филадельфия нетерпеливо фыркнула.

– Повторяю: я не понимаю, к чему эти вопросы. Ну, Нэш занимался. По большей части. Мы выросли в очень консервативной семье. Отсюда и наш первоначальный подход к Обители. Мы действовали в меру своих знаний и умений. Но потом нам обоим стало ясно, что у Нэша просто нет деловой жилки. А у меня есть. Наша вера, в частности, дает нам убежденность в том, что свои способности надо применять, вот почему я пошла учиться дальше. Спасать Обитель было уже поздно, но мы считаем, что замысел именно в этом и состоял.

– Чей замысел?

– Высшей силы. Божий промысел – знакомы с таким понятием? Мы учились на своих ошибках, мы потеряли одно здание, но получили новый шанс и на этот раз преуспели.

– Удобно. Значит, теперь финансами заведуете вы.

– В БВСМРЦ – да, вместе с нашим бухгалтером.

– А личными финансами вы занимаетесь по отдельности? Каждый своими?

– Разумеется. Лейтенант…

– Я просто пытаюсь составить себе картину, – перебила Ева. – А ваш второй брат?

– Монти? Монти умер.

– В Африке. В прошлом месяце было пятнадцать лет, как это произошло. А в чем состояли его функции? Какие у него были обязанности? Какую часть работы он выполнял?

– Он… помогал везде, где мог. Ему нравилось помогать на кухне, делать какой-то мелкий ремонт. Время от времени он помогал Броди.

– То есть был подсобным рабочим.

Брови у Филадельфии опять сошлись, образовав все ту же глубокую складку над переносицей.

– Я не знаю, что это такое.

– Ну как же? Ни тебе ответственности, ни реальной работы. Одни мелкие поручения.

– Монти не имел образования, чтобы…

– А почему, собственно говоря? Почему он не учился, чтобы сделаться вашим партнером? Вы же со старшим братом получили дипломы?

– Не понимаю, почему вас это так волнует. Это наша частная жизнь…

– Теперь ваша частная жизнь – предмет моего профессионального интереса, – выпалила Ева, так что Филадельфия дернулась. – Погибли двенадцать девочек. Неважно, понятен ли вам вопрос. Отвечайте!

– Да будет тебе, Даллас, – умиротворяюще пропела Пибоди, вступив в свою роль доброго полицейского. – Нам нужно знать, – обратилась она к Филадельфии, – все, что только возможно, и тогда мы сможем попытаться сложить все факты в единую картину. Ради вот этих девочек, – добавила она и подвинула фотографии поближе к Филадельфии.

– Я хочу помочь, просто… просто мне больно говорить о Монти. Он был для нас малышом. – Она вздохнула и слегка обмякла. – Самый младший из нас. Наверное, мы его немного избаловали. Особенно когда мама умерла.

– Покончила с собой.

– Да. Это и сейчас больно, а тогда для всех нас было во сто крат больнее. Она просто была нездорова, не в себе. В разладе с собой. Утратила веру и лишила себя жизни.

– Для семьи это большое испытание, – сказала Пибоди очень мягко. – Тем более для такой верующей семьи, как ваша. А ваша мама веру утратила.

– Мне кажется, она утратила желание держаться этой веры. Она была больным человеком, и рассудком, и душой.

– Ваш отец по этому поводу занял весьма строгую позицию, – вставила Ева.

Снова на щеках Филадельфии появился румянец, на этот раз – больше от возмущения, чем от неловкости, решила Ева.

– Это была – и есть – трагедия исключительно личного характера. Если, как вы выражаетесь, он и занял строгую позицию, то из-за того, что испытал великое горе и великое разочарование. Вера моего отца была неколебима.

– А матери – нет.

– Она была нездорова, – повторила Филадельфия.

– Она заболела – или обратилась за врачебной помощью – вскоре после рождения самого младшего из вас.

– Это была неожиданная и тяжелая беременность. И вы правы, на ее здоровье она сказалась.

– Трудная и неожиданная, – повторила Ева. – Но все же ребенка она выносила.

Руки Филадельфии, крепко сжатые, лежали на столе. Она холодно произнесла:

– Мы уважаем принимаемое каждым конкретным человеком решение, однако прерывание беременности, если оно не продиктовано исключительными обстоятельствами, было для моей матери немыслимым делом – как и для любого человека, разделяющего нашу веру.

– Хорошо. Значит, беременность была неожиданной и тяжелой, повлекшей за собой клиническую депрессию, беспокойство и в конечном итоге самоубийство.

– Почему вы произносите это таким ледяным тоном?

– Таковы факты, мисс Джонс.

– Мы не хотим ничего упустить, – сказала Пибоди, легонько коснувшись руки Филадельфии. – Ваш младший брат – он ведь еще жил с родителями, когда матери не стало?

– Да, ему было всего шестнадцать. Он поселился со мной и Нэшем спустя несколько месяцев, когда отец продал дом и уехал в миссионерскую поездку. И вскоре после этого, на нашу долю от продажи дома, мы и купили здание на Девятой и основали Обитель.

– Остаться без матери в столь юном возрасте… – сочувственно проговорила Пибоди. – А с другой стороны, когда вы основали Обитель, ему было самое время подумать о высшем образовании. Либо о профессионально-техническом обучении. Но в его досье я ничего такого не нашла.

– Верно. Монти не проявлял склонности к высшему образованию и вообще к получению какой-либо специальности, и честно говоря, у него и способностей таких не замечалось – ни психологических, ни организационных. Вот работать руками у него получалось хорошо, к этому у него был талант.

– Но и этому он не обучался.

– Он хотел быть поближе к нам, а мы ему потакали.

– И он лечился от депрессии, – добавила Ева.

– Да, лечился. – Филадельфия Джонс посмотрела на Еву с нескрываемым негодованием. – И что с того?! Это не преступление! Монти был человек в себе. Интроверт. В большей степени, чем Нэш или я. Когда мы повзрослели, начали совершать поездки, пошли учиться в колледж, и потом вдруг умерла наша мать, он очень страдал от одиночества и впал в депрессию. Тогда мы обратились за помощью, и он ее получил.

– Интроверт. Значит, когда он стал жить с вами в Обители, то не стремился к общению с обитателями и персоналом?

– Я уже сказала, когда отец уехал в командировку, мы взяли Монти к себе, помогли ему найти себя. Он был несколько застенчив, но детей любил. В каком-то смысле он и сам был ребенок. Обитель была и его домом тоже.

– А как он воспринял утрату этого дома?

– Откровенно говоря, ему было тяжело. Это же был его первый дом после родительского, он считал его родным – как все мы. И как и нам всем, расставаться с этим домом ему было нелегко. Он был расстроен, и это понятно. Всегда трудно признавать свою неудачу. Но эта неудача открыла нам дверь в будущее.

– И сразу после того, как вы вошли в эту дверь, вы отправили его в Африку. Своего застенчивого, интровертного младшего брата.

– Подвернулась такая возможность. Мы понимали, что Монти пора расширять границы своего мира. Так сказать, вылететь из гнезда. Если честно, мне было тяжело, но для него это был шанс. Своя дверь в будущее.

– А кто это все устроил?

– Я не очень понимаю, что вы имеете в виду под этим словом «устроил». Глава миссии в Зимбабве решил выйти в отставку, вернуться домой к семье. Для Монти это был шанс повидать мир, как это было и у нас с Нэшем, посмотреть, есть ли у него, в конце концов, призвание.

– И ему там нравилось?

– Судя по его электронной почте, он был очень доволен. Казалось, в Африку он влюбился с первого взгляда. Я уверена, что, если бы он от нас так рано не ушел, он там расцвел бы. Он нашел свое место в жизни. И свое призвание, в котором я до этого сомневалась. В соболезнованиях, которые мы получали после его гибели, говорилось о его доброте, сострадании, его… радости. Больно и одновременно отрадно сознавать, что перед тем, как нас покинуть, он обрел свое счастье.

– Вы часто с ним разговаривали?

– Разговаривали? Мы вообще не разговаривали. Когда в первый раз едешь с миссией, тем более если это вообще твоя первая самостоятельная поездка, легко поддаться желанию цепляться за родной дом, семью и друзей. Но в первые несколько месяцев лучше все эти контакты ограничить, чтобы ты мог сосредоточиться на миссионерской работе, стал считать родным свое новое обиталище, обрел семью в тех людях, кому проповедуешь. И всем сердцем стал им служить.

– А-а. Напоминает армейскую учебку.

Теперь Филадельфия была не так напряжена и даже слегка улыбнулась.

– Пожалуй, да, в некотором смысле.

– А какие у него были отношения с Шелби? Они ладили?

– Ладили?

– Вы сказали, он сам был словно один из них.

– Да, но я просто имела в виду, что он был намного моложе нас с Нэшем, и годами, и душой.

– Так как он ладил с ребятами? И конкретно – с Шелби?

– С девочками он был особенно робок, но отношения у них, по-моему, были неплохие. Я бы сказала, Шелби он несколько побаивался. Характер у нее был сильный, а временами так просто несносный.

– А тут он – такой робкий, да еще и младший брат двух руководителей, да? Догадываюсь, она его не раз поддевала. Неплохой способ поквитаться с вами: предположим, вы ее наказываете или гоните, а она в ответ бьет по самому уязвимому.

– Она порой была забиякой, что правда, то правда. Монти предпочитал держаться от нее подальше. Ему было комфортнее с воспитанниками потише. Со Стейком любил поговорить о спорте. – Воспоминание вызвало у нее улыбку. – Я и забыла. Монти обожал спорт. Любой. Бывало, заведут со Стейком разговор о футболе. Или о бейсболе. Начнут сыпать статистикой… Диву даюсь, как у них все это в голове умещалось, когда они то и дело мусор-то выносить забывали.

– Значит, он регулярно общался с мальчиком из компании Шелби.

– С мальчиками, с мужчинами он чувствовал себя как-то комфортнее, увереннее.

– То есть подружек у него не было?

– Нет.

– А близких отношений с мальчиками?

Теперь Филадельфия заерзала на стуле.

– Наш отец этого никогда бы не одобрил, но мы с Нэшем отнеслись бы спокойно, если бы у Монти завязались отношения с другим молодым человеком. Но мне кажется, в физическом плане его мужчины не привлекали. А для отношений с женщинами он на тот момент был просто слишком робок.

– С девочками было бы полегче.

Прошла минута, пока недоумение на лице Филадельфии сменилось взрывом негодования.

– Мне не нравятся ваши намеки!

– Робкий парень, практически ни с кем не общается, школу окончил на дому, избалованный, как вы сказали, и одновременно закомплексованный. Никаких серьезных обязанностей, куча свободного времени. И полный дом молоденьких девушек – причем некоторые из них, как Шелби, охотно обменивают секс на всякие услуги.

– Монти ни к кому из девочек даже не прикоснулся бы!

– Вы сказали, он не был гомосексуалистом. – Ева подалась вперед, приблизилась вплотную к Филадельфии. – Он молод, немногим за двадцать, а тут все эти девочки, и некоторые только-только начинают расцветать. У многих за плечами большой опыт жизни на улице. И есть еще Шелби, всегда готовая сделать парню минет за бутылку спиртного или чего ей там еще захотелось.

Филадельфия вспыхнула.

– Мы понятия не имели о ее… художествах, пока однажды Нэш не поймал ее на краже посуды с кухни, и она предложила ему… предложила… его обслужить, чтобы он не поднимал шума.

– То есть вы были в курсе.

– Ей немедленно запретили все отлучки, добавили обязательных консультаций с учетом новых обстоятельств.

– Это было до или после того, как она за бутылку «обслужила» помощника Файна – Клиппертона?

– Этого я не знала. – Она слегка заикалась, румянец уступил место мертвенной бледности. – Не знала. Тот инцидент с Нэшем произошел непосредственно перед нашим переездом, примерно за неделю до него.

– Вы ограничили ее в передвижениях, и все же она умудрилась – как вы это назвали? – ускользнуть.

– С Шелби мы потерпели фиаско. Во всех отношениях. Но вы не имеете права – слышите, лейтенант? – никакого права приплетать сюда Монти!

– Давайте взглянем правде в глаза, – бесстрастно проговорила Ева. – Если у нее хватило духу предложить себя старшему брату, то младший и вовсе был бы легкой наживой. Бьюсь об заклад, это он снабдил ее бланками документов. Кто обращает внимание на тихоню? И младший братец мог помочь ей проникнуть в старое здание, свой первый дом во взрослой жизни. Младший брат умел работать руками. Он и пару перегородок легко бы поставил.

– Да как вы смеете?! Как вы смеете сидеть тут и намекать, что мой брат – убийца? Отнять у человека жизнь – да это же противоречит всему, во что мы верим!

– Ваша мать лишила себя жизни.

– Вы не смеете использовать нашу личную трагедию как улику! Моя мать была больной человек. Вы тычетесь наугад, потому что понятия не имеете, кто убил этих девочек, вот и указываете пальцем на моего брата, зная, что он не может себя защитить.

– Я знаете на что указываю пальцем? Братишка под колпаком, за него все решают другие, и вот, со смертью отца, колпак внезапно слетает. Роль новых родителей берут на себя брат и сестра, их приют становится для него новым домом. Он уже большой парень, проблемный, и у него по-прежнему нет никаких обязанностей, нет реальной работы, нет настоящей цели в жизни. Зато у него есть гормоны. Есть определенные потребности. А тут все эти красивые девочки, девочки, знающие, что почем. И умеющие обработать мужчину. Как, например, Шелби.

И она его использует. Это то, чем она занимается регулярно. Что она хорошо умеет. Потому что она тоже под колпаком, но она задалась целью обзавестись своим кровом и жить своей жизнью, чего бы это ни стоило. А тут этот большой пустующий дом, вот он, перед тобой. Ей надо найти способ уйти из приюта и проникнуть в старое здание. И Монти как раз может помочь ей решить обе эти проблемы. Но как только он для нее это сделал, она теряет к нему интерес. Он не из ее компании, он ей не друг. Он был всего лишь средством достижения цели.

– Это все неправда! – задохнулась Филадельфия. Ее пальцы на столе то сжимались, то разжимались. – От первого до последнего слова!

Ева, довольно жестко, продолжала:

– Она помогла ему почувствовать себя мужчиной, а теперь она же дала ему вновь ощутить свою никчемность. Ее надо за это наказать. Он знает, как проникнуть в здание. Он наверняка знает, как применять транквилизаторы. Он должен заставить ее понять: то, что между ними было, – это нечто особенное. Она должна посвятить себя ему. И высшей силе. Уверовать. Он заставит ее уверовать.

– Нет!

– Но с ней другая девочка. Этого он не ожидал. Что ж, ей тоже придется уверовать. Они его не боятся – он робкий, неловкий парень. Напоить их успокоительным не составило труда. А после этого и все остальное совсем несложно. Может быть, он слишком увлекся, а может, с самого начала задумал их убить, но как бы то ни было, теперь они мертвы. Перешли в лучший мир. Очищенными. Но люди его не поймут, поэтому ему приходится их прятать, а где это удобнее всего сделать? Да прямо здесь! В его обители. Все прошло так легко! Нет, ну правда! И что он теперь чувствует? Что он наконец обрел свое предназначение. Свое истинное призвание. Остается только найти новых девочек.

– Все, что вы сказали, – ложь. И все это омерзительно!

– Может, и омерзительно, – согласилась Ева, – но звучит, несомненно, правдоподобно. Вот что я и впрямь не могу понять, так это почему вы, когда узнали, оставили тела лежать там? А если вы не знали, где он их спрятал, то почему, перед тем как отсылать его в Африку, не заставили его признаться?

– Мы ничего не узнали, потому что он ничего этого не совершал!

– Или вы его никуда не отсылали? – Ева откинулась на спинку стула и задумчиво тряхнула головой. – Вот это действительно вопрос. Робкий интроверт в один прекрасный день просыпается в Африке и становится прирожденным миссионером. Для меня это звучит маловероятно.

– Вы же не сомневаетесь в том, что он уехал в Африку? Это все задокументировано. Его там люди знали.

– Это я как раз проверяю. Он убивал, то есть предал все, на чем вы стояли, поставил под угрозу дело всей вашей жизни. Кто теперь станет давать вам деньги? Какой суд доверит вам детей? Все, ради чего вы трудились, может пойти прахом. Та самая дверь, что для вас приоткрылась, теперь захлопнется. Мисс Джонс, нам предстоит найти и его останки? Ваш младший брат тоже был принесен в жертву высшей силе?

– Ну, хватит! – Она вскочила на ноги. – У вас исковерканная душа и извращенное сознание. Я любила брата. И он в жизни никому не причинил вреда. А я никогда не причинила бы вреда ему. Вы живете в холодном и уродливом мире, лейтенант, где доминирует все это. – Она показала на разложенные на столе фотографии. – Мне больше нечего вам сказать, абсолютно нечего. Если вы настаиваете, чтобы я продолжала сидеть в этой ужасной комнате, тогда я буду требовать своего адвоката.

– Вы свободны, – бодро ответила Ева. – Пибоди, проводи, пожалуйста, мисс Джонс к выходу.

– Я вижу, где тут дверь. – Она развернулась и стремительно вышла.

– Господи. – Пибоди издала протяжный вздох. – Крепко ты ее. Ты и впрямь думаешь, что все так и было? Потому что звучит это не только правдоподобно, но и убедительно.

– Это единственная реальная версия. Причем большую часть мы фактически уже доказали. Конечно, у меня связались еще не все ниточки, но половину пути мы преодолели.

– То есть наших девочек убил брат Джонсов.

– Он подходит по всем параметрам. Идеально подходит, и я ей это доказала.

– Да, выглядело убедительно. Но неужели ты действительно считаешь, что они потом убили своего братишку? Я хочу понять, кто же тогда ездил в Африку, если не он? Ведь это все есть в бумагах, тут она права.

– Пока не знаю, но мы узнаем.

– Именно поэтому ты велела попросить Овусу разузнать, не осталось ли у кого-нибудь в деревне снимка младшего Джонса в период его жизни там?

– Поскольку он был кремирован, а прах развеян, то никакая идентификация невозможна. Но он – кто бы это ни был – много фотографировал. Так что я готова спорить, что где-то есть и его собственные фотографии. Однако что можно точно сказать после нашего милого разговора, так это что Филадельфия действительно была не в курсе, что бы на самом деле там ни случилось и куда бы ни привела нас наша версия.

– Мне тоже так показалось, но ты говорила…

– Я вывела ее из себя, так? Вызвала шок и возмущение, а заодно добыла крупицы информации, которые хорошо заполняют некоторые белые пятна. Вот только, когда мы с ней сдвинулись с мертвой точки, я не поняла до конца ее реакцию. Что это было – страх или просто нервы? Чувство вины, вины перед погибшими – и не будь этого, я бы первая ей не поверила. Но если я права и братишка крутил с Шелби, а вся последующая цепочка идет от этого звена, то она действительно ничего не знала.

– Но… что тогда с Африкой? Просто совпадение?

– Нет, конечно. У нее есть еще один брат, так? Партнер. Воспитанный в традициях семьи. В старых традициях. Старший брат, глава их небольшой семьи. Да, из этого можно что-то выжать. Пибоди, надо доставить его сюда.

– Сделаю.

Пибоди начала подниматься, но тут просигналил Евин телефон. Та выудила его из кармана, прочитала сообщение, и брови поползли наверх. Потом она набрала ответный текст.

– Ты не поверишь! Себастьян прорезался. Моя вера в человечество вернулась в свое прежнее состояние. У меня встреча с Делонной.

– Правда? И когда?

– Сейчас. Поехали!

18

Бар в «Пурпурной луне» переливался огнями. Еще больше огней, мерцая, бегали по потолку и, как могла представить Ева, будут бегать по танцующим, которые заполнят заведение после его открытия. Пока что пурпурные кабинки и серебристые столы оставались пусты.

Когда Ева вошла, на нее обернулась пара, стоящая перед сверкающей барной стойкой.

Мужчина, поджарый, в дорогих джинсах и белой рубашке, держал обе руки женщины в своих. Лицо у него было великолепной лепки, с выступающими скулами и твердым подбородком, и его обрамляли художественно переплетенные дреды. Глаза, зеленые, с таким же твердым выражением, возмущенно следили за Евой, пока они с Пибоди шли от дверей.

Мужчина что-то настойчиво произнес вполголоса, женщина обратила к нему лицо. И лишь качнула головой.

– Это важно, малыш, – сказала она, сжала его пальцы, потом высвободила руки, но осталась стоять с ним рядом.

Ева не была уверена, что узнала бы Делонну в этой обольстительной, знойной красотке.

Расцвела, подумалось Еве, и умеет максимально использовать то, что ей дано. Короткая, колючая стрижка делала лицо эффектнее, а большие миндалевидные глаза темно-шоколадного цвета еще выразительнее. Губы она накрасила ярко-красной помадой, того же цвета было и короткое облегающее платье.

– Лейтенант Даллас? – Голос звучал непринужденно.

– Так точно. – Во избежание недоразумений Ева показала жетон. – А это детектив Пибоди. Вы Делонна Джексон?

– Лонна. Просто Лонна. Лонна Мун. А это мой муж, Дерик Стивенс. Заведение принадлежит нам.

– Приятное местечко.

Дерик вклинился между Лонной и Евой.

– Она не обязана с вами говорить!

– Дерик!

– Ты не обязана этого делать!

– Ну, малыш, ты же знаешь, что это не так. У нас с Дериком своя жизнь, – проговорила она, обращаясь к Еве и сделав шаг в сторону. – У нас есть свое жилье, и мы живем своей жизнью, не имеющей ничего общего с тем, что было. Он беспокоится, как бы меня не утянуло в прошлое.

– Мы не собираемся причинять вам неприятностей.

– Неприятности случились еще до вас, – ответила Лонна, не давая Дерику сказать. – Тяжело это сознавать, но теперь я отдаю в этом отчет. Лучше нам присесть. Мы можем вам что-нибудь налить. Дерик, принеси мне газировки, пожалуйста. Может, всем принести? – обратилась она к остальным.

– Было бы прекрасно, – ответила Ева и вслед за ней прошла в кабинку. Они с Пибоди сели рядом. – Вы ведь дружили с Шелби Стубэкер?

– Неразлейвода. Шелби, Микки, Стейк. Мне кажется, я без них зачахла. Шелби и Микки погибли, да? Себастьян ничего конкретного не сказал, но, когда мы услышали, что произошло в Обители, я сразу догадалась. А тогда я думала, они меня просто бросили, и очень переживала.

– Они вас не просто бросили.

– Это еще хуже. Намного тяжелей, когда знаешь, что с ними произошло. Но правду знать полезно.

– Вы собирались обустроить себе в Обители жилье, некий клуб – наподобие того, что был у Себастьяна.

– Откуда вы узнали? – Она изумленно воззрилась на Еву. Дерик принес поднос с высокими стаканами, наполненными газировкой, которая переливалась в такт со вспышками цветных огней на потолке. – С того момента как стало известно, что Обитель переезжает, мы целыми днями только об этом и говорили. Мне было очень страшно, но показать этого я не могла. Страшно, как мы станем жить сами по себе. И одновременно я испытывала волнение. Неразлейвода, – тихо повторила она и выпила воды. Дерик опустился рядом.

– А кто помог ей подделать бумаги? Документы об опеке?

– Вам и это известно? Я не знаю, могу лишь догадываться. Шелби нас не всегда в свои дела посвящала. Это был наш вожак. Она нами командовала, но и отвечала за нас – так она говорила.

– У нее завязались отношения с Монтклером Джонсом. Младшим братом Джонсов. Какого характера отношения? Сексуального?

Лонна вздохнула и прислонилась головой к плечу мужа.

– Она не рассматривала это как секс. Бартер, платежное средство. Я потом еще долго именно так к этому и относилась. – Она улыбнулась Дерику. – Шелби понадобились немалые усилия, чтобы Монти наконец раскрепостился. Он ее побаивался, жутко стеснялся, но одновременно был очарован, это факт. И он же не был умным или принципиальным, как мистер Джонс и мисс Джонс. Мы его вообще воспринимали едва ли не как сверстника, хотя, подозреваю, лет ему было побольше. Шелби была первой, кто сделал ему минет, это был предмет ее гордости.

Лонна поморщилась и взялась за сердце.

– Боже, послушаешь – ужас какой! Но вы должны понять…

– Я понимаю. Она неоднократно подвергалась надругательствам. И научилась выживать – тем способом, который, как она считала, позволял ей контролировать положение, давал какую-то власть. Ребенок, которого лишили детства.

– Мы в большинстве такими были. – По щеке Лонны скатилась первая слеза.

– Не плачь, малыш.

– Мне нужно немного поплакать. Шелби так и не дали шанса стать счастливой, а мне это удалось. И Микки… Она была такая приставучая! И озлобившаяся на весь белый свет. Но, боже мой, до чего же она была привязана к Шелби! Даже слишком привязана. Теперь-то я понимаю, что Шелби никогда не смогла бы ответить ей тем же. Мы шли за ней, потому что она показывала нам путь, давала нам… семью. Время от времени мы зависали в Клубе у Себастьяна, так – в порядке развлечения, чтоб потусоваться. И еще потому, что там можно было многому научиться. – Она помолчала. – Он сказал, вы не будете меня доставать из-за прошлых дел.

– Не буду. Это я тоже понимаю. – Чтобы развеять сомнения, она на мгновение переключилась на Дерика. – Никто не собирается читать Лонне мораль.

– Только попробуйте – мигом за дверь выставлю.

– И правильно сделаете. Вы привели к Себастьяну одну девочку, – вновь обратилась она к Лонне. – Вот эту. – Ева выложила на стол фотографию Мерри Волкович. – Помните такую?

– Помню. Имени не помню, к тому же она оказалась подлой, как змея. Но я действительно как-то привела ее к Себастьяну – проходила мимо, а к ней парни пристают. Она девчонка была не из робких, отбивалась, но численный перевес, сами понимаете… Вот я и вступилась.

– Ты вечно за всех заступаешься, – буркнул Дерик. Лонна рассмеялась.

– Я тогда дура была, дралась напропалую. Шелби меня научила, как за себя постоять, вот я и кинулась на тех парней, отдубасила заводилу – такого же всегда можно определить. Вырубишь его, рассудила я, – остальные сами разбегутся. Так оно и вышло. После этого я отвела ее к Себастьяну, потому что у нее никого не было.

Она провела пальцем по обрезу фотографии.

– И она тоже среди них. Тех, что в здании.

– Да. Вы пытались ей помочь, но у Себастьяна она не задержалась.

– Я же говорю: подлая, как змея, – повторила Лонна. – Но она была совсем ребенок. Немного потусовалась с нами – в основном с Шелби, – но потом ушла, и больше я ее нигде не видела.

– Она ушла раньше или позже Шелби?

– Так… Дайте подумать… Наверное, позже. Я пару раз удирала из приюта наведаться к Себастьяну, все надеялась, вдруг Шелби там, но нет, ее не было. А эта девочка, мне кажется, была. А потом тоже исчезла.

– Хорошо. Теперь вот об этой.

Ева подала напарнице знак, и та выложила снимок Шашоны.

– Эта не из наших, – медленно проговорила Лонна. – Кажется, я ее все же где-то видела – внешность запоминающаяся, правда? Постойте-ка… А она не пела?

– Пела. – Еще одно совпадение, мелькнуло у Евы. – Да, она пела.

– Тогда точно. Красивая девочка, хороший голос. Мы иногда бегали на Таймс-сквер, я для туристов пела. Деньги мне кидали в коробку. А эта девочка… Припоминаю, как она подошла и запела со мной вместе. Просто подхватила мотив – не помню, какой конкретно, – и стала петь вторым голосом. Шелби-то с Микки медведь на ухо наступил. Стейк – тот был музыкален, но на улице петь не желал. А эта девочка остановилась и подошла. Она мне и раньше в округе попадалась, но она была не нашего поля ягода. И она меня тоже раньше видела. Это заметно было, когда она подошла.

– Значит, вы ее видели раньше, – стала допытываться Ева. – Где-то в районе Обители?

– Похоже на то. Всегда с рюкзаком. Подружки, смех, галдеж… Домой, может, шла или, наоборот, потусоваться. Я ей завидовала. Всегда хорошие шмотки, и у подружек тоже. А меня прямо бесили эти обноски, в которых я ходила, почему я и замечала, как другие девчонки одеты.

– И потом вы с ней столкнулись на Таймс-сквер.

– Верно. Я устроилась со своей коробкой, а Шелби, если честно, таскала в толпе бумажники у ротозеев. Знаете, тогда для нас это была забава. Приключение. А у нас приключений не так много и было. Но в тот раз эта красивая девочка ко мне подошла и мы стали петь дуэтом. Одну песню спели, вторую – а потом она убежала к подружкам. Мне запомнилось потому, что было приятно петь с кем-то, и еще потому, что я ей предложила часть денег, но она отказалась. Сказала, она это не из-за денег сделала, а из-за песни. А ведь благодаря ей я не меньше пятерки заработала.

Хороший, чистый голос… – прошептала Лонна, изучая снимок. – И вот теперь ее тоже нет.

– У нее осталась бабушка, которая ее воспитала, любила, – сказала Ева. – Ей будет важно услышать то, что вы рассказали.

– Скажите ей… Скажите, что из ее девочки точно вышла бы певица. И доброта в ней чувствовалась. Все эти девчонки, мои ровесницы, в классных шмотках, – они на таких, как я, и глядеть не хотели. А та подошла.

– Я передам. Теперь расскажите немного о Клубе. Где Себастьян был.

– Ну что… Себастьян следил, чтобы мы не сидели голодными. Меня-то у Джонсов неплохо кормили. Они следили за тем, чтобы мы питались здоровой пищей и не ходили голодными. Но без Себастьяна многие девочки в Клубе попросту голодали бы. Вы должны это знать.

– Хорошо.

– Он показывал, как вырывать сумки, чистить карманы, кое-каким разводкам тоже учил. Это было интересно, и у меня неплохо получалось. Мне нравилось иметь какие-то свободные деньги, чтобы никто не знал, даже если они были чужие. Своих-то у меня отродясь не было. Минетами я зарабатывать не могла, да Себастьян этого и не одобрил бы. Но я в любом случае не смогла бы, как Шелби, хотя она и пыталась меня обучить.

Лонна хохотнула и подмигнула мужу. В глазах ее стояли слезы.

– Но я не могла. Я была немного моложе ее и сказала Шелби, что ни за что этого делать не стану. Что это противно. Она меня обсмеяла и сказала, что надо относиться к этому как к медицине. Надо – и все тут. Но я все равно не стала.

– И вы никогда не попадались?

– Много раз была на грани. Наверное, это тоже из разряда острых ощущений. У мистера и мисс Джонс порядки были строгие, но в большинстве случаев нам давалось время выйти в город, а мне его перепадало даже больше других, так что мы все ходы и выходы знали. И всегда друг дружку выручали.

– А как сейчас? Про Стейка что-нибудь знаете?

– Он поступил как я – сменил имя. А потом уехал. Он хотел повидать мир, это была его мечта. И повидал. Он даже учился где-то, и все благодаря мистеру Джонсу, мисс Джонс и остальным. Он нанялся на корабль, был матросом, ходил по Тихому океану аж до южных широт. Он и сейчас смотрит мир, и надеюсь, вы его сюда не выдернете. Когда я узнала про девочек, мы разговаривали, и он сказал, что, если надо будет, он приедет. Но мне бы не хотелось, чтобы ему пришлось это делать.

– Пока мы его трогать не будем. Если окажется, что он нам нужен, я попрошу вас с ним связаться или подсказать, как мне самой это сделать, чтобы мы смогли поговорить.

– Это возможно, но мне кажется, он все равно скоро должен приехать. Мы с ним любим повспоминать старое. Вы же знаете, как это бывает.

Не до такой степени, подумала Ева, но знаю.

– Расскажите, что было, когда Шелби ушла.

– У нас все было распланировано. До сих пор помню, как я тряслась, вдруг ничего не выйдет. И как потом радовалась, что все получилось. Радовалась и горевала. Шелби вырвалась, она обустроит наш дом и потом вытащит всех нас. Мне придется уйти. С одной стороны, мне этого очень хотелось, а с другой – казалось надежнее остаться в проверенном месте. А наше новое здание? Оно было такое красивое – я еще никогда в таком доме не жила.

Но она выбралась, как и обещала. И тут вдруг Микки объявляют, что ее возвращают матери, в самый разгар нашей авантюры. Это уже было не запланировано. Мы собрались, Микки, Стейк, я, и решили, что Микки надо каким-то образом немного обождать с матерью, а мы тем временем дождемся известий от Шелби.

– Но так и не дождались.

– Не дождались. И нас осталось двое – я да Стейк. Потом его наказали – огрызался много. Он был на взводе – да и я тоже, – обычно-то он умел язык не распускать. Ему запретили выходить в город и отправили дежурить на кухню – а в новом-то здании порядки у нас стали строже и убегать в город, как прежде, мы уже не могли. Но я решила, что мы должны это сделать. Надо было найти Шелби, понять, что к чему.

Она замолчала и долго пила свою воду.

– Я была мелкая и тощая. Однажды после отбоя я вылезла из окна своей комнаты. Окна открывались не на полную ширину, как раз чтобы мы не вылезали. Но я умудрилась пролезть. После этого надо было еще спуститься по стене, и мне повезло, что я не упала и не сломала себе ногу или шею. Потом побежала к метро. Я заранее стащила у Матушки из сумочки карточку, а потом мне предстояло ее как-то подсунуть обратно. И мне надо было каким-то образом подняться по стене, влезть обратно в окно, но все это – потом. В тот момент я была свободна как птица и бежала к своей лучшей подруге.

– То есть в Обитель.

– Я села в метро и вышла на нужной станции. Там всего пару кварталов пешком, и я побежала. Я бежала, и ночь была приятная и теплая. Помню, как я думала: вот Шелби удивится, когда меня увидит! Как она будет мной гордиться, что я сумела сбежать из-под стражи, преодолев все заслоны. Она будет смеяться, мы посмеемся вместе, и она скажет мне, что делать дальше. Так я думала. До сих пор помню, как я об этом думала и как сильно билось мое сердце.

А что было дальше, не помню. Сплошной туман. Помню, как проснулась утром, в своей постели, у себя в комнате, в новом здании. Мне было плохо, я была вся разбита. И очень испугана, потому что вылезла в окно, спустилась вниз – я не сомневалась, что я это проделала, но совершенно не помнила, как карабкалась назад и влезала в окно. И чтобы мы смеялись с Шелби, тоже не помнила. А окно мое оказалось крепко заперто на замок. И на мне, когда я очнулась, была форменная пижама, а вечером-то я ее не надевала!

– А не помните, вы кого-то видели, с кем-то говорили?

– Я помню только то, что рассказала. Разве что… Мне потом снились сны. О том, как я вошла в старый дом, окликнула Шелби. Потом – кромешная тьма, и во сне я слышу, как кто-то молится об очищении. Очищении разума, тела, духа – примерно как то, о чем мы говорили в Обители, но немного на другой лад. Об очищении для плохой девочки, чтобы… чтобы она смогла прийти домой. Сумбур. И еще мне было холодно, я была без одежды и очень напугана, но не могла ни кричать, ни бежать, ни даже шевельнуться. Этот сон мне потом долго снился.

Ее пробила дрожь. Дерик тут же обнял ее за плечи и притянул к себе.

– Иногда в этих снах я слышу крики, стенания. Иногда я как будто плыву, и мне не страшно, я просто уплываю под этот тихий, тихий голос, который говорит мне, что все хорошо, надо просто забыться, забыться.

– Чей голос?

– Я не знаю. Но думаю… – Она схватила мужа за руку. – Теперь я знаю, что то, что случилось с Шелби и Микки, должно было случиться и со мной. Но не случилось. Я не знаю, почему так вышло, не знаю, как проснулась невредимой, одетой в форменную пижаму, в своей постели, с крепко запертым окном.

– И вас никто никогда не расспрашивал о той ночи?

– Стейк расспрашивал. Я рассказала, что помнила, но он решил, что все это мне приснилось. Что я вообще никуда не ездила. И из окна не вылезала. Я и сама стала так думать, и мне было ужасно стыдно. Я струсила и подвела друзей. Но и они меня тоже подвели. Я стала себя в этом убеждать, чтобы как-то побороть этот стыд.

Она повернула голову к Дерику. Чуть-чуть. Тот коснулся губами ее волос.

– Шелби меня бросила, как и все остальные, так что, в принципе, мне было все равно. Я все это выдержала, пережила. И я делала все необходимое, чтобы это пережить, до того момента, как настала пора уходить. Никто меня брать к себе не собирался, такую худющую, костлявую, странноватого вида девицу. Мне просто надо было дотерпеть до того времени, когда я смогу уйти. И стать кем захочу.

Она допила воду.

– Так все и вышло. Я сменила имя. Не законным путем – Себастьян мне помог. Если делать все по закону, остаются архивные записи. А я хотела стать совершенно новым человеком, стать собой. И стала Лонной Мун. Мне казалось, певице такое имя подходит. А я только о том и мечтала – стать певицей. Я худо-бедно устроилась. Пела за харчи, работала официанткой, певичкой в кабаке, еще бог знает кем – все для того, чтобы было чем платить за жилье. Потом встретила Дерика. И вот я с ним. Это лучшее, что случилось в моей жизни. И ничего другого мне не надо. А вот у Шелби с Микки такого шанса так и не появилось.

– Я хочу вам показать другие снимки.

Лонна стиснула руку мужа в своей.

– Других девочек. Может, вы еще кого-нибудь вспомните. Пибоди!

– Я только хочу сказать, мисс Мун, я вами восхищаюсь, – проговорила Пибоди. – Восхищаюсь человеком, который сумел боль и невзгоды прежней жизни обратить в силу и добро. Вот. Хотела сказать.

– Спасибо вам. Такие слова приятно слышать. – Она взглянула на выложенные Пибоди фотографии. – О боже. Боже мой! Тут и Айрис. Сладкая наша… Боже мой! И вот эта… она тоже из наших, из Обители. Имени не припомню.

– Лупа Дайсон.

– Да, Лупа. Такая милая была девочка. Тихоня, но приятная. Я знаю эти лица, практически все. Только имен больше никаких не помню. С кем-то, кажется, сталкивалась в городе, они либо у Себастьяна толклись, либо сами по себе. По большей части у всех были клички, кто-то себе имя сам придумывал. А вот эту совсем не помню. – Она коснулась фотографии Линь.

Ева кивнула.

– Хорошо.

– Совершенно уверена насчет Айрис и вот этой. Лупы. Еще той, что, как я говорю, привела к Себастьяну. И еще с которой я пела. А Айрис-то мы искали… Я тоже искала – когда прослышала, что она ушла. Она не была… как сказать? Она была не такая, как все, и Себастьян боялся, что если оставить ее на произвол судьбы, то с ней непременно что-нибудь случится. И ведь случилось.

– Да, случилось. Лонна, а вы не хотели бы поработать с психологом? С кем-то, кто помог бы вам вспомнить события той ночи?

– Нет! – грохнул кулаком об стол Дерик. – На это она не пойдет. Она не пустит неизвестно кого ковыряться у себя в мозгах, заставлять ее вспомнить то, от чего она до сих пор ночами в слезах просыпается.

– Я понимаю ваши чувства, – ответила Ева. – Я знаю, что такое заблокировать участок памяти, чтобы не вспоминать чего-то плохого и страшного. Того, что приходит к тебе во сне, когда подсознание тебе неподвластно.

– У вас тоже бывает? – прошептала Лонна.

– Да. И я знаю, как это бывает, когда любящий тебя мужчина просто хочет, чтобы ты все забыла. Чтобы ты обрела покой. И я знаю, что это может быть не менее мучительно для человека, которому приходится тебя обнимать и успокаивать, когда ты просыпаешься с криком. Но этот ужас не пройдет, пока не вытащишь его наружу, не взглянешь ему в лицо. Сам собой он не пройдет, пока ты не найдешь в себе силы на него посмотреть и не научишься с ним справляться.

Вы единственная из выживших, кого мы знаем. И единственный носитель глубоко запрятанной информации, которая может привести к нему, чтобы заставить заплатить за содеянное.

Она достала визитку и черкнула на ней имя и телефон доктора Миры.

– Если решитесь на это пойти, покопаться в своей памяти, взглянуть на вещи как они есть, свяжитесь с этой женщиной. Честное слово, лучше ее вам не найти. Она о вас позаботится, потому что люди ей не безразличны.

– А то, что я вам уже рассказала, то, что я вспомнила, – это может вам помочь?

– Может. И вы не обязаны делать что-то еще, если не можете. – Ева подтолкнула карточку к ней поближе. – Возьмите, даже если и не понадобится. Пибоди права, вы уже совершили добрый и мужественный поступок.

Она подняла глаза на усеянный звездами потолок.

– И у вас тут очень мило.

– Может, как-нибудь заедете на досуге, выпьете, посмотрите, как это выглядит вечером, когда все здесь так и сияет?

– Почему бы и нет?

Ева протиснулась из кабинки и подождала Пибоди.

– Лейтенант! Они были моими подругами. Найдите того, кто с ними это сделал!

– Как раз этим и занимаемся.

На улице, по дороге к машине, Ева покосилась на Пибоди.

– У тебя мысли так громко ворочаются, что хочется по лбу стукнуть. Выкладывай!

– Мыслей у меня много. Но, пожалуй, начну с того, что ты обычно не делишься со свидетелями ничем личным – как было сейчас. Ну… насчет того, что ты знаешь, каково это – заблокировать воспоминания о чем-то ужасном, а они все равно возвращаются.

Ева промолчала и молчала до того момента, как они сели в машину и оказались в тепле.

– С ней это было легко. Легко для меня и правильно для нее. Конечно, дело личное, но иногда и личное приходится пускать в ход, чтобы открыть задраенные люки.

– А тебе правда до сих пор снятся кошмары?

– Реже, чем раньше. – И думать об этом стало легче, поняла вдруг Ева. Она уже выруливала на дорогу. – Можно сказать, почти не снятся. Зато я вижу какие-то странные сны. С нашими убитыми разговариваю.

– Жуть какая.

– Да нет, не всегда. А бывает даже полезно. Другой уровень, понимаешь? Подсознание включается. Как там Нэш Джонс? Хочу его как следует потрясти, тем более что теперь и рычаг на него имеется.

Пока Пибоди пыталась разыскать Нэша Джонса, Ева по встроенной связи позвонила в офис доктору Мире.

Мегера из приемной холодно воззрилась с экрана.

– Лейтенант?

– Мне надо переговорить с доктором Мирой. Всего несколько минут.

– У доктора сейчас сеанс, а сразу после него встреча и затем – консультация. У нее весь день расписан поминутно, лейтенант.

– Пять минут. Двенадцать погибших девочек, и я прошу всего пять минут.

– Попробую изыскать для вас эти пять минут. Я перезвоню.

Экран погас, и Ева вдогонку скорчила гримасу.

– Как это может быть, что у человека нет пяти минут времени? Можно подумать, я просила об аудиенции самого Господа Бога.

– Мира для нее и есть бог, – заметила Пибоди. – А Нэш Джонс тоже ведет сеанс. Шивиц перевела меня на его ассистентку, и та обещала связаться со мной, как только он освободится. Но тоже сказала, что весь день расписан.

– Придется ему выкроить для нас времечко.

В ожидании Нэша Джонса и Миры у самой Евы пять минут как раз образовалось, и она сделала небольшой крюк в сторону лаборатории Девинтер.

Войдя, Ева услышала чей-то вопль. Рука машинально потянулась к пистолету, но потом она поняла, что в этом крике не страх или насилие, а скорее восторг.

С другой стороны донеслось что-то похожее на приглушенный взрыв, за которым последовал истерический хохот.

– Что еще за сумасшедший дом?

– А по-моему, это классно. – Пибоди прижалась к стеклянным дверям, пытаясь за аппаратурой разглядеть, что там происходит. – Но может, чтобы так думать, надо самому быть не чуждым чудачеств.

– Чтобы так думать, надо быть абсолютно чокнутым, по самые уши. Знаешь, как в зыбучих песках – по самые уши! Слушай, а что это за название такое дурацкое – «зыбучие»? Видела в кино, как засасывает и людей, и животных, кому не повезло?

– Вообще-то, тебя не затянет, если дергаться не будешь, – раздался чей-то голос. – Останешься на плаву.

Ева бросила взгляд влево, где оторвался от изучения челюстной кости один из этих чокнутых, пол которого было почти невозможно определить из-за мешковатого халата и огромных очков-микроскопов.

– Что?

– Зыбучий песок – это обыкновенный песок, насыщенный влагой до такой степени, что не может держать вес тела, и обычно глубина его не более нескольких футов. Песчинки, в силу перенасыщенности влагой и воздухом, теряют сцепление. Но надо по возможности просто держаться на поверхности, потому что плотность вашего тела меньше, чем у зыбучего песка, и вы не утонете.

– Спасибо, что объяснили. В другой раз, когда провалюсь, буду помнить, как себя вести.

– Но если в песчаной смеси присутствует глина, тогда беда. Глина играет роль геля, и, когда туда падаешь, от удара этот гель превращается в жидкость и сцепляет крупинки смеси. – Эксперт резким движением сомкнул ладони. Внимательный взгляд на его руки позволил наконец определить его пол – мужской. – Так можно увязнуть довольно глубоко. И тогда для того, чтобы вас вытащить наверх, потребуется сила, примерно равная той, с которой поднимают легковой автомобиль или небольшой пикап. Фокус в том, что стараться выбраться надо извивающимися движениями, это движение способствует просачиванию воды, и в результате ты удерживаешься на плаву.

– Отлично. Надо это все записать. На всякий случай.

Устав от разговоров о зыбучем песке, Ева пошла дальше.

– Как люди умудряются столько всего знать? И зачем?

– Наука, – отозвалась Пибоди. – Без нее никуда.

Ева хотела возразить, но вспомнила, что идет за ответами не к кому-нибудь, а к ученому.

На Девинтер были те же дурацкие очки-микроскопы, но ее-то халат мешковатым назвать было нельзя. Сегодня халат был ярко-розовый и прекрасно гармонировал с ее ботильонами на высоченных каблуках.

– Я как раз думала, не заскочите ли вы сегодня, – произнесла она, не отрываясь от костей на стальном столе. – Это последняя из наших жертв. Причина смерти – та же. Возраст – между двенадцатью и четырнадцатью. Думаю, ближе к четырнадцати, поскольку есть признаки хронического недоедания, то есть она была мелковата для своих лет. Судя по зубам, профессиональной стоматологической помощи девочка практически не получала. Шесть дырок, не залеченных, двух зубов недостает, остальные обломаны или шатаются. Перелом правого запястья в раннем детстве, примерно в пять лет. Кости срослись плохо и, скорее всего, продолжали болеть.

Ева подошла ближе и стала изучать кости.

– Вот здесь более позднее повреждение. Трещина левого голеностопа. Получена примерно за неделю, может, дней за десять до смерти.

– А признаки насилия?

– На запястье. И еще трещина на правом локте. От падения. Упала на правый бок. Скорее всего, толкнули. Для ее возраста значительная изношенность тазобедренных суставов и коленей, что может свидетельствовать о больших нагрузках, о каком-то повторяющемся движении. Много ходила, наверное. И взгляни на пальцы ног – как они заходят один на другой.

– Туфли малы были. Как у Шелби Стубэкер.

– Да.

– Беспризорница, причем со стажем. Прожила на улице много лет.

– Пожалуй, соглашусь.

– А как продвигается реконструкция ее внешности? Она у нас последняя.

– Можем проверить. С такой лодыжкой бегать она не могла.

– У нее, быть может, и не было шанса убежать.

– Я получила ваше сообщение, – заговорила Девинтер, снимая очки. – До сих пор мы держали прессу на голодном пайке, но сейчас, когда будет установлена последняя из жертв, я считаю, можно обнародовать детали расследования.

– А я считаю – нет.

– Лейтенант, взаимодействие с прессой зачастую бывает весьма полезным. Помимо того, что оно позволяет информировать общественность – а это ее право, – раскрытие данных следствия может вызывать и вызывает интерес, а интерес может навести и наводит следствие на информацию, способную дать и дающую новые зацепки.

Ева позволила ей высказаться, прежде чем произнести ответную тираду.

– Во-первых, мне плевать на право общественности на информацию, в данный момент это мое дело, а не дело общественности. Во-вторых, я еще не провела допрос ключевого фигуранта и не хочу никаких утечек, которые могли бы мне в этом помешать. Когда будут установлены личности всех жертв, – продолжала она, опережая возможное возражение со стороны Девинтер, – и мы оповестим ближайшую родню последней жертвы, если таковая имеется, мы обнародуем их имена.

Надо будет только сделать так, чтобы Надин получила эти имена первой, напомнила она себе.

– Вы можете выпустить пресс-релиз, выступить с заявлением, но… – тут Ева сделала паузу, чтобы подчеркнуть важность своей мысли, – никакие данные моего расследования огласке не подлежат. Ни версии следствия, ни возможные подозреваемые, ни мотивы, ни причина смерти.

– Не первый год замужем, – сухо парировала Девинтер.

– Тогда нет проблем. – Ева еще раз взглянула на кости. – Но сначала – она.

– Лейтенант! – По голосу эксперта было слышно, что она оскорблена и отчасти раздосадована. – Мне они тоже небезразличны. Я держала в руках их кости, скребла их, проводила анализы, иссекала. Чтобы сделать свою работу эффективно, мне необходима некоторая отстраненность. – Девинтер положила на стол раскрытую ладонь. – От меня требуется сосредоточиться на научной стороне дела. Но это не значит, что мне на них плевать.

Об этой девочке я могу вам рассказать все. – Она подкрепила слова жестом. – Как она ходила по улицам в обуви не по размеру, питалась тем, что могла раздобыть – когда это получалось. Как у нее болели зубы, все ныли и ныли. Как она прожила последнюю неделю своей жизни хромая, с раздутой лодыжкой, в синяках. Как она бедствовала. Я думаю, у нее была очень и очень тяжелая жизнь. По сравнению с такой жизнью даже смерть – в таком варианте – кажется милосерднее. Это неправильно, безнравственно, несправедливо, но это милосерднее, чем та жизнь, которую она вела.

– Может, и так. Не могу с вами спорить, но ее смерть, способ, каким она была причинена, тот, чей больной разум и руки ее причинили, для меня вопрос первостепенной важности. Право общественности на информацию меня интересует в последнюю очередь.

– Так у вас есть подозреваемый! – догадалась Девинтер. – Кто-то у вас на горизонте вырисовывается.

– Мне нужно лицо и имя этой девочки. И провести один допрос. После этого, возможно, все станет ясно. А пока у меня подозреваемых много.

– Мне хотелось бы знать, кто…

– Зачем вы украли ту собаку? – перебила Ева.

– Что?

– Собаку. Несколько лет назад вы обвинялись в похищении собаки.

– Я не крала собаку. Я освободила ее из лап жестокого хозяина, который и зимой, и летом, в дождь и снег, держал ее во дворе на цепи, без какого-либо укрытия и который нередко забывал ее кормить и подливать ей свежей воды. И самое главное, – ого, да она завелась! – подумала Ева, – когда я стала ему на это указывать, послал меня нецензурной бранью на глазах у дочери.

– Мило, – прокомментировала Ева.

– И вот однажды, когда эта пародия на человеческое существо – ее хозяин, – по обыкновению, где-то напивался, я решила не носить, как раньше, несчастной псине еду и питье, а взялась за кусачки. После чего отвезла собаку к ветеринару.

– Вам предъявлялось обвинение.

– Да, потому что я отказывалась вернуть собаку. Ее надо было подержать какое-то время в ветеринарной клинике, подлечить от обезвоживания, недоедания, блох, чесотки – и это далеко не полный перечень.

– Ой! – Темные глаза Пибоди наполнились сочувствием. – Бедолага!

– Да! Я отказалась назвать место, где находится собака, и этот жалкий тип вызвал полицию. Меня обвинили в том, что я забрала чужую собаку, а когда ее обследовали, то уже его обвинили в жестоком обращении с животным. Это было приятно.

– И что стало с собакой? – поинтересовалась Ева.

– Мы назвали его Бонс – это дочка придумала. – Теперь она улыбалась. – Здоровый, ласковый пес, и в Нью-Йорке ему нравится.

Она достала из кармана телефон, провела пальцем по экрану и повернула к Еве. С экрана смотрел ухоженный рыжий пес, вислоухий, с осоловелыми глазами.

– Какой милый! – воскликнула Пибоди.

– Теперь – да, и это стоило задержания и штрафа.

– Если бы вы сами вызвали полицию, то и ареста, и штрафа можно было бы избежать, – заметила Ева.

– Возможно, но я была так взбешена! И вызволяя Бонса из заточения, получила огромное удовольствие. Так… С этим вопросом разобрались. А насчет прессы… – Договорить ей не дал телефон, заигравший не что-нибудь, а фразу из последнего хита Мейвис. – Дочь звонит.

– Мы пока пройдем к Кендрик.

– Я быстро.

– Не спешите.

– Ненавижу, когда люди так обращаются с животными! – заявила Пибоди.

– Видно, что мужик был козел, – сказала Ева. – Но забрать собаку таким способом? Это самоуправство. И еще, похоже, есть проблемы с контролем над побуждениями – так это у психологов называется?

– Может быть, но сейчас Бонс выглядит таким довольным. Ты и правда не хочешь поделиться с ней своей версией? – Заворачивая за угол, Пибоди оглянулась. Они уже подходили к владениям Элси Кендрик.

– Я недостаточно хорошо ее знаю, чтобы доверять. И не уверена, что стану доверять, когда узнаю лучше.

Она вошла и застала Элси за пультом.

– Привет! Как раз сотворила. Последние штрихи навожу.

– Эти просто классные, – сказала Пибоди, изучив портреты у Элси на стенде. – Невероятно красивые. Может, стоит сделать по экземпляру для родителей или опекунов, у кого они остались. Если они захотят.

– Я сделаю копии, не вопрос.

– Хорошая, кстати, мысль, Пибоди, – поддержала Ева.

– Вот наша последняя девочка. – Элси подрегулировала голографическую реконструкцию.

Перед глазами Евы мерцало трехмерное изображение.

Последняя девочка не такая хорошенькая. Худое лицо, чуть впалое с одной щеки – зуба недостает, догадалась она. Бездонные колодцы глаз, слегка запавших.

– Пибоди!

– Уже пробиваю, шеф.

– В потеряшках она не числится. Никто о ней не заявлял, но, если верить экспертам, она много лет беспризорничала.

– Похоже на то, – согласилась Элси. – И пришлось ей нелегко.

– Ничего не выскакивает, – вставила Пибоди, глядя в компьютер.

– Продолжай. Элси, ты не могла бы сделать нам копию? И еще одну. А можешь возраст уменьшить? Сделай ее… ну, скажем, на три года моложе.

– Могу. Хорошая идея. Сейчас, минуточку.

Ева взяла распечатку, сунула в портфель к Пибоди и стала смотреть, как их голодранка превращается в девочку. Чуть покруглее щеки, чуть больше симметрии.

– Эту тоже распечатай, пожалуйста. Попробую ее пробить.

– Могу параллельно с тобой завести свой поиск, – сказала Элси. – Вдруг кому-то из нас да повезет.

Но не повезло.

– Может, я не была достаточно точна? – сокрушалась Элси.

– За тобой такого не водится. С остальными ты попала в десятку. Расширим поиск. Пибоди, перегони обе картинки электронщикам и Фини попроси пробить по международному. Через электронщиков быстрее будет.

– Свой поиск я пока останавливать тоже не буду, – сказала Элси. – Если вы найдете – пришлите ее имя. У меня к этой девочке – уж не знаю почему – какое-то особое чувство.

– Может, потому, что у нее никогда никого не было, – предположила Ева.

– Возможно. – Элси кивнула.

Сев в машину, Ева двинулась к Главному управлению.

– Потереби еще раз Джонса. Теперь-то уж он должен освободиться! Нет, лучше я сама. Может, хоть моя должность заставит их пошевелиться.

Она воспользовалась встроенным телефоном и нацепила на лицо суровое «полицейское» выражение.

– Благословенный высшей силой молодежный реабилитационный центр. Чем могу помочь?

– Это лейтенант Даллас, управление полиции и безопасности Нью-Йорка. Мне необходимо переговорить с Нэшвиллом Джонсом. Немедленно!

– О! Минутку, пожалуйста, я вас переключу. Удачного вам дня!

– Да, да. Вечно все эту чушь произносят, – пожаловалась Ева напарнице. – «Хорошего дня», «удачного дня», «благополучного дня» и все такое. А я предпочла бы «отпадного дня».

– Это будет твой фирменный знак.

– Приемная мистера Джонса. Лидия у телефона. Чем могу помочь?

– Тем, что немедленно соедините меня с мистером Джонсом.

– Лейтенант Даллас? Да, я передала ему ваше сообщение. Боюсь, мистеру Джонсу пришлось отъехать. Возникла какая-то срочность, и он…

– Какого черта вы несете? Как это – отъехал?

– Возникла какая-то срочность, – повторила Лидия. – Он попросил отменить все сегодняшние дела. Я уверена, это что-то очень важное. Буду рада еще раз передать ему ваше сообщение.

– Потому что первое имело такой бешеный успех.

Ева отключила связь, не дав Лидии пожелать ей удачного дня.

– Черт! – Она вклинилась между «Быстрым такси» и фурой, чем вызвала бешенство дальнобойщика, и перестроилась еще раз, готовясь к повороту.

Пибоди едва удержала равновесие, когда Ева подняла машину в воздух, дабы преодолеть небольшой затор.

– Я так понимаю, мы едем в БВСМРЦ.

– А то куда же? Вот сукин сын! – Ева втиснулась в другое угольное ушко. Пибоди зажмурилась.

19

Ева пронеслась по вестибюлю, заставив Шивиц замахать руками и в отчаянии подпрыгивать на месте.

– Позвольте! Позвольте! Вы не можете так вторгаться! Вы не можете вламываться к мистеру Джонсу в кабинет!

– Я уже это сделала. Где он? – накинулась она на ошалевшую Лидию.

– Я… я…

– Довольно! Где босс?

– Он не сказал. Сказал только, что должен уйти и чтобы я на сегодня все отменила. Я только…

– Вы! – Ева развернулась к Шивиц. – Вы все знаете. Где он?

– Я не знаю. И я не сочла бы возможным интересоваться у мистера Джонса, куда он направляется. Мне это не по чину.

– Его сестра где?

– У мисс Джонс сейчас группа. Если вам будет угодно…

– Вызовите ее!

– Я ни за что не стану ее прерывать.

– Отлично! Ключи от их жилых комнат!

Та громко ахнула.

– Ни за что! – возразила было она и бросилась за Евой вдогонку наверх. – Куда вы? Куда вы?

– В комнату мистера Джонса. У меня есть универсальный ключ.

– Вы не можете! Это вторжение в частную собственность! Это… это незаконно! У вас нет ордера!

Ева остановилась на лестнице, краем глаза углядела Квиллу и ледяным взором пригвоздила Шивиц.

– Хотите, чтобы я пришла с ордером? Что ж, извольте. А пока я его добываю, я свяжусь с известными мне представителями прессы, расскажу им о вашем заведении и о его основателях, которые сейчас находятся под следствием по делу об убийстве двенадцати молоденьких девочек.

– У вас ничего не выйдет!

– Пибоди, как думаешь, выйдет у меня или нет?

– О да, лейтенант, выйдет, и еще как! Соединить вас с Надин Ферст?

– Нет, нет, нет! Погодите! Стойте! Я приведу мистера Джонса. Подождите!

– Ну ладно.

Шивиц выбежала, а Ева стала ждать, облокотившись на перила. Мысленно она дала Квилле не больше пяти секунд на то, чтобы вылезти из своей норки.

На деле хватило и трех.

– Вот это скандал! Похлеще любого сериала! Лихо вы ее с места сдули.

– В этом деле я спец.

– А что, у мистера Джонса пятки горят?

– Да.

– Он не мог никого убить. Он у нас такой праведник, все для других, для других…

– Убийство тоже совершается в отношении других.

– Да, но не в этом смысле, – парировала девочка. – Мисс Джонс, когда сегодня вернулась, так и кипела. Аж пар шел. Вся красная. И вызвала мистера Джонса к себе немедленно. А она отродясь так не делает. Потом они засели в кабинете и она как пошла разоряться – что-то в том духе, что вы навешиваете всякую хрень, чтобы всех их поиметь – ну, только она это красивыми словами говорила. А он все: ну, ну, тише, тише, но только не так, как в тот день, когда после вашего ухода – ну, когда они только узнали про эти убийства. Сегодня она рыдала, почему он и нес всю эту ахинею. Успокаивал, типа. А она… – Квилла приложила ладонь ко лбу тыльной стороной, воспроизведя классический жест отчаяния. – Ах бедняжки, ах бедные заблудшие души! И все в таком роде. А он все: ну, ну, Филли, успокойся, теперь их души упокоились с миром. Мы за это не отвечаем. Мы и так делаем все, что в наших силах… ля-ля, тополя… А та все слезами заливается. Тогда он: ну ладно, хватит, замолчи, не мешай думать. Ну… то есть он этого не говорил, но смысл был такой.

– А дальше?

– А потом… – Она резко выпрямилась и оглянулась. – Все, ухожу.

– Вот слух, а? – восхитилась Ева, видя, как Квилла исчезает буквально за секунду до того, как из коридора второго этажа раздался шумный возглас Филадельфии, сопровождаемой семенящей за ней Шивиц – ни дать ни взять, комнатная собачонка.

– Неслыханное дело!

– Да, а может стать еще более неслыханным, – огрызнулась Ева.

– Вы не имеете права вторгаться в наши частные помещения. Это травля, и я намерена связаться с нашим адвокатом.

– Да сколько угодно. А я свяжусь с руководством, получу ордер, а в ожидании ордера… Пибоди, ты, кажется, хотела звонить Надин Ферст? Вперед! Она с удовольствием покажет репортаж об этом деле в вечернем выпуске.

– Минуту!

– Только если минуту, – отрубила Ева. – Ваш брат является фигурантом дела о массовом убийстве, а никто не знает о его местонахождении. Вообще-то, Пибоди, давай-ка объявим Нэшвилла Джонса в розыск. Шли ориентировку.

– Что еще за ориентировку? – вскинулась Филадельфия. – Он что, преступник? Прекратите немедленно!

– Вы нам говорите, где он, – предложила Ева, – а мы не станем рассылать его физиономию всем постовым и патрульным Нью-Йорка.

– Я не знаю! Ради всего святого, он не докладывает мне о каждом своем шаге! Ему надо было уйти – он ушел.

– Он ушел после вашего возвращения с допроса, когда вы рассказали ему, о чем мы с вами говорили, и когда ему передали, что я хочу пригласить на допрос и его тоже. Чуешь душок, Пибоди?

– Еще какой!

– Он расстроился. Мы все расстроены. Пожалуйста, уйдите. – Филадельфия сделала жест, каким гоняют кур. – Вы мешаете нашим занятиям, мешаете проводить сеансы, мешаете, наконец, нашим воспитанникам. Уезжайте, а я позабочусь, чтобы он связался с вами, как только войдет в дверь.

– Не годится. Мне надо взглянуть на его жилье.

– Зачем? Что вы себе удумали? Что он тела там прячет?

– Показывайте. Пусть я окажусь не права.

– Это унизительно! – Однако она развернулась на каблуках, решительно шагнула к следующему пролету лестницы и начала подъем.

Несколько дверей были чуть приоткрыты. Ева так и видела прильнувшие к ним глаза и уши. Вот это скандал, как сказала бы Квилла.

Филадельфия достала из кармана магнитную карточку, провела по небольшому считывающему устройству, после чего ввела код.

– От воспитанников закрываетесь?

– Если их не искушать, они и не оступятся. – Она вошла в комнату. – Вот. Гостиная и кухня у нас общие.

Ева расценила квартиру как скромную, уютную, но уж никак не навороченную. По виду этого жилья никто бы не сказал, что они тратят деньги фонда на роскошества.

– У меня ванная, постель и жилая комната с этой стороны, а у Нэша – с той. Для уединения можно закрывать двери. Сейчас, как видите, они открыты – как и всегда.

– Вижу. – Ева шагнула на половину Нэша.

Филадельфия бросилась за ней.

– Только вещи его не трогайте!

– Тогда будьте рядом, следите за мной.

Раскрасневшаяся, с пылающими глазами, Филадельфия подбоченилась.

– Я потребую от вас письменных извинений. От вас обеих и от вашего начальства.

– Сейчас напишем.

В жилой комнате Нэша Джонса стояли два кресла, небольшой письменный стол с мини-компьютером, на стенах – пара недорогих картин, на полу – изношенный ковер.

Спальня была выдержана в спартанском духе. Простая кровать, еще одно небольшое кресло, комод с фотографией младшей сестры в обнимку с двумя братьями на фоне здания БВСМРЦ.

– Это его телефон? – спросила Ева, показав на комод.

– Что? Я… Ой, он телефон забыл! Так вот в чем дело! Когда Матушка мне сообщила о вашем приезде, я пыталась с ним связаться, но включилась голосовая почта. Оказывается, он телефон дома оставил.

– Хм-м. – Если телефон не при тебе, тебя по нему и не вычислят, подумала она. Оставь его лежать в спальне на комоде – и твое местонахождение никому не известно: пеленг-то невозможен.

– Посмотрите у него в шкафу.

– Ни в коем случае!

– Посмотрите у него в шкафу, – повторила Ева таким терпеливым тоном, какого, по ее мнению, эта особа не заслуживала, – все ли вещи на месте.

– Конечно, все вещи на месте! Это просто смешно. – Филадельфия с негодованием открыла узкий гардероб. – Вы ведете себя так, словно он сбежал или…

– Что он взял с собой?

– Я… я не говорила, что он что-то забрал.

– Это написано у вас на лице.

– Я никогда… Матушка, вы не могли бы спуститься, убедиться, что дети на занятиях? Пожалуйста, спуститесь вниз.

– Если я вам понадоблюсь – я у себя. – Шивиц одарила Еву неприязненным взглядом. – Вдруг что потребуется.

Филадельфия кивнула, затем подошла к креслу и опустилась в него.

– Должно быть, возникла какая-то срочность.

– Это все говорят. Что он забрал с собой?

– Я не уверена. Нет, не знаю. Просто… он держал в шкафу небольшой чемодан – как и я в своем. Для коротких поездок. Должно быть, его куда-то вызвали. Внезапно.

– И он подхватился и уехал, не сказав ничего ни вам, ни своей секретарше и даже не взяв телефона? – Как сказал бы Рорк, хорош лапшу вешать, подумалось Еве. – Вы же не глупая женщина. Он подался в бега. Пибоди, отсылай ориентировку.

– Да нет же, клянусь вам! Жизнью своей клянусь, он ничего плохого не делал! Он не мог!

– Где он держит наличность?

– Что?

– У каждого человека есть небольшая заначка, наличные деньги на черный день. Сейчас этот день настал, уж поверьте мне. Так где у него деньги лежат?

Поджав губы, Филадельфия встала, прошла к комоду и открыла левый верхний ящик. Она осторожно подняла несколько пар аккуратно сложенных носков, после чего безмолвно уставилась в глубь ящика.

– Их нет, – констатировала Ева.

– Он мог переложить. Обычно он держит здесь какую-то сумму наличными. Не понимаю. Он хороший человек! – Она повернулась, руки ее были сложены в молитвенном жесте. – Я это говорю не потому, что он мой брат. Я работаю с ним бок о бок изо дня в день. Я его прекрасно знаю. Он хороший человек!

– Куда он мог поехать?

– Не знаю. Просто ума не приложу.

– Куда вы уезжаете отдохнуть, когда хотите на несколько дней расслабиться?

– Господи, лейтенант, да мы уже пять лет как отпуска не брали. Если не шесть. Точно не помню. Мы оба уезжали ненадолго, но только по работе. У нас бывает что-то вроде конференций с похожими учреждениями, обмен опытом с коллегами.

– Нам нужен список мест, куда вы ездили на такие конференции. И еще я вас попрошу внимательно осмотреть квартиру. Мне надо знать, что он взял с собой.

– Этому должно быть какое-то объяснение. Наверняка это что-то невинное.

– Давайте не будем гадать, а составим список адресов. И еще мне нужно осмотреть бывшую комнату Делонны.

– Делонны? Делонны Джексон?

– Так точно. Я хочу увидеть комнату, где она жила, когда от вас ушла Шелби.

– Я… Боже, что у меня с головой… Не могу вспомнить. Матушка наверняка знает. Она точно вспомнит. Простите, у меня жутко разболелась голова. Позвольте, я выпью таблетку. У Нэша должны быть.

Она медленно вошла в небольшую ванную – одна душевая кабина – и открыла навесной шкафчик.

И разразилась рыданиями.

– Он забрал косметичку. Боже святый, Нэш, где же ты?

– Займись ею, Пибоди. А я схожу к Шивиц.

– Ясно. Мисс Джонс, давайте на минуту присядем. У меня есть таблетки. Мы с вами сядем, я принесу водички…

– Это какой-то абсурд. Все это лишено всякого смысла.

А вот и нет, подумала Ева, выходя за дверь. Смысл-то как раз тут очень большой.

Она отправила в Управление ориентировку, а затем огорошила Шивиц советом найти для начальницы успокоительного. Заняв ее такой гуманитарной миссией, Ева направилась к комнате, которую, по словам Шивиц, занимала когда-то Делонна Джексон.

Это была крохотная спаленка с двумя узкими койками и столь же узкими комодиками. Но она заметила, что жильцам позволялось внести в обстановку какие-то штрихи индивидуальности. Постеры известных музыкантов и групп, пара цветных подушек, мягкие игрушки. У каждой девочки на стене у кровати была небольшая консоль для мини-компьютера или планшетника, лампа и какие-то девчачьи побрякушки. Одна из обитательниц этой кельи заменила невыразительный белый абажур на своей лампе на другой, в фиолетовый горох.

Окно по-прежнему можно было открыть не более чем на девять дюймов. Но для миниатюрной, худенькой девочки этого было достаточно. А вот спуск…

Надо было проявить изрядную решимость, отметила Ева, оглядев стену: водосточных труб было раз-два и обчелся, на кирпичном фасаде виднелись всего несколько выступов, да и то весьма опасных.

Но картинка перед ее мысленным взором вырисовывалась. В точности как описала Лонна. Ночная мгла, стук сердца, руки и ноги дрожат, но цепляются за каждый выступ. Потом заключительный прыжок – с такой высоты, что колени и лодыжки заныли.

– Что еще за хрень?

Ева выпрямилась, закрыла окно и повернулась. В дверях стояла Квилла.

– Что?

Девочка усмехнулась.

– Как вы тут оказались? В этой комнате живут Ранда и Чу, они нормальные девчонки. А мою соседку взяли приемные родители. Ох и зануда была! Нимб прямо глаза слепил, до того святая. Достала! Мне нравится жить одной в комнате. Вот бы мне ее оставили! Так в чем дело-то?

– Ты когда-нибудь бываешь на занятиях? На консультациях?

– А то! Просто сейчас разброд и шатания – мисс Джонс не в себе, мистер Джонс и вовсе незнамо где, Матушка вообще в отключке… Вид-то делают, что все в порядке, но атмосфера, доложу, прямо-таки раскалена. Так в чем дело, вы мне скажете?

– Дело в том, что мы пытаемся найти мистера Джонса.

– Ну, здесь-то вы его точно не найдете. Он обычно следит за половиной, где парни живут, а мисс Джонс – за нашей. Как можно смотреть на голых людей не с такими пендюрками, как у тебя, вы что?! – Она воздела руки, широко открыла рот и сделала страшные глаза. – Скандал!

Еве подумалось, что этой девице надо оставить мысль о писательстве и податься в актрисы.

– Остальные сотрудники тоже это правило соблюдают?

– Все до единого, как штык. Бывает, кто-то из старших ребят и прошмыгнет без палева на нашу сторону перепихнуться, но для этого такие ухищрения нужны! Да еще чтоб подфартило. Ведь если мисс Джонс докопается, припряжет по полной. Поставит в самый отстойный наряд. Она почему-то считает, если человек будет занят, ему не до секса станет. Можно подумать… А если бы нечто подобное проделал кто-то из сотрудников – да она бы его растерзала, как лев ее братца. Нещадно!

– А ты знаешь историю этого брата?

– Да все знают. У нас в Тихой комнате даже что-то вроде мемориальной доски висит. Ну, в его честь, понимаете?

– В Тихой комнате?

– Они не говорят «церковь» или «часовня», но, по сути, это она и есть. – Она говорила и вышагивала по комнате, суя нос в вещи ее обитательниц. Поскольку Ева на ее месте вела бы себя точно так же, она никак не реагировала. – Рот на замок, никакой электроники. Ты должен сидеть и думать, или медитировать, или молиться. Кому что нравится. – Квилла сунула в карман чужую заколку.

– Положи на место, – только и сказала Ева.

Девица лишь пожала плечами, но вернула вещь на место.

– Короче, мистер Джонс никого не убивал, это сто пудов. Он сроду не ударит, не толкнет, даже не заорет. Когда облажаешься, он делает так.

Она изобразила строгий, осуждающий взгляд.

– Или вот так.

Теперь это было подчеркнутое терпение, переходящее в неодобрительную грусть.

– И говорит, типа: «Дорогая моя Квилла, быть может, тебе стоило бы двадцать минут побыть в Тихой комнате, подумать над своим поведением, как оно сказывается на тебе и на окружающих?» Мисс Джонс – та прямо скажет, знаете? У нее так: начнешь блажить – мигом сортиры чистить отправит. И это куда больше канает, вот что я вам скажу. Короче, он своими нотациями тебе мозг выносит, а она просто сунет в руки ведро или еще чего. Ведро еще не худший вариант. Так что он никого не убивал, тем более тех давнишних девчонок. Но дело мутное – это точно.

В нескольких фразах девчонка умудрилась очень живо описать нравы этого дома и особенности характера брата и сестры.

Еве оставалось лишь внимать этому потоку.

– Что именно – мутное?

– Да что-то. – Она вертелась перед висящим на стене зеркалом, принимая разные позы и меняя выражение лица, и явно любовалась собой. – С того дня, как вы у нас в первый раз побывали, он стал подолгу в Тихой комнате торчать, а еще больше – у себя. Дольше обычного. И стал много гулять. Однажды прошел пешком до самого старого здания. Оно было опечатано – там лента полицейская и все такое. Так он просто встал на той стороне и пялился на него через улицу. Не город, а дурдом сплошной.

– А ты откуда знаешь, что он туда ходил?

– А… Следила за ним. Если не тормозить, можно нырнуть в боковую дверь, когда машину со жратвой разгружают. Я не тормоз, и мне было интересно. И еще он много говорит по своей новой трубе, тихим таким голосом, что даже если прислушаться, все равно не разберешь.

– По какой такой новой трубе?

– Да он гулял как-то да и купил себе. А… отстой.

– Правда?

– Ага. Короче, дело мутное, но тех девах он не убивал, он же у нас святой. Думаю, он их жалеет, тем более что он кого-то из них знал.

– А это тебе откуда известно?

– Слышу – слушаю – знаю. – Она изобразила неуверенный пируэт. – Они с мисс Джонс и Матушкой на эту тему долго у нее в кабинете трындели. И орали. И он тоже! Ваще жесть! Они еще грозятся какие-то поминки замутить. Нас поголовно заставят присутствовать, хоть мы никого из них знать не знали, да и вообще они уже сто лет как умерли. Но это будет обязаловка, без вариантов.

Короче, я думаю, он с кем-то трахается на стороне, а на группах они нам втюхивают про здоровье, добропорядочность, что, если переспишь с кем без любви, типа, совесть потом задолбает, и что надо хранить верность тому, с кем трахаешься, а еще про высшую силу и прочую хренотень.

– Про Ииуса Христа.

– Кому-то, может, он и высшая сила, а кому-то – нет. – Квилла пожала плечами. – Тут они не заставляют. Короче, я думаю, ему сейчас по-настоящему поплохело, противоречивые чувства накатили, так что он небось отправился перетрахать всех, кому не лень, чтобы оттянуться, и тогда потом какое-то время не будет париться.

У Евы уже звенело в ушах. Когда девчонка умолкла, она стала думать, что все это было бы не лишено смысла – если бы не обстоятельства.

– Будем проверять, – сказала Ева, выбрав наиболее нейтральную формулировку.

– О’кей. Мне пора, а то меня хватятся.

Она удалилась, и комната внезапно стала больше, тише и просторнее. Ева выдохнула и присела на край одной из коек, чтобы перевести дух.

Ну и голова у этой девчонки, мысли крутятся, точно белка в колесе. Крутятся, крутятся, крутятся… Но, на самом деле она выдала важную информацию – если суметь отфильтровать ее от потока сознания и жаргонных словечек.

Она посидела еще, делая кое-какие заметки, пока факты снова не затерялись в этом сумбуре.

Ева вернулась в апартаменты Нэша, нашла Филадельфию на ее половине. Шивиц уговаривала ее допить успокоительное, а Пибоди стояла на страже.

– Лейтенант, я хочу перед вами извиниться за то, что так расклеилась. Обычно мне удается держать себя в руках.

– Ничего страшного. Мисс Джонс, я могу получить ордер и собираюсь поручить это своей напарнице. Прямо сейчас. Пибоди!

– Есть, шеф.

– Но все же будет лучше, если вы, под протокол, дадите нам с напарницей свое согласие на объявление вашего брата в розыск. А я хотела бы начать обыск в квартире. Я вызову еще сотрудников, с ордером, и они помогут мне обыскать все помещение.

Филадельфия побледнела еще сильнее и заговорила неуверенным шепотом:

– Вы хотите обыскать дом?

– Да, и независимо от вашего на то разрешения. Но с разрешением, конечно, будет проще.

– Мисс Джонс, вам надо связаться с вашим адвокатом! – встряла Шивиц.

– Нам тут скрывать нечего. – Филадельфия расправила плечи и похлопала Матушку по руке. – Я дам свое согласие и свяжусь с адвокатом.

– Мудрое решение, – похвалила Ева.

– Теперь, когда мысли у меня прояснились, я могу сказать, что Нэшу просто надо было какое-то время побыть одному, это совершенно очевидно. Побыть на расстоянии, все это переварить. Я знаю, какое сильное впечатление это произвело на меня, а он обычно держит все в себе, сохраняет уверенность – он же глава нашего дома. Думаю, ему просто понадобилось время, тем более что я была так возбуждена, когда вернулась после нашего с вами разговора. Он, должно быть, нашел какой-то тихий семинар – всегда ведь что-то происходит – и даст о себе знать, как только устроится. Он увидит, что оставил дома телефон, у кого-нибудь одолжит и сообщит, где он находится.

– Я уверена, что так и будет. – Теперь уже Шивиц ободряюще похлопала ее по руке.

– Вы не могли бы составить для лейтенанта Даллас список проводящихся в настоящий момент семинаров и конференций? А еще быстрее получится, если Матушка сама проверит, в каком именно Нэш на сегодня зарегистрирован, да, лейтенант?

– А лучше всего – сделать и то и другое. А мы с Пибоди пока начнем тут.

– Мне остаться?

– Как хотите.

– Я предпочла бы не видеть, как вы… роетесь в наших вещах. Я спущусь и буду у себя в кабинете, позвоню кое-каким друзьям, коллегам. Вдруг кто-то знает, какие у Нэша были планы. Мне станет намного легче, если я буду знать, где он находится, тогда все и прояснится.

– Отлично.

– Тогда я иду вниз. Матушка!

– Все будет хорошо. – Шивиц обхватила Филадельфию за талию и вывела из комнаты. – Вот увидите. Главное – верить, и все будет в порядке.

– Что это за успокоительное было, хотелось бы мне знать? – спросила Ева.

– Думаю, Шивиц туда коньячку плеснула. А Филадельфия, по-моему, сразу перешла в стадию отрицания. Вполне возможно, что она даже верит в то, что только что тут говорила, а все остальное просто отметает. Иначе ей слишком много с чем пришлось бы одновременно справляться, а справляться ей придется. Она так устроена. У нее полон дом трудных подростков, которых она должна держать в узде и утихомиривать, так что не справляться с проблемами ей нельзя.

– Теперь ей еще много с чем другим придется справляться. Вызови нам в помощь Бакстера с Трухартом, если они свободны. Участие Трухарта будет весьма кстати. И подключи патрульных – Кармайкла и еще кого-нибудь. Помещение немаленькое.

– Сделаю.

– А у меня тем временем появился бесценный свидетель, – объявила Ева, переходя в спальню Нэша Джонса. – Квилла. Тарахтит без остановки. По ее словам, дело мутное, – начала рассказывать Ева, принимаясь за обыск.

Осмотр небольшой спальни и скудных пожитков много времени не занял. Ева сделала для себя вывод, что мистер Джонс любит добротные ткани и обладает достаточной практичностью и бережливостью, чтобы отдавать обувь в починку.

– В мобильнике ничего необычного, – поделилась она с Пибоди, изучив список контактов и последние звонки. – Но, насколько я понимаю, какие-то из контактов совсем недавно были удалены. Доверим это электронщикам, вызывай их сюда. Они знают, как восстановить удаленные файлы, может, и контакты тоже.

– Макнаб уже едет вместе с Трухартом и Бакстером. Я так и поняла, что программист нам не помешает.

– Ты все правильно поняла.

– Знаешь, все, что я вижу, говорит об очень скромном образе жизни. – Пибоди стояла возле кровати и в очередной раз осматривала комнату. – Есть пачка презервативов – но засунута в дальний угол шкафчика в ванной, а не лежит в спальне в тумбочке. Здесь – никакого секса. Одежда вся из хорошей материи – она служит дольше. И кто-то штопает ему носки.

– Что делает?

– Зашивает дырки на пальцах, на пятках. Ну, знаешь, иногда снимаешь туфли – а на пальце или на заднике дырка? А ему их кто-то заштопал. Ну, зачинил то есть.

– То же самое с обувью. Спартанская жизнь, такая, где, судя по внешним признакам, деньги и собственность не играют особой роли и наличие нимба определяется не этим.

– Как, как?

– Это из Квиллиного лексикона. Ну… когда человек весь из себя такой добропорядочный. Таким ей Джонс видится. Может, хоть тайничок какой есть? – Уперев руки в бедра, она еще раз все осмотрела. – Да что-то не видать.

– Если ему было что спрятать, скорей уж он с собой бы забрал.

– Да. Оставил электронную книжку на тумбочке, диски. Все исключительно благочинное: какие-то романы, книги по психологии, по духовному воспитанию, по преодолению вредных зависимостей и повышению самооценки – одним словом, все вполне ожидаемое. Пошли дальше.

В гостиной тоже ничего особенного не обнаружилось. Музыкальные и видеодиски в большинстве были духовного и жизнеутверждающего толка и лишь самую малость разбавлены чем-то общечеловеческим.

На небольшой кухне только здоровая пища. Никакого алкоголя или припрятанных наркотиков. Даже заначки шоколадок и то нет.

– Привез ваш ордер, лейтенант, – доложил вошедший Бакстер. – И торжественно вручил некой Филадельфии Джонс. Здание полно ребятишек, делающих вид, что их достали фараоны, рыщущие по дому. Представляю, какое количество дури сейчас сливается в канализацию.

– Может быть, но вообще-то тут порядки строгие.

– Вот и посмотрим, какие у них строгие порядки. Твой горячий пончик, Пибоди, на первом этаже, уже своей электроникой занят.

– Он мне не горячий пончик. Он мой поджарый мачо, развратная секс-машина.

– Ну извини, глупость сморозил. Даллас, где хочешь, чтобы мы начали?

– С подвала. Со склада. С тех мест, которые могут использоваться как тайное укрытие. И оттуда двигайтесь вверх. А мы, наоборот, будем спускаться. Патрульные пусть на скорую руку обойдут жилые комнаты. Там меня особо ничто не интересует, но совсем не осмотреть их тоже нельзя.

– Подвал, значит. – Бакстер со вздохом посмотрел на Трухарта и, качая головой, перевел взгляд вниз. – Вот чувствовал, что надо переобуться.

– Радуйся, что я не заставляю тебя штопать носки.

– Что делать?

– Что слышал. Господи, это что, еда? – Она продолжала осматривать кухню. – Рисовые хлебцы с имбирным ароматом! Рисовые хлебцы – это не еда. За одно это их уже можно считать подозреваемыми во всяких злодеяниях. В подвал! – повторила она.

В квартире Джонсов так ничего и не нашли. Зато Ева узнала, что Филадельфия не так строга в выборе чтива и в своих музыкальных предпочтениях: у нее попадались и чисто развлекательные вещицы, и много чего современного.

Ева пометила это в своем блокноте.

Значит, она может обсуждать с ребятами кино, музыку и книги с бо́льшим знанием дела, чем ее брат, заключила для себя Ева.

У нее были и противозачаточные средства, в большом количестве – средства по уходу за кожей, небольшой тюбик тонального крема. Пара тюбиков губной помады, какие-то средства для волос и ресниц.

Ева с некоторым смущением призналась себе, что у нее самой всего этого больше.

Я же не виновата, подумала она, что он осыпает меня подарками.

20

Они дошли до первого этажа, где Ева снова наткнулась на вездесущую Квиллу. Та, хихикая, заглядывала Макнабу через плечо, пока тот, как она решила, на компьютере Шивиц запустил стандартный поиск.

– О да, она невыносима, – вполголоса заметила Пибоди. – Но я ее понимаю. Он такой классный!

Ева, прищурившись, присмотрелась к мизансцене: Квилла в форменной одежде, но, кажется – нет, точно! – чуть подкрасила губы; Макнаб, с длинными светлыми волосами, забранными в струящийся по спине конский хвост, в кричаще-розовой рубашке с изображением фиолетового слона спереди. И как всегда, дополнением к его наряду служили серебряные серьги-кольца. Под столом Ева углядела фиолетовые аэробутсы.

Рядом с невыразительной, примитивной униформой Квиллы его наряд вызывал ассоциацию с началом циркового представления. Собственно, неважно рядом с кем, поправила себя Ева.

Они продолжили спускаться. Квилла по прозвищу «ушки-на-макушке» подняла глаза. Да, точно, заключила Ева, у нее тот самый влажный и хмельной влюбленный взгляд.

– Макнаб разрешил мне смотреть.

– Тут не Макнаб решает. Будешь мешать работе полиции, мигом отправишься в Тихую комнату.

Квилла лишь пожала плечами, а Макнаб перехватил Евин взгляд и кивнул.

– Слушай, Квилла, от этой работы ужасно пить хочется. Здесь газировку где-нибудь раздобыть можно?

– Без шансов. У нас запрещено.

– Печально.

– А то. Но я могу попроситься сбегать в магазин. У нас тут по соседству.

– Попросись, – сказала Ева и, порывшись в кармане, выдала девочке денег. – Если пустят, возьми разной. И банку пепси.

– Угу. – Она взяла деньги и стремглав кинулась в сторону кухни.

– Пусть чуток делом займется.

– Она симпатичная. И смешная, – заметил Макнаб. – К тому же неглупая. Что она тут делает?

– То же, что и все. Беспутные родители, рукоприкладство и все такое, неоднократно задерживалась за прогулы, магазинные кражи и далее по списку. Уж лучше пусть здесь будет. О родителях ничего конкретного сказать не могу. Ну, есть чем меня порадовать?

– Немного есть. Я начал с того, что проверил комп и почту подозреваемого. Я еще в них покопаюсь, конечно, но честно тебе скажу, Даллас: это больше для очистки совести. А так ничего необычного. Работа, работа и работа. Какая-то переписка, но тоже ничего странного. Есть фотографии – его личные снимки, фото его родни, некоторые довольно давнишние. Все в отдельной папке. Фотографии некоторых детей, но без извращений. Внутренняя переписка, временами – с сестрой – в шутливом тоне, а в основном все очень серьезно.

– Бронирование жилья, автомобиля, билетов не смотрел?

– За последние два с небольшим месяца все пусто. До этого кое-что попадается, например какое-то мероприятие на севере Пенсильвании. Все это тоже в отдельной папке, в ней же – какие-то доклады, которые он для этого дела готовил, заметки с какого-то тренинга.

– Семинара.

– Наверное. – Он перелистнул лежащий перед ним блокнот. – Да, семинар под названием «В поисках мира и согласия с собой». Его сестра сказала, у него есть стационарный комп, и еще наверху у каждого свой мини. Еще он пользуется портативным компом, электронной записной книжкой и карманным коммуникатором. В кабинете – только стационарный, больше ничего.

– Коммуникатор он оставил здесь.

– Он у меня. – Пибоди протянула мобильник Джонса, упакованный в пакет для вещдоков.

– Я глянула – явного ничего нет, – заговорила Ева. – Надо проверить, вдруг какие-то контакты были недавно удалены. Тем более твоя новая подружка говорит, он на днях купил себе одноразовый телефон.

– Это моя подружка по детской площадке. А так у меня только одна подруга. – Он перегнулся и сплел пальцы с пальцами Пибоди. – Давай гляну телефон. Портативного компьютера не нашли?

– Не нашли. Должно быть, забрал с собой. Вместе с записной книжкой. В обоих мини я порылась, но ничего интересного не увидела. Но ты все же их тоже забери.

– Сделаем. – Макнаб порылся в многочисленных бездонных карманах своих фиолетовых мешковатых штанов, добыл жвачку и протянул девушкам. Никто не соблазнился, а он сунул в рот маленький зеленый квадратик. – Ну так вот. С компом сестры все то же самое, только у нее там еще и бухгалтерия какая-то, доходы, расходы, список спонсоров. Всякая административная хрень. Графики, расписания и прочая фигня. И еще досье на каждого ребенка с описанием его жизненной ситуации, указанием времени поступления и выпуска. Отчеты об успеваемости, фактах нарушения дисциплины, проблемных и положительных моментах, всякое такое. Вроде все чисто. Скука смертная!

– Где-то у него есть личные файлы, а он удирал второпях. Значит, что-то мы точно найдем.

Прошло два часа, и Ева признала свое фиаско.

– Либо он намного хитрее, чем кажется, и тогда в лаборатории Макнаб что-то найдет, либо тут все чисто, открыто и скучно, как рисовые хлебцы с имбирным духом.

– Они, кстати, неплохие, – заметила Пибоди. – Особенно если их сбрызнуть капелькой шоколадного сиропа, что, конечно, противоречит самой идее, но все-таки. О чем это я? Какие-то рисовые хлебцы… Что-то я совсем одурела.

– Удивительно еще, как у нас вообще мозги из ушей не полезли, после того как мы, прочесывая заведение аж полдня, обнаружили лишь заначенный в вентиляции смятый косячок, пролежавший там много месяцев, если не лет – и это самое интересное из найденного.

Она подалась в сторону, давая пройти Макнабу с патрульными, уносившими коробки с электроникой, в которой с минимальной надеждой на успех предстояло покопаться в лабораторных условиях.

Шивиц буквально заламывала руки.

– Все наши записи!

– Вам же было велено сделать копии всего, что необходимо для текущей работы.

– А вдруг я что-нибудь упустила?

– Вы никогда ничего не упускаете, – утешила Филадельфия.

Действие успокоительного заканчивалось, и она опять стала белой как полотно. От стресса вокруг глаз легли тени, носогубные складки прорезались более явно, но она еще владела своим голосом.

И все же, когда патрульный Кармайкл проносил мимо коробки с архивированными дисками по годам, она закусила губу.

– Лейтенант, мы очень скрупулезно ведем документацию. У нас регулярно проводятся проверки. У нас…

– Я и не рассчитываю найти какие-то несоответствия в документах, касающихся работы вашего заведения. Можете считать, что это чистая формальность.

Ева повернулась к Филадельфии и посмотрела ей в глаза.

– Я еще раз довожу до вашего сведения: если брат с вами свяжется, вы должны убедить его немедленно явиться в Управление. Вы же не хотите, чтобы мы везли его туда в наручниках.

– Не хочу. – Она схватила Шивиц за руку. – Прошу вас!

– Тогда убедите его, что он должен явиться сам. А если не удастся убедить – узнайте хотя бы, где он находится. И в любом случае незамедлительно свяжитесь со мной.

– Свяжусь. Даю вам слово. Пока, с кем бы я ни говорила, никто никаких известий о нем не имеет.

– У вас есть сестра в Австралии.

– Я говорила с Сельмой. Он ей не звонил, но она сейчас тоже пытается его найти. Мне не хотелось ее в это вмешивать, она теперь так же нервничает, как и я. Я даже с отцом нашим говорила, хотя к нему-то Нэш уж точно не поехал бы.

– Не поехал бы?

– Отец сразу заставил бы его вернуться. Пойми он, что у нас проблемы, он ни за что не дал бы Нэшу времени побыть одному и подумать, чем, я уверена, он сейчас и занимается. Я в этом абсолютно убеждена. Нэш никогда не стал бы причинять мне беспокойства.

Она огляделась по сторонам, словно ожидая, что брат в любой момент может выйти на лестницу или широким шагом пройти через вестибюль.

– Нэш очень чуткий брат.

Что ж, возможно, это так и есть, подумала Ева. Может, в этом-то вся суть.

Она вышла и, как ни странно, испытала большое облегчение, оказавшись наконец на улице, и ей было уже неважно, что асфальт успел покрыться тонкой корочкой льда.

– Поезжай с Макнабом, – велела она Пибоди.

– Всегда пожалуйста.

– Ха-ха. Пройдись еще раз по списку выездных мероприятий, вдруг он где-то зарегистрировался в последний момент. И поручи местным поговорить с отцом и второй сестрой. Надо их отработать. Что до всего остального… Я поработаю дома, – объявила она, направляясь к машине. – Если Макнабу все-таки удастся вытащить эти стертые контакты или появится еще какая информация – я должна узнать об этом первой.

– Будет сделано. Слушай, а с Мирой-то ты так и не поговорила!

– Черт. – Ева остановилась, взъерошила мокнущие под снегом волосы и – какого лешего? – вытащила из кармана и натянула вязаную шапку. – Черт! – повторила она и на ходу достала телефон.

Рабочий телефон доктора Миры мигом переключился на автоответчик. Еще раз ругнувшись, Ева смирилась, натянула красные перчатки и, мысленно приготовившись к извинениям, попробовала дозвониться по личному номеру.

– Ева! Жаль, что нам с тобой сегодня так и не удалось пересечься.

– Да я завязла в этом БВСМРЦ. Что-то начинает проясняться – мне так кажется. Есть кое-какая информация и направление поиска. Но еще требуется кое-что доказать. Я только что от них вышла. Ужасно неловко вас просить, но что, если я опять заскочу ненадолго?

– Вообще-то я сейчас тоже не дома, я сегодня, как и ты, что-то заработалась. Мы с Деннисом вечером идем к приятелям.

– А, ну ладно. – Черт возьми, у людей своя жизнь, подумала Ева. – Тогда, может, завтра получится?

– Мы можем по дороге заскочить к вам.

– Нет, я не хочу портить вам вечер.

– Да нам практически по пути. Мы сможем быть у вас… скажем, через полтора часа. Устроит?

– Если вас устроит, было бы здорово.

– Значит, через полтора часа. Я скажу Деннису, что ты была в шапке. Он будет доволен.

– А, ха-ха-ха. И не только в шапке. – Она помахала перед экраном руками в перчатках.

Мира рассмеялась.

– Тогда он будет доволен вдвойне. Ну, пока.

Ева бросилась в бой с пробками. Ей хотелось побыстрее попасть домой. Туда, где она сможет спокойно подумать, привести мысли в порядок, выстроить свои версии, а потом уже встретиться с Мирой.

Предупредить ли Рорка, что приедет доктор Мира с мужем? Но они же не в гости, а по работе. Он же не докладывает ей, когда к нему приезжает какой-нибудь партнер по бизнесу. Или докладывает? О черт, никак она не запомнит этих правил их семейной жизни. Тогда уж лучше подстраховаться.

Ева решила послать мужу коротенькое сообщение, это будет самое нейтральное. Вызвала его личный номер и переключилась на текстовый режим. Но не успела сочинить послание, как экран дернулся и на нем появился Рорк.

– Я предпочел бы услышать твой голос.

– Я буду дома… не раньше, чем через две недели, если эта чертова пробка не рассосется! Кто выдал этому козлу права на автобус? Как он умудрился их получить? Там же надо экзамены сдавать! Подожди-ка, – бросила она мужу. – Вот же урод! – Она встроилась перед сверкающим лимузином, буркнув в ответ на негодующие гудки: – Да пошел ты! – и вильнула впритирку к наглому автобусу, после чего лихо его обошла. – Вот честное слово, будь у меня время, я сейчас остановила бы этот чертов автобус и изъяла его по всем правилам.

– Ага. До чего же я люблю слушать твой голос!

– Ну вот, так-то оно лучше. Минут через десять буду, может, даже быстрее. Я немного продвинулась, там изоврались все. Мне надо проконсультироваться с Мирой, но заскочить к ней не получается, так что они сами по дороге к нам заедут.

– Буду рад с ними повидаться.

– О’кей. Я просто… хотела тебя предупредить.

– Потому что ты решила, что таковы наши правила. У меня еще дел минут на десять. А откуда эта прикольная шапка?

– А, фуфло. – Она машинально похлопала по вышитой снежинке.

– О, и перчатки классные!

– Фуфло и еще раз фуфло. – Она опустила руку. – Это Мирин муж. Ладно, мне тут надо с парой таксистов разобраться. Пока.

Рорк рассмеялся. Ева отключилась и приготовилась к сражению.

Когда она наконец подрулила к дому, то подумала, что эта поездка за весь день стала самым захватывающим событием. Что лишний раз говорило о том, насколько тягомотным может быть обыск здания, когда в нем живут не люди, а роботы.

Ни тебе секс-игрушек, ни порнухи, подумала она, вышла из машины и, ежась на морозе, заспешила к двери. Ни денег в нычке, ни нелегальных доходов, ни незаконного оружия. Допотопный косячок, и тот один.

Нет, ну правда, как можно так жить?

Она вошла в особняк, где ждали Саммерсет и кот, и задумалась, сколько же всего интересного можно было бы найти в ее доме, случись его обыскивать, – и это не считая персонального кабинета Рорка с кучей незарегистрированного оборудования.

– Так-так, – начал Саммерсет. – Это что-то новенькое.

– Что? Не начинай!

– Какая на вас сегодня снежинка! А перчатки-то, перчатки!

– А, хлам. – Она сняла и то и другое. – Это подарок, так что можешь не острить. Примерно через час заедут Мира с мужем. Неофициально. Мне потребовалась консультация.

– Это не значит, что мы не должны оказать им сердечный прием и гостеприимство.

– Я могу. А вот насчет тебя сомневаюсь: сердечности в тебе, как всегда, не больше, чем в покойнике.

Голова шла кругом от всего, что произошло за день, и Ева без задержки прошла наверх и сразу к себе в кабинет. Она сняла пальто и швырнула на кресло, откуда пришлось сгонять кота. Да, могла бы и догадаться, что он там.

Кофе, мелькнуло у нее в голове. Ради всего святого, чашку кофе. Запрограммировав кофемашину, она стоя дождалась своей кружки и так же стоя залпом выпила половину, после чего перевела дух. Отставив кружку, внесла небольшие изменения в свой рабочий стенд. Потом села за стол, скомпоновала кое-какие записи, внесла дополнения, упорядочила их заново.

Потом снова взяла в руки кружку, задрала ноги на стол и попробовала освободить голову от всех мыслей. И про себя прокомментировала появление Рорка: до чего же хорош!

– Ты очень точно и лаконично описала ситуацию на дорогах. Не езда, а битва.

– Наша взяла! Мы оба дома.

– Это точно. За это надо выпить.

– Пожалуй.

Но прежде он подошел, оперся на подлокотники ее кресла и нагнулся поцеловать.

Ее реакция его удивила: Ева поднялась, крепко обхватила его руками и впилась в него уже отнюдь не легким приветственным поцелуем.

– Ого! Так я, пожалуй, сам начну устраивать ежедневную битву на дорогах.

– Тебе ничего не придется специально устраивать. Это же Нью-Йорк!

– Тогда с чего вдруг такая пылкость?

– Сама не знаю. – Ева была удивлена не меньше его. – Наверное… С утра заезжала к Мире с Деннисом. В ближайшие полчаса, кстати, они к нам сами заскочат. Все это… – Она поняла, что очистить голову от мыслей так и не удалось. – Сейчас пропущу стаканчик и все тебе расскажу.

– Ладно. Давай внизу, да? Если понадобится, поднимешься с Мирой сюда, – опередил он ее возражения, – но сперва надо спуститься и встретить их внизу, по-дружески.

– Ты прав. – Она опять обняла его, просто чтобы еще раз ощутить его близость. – Пойдем вниз.

Рорк запрокинул ей голову и заглянул в глаза.

– Но ты ничем не расстроена?

– Нет, я не расстроена.

Значит, просто в задумчивости, решил он, взял ее за руку и повел вниз.

Саммерсет уже развел огонь и включил гирлянду на елке. Гостиная, на взгляд Евы, выглядела потрясающе. И несмотря на ее элегантность, исключительный вкус и стиль в отделке, роскошь антиквариата, картин, богатое цветовое решение, эффектное сочетание старого с новым, это был дом, ее дом.

– Ева, что такое?

Она покачала головой и села на подлокотник кресла – дома ведь и такое возможно.

– Утром я была у Шарлотты с Деннисом. И все думала, как у них красиво, спокойно, уютно, чувствуешь себя легко и непринужденно. И тут у нас то же самое. Странно, да? У них елка, и у нас елка. Хотя… не знаю, сколько у нас в доме елок? Их, наверное, и сосчитать-то нельзя.

– Двадцать.

– Вот. У нас двадцать елок. – Ее вдруг поразила эта цифра. Двадцать елок. – Серьезно?

– Да. – Рорк улыбнулся – и собственной потребности наполнить дом праздником, и ее реакции. – Как-нибудь мы с тобой обойдем дом и все их посмотрим.

– Это займет кучу времени. Ну так вот, у них камин – и у нас камин. Но дело не в этом, понимаешь? Дело в атмосфере. Раньше такая атмосфера вызывала у меня зависть. Я умела ее распознать. Идешь в чей-то дом, чтобы кого-то допросить или известить о несчастье, а то и чтобы арестовать, – а попадаешь в эту домашнюю, уютную атмосферу.

– Мне это чувство хорошо знакомо. – Что, наверное, и объясняет все эти елки, и не только, подумал он.

– Когда я сюда переехала, я думала, вот дом, и он всегда будет твоим домом. Даже не знаю, когда это переменилось, когда он стал моим. Нашим домом. Это поразительно!

– Сперва был просто дом, и он мне очень нравился. Но до тебя родным домом он мне так и не был. – Вслед за ней Рорк обвел взором всю гостиную. Свечи, зажженный камин, мерцание елочной гирлянды, богатые оттенки, блеск дерева. – Я обставлял эту комнату из соображений уюта, презентабельности – а отчасти потому, что мог себе позволить ту или иную вещицу. Мне было важно иметь такую гостиную, такой дом. Мой дом. Но, пока не появилась ты, этого ощущения у меня так и не возникло.

– Я тебя хорошо понимаю. Это важно – и то, что ты про это говоришь, и то, что я это понимаю. – Ева помолчала. Рорк тем временем открыл бутылку. – Ты же знаешь, какие они – Шарлотта с Деннисом. Так органичны вместе – как и должно быть. Честное слово, если бы я не любила тебя и если бы не доктор Мира, я выбрала бы себе Денниса.

Рорк рассмеялся, она опять покрутила головой и взяла из его рук бокал.

– Я мог бы, кстати, его на работу взять, – предложил Рорк.

– Не знаю, не знаю… Он – человек-сюрприз. Ладно, на самом деле все не совсем так. Просто… просто он… Что-то в нем такое есть, что берет меня за душу. Я и не знала, что у меня такая чувствительная душа.

– Но это же прекрасно!

– Он принес эти дурацкие перчатки и нелепую шапку и стал на меня натягивать, словно я малый ребенок. Понимаешь? Человек, который зачастую не в состоянии правильно застегнуть себе кофту, нашел мне шапку и перчатки, потому что на улице холодно! Конечно, я их после этого не снимала. Он такой добрый, и они так замечательно ладят!

Пораженная собственной сентиментальностью, она умолкла и перевела дух.

– Я тоже так хочу. То есть… когда мы проживем вместе столько, сколько они, я хочу, чтобы у нас было так же.

– Милая моя Ева! – Он запечатлел поцелуй на ее лбу. – У нас каждый день так, и даже лучше.

– Наверное. Я иногда удивляюсь, как это я жила, не чувствуя ничего этого. А потом вдруг приходишь к этой паре… Мне надо поговорить с Мирой о той девушке. О Делонне.

– А-а. – Он наконец сел. – Себастьян голос подал? Я так и подумал, когда ты не подключила меня к поиску.

– Она теперь Лонна, а Себастьян, между прочим, скромно умолчал о том, что помог ей в свое время выправить новые документы и даже провести все по архивам. Лонна Мун. Они с мужем владеют этим небольшим, но шикарным клубом. «Пурпурная луна», знаешь?

– Знаю такой.

– Случайно, ты не собственник здания?

– Нет, но про этот клуб я слышал. У них неплохой репертуар. – Он нежно погладил ее по бедру. С любовью. Как родной человек. – Надо идти.

– Надо. Да, пора. Попробую кое в чем разобраться. Я только хотела сказать, что, когда я ее слушала, смотрела на них двоих, это очень напоминало мне нас с тобой. Она состоявшаяся певица, не какая-то неудачница, но он все равно о ней беспокоится – из-за того что она столько всего пережила. Ей до сих пор кошмары снятся.

Глаза Рорка – невероятно синие – встретились с ее глазами. И можно уже было ничего не говорить – все и так было сказано.

– Смотрела я на них, слушала – и в каком-то смысле видела нас с тобой. Приятно было на них смотреть. О его прошлом я ничего не знаю, но что-то там наверняка есть. Он человек волевой, по-настоящему волевой, и видно, что тоже хлебнул. Но сумел-таки встать на ноги. Они друг друга прекрасно дополняют. Так вот… – Она снова глубоко вздохнула. – Хочу, чтобы ты знал: если когда-нибудь ты разучишься застегивать на себе кофту – при условии, что ты вдруг полюбишь эти кофты на пуговицах, – то я тебе помогу.

– Ты изо дня в день даешь мне куда больше, – прошептал он и, переполняемый нежностью, приподнял ее с подлокотника и усадил к себе на колени.

Она свернулась калачиком, абсолютно счастливая.

– И у них до сих пор есть секс. Это видно.

Он с усмешкой вздохнул.

– Я предпочел бы не ломать себе голову на этот счет.

– Я тоже. Я просто говорю, что если человек надевает разные носки или не на ту пуговицу застегивается, это не значит, что у него нет секса. – Она подняла голову и нашла его губы.

– Вы, конечно, можете тут сидеть и потакать своим прихотям, – проговорил от дверей Саммерсет – тем тоном, каким говорят родители, застукав детей, таскающих перед обедом печенье. – Но ваши гости уже здесь. Я только что впустил их в ворота.

Дворецкий удалился, а Ева закатила глаза.

– «Потакать своим прихотям»? Вот человек, чья проблема в том, что он не нашел себе какую-нибудь дуру, которая стала бы потакать его прихотям, хотя бы от скуки.

– Я не стал бы так уверенно это заявлять.

Ева ответила недоуменным взглядом, но по блеску в его глазах было понятно, что он что-то знает.

– О-о! Вот не надо. Серьезно! Не надо мне ничего говорить.

Она встала и поняла, что теперь действительно хочет вина.

Рорк тоже поднялся и поприветствовал доктора Миру с мужем, которых Саммерсет церемонно ввел в комнату.

– Шарлотта, вы чудесно выглядите! – Они расцеловались в щеки, а с Деннисом обменялись сердечным рукопожатием. – Рад вас видеть.

– Спасибо, что не поленились сделать крюк, – заговорила Ева.

– А мы тут как раз вино открыли, – спокойно произнес Рорк, не давая Еве сразу уткнуться в свои записи. – Что вам налить?

– Что сами пьете, то и мне налей. А тебе, Деннис?

– И мне тоже. – Тот в своей мечтательной манере с улыбкой оглядел наряженную елку. – Красавица какая! И очень здесь к месту. У вас весь дом такой праздничный! Как подъезжаешь – сразу окунаешься в Рождество.

– Деннис обожает Рождество. – Мира снисходительно посмотрела на мужа. Рорк пригласил их расположиться на диване поближе к камину. – Все эти огни, музыка, суета… Сладости.

– У меня есть любимое печенье. Которое Чарли печет. С корицей, орешками… мммм.

– Вы печете печенье! – изумилась Ева.

– На Рождество – да, после чего половину сразу прячу, иначе Деннис другим ни крошки не оставит. Спасибо, – повернулась она к Рорку, поднесшему ей вино. – С нетерпением ждем вашей вечеринки. У вас она всегда удается.

Теперь она повернулась к Еве.

– Итак. Я видела, ты мне послала отчет, но я не успела прочесть. Не ознакомишь вкратце?

– Да, конечно. Может быть, лучше в кабинет поднимемся?

– Деннис не будет возражать, если мы о работе поговорим. Правда, Деннис?

– Правда.

Он удобно развалился на диване, как будто приготовился смотреть что-то развлекательное. На взгляд Евы, он всегда и везде чувствовал себя комфортно. Во всяком случае, такой у него был вид. Всегда в своей тарелке, всегда сообразно моменту.

– Я люблю, когда они говорят о работе. Завораживает, скажи? – обратился он к Рорку.

– Полностью согласен.

– Тогда ладно. Вкратце. Нэшвил Джонс подался в бега.

Брови у психолога поползли вверх.

– Ясно…

– Мы сегодня днем допросили Филадельфию Джонс. Я ее всячески подводила к той мысли, что заманил и убил наших девочек их братишка, причем начал с Шелби Стубэкер и Линь Пенброк.

Ева, по обыкновению, меряя комнату шагами, поскольку так ей лучше думалось, изложила свою версию.

– То есть ты предполагаешь, что убийства совершил младший брат Джонсов и что у него были необходимые навыки для того, чтобы спрятать тела в старом здании, которое он считал своим домом. А старший брат явился соучастником.

– Он что-то знал. Не исключено, что узнал только в самом конце, но знал – это точно. Насчет сестры я так не думаю. Старший брат, глава семьи, оберегал сестренку от неприятных известий. Такой стиль поведения внушен ему с детства, с особым усердием – отцом. Старший – значит, главный.

– Да, с этим я согласна.

– А между нашей утренней встречей и разговором с Филадельфией я еще пообщалась с Делонной.

– Это подруга Шелби, да? – припомнила доктор Мира. – Которая любила петь. И оставалась в БВСМРЦ, пока не доросла до программы обучения и трудоустройства.

– Да. И я считаю, что она тоже должна была стать жертвой, но ей удалось выжить. Думаю, что выжила она благодаря тому, что ее нашел Джонс-старший, когда она уже была под транквилизатором, но прикончить ее младшенький еще не успел – старший братец помешал.

– И она об этом раньше не заявляла? – удивилась Мира.

– Она не очень хорошо помнит, что было. Помнит, что вылезла из окна своей комнаты, едва-едва протиснулась – они там у них только чуть-чуть открываются. Я проверила – все так и есть. Помнит, как спустилась по стене, побежала к метро, как ехала на поезде, как бежала к старому зданию, где рассчитывала найти пропавшую подругу. Она искала Шелби, понимаете? Та ушла, обещала потом послать за Делонной, но так и не послала. А она уже была мертва, в этом все дело. Так вот, Делонна помнит все ровно до этого места, а дальше – туман.

– Туман или провал? – уточнила Мира.

– Туман. Она видит сны. Голоса, крики. Кто-то говорит о каком-то очищении, мол, надо отмыть плохую девчонку, смыть с нее грехи. Какой-то мрак, холод. Еще помнит или видит во сне, будто тонет. И все. Проснулась в своей постели, опять в БВСМРЦ, окно закрыто, на ней форменная пижама. Самочувствие хуже некуда, будто одурманена. С того самого дня ее мучают ночные кошмары. До сих пор.

– А снятся только голоса и ощущения?

– Выходит, так. Потому что воспоминания прорываются, а она их подавляет. Я думаю, она видела и слышала достаточно, чтобы понять, что происходит, но она была ребенком, и сознание весь негатив заблокировало.

Мира следила за выражением лица Евы. Обе думали еще об одном ребенке, со своей душевной травмой, со своей блокировкой памяти.

– Очень может быть, – согласилась Мира, подумав. – Из того, что ты говоришь и что нам известно, очень похоже, что все так и обстоит. Шок в сочетании с препаратом вполне мог привести к блокировке памяти.

– Я оставила ей твою визитку, надеюсь, она с тобой свяжется. Она хочет нам помочь. У нее теперь другая жизнь, вполне благополучная. Муж у нее хороший. И при этом она искренне желает помочь, хочет узнать, кто убил ее подруг. И убил бы ее, если бы не случай.

– Если она позвонит, я найду для нее время. Сразу же.

– Люди делают с детьми ужасные вещи потому, что имеют такую возможность, – вдруг проговорил Деннис.

Ева замерла и уставилась на него.

– Понимаешь, сила ведь не на стороне ребенка, а на стороне того, кто больше, кто хитрей, – продолжал Деннис. – Для некоторых людей ребенок – объект не заботы и внимания, а надругательств и истязаний. На свете мало что можно назвать абсолютным злом. Но это – оно. Шарли, ты ей поможешь. Ты это сделаешь. И ты тоже, – прибавил он, обратившись к Еве.

Ева перевела дух и села.

– Мне кажется, в попытке защитить девочку Нэшвилл Джонс и убил своего брата. Девочку доставил назад, уложил в постель, после чего избавился от тела. Ему и невдомек, что там уже были двенадцать девочек, убитых и спрятанных. В том самом месте. Но ему все равно надо было оградить брата с сестрой, уберечь репутацию семьи. Исполнить свой долг, так ведь? И тогда он устроил эту миссионерскую поездку и послал кого-то изображать братишку. Для кого-то – шанс, для кого-то – религиозная миссия. Тем не менее его план удался.

– А почему самого брата было не послать? – удивился Деннис. – Я прошу прощения, что встреваю.

– Ничего страшного. У брата были проблемы психологического свойства. Робкий, нескладный, неопытный. Если покопаться в его прошлом, в том, как он рос, и сравнить с тем, что мы знаем об этом миссионере в Африке, то сразу видно, что это два разных человека. Миссионер – искренний, дружелюбный, открытый парень, интересуется фотографией, наделен состраданием и так далее. Ничего этого нельзя сказать о Монтклере Джонсе.

– И кроме того, заставив кого-то играть роль брата, – подхватила Мира, – он тем самым его обеляет, хоть и понимает, что тот совершал преступления, которые он теперь вынужден скрывать. Как и свое собственное.

– Но тут вмешалась судьба, – добавила Ева, – потому что жизнь полна неожиданностей, и не только приятных. Миссионер погиб, оказался съеден львом-людоедом. Анализ ДНК никто не проводит, установлением личности особо не занимаются, потому что все его знают как Монтклера Джонса. Его кремировали, прах отослали на родину – и дело с концом. А в новом здании приюта повесили мемориальную доску. Как сегодня сказал мне один человек, история мутная. Джонс рассудил, что сделал то, что должен был, и отдался на волю своей высшей силы – или в чем он там испытывал потребность. Он спас девочку, которая ничего не помнит, поскольку получила слишком большую психическую травму и слишком большую дозу транквилизатора. Не дал брату совершить убийство – так он думал – и в конечном итоге защитил его доброе имя, изобразив все таким образом, будто братишка пошел по семейным стопам.

– Но ему надо было еще найти человека, который согласился бы изображать этого братишку, – вставил Рорк.

– Да. А у Джонса в этих кругах масса знакомых. Они же без конца ездят на всякие семинары и конференции, да и вырос он в этой среде. Поехать в Африку? Это и впрямь большой шанс для человека с миссионерскими наклонностями, нет? Возможно, был какой-то бартер. А если этому миссионеру в какой-то момент вздумается вернуться домой – тоже не беда. Он приедет под своим именем, а Джонс всем скажет, что брат пропал. Исчез. Загадочным образом. Но он славно потрудился, и это самое главное.

– Очаровательно, – прокомментировал Деннис и с улыбкой переглянулся с Рорком.

– Убить, чтобы защитить другого. Невинного. Ребенка, – произнесла Шарлотта, кивнув мужу. – Ребенка, находящегося на его попечении. За которого он отвечает. За брата, непутевого, самого младшего в семье, он тоже отвечает. Да, человек, которого растили, воспитывали, готовили к тому, чтобы нести ответственность, быть главой семьи и защищать ее честь, мог пойти на такое решение. И другое. Если он убил своего брата, это могла быть случайность – предположим, они подрались, а на кону была жизнь девочки.

– Я так не думаю.

– Нет, конечно. Ты думаешь, и я, пожалуй, с тобой соглашусь, что если старшего брата учили нести ответственность, то младшего – слушаться. Он мог остановиться в своих действиях, хотя бы на короткий миг. Он не стал бы противиться брату, во всяком случае – открыто. Как я уже сказала, в общем и целом я с тобой согласна, но надо учесть, что он мог находиться под воздействием наркотиков или алкоголя, а мог быть обуреваем рвением.

– Рвением?

– Религиозным рвением. Непреодолимым желанием завершить ритуал, если для него это и впрямь был ритуал. А Нэшвилл… Если он убил Монтклера в здании, в которое было вложено столько надежд, столько сил ради исполнения своего долга, как он его понимал, своего предназначения, то это должно было обозначить окончательный с ним разрыв.

Ева снова присела на подлокотник кресла.

– Об этом я не думала. Это укладывается в общую картину.

– Разрыв более глубокий, чем возникший вследствие финансовых затруднений, – продолжала Мира. – Каинова печать, братоубийство. Над человеком верующим это должно было висеть тяжким грузом, даже если, по его мнению, его поступку были оправдания. И вместо того чтобы сообщить властям, он этот факт тоже утаил. Не ради себя, а ради брата, ради семьи, ради высшей миссии.

– Что же выходит? В конце концов он убедил себя, что это был акт самопожертвования?

– А иначе как бы он смог с этим жить? – спросила Мира.

– Зачем тогда скрываться сейчас? Это уже не самопожертвование, а самосохранение.

– А ты уверена, что он в бегах?

– Он исчез, – напомнила Ева. – Собрал чемодан и забрал наличность. Кредитки не светит, с сестрой на связь не выходил.

– Не сомневаюсь, что еще выйдет. Внутренние установки заставят выйти. Это же его долг.

– Ну, это было бы слишком просто, – возразила Ева. – Мне тогда останется лишь доказать все остальное.

– В продолжение темы хочу сказать, что я в тебя верю. Если эта девочка – теперь женщина – по имени Делонна…

– Теперь она Лонна. Лонна Мун.

– Красивое имя. Так вот. Если она мне позвонит, я помогу ей вспомнить. Это облегчит ей душу, а тебе даст недостающее.

Двух зайцев разом, подумала Ева. Может быть, Джонс рассуждал так же. Очистил душу брата от зла, а сестре дал иллюзию, в которой она нуждалась.

21

Когда гости отбыли, Ева с Рорком сели ужинать. На сей раз – в столовой, поскольку все равно находились внизу. Еще один потрескивающий камин, еще одна горящая огнями елка. И великолепный сытный суп с хрустящим хлебом с толстым слоем масла, сдобренного зеленью.

– Тебе никогда не хотелось иметь брата или сестру? – спросила Ева.

– Мне дружков хватало. Я не хотел бы делить отца и Мег с кем-то еще.

– Да, я тоже никогда не думала о братьях и сестрах. Это зачастую так все усложняет! Сколько конфликтов случается на этой почве! Нет, бывает, конечно, когда все ладят – возьми, к примеру, Пибоди: у нее братьев и сестер вагон, и все нормально. Она этим даже довольна. Для нее это неотъемлемая часть жизни. Представляю, сколько они дрались, пока росли, но, наверное, без этого никогда не обходится. Я так думаю.

– Наверное.

– И еще это чувство соперничества. Кому что досталось, все ли по справедливости, кто-то хочет куска побольше – или просто твоего.

– Думаешь, и у Джонсов та же история?

– Не знаю. Просто рассуждаю. Семья – это минное поле, даже в дружных семьях бывают подводные течения. Вот у нас с тобой все шло как шло. Все просто и ясно, отвратительно, болезненно… собственно, этим все и исчерпывается. Так же было и у некоторых наших жертв. Не у всех, но у некоторых. Потому ты и собираешься устроить в том здании то, что ты задумал, правда, пока это еще место преступления.

– Да, у нас все шло как шло, – согласился Рорк. – Причем когда это касается лично тебя, ты считаешь, что это просто жизнь, при всей ее жестокости.

– И даже когда ты вырвался и всего лишь оглядываешься назад, для тебя это тяжело. А когда смотришь на кого-то другого, кто прошел через то же самое…

– Особенно на того, кто беззащитен. Мне кажется, слова Денниса об абсолютном зле – чистая правда. Мы оба с тобой этого зла хлебнули по полной. Но когда это происходит с ребенком, все во сто крат страшнее. Но если в тебе есть силы остановить зло, творимое по отношению к другому, если у тебя есть средства это сделать, то ты можешь изменить мир к лучшему.

– Думаю, Джонс как раз остановил зло, даже не догадываясь, как далеко все успело зайти. Вряд ли он смог бы с этим жить, если бы знал. И тут уже неважно – брат, не брат…

– То есть, в твоем представлении, он хороший человек.

Она покачала головой.

– В моем представлении он просто человек, причем такой, который трудился, чтобы изменить мир к лучшему. Этого я от него не отнимаю. Но что, если дело пошло так, как мне видится? Ну, или почти так? Тогда это неправильно! Ведь все эти годы родители, братья, сестры девочек жили в неведении. С пустотой. О’кей, ладно, может, он действительно не знал. Но мне кажется более вероятным, что он и не хотел знать. С чего он взял, что Лонна была первой? И единственной?

– Я посчитал бы, что он просто не смог себе такого вообразить, – рассудил Рорк, отламывая ей кусок хлеба. – Родной брат, к тому же младший. Невозможно поверить, что он убийца, что то, чему ты стал свидетелем и помешал, было не в первый раз.

– Может, и так. – Ева впилась зубами в мякиш. – Может быть. И все равно это называется закрывать глаза. А кроме того, допустим, он не мог себе даже представить, как все было, но как он допустил, чтобы девочка жила с этим кошмаром, в полном неведении, что с ней произошло, с неспособностью это принять?

– Тут я с тобой соглашусь. – Он тронул ее за руку, совсем легонько. – С тобой точно так же – и даже хуже – обошлись в приюте. Зная, что с тобой творил Трой, они поставили свою миссию выше твоих интересов. И даже твоей жизни.

Он никогда не забудет, подумала она. И не простит. И это справедливо. И она не забудет.

– А Джонс поставил благополучие брата – а может, и свое дело – выше интересов и благополучия ребенка. Эта девочка нуждалась в помощи. Справедливость ей должны были воздать пятнадцать лет назад.

– Я с тобой согласен, поэтому спорить не буду. Но я понимаю, как и почему он это сделал. И ты тоже.

Она снова качнула головой.

– Но это не значит, что все так и надо было оставить. Он сделал из убийцы мученика и оставил множество людей страдать на протяжении долгих лет.

– Кровь не водица, так, кажется, говорят.

– Да, я именно эти слова уже говорила Пибоди. Если наши предположения верны, то он сделает то, о чем говорила Мира. Вернется. А моя задача – встретить его во всеоружии.

Поднявшись в кабинет, она принялась скрупулезно выискивать всю информацию, имеющую отношение к Нэшвиллу Джонсу. Его финансы – тут она послала по электронной почте вопрос своему любимому помощнику окружного прокурора, есть ли у нее шанс получить ордер на замораживание его банковских счетов, – состояние здоровья и обращения за медицинской помощью, образование, поездки.

Что касается поездок, то, насколько можно было судить, практически все они были так или иначе связаны с работой, вплоть до самых давнишних. Семинары, конференции, миссионерские поездки. Распространение слова или поиск новых слов для распространения и способов этого распространения.

И ее еще называют помешанной на работе? Из того, что она узнала о Джонсе, следовало, что у него вообще помимо работы никакой жизни не было. Когда-то она тоже была такой, ей это было знакомо.

Ева прогнала поиск по публикациям о нем самом и основанном им приюте. После этого внимательно их прочитала в поисках любой подсказки насчет того, куда он сейчас мог отправиться. И никаких намеков ни на любимые места, ни на какое-то убежище – типа какого-нибудь маленького домика в лесу.

Тем не менее она отобрала все, что могло представлять хоть малейший интерес, и подшила к делу, потом проделала ровно то же самое в отношении братишки, который, по ее убеждению, умер здесь, в Нью-Йорке, а вовсе не за тридевять земель, в кишащих хищниками джунглях.

К ней присоединился Рорк.

– Он никогда никуда не ездил один, – сказала Ева, многозначительно ткнув вперед пальцем. – Ни разу. Во всяком случае, никаких следов этого я не нашла. Даже к старшей сестре – ее, кстати, тамошние коллеги уже проверили. Свой паспорт Джонс не забрал, значит, на ферме в Австралии не прячется. Сестра, между прочим, сама настояла, чтобы проверили все ее звонки и переписку, так что мы точно знаем, что с ней он не связывался.

– Внешность не всегда обманчива, – заметил Рорк. – Некоторые люди просто законопослушны.

– Некоторые. Когда младший братишка куда-то уезжал, это всегда было либо со старшим братом, либо с сестрой, либо с родителями. В тот единственный раз, когда он ездил в миссионерскую поездку, в составе молодежной группы, отец играл роль провожатого – или как там у них это называется. Всегда, всегда его кто-то сопровождал. Так что это путешествие в Африку – не более чем один сплошной миф. Типа он отправился наконец лишиться невинности. И все – ради Христа.

– Можно и так это назвать. Слушай, ты же все равно уже пришла к заключению, что ни в какую Африку братишка не ездил!

– Умозаключения не являются доказательством, и мое – не исключение. Но оно лишний раз убеждает меня в моей правоте. Смотри. Вот я путешествую. Я имею в виду – теперь. Я куда-то езжу. Мы же ездим туда, где нет никаких трупов и никаких убийств?

– Да, время от времени. И кстати, раз уж ты заговорила, это именно то, что я хотел тебе предложить – уехать куда-нибудь на несколько дней после праздников. Туда, где не будет трупов.

– А-а.

Рорк провел пальцем по ямочке на ее подбородке.

– Как всегда, полна энтузиазма. Я думал полететь в какие-то теплые края, где голубое небо, голубое море, белый песок и дурацкие коктейли с зонтиками.

– А-а, – сказала она, теперь уже другим тоном.

– Я знаю твою слабость. – Он легонько ее поцеловал. – Пусть будет наш остров, если только у тебя нет тайной мечты о другом тропическом рае.

Не у каждой есть муж с собственным островом, подумала Ева. И она уже почти свыклась с этой мыслью. Потому что белый песок и синее море притягивали ее, как рыбу.

– Наверное, я смогла бы выкроить несколько деньков, если, конечно, не будет ничего горящего.

– Горящее – точнее, горячее – мы себе сами организуем. Там, на острове. И кстати, я на всякий случай уже пометил у тебя в календаре. В предварительном порядке.

– Мой календарь живет своей жизнью.

– И соответственно, ты тоже.

– Да. А вот он – нет, – добавила она, ткнув в фотографию Джонса. – Его работа – вот его жизнь, и я его понимаю. Но первое впечатление было о нем как о человеке уравновешенном и вполне довольном жизнью. В отличие от младшенького. Они его опекали, постоянно держали под крылом. Никаких самостоятельных поездок, как я уже говорила. Во всяком случае, следов их я не нашла. Ни определенной работы, а если и была, то только под их надзором. Ни намека на любовные отношения – если не считать Шелби с ее знаменитыми минетами.

– Это не в счет.

– Никто не упоминает о каких-то друзьях, никто из сотрудников ничего о нем сказать не может – в лучшем случае что-то невнятное. Совершенно невразумительная личность. Бесплотный дух. Слушай, который сейчас час в Зимбабве?

– Поздно уже. Да и у нас тоже. Ложись-ка ты спать, утро вечера мудренее. – Он поднял ее с кресла. – Если Мира права, а она редко ошибается, то он вернется. На худой конец – даст о себе знать сестре. Интересно, скажет она тебе?

– Думаю, скажет. Хоть кровь и не водица, но она напугана до смерти. И извелась совсем. В таком состоянии люди, как правило, звонят в полицию.

– Тогда идем спать. Утром на свежую голову еще подумаешь, – повторил он.

Она задержалась в дверях, оглянулась на свой стенд.

– А последняя жертва? Мы ведь ее найти не можем. По базе совпадений нет, во всяком случае, пока не нашлось, а мы поиск несколько часов гоняли. Фини ищет по международным, но там тоже пусто. Она никто.

– Она твоя.

Ладно, подумала Ева, на сегодня хватит.

Зато у нее были все лица. Она проснулась со смутным ощущением, что опять видела их во сне. Но что они говорили, вспомнить никак не могла. Такое чувство, будто теперь этим девочкам уже почти и нечего ей сказать.

Тем не менее картина представлялась ей достаточно ясно. И если она на правильном пути, если ее версия подтвердится, то она сделает так, чтобы правосудие свершилось, насколько это теперь возможно. Ради этих девочек. И она даст ответы тем, кто их любил и искал. Если же она ошиблась и забрела не туда – тогда она вернется назад и начнет все сначала.

Ева так и объявила Рорку, когда одевалась на работу.

– Ты не ошиблась. Во всяком случае, в основных своих предположениях. Я тоже дал голове отдохнуть, – добавил он. – И вот что я тебе скажу: не может человек без веской на то причины бросить работу, работу, которой отдавал всего себя. И бросить сестру, которую, по его убеждению, он обязан всячески оберегать. Должна быть причина!

– Например, пассия на стороне, которую я упустила, и внезапная потребность ее как следует отделать. Но нет, – остановила себя Ева, – если бы у него были серьезные отношения, будь то с женщиной или мужчиной, это не могло пройти мимо меня. К тому же секс для него по своей важности не идет ни в какое сравнение с его миссией. И с его сестрой. Он ни за что не оставил бы ее разбираться со мной в одиночку, если бы не веские причины или глубокое отчаяние.

– Значит, у тебя остается только убежденность в его причастности – в той или иной форме – и женщина, у которой заблокированы воспоминания о том, что она пережила подростком в этом здании.

Ева ненадолго присела, давая себе чуть расслабиться и выпить еще кофе.

– Суть мне ясна, тут ты прав. Но у меня еще тьма-тьмущая вопросов, на которые надо найти ответ, и тогда все встанет на свои места. Если в Африке был не Монтклер Джонс – а я в этом убеждена, – то кто тогда закончил свою жизнь в кишках у льва? И почему он согласился играть роль Джонсова братика? Куда Джонс дел тело брата? А тело наверняка было, потому что серийного убийцу может остановить только застенок или смерть.

– Либо какое-то серьезное препятствие. А могло быть так? Все шло примерно как ты говоришь, но в ту ночь, когда он забрал Делонну, его обнаружил Джонс, но не стал играть роль Каина, братишка же, боясь разоблачения и тюрьмы, а более всего – праведного гнева старшего брата, согласился уехать куда подальше. В Африку. А там он сумел, причем довольно быстро, побороть свои пагубные наклонности, поскольку уверовал, что это был знак ему от высшей силы, в поклонении которой он был воспитан. Потом вмешивается судьба – или высший суд, как тебе больше нравится, – и он наказан.

– Мне не нравится. Потому не нравится, что это почти за гранью достоверности. И еще потому, что я ни за что не поверю, да и ты тоже, что человек, совершивший двенадцать убийств, причем меньше чем за три недели – эксперты говорят, дней за восемнадцать, – вдруг останавливается и – «Аллилуйя! Я раскаиваюсь. И теперь отправляюсь в Зимбабве нести слово Божье».

Он шутя ткнул ее локтем.

– Тебе просто нравится произносить это слово – «Зимбабве», признайся!

– Не умеешь ты признать свое поражение. И все равно я повторюсь: мне твоя версия не по нутру. Но вероятность такая существует.

Она поднялась.

– Сейчас я позвоню в Зимбабве, после чего еще раз просмотрю свои записи, а потом уж поеду.

– Я иду с тобой. – Он обнял ее за талию, и они вышли из комнаты, пропуская вьющегося под ногами кота. – Вот где мы с тобой еще не бывали. В Африке.

– Не бывали. А ты один тоже не бывал?

– Скажем так – не так долго, чтобы провести там с толком время. А вообще в Африке возможности для контрабанды просто исключительные. Но это было очень давно. – Его пальцы скользнули по ее груди. – Можем съездить. На сафари побываем.

– Издеваешься? Я от коров-то все время жду, что они потребуют расплаты и учинят революцию, а ты хочешь, чтобы я ехала туда, где свободно разгуливают львы и ползают здоровенные змеи, которые тебя обвивают и глотают целиком. Да, и еще. Зыбучие пески! Я по видаку видела. Правда, теперь я знаю, как вести себя, если вдруг угодишь в зыбучий песок.

– Правда? И как же?

– А, долго рассказывать. Как-нибудь я тебя просвещу. Слушай, а может, река?

– Которая? В Африке их несколько.

– Да не в Африке! Здесь. Джонс ведь мог вытащить тело брата и спустить в реку. Или отвезти в Нью-Джерси, а то и в Коннектикут, туда, где много полей и лесов, и там закопать. Сейчас у них в хозяйстве есть фургон, который, кстати, Джонс не взял, когда драпал. Может, и тогда тоже был. Надо проверить.

– Пока ты проверяешь, я у себя побуду.

Она прошла к столу, увидела мигающую лампочку на мониторе и дала команду вывести сообщения на экран.

– Черт!

Рорк остановился в дверях и развернулся.

– Плохие новости?

– Мне из Зимбабве уже несколько часов как послали мейл с фотографиями. С двумя фотографиями. Вот дурная планета, крутится не в ту сторону!

Заинтересовавшись, Рорк подошел и стал вместе с ней смотреть снимки. На одном был мужчина в шляпе типа сафари, коричневых солнцезащитных очках, рубашке цвета хаки и штанах. Он широко улыбался, на шее у него висела камера, а сзади виднелось небольшое белое строение.

– Это тот, кого там знали как Монтклера Джонса. Может, это он и был. Тот же цвет волос и кожи, то же телосложение. Конечно, в шляпе и очках точно не определишь. То же самое и на втором снимке. Этот групповой.

На второй фотографии тот же человек в похожей одежде стоял с несколькими другими перед тем же самым зданием.

– Можно увеличить, резкость прибавить. Это я могу. И сопоставить с последней фотографией с документов. Но сначала…

Она взялась за телефон и вызвала личный номер Филадельфии Джонс.

Та ответила уже на первом гудке.

– Лейтенант, вы нашли Нэша?

– Нет. Я сейчас отправлю вам одну фотографию. Хочу, чтобы вы сказали мне, кто на ней изображен.

– А-а. А я думала… Чью фотографию? Простите, не сообразила: если бы вы знали, то у меня бы не спрашивали.

– Сейчас получите.

– Да, вижу, пришла. Минутку. Так, вот она. Ой, это же… – Филадельфия покачала головой, вздохнула. – У меня все мысли только о братьях, я даже сперва решила, что это Монти. Но это… Как же его звали-то? Он у нас работал. Недолго. Правда, насколько я слышала, он вообще не любил на одном месте засиживаться. И кстати, он наш брат, не то троюродный, не то пятиюродный. Одним словом, дальний родственник. Мы это выяснили, когда поняли, что они с Монти больше похожи на братьев, чем Монти с Нэшем. Господи, как же… На языке вертится. Кайл! Да, да, Кайл Ченнинг, кузен со стороны нашей матери. Дальний.

– Вы уверены?

– Ну конечно. Это Кайл. Но снимок, должно быть, давнишний. Теперь-то ему уже за сорок. А откуда у вас эта фотография?

– Я еду к вам, – объявила Ева, отключилась и хлопнула ладонью по столу. – Так я и знала!

– Я хоть и попытался дать тебе альтернативную версию, но твоя, похоже, в самую точку.

– Джонс посылает под видом брата своего кузена. Снабжает его документами брата, всеми бумагами. Быть может, он ему заплатил, чем-то шантажировал или просто попросил об услуге. Но Монтклер Джонс ни в какую Африку не ездил! И не умирал там. Он убил двенадцать девочек. Его брат не дал ему убить тринадцатую. И прикончил. Мне пора.

– Если Джонс объявится, дай мне знать, ладно? Мне не терпится услышать конец этой истории.

– Мне тоже.

Она сгребла со стола телефон и на ходу набрала Пибоди.

– Подъезжай в БВСМРЦ и жди меня там. Немедленно!

– Хорошо, только я как раз…

– Уже не надо. Из Зимбабве прислали фотки. И Филадельфия только что опознала на них человека по имени Кайл Ченнинг. А отнюдь не своего братишку!

– Ты оказалась права.

– Пять баллов.

Она сдернула пальто с перил.

– Выезжай!

Просовывая руки в рукава пальто, Ева вдруг вспомнила, что вечером поднялась в кабинет одетой. Тогда как же оно оказалось… Саммерсет! – догадалась она и тут же выкинула это из головы.

Когда Ева вошла, Филадельфия мерила шагами вестибюль.

– Лейтенант, я совершенно сбита с толку, и я очень волнуюсь. Вдруг с Нэшем что-то случилось? Я уже обзвонила больницы, лечебные центры, но… Наверное, надо подать заявление об исчезновении?

– Мы уже дали ориентировку. И он не исчез. Он просто уехал.

– А вдруг он заболел? – не унималась сестра. – Ведь все эти дни… такой стресс!

– Это проблема далеко не сегодняшняя. – Ева огляделась по сторонам: стайки ребят выходили с одной стороны и направлялись в другую, с топотом вываливались из класса, гурьбой волоклись куда-то еще. – Что у вас происходит?

– Если бы я знала, я бы… Вы о воспитанниках? Завтрак посменно, ранние уроки, индивидуальные сеансы психолога. – Сегодня волосы у Филадельфии были распущены, и она нервно теребила концы прядей. – Важно, чтобы дети не отступали от заведенного порядка.

– Думаю, нам лучше обсудить наш вопрос в другом месте. – Ева знаком подозвала Шивиц. – Моя напарница уже едет. Когда появится, пошлите ее в кабинет мисс Джонс.

Ева прошла в кабинет, подождала Филадельфию и закрыла дверь.

– Снимок, на котором вы опознали Кайла Ченнинга, был сделан в Зимбабве четырнадцать лет назад. В это время Ченнинг находился там под именем Монтклера Джонса, со всеми сопроводительными документами.

– Чушь какая! Этого не может быть.

– А вы свяжитесь с кузеном. – Ева показала на настольный телефон. – Мне хотелось бы с ним переговорить.

– Я не знаю, как с ним связаться. Я не знаю, где он сейчас находится.

– Когда вы с ним виделись или разговаривали в последний раз?

– Не знаю. Точно не скажу. – Она села, обхватив себя руками. – Я его почти не знала. Он больше общался с Нэшем. Кайл кочевник, он много ездит. Когда-то давно, в перерыве между командировками, он жил с нами и работал в Обители, но это было совсем недолго. Лейтенант, в Африку ездил мой брат Монти. И там погиб.

– Ошибаетесь, никуда он не ездил. Ваш брат Монти был ни на что не годен, имел проблемы с психикой, сторонился людей и никогда бы не смог тягаться с вами или Нэшем. У него развилась привязанность к Шелби Стубэкер, нездоровая привязанность, возможно, она сама и была ее инициатором и уж точно использовала ее в своих интересах.

Бесшумно вошла Пибоди, но Ева продолжала:

– Когда же она получила от него то, что ей было нужно – он помог ей с бумагами, чтобы покинуть заведение, не вызывая подозрений, – то она его отшила. А поскольку она была еще подросток, да к тому же трудный подросток, то она, вероятно, сделала или сказала ему что-то обидное, такое, от чего он разозлился, почувствовал себя никому не нужным.

– Нет, нет! Нет. Он тогда поделился бы со мной.

– Поделился с сестрой тем, как тринадцатилетняя девочка делала ему минеты? Что-то не верится. Теперь его охватил стыд. Он знает, что сделал что-то дурное, что-то противоречащее правилам и принципам, в которых был воспитан. А виновата она. Виновата Шелби. Одна из дурных девчонок, – добавила она, вспомнив, что рассказала Лонна. – Ее необходимо наказать. Или спасти. Или то и другое. И сделать это нужно как следует, чтобы… чтобы смыть грехи и грязь. И вот наступает вечер, когда у него в голове уже созрел план, а она приходит в Обитель, в его дом – потому что этот новый, сверкающий чистотой дом он своим не считает, – а он уже ждет. Она думает, что дом теперь в ее распоряжении, что она устроит там Клуб для своих испорченных подружек. Но ничего она там не устроит! С ней еще одна девочка? Неважно. Этот дом не станет ее домом.

– Вы не можете так думать. И знать ничего не можете. Не можете!

– Я это вижу, – возразила Ева. – Я могу сложить два и два – и представить себе всю картину. Скорее всего, она его посылает куда подальше, но он к этому готов. Успокоительное он, скорее всего, подмешал в выпивку. Он знает, что за пиво она готова на многое и наверняка разрешит ему остаться, если получит что-то взамен.

Да, она это ясно видела. Большое, пустое здание, юные девочки, мужчина, предлагающий выпить. И приготовившийся исполнить свою миссию.

– Они берут пиво. У них с собой какая-то еда, поскольку они только что побывали в соседней лавке. И они устраиваются поесть, пьют, Шелби, наверное, показывает дом, хвалится своими грандиозными планами перед новой подружкой, этой красивой азиатской девочкой. Их клонит ко сну, но к тому моменту, как они начинают о чем-то догадываться, уже слишком поздно. Они вырубаются.

– Пожалуйста, остановитесь! – Слезы катились у Филадельфии по щекам. – Прошу вас!

– На протяжении последующих двух недель туда приходили другие девочки – или он сам их приводил. Теперь он знает, какое у него призвание. Какая миссия. Он владеет некоторыми строительными навыками, и поставить перегородки для него не проблема. Представляю, как он был горд собой, как старался, чтобы все было сделано на славу. Теперь он никогда не будет один. Они всегда будут рядом, в доме, который он для себя обустроил. У него наконец появилось что-то свое.

Но в тот вечер, когда Делонна выскользнула из дома и пришла в старое здание в поисках Шелби, все пошло не так, как он планировал. Явился Нэш. И увидел. И Нэш ничего не понял.

– Делонна? Она же не среди них?

– Была. – Ева положила ладони на стол и подалась вперед. – Она решила повидать Шелби. Стоял сентябрь. Она выбралась из окна своей спальни и отправилась в Обитель. Я ее разыскала, и она почти все помнит. И вспомнит еще больше. В ту ночь ваш старший брат нашел младшего в старом здании. Они поругались, подрались – из-за того, что Нэш обнаружил накачанную транквилизаторами Делонну, голую, в ванне с водой. Сами мне скажите: что сделал бы Нэш, если бы он увидел, как брат топит юную девочку, к тому же находящуюся на вашем попечении?

– Этого не может… Это разбило бы ему сердце. И я бы знала.

– Да, но только не в том случае, если он решил это от вас скрыть. Он ваш защитник, он глава семьи. И весь этот ужас случился, когда он был за главного. И он стал убийцей брата. Расправившись с Монти, он привозит Делонну, все еще в бессознательном состоянии, назад, одевает ее в пижаму, закрывает окно. И ничего не рассказывает вам.

– Нет, она что-то напутала. – Но в голос Филадельфии уже закрались нотки сомнения и ужаса.

– Он вам так и не рассказал. Да и как бы он мог? Вы не должны были знать о том ужасном, что сотворил ваш брат. О том, что он убил самого младшего из вас. И он сказал вам, что отправил Монти в Африку.

– Ну нет! Нет. Монти сам мне говорил, что едет в Африку. – Теперь в голосе зазвучала надежда, сверкнула в глазах. – Вы ошибаетесь, слышите? Монти пришел ко мне и сказал, что Нэш его посылает в командировку. Он боялся, плакал, просил дать ему остаться. Мы еще с Нэшем из-за этого поссорились.

Ева прищурилась.

– Когда это было?

– За несколько дней до его отъезда. Но Нэш был совершенно неумолим, даже на себя не похож, и провернул все очень быстро. Он сказал, Монти должен уехать ради своего же блага. Вроде как это единственный выход, альтернативы нет. А когда он повез Монти на транспортный узел, то меня не взял. Не дал поехать с ними.

– А Кайл еще был у вас?

– Нет. Нет… М-м… – В ее словах вновь зазвучали нотки страха. – Кажется, он уехал за пару дней до этого или накануне, но точно я не помню. Я была так расстроена… Меня очень угнетало, что мы отсылаем Монти к чужим людям, в незнакомое место, заставляем быть кем-то, кем он быть неспособен. Но он справился. Нэш оказался прав. Он…

– Это был не он. Это был Кайл. А вы ведь мне про это ничего не рассказывали – про ваш спор с братом, про переживания в связи с отъездом младшего.

– Я не видела, какое отношение наш давнишний семейный спор может иметь к расследованию. Всему этому наверняка есть другое объяснение! Вот Нэш вернется – и все объяснит.

– Как долго он отсутствовал, когда отвозил Монти на транспортный узел? Только не лгите! – добавила Ева, видя, что Филадельфия мнется. – Вашему брату это никак не поможет.

– Его не было несколько часов. Точнее сказать – весь день. Я была так зла! Обвинила его в том, что он не осмеливается показаться мне на глаза после того, что сделал, и потому готов торчать целый день неизвестно где. Он обиделся. Я помню его взгляд, когда я это говорила.

– А что он сделал, когда проводил Монти и вернулся?

– Он… Он ушел в Тихую комнату. Она еще не до конца была обустроена, мы этим еще только занимались. Но мне запомнилось, потому что мы оба были расстроены и почти не разговаривали. Я ясно помню, как он ушел в Тихую комнату и велел его не беспокоить.

– В ту комнату, – произнесла Ева, – где вы потом повесили мемориальную доску в честь Монти.

– Да, это наше помещение для медитации, для восстановления душевных сил. Нэш тогда там пробыл больше часа, даже скорее почти два. До самого вечера мы друг друга старательно избегали, а наутро пришло сообщение от Монти, что он добрался благополучно. И он писал, какая там красота и что это, наверное, самое божественное место на земле. Сообщение было такое счастливое, позитивное – я даже извинилась перед Нэшем. Сказала, что была не права. И все пошло своим чередом. Мы были заняты обустройством на новом месте, налаживанием порядка.

– Пибоди, Тихая комната. Начинай обыск заново. На этот раз мы ее всю выпотрошим.

– Есть, шеф.

– Зачем? – вскинулась Филадельфия. – Вы же уже смотрели!

– Будем смотреть еще. Вы сказали, обустройство еще не было закончено. Что конкретно вы имели в виду?

– Я имела в виду, что мы еще не покрасили стены и не расставили скамьи. Мы хотели, чтобы эта комната была похожа не на часовню, а на что-то более умиротворяющее, способствующее размышлениям. Еще прудик не был сделан, настенный фонтан не установлен, цветы не посажены.

– Ясно. Сейчас вы можете вернуться к своим делам. Я буду с напарницей. Никого туда не впускать!

– Лейтенант! – Она стояла перед Евой, сестра двух братьев. Вид у нее был убитый. – Так Монти… Монти не ездил в Африку?

– Нет, не ездил.

– И вы думаете, вы правда думаете, что Нэш… причинил ему вред? Но он не мог! Он не способен никому причинить вред. И Монти он любил. Всем сердцем. Он никогда его не обидел бы. Даю вам слово!

– Тогда где он? Вы можете мне сказать, где находятся оба ваши брата?

– Нет, не могу. Умоляю, найдите их!

Ева зашагала к Тихой комнате, на ходу доставая телефон.

– Электронные приборы здесь запрещены! – объявила Шивиц.

Проигнорировав предупреждение, Ева вошла. Пибоди уже успела снять со стен кое-какие картины и теперь обследовала их с помощью мини-сканера.

– Смерть или заточение, – произнесла Ева.

– Два способа остановить серийного убийцу.

– Точно. Рорк! – повернулась она к экрану, на котором появилось лицо мужа.

– Да, лейтенант? – отозвался тот.

– Сделай мне одно одолжение. Бухгалтерия у Джонсов в полном порядке, все чин-чинарем.

– Хочешь, чтобы я присмотрелся повнимательнее?

– Нет, финансами у них заведует сестра, там все наверняка чисто. Но возможно, у него есть другой счет, о котором она не знает. Который он не светит.

– Сунуть нос в чужие финансы – это не одолжение. Развлечение!

– Так и думала, что ты это скажешь.

– Если что нарою – дам тебе знать.

– Думаю, он мог завести счет на имя брата. Так что и на Монтклера глянь, хорошо?

– Будешь учить меня, как и что делать, – я рассержусь.

– О’кей. Тогда развлекайся.

Она отключила связь.

– Тут два варианта, – обратилась она к Пибоди. – Либо Джонс увез брата якобы к самолету, а сам его убил и избавился от тела – и тогда это настоящее предумышленное убийство. Либо он увез его куда подальше и запер.

– Смерть или заточение.

– Да. Если смерть – мы найдем Джонса и выжмем из него все подробности. Если заточение – мы найдем, где оно, потому что для того, чтобы держать кого-то под замком, требуются деньги и учреждение, где таких людей держат, и это не тюрьма.

– Психушка?

– Это стоит денег. Деньги Рорк сейчас ищет. А мы посмотрим, не оставил ли нам Джонс чего-нибудь интересного здесь.

– Думаешь, он здесь что-то спрятал?

– Я думаю, что он не просто так сидел здесь битых два часа, ведь он мог спокойно пойти к себе в кабинет или подняться в квартиру. Или просто проболтаться где-то на улице. И если верить вездесущей всезнайке Квилле, он и теперь подолгу здесь просиживает.

Ева размяла плечи.

– Начинаем дербанить.

22

Они вынимали картины из рам, снимали чехлы с диванных подушек, вытряхивали землю из цветочных горшков – вместе с самими цветами.

– Она сказала, они еще только обустраивались, что-то устанавливали, что-то красили. – Ева пристально всматривалась в стены. – Может, его посетила та же идея, что и брата, – спрятать что-то за стеной?

– Нам потребуется сканер помощней.

Шансов немного, подумала Ева, и все же…

– Звони, пусть привозят. Он потрясен, его мучает совесть, теперь он живет во лжи. Приходит сюда подумать, помолиться, помедитировать – да зачем угодно. Он увез брата, убрал его со сцены и не может смотреть сестре в глаза. При этом он глава семьи, – рассуждала она, выхаживая по комнате. – Он руководствовался своими убеждениями – или тем, что заставил себя считать таковыми. Поступил правильно. И нести этот груз ему теперь одному. Но ведь это не то, чему они себя посвятили, так ведь?

– Сканер на подходе. И двое дактилоскопистов едут, – доложила Пибоди. – Что ты там говорила?

– Я говорю, нести этот груз в одиночку – это же не то, к чему они привыкли. Они привыкли во всем полагаться на высшую силу, так?

– Ну…

– Однако мы здесь не видим ничего религиозного. Ни крестов, ни изваяний Будды, ни пентаграмм, ни звезд.

– Они не относят себя ни к одной конфессии. Но у них есть своя символика и свои стихии.

– Какая символика? Какие стихии?

– Растения – нечто растущее, земля. Свечи – для огня. Вон там фреска с облаками – по-моему, символизирует воздух. И еще…

– Фонтан. Вода в нем. Он застал брата за попыткой утопить Лонну. В воде.

Тонким, прозрачным слоем вода стекала по двухфутовой секции стены, облицованной, как определила Ева, искусственным камнем. Тихо и мелодично она падала в узкий желобок, оформленный под позеленевшую бронзу с патиной, где образовывала небольшую заводь над белой галькой.

– Красиво, – оценила Пибоди. – У нас дома всегда был фонтан в саду – на солнечной батарее. И еще отец построил изумительной красоты каменный фонтанчик в солярии. Наверное, для нас это было что-то вроде их Тихой комнаты. Там было много цветов, каменные скамьи, подушки для сидения на полу. В чем-то очень похоже на эту комнату, только стены у нас были стеклянные. Раньше мы часто… Да ты не слушаешь!

– Как эта штуковина выключается?

– У нас моторчик в основном работал на солнечной батарее, а такая штука, наверное, выключается каким-нибудь тумблером в подсобке. И наверняка еще где-то есть аварийный выключатель – на случай, если что-то сломается и вода разольется.

Пибоди подняла глаза и сосредоточенно вгляделась в идущую поверху балку.

– Удачное решение, – проговорила она. – Смотри: вода подается наверх по трубе, замаскированной как потолочная балка, и все так хорошо подогнано, что создается иллюзия, будто она течет из ниоткуда, прямо из стены. Но аварийный выключатель должен быть там, где до него можно дотянуться.

Она опустилась на корточки, потом встала на четвереньки и поползла вдоль желоба.

– Что-то не видать… Погоди-ка… Вот он! Как сделано-то! Если не знать, то и не увидишь.

Она приоткрыла лючок и щелкнула расположенным под ним выключателем. Поток воды замедлился, превратился в капель и вовсе иссяк.

– Хм-м… Глаз-алмаз.

– Мы, Пибоди, вообще ловкие. – С этими словами «ловкая Пибоди» села с колен на пятки. – Видишь, как устроено? Циркулирует одна и та же вода. Стекает в этот прудик, а потом по трубам в стене опять подается наверх.

– То есть слива как такового нет?

– Слив есть, но только на аварийный случай.

– Двенадцать жертв и пропавший подозреваемый – чем тебе не аварийный случай?

– Это точно. – Пибоди опять встала на четвереньки, повернула другой тумблер, и вода с бульканьем начала убывать из заводи.

– Вы, Пибоди, и впрямь ловкие. – Ева опустилась на колени, закатала рукав и принялась разгребать гальку. – Нам надо ведро или нечто подобное.

– Я схожу принесу.

Ева продолжала разгребать камни, еще покрытые водой. Красивые и гладкие белые камешки. Может, ничего тут и нет, подумала она. Может, он просто сидел и жалел себя. И спрашивал у вселенной, почему, ну почему его брат превратился в маньяка-убийцу.

Вдруг ее пальцы что-то подцепили. Она потянула и достала каплевидную подвеску на серебряной цепочке.

Нет, не так, поправила она себя, не подвеска – половинка подвески, как кусочек пазла. На одной стороне надпись: «НЭШ», на другой – «БРАТЬЯ».

– Пибоди, смотри! – сказала она, услышав, что дверь опять открылась. – Ключ к разгадке.

– Ого, какой вы тут разгром учинили!

– Квилла! – Будь она неладна. – Тебе сюда нельзя!

– Я просто хочу посмотреть. А что это вы тут все разгромили? Это что, в фонтане было? А с чего бы кто-то стал прятать свой парный кулон в фонтане? Ой, весь намок…

– В фонтане вода, если ты не знала. Парный кулон?

– Ну да. Некоторые их себе заводят, когда клянутся в вечной дружбе. Знаете такое? Ну, типа как мы с тобой – две половинки одного целого или мы так друг другу подходим, всякая чушь в этом роде. Идиотизм, одним словом.

Но по глазам Квиллы было видно, что она тоже не отказалась бы от такого кулона.

– Что ж, может быть. А на этих кулонах пишут имена или «Друзья навек»?

– Дык… «Друзья навек», ясен пень. В этом-то вся фишка, нет?

– О’кей. Теперь уходи.

– Да ладно вам. Все тут на цыпочках ходят, будто боятся какого монстра разбудить. Скукотища…

– Иди поскучай. Пибоди! – рявкнула Ева при виде напарницы с большим белым ведром в руках.

– Эй, девочка, тебе тут правда делать нечего.

– Это уже не Тихая комната – после того, что вы тут натворили. Вы что, фонтан осушить хотите? Могу помочь.

– Нет! – твердо отрезала Ева. – Ступай.

– Вот я и говорю: идиотизм.

Она нехотя побрела к выходу.

– Этому кулону должна быть пара. С именем Монти.

– Ого, у них были парные кулоны? Как правило, их заводят девчонки или парочки. Или же пацаны молоденькие.

– Он положил сюда кулон Монти и свой тоже. Таким образом он оставил их вместе, втайне ото всех, но вместе. Может, хотел тем самым облегчить свою вину, символизировать очищение. Попросим Миру об этом поразмыслить. Убери в пакет.

Пибоди взяла в руки кулон, ведро поставила на пол.

– Ты же не хочешь выгрести гальку?

– Дай-ка… Есть! Вот и пара.

Она выудила второй кулон с гравировкой «МОНТИ» с одной стороны и «НАВЕК» – с другой.

– Спереди – имена, сзади – «братья навек». Вместе пришли, вместе уйдут. Но после того, что было сделано, он больше не мог его носить. И брату не мог этого позволить. Но что они спрятаны здесь, он будет помнить. Он мог сидеть здесь, предаваться размышлениям о братишке, убеждать себя, что то, что он сделал, было ради блага.

– Грустно, если подумать.

– Может, и грустно, но одновременно очень глупо. Истинная ответственность подразумевает, что человек поступает как полагается, даже если это и тяжело. А разобраться с братцем самостоятельно, тем ли способом, этим ли? Это потворство самому себе. Все равно как собаку украсть.

– Собаку? А, как Девинтер сделала. Ну хорошо, но собака-то счастлива!

– Собака была бы не менее счастлива, если бы конфликт разрешился по правилам, в соответствии с законом. А чего-то не хватает…

– Не хватает?

– Того, что олицетворяло бы сестер. – Она продолжила рыться в камнях. – И еще. Он же должен был чувствовать ответственность и за кузена. Думать: это я послал его на смерть. И он испытывал бы потребность…

Руки продолжали искать на дне декоративной заводи, а глаза обшаривали комнату. Взгляд остановился на табличке:

В память о Монтклере Джонсе,

любимом брате Сельмы, Нэшвилла и Филадельфии.

Он жив в наших сердцах.

– Он жив, – повторила Ева себе под нос. – Ну-ка, сними доску со стены.

– Ты хочешь снять доску? – Пибоди почесала кончик носа, изучая, с какого бока взяться. – Она привинчена. Надо сходить за…

– Квилла! – окликнула Ева, почти не повышая голоса.

Девица тут же просунула голову в дверь.

– Я просто…

– Неважно. Принеси мне какую-нибудь отвертку.

– Уже бегу!

– Пока все это лишь дополнительные улики, – проговорила Ева. Она встала и принялась выгребать мокрую гальку в ведро. – И они никак не приближают нас к местонахождению Джонса. И не подтверждают, что младшенький жив.

– Нашла! – вбежала Квилла, неся в руках шуруповерт с аккумулятором. – Можно, я откручу?

– Нельзя. Пибоди!

– Ты лучше подержи шурупы, когда я их выверну. – Пибоди принялась за дело. Послышалось тихое жужжание.

– С чего вы вдруг решили снимать ее со стены? Она же здесь спокон веку висит! Шивиц будет метать гром и молнии, когда увидит, что вы тут натворили. Зачем вам…

– Помолчи! Будешь сидеть тихо – я, возможно, сделаю вид, что забыла, что тебе место совсем не здесь.

Квилла закатила глаза у Евы за спиной, но прикусила язык.

– Последний. Эта доска тяжелее, чем кажется. Квилла, придержи-ка с той стороны, чтобы не… Готово!

Пибоди оторвала мемориальную доску от стены.

– Ого, на настоящую бронзу не поскупились! Вес внушительный. Так… Она двусторонняя.

– Спорим, на обороте – кузен? – предположила Ева.

– Не в бровь, а в глаз.

Пибоди повернула доску, и Ева прочла:

С великим сожалением и скорбью – в память о Кайле,

истинно верующем, преданном и чистом душой.

– А кто это – Кайл? – оживилась Квилла. – И почему он лицом к стене? Это не по-честному.

– Тут ты права. Пибоди, упакуй ее. О, у меня тут еще кое-что. – Она выудила маленькое золотое сердечко на тонкой цепочке. – Вещица старшей сестры. На обороте написано: «Сельма».

Пибоди подошла с пакетом для вещдоков.

– Все печальнее и печальнее…

– И не говори, – поддакнула Ева и продолжила рыться в камешках. – А вот и недостающее звено.

Ева подняла перед собой кольцо.

– Ого! И это тоже тут было? А что там еще есть?

– Ни к чему не прикасаться! – рявкнула Ева на Квиллу.

Она рассмотрела колечко. Сплетенные сердца с крохотным белым камешком посередине.

– Красивое… – протянула Квилла, но руки держала за спиной.

Пибоди с пыхтением упаковывала в большой пакет мемориальную доску.

– Такие кольца любимым дарят.

– Да? – С новой догадкой Ева повертела в руке колечко, поднесла к свету. – Верно. Тут внутри гравировка. «Ф+П=1 сердце».

– Надо выяснить, кто этот П. Вали отсюда! – прикрикнула она на Квиллу. – И рот чтоб на замке держала!

– Вас понял, – усмехнулась та. – Круто! Я об этом напишу.

– Все о чем-нибудь да пишут. Вели дактилоскопистам везти все это добро в Управление, а там чтоб приобщили к вещдокам. Эту комнату опечатать!

– Вас понял, – передразнила Пибоди с улыбкой. – Но сначала я цветы запихаю обратно в горшки, пока они не загнулись.

– Давай, только не затягивай.

Ева вышла и поднялась к стойке Шивиц.

– Где мисс Джонс?

– Проводит сеанс.

– Вызовите ее. Немедленно! Не то я сделаю это сама.

– Мне кажется, вы сухой и безжалостный человек. Мне вас жаль!

– Можете думать что вам угодно, главное – приведите ее сюда.

Шивиц, задрав нос к потолку, прошествовала через вестибюль. Через несколько минут Филадельфия Джонс быстрым шагом проследовала тем же маршрутом в обратном направлении.

– В чем дело? Что стряслось?

– «Ф плюс П». П – это кто?

– О мой бог! – На мгновение в ее глазах вспыхнул свет. – Ой, где же вы его нашли? – Все еще сияя, она протянула руку. – Я думала, я его потеряла. Много, много лет назад. Ужасно была расстроена.

– Кто такой П?

– Питер. Питер Гиббонс. Моя первая любовь. Нам еще и двадцати не было, но как же мы были влюблены! Родители не одобряли, конечно. Мы были слишком юными, а он… он был человек науки, человек логики, а не веры. Это был его подарок мне на восемнадцатилетие. Как раз перед моим отъездом в колледж.

Ева молча смотрела, как Филадельфия надевает кольцо на палец и с улыбкой его изучает.

– Он тоже уехал в колледж, но мы поклялись, что когда-нибудь поженимся и у нас будет семья. Конечно, этому не суждено было сбыться. Я вышла замуж с благословения отца. Но брак оказался неудачным. Мы друг другу никак не подходили. Он хороший человек, мой бывший муж, но мы никогда не были по-настоящему счастливы. Вот интересно, бывает так, что любишь кого-то так же сильно, как свою первую любовь?

Она оторвала взгляд от кольца.

– Спасибо вам огромное! Но где вы его нашли?

– Там, куда положил его ваш брат Нэш. Вместе с кулоном вашей сестры Сельмы, в виде золотого сердечка.

– Сельмино сердечко? Но…

– И с парным кулоном, принадлежавшим ему и вашему младшему брату. Все это было зарыто в фонтане под галькой.

– Но это какая-то бессмыслица! – Свет в ее глазах потух. – Зачем бы ему было брать мое кольцо, зачем…

– Где сейчас Питер Гиббонс?

– Я… Мы не поддерживали связь. Он врач, психиатр. У него в северной части штата небольшая частная клиника.

– Где конкретно? – наседала Ева. У нее зазвонил телефон.

– Это в горах Адирондак, недалеко от водопадов Ньютона. Оздоровительный центр «Свет жизни». – Филадельфия прижала руку к сердцу и помассировала грудь круговыми движениями. – Вы думаете, что Монти там? Что Нэш отвез Монти к Питеру?

– Минуточку. – Ева достала телефон. – Что?

– Докладываю, как вы просили, лейтенант. Второй счет, на имя Кайла Монтклера, открыт пятнадцать лет назад. Первоначально на него было внесено восемь тысяч ровно. После этого небольшими порциями он регулярно пополнялся, причем автоматически производились перечисления в пользу…

– Оздоровительного центра «Свет жизни», – закончила Ева.

– Не понимаю, что я суечусь, если ты и сама все знаешь.

– Это на севере штата, рядом с неким Ньютоновским водопадом.

– Я в курсе, – сухо ответил он. – Я свое задание выполнил.

– У меня есть для тебя новое. Мне надо туда попасть, и как можно быстрее.

– Ладно. Вестсайдский транспортной узел, аэродром частной авиации. Через двадцать минут.

– Спасибо. Большое спасибо!

– Я должна поехать с вами, – сказала Филадельфия, когда Ева выключила связь. – Если вы уверены, что это так, мне надо увидеть своих братьев. Мне надо с ними поговорить.

– Что ж, неплохая идея. – Ева обернулась – вошли два дактилоскописта с портативным сканером, и она жестом показала, куда идти.

– Только Матушку предупрежу.

– У вас две минуты. Пибоди! – окликнула она, возвращаясь к Тихой комнате. – За мной! Квилла, ради бога, не путайся под ногами!

– А что происходит?

– Да всякие формальности. Слушай, – сказала она, немного смягчившись, – ты помогала, поэтому я тебе потом все расскажу. Пибоди, едем!

Она думала, будет аэрошаттл, что для нее уже было бы испытанием. Однако выяснилось, что они летят на вертолете, причем за штурвалом сам хозяин, то есть Рорк.

– Назад, – скомандовала Ева Филадельфии и сунула ей наушники от шума. – Наденьте и не снимайте!

– Отпад! – восхитилась Пибоди и пристегнула ремень. – Никогда не была в Адирондакских горах. Надо было сноубутсы надевать. Там небось снег лежит?

– Как-нибудь переживем. Итак, что мы имеем. – Ева ввела Рорка в курс дела, потом и ему, и Пибоди рассказала, какое отношение к делу имеет Питер Гиббонс. Рассказ помог ей отвлечься от того факта, что она высоко в небе, летит на огромной скорости в игрушке с винтом на крыше. Но когда они, на той же огромной скорости, полетели над заснеженными горами, не помогало уже ничего.

Горы казались такими огромными. И стояли так близко!

– Небольшой боковой ветер, – пояснил Рорк, когда вертолет стало мотать из стороны в сторону.

– Не мог, как человек, остаться в городе… В городе столько удобных мест! Так нет же, надо было сделать это в какой-то горной хижине, где одни только скалы и лес. Хреновы скалы и лес.

– Красота-то какая! – воскликнула Пибоди, расплющив нос о стекло иллюминатора и подпрыгивая от возбуждения. – Вон там озеро – видишь? Оно все во льду.

– Значит, когда грохнемся, не утонем, а просто разобьемся.

Рорк рассмеялся и стал описывать круги.

Ева ухватилась за боковины сиденья, словно это был спасательный трос.

– Ты что вытворяешь?

– Снижаюсь, любовь моя. Вон твоя психушка.

Она стиснула зубы и заставила себя взглянуть вниз. Это была не хижина в лесу, а большой, в несколько корпусов, комплекс, раскинувшийся по долине среди высоких, заснеженных гор. Отсюда, с высоты птичьего полета – как она это ненавидела! – он напоминал очень большое поместье. Или, если точнее, престижное учебное заведение.

У нее закружилась голова, и она больше не смотрела вниз, а терпеливо ждала, когда вертолет коснется земли. Приземление прошло гладко.

Ева немедленно спустилась на землю и принялась разминать ноги, с наслаждением ощущая под собой твердую поверхность. Ее мышцы еще не успели восстановить упругость после полета, а к прибывшим уже бежали из главного корпуса несколько человек. Несмотря на подступающую дурноту, Ева сумела сразу распознать охранников.

– Это частное заведение. Я вынужден просить вас…

Ева молча протянула полицейский жетон.

– Питер Гиббонс.

– Какое у вас дело к доктору Гиббонсу?

– Вас это не должно интересовать. А его – должно. Или он меня примет незамедлительно, или ваше частное заведение окружает полиция и закрывает. Гиббонс, – повторила она.

– Давайте обсудим это внутри.

– Никого из здания не выпускать! – Она подстроилась под его шаг. Пибоди была права – здесь повсюду лежал снег, но аккуратно мощенные камнем дорожки были идеально расчищены и ровными темными лентами рассекали белое покрывало. – Как давно здесь находится Монтклер Джонс?

– Я не могу обсуждать с вами наших пациентов.

И не надо, подумала Ева. Ее подозрения он уже подтвердил.

Внутри здания стояла церковная тишина. Ничего похожего на клинику – скорее уютный реабилитационный центр для подлинных богачей. Повсюду комнатные растения, полы сверкают, даже горит приглушенный газовый очаг.

– Ожидайте здесь! – велел охранник. Двое его товарищей остались ее сторожить, пока он направился к лестнице.

– Вы мне позволите повидаться с Монти? – спросила Филадельфия.

– Чуть позже.

– Вы собираетесь его арестовать? Точнее – обоих моих братьев? И обоих отправите за решетку?

Ева ничего не ответила, она следила за спускающимся по лестнице мужчиной. Среднего роста, ничем не примечательной внешности, но все это – лишь на первый взгляд. Проницательные голубые глаза и волевой подбородок существенно меняли первое впечатление.

– Я доктор Гиббонс, – заговорил он. Глаза цвета льда округлились и наполнились теплотой. – Филли! – Не замечая Еву, он протянул руки и взял Филадельфию за руки. – А ты все та же.

– Нет. Конечно, я не та же.

– А для меня ты не изменилась. Значит, Нэш тебе позвонил? Я так рад! Очень жаль, что так все случилось, но он не мог этого от тебя утаивать. И я не смог бы.

– Вы пятнадцать лет успешно с этим справлялись, – вмешалась Ева.

Он обернулся и встретился с Евой взглядом, при этом глаза его моментально сделались ледяными.

– Нет, это не то, что вы думаете. Лучше нам подняться в зал заседаний. В моем кабинете нам всем не уместиться.

– Где Монтклер Джонс?

– Его комната на третьем этаже, в восточном крыле. – Филадельфия ахнула, и он опять повернулся к ней. – Прости меня. Нэш с ним. Если бы я только мог все объяснить… Лейтенант… Даллас, кажется?

– Так точно. Все объяснить – это хорошее начало. Пибоди, подежурь возле дверей Джонса.

– Они не сбегут, ни тот ни другой. Но все понятно. Охрана вас проводит, – добавил он, обращаясь к Пибоди.

Та в сопровождении охранника удалилась, а Ева вместе с Гиббонсом стала подниматься по лестнице.

– Сюда, пожалуйста. Нэш прибежал ко мне домой вчера вечером. Он был в состоянии глубокого волнения, можно сказать – в панике.

– Еще бы.

Гиббонс открыл дверь и жестом пригласил войти.

Это была скорее комната отдыха, чем зал заседаний. Хотя полагающийся по штату длинный стол тоже имелся. Гиббонс усадил Филадельфию на диван.

– Что вам предложить? Господи, руки ледяные! Может, чаю?

– Ничего не надо.

– Ты его все еще носишь, – тихо заметил он.

– Нет. – Она взглянула на кольцо, потом подняла глаза на своего давнего возлюбленного. – Я… Ой, Питер…

– Для тебя это тяжелая ситуация. Да и для всех нас. – Он сел с нею рядом, взял за руку, потом снова встретился глазами с Евой. – Начать придется с событий пятнадцатилетней давности. Мы тогда только-только начинали. Я присоединился к проекту, как только получил степень. Все эти годы мы с Нэшем поддерживали связь.

– Я об этом не знала.

– Мы с тобой оба успели побывать в браке, успели развестись. У тебя была своя жизнь, я пытался наладить свою. Нэш прибежал ко мне пятнадцать лет назад, потрясенный, в отчаянии. Сказал, что с Монти беда, что он пытался причинить вред одной из девочек из числа ваших подопечных и как будто даже не понял масштаб своего злодеяния. Девочка спасена, но он не может позволить Монти находиться рядом с детьми, а тому необходима серьезная психиатрическая помощь. Конечно, я согласился поместить его к себе на лечение. Еще Нэш решил, что ты, Филли, ничего не должна знать, тут мы поспорили, но он настоял на своем.

– Монтклер Джонс совершил по меньшей мере нападение, – вставила Ева. – Следовало ли оповестить полицию? Наверное. Но друг попросил меня помочь его брату. Я помог. Когда Монти у нас появился, он был как дитя. Но меня он вспомнил, и это облегчило задачу. Он был рад меня видеть и решил, что раз здесь я, то и ты, Филли, когда-нибудь его навестишь.

– Он всегда тебе очень симпатизировал, – сказала Филадельфия.

– Да, и это облегчило мне задачу, – повторил Питер. – Он боялся, что его ушлют в командировку, и не куда-нибудь, а в Африку. Его психическое и эмоциональное состояние в тот момент было очень неустойчивым.

– Как у нашей мамы, – вставила Филадельфия.

– Суицидальных наклонностей у него нет, – успокоил он. – И никогда не было, хотя мы поначалу принимали меры предосторожности. Я с ним решил работать не спеша. Он был покорным, старался во всем слушаться. Считал, если будет себя хорошо вести, его отпустят домой. Или вы с Нэшем сюда приедете. Когда я заводил разговор о том, что произошло, он говорил, что девочка была плохая, а он хотел ее очистить, смыть грехи, а чистая она могла бы остаться дома. И у них был бы свой дом.

– Да, только он ее чуть не утопил, – вставила Ева.

– В его восприятии, он ей помогал. Отмывал от грехов, давал ей жизнь – а не забирал. Его мать умерла во грехе. Так говорил ваш отец, Филли. Он в это верил.

– Я знаю. А я не верю. И не могу. Отец, тот – да.

– И внушил это Монти. И Монти считал, что может кончить так же – и тогда его выставят из дома.

– О боже! Мы так старались, чтобы он не чувствовал себя неприкаянным.

– Болезнь ему мешала. Я уже говорил Нэшу, что я думаю по поводу лечения, которое получали Монти и ваша мать. Мы потом еще это обсудим. Но в случае с Монти, стоило мне попытаться проникнуть в корень его болезни, он всякий раз приходил в возбуждение, так что порой мы были вынуждены пускать в ход седативные препараты. И вместо улучшения мы наблюдали ухудшение. Что бы я ни делал, что бы ни пробовал – до него невозможно было достучаться.

– Он убил двенадцать девочек, – перебила Ева. – Он никогда об этом не упоминал?

Гиббонс с выражением бессилия на лице покачал головой.

– Он говорил о ритуалах очищения, о доме, о том, чтобы никогда его не покидать. Теперь он уже давно о доме не говорит, поскольку думает, что его дом здесь. В ходе работы с ним стало ясно, что, если бы его отпустили, он снова взялся бы за это ритуальное очищение. Он видит в этом свое предназначение. Считает, он наконец осознал свою миссию – ведь у вас с Нэшем такая миссия есть. Спасать девочек, очищать их от грязи, от греха, давать им дом.

– Двенадцать! – повторила Ева.

– Я догадывался, что это могла быть не единственная попытка, но я не сумел проникнуть в его сознание, вытащить на поверхность то, что он сделал. И не сумел вызвать его на разговор о том, почему он избрал себе такую миссию, о ее сексуальных составляющих. Могу вас только заверить, что ни я, ни Нэш даже не подозревали, что он тогда застал его не за первым деянием, а за последним.

Я мог бы часами говорить с вами о его психике, разжевывать свое мнение о том, почему, как и зачем. И почему в его мозгу то, что он сделал, оказалось вытесненным и подавляемым. Могу вам только сказать, что он глубоко убежден, что делал то, что было необходимо и правильно, а брат его просто не понял, не поверил ему и вообще не верил в него, вот почему он не смог завершить свое дело. Он всего несколько лет как начал снова общаться с Нэшем, да и то не в полной мере.

– О его психике вы можете говорить с другими психотерапевтами. Он убил двенадцать девочек, пытался убить еще одну. И вместо того, чтобы предстать перед правосудием, он живет здесь, в комфорте, и не несет никакого наказания за свои преступления.

– Насчет наказания я бы с вами не согласился. Об убийствах мы не знали. А когда Нэш понял, что убийца – Монти, он сразу приехал сюда и все мне рассказал.

– И вы все равно не обратились в полицию.

– Мы собирались, а тут как раз вы. Нэш хотел немного побыть с братом, прежде чем отвезти его – в моем сопровождении – назад в Нью-Йорк и сдать вам.

Гиббонс опять взял Филадельфию за руку.

– Филли, вчера, когда Нэш ко мне приехал, это был совершенно убитый человек. Он понимал, что обязан сдать брата в полицию. Брата, которого вы оба так любите и за которого он считает себя в ответе. И еще он страдал от того, что тебе тоже предстоит узнать о том, что сделал Монти.

– Мне надо видеть их обоих.

– Да уж. Монти разволновался перед поездкой, перед возвращением в Нью-Йорк. Я дал ему лекарство. Лейтенант, в тюрьму он не пойдет. Ни один врач, ни один суд не признает его вменяемым. Но и свободным ему никогда не быть. И он никогда не узнает, что значит жить полноценной жизнью, влюбляться, иметь семью, работу, настоящий дом. Возможно, это и не правосудие в чистом виде, но это тоже наказание.

– Мне надо его видеть, – заявила Ева и решительно поднялась. – Мне надо с ним поговорить.

– Да, конечно.

– А я не могу… – начала было Филадельфия.

– Нет, не сейчас, – не дала договорить Ева.

– Лучше подождать, – успокоил Гиббонс. – Ему и так трудно свыкнуться с мыслью, что отсюда придется уехать. Но когда его будет забирать полиция, лучше, чтобы ты была рядом.

– Ну а чаю-то мы хоть попьем? – предложил Рорк, переглянувшись с Гиббонсом.

– Да, это хорошая мысль. Сейчас распоряжусь. Лейтенант, я вас к нему отведу.

Они вышли, стали подниматься по лестнице, и лишь тогда Ева заговорила:

– И за все эти годы он так ни разу и не признался вам, что убивал?

– Мне и в голову не приходило, что имели место какие-то убийства. Лейтенант, он вел себя абсолютно мирно. Покорно, как я уже говорил. Говорил о девочках – во множественном числе, – но мы решили, и в общем-то правильно, что он воспринимал их обобщенно. Плохие девочки, заблудшие девочки. И он их спасет. Он неадекватен, а прибавьте сюда еще воспитание… Но я уже сказал, в двух словах это не объяснить. Вы сами увидите, он не воспринимает их как умерших, для него они спасенные. Он не осознает, что он их убил. У него рассудок ребенка. Ему знакома такая эмоция, как гнев, но в данный момент он не проявляется. Здесь у него есть свои обязанности, установленный порядок, есть те, кто о нем заботится. Его не заставляют делать ничего такого, что ему, как он считает, не под силу.

Доктор остановился перед дверью в палату, где на часах стояла Пибоди.

– Вы позволите мне остаться с ним? И Нэшу тоже? Он тогда будет меньше нервничать.

– Давайте так договоримся: если начнете вмешиваться – выставлю за дверь.

Гиббонс кивнул и распахнул дверь.

Нэш Джонс стремительно поднялся, только что не вылетел из кресла, в котором сидел и наблюдал, как брат неторопливо складывает одежду в небольшой чемоданчик.

– Лейтенант, я…

Гиббонс покачал головой.

– Монти, к тебе гости.

– Я еду в путешествие.

Это был ребенок в облике взрослого мужчины. Мягкое, начинающее оплывать лицо под взъерошенными соломенными волосами было бледным. Взгляд – пустым и отрешенным.

– Я собираю вещи. Я сам умею.

– Мне надо задать вам несколько вопросов.

– Доктор Гиббонс задает вопросы.

– Я тоже.

– Вы доктор?

– Нет, я из полиции.

– Ой, с кем-то беда! – Он улыбнулся брату, словно произнес им одним известную хохму.

– Сейчас я зачитаю вам ваши права. Вы понимаете, что это такое?

– Иногда мне дают право начать с десерта, при условии, что я потом съем все остальное.

О боже, подумала Ева, но все же зачитала права.

– Вы поняли, что я сейчас говорила?

– Мне необязательно с вами говорить, если я не хочу.

– Все правильно. И вы можете потребовать адвоката прямо сейчас.

– У меня есть Нэш и доктор Гиббонс. Они умные. – Он аккуратно уложил в чемодан синий свитер. – Если как следует подумать, я тоже могу быть умным.

– Ладно. Я хочу поговорить с вами о том времени, когда вы жили в Нью-Йорке. Об Обители.

– Мне туда больше ходить нельзя. Это уже не мой дом. Мой дом теперь здесь.

– Да, но когда ваш дом был там, вы были знакомы с Шелби. Вы помните Шелби?

– Она плохая. Она сказала, что она мне друг, но она со мной плохо обошлась. Плохая, – проворчал Монти себе под нос. – Я хочу собирать вещи.

– Ты можешь собираться и разговаривать с лейтенантом Даллас, – мягко проговорил Гиббонс.

– Даллас – это город в Техасе. Это все знают. Я тоже город.

– Каким образом Шелби обошлась с вами плохо?

– С чего это я должен вам рассказывать? Нэш меня рассказать заставил. Он сказал, я должен рассказать, потому что он мой брат. А вы не мой брат.

– Ты должен рассказать ей то, что рассказывал мне. – Нэш, глотая слезы, положил руку брату на плечо.

– Ты разозлился. Я не люблю, когда ты злишься.

– Я разозлился там, в Нью-Йорке, много лет тому назад. Я был расстроен. Я не должен был так с тобой говорить. Но сегодня, когда мы разговаривали и ты рассказал мне о Шелби и остальных, я же не злился?

– Потому что мы Нэш и Монти. Братья навек.

– Почему вы раньше не рассказывали Нэшу о Шелби и других девочках? – спросила Ева.

– Он разозлился, вот я и не стал. Потом мне пришлось ехать сюда, но здесь есть Питер, и это хорошо. А потом я забыл. Здесь нет плохих девочек, и я забыл. Мне это уже даже не снится.

– Может, расскажете мне про Шелби? Что у вас случилось? – попросила Ева.

– Монти, ты можешь ей рассказать, – подбодрил Питер. – Она не рассердится.

– Шелби сказала, что она мне сделает хорошо, по-особенному. По секрету. Она сделала, но это плохо. Если я вам расскажу, у нее будут неприятности. Я не ябеда. – Он делано прикусил губу.

– Все в порядке. Вы можете рассказать. Что случилось с Шелби?

– Ничего. – Он поднял руки и поболтал ими в воздухе. – Ничего. Ничего. Она хотела остаться в Обители. Я тоже хотел, но Нэш и Филли сказали «нет». Но то, другое место не было моим домом, и мы с Шелби хотели остаться. Шелби сказала, мне тоже можно остаться, а потом она сказала, что нет, нельзя, потому что я глупый. А мне стало обидно. Она была плохая. Мы должны помогать плохим девочкам стать хорошими. Я помог ей стать хорошей. И ее подружке тоже. Я помогал девочкам делаться хорошими и оставаться дома. А сейчас я еду в путешествие.

– А как вы им помогали?

– Я не помню. – На его лице появился легкий оттенок лукавства, глаза забегали. – Я об этом не думаю.

– А мне кажется, думаете. Вы подсыпали им в питье снотворное. Вам нужно было, чтобы они вели себя тихо и не двигались.

– Мне пришлось. – Монти надул щеки, потом выпустил воздух. – Они не хотели понимать, что они плохие. Потом… Потом-то они поняли. Когда мы смыли с них все плохое. Я налил ванну, теплую, хорошую. В холодной воде неприятно. Я не хотел, чтобы они замерзли, одежду-то я с них снял. Я их не трогал! Честное слово! – Он перекрестился. – Но в ванне же нельзя быть одетым, так никогда дочиста не отмоешься. Я положил Шелби в теплую воду и стал молиться как полагается. Потом она очистилась и спокойно уснула… Я завернул ее. Как следует, аккуратно все сделал. А потом помог ее подружке. Потом я их обеих отнес вниз. Люди могли приходить и говорить, что им тут нельзя находиться, но я так все устроил, чтобы их никто не видел и они могли бы оставаться дома.

– Как устроили?

– Я умею строить, и я построил новую стенку, так что у них появилось потайное место. Как Клуб.

– Хорошо. – Ева ходила по комнате, потом сняла с полки плюшевую собачку. – Откуда это у вас?

– Это моя собака. Она потерялась. Я ее нашел. Она моя. Ее зовут Малыш.

– Раньше Малыш принадлежал кому-то другому.

– Может быть, но она о нем не заботилась. А я забочусь.

– Вы нашли Малыша. И нашли других плохих девочек.

– Когда вы миссионер, вы должны идти к грешникам и им помогать. Но не в Африке. Там страшно. Нэш, я не хочу в Африку!

– Ты и не поедешь.

– Зато я еду в путешествие. Мне надо собираться, – сказал он Еве.

– Да, пожалуйста. Собирайтесь в свое путешествие.

Эпилог

День выдался долгий и печальный. Чуть живая, Ева втащила себя в дом. Что ей сейчас требовалось, так это встать под душ, обжигающе горячий. И все забыть.

Обычно ее встречал при входе Саммерсет, а в вестибюле стоял кот, но сегодня ей навстречу вышел Рорк, а кот – за ним.

– Что-то новенькое.

– Хотел быть дома, когда ты придешь. Вид у тебя измученный.

– И самочувствие соответственное. Спасибо за помощь – за финансовую разведку, за транспорт.

– Это ерунда, забава. А вот это? – Обняв за плечи, он повел ее по лестнице. – Это необходимость. И правило супружеской жизни.

– Ты о чем?

– О том, чтобы поддержать тебя после тяжелого дня. Ты можешь ни о чем не говорить.

– Вообще-то, может, рассказать было бы даже лучше. Быстрее бы освободилась ото всего этого. Он ничего не соображает, этот Монти Джонс. Не отдает себе отчета в том, что происходит.

– А что происходит?

Она присела на край постели и выжала из себя улыбку, когда он нагнулся и стал стягивать с нее сапоги.

– Пока что он проведет какое-то время в тюремной психушке. На острове Райкерс. Его там обследуют, допросят, проверят на дееспособность, расколят, вывернут наизнанку. Знаешь, я начинаю его жалеть – и сразу вспоминаю про тех девочек на моем стенде.

Она плюхнулась на спину и какое-то время лежала, уставившись в потолок.

– Он понимал, что делает, когда убивал Шелби. Ставлю на это свой жетон. Он был сердит, обижен, и он все спланировал, чтобы заставить ее заплатить – тем, что сделает ее хорошей. Но он все понимал. Думаю, это его и сломало. Сознание того, что он натворил, когда менять что-то было уже поздно. Теперь ему пришлось убить и Линь, и тогда он стал верить, что это его предназначение. Но с Шелби было иначе. Он действовал осознанно. Поймай мы его тогда, он был бы признан вменяемым.

– А теперь?

– А теперь он жалкое создание. – Ева приподнялась и с недоумением воззрилась на бокал вина, который он ей протянул. – Да, вот это действительно хорошая идея. Гиббонс прав. За решетку его не посадят, но остаток жизни он проведет в той самой палате. Он никогда не выйдет, и нам остается этим удовольствоваться. Убедить себя, что этого достаточно. Ничего другого не остается.

– Было бы легче, окажись он коварным злодеем и вменяемым?

– Ну конечно. Негодяем вроде родителей некоторых наших жертв, вроде моих, вроде твоего отца. Тут ты можешь все разложить по полочкам, и тебе все ясно. А сейчас я смотрю в лица своих жертв, и что мне им сказать? Только то, что я свою работу сделала, сделала все, что могла, чтобы отстоять их интересы.

– Именно это ты и сделала. – Рорк присел рядом. – Именно это.

– И никто ничего не видел. Ни родные, ни обученный персонал, ни даже психоаналитик, представляешь? Перед ними ходячая и говорящая бомба замедленного действия, а они ничего не замечают. Для них это просто робкий, медлительный Монти. Здесь не обошлось без изощренного коварства, Рорк. Теперь-то от него и следа не осталось, но тогда он был достаточно хитер и ловок, чтобы сообразить, как обездвижить жертв, как заманить их туда, куда он хотел, как понадежнее спрятать. И как скрыть все это от своих близких. Сегодня этого человека мы уже не увидели, но когда-то он существовал.

– Может, в этом тоже есть своя справедливость. Того человека больше нет, он где-то там заперт. И если он когда-то себя снова проявит, с ним разберутся.

– Он исчез, но слишком многих утащил с собой. Двенадцать юных жизней.

– А что его брат?

– Допросила. Пришлось поверить, что он об убийствах знать не знал. Он просто не мог себе этого представить. Он будет отвечать за то, что, будучи свидетелем покушения на убийство, увел брата от ответственности. Но я уже сейчас могу сказать, что прокуратура не станет предъявлять обвинение, во всяком случае такое, какое влечет тюремный срок. Какой смысл? Он до конца дней будет мучиться оттого, что подвел своего братика, сестру, сознанием того, что его брат – убийца. А Гиббонс… Его, конечно, тоже пожурят. Может, он даже лишится должности, а то и лицензии. Не знаю. Но он оправится. Встанет, как неваляшка. И еще поваляет свою Филли.

Рорк хохотнул и притянул ее к себе.

– Ну вот.

– Она-то не при делах. Она ничего не знала, только свято верила в своих братьев и свое дело. Винить ее за это нельзя. А доктор? Он вообще-то другу хотел помочь. И брату друга. И я не возражаю, если они малость покувыркаются, если на то пошло.

– А себя ты не должна ругать за то, что не удовлетворена исходом дела.

– Дело закрыто, ответы получены. За исключением… последней жертвы. Она так и остается безымянной. Нигде никаких следов. Если бы были, Фини бы нашел. Тот, кто произвел ее на свет, не удосужился дать ей имя. Что наводит…

– …на мысль о тебе самой.

– Мне не дали имя, потому что я для них была как вещь. Наверное, с этой девочкой было нечто подобное. Для тех, кто дал ей жизнь, она тоже была всего лишь вещью. Никому до нее не было дела, только – на короткое время – человеку, который ее убил. Он даже не знал, как ее зовут.

– А ты дай ей имя.

– Что? Она у нас Джейн Доу[5].

– Придумай ей что-нибудь получше. Дай не киношное, а настоящее имя.

– Да что я в именах-то смыслю?

– Ну, кота-то ты назвала.

Она нахмурилась и посмотрела на Галахада, который в данный момент спал на кровати, держа навесу все четыре лапы.

– Да, его я назвала. Но человеку требуется имя и фамилия.

– Нашли ее в Вест-Сайде, значит, фамилия – Вест. Я свою часть сделал, теперь ты давай. Так как ее зовут?

– Я не… Энджел. – Ева сказала то, что первым пришло в голову. – Для их высшей силы – в самый раз.

– Стало быть, Энджел Вест. И кому-то до нее все же есть дело.

– Ладно. – Ева глубоко вздохнула. – Давай посидим немного, выпьем вина, елкой полюбуемся.

– Прекрасная мысль!

– Мне нравится. – Она положила голову ему на плечо. – Рождество. Наверное, пора подарки покупать?

– Ужас-ужас.

Она рассмеялась и глотнула вина.

И сказала себе, что обо всем забудет. Снимет свой стенд, закроет блокнот. Она свое дело сделала, постаралась, как могла. А теперь она дома, у теплого очага, сверкает огнями елка, сопит кот, и любимый мужчина сидит рядом.

А этого не то что достаточно, а намного, намного больше.

Примечания

1

Montclair (англ.) – город в штате Нью-Джерси.

2

Речь идет о деле, расследованием которого Ева Даллас занималась в одном из предыдущих романов этой серии – «Я, опять я и еще раз я».

3

Временное пристанище (фр.).

4

Французский тост – гренок, поджаренный в молоке с яйцом.

5

Джейн Доу – героиня популярного полицейского сериала.

Content

Нора Робертс
Сновидения

1

2

3

4

5

6

7

8

9

10

11

12

13

14

15

16

17

18

19

20

21

22

Эпилог

Примечания