Керуак Джек

Ангелы опустошения. Книга 2

Часть первая. Проездом через Мехико

1

И теперь, после всего пережитого на вершине горы где я был один два месяца и меня не расспрашивало и не рассматривало ни единое человеческое существо я начал полный поворот в своих чувствах по поводу жизни — Я теперь хотел воспроизвести тот абсолютный мир в мире общества но тайно жаждал еще и некоторых удовольствий этого общества (таких как зрелища, секс, удобства, деликатесы и напитки), ничего подобного на горе — Я знал теперь что жизнь моя как художника есть поиск мира, но не только как художника — Как человека созерцаний а не слишком многих действий, в старом даосском китайском смысле "Делать Ничего" (Ву Вей) что является образом жизни самим по себе более прекрасным нежели какой-либо другой, некое монашеское рвение посреди безумных тирад искателей действия этого или какого угодно другого «современного» мира -

Именно чтобы доказать что я способен "делать ничего" даже посреди самого буйного общества спустился я с горы Штата Вашингтон в Сан-Франциско, как вы видели, где провел неделю в пьяных «караселях» (как Коди однажды выразился) с ангелами опустошения, поэтами и персонажами Сан-Францисского Ренессанса — Неделю и не более того, после которой (с большого бодуна и с некоторой опаской разумеется) я прыгнул на тот товарняк до Л.А. и направился в Старый Мехико и к возобновлению своего уединения в городской лачуге.

Достаточно легко понять что как художнику мне нужно уединение и некая «не-деятельная» философия которая в самом деле позволяет мне весь день грезить и вырабатывать главы в забытых мечтаньях которые многие годы спустя появятся в форме рассказа — В этом отношении, невозможно, поскольку невозможно всем быть художниками, рекомендовать мой образ жизни как философию подходящую всем остальным — В этом отношении я чудак, вроде Рембрандта — Рембрандт мог писать деловитых бюргеров когда те позировали ему после обеда, но в полночь когда они спали чтобы отдохнуть перед работой еще одного дня, Старина Рембрандт у себя в мастерской накладывал легкие мазки тьмы на свои холсты — Бюргеры не рассчитывали что Рембрандт будет кем-то иным помимо художника и следовательно не стучались к нему в дверь среди ночи и не спрашивали: "Почему ты живешь вот так, Рембрандт? Почему ты сегодня ночью один? О чем твои сны?" Поэтому они не рассчитывали что Рембрандт обернется и скажет им: "Вы должны жить так как живу я, в философии уединения, другого способа нет."

Так вот таким же образом я взыскал мирного рода жизни посвященной созерцанию и тонкости оного, ради своего искусства (в моем случае прозы, сказок) (повествовательные конспекты того что я видел и того как я видел) но к тому же я взыскал этого как своего образа жизни, то есть, чтобы видеть мир с точки зрения уединения и медитировать на мир не впутываясь в его деяния, которые теперь уже стали известны своим ужасом и мерзостью — Я хотел быть Человеком Дао, который наблюдает за облаками и пускай история неистовствует себе под ними (то что уже больше не позволяется после Мао и Камю?) (вот денек будет) -

Но я никогда и не мечтал, и даже несмотря на собственную великую решимость, на свой опыт в искусствах уединенья, и на свободу своей нищеты — Я никогда и не мечтал что тоже буду охвачен деянием мира — Я не считал возможным что — …

Ну что ж, продолжим с подробностями, кои и есть сама жизнь -

2

Сначала-то было нормально, после того как я увидал этот тюремный автобус на выезде из Л.А., даже когда фараоны задержали меня той же ночью в аризонской пустыне когда я шел по дороге под полной луной в 2 часа ночи собираясь расстелить свой спальник на песке за Тусоном — Когда они обнаружили что у меня хватит денег на гостиницу то захотели выяснить почему это я сплю в пустыне — Полиции ведь ничего не объяснишь, лекции не прочтешь — Я был выносливый сын солнца в те дни, всего лишь 165 фунтов и мог идти много миль с полным мешком за спиной, и сам сворачивал сигареты, и знал как поудобнее прятаться в сухих руслах рек или даже как жить на одну мелочь — Ныне же, после всего кошмара моей литературной известности, целых ванн кира что промыли мне глотку, лет когда я скрывался дома от сотен просителей моего времени (камешки мне в окошко в полночь, "Выходи надеремся Джек, повсюду большие дикие попойки?") — ой — Когда круг сомкнулся на этом старом независимом ренегате, я стал походить на Буржуа, брюшко и всё прочее, что отражалось у меня на лице недоверием и изобилием (они идут рука об руку?) — Вот поэтому (почти что) если копы останавливают меня на шоссе в 2 часа ночи, то я чуть ли не ожидаю что они мне честь отдадут — Но в те дни, каких-то пять лет назад, я выглядел дико и грубо — Они обложили меня двумя патрульными машинами.

Они осветили меня прожекторами стоявшего там на дороге в джинсах и рабочей одежде, с огромным прискорбным рюкзаком за спиной, и спросили: — "Куда вы идете?" а это именно то что у меня спросили год спустя под софитами Телевидения в Нью-Йорке, "Куда вы идете?" — Точно так же как не можешь объяснить полиции, не можешь объяснить и обществу "Мира ищу."

Это имеет значение?

Обождите и увидите.

P.S. Вообразите себе что рассказываете одной тысяче неистовых токийских танцоров со змеями на улице что вы ищете мира хоть в параде участвовать и не будете!

3

Мехико — великий город для художника, где он может раздобыть себе жилье подешевле, хорошую еду, много веселья вечерами по субботам (включая девушек на съем) — Где он может прогуливаться по улицам и бульварам беспрепятственно а значит в любой час ночи и славные маленькие полицейские отворачиваются занимаясь своим делом то есть обнаружением и предупреждением преступности — Своим мысленным взором я всегда помню Мехико веселым, возбуждающим (особенно в 4 пополудни когда летние грозы подгоняют народ по блестящим тротуарам в которых отражаются голубые и розовые неонки, спешащие индейские ноги, автобусы, плащи, сырые бакалейные лавчонки и сапожные мастерские, милое ликование женских и детских голосов, суровое возбуждение мужчин до сих пор похожих на ацтеков) — Свет свечи в одинокой комнате, и писать о мире.

Но меня всегда удивляет когда я приезжаю в Мехико и вижу что позабыл некую безотрадную, даже скорбную, тьму, вроде какого-нибудь индейца в порыжевшем коричневом костюме, в белой рубашке с открытым воротом, ждущего автобус курсирующий по Сиркумваласьону с пакетом завернутым в газету (Эль Диарио Универсаль), а автобус переполнен сидящими и висящими на ременных петлях, внутри темно-зеленый сумрак, лампочки не горят, и будет везти его потряхивая на грязных выбоинах закоулков целых полчаса на окраину глинобитных трущоб где навсегда повисла вонь падали и говна — А упиваться пространным описанием тусклости этого человека нечестно, в сумме своей, незрело — Я не стану этого делать — Его жизнь есть кошмар — Но неожиданно видишь толстую старуху-индианку в платке которая держит за руку маленькую девочку, они идут в пастелерию за яркими пирожными! Девчушка рада — Только в Мехико, в сладости и невинности, кажется что рождение и смерть чего-то вообще стоят…

4

Я приехал в город автобусом из Ногалеса и сразу же снял себе саманную хижину на крыше, обставил ее по-своему, зажег свечу и сел писать о спуске-с-горы и дикой неделе во Фриско.

Между тем, внизу, в мрачной комнате, мой старый 60-летний друг Билл Гэйнз составлял мне компанию.

Он тоже жил мирно.

Медлительный, все время, вот стоит он ссутулившийся и костлявый пустившись в непрерывные поиски в пиджаке, в тумбочке, в чемодане, под ковриками и газетами своих нескончаемо закуркованных запасов дури — Он говорит мне "Да сэр, мне тоже нравится жить мирно — У тебя наверное есть твое искусство, как ты говоришь, хоть я в этом и сомневаюсь" (поглядывая на меня из уголка очков чтобы проверить как я воспринял шутку) "а у меня есть моя дурь — Пока у меня есть моя дурь я доволен тем что сижу дома и читаю Очерк Истории Г.Дж. Уэллса который перечитывал уже раз сто наверное — Доволен что у меня чашечка Нескафе под боком, иногда бутерброд с ветчиной, моя газета и хороший ночной сон с несколькими колесиками, хм-м-м-м-м" -

"Хм-м-м-м" это то где, заканчивая фразу, Гэйнз вечно издает свой низкий торчковый стон, вибрирующий и будто какой-то тайный смех или удовольствие от того что он так хорошо закончил фразу, ударом на базу, в данном случае "с несколькими колесиками" — Но даже когда он говорит "Я наверное пойду спать" то прибавляет это «Хм-м-м-м» поэтому понимаешь что это его манера петь то что он говорит — Ну, вообразите себе например индийского певца-индуса который именно так и делает под бой тыкв и дравидских тамбуринов. Старый Гуру Гэйнз, на самом деле первый из многих персонажей которых мне суждено было узнать с того невинного времени по сию пору — Вот он идет шаря по карманам домашнего халата разыскивая затерявшуюся кодеинетту, забыв что он уже съел ее вчера вечером — У него есть типичный мрачный торчковый гардероб, с зеркалами на каждой скрипучей дверце, в котором висят видавшие виды пиджаки из Нью-Йорка с такой крепкой подкладкой карманов что ее можно выпаривать в ложке после 30 лет наркомании — "Во многом," говорит он, "есть очень большое сходство между так называемым наркотом и так называемым художником, им нравится оставаться в одиночестве и удобстве при условии что у них есть то чего они хотят — Они не носятся как угорелые ища чем бы заняться потому что у них все внутри, они часами могут сидеть не двигаясь. Они чувствительны, так сказать, и не отворачиваются от изучения хороших книжек. И посмотри вон на тех Орозко которых я вырезал из мексиканского журнала и повесил на стену. Я изучаю эти картинки постоянно, я их люблю — М-м-м-м-м."

Он отворачивается, высокий и колдовской, готовясь начать делать бутерброд. Длинными тонкими белыми пальцами он отщипывает ломоть хлеба с таким проворством какое может быть только у пинцета. Затем укладывает на хлеб ветчину погрузившись в медитацию занимающую чуть ли не две минуты, тщательно разглаживая и перекладывая. Потом сверху он кладет другой хлеб и несет сэндвич к своей постели, где усаживается на краешек, закрыв глаза, не зная сможет ли съесть это и улететь по хм-м-м-м. "Да сэр," говорит он, снова начиная рыться у себя в ночной тумбочке ища старую ватку, "у наркота и художника много чего общего."

5

Окна его комнаты выходили прямо на самый тротуар Мехико где проходили тысячи хепаков и детей и треплющихся людей — С улицы видны были его розовые шторы, похожие на шторы персидской хаты, или комнаты цыганки — Внутри вы видели разбитую кровать продавленную посередине, тоже накрытую розовой шторой, его мягкое кресло (старое но его длинные паучьи ноги удобно торчали из него и покоились почти что на самом полу) — А дальше «горелка» на которой он кипятил воду для бритья, просто старая электронагревательная лампа перевернутая вверх ногами или типа этого (я действительно не могу вспомнить диковинного, совершенного, но простого устройства до которого мог додуматься только мозг торчка) — Затем печальное ведро, куда старый инвалид писал, и вынужден был ходить каждый день наверх и опорожнять его в единственный сортир, работа которую я за него выполнял всякий раз когда живал поблизости, как теперь было уже дважды — Каждый раз когда я поднимался с этим ведром пока тетки со всего дома таращились на меня то всегда вспоминал изумительную буддистскую поговорку: "Я припоминаю что в течение моих пяти сотен предыдущих перерождений, одну жизнь за другой я тратил на практику покорности и учился смотреть на свою жизнь так смиренно будто она была каким-то святым существом призванным чтобы страдать терпеливо" — Еще более непосредственно, я знал что в моем возрасте, 34, лучше помогать старику чем злорадствовать в праздности — Я думал о своем отце, как помогал ему дойти до туалета когда он умирал в 1946. Нельзя сказать чтобы я был образцовым страдальцем, я идиотски нагрешил и глупо нахвастался больше чем мне было отпущено.

В комнате Быка витало персидское ощущение, старого такого Гуру Восточного Министра Двора временно принимающего наркотики в отдаленном городе и ни на минуту не забывающего что он обречен его неизбежно отравит жена Короля, из-за чего-то старого непонятного и злого о чем он не скажет ничего кроме "Хм-м-м-м."

Когда старый Визирь ездил со мною в такси выезжая в центр к связникам доставлявшим ему морфий, то всегда садился рядом и его костлявые колени стукались о мои — Он ни разу даже руку мне на плечо не положил когда мы с ним бывали в комнате, даже чтоб подчеркнуть что-либо или заставить меня слушать, но на задних сиденьях такси он становился стебово сенильным (думаю чтоб наколоть таксистов) и позволял своим вместе-коленям опрокидываться на мои, и даже обмякал на сиденье как старый ипподромный лишенец-игрок наваливаясь мне на локоть — Однако стоило нам выйти из такси и пойти по тротуару, как он шагал в шести или семи футах от меня, слегка отстав, как будто мы были не вместе, что было еще одним его трюком чтоб обмануть наблюдателей в его стране изгнанья ("Человек из Цинциннаты," говаривал он) — Таксист видит инвалида, уличная тусня видит старого хипстера идущего в одиночку.

Гэйнз был теперь сравнительно знаменитым персонажем который каждый день своей жизни в течение двадцати лет в Нью-Йорке крал по дорогому пальто и закладывал его за дурь, великий вор.

Рассказывал, "Когда я приехал в Мехико первый раз какая-то сволочь стибрила у меня часы — Я зашел в часовой магазин и начал жестикулировать одной рукой пока шарил (подцеплял) (выуживал) другой и вышел оттуда при часах, квиты! — Я был так зол что пошел на риск но парень так меня и не заметил — Я просто обязан был вернуть себе часы — Нет ничего гаже для старого вора — "

"Да уж подвиг украсть часы в мексиканском Магазине!" сказал я.

"Хм-м-м-мм."

Потом он посылал меня на задания: в лавку на угол купить вареной ветчины, нарезанной на машинке похожим на грека хозяином который был типичнейшим мексиканским торгашом-скупердяем среднего класса но ему как бы нравился Старый Бык Гэйнз, он звал его "Сеньор Гар-ва" (почти как на санскрите) — Затем я должен был тащиться в Сиэрз-Рёбак на Улицу Инсургентов покупать ему еженедельную Ньюс-Рипорт и журнал Тайм, которые он прочитывал от корки до корки в своем мягком кресле, улетев по морфию, иногда засыпая на середине предложения в Стиле Последнего Люса[1] но просыпаясь закончить его точно с того места где бросил, только чтобы заснуть снова на следующем же предложении, сидя там и клюя носом пока я уносился мечтами в пространство в обществе этого отличного и тихого человека — В его комнате, изгнания, хоть и мрачной, как в монастыре.

6

Еще мне приходилось ходить в супер меркадо и покупать его любимые конфеты, шоколадные треугольники наполненные кремом, остуженные — Но когда надо было сходить в прачечную он шел со мною лишь ради того чтобы подколоть старого работягу-китайца.

Обычно он говорил: "Опиум сегодня?" и изображал рукой трубку. "Не говори мне где."

И маленький усохший китаец-опиекурильщик обычно отвечал "Не знаю. Нет нет нет."

"Эти китайцы самые скрытные торчки в мире," говорит Бык.

Мы садимся в такси и снова едем в центр, он слабо навалился на меня со слабой ухмылкой — Говорит "Скажи водителю пусть тормозит возле каждой аптеки а сам выскакивай и покупай в каждой по трубочке кодеинетты, вот тебе пятьдесят песо." Что мы и делаем. "Нет смысла палиться перед всеми этими аптекарями. Чтоб они потом настучали на тебя." А по пути домой он обычно говорит таксисту чтоб тот остановился у Сине Такого-то и Такого-то, ближайшего кинотеатра, и идет лишний квартал пешком чтобы ни один таксист не узнал где он живет. "Когда я перехожу границу никто меня и не унюхает, потому что я пальцем жопу затыкаю."

Что за странное видение, старик переходящий пешком границу заткнув себе пальцем задницу?

"У меня есть резиновый палец которым врачи пользуются. Набиваю его дурью, засовываю — Никто не сможет меня унюхать потому что у меня жопа пальцем заткнута. Я всегда возвращаюсь через границу в другом городе," добавляет он.

Когда мы приезжаем с прогулки в такси домовладелицы приветствуют его с уважением, "Сеньор Гарв-а! Си?" Он отпирает свой висячий замок, открывает ключом дверь и впихивается к себе в комнату, которая сыра. Никакое количество чадного керосинового тепла не спасет. "Джек, если б ты в самом деле хотел помочь старику ты бы поехал со мной на Западное Побережье Мексики и мы жили бы в шалаше и курили бы местный опиум на солнышке и выращивали бы цыплят. Вот как я хочу окончить свои дни."

Его лицо худо, а белые волосы намочены и зализаны назад как у подростка. На нем лиловые шлепанцы когда он сидит в своем мягком кресле, торча по дури, и начинает перечитывать Очерк Истории. Он целый день читает мне лекции на всевозможные темы. Когда мне подходит время удаляться в свою мазанку на крыше и писать он говорит "Хм-мммм, еще рано, почему б тебе не посидеть еще немножко — "

Снаружи за розовыми шторами город гудит и мурлычет ночью ча-ча-ча. А он тут бормочет себе: "Орфизм вот тот предмет который должен тебя заинтересовать, Джек — "

И я сижу так с ним вместе когда он задремывает на минутку мне ничего не остается только думать, и часто я думал так: "Ну кто на целом свете, считая себя в здравом уме, мог бы назвать этого нежного старикана злыднем — вор он там или не вор, а где вообще воры… которые могли бы сравниться… с вашими респектабельными повседневными делами… воры?"

7

Если не считать тех разов когда он был свирепо болен от недостатка своего лекарства, и мне приходилось бегать с его поручениями по трущобам где такие его связники как Тристесса или Черная Сволочь сидели за своими собственными розовыми шторами, я спокойно проводил время у себя на крыше, особенно радовался звездам, луне, прохладному воздуху там в трех этажах над музыкалькой улицей. Я мог сидеть на краешке крыши и смотреть вниз и слушать ча-ча-ча из музыкальных автоматов в закусочных. У меня были мои маленькие вина, собственные меньшие наркотики (для возбуждения, для сна, или для созерцания, и в чужом монастыре к тому же) — и когда день заканчивался и все прачки засыпали целая крыша оставалась мне одному. Я расхаживал по ней взад и вперед в своих мягких пустынных сапогах. Или заходил в хижину и заваривал еще один котелок кофе или какао. И засыпал хорошо, и просыпался под яркое солнце. Я написал целый роман, закончил еще один, и написал целую книжку стихов.

Время от времени бедный старый Бык с трудом взбирался по витой железной лестнице и я готовил ему спагетти и он моментально засыпал у меня на постели и прожигал в ней дырку своей сигаретой. Просыпался и начинал лекцию о Рембо или о чем-нибудь другом. Самые длинные его лекции были об Александре Великом, об Эпосе Гильгамеш, о Древнем Крите, о Петронии, о Маллармэ, о Текущем Моменте вроде Суэцкого Кризиса того времени (ах, облака не замечали никакого Суэцкого Кризиса!), о прежних днях в Бостоне Таллахасси Лексингтоне и Нью-Йорке, о его любимых песнях, и истории о его старинном кореше Эдди Капрале. "Эдди Капрал заходил в один и тот же магазин одежды каждый день, разговаривал и шутил с продавцами и выходил с костюмом сложенным вдвое и засунутым под ремень уж не знаю как он это делал, у него какой-то прикольный трюк был. Мужик был торчком типа масляной горелки. Притащи ему пять гран и он раскумарится, полностью."

"Как насчет Александра Великого?"

"Единственный известный мне генерал который скакал впереди своей кавалерии размахивая мечом" и он снова засыпает.

И той ночью я вижу Луну, Цитлаполь по-ацтекски, и даже рисую ее на залитой лунным светом крыше общественной краской, голубой и белой.

8

Как пример, значит, моего мира в то время.

Но дела заваривались.

Взгляните на меня еще разок чтобы лучше во всем разобраться (сейчас я уже косею): — Я сын вдовы, в настоящее время она проживает с родственниками, без гроша в кармане. Все что у меня есть это летняя получка горного наблюдателя в жалких аккредитивах по 5 долларов — здоровый засаленный рюкзачище полный старых свитеров и пакетиков с орешками и изюмом на тот случай если я вдруг попаду в голодную полосу и прочие бродяжьи догоны — Мне 34, выгляжу нормально, но в джинсах и жутковатых прикидах народ боится даже взглянуть на меня поскольку я в самом деле похож на сбежавшего из психушки пациента у которого достанет физической силы и природного собачьего чутья чтобы выжить за воротами заведения кормиться и перемещаться с места на место в мире который с каждым днем постепенно становится все уже и уже в своих воззрениях на чудачество — Когда я шагал сквозь городки посреди Америки на меня подозрительно косились — Мне надо было жить по-своему — Выражение «нон-конформизм» было тем о чем я где-то смутно слыхал (у Адлера? Эриха Фромма?) — Но я был полон решимости радоваться! — Достоевский сказал "Дайте человеку его Утопию и он намеренно уничтожит ее с ухмылкой" и я был полон решимости с той же самой ухмылкой опровергнуть Достоевского! — К тому же я был видным алкашом который взрывался где бы и когда бы ни напивался — Мои друзья в Сан-Франциско говорили что я Безумец Дзэна, по крайней мере Пьяный Безумец, однако сидели со мною в полях под луной распевая и распивая — В 21 год меня списали с военного флота как "шизоидную личность" после того как я заявил флотским врачам что не выношу дисциплины — Даже сам я не могу понять как объяснить себя — Когда книжки мои стали знаменитыми (Бит Поколение) и интервьюеры пытались задавать мне вопросы, я просто отвечал им первое что приходило в голову — У меня не хватало духу сказать чтоб они оставили меня в покое, что, как позже посоветовал Дэйв Уэйн (замечательный тип с Большого Сюра) "Скажи им что ты занят интервью с самим собой" — Клинически, во время начала этой истории, на крыше над Гэйнзом, я был Амбициозным Параноиком — Ничто не могло остановить меня от писания большущих книг прозы и поэзии за просто так, то есть, без надежды когда-либо их опубликовать — Я просто писал их поскольку был «Идеалистом» и верил в «Жизнь» и расхаживал там оправдывая ее своими искренними каракулями — Довольно странно, эти каракули были первыми в своем роде на свете, я зачинал (сам того не ведая, скажете вы?) новый способ письма о жизни, никакой художественности, никакого ремесленничества, никакого пересматривания запоздалых соображений, сердцедробительная дисциплина испытания истинным огнем где не можешь вернуться но поклялся "говорить сейчас или навеки придержать язык" и все здесь невинная валяющая дальше исповедь, дисциплина того как сделать разум рабом языка без единого шанса солгать или дополнить мысль (в соответствии с изречениями не только Dichtung Warheit[2] Гёте но и Католической Церкви моего детства) — Я писал те манускрипты как пищу и этот в дешевых тетрадках по никелю штука при свече в нищете и известности — Известности себя — Ибо я был Ти Джин, и трудность объяснения всего этого и "Ти Джина" тоже заключается в том что те читатели кто не дочитал до этого места в предыдущих работах не знают предыстории — А предыстория такова что мой брат Жерар который говорил мне разные вещи перед своей смертью, хоть я ни слова и не помню, или может быть помню, или может быть помню несколько (мне было всего лишь четыре года) — Но говорил мне вещи о почтении к жизни, нет, по крайней мере о почтении к идее жизни, которое я перевел в том смысле что сама жизнь и есть Дух Святой -

Что мы все скитаемся сквозь плоть, пока голубка взывает к нам, назад к Голубке Небесной -

Поэтому я писал в честь вот этого, и у меня были друзья вроде Ирвина Гардена и Коди Помрэя которые говорили что у меня все получается ништяк и ободряли меня хотя я на самом деле был чересчур сладостно безумен для того чтобы прислушиваться даже к ним, я б все равно это делал — Что это за Свет что сносит нас вниз — Свет Падения — Ангелы по-прежнему Падают — Какое-то объяснение типа этого, едва ли предмет для Семинара в Нью-Йоркском Универе, поддерживало меня так чтобы я мог пасть вместе с ним, вместе с Люцифером, к буддовскому идеалу эксцентричного смирения — (В конце концов, почему Кафка написал что он такой здоровый Таракан) -

И к тому же не думайте что я такой уж простачок — Развратник, судовой дезертир, лодырь, накалывал старушек, даже педиков, идиот, нет пьяный младенец-индеец когда напьюсь — Получал дюлей отовсюду и никогда не давал сдачи (разве что когда был молодым крутым футболистом) — Фактически я даже не знаю чем я был — Каким-то лихорадочным существом разным как снежинка. (Вот заговорил как Саймон, грядущий впереди.) Как бы то ни было, дивная каша противоречий (ничего так себе, сказал Уитман) но более подходящая для Святой Руси XIX Столетия чем для вот этой современной Америки стриженных затылков и угрюмых харь в Понтиаках -

"Все ли я высказал?" спросил Лорд Ричард Бакли перед смертью.

Посему заварка была вот такой: — парни ехали в Мехико встретиться со мной. Снова Ангелы Опустошения.

9

Ирвин Гарден был художником как и я, автором великой оригинальной поэмы «Вытьё», но ему никогда не требовалось уединение как в нем нуждался я, его постоянно окружали друзья и иногда десятки знакомых которые приходили к его двери бородатые тихонько постучавшись среди ночи — Ирвин никогда не бывал без собственного близкого окружения, как вы уже видели, начиная со своего спутника и возлюбленного Саймона Дарловского.

Ирвин был голубым и признавался в этом публично, таким образом вызывая толчки от Филадельфии до Стокгольма как в вежливых деловых костюмах так и в футбольных тренировочных штанах — На самом деле, по пути на встречу со мной (а я не голубой) в Мексику Ирвин полностью разделся на поэтическом вечере в Лос-Анжелесе когда кто-то из публики заорал "Это в каком же смысле, нагая?" (имея в виду то как он пользовался выражениями "нагая красота" или "нагие исповеди" в своих стихах) — Поэтому он разделся и встал совсем голый перед мужчинами и женщинами, но вместе с тем довольно четкой и спокойной толпой бывших парижских экспатриантов и сюрреалистов -

Он ехал ко мне в Мексику вместе с Саймоном, светловолосым 19-летним пареньком русских кровей который в самом начале голубым не был но влюбился в Ирвина и в ирвинову «душу» и поэзию, поэтому обслуживал своего Мастера — Ирвин гнал перед собою в Мексику табунчик из двух других мальчишек, одним был младший брат Саймона Лазарь (151/2) а другим Рафаэль Урсо из Нью-Йорка великий молодой поэт (тот самый кто написал вдоследствии "Атомную Бомбу" и Журнал Тайм перепечатал ее кусок чтоб показать как смешно но все ее полюбили) -

Перво-наперво, кстати, читателю следует знать что став писателем я познакомился со многими гомосексуалистами — 60 % или 70 % наших лучших писателей (если не 90 %) голубые, из-за мужского секса, и вы неизбежно встречаетесь с ними и разговариваете и обмениваетесь рукописями, встречаете их на вечеринках, чтениях, повсюду — Это не мешает писателю-негомосексуалисту быть писателем или общаться с писателями-гомосексуалистами — Тот же самый случай с Рафаэлем, который "знал всех", как и я — Я мог бы предоставить вам список гомосексуалистов в искусстве в милю длиной но нет смысла сильно извлекать цимис из относительно безобидного и четкого положения вещей — Каждому человеку свои вкусы.

Ирвин писал и говорил что они приедут через неделю поэтому я спешил и закончил свой роман всплеском энергии как раз к дате их приезда, но они опоздали на две недели из-за дурацкой остановки в Гвадалахаре по пути чтоб навестить там какую-то скучную поэтессу. Поэтому я в конце концов просто сидел на своей tejado[3] крыше поглядывая вниз на улицу ожидая пока Четверка Братьев Маркс не придет пешком по Оризабе.

Между тем Старина Гэйнз также волновался об их приезде, годы изгнания (вдали от семьи и правосудия в США) сделали его одиноким и к тому же он знал Ирвина очень хорошо по прежним дням на Таймc-Сквер когда (в 1945) Ирвин и я и Хаббард и Хак бывало тусовались по съемным барам просвещаясь по части наркотиков. В те дни Гэйнз был в зените своей славы пиджачного вора и иногда бывало читал нам лекции по антропологии и археологии перед статуей Отца Даффи, хоть его никто и не слушал. (Именно мне в конце концов стукнула в голову великая мысль послушать Гэйнза, хоть Ирвин тоже, даже в самые первые дни.)

Вы уже убедились что Ирвин такой чудной кошак. В мои дни на дороге вместе с Коди он ездил за нами в Денвер и повсюду тащил за собой свои апокалиптические поэмы и глаза. Теперь став знаменитым поэтом он помягчел, занимался тем чем всегда хотел заниматься, путешествовал еще больше, хоть и писал меньше, но удерживая клубки своего замысла — чуть было не сказал "Матушка Гарден".

Я грезил об их приезде посреди ночи выглядывая с края крыши, о том что я сделаю, кину камешек, заору, озадачу их как-нибудь, но мне и присниться не мог их действительный приезд в блеклой реальности.

10

Я спал, всю ночь не ложился корябая стихи и блюзы при свечке, обычно я спал до полудня. Дверь со скрипом распахнулась и вошел один Ирвин. Еще во Фриско старый Бен Фаган поэт сказал ему: "Напиши мне когда доберешься до Мехико и сообщи первое что заметишь в комнате Джека." Он и написал: "Мешковатые штаны свисающие с гвоздей на стене." Он встал посреди оглядывая комнату. Я протер глаза и сказал "Черт возьми ты опоздал на две недели."

"Мы спали в Гвадалахаре и врубались в Алису Набокову странную поэтессу. Какие жуткие у нее попугаи и хата и муж у нее — Ну а ты-то как Джеки?" и он нежно положил руку мне на плечо.

Странно даже какие длинные путешествия люди предпринимают за свою жизнь. Ирвин и я которые начали друзьями в студгородке Колумбии в Нью-Йорке теперь глядели друг на друга в глинобитной лачуге в Мехико, истории людские выдавливаются словно длинные черви на площади ночи — Взад и вперед, вверх и вниз, больные и здоровые, невольно начинаешь задаваться вопросом а каковы были еще и жизни наших предков. "Каковы были жизни наших предков?"

Ирвин говорит "Хихикали в комнатах. Давай, подымайся, сейчас же. Идем в центр немедленно врубаться в Воровской Рынок. Рафаэль всю дорогу из Тихуаны писал большие безумные поэмы о роке Мексики и я хочу показать ему что такое настоящий рок, выставленный на рынке на продажу. Ты когда-нибудь видел сломанных безруких кукол которых они там продают? А старые ветхие исчервленные ацтекские деревянные статуэтки за которые даже и взяться-то страшно — "

"Использованные баночные открывашки."

"Странные старые сумки 1910 года."

Мы снова пустились, всякий раз когда мы собирались вместе разговор становился поэмой раскачивающейся взад и вперед если не считать того когда нам надо было рассказать какую-нибудь историю. "Старое створоженное молоко плавающее в гороховом супе."

"Как по части твоей хаты?"

"Первым делом, ага, нам надо будет снять. Гэйнз говорит что внизу можно одну по дешевке, к тому же там есть кухня."

"А парни где?"

"Все у Гэйнза в комнате."

"И Гэйнз выступает."

"Гэйнз выступает и рассказывает им про всю Минойскую Цивилизацию. Пошли."

У Гэйнза в комнате Лазарь 15-летний жутик который никогда не разговаривает сидел слушая Гэйнза раскрыв честные невинные глаза. Рафаэль скрючился в мягком кресле старика наслаждаясь лекцией. Гэйнз читал ее сидя на краю постели зажав в зубах галстук поскольку как раз перетягивался чтоб выскочила венка или чтобы что-то произошло и он бы мог двинуться иглой с морфием. Саймон стоял в углу как святой в России. То было великое событие. Вот они мы все в одной комнате.

Гэйнз двинул Ирвина и тот улегся на кровать под розовыми шторами и вздохнул. Дитё Лаз получил один из прохладительных напитков Гэйнза. Рафаэль перелистал Очерк Истории и захотел узнать теорию Гэйнза относительно Александра Великого. "Я хочу быть как Александр Великий," вопил он, он почему-то всегда вопил, "Я хочу одеваться в богатые генеральские формы с драгоценностями и размахивать своим мечом перед Индией и идти взглянуть на Самарканд!"

"Ага," сказал я, "но ты ведь не хочешь чтоб укокошили твоего кореша или вырезали целую деревню женщин и детей!" Начался спор. Я и теперь помню, первым делом мы заспорили об Александре Великом.

Рафаэль Урсо мне довольно сильно нравился, тоже, вопреки или возможно из-за предыдущей нью-йоркской дрязги по поводу одной подземной девчонки, как я уже говорил. Он уважал меня хоть всегда и говорил за моей спиной, в некотором роде, хотя он так со всеми поступал. Например он шептал мне в уголке "Этот Гэйнз гриппозник."

"Что ты имеешь в виду?"

"День гриппозника настал, горбатого кошмара…"

"А я думал он тебе нравится!"

"Посмотри на мои стихи — " Он показал мне тетрадку исписанную черными чернильными каракулями и рисунками, отличными жутковатыми изображениями истощенных детишек пьющих из большой жирной бутылки Кока-колы с ногами и титьками и клочком волос с подписью "Рок Мексики". "В Мексике смерть — Я видел как ветряная мельница вращала сюда смерть — Мне здесь не нравится — а твой старый Гэйнз гриппозник."

Как пример. Но я его любил за его крайнепраховые размышления, за то как он стоит на углу улиц глядя вниз, ночью, рука ко лбу, не зная куда податься в этом мире. Он драматизировал то как мы все чувствовали. А стихи его делали это наилучшим образом. То что старый добрый инвалид Гэйнз оказался «гриппозником» было просто жестоким но честным кошмаром Рафаэля.

Что же касается Лазаря, то когда спросишь его "Эй Лаз, ты в норме?" он лишь поднимает невинные ровные голубые глаза с легким намеком на улыбку почти как у херувима, печальный, и никакой ответ уже не нужен. Если уж на то пошло, он напоминал мне моего брата Жерара больше чем кто бы то ни было на свете. Он был высоким сутулым подростком, в прыщах но с симпатичным профилем, совершенно беспомощный если б не забота и защита его брата Саймона. Он не слишком хорошо умел считать деньги, или спрашивать как пройти чтоб не впутаться куда-нибудь, а меньше всего устраиваться на работу или даже понимать юридические бумаги и даже газеты. Он был на грани кататонии как и старший брат который теперь в заведении (старший брат бывший его идолом, кстати). Без Саймона и Ирвина гнавших его вперед и защищавших его и обеспечивавших его постелью и столом, власти сцапали бы его в момент. Не то чтобы он был кретином, или неразумным. Он был крайне талантлив на самом деле. Я видел письма которые он писал в 14 лет перед своим нынешним приступом молчания: они были совершенно нормальны и лучше чем писания средней руки, фактически чуткие и вообще лучше всего что я мог бы написать в 14 лет когда сам был невинным погруженным в себя чудовищем. Что же до его увлечения, рисования, то ему это удавалось лучше чем большинству художников живущих сегодня и я всегда знал что он был в самом деле великим молодым художником притворившимся замкнутым чтобы люди оставили его в покое, и еще чтоб люди не заставляли его устраиваться на работу. Поскольку частенько я подмечал странный взгляд искоса который он бросает на меня похожий на взгляд собрата или сообщника в мире достачливых сплетников, скажем -

Будто взгляд говорящий: "Я знаю, Джек, что ты знаешь что я делаю, и ты занимаешься тем же самым по-своему." Ибо Лаз, как и я сам, тоже целыми днями глядел в пространство, вообще ничего не делал, только может быть причесывался, в основном просто прислушиваясь к собственному разуму как будто и он тоже был наедине со своим Ангелом Хранителем. Саймон бывал обычно занят, но во время своих полугодовых «шизофренических» припадков он замыкался ото всех и тоже сидел у себя в комнате ничего не делая. (Говорю вам, это были настоящие русские братья.) (На самом деле частично поляки.)

11

Когда Ирвин впервые встретился с Саймоном, Саймон показал на деревья и сказал, "Видишь, они машут мне и кланяются в приветствии." Если не считать всей этой жуткой интересной туземной мистики, он на самом деле был ангельским пацаном и например теперь у Гэйнза в комнате, незамедлительно взялся опорожнить наверху стариковское ведро, даже сполоснул его, спустился кивая и улыбаясь любопытствующим домовладелицам (домовладелицы тусовались на кухне варя котелки фасоли и разогревая тортильи) — Затем он прибрал в комнате веником и совком, строго сгоняя нас с места на место, начисто вытер пристенный стол и спросил Гэйнза не надо ли ему чего в лавке (чуть ли не с поклоном). Ко мне его отношение было, типа вот такого когда он приносил мне два поджаренных яйца на тарелке (уже потом) и говорил "Ешь! Ешь!" а я отвечал нет я не голоден и он вопил "Ешь, отродье!! Смотри а не то устроим революцию и пойдешь работать на фабрику!"

Поэтому между Саймоном, Лазом, Рафаэлем и Ирвином происходила бездна фантастически смешного, особенно когда мы все садились с главной домовладелицей ругаться по поводу платы за их новую квартиру которая должна была быть на первом этаже а окна выходить на вымощенный плиткой двор.

Домовладелица на самом деле была дамой европейской, француженкой я думаю, и поскольку я сообщил ей что придут «поэты» она сидела на кушетке эдак изящно готовая к тому чтоб на нее произвели впечатление. Но если она гредставляла себе всех поэтов какими-нибудь де Мюссе в плащах или элегантными Малларме — тут просто кучка громил. К тому же Ирвин выторговал у нее 100 песо или около того с жалобами на то что нет горячей воды и не хватает кроватей. Она спросила у меня по-французски: "Мonsieur Duluoz, est ce qu'ils sont des poetes vraiment ces gens?"[4]

"Oui, Madame," ответил ей сaм Ирвин своим наиэлегантнейшим тоном, приняв роль которую называл "вышколенный венгр", "nous sommes des poetes dans la grand tradition de Whitman et Melville, et surtout Blake."[5]

"Mais, ce jeune la." Она показала на Лаза. "Il est un poete?"[6]

"Mais certainement, dans sa maniere"[7] (Ирвин)

"Еh bien, et vous n'avez pas l'argent pour louer a cinq cents pesos?"[8]

"Соmment?"[9]

"Пятьсот песо — cinque ciente pesos."

"А," говорит Ирвин, переключаясь на испанский, "Si, pero el departamiento,[10] n'est pas assez grande[11] для всей кучи."

Она понимала все три языка и ей пришлось сдаться. Между тем, когда дело уладилось, мы все рванули врубаться в Воровской Рынок в центре, но едва выскочили на улицу как какие-то мексиканские ребятишки пившие Коку издали при виде нас долгий тихий свист. Я рассвирепел поскольку не только приходилось терпеть теперь такое в компании моей разношерстной чудной банды но и считал это несправедливым. Однако Ирвин, этот международный хепак, сказал "Это не голубым свистят или что ты там еще себе вообразил в своей паранойе — это свист восхищения."

"Восхищения?"

"Конечно" и несколько вечеров спустя точно эти мексиканцы постучались к нам с Мескалами в руках, хотели выпить и почествоваться, кучка мексиканских студентов-медиков как оказалось живущих двумя этажами выше (еще позже).

Мы двинулись вниз по улице Оризаба в свою первую прогулку по Мехико. Я шел с Ирвином и Саймоном впереди, разговаривая; Рафаэль (как и Гэйнз) шел далеко в стороне один, по кромке тротуара, задумавшись; а Лазарь топал своей неспешной походной чудовища отстав от нас на полквартала, иногда разглядывая сентаво у себя в ладони и размышляя где бы купить мороженого с содовой. Наконец мы обернулись и увидели как он заходит в рыбную лавку. Всем пришлось возвращаться и вытаскивать его оттуда. Он стоял перед хихикавшими девицами протянув руку с монетами повторяя "Марожно с содой, хочу марожно с содой" со своим смешным нью-йоркским акцентом, бормоча под нос, невинно на них уставившись.

"Реrо, senor, nо соmрrеndrе."[12]

"Марожно с содой."

Когда Ирвин с Саймоном нежно вывели его наружу, и мы возобновили прогулку он вновь отстал на полквартала и (как теперь печально вскричал Рафаэль) "Бедняга Лазарь — не знает что делать с песо!" "Потерялся в Мехико не зная что сделать с песо! Что же станет с бедным Лазарем! Так грустно, так грустно, жизнь жизнь, может ли кто вынести ее!"

Однако Ирвин с Саймоном весело шагали вперед к новым приключениям.

12

Так мой мирный покой в Мехико подошел к концу хоть я и не сильно возражал поскольку с писательством моим пока было покончено но на самом деле на следующее утро было чересчур когда я сладко спал на своей одинокой крыше и ворвался Ирвин "Вставай! Едем в Университет Мехико!"

"Какое мне дело до Университета Мехико, дай поспать!" Мне снилась таинственная мировая гора где все и всё было, чего суетиться?

"Ты дурак," сказал Ирвин в одно из своих редких мгновений когда у него с языка срывалось то что он действительно обо мне думает, "как ты можешь спать весь день и никогда ничего не видеть, зачем тогда вообще быть живым?"

"Ты невидимая сволочь я вижу тебя насквозь."

"В самом деле?" вдруг заинтересовавшись присаживается ко мне на постель "Ну и на что это похоже?"

"Похоже на то что толпа маленьких Гарденов будет путешествовать неся околесицу до самой могилы, болтая про чудеса." То был наш старый спор про Сансару против Нирваны хоть высочайшая буддистская мысль (ну, Махаяна) и подчеркивает что нет разницы между Сансарой (этим миром) и Нирваной (не-миром) и может быть они и правы. Хайдеггер с его «эссентами» и его «ничем». "А раз так," говорю я, "то я сплю дальше."

"Но Сансара лишь крестик таинственной отметки на поверхности Нирваны — как ты можешь отвергать этот мир, не замечать его как ты пытаешься сделать, на самом деле плохо получается, когда это поверхность того чего ты хочешь и тебе следует ее изучать?"

"Так мне уже надо ехать в этих гнусных автобусах в дурацкий университет где стадион у них в форме сердца или как?"

"Но это ведь большой международный знаменитый университет там полно неучей и анархистов а некоторые студенты даже из Дели и Москвы — "

"Так на хуй Москву!"

Между тем ко мне на крышу поднимается Лазарь таща за собой стул и большую связку совершенно новых книг которые он вчера заставил Саймона купить (довольно дорогих) (книги по рисованию и искусству) — Он устанавливает стул поближе к краю крыши, на солнышке, а прачки хихикают, и начинает читать. Но не успеваем мы с Ирвином закончить спор про Нирвану в моей келье как он встает и возвращается вниз, оставив и стул и книги на крыше — и ни разу больше даже глазом не повел в их сторону.

"Это безумие!" ору я. "Я пойду с тобой чтобы показать тебе Пирамиды Теотихуакана или чего-нибудь интересное, но не тащи меня на эту дурацкую экскурсию — " Однако заканчивается тем что я все равно иду поскольку хочу посмотреть чего они все собираются делать дальше.

В конце концов, единственная причина жизни или истории есть "Что Было Дальше?"

13

В их квартире внизу стоял кавардак. Ирвин с Саймоном спали на двуспальной кровати в единственной спальне. Лазарь спал на худенькой тахте в гостиной (по своему обычаю, под одной только белой простыней натянутой на голову и полностью закутанный в нее как мумия), а Рафаэль на другом конце комнаты на коротком топчане, свернувшись клубком не снимая одежды как печальная кучка с чувством собственного достоинства.

А кухня была вся уже замусорена манго, бананами, апельсинами, нутом, яблоками, капустой и кастрюльками купленными нами вчера на рынках Мехико.

Я всегда сидел там с пивом в руке наблюдая за ними. Стоило мне свернуть косяк как они все выкуривали его, хоть и без единого слова.

"Хочу ростбиф!" завопил Рафаэль проснувшись на своем топчане. "Где тут водится мясо? Что во всей Мексике мясо вымерло?"

"Сначала мы едем в университет!"

"Сначала я хочу мяса! Я хочу чеснока!"

"Рафаэль," ору я, "когда вернемся из ирвиного университета я отведу тебя к Куку где ты сможешь съесть гигантский бифштекс на косточке а кости швырнуть через плечо как Александр Великий!"

"Я хочу банан," говорит Лазарь.

"Ты же их вчера вечером все сожрал, маньяк," отвечает брату Саймон, тем не менее аккуратно заправляя ему постель и подтыкая простыню.

"Ах, очаровательно," говорит Ирвин выныривая из спальни с тетрадкой Рафаэля. Он зачитывает вслух: ""Кипа огня, стог вселенной делает рывок к броскому искоренению Жуликоватых чернил?" Ух ты, как это здорово — вы осознаете как это тонко? Вселенная в огне, и большой жулик вроде мелвилловского мошенника пишет ее историю на легковоспламеняющейся марле или типа нее но помимо всего прочего самоуничтожающимися чернилами, здоровенный прикол надувший всех, как маги творящие миры которые потом сами исчезают."

"Этому учат в университете?" спрашиваю я. Но мы все равно идем. Садимся в автобус и едем на нем целые мили и ничего не происходит. Мы шатаемся по большому ацтекскому студгородку и разговариваем. Единственное что я отчетливо помню это как в читальном зале читал статью Кокто в парижской газете. Единственное что на самом деле происходит значит это и есть тот самоуничтожающийся маг марли.

Вернувшись в город я веду парней в ресторан и бар Куку на Коахуиле и Инсургентов. Этот ресторан порекомендовал мне Хаббард много лет назад (Хаббард еще впереди в этой истории) как довольно-таки интересную венскую ресторацию (во всем этом индейском городе) которой управляет мужик из Вены весьма энергично и амбициозно. У них подают великолепный суп за 5 песо в котором полно всего чтоб накормить тебя на весь день, и конечно же эти громаднейшие стейки на косточках со всякими гарнирами за 80 центов на американские деньги. Ешь такие здоровущие стейки при свечах в полумраке и пьешь кружками хорошее бочковое пиво. А в то время о котором я пищу, светловолосый хозяин-венец в самом деле носился повсюду рьяно и энергично следя чтобы все было в порядке. Ио вот только вчера вечером (теперь, в 1961) я снова сходил туда и он спал сидя в кресле на кухне, мой официант сплевывал в угол зала, а в ресторанном туалете не было воды. И мне принесли старый больной стейк худо приготовленный, весь обсыпанный картофельными чипсами — но в те дни стейки были еще хороши и парни пикировали пытаясь разрезать их ножами для масла. Я сказал, "Я ж вам говорил, как Александр Великий, ешьте стейки руками" поэтому бросив несколько вороватых взглядов вокруг в полутьме они все сграбастали по стейку и вгрызлись в них жлобскими зубами. Однако все они выглядели так смирно поскольку сидели в ресторане!

Той ночью, вернувшись в квартиру, когда дождь шлепал по двору, у Лаза вдруг поднялась лихорадка и он лег в постель — Старый Бык Гэйнз зашел с ежедневным вечерним визитом надев свой лучший краденый твидовый пиджак. Лаз мучился от какого-то жуткого вируса которым заражаются многие американские туристы когда приезжают в Мексику, не совсем дизентерия а что-то неустановленное. "Только одно верное средство," говорит Бык, "хорошая доза морфия." Поэтому Ирвин с Саймоном встревоженно это обсудили и решили попробовать, на Лаза было жалко смотреть. Пот, спазмы, тошнота. Гэйнз присел на край опростыненной кровати и перетянул ему руку и всадил одну шестнадцатую грана, а наутро Лазарь подскочил совершенно здоровый после долгого сна и помчался искать мороженое с содовой. Отчего начинаете понимать что ограничения на наркотики (или же лекарство) в Америке вводятся врачами которым не хочется чтобы люди лечили себя сами -

Аминь, Анслингер -

14

И настал по-настоящему великий день когда мы все отправились к Пирамидам Теотихуакана — Сначала снялись у фотографа в центральном парке, Прадо — Мы все стояли там гордые, я и Ирвин и Саймон стоя (сегодня я с изумлением вижу что тогда у меня были широкие плечи), а Рафаэль с Лазом присев на корточки перед нами, как Команда.

Ах грустно. Словно старые фотографии теперь все побуревшие отца моей мамы и его шараги позирующих выпрямившись в Нью-Гемпшире 1890 года — Их усы, свет на их головах — или как старые фотографии которые отыскиваешь на чердаках заброшенных коннектикутских ферм на которых снят ребенок 1860 годов в колыбельке, он уже умер, ты и сам в действительности уже умер — Старого света Коннектикута 1960 года достаточно чтобы выжать из Тома Вулфа слезу что сияет на гордую хлопотливую коричневую потерянную мать младенца — Но наш снимок на самом деле напоминает старые Приятельские Фотографии Гражданской Войны которые делал Томас Брэди,[13] гордые пойманные в объектив Конфедераты свирепо зыркающие на Янки но такие славные что едва ли там есть какой-то гнев, одна лишь старая уитмановская сладость от которой Уитман расплакался почему и пошел в медсестры -

Мы заскакиваем в автобус и громыхая трясемся к Пирамидам, миль 30, 20, мимо мелькают поля пульке — Лазарь лыбится на странных мексиканских Лазарей лыбящихся на него с той же самой божественной невинностью, но карими глазами вместо голубых.

Доехав до места мы шагаем к пирамидам точно так же вразброд, Ирвин и Саймон и я впереди беседуя, Рафаэль сбоку поодаль размышляя, а Лаз в 50 ярдах позади топоча как Франкенштейн. Мы начинаем карабкаться по каменным ступеням Пирамиды Солнца.

Все огнепоклонники поклонялись солнцу, и если они отдавали человека солнцу и съедали сердце этого человека, то ели они Солнце. Это была Пирамида ужасов где жертву перегибали назад над каменной раковиной и вырезали ее бьющееся сердце одним-двумя движениями сердцедера, поднимали сердце к солнцу, и съедали его. Чудовища а не жрецы недостаточно хеповые даже для чучел. (Сегодня в современной Мексике детишки едят на День Всех Святых конфетные сердечки и черепа).

Ваше огородное пугало в Индиане есть старая фантазия Тора.

Когда мы забираемся на вершину Пирамиды я зажигаю сигарету с марихуаной чтоб все смогли исследовать свои инстинкты по поводу этого места. Лазарь простер руки к солнцу, прямо вверх, хоть мы и не говорили ему что происходило тут наверху, или что нужно делать. Хоть он и выглядел олухом за этим занятием я понял что знает он больше чем любой из нас.

Не говоря уже о вашем пасхальном кролике…

Он протянул руки прямо вверх и на самом деле с полминуты пытался загрести солнце. Я как раз думал я выше всего этого но большой Будда сидит скрестив ноги на вершине, опускаю руку, и немедленно чувствую жгучий укус. "Боже мой, меня наконец цапнул скорпион!" но перевожу взгляд на свою кровоточащую руку а там лишь разбитый стакан туристов. Поэтому я заворачиваю руку в свой красный шейный платок.

Но сидя там высоко и глубокомысленно я начал видеть кое-что в мексиканской истории чего никогда не нахожу в книгах. Гонцы прибегают задыхаясь сообщить что всё Тексако снова охвачено потасовкой типа войны. Видно как Озеро Тексоко предостережением поблескивает на южном горизонте, а к западу от него съежившимся чудовищем намек на великое царство в кратере: — Королевство Ацтеков. Оу. Крепы Теотихуакана умиротворяют богов миллионами и придумывают их по хору дела. Две чудовищных империи всего в 30 милях отсюда видимые невооруженным глазом с вершины их собственного неуклюжего погребального костра. Они поэтому в ужасе подымают глаза к северу к идеально гладкой горе за пирамидами с ее идеальной поросшей травой вершиной где без сомнения (как я сидел там осознавая) жил в хижине престарелый мудрец, настоящий Король Теотихуакана. Они взбирались к его хижине по вечерам за советом. Он помахивал перышком как будто мир ничего не значил и говорил "О," или что более вероятно "Оп-ля!"

Я рассказал это Рафаэлю который сразу же прикрыл глаза козырьком ладони дальновидного генерала и взглянул на мерцание Озера. "Ей-Богу ты прав, они должно быть в штаны там делали." Потом я рассказал ему о горе на заднем плане и об этом Мудреце но он ответил "Какой-то чудной козопас-Эдип." Тем временем Лазарь все еще пытался схватить солнце.

Подошли детишки продать нам то что они называли подлинными реликвиями найденными под землей: маленькие каменные головы и тела. Какие-то ремесленники делали совершенно неотделанные на вид поделки в деревне внизу где, в оbscura[14] сумерек, мальчишки играли в печальный баскетбол. (У-ух, совсем как Даррелл и Лоури!)

"Давайте исследуем пещеры!" вопит Саймон. Между тем на вершину прибывает американская туристка и велит нам сидеть спокойно пока она сделает нашу цветную фотографию. Я сижу по-турецки с перевязанной рукой повернувшись посмотреть на машущего Ирвина и ухмыляющихся остальных пока та щелкает: позже она присылает нам снимок (адрес дается) из Гвадалахары.

Мы спускаемся исследовать пещеры, проходы под Пирамидой, мы с Саймоном прячемся в одном из тупиков хихикая и когда наощупь подходят Ирвин с Рафаэлем орем "Хуу?" Лазарь, однако, он в своей стихии топочет взад-вперед молча. Его не испугать и десятифутовым парусом в ванной. Последний раз я играл в привидения во время войны в море у побережья Исландии.

Мы затем вылезаем из пещер и идем по полю возле Пирамиды Луны где сотни муравейников каждый четко обозначен кучей и кучей деятельности вокруг. Рафаэль помещает веточку в одну из этих Спарт и все солдаты несутся и уволакивают ее чтобы не потревожить Сенатора и его сломанную скамью. Мы кладем еще одну веточку побольше и эти чокнутые муравьи уносят и ее. Целый час, куря дурь, мы склоняемся и изучаем эти муравьиные деревни. Мы не трогаем ни единого гражданина. "Смотри тот парень торопится с окраины городка таща кусок дохлого скорпионьего мяса к дыре — " В дыру спускается он на мясную зиму. "Была б у нас банка меда, они б подумали что это Армагеддон, а?"

"У них были бы большие мормонские молитвы перед голубками."

"И строили бы скинии и окропляли бы их муравьиной мочой."

"В натуре Джек — может они бы просто запаслись медом а о тебе бы и не вспомнили" (Ирвин)

"А под холмом муравьиные больницы есть?" Мы впятером склонились над муравьиным селением заинтересовавшись. Когда мы насыпали маленькие холмики муравьи сразу же начинали большую государственную оплаченную налогоплательщиками работу по удалению их. "Ты мог бы расплющить всю деревню, заставить ассамблеи неистовствовать и бледнеть! Одною лишь своей ногой!"

"Пока жрецы Тео валяли наверху дурака эти мураши только начинали копать настоящий подземный супер маркет."

"Сейчас он должен стать уже огромным."

"Можно взять лопату и исследовать все их коридоры — Какая жалость что Господь должно быть не наступил на них" но скорее сделано чем сказано, Лазарь уходя от нас обратно к пещерам оставляет свои чудовищные следы башмаков прямой рассеянной линией поперек полудюжины искренних римских селений.

Мы идем за Лазарем следом осторожно обходя муравейники. Я говорю: "Ирвин, разве Лаз не слышал что мы говорили о муравьях — битый час?"

"О ага," живо так, "но теперь он думает о чем-то другом."

"Но он идет прямо по ним, прямо по их деревням и головам — "

"А-а ну да — "

"Своими большими громадными башмаками!"

"Ага, но он о чем-то там думает."

"О чем?"

"Не знаю — если б у него был велосипед было б хуже."

Мы наблюдали как Лаз топал прямиком по Лунному Полю к своей цели, которая была камнем чтобы сесть.

"Он чудовище!" вскричал я.

"Что ж ты сам чудовище когда ешъ мясо — подумай обо всех этих маленьких счастливых бактериях которые должны совершить отвратительное путешествие сквозь пещеру твоих кислотных кишок."

"И все они превращаются в волосатые узелки!" добавляет Саймон.

15

Итак, как Лазарь шагает по деревням, так Господь шагает по нашим жизням, и словно рабочие или солдаты мы вечно беспокоимся как суетуны чтобы как можно скорее исправить урон, хоть всё это в конце и безнадега. Ибо у Господа ступня больше чем у Лазаря и всех Тексоков Тексаков и Маньяк завтрашнего дня. Мы заканчиваем тем что следим за сумеречным баскетбольным матчем между индейскими мальчишками возле автобусной остановки. Мы стоим под старым деревом на перекрестке немощеных дорог, принимая пыль когда ее приносит ветром с равнин Высокогорья Мехико унылых как нигде больше может только в Вайоминге в октябре, в самом конце октября…

P.S. Последний раз когда я был в Теотихуакане, Хаббард сказал мне "Хочешь поглядеть на скорпиона, мальчик?" и приподнял камень — Там сидела самка скорпиона рядом со скелетом своего супруга, которого съела — С воплем "Йяааа!" Хаббард поднял огромный камень и обрушил его на всю эту сцену (и хоть я и не Хаббард, но в тот раз вынужден был с ним согласиться).

16

Как невероятно тускл в самом деле настоящий мир после того как помечтаешь о веселых блядских улицах и о веселых танцевальных ночных клубах но заканчиваешь как Ирвин и Саймон и я, однажды ночью мы вышли одни, недвижно вглядываясь в холодные и костлявые булыжники ночи — Хоть в конце переулка и может быть неоновая вывеска переулок невероятно печален, фактически невозможен — Мы вышли в более-менее спортивном облачении, с Рафаэлем на буксире, пойти потанцевать в Клубе Бомбей но в тот миг когда задумчивый Рафаэль учуял эти улицы дохлых собак и увидел занюханные униформы битовых певцов mariachi,[15] услыхал скулеж хаоса безумного кошмара который суть ночь на улице вашего современного города то поехал домой на такси один, говоря "Насрать на все, я хочу рог Эвиридики и Персефоны — Я не хочу топтать грязь сквозь всю эту хворь — "

У Ирвина сохраняется стойкая и суровая веселость ведущая его к тому что он продолжает вести меня и Саймона к замызганным огням — В Клубе Бомбей дюжина сумасшедших мексиканских девок танцующих по песо за бросок и тазы их вскинуты прямо в мужчин, иногда придерживают мужчин за штаны, пока невообразимо печальный оркестр выдувает тоскливые песни с эстрады скорбей — На лицах трубачей никакого выражения, мамбо-барабанщику скучно, певец думает что он в Ногалесе распевает серенады звездам а на самом деле он лишь похоронен в наитрущобнейшей дыре трущоб бередя грязь у нас на губах — Грязегубые бляди прямо за склизким углом Бомбея выстроились вдоль изъязвленных оспой стен кишащих клопами и тараканами выкликивая парадирующих развратников которые шныряют туда и сюда пытаясь разглядеть в темноте как выглядят девки — Саймон одет в рыжий спортивный пиджак и танцует романтически разбросав свои песо по всей площадке, склоняясь к черноволосым партнершам. "Ну не романтичен ли он?" говорит Ирвин вздыхая в кабинке где мы с ним пьем Дос-Эквисы.

"Ну он не совсем образ веселого американского туриста прожигающего жизнь в Мехико — "

"Почему нет?" спрашивает Ирвин раздраженно.

"Мир везде такой тупой — типа представляешь себе когда приезжаешь в Париж с Саймоном там будут дождевики и Триумфальные Арки блистательной печали а вы все это время будете зевать на остановках автобусов."

"Что ж. Саймон хорошо проводит время." Все же Ирвин не может совсем уж не согласиться со мной пока мы бродим вверх и вниз по темной блядской улице и он содрогается подмечая мимоходом грязь в колыбельках, за розовым тряпьем. Он не хотел никого снимать и заходить внутрь. Делать это приходится нам с Саймоном. Я отыскиваю целую группу шлюх семьей сидящих в дверях, старые оберегают молодых, я подзываю самую юную, лет четырнадцати. Мы входим и та кричит "Agua cаliente" требуя от шлюшки-помощницы горячей воды. Слышно как за хилой занавеской скрипят настилы где на гнилых досках раскладывают тощий матрас. Стены сочатся липким фатумом. Как только мексиканка выныривает из-за шторки и видишь как девочка скидывает ноги на пол вспышкой смуглых бедер и дешевенького шелка, моя малютка вводит меня туда и без лишних церемоний начинает подмываться присев на корточки. "Tres peso"[16] жестко говорит она убедившись что получила свои 24 пенса прежде чем мы приступим. Когда же мы приступаем то она такая маленькая что не можешь ее найти по меньшей мере после целой минуты наощупь. Затем кролики помчались, будто американские старшеклассники со скоростью миля в минуту… единственный путь для молодых, на самом деле. Но и ее это не особенно интересует. Я обнаруживаю что теряю себя в ней без единой йоты тренированной ответственности сдерживающей меня типа, "Вот он я совершенно свободный как животное в сумасшедшем восточном амбаре!" и так я и пру, кому какое дело.

Но Саймон в своей странной русской эксцентричности тем временем выбрал жирную старую шлюху которую бомбили с самого Хуареса вне всякого сомнения аж со времен Диаса, он уходит с нею на зады и мы на самом деле (с тротуарам слышим великие хихоньки которые там происходят поскольку Саймон очевидно заигрывает со всеми дамами. Иконы Девы Марии прожигают стены насквозь. Трубы за углом, ужасная вонь старых жареных колбас, запах кирпича, влажный кирпич, грязь, банановая кожура — а над обвалившейся стеной видны звезды.

Неделю спустя у бедного Саймона начинается гоноррея и ему надо колоть пенициллин. Он не побеспокоился почиститься особой целебной мазью, как это сделал я.

17

Он не знал этого сейчас когда мы ушли с блядской улицы и просто пошли шляться по главному тусовищу битовой (бедной) ночной жизни Мехико, улице Редондас. Совершенно неожиданно мы увидали поразительное зрелище. Маленький молоденький женственный эльф лет 16 стремглав промчался мимо таща за руку босоногого оборвыша-индейца лет 12. Они все время озирались. Я оглянулся и заметил что за ними наблюдает полиция. Они резко свернули и спрятались в темном дверном проеме боковой улочки. Ирвин был в экстазе. "Ты видел старшего, совсем как Чарли Чаплин и Малыш мелькают вдоль по улице рука об руку влюбленные, а их преследует жлобина-шпик — Давай с ними поговорим!"

Мы приблизились к странной паре но те заспешили прочь испугавшись. Ирвин заставил нас вить по улице петли пока мы не столкнулись с ними вновь. Копов поблизости не было. Старший пацан засек какое-то сочувствие в глазах у Ирвина и остановился поговорить, сначала попросив сигарет. По-испански, Ирвин выяснил что они любовники но бездомные и полиция преследует их специально по какой-то ебанутой причине или же один ревнивый мент. Они спали на пустырях в газетах или иногда в плакатах сорванных со стендов. Старший был просто голубым но без этой вот вашей американской трепливости подобных типов, он был суров, прост, серьезен, с каким-то преданным профессионализмом дворцового плясуна по поводу своей педовости. Бедный же 12-летний был просто индейским мальчуганом с огромными карими глазами, вероятно сиротой. Он хотел от Пичи одного чтобы тот время от времени давал ему тортилью и показывал где можно спать в безопасности. Старший, Пичи, красился, лиловые веки и все дела и довольно безвкусно но он не переставал выглядеть больше исполнителем в спектакле чем кем-то другим. Они убегали по синему червивому переулку когда вновь объявились менты — мы видели как они улепетывают от нас, две пары ног, к темным хибарам закрытого мусорного базара. После них Ирвин с Саймоном смотрелись как обычные люди.

Между тем целые банды мексиканских хипстеров толкутся вокруг, большинство в усах, все на мели, довольно многие итальянского и кубинского происхождения. Некоторые даже пишут стихи, как я выяснил позже, и у них свои установившиеся отношения Учителя-Ученика совсем как в Америке или в Лондоне: видишь как главный кошак в пальто растолковывает какую-нибудь закавыку в истории или философии а остальные слушают покуривая. Для того чтобы покурить дури они заходят в комнаты и сидят до зари недоумевая чего это им не спится. Но в отличие от американских хипстеров им всем утром на работу. Все они воры но крадут кажется только диковинные предметы поразившие их воображение в отличие от профессиональных грабителей и карманников что тоже тусуются вокруг Редондас. Это ужасная улица, улица тошноты, на самом деле. Духовая музыка дующая отовсюду почему-то делает ее еще ужаснее. Несмотря на тот факт что единственное определение «хипстера» заключается в том что это человек который может стоять на особых уличных углах в любом иностранном большом городе мира и подогреваться дурью или мусором не зная языка, от всего от этого хочется обратно в Америку пред светлые очи Гарри Трумэна.

18

Как раз то чего Рафаэлю уже до колик хотелось сделать, изболевшемуся больше любого из нас. "Ох Господи," причитал он, "это как грязная старая тряпка которой кто-то наконец подтер харчки в мужском сортире! Да я полечу обратно в Нью-Йорк, плевать на это! Все, иду в центр снимаю себе богатый номер в отеле и жду своих денег! Не собираюсь я всю жизнь изучать гарбанзы в помойных баках! Я хочу замок со рвом, бархатный капюшон себе на леонардовую голову. Хочу свое старое кресло-качалку как у Бенджамина Франклина! Бархатных штор хочу я! Хочу звонить дворецкому! Лунный свет у себя в волосах! Хочу Шелли с Чаттертоном у себя в кресле!"

Мы снова сидели в квартире слушая все это пока он собирал вещи. Пока мы бродили по улицам он вернулся и проболтал с бедным старым Быком всю ночь к тому же отведал морфия ("Рафаэль самый смышленый из всех вас," сказал Старый Бык на следующее утро, довольный.) Между тем Лазарь оставался дома один Бог знает чем занимаясь, слушая, вероятно, таращась и слушая в комнате. Один взгляд на бедного пацаненка пойманного этим сумасшедшим грязным миром и начинаете волноваться что же случится со всеми нами, всеми, всеми брошенными псам вечности в конце -

"Я хочу сдохнуть лучшей смертью чем вот так," продолжал Рафаэль пока мы внимательно слушали. "Почему я не на хорах в старой церкви в России не сочиняю гимны на органах! Почему я должен быть мальчиком у бакалейщика! Противно!" Он произнес это по-ньюйоркски почти пуотивно. "Я не сбился с пути! Я получу то чего мне хочется! Когда я ссался в постель когда был маленьким и пытался прятать от матери простыни то знал что все это будет противно. Простыни вывалились на противную улицу! Я смотрел на свои бедные простыни далеко внизу как они облепили пожарную колонку!" Мы все уже ржали. Он разогревался к своей вечерней поэме. "Я хочу мавританских потолков и ростбифов! Мы даже не пожрали ни в одном прикольном ресторане с тех пор как приехали сюда! Почему нам нельзя даже пойти позвонить в колокола Собора в Полночь!"

"Ладно," говорит Ирвин, "пошли завтра в Собор на Зокало и попросимся позвонить в колокола." (Что они и сделали, на следующий день, втроем, им разрешил уборщик и они похватали здоровенные канаты и качались и вызванивали громкие звонкие зонги которые я вероятно слышал на своей крыше пока в одиночестве читал Алмазную Сутру на солнышке — но меня там не было и что в точности еще случилось я не знаю.)

Вот Рафаэль начинает писать стих, он вдруг перестал болтать когда Ирвин зажег свечу и пока мы все сидим расслабившись в низких тонах можно услышать сумасшедшее шебуршанье карандаша Рафаэля спешащего по странице. Можно действительно услышать стихотворение первый и последний раз на свете. Царапанья карандаша звучат в точности как рафаэлевы вопленья, с тем же самым укоризненным ритмом и напыщенными раскатами жалоб. Но в шебуршистом царапанье вы также слышите некое чудесное претворенье слов в английскую речь из головы итальянца который в своем Нижнем Ист-Сайде и по-английски-то не разговаривал пока ему семь не стукнуло. У него великолепный медоточивый ум, глубокий, с поразительными образами которые для всех нас словно ежедневный шок когда он читает нам свое ежедневное стихотворение. Например, прошлой ночью он почитал историю Г.Дж. Уэллса и сразу же сел со всеми именами потока истории в голове и восхитительно нанизал их; что-то про парфян и скифские лапы заставляющие тебя осязать историю, с лапищей с когтищем со всеми делами, а не просто понимать ее. Когда он выкорябывал свои стихи в нашем огарочном молчании ни один из нас никогда не раскрывал рта. Я осознал что за дуровой командой мы были, под дуровой я имею в виду такими невинными по части того как это говорится властями что жизнь прожить нужно так. Пятеро взрослых мужиков-американцев и шебуршание в тишине при свечке. Но когда он заканчивал я бывало произносил "Ну ладно а теперь прочти что написал."

"О мешковатые штаны Готорна, незаштопываемая прореха…" И ты видишь бедолагу Готорна, хоть он и носит эту неуклюжую корону, без портного в новоанглийской мансарде в метель (или в чем-нибудь еще), как бы то ни было, может это и не поразит читателя, оно поражало нас, даже Лазаря, и мы действительно любили Рафаэля. И все мы были в одной лодке, нищие, в чужой стране, искусство наше отвергнуто в большей или меньшей степени, сумасшедшие, амбициозные, в конце концов совсем как дети. (Это только позже мы стали знаменитыми и на нашу детскость понавешали собак, но это потом.)

Наверху, ясно разносясь по двору, можно было услышать хорошенькие рулады мексиканских безумных студентов которые свистали нам, с гитарами и прочим, кантрюжные любовные песенки кампо а потом вдруг ни с того ни с сего сдуру пускались в Рок-н-Ролл вероятно специально для нас. В ответ мы с Ирвином запели Эли Эли, низко тихо и медленно. Ирвин на самом деле великолепный еврейский кантор с чистым трепетным голосом. Его настоящее имя Аврум. Мексиканские парни намертво затихли слушая. В Мексике люди поют огромными бандами даже после полуночи распахнув все окна.

19

На следующий день Рафаэль предпринял одну последнюю попытку взбодриться купив себе громадный ростбиф в супер меркадо, напихав в него зубков чеснока, и засунув его в печку. Он был восхитителен. Даже Гэйнз пришел и поел с нами. Но тут в дверях вдруг возникли мексиканские студенты с бутылками мескаля (неочищенной текилы) и Гэйнз с Рафаэлем потихоньку отвалили пока остальные уныло развлекались. Хотя главным в этой банде был симпатичный добродушный крепыш-индеец в белой рубашке которому очень хотелось чтобы всё было по-его и весело. Из него должен был получиться прекрасный врач. У некоторых были усы из семей mestizo[17] среднего класса, а один последний студентик который доктором бы определенно никогда ни стал, все время обрубался после каждого стакана, настаивал на том чтобы отвести нас в бордель и когда мы до него добрались это оказалось слишком дорого и его все равно выкинули за то что он был пьян. Мы снова стояли на улице, озираясь по сторонам.

И вот мы перевезли Рафаэля в его шикарную гостиницу. Там были большие вазы, ковры, мавританские потолки, и американские туристки писавшие письма в вестибюле. Бедняга Рафаэль сидел там в здоровенном дубовом кресле ища глазами благодетельницу которая забрала бы его к себе в чикагский особняк. Мы оставили его в раздумьях о вестибюле. На следующий день он сел в самолет на Вашингтон Округ Колумбия где его пригласил к себе пожить Консультант Библиотеки Конгресса по Поэзии, где я и увижу его до странности скоро.

У меня стоит перед глазами Рафаэль, пыль несет через весь перекресток, его глубокие карие глаза над высокими скулами под копной волос фавна, или нет скорее сатира, на самом деле волосы у него как у обычного американского городского паренька на уличном углу… где тут Шелли? где тут Чаттертон? почему это нет никаких погребальных костров, никакого Китса, никакого Адонаиса, никакого увитого венками коня с херувимами? Бог знает о чем он думает. ("О жареных ботинках," однако сказал он позже Журналу Тайм, но это не всерьез.)

20

Ирвин Саймон и я совершенно случайно оказались очаровательным днем на Озере Хочимилько, в Плавучих Райских Кущах я бы сказал. Нас привела туда компания мексиканцев из парка. Сначала мы пообедали mole с индейкой в кабинке у самой воды. Mole с индейкой это выдержанный шоколадный соус которым заливают индейку, очень вкусный. Но хозяин помимо этого торговал сырой пулькой (неочищенным мескалем) и я напился. А на свете нет лучше места чтобы напиваться чем Плавучие Кущи, естественно. Мы наняли барку и поплыли отталкиваясь шестом по сонным каналам полным плавучих цветов и целые островки плавали вокруг нас — Мимо проплывали и другие барки которые подталкивали шестами такие же суровые паромщики и целые семейства у них на борту справляли свадьбы, поэтому пока я сидел там скрестив ноги и пулька стояла возле моих башмаков вдруг возникла парящая небесная музыка и проплыла мимо меня, вместе с хорошенькими девушками, детьми и пожилыми усами как велосипедные рули. Потом подгребли женщины в низеньких лодочках-кьяках продать нам цветов. Лодку едва было видно под всеми этими цветами. Там были участки сонных тростников где женщины останавливались поправить букеты. На север и юг проплывали всевозможные mariachi смешивая сразу несколько мелодий в мягком солнечном воздухе. Сама лодка казалась лотосом. Когда толкаешь лодку шестом выходит так гладко как не получается когда гребешь веслами. Или на моторке. Я вдрызг ужрался пулькой (как я уже говорил, неочищенный сок кактуса, как зеленое молочко, ужасно, пенни за стакан.) Но я все равно махал проплывавшем семействам. По большей части я сидел в экстазе ощущая себя в какой-то Буддической Земле Цветов и Песен. Хочимилько вот то что осталось от озера которое засыпали чтобы построить на этом месте Мехико. Можно себе представить каким оно было во времена ацтеков, барки с куртизанками и жрецами под светом луны…

Когда в тот день стало смеркаться мы поиграли в чехарду во дворе ближней церкви, поперетягивалд канат. У меня на спине был Саймон и нам удалось свалить Панчо, на котором ехал Ирвин.

На обратном пути мы посмотрели фейерверк в честь 16 ноября на Рокаде. Когда мексиканцы устраивают фейерверки то все стоят и орут УУУ! а на них сверху дождем валятся огромные шмотья падающего пламени, просто безумие какое-то. Как на войне. Всем плевать. Я видел как пылающее колесо выписав пируэт грохнулось прямо в толпу на другой стороне площади. Мужчины ринулись распихивать детские коляски в безопасные места. Мексиканцы поджигали устройства все безумнее и огромнее те ревели и шипели и взрывались повсюду. Под конец они запустили огневой вал последних бабахалок которые были прекрасны, закончившись Господи-Боже-мой-финальной Бомбой, Бум! (и все идут домой.)

21

Придя к себе домой на крышу после всех этих неистовых денечков я со вздохом повалился на постель. "Когда они уедут я снова заживу правильно," спокойные какао в полночь, долгий сон — Однако и помимо этого я все равно больше не мог вообразить себе что собираюсь делать. Ирвин это почуял, он всегда меня направлял в некотором смысле, и сказал "Джек ты уже пожил себе мирно в Мексике и на горе, не поехать ли тебе сейчас с нами в Нью-Йорк? Все тебя ждут. Рано или поздно книгу твою напечатают, даже еще в этом году, снова сможешь повидаться с Жюльеном, найдешь себе угол или комнату в христианской общате или еще где-нибудь. Тебе пора сделать это!" завопил он. "В конце концов!"

"Что сделать?"

"Опубликоваться, со всеми встретиться, заработать денег, стать крупным международным разъезжающим автором, оставлять автографы пожилым дамам в Озоновом Парке — "

"Как вы едете в Нью-Йорк?"

"Просто посмотрим в газете кто ищет себе попутчиков в автомобильную поездку — В сегодняшней одно такое было. Может даже через Новый Орлеан проехать сможем — "

"Кому надо в этот старый нудный Новый Орлеан."

"Ох да ты дурак — Я ни разу не видел Новый Орлеан!" — заорал он. "Я хочу его посмотреть!"

"Чтоб потом всем рассказывать что видел?"

"Не бери все это в голову. Ах Джек," нежно, приблизив свою голову к моей, "бедный Джеки, измученный Джеки — весь затраханный и одинокий в каморке старой девы — Поехали с нами в Нью-Йорк и пойдем по музеям, мы даже вернемся и пройдем по студгородку Колумбии и ущипнем старого Шнаппа за ухо — Представим Ван Дорену свои планы новой всемирной литературы — Станем лагерем на ступеньках у Триллинга пока тот не вернет нам наш квартал." (Это все о преподах колледжа.)

"Вся эта литературщина в зубах навязла."

"Да но это еще и интересно само по себе, большой чарующий лагерь в который можно врубаться — Где твое былое достоевское любопытство? Ты стал таким нытиком! Ты ноешь как старый больной торчок сидящий в комнате нигде абсолютно. Тебе пора носить береты и внезапно изумлять всех кто приподзабыл что ты крупный международный писатель и даже знаменитость — Мы можем делать все что захотим!" завопил он. "Снимать кино! Поехать в Париж! Покупать острова! Все что угодно!"

"Рафаэль."

"Да но Рафаэль не стонет как ты он сбился со своего пути, он обрел свой путь — представь себе как его будут принимать в Вашингтоне и он будет встречаться с Сенаторами на коктейлях. Поэтам пришло время влиять на Американскую Цивилизацию!" Гарден, как один современный американский романист утверждавший что он решительный вожак левых хипстеров и арендовавший Карнеги-Холл чтобы об этом заявить, а фактически как и определенные гарвардские умы в высших сферах, был ученым интересующимся политикой в конечном итоге хоть и подчеркивал мистически свои видения вечности -

"Ирвин если у тебя в самом деле были видения вечности тебе не было бы дела до влияния на Американскую Цивилизацию."

"Но в этом-то все и дело, это как раз то где я по крайней мере хоть с каким-то авторитетом могу говорить вместо просто каких-то выдохшихся идей и социологических зависов содранных из учебников — У меня есть блейковское послание к Железной Гончей Америки."

"Опа-ля — а дальше-то что делать будешь?"

"Стану крупным заслуженным поэтом которого люди будут слушать — Я провожу спокойные вечера со своими друзьями, возможно, в смокинге — Выхожу и покупаю все что захочу в супермаркете — Я обретаю голос в супермаркете!"

"Ну и?"

"И ты можешь поехать и организовать себе публикацию сразу же, эти недоумки тормозят ее от дурацкой путаницы в своих головах. «Дорога» это большая безумная книга которая изменит Америку! Они на ней даже смогут заработать. Ты будешь голым танцевать на письмах своих почитателей. Ты сможешь посмотреть Бойсверту прямо в глаза. Крупнейшие Фолкнеры и Хемингуэи задумаются подумав о тебе. Время пришло! Видишь?" Он стоял распростерши руки как симфонический дирижер. Глаза его не отрывались от меня гипнотически безумно. (Как-то раз он сказал мне серьезно, по конопле, "Я хочу чтоб ты слушал мои речи как слушают на Красной Площади.") "Агнец Америки будет взращен. Как Восток вообще может уважать страну в которой нет Поэтов-пророков! Агнец должен быть взращен! Большим трепещущим оклахомам нужна поэзия и нагота! Самолеты должны летать не просто так а от одного нежного сердца к другому открытому сердцу! Должен быть кто-то кто дал бы сентиментальным лодырям в конторах по розочке! Надо отправить пшеницу в Индию! Новые хиповые классические кукольные сцены могут происходить на автостанциях, или в Порт-Авторитете, или в туалете на Седьмой Авеню, или в гостиной у миссус Рокно в Восточном Изгибе или что-нибудь еще" пожимая плечом со своей старой нью-йоркской хипстерской сутулинкой, шея подергивается…

"Ну, может я и поеду с тобой."

"Ты может себе даже подружку найдешь в Нью-Йорке как раньше бывало — Дулуоз, вся беда в том что у тебя уже много лет нет девчонки. Почему ты считаешь что у тебя чумазые лапы которые не должны касаться белой сияющей плоти разных цыпочек? Они все хотят чтобы их любили, все они человечьи трепетные души которых ты пугаешь потому что зыркаешь на них из-за того что их боишься."

"Правильно Джек!" встревает Саймон. "Надо наддать этим девкам чутка парень, сынок, эй сынок!" подойдя и раскачивая меня за колени.

"А Лазарь с нами едет?" спрашиваю я.

"Конечно. Лазарь может устраивать себе большие долгие прогулки по Второй Авеню и рассматривать буханки ржаного хлеба или помогать старикам заходить в Библиотеку."

"Он может читать газеты вверх тормашками в Эмпайр-Стейт-Билдинге" выдает Саймон по-прежнему хохоча.

"Я могу собирать хворост на Реке," произносит Лазарь не вставая с постели натянув простыню до самого подбородка.

"Чего?" Мы все поворачиваемся к нему послушать что он еще скажет, он не раскрывал рта сутки.

"Я могу собирать хворост на реке," завершает он захлопывая слово «река» как если б оно было официальным заявлением которое никому из нас больше не нужно обсуждать. Но он повторяет его еще один последний раз… "на реке". "Хворост," добавляет он, как вдруг бросает на меня тот юморной взгляд искоса который означает что он просто всех нас разыгрывает но ни за что в этом не признается.

Часть вторая. Проездом через Нью-Йорк

22

Это была кошмарная поездка. Мы вышли, то есть Ирвин вышел в своей совершенно деловой эффективной манере на этого итальянца из Нью-Йорка который преподавал язык в Мексике но выглядел точь-в-точь как лас-вегасский игрок, громила с Мотт-Стрит, на самом деле мне было непонятно чего он вообще в Мексике делает. Он дал объявление в газету, машина есть, найден уже один пассажир-пуэрториканец, а все остальные мы должны разместиться вокруг со всем багажом кодлы на крыше машины. Трое спереди и твое сзади, коленями упираясь друг в дружку в кошмаре на три тысячи миль! Но другого пути нет -

В то утро когда мы уезжали (я забыл упомянуть что Гэйнз несколько раз болел и посылал нас в центр по своим мусорным поручениям которые были трудны и опасны) Гэйнзу стало худо в то утро когда мы уезжали но мы постарались улизнуть побыстрее и понезаметнее. На самом же деле конечно мне хотелось зайти и сказать ему до свиданья но машина ждала и не было сомнений в том что он захотел бы чтоб я сгонял в город принести ему морфию (он опять был на подсосе). Мы слышали как он кашляет когда проходили по улице мимо его окна с грустной розовой шторой, в 8 утра, и я не мог хотя бы просто не просунуть голову в дырку в окошке и не сказать: "Эй Бык, мы едем. Увидимся — когда я вернусь — я вернусь скоро — "

"Нет! Нет!" вскричал он дрожащим больным голосом который у него появлялся когда он пытался преобразовать свои мучительные отходняки в барбитуратное отупение, после чего он весь сплошь запутывался в халатах и простынях с потеками мочи. "Нет! Я хочу чтоб ты съездил в город и кое-что для меня сделал — Много это не займет — "

Ирвин попытался успокоить его через окно но Гэйнз расплакался. "Такой старик как я, вы не должны бросать меня одного. А особенно теперь когда мне плохо и я руку поднять не могу чтоб сигареты нащупать — "

"Но с тобой же все нормально было до того как мы с Джеком приехали, и опять все в порядке будет."

"Нет, нет, позови Джека! Не бросайте меня вот так! Разве вы не помните как раньше мы бывало все вместе были и я выручал вас ломбардными квитанциями и вносил за вас деньги — Если вы меня сегодня утром вот так вот бросите я умру!" возопил он. Нам его видно не было, мы только слышали его голос с подушки. Ирвин позвал Саймона чтобы тот покричал что-нибудь Гэйнзу и вместе мы на самом деле бежали позорно и в жалком ужасе, со всем своим багажом, вниз по улице — Саймон побледнев глядел на нас. Мы в смятении вихрем неслись по тротуару. Но такси уже пойманное нами ждало нас и самой естественной трусостью в тот момент было просто всем вместе взять и туда загрузиться и рвануть в Нью-Йорк. Саймон прибежал последним, запрыгнув. Раздался «Фуу» облегчения но я так никогда и не узнал как Гэйнз выкарабкался в тот день из своей болезни. А он выкарабкался. Однако сами увидите что произошло, дальше…

Водителя звали Норман. Когда мы расселись в машине Нормана тот заявил что рессоры лопнут еще до Нью-Йорка или даже до Техаса. Шесть человек да еще куча сумок и рюкзаков на крыше обвязанная веревками. Снова жалкая американская сцена. И вот Норман завел мотор, дал полный газ, и как те грузовики с динамитом в кино про Южную Америку покатился на одной миле в час, затем 2, затем 5, а мы все затаили дыхание конечно, но он разогнал ее до 20, затем до 30, потом на шоссе до 40 и 50 и мы вдруг все поняли что это просто долгая поездка и мы будем просто с ветерком нестись по трассам в старой доброй американской машине.

Поэтому мы решили отметить начало путешествия забитием косяков, на что молодой пассажир-пуэрториканец Тони не возражал — сам он ехал в Гарлем. Самое странное когда этот здоровенный гангстер Норман за рулем ни с того ни с сего начинает распевать арии пронзительным тенором, что продолжается всю ночь до самого Монтерея. Ирвин тоже подпевает сидя рядом со мной позади причем я и не подозревал что он знает такие арии, или поет ноты баховой Токкаты и Фуги. Я настолько все попутал за годы своих скитаний и мучений печали что почти забываю понять как мы с Ирвином сами же бывало слушали Токкату и Фугу Баха через наушники в Библиотеке Колумбии.

Лазарь сидит впереди а пуэрториканец заинтересовавшись пускается расспрашивать его, в конце концов подключается и Норман осознав что это за прикольный пацан. К тому времени как мы добираемся до Нью-Йорка три дня и три ночи спустя он сурово советует Лазарю побольше упражняться, пить молоко, ходить не горбясь и вступить в Армию.

Но в самом начале в машине витает вражда. Норман наезжает на нас считая что мы просто кучка поэтов-педиков. Когда мы въехали в горы у Зимопана то все равно все уже торчали по чаю и нас переполняли подозрения. Он же все только усугублял. "Теперь вам всем следует считать меня капитаном и полным хозяином этого судна. Вы не должны просто сидеть пока я за вас делаю всю работу. Помогайте! Когда подъедем к левому повороту, все вместе не переставая петь наклоняемся влево, и наобоот с пуавыми повоотами. Начали?" Сначала я хохочу считая что это смешно (к тому же очень практично для шин как он нам объяснил) но только когда мы минуем первый горный поворот и мы (парни) наклоняемся, Норман и Тони не только не наклоняются вообще а только сидят и ржут "Теперь направо!" командует Норман, и снова та же самая дурь.

"Эй а ты почему не наклоняешься!" ору я.

"Мне надо думать о том как машину вести. А вы мальчики делайте то что я говорю и все будет прекрасно и мы доедем до Нью-Йорка," уже немного брюзгливо когда кто-то осмелился голос подать. По первости я его боялся. В своей конопляной паранойе я подозревал что они с Тони жулики которые по дороге отнимут у нас все что только есть, хоть там было и немного. Но мы ехали дальше и когда он начал доставать сильнее именно Ирвин (который никогда ни с кем не ссорится) наконец сказал:

"Ох заткнись"

и вся машина с тех пор остыла.

23

Это даже превратилось в хорошую поездку и на границе в Ларедо стало почти совсем в кайф когда надо было распаковывать всю нашу невероятную кучу на крыше включая велосипед Нормана и показывать всё очкастым пограничникам которые поняли что проверить все в такой безнадежной горе барахла никак не возможно.

В Долине Рио-Гранде резко задул ветер, я ощутил себя великолепно. Мы снова были в Техасе. Это чувствовалось по запаху. Первым что я заказал были молочные коктейли для всех, никто нисколечки не возражал. И мы покатились в Сан-Антонио в ночи. Был День Благодарения. Грустные вывески объявляли обеды с индейками в кафешках Сан-Антона. Мы не осмеливались останавливаться. Для беспокойных американских скитальцев по дорогам ужасно расслабиться даже на минутку. Но за Сан-Антонио в 10 вечера Норман слишком обессилел чтоб ехать дальше и остановил машину у сухого русла вздремнуть на переднем сиденье а Ирвин я Лаз и Саймон вытащили свои спальники и расстелили их на 20-градусной морозной земле. Тони спал на заднем сиденье. Ирвин и Саймон кое-как втиснулись в новый купленный в Мексике синий французский спальник Ирвина с капюшоном, узкий мешок к тому же недостаточно длинный для их ног. Лазарь должен был залезть ко мне в армейский спальник. Я пропустил его первым а затем протиснулся сам так чтобы застегнуть молнию на шее. Перевернуться было невозможно не потревожив соседа. Звезды были холодны и сухи. Полынь с морозцем, запах холодного зимнего коровьего навоза. Но воздух, этот божественный воздух Равнин, я в самом деле заснул надышавшись им и посреди нашего сна попытался перевернуться и Лаз тоже перекатился. Это было странно. И к тому же неудобно поскольку пошевелиться нельзя было вообще никак а только всей массой. Но у нас все получалось отлично и это Норман с Тони не выдержав холода в машине разбудили нас в 3 часа ночи чтоб ехать дальше со включенным обогревателем.

Расхристанная заря во Фредериксбурге или еще где-то сквозь которую я проезжал тыщу раз наверное.

24

Те долгие гудящие перегоны через весь полдень штата и некоторые из нас спят, некоторые разговаривают, некоторые жуют бутерброды отчаянья. Всякий раз когда я вот так еду то всегда просыпаюсь днем с ощущением того что меня везет в Небеса Небесный Возчик, кем бы он там ни был. Есть нечто странное в том одном человеке который ведет машину пока все остальные грезят вручив свои жизни его уверенной руке, нечто благородное, нечто древнее в человечестве, какая-то давняя вера в Старого Доброго Человека. Выкарабкиваешься из вязкого сна о простынях на крыше и вот ты уже на сосновых пустошах Арканзаса несешься на 60, недоумевая почему и глядя на водителя а он суров, а он недвижен, а он одинок у своих рулей и рычагов.

Мы прибыли в Мемфис вечером и наконец хорошенько поели в ресторане. Это тогда Ирвин разозлился на Нормана и я испугался что тот остановит машину и даст ему в морду прямо посреди дороги: какая-то свара из-за того что Норман всех доставал всю дорогу что на самом деле было уже неправдой: поэтому я сказал "Ирвин нельзя так с ним разговаривать, он вправе обидеться." Так я дал всем понять в машине что я большой гудливый трепач который не хочет никаких ссор вообще. Но Ирвин на меня тоже не разозлился и Норман об этом замолк. Я на самом деле единственный раз подрался с человеком когда тот мочил моего согнувшегося пополам кореша Стива Вадковского об машину ночью, сам избитый но продолжал его бить, здоровый кабан. Я подлетел и навтыкал ему гоняя по всей дороге справа и слева причем некоторые из ударов соприкасались все легкие как хлопки, или шлепки, с его спиной, откуда меня и стащил его папаша в смятении. Я не умею защищать себя, только друзей. Поэтому и не хотел чтобы Ирвин дрался с Норманом. Как-то я рассвирепел на Ирвина (в 1953) и сказал что дам ему пинка но тот ответил "Я могу избить тебя своей мистической силой," что меня и отпугнуло. Как бы то ни было Ирвин никогда ни от кого ничего не терпит, в то время как я, я всегда сижу там со своим буддистским "обетом доброты" (данным в одиночестве в лесах) воспринимая оскорбления с затаенным чувством обиды которое никогда не прорывается наружу. Но человек, услыхав что Будда (мой герой) (мой другой герой, Христос — первый) никогда не отвечает на оскорбления, подошел к вздыхавшему Бхагавате и плюнул ему в лицо. Будда говорят ответил: "Поскольку я не могу воспользоваться твоим оскорблением, можешь забрать его себе."

В Мемфисе Саймон и Лаз братья вдруг затеяли возню на тротуаре возле заправки. В раздражении, Лазарь толкнул Саймона один-единственный раз и тот юзом пролетел чуть ли не через всю улицу, сильный как бык. Один большой Русский Патриарший Толчок изумивший меня. В Лазе шесть футов росту и он жилистый но как я уже говорил ходит согнувшись, как старый хипан 1910 года, скорее как фермер в большом городе. (Слово «битый» происходит как раз из сельской местности старого Юга.)

В Западной Виргинии на заре Норман неожиданно заставил меня вести машину. "Ты можешь, не беспокойся, просто веди и все, я расслаблюсь." И вот именно в то утро я по-настоящему научился водить. Держась одной рукой за низ руля я каким-то манером умудрялся идеально преодолевать всевозможные повороты налево и направо а ехавшие на работу машины протискивались по узенькой двухрядке. Для правого поворота правую руку, для левого левую. Я был поражен. На заднем сиденье все спали, Норман трепался с Тони.

Я так гордился собой что в тот же вечер купил кварту портвейна в Уилинге. То была ночь ночей нашего путешествия. Мы все торчали и пели миллион одновременных арий пока Саймон хмуро вел машину (Саймон старый водила с неотложки) до самого Вашингтона Округ Колумбия на заре, по сверхскоростной трассе через леса. Когда мы вкатили в город Ирвин завопил и затряс Лазаря чтоб тот проснулся и посмотрел на столицу Нации. "Я спать хочу."

"Нет проснись! ты возможно никогда больше не увидишь Вашингтона! Смотри! Белый Дом это вон тот белый купол с огнем! Памятник Вашингтону, вон та большая иголка в небе — "

"Старый притон," сказал я, когда мы проезжали мимо.

"Это здесь живет Президент Соединенных Штатов и думает все свои мысли о том что Америке делать дальше. Проснись — сядь вот так — смотри — большие Министерства Юстиции где вырабатывают цензуру — " Лазарь выглянул кивая.

"Большие пустые негры стоят у почтовых ящиков," сказал я.

"А где Эмпай-Стейт-Билдинг," спрашивает Лаз. Он думает что Вашингтон находится в Нью-Йорке. Эму все едино и Мексика вероятно где-то тут за углом.

25

Потом мы мчим к выезду на Нью-Джерси посреди глазопродравшего утра трансконтинентального автомобильного кошмара который суть вся история Америки от фургона первопоселенцев до Форда — В Вашингтоне Ирвин позвонил Поэтическому Консультанту Библиотеки Конгресса спросить о Рафаэле, который до сих пор не приехал (разбудив на заре женщину этого человека) (но поэзия есть поэзия) — И пока мы едем по Магистрали Норман и Тони впереди с Лазом оба настойчиво советуют ему как следует жить дальше, как не лопухнуться, как хорошо себя держать — Что же касается ухода в Армию Лаз говорит "Я не хочу чтоб мне указывали что делать" но Норман настаивает что нам всем следует указывать что нужно делать, но я с ним не согласен потому что по части Армии да и Флота тоже я считаю в точности как Лазарь — (если мне может сойти это с рук, если ему может, нырнув в ночь своего я и став одержимым своим собственным единственным Ангелом-Хранителем) — Между тем Ирвин и Саймон теперь уже полностью и окончательно выдохлись и сидят выпрямившись на заднем сиденье со мной (всё в кайф, лапа) но головы их уронены потно и мученически на грудь, один лишь вид их, их отполированных усталостью небритых потных физиономий с губами надутыми в ужасе — Ах — Он заставляет меня осознать что почему-то стоило отринуть мир и спокойствие моей Мексиканской Лунной Крыши чтобы в муках и лязге тащиться с ними через все крутые прихоти мира, навстречу какой-то глупой но божественной судьбе в какой-то другой части Духа Святого — Хоть я и не согласен с их мыслями о поэзии и мире я не могу не любить их страдающие потные лица и взъерошенные копны волос на головах как волосы моего отца когда я нашел его мертвым в кресле — В кресле нашего дома — Когда я был абсолютно неспособен поверить что существует такая штука как смерть Папы не говоря уже о своей собственной — Два сумасшедших паренька измочаленные много лет спустя головы поникли как у моего мертвого отца (с которым я бы тоже жарко спорил, О почему? или почему бы и нет, когда ангелам надо будет про что-нибудь завопить) — Бедные Ирвин и Саймон в мире вместе, соmaneros[18] своей собственной Испании, унылые автостоянки на их челе, их носы сломаны сальными… беспокойные философы без костей… святые и ангелы высшего созыва из прошлого на том посту который я занимаю как Крошка Небес — Падают, падают со мною и Люцифером и с Норманом тоже, падают, падают в машине -

Какова будет смерть Ирвина? Смерть моего кота это коготь в земле. Ирвин зуб? Саймон лобная кость? Скалящиеся черепа в машине? Ради этого Лазарю надо идти в Армию? Матери всех этих людей сейчас чахнут в занавешенных гостиных? Отцы с зароговевшими руками похороненные с лопатами на груди? Или чернильные пальцы печатника скрючившиеся вокруг четок в могиле? А их предки? Певцы арий глотающие землю? Сейчас? Пуэрториканец со своей тростниковой тросточкой где цапли общипывают могилы? Мягкий рассветный ветерок Кариба действительно ерошит нефтяную дрожь Камачо? Глубокие французские лица Канады вечно глядят в земле? Певцы Рассветного Мехико зависают на corazon (сердце), не откроется больше высокое решетчатое окно серенада платок губы девушки?

Нет.

Да.

26

Я сам уже был готов найти хлебный живот что заставило бы меня на несколько месяцев позабыть о смерти — ее звали Рут Хипер.

Произошло это так: мы приехали на Манхэттен дубарным ноябрьским утром, Норман откланялся и вот мы остались на тротуаре, вчетвером, кашляя как туберкулезники от недосыпа и в результате слишком активного сопутствующего курения. Фактически же я был уверен что у меня ТБ. К тому же я был худее чем когда бы то ни было в своей жизни, около 155 фунтов (по сравнению с нынешними 195), щеки ввалились а глаза по-настоящему запали в пещеры глазниц. Как же было холодно в Нью-Йорке. Мне вдруг пришло в голову что возможно мы все тут так и умрем, без денег, кашляя, на тротуаре с сумками, глядя по всем четырем сторонам обычного старого кислого Манхэттена спешащего на работу ради вечерних утех с пиццей.

"Старые Манхэтты" — "закрученные вспыхивающими приливами" — "низкие ВИИП или ВИИМ гудков сухогрузов в Канале или в доке. Пустоглазые кашляющие уборщицы в кондитерских вспоминающие былую славу… где-то"… Как бы то ни было: "Ирвин, какого дьявола будем теперь делать?"

"Не переживай, позвоним в дверь к Филлипу Вогэну всего в двух кварталах отсюда на Четырнадцатой" — Филлипа Вогэна нет дома — "Можно было бы стать лагерем у него на ковре с французскими переводами от стенки до стенки пока бы не нашли себе комнат. Давайте попробуем еще двух девчонок которых я тут знаю."

Звучит неплохо но я ожидал увидеть пару подозрительных рыжеватых лесбух которым все по фиг и в сердцах у которых для нас только песок — Но когда мы стоим там и орем в высокие окна Челси (изо ртов у нас выдувается пар в ледяном солнечном свете) они высовывают две своих хорошеньких черноволосых головки и видят внизу четверых бродяг окруженных разором своего неизбежного провонявшегося потом багажа.

"Кто там?"

"Ирвин Гарден!"

"Привет Ирвин!"

"Мы только что вернулись из Мексики где женщинам точно так же поют серенады с улицы."

"Ну так спойте что-нибудь, чем стоять просто так и кашлять."

"Нам бы хотелось подняться позвонить кое-куда и передохнуть минутку."

"Окей"

Да уж минутка…

Мы пропыхтели наверх четыре пролета и вошли в квартиру где был скрипучий деревянный пол и камин. Первая девушка, Рут Эриксон, встала встретить нас, я внезапно вспомнил ее: — старая подружка Жюльена еще до женитьбы, про которую он говорил что ил Миссури течет сквозь ее волосы, в том смысле что он любил и ее и Миссури (его родной штат) и любил брюнеток. У нее были черные глаза, белая кожа, черные волосы и большие груди: что за куколка! Мне кажется она стала выше с той ночи когда я подрался с нею и Жюльеном и ее соседкой по комнате. Но вот из другой спальни выходит Рут Хипер до сих пор в пижаме, коричневые блестящие волосы, черные глаза, слегка надув губки и кто вы такие и зачем? И сложена. Или как говорил Эдгар Кэйс,[19] сложена.

Ну да ладно но стоит ей броситься в кресло да так что видно самый низ ее пижамы я схожу с ума. К тому же в лице у нее нечто чего я никогда раньше не видел: — странное мальчишечье озорное или избалованное шаленье лицо но с розовыми женскими губами и мягкими скулами в прекраснейшем наряде утра.

"Рут Хипер?" говорю я когда нас знакомят "Рут которая нагромоздила груду кукурузы?"[20]

"Она самая," отвечает та (или мне кажется что отвечает, не помню). А тем временем Эриксон спустилась вниз за воскресными газетами а Ирвин моется в ванной, поэтому мы все читаем газету но я не могу отвлечься от мыслей о сладких бедрах Хипер в этой пижаме прямо передо мной.

Эриксон на самом деле девушка неимоверного значения у нас на Манхэттене которая теперь влияет на целую кучу всего своими телефонными звонками и снами и заговорами за пивом о том как свести кого-нибудь с кем-нибудь, и делает мужчин виноватыми. Потому что (возлагая вину на мужчин) она безупречно чувствительная открытая барышня хоть я сразу и подозреваю ее в злых умыслах. Что же касается Хипер, то у нее тоже дурной глаз, но это лишь потому что ее избаловал дед-самоучка, который присылает ей на Рождество что-нибудь типа Телевизоров прямо на квартиру а на нее это не производит ровным счетом никакого впечатления — Только позже я выяснил что она к тому же ходила по Гринвич-Виллидж в сапогах, и с хлыстом. Но я не могу видеть что причина-то врожденная.

Мы все вчетвером пытаемся ее сделать, четверо кашляющих уродов-бродяг у них на крыльце, но я вижу что выигрываю только лишь глядя ей прямо в глаза своим голодным нарочито «сексуальным» взглядом хочу-тебя который однако так же подлинен как мои штаны или ваши, мужчина вы или женщина — Я хочу ее — Я не в себе от усталости и розовых слюней — Эриксон приносит мне милое пиво — Я буду любить Хипер или умру — Она это знает — Однако начинает петь все мелодии из Моей Прекрасной Леди изумительно, имитируя Джули Эндрюс в совершенстве, выговор кокни и все остальное — Я теперь понимаю что эта крошка-кокни в моей предыдущей жизни была мальчишкой Сутенерчиком и Воришкой в Лондоне — Она вернулась ко мне.

Постепенно как обычно и бывает, мы парни все вчетвером проникаем в ванную и принимаем душ и должным образом как-то чистимся, включая даже бритье — Нам всем предстоит теперь веселая ночка надо найти в Деревне[21] какого-то старого друга Саймона, вместе со счастливыми Рутами, походить по холодным милым нью-йоркским ветрам влюбленными — Ох Господи.

Что за конец для этого кошмарного путешествия на север.

27

И где же мой «мир»? А, вот он в этом животе пижамного хлеба. Этот непослушный ребенок с сияющими черными глазами который знает что я люблю ее. Мы все выходим на улицы Деревни, колотим в окна, находим «Генри», гуляем по парку Вашингтон-Сквера и в одном месте я демонстрирую своей Рут свой лучший балетный прыжок которая его полюбляет — Мы идем рука об руку позади всей остальной банды — Я думаю Саймон немного разочарован что она не его выбрала — Ради Бога Саймон дай же мне хоть что-нибудь — Неожиданно Рут говорит что нам с ней вдвоем непременно надо пойти и еще раз послушать всю пластинку Моя Прекрасная Леди, встретиться с остальными попозже — Идя с нею рука об руку я показываю на окна верхних этажей моего бредового Манхэттена и говорю: "Я хочу написать обо всем что происходит за каждым из тех окон!"

"Здорово!"

На полу в ее спальне пока она заводит проигрыватель я лишь целую ее и опускаю на пол, как недруга — она отвечает мне как недруг говоря что если она и будет заниматься любовью то не на полу. А теперь, во имя 100 %-ной литературы я опишу нашу любовь.

28

Она как большая сюрреалистическая картина Пикассо где то и это тянется к тому и этому — даже Пикассо не хочется быть чересчур точным. Это Райский Сад и годится всё. Я не могу придумать ничего более прекрасного в моей жизни (и эстетичного) чем держать обнаженную девушку в своих руках, боком на постели, в первом предварительном поцелуе. Бархатистая спина. Волосы, в которых текут Оби, Параньи и Евфраты. Затылок первочеловека ныне обратившегося в змееобразную Еву у Падения Сада где чувствуешь личные мышцы действительно животной души и никакого пола там нет — но О остальное столь мягкое и невероятное — Если б мужчины были так же мягки я б любил их за это — Подумать о том что мягкая женщина желает жесткого волосатого мужчину! Сама эта мысль поражает меня: где ж красота? Но Рут объясняет мне (поскольку я спросил, прикола ради) что из-за ее чрезмерной мягкости и хлебного живота ей все это осточертело, и она возжелала грубости — в которой увидела красоту по контрасту — и поэтому снова как у Пикассо, и как в Саду Яна Мюллера, мы усмирили Марса нашими обменами твердого и мягкого — С несколькими дополнительными штучками, вежливо в Вене — это привело к запыхавшейся вневременной ночи чистого милого восторга, закончившейся сном.

Мы ели друг друга и пахали друг друга жадно. На следующий день она сообщила Эриксон что это был первый ехtase в ее карьере и когда Эриксон мне сказала об этом за кофе мне было приятно но по-настоящему я в это не поверил. Я сходил на 14-ю Улицу и купил себе красную ветровку на молнии и в тот вечер Ирвину мне и пацанам пришлось идти искать себе комнаты. В одном месте я чуть было не купил комнату на двоих в Христианском Союзе Молодых Людей для себя и Лаза но потом передумал поняв что он будет лишним грузом для моих нескольких оставшихся долларов. Наконец мы нашли комнатку в пуэрториканской ночлежке, холодную и унылую, для Лаза, и уныло оставили его там. Ирвин с Саймоном отправились жить к богатому ученому Филлипу Вогэну. Той ночью Рут Хипер сказала что я могу спать с ней, жить с ней, спать с ней в ее спальне каждую ночь, стучать на машинке все утро когда она уходит на работу в агентство и болтать с Рут Эриксон весь день за кофе и пивом, пока она не вернется вечером домой, когда я буду в ванной втирать мази в ее новые потертости кожи.

29

У Рут Эриксон в квартире жил громадный пес, Джим, который был гигантской немецкой полицейской собакой (или овчаркой) (или волком) и любил возиться со мной на вощеном деревянном полу, у каминов — Он бы сожрал целые сборища хулиганья и поэтов по одной-единственной команде но знал что я нравлюсь Рут Эриксон — Рут Эриксон называла его своим любовником. Время от времени я выводил его на поводке (вместо Рут) чтобы он пробегался взад-вперед по тротуарам и сделал свои пипи и крупные дела, он был так силен что мог протащить тебя полквартала в поисках запаха. Однажды когда он увидел другую собаку мне пришлось крепко вкопаться пятками в тротуар чтоб удержать его. Я сказал Рут Эриксон что жестоко держать талого большого чудовищного человека на привязи в доме но оказалось что совсем недавно он умирал и именно Эриксон спасла ему жизнь выхаживая его круглые сутки, она его по-настоящему любила. У нее в спальне был камин и драгоценности на комоде. Как-то раз к ней туда зашел канадец-француз из Монреаля которому я не доверял (он у меня занял 5 долларов да так и не вернул) и слинял с одним из ее дорогих колец. Она допрашивала меня кто мог его взять. Не Лаз, не Саймон, не Ирвин, не я, уж точно. "Это тот пройдоха из Монреаля." Ей на самом деле хотелось чтобы я был ее возлюбленным в некотором роде но она любила Рут Хипер и посему об этом не могло быть и речи. Мы проводили долгие дни беседуя и глядя друг другу в глаза. Когда Рут Хипер возвращалась с работы мы готовили спагетти и устраивали большие ужины при свечах. Каждый вечер к Эриксон приходил очередной потенциальный любовник но она их всех отвергала (дюжинами) кроме того французского канадца, который никогда этого не сделал (только может быть с Рут Хипер когда меня не было) и Тима МакКафри, который сделал как сам сказал с моими благословениями. Он сам (молодой сотрудник Ньюсвика с большими волосами Джеймса Дина) пришел и спросил меня можно ли, очевидно его прислала Эриксон, подразнить меня.

Кто мог бы придумать что-нибудь лучше? или хуже?

30

Почему «хуже»? Потому что неизмеримо сладчайший дар на земле, осеменение женщины, ощущение его для страждущего мужчины, приводит к детям которых выдирают из чрева вопящих и просящих пощады как будто их швыряют Крокодилам Жизни — в Реку Жизней — что и есть рождение, О Леди и Джентльмены благородной Шотландии — "Малыши рождающиеся вопящими в этом городке суть жалкие примеры того что происходит повсюду," однажды написал я — "Маленькие девочки бросают тени на тротуар и те короче Тени смерти в этом городе," еще писал я — Обе Руты родились вопящими девчонками но в возрасте 14 лет вдруг испытали позыв сексуально и тряско заставлять других вопить и вопить — Это ужасно — По сути своей учение Господа Будды таково: "Никаких Больше Перерождений" но это учение было захвачено, спрятано, извращено, поставлено с ног на голову и оклеветано став Дзэном, изобретением Мары-Искусителя, Мары-Безумца, Мары-Дьявола — Сегодня публикуются целые большие интеллектуальные книжки про «Дзэн» кои не более чем Личная война Дьявола с сущностью учения Будды который сказал своим 1250 мальчикам когда Куртизанка Амра и ее девочки приблизились с дарами по Лугу Бенгали: "Хоть она и прекрасна, и одарена, вам всем лучше бы пасть в пасть к Тигру, чем попасться в сеть ее планов." Оеньки? Под этим имеется в виду что к каждому родившемуся Кларку Гэйблу или Гэри Куперу, со всей так называемой славой (или к Хемингуэю) что этому сопутствует, приходят болезнь, распад, печаль, сетования, старость, смерть, тлен — в смысле, на каждый маленький миленький комочек родившегося младенца над которым курлыкает женщина, приходится одно громадное гнилое мясо медленно сгорающее черви в могилах этой земли.

31

Но природа создала женщин столь обезумевающе желанными для мужчин, что невероятное колесо рождения и смерти в-которое-на-самом-деле-трудно-поверить все вращается и вращается, словно какой-нибудь Дьявол тяжело вращал это Колесо сам потея от того что пережирал человеческий ужас чтобы попытаться и оставить хоть какой-то отпечаток на пустоте небес — Как будто все что угодно, хоть реклама Пепси-Колы с реактивными самолетами, могло отпечататься там, если б не Апокалипсис — Но Дьявольская природа сделала так что мужчины желают женщин а женщины замышляют иметь от мужчин детишек — То чем мы гордились когда были Лаэрдами но сегодня от одной мысли об этом тошнит, целые электронные двери супермаркета распахиваются сами собой пропуская беременных женщин чтобы те могли купить еды подкармливать смерть и дальше — Вычеркните мне это, ЮПИ -

Но человек отягощен всей этой трепещущей тканью, индусы называют ее «Лайлла» (Цветок), и он ничего не может с этой тканью поделать если только не уйти в монастырь где однако кошмарные извращенцы иногда все равно его поджидают — Поэтому почему не понежиться в любви животного хлеба? Но я знал что конец подступает.

Ирвин был абсолютно прав по части посещения издателей и договоров о публикации и деньгах — Они заплатили мне 1000 долларов аванса которые я мог получать порциями по 100 долларов в месяц и редакторы (без моего ведома) склонили свои воробьиные головы над моей безупречной прозой и подготовили книгу к печати с миллионом faux pas[22] человеческого людоедства (Ой?) — Поэтому я действительно был не прочь жениться на Рут Хипер и переехать жить в деревню в Коннектикуте.

Ее сыпь на коже, если верить задушевной подруге Эриксон, была вызвана моим приездом и занятиями любовью.

32

Рут Эриксон и я целыми днями вели беседы во время которых она поверила мне свою любовь к Еюльену — (чё?) — Жюльен мой лучший друг, наверное, с которым я жил в мансарде на 23-ей улице когда впервые познакомился с Рут Эриксон — Он был в нее безумно влюблен в то время но та взаимностью не ответила (так я и знал, в то время) — Но теперь когда он был женат на этой очаровательнейшей изо всех земных женщин, на Ванессе фон Зальцбург, мой остроумный кореш и наперсник, О теперь она хотела Жюльена! Он ей даже звонил по межгороду на Средний Запад но бесполезно тогда было — Вот уж действительно река Миссури в ее волосах, Стикс, или Митилена что более вероятно.

И вот теперь он старина Жюльен, дома после работы в конторе где он преуспевающий молодой начальник при галстуке с усиками хоть во дни своей молодости сидел в дождевых лужах со мною вместе поливая нам волосы чернилами вопя Мексиканские Боррачо-Йеху (или Миссурийский, один) — В тот момент когда он приходит домой с работы то плюхается в великолепное кожаное мягкое кресло которое ему первым делом купила его, Лаэрда, жена, еще прежде колыбелек, и сидит в нем перед трескучим огнем покручивая ус — "Делать больше нечего только растить детей да подкручивать усы," сказал Жюльен который говорил мне что он новый Будда заинтересованный в перерождении! — Новый Будда преданный Страданию! -

Я частенько заходил к нему в контору и смотрел как он работает, наблюдая за его конторским стилем ("Эй ты долбоёб поди сюда") и за тем как щелкает его речь ("Что это с тобой такое, да любое малюсенькое самоубийство в старой Западной Виргинии стоит десяти тонн угля или Джона Л.Льюиса!") — Он следил за тем чтобы самые (для него) важные и грустнопупсичные истории проходили по каналам АП — Он был любимцем самого грёбаного Президента целой информационной сети. Загребущего Такого-Растакого Джо — Его квартира где я колбасился днем кроме тех дней когда кофе-клацал с Эриксон была прекраснейшей квартирой на Манхэттене по-своему по-жюльеновски, с маленьким балкончиком выходящим на все неоны и деревья и уличные движения площади Шеридан-Сквер, и с холодильником в кухне полным кубиков льда и Кок с которыми можно кирять ваш старый Виски Партнерский Выбор — Я проводил день за разговором с Женой Нессой и детишками, которые шикали на нас когда в ТВ возникал Микки Маус, затем в своем костюме входил Жюльен, расстегнутый ворот, галстук, со словами "Черт — вообрази приходишь домой после тяжелого дня на работе а тут этот маккартист Дулуоз" и иногда с ним приходил кто-нибудь из помощников редактора вроде Джо Скрибнера или Тима Фосетта — Тим Фосетт который был глух, носил слуховой аппарат и был страдающим католиком, но все равно любил страдающего Жюльена — Плюх, Жюльен падает в свое кожаное мягкое кресло перед разведенным Нессой огнем, и покручивает усы — У Ирвина и Хаббарда к тому же была своя теория что Жюльен отпустил усы чтобы выглядеть старше и уродливей каким он вообще не был — "Есть чего-нибудь поесть?" говорит он, и Несса выносит половинку жареной курицы которую он отрывочно пощипывает, пьет кофе, и вопрошает не спущусь ли я еще за одной пинтой Партнерского Выбора -

"Плачу половину."

"Ах вы кануки вечно платите половину" поэтому мы спускаемся вместе с Почки черным спаниелем на поводке, а перед винным магазином заруливаем в бар и пропускаем несколько пшеничных с Коками глядя в телевизор со всеми остальными нью-йоркцами которые печальнее нас.

"Дурная кровь, Дулуоз, дурная кровь."

"Ты это к чему?"

Он неожиданно хватает меня за рубашку и дергает так что отлетают две пуговицы.

"Зачем ты мне вечно рубашку рвешь?"

"Ах а мамочки твоей нет чтоб их обратно пришить, а?" и дергает сильнее, разрывая мою несчастную рубашку, и печально на меня глядит, печальный взгляд Жюльена это взгляд который говорит: -

"Какое говно чувак, все эти твои и мои маленькие тугозадые замыслы 24 часа в сутки бегать дисциплинированно по часам — когда мы все отправимся на небо мы и знать не будем о чем вообще было вздыхать или как мы выглядели." Я как-то встретил девчонку и сказал ему: "Девчонка которая прекрасна, грустно" и он ответил "Ах все прекрасны и грустны."

"Почему?"

"Тебе этого не понять, канук с дурной кровью — "

"Почему ты все время говоришь что у меня дурная кровь?"

"Потому что у вас в семье хвосты растут."

Он единственный человек на свете которому можно оскорблять мою семью, в самом деле, поскольку он оскорбляет семью самой земли.

"А как насчет твоего семейства?"

Он даже не слышит чтоб ответить — "Если б у тебя на голове была корона тебя пришлось бы повесить еще быстрее." Обратно наверху в квартире он начинает дразнить сучку возбуждая ее: "Ох какой у нас черный сочащийся зад…"

Происходит декабрьская пурга. Приезжает Рут Эриксон, как договаривались, и они с Нессой все говорят и говорят пока мы с Жюльеном проскальзываем к нему в спальню и спускаемся по пожарной лестнице в снегу чтоб шваркнуть по бару добавить пшеничной с содовой. Я вижу как он проворно спрыгивает подо мной, поэтому сам предпринимаю такой же легкий прыжок. Но он-то уже так раньше делал. С этой раскачивающейся пожарной лестницы до тротуара десятифутовый пролет и падая я это соображаю но недостаточно быстро, и переворачиваюсь в полете и приземляюсь прямо на собственную башку. Тресь! Жюльен приподнимает меня с окровавленной головой. "И все это лишь ради того чтоб сбежать от баб? Дулуоз ты выглядишь лучше когда весь в крови."

"Это все дурная кровь вытекает," добавляет он в баре, но в Жюльене ничего жестокого нет, только справедливое. "В старой Англии из них кровь шла как сумасшедшая" а когда он начинает замечать гримасу боли у меня на лице то преисполняется сочувствия.

"Ах бедный Джек" (прислонив свою голову к моей, как Ирвин, по тем же самым и все же не по тем же причинам), "надо было тебе остаться где б ты ни был прежде чем приехал сюда — " Он подзывает бармена и просит меркурохром обработать мою рану. "Старина Джек," есть и такие времена когда он становится абсолютно кроток в моем присутствии и ему хочется знать что я на самом деле думаю, или же он на самом деле думает. "Твои мнения теперь ценны." Первый раз когда мы с ним встретились в 1944 году я подумал что он вредный молодой говнюк, и единственный раз когда я обкурился конопли при нем то предугадал что он против меня, но поскольку мы постоянно были пьяны… и все же. Жюльен с его прищуренными зелеными глазами и стройной жилистой мужской силой Тайрона Пауэра колотит меня. "Поехали поглядим на твою девчонку." Мы берем такси к Рут Хипер по снегу а как только входим и она видит что я пьян то вцепляется пятерней мне в волосы, дергает, выдирает несколько волосин из моего места такого важного для расчесывания и принимается лупить меня кулаками по физиономии. Жюльен сидит и обзывает ее «Тяжеловесихой». Поэтому мы снова сваливаем.

"Тяжеловесихе ты не нравишься, чувак," бодро говорит Жюльен в такси. Мы возвращаемся к его жене и к Эриксон которые до сих пор разговаривают. Божже, величайшим из писателей что когда-либо жили придется быть женщине.

33

Потом подходит время вечерней программы по ТВ поэтому мы с Нессой готовим больше пшеничных с Коками в кухне, выносим их позвякивая к огню, и мы все подтаскиваем стулья к телеэкрану посмотреть Кларка Гэйбла и Джин Харлоу в картине о каучуковых плантациях в 1930-е годы, клетка попугая, Джин Харлоу чистит ее, говорит Попугаю: "Что же ты ел, цемент?" и мы все ревем от хохота.[23]

"Господи таких картин больше не снимают" говорит Жюльен потягивая свой напиток, покручивая усы.

Начинается Совсем Поздний фильм про Скотланд-Ярд. Мы с Жюльеном совсем затихли смотря наши старинные истории а Несса смеется. Все с чем ей приходилось сталкиваться в ее предыдущей жизни это детские коляски и дагерротипы. Мы наблюдаем как Ллойд Лондонского Оборотня высерается из-за дверей с косой ухмылкой: -

"Этот сукин сын и двух центов бы тебе не дал для твоей собственной матери!" вопит Жюльен.

"Даже с сеткой от кровати," добавляю я.

"Повесить его в Турецких Банях!" ранит Жюльен.

"Или в Иннисфри."

"Подкинь еще полешко в огонь, Мазз," говорит Жюльен, «Дазз» это к детям, к Мазз Мамочке, что она и делает с великим удовольствием. Наши киношные грезы прерываются посетителями из его конторы: Тим Фосетт вопящий поскольку глух: -

"Бож-же! Та телеграмма ЮПИ в которой рассказывается об одной мамочке которая была шлюхой и которой приходилось иметь дело со всем кошмаром маленького ублюдка!"

"Ну так маленький ублюдок ведь умер."

"Умер? Он снес себе череп подчистую в номере гостиницы в Гаррисбурге!"

Затем мы все напиваемся и заканчивается тем что я засыпаю у Жюльена в спальне а они с Нессой спят на разложенной тахте, я открываю окно свежему воздуху метели и засыпаю под старым живописным портретом жюльеновското дедушки Гарета Лава похороненного рядом с Каменной Стеной Джексоном в Лексингтоне Виргиния — Наутро я просыпаюсь а пол и часть постели занесло двумя футами снега. Жюльен сидит в гостиной бледный и больной. Не хочет даже до пива дотрагиваться, ему надо на работу. Съедает одно яйцо всмятку и все. Надевает галстук и с ужасом содрогается в контору. Я спускаюсь, покупаю еще пива, и провожу весь день с Нессой и детишками болтая и играя с ними в закорки — Темнеет и снова входит Жюльен, на пару стаканов крепче, и опять впадает в пьянство. Несса выносит аспарагус, отбивные и вино. В тот вечер вся банда (Ирвин, Саймон, Лаз, Эриксон, и кое-какие писатели из Деревни причем некоторые итальянцы) приходит посмотреть с нами ТВ. Мы видим как Перри Комо[24] и Гай Ломбардо[25] обнимаются друг с другом на Зрелище. "Говно," говорит Жюльен, со стаканом в руке в кожаном кресле, даже усов не покручивая, "пошли бы все эти макаронники домой пускай нажрутся там равиолей и сдохнут от блевоты."

Я единственный кто смеется (кроме Нессы втайне) поскольку Жюльен только один такой в Нью-Йорке кто ляпнет все что у него на уме чего б там в этот момент ни было, неважно чего, почему я и люблю его: — Лаэрд, сэры (вы уж простите нас макаронники).

34

Я однажды видел фотографию Жюльена когда ему было 14, в доме у его матери, и был поражен тем насколько человек вообще может быть прекрасен — Светловолосый, действительно с нимбом света вокруг волос, сильные твердые черты, эти восточные глаза — Я подумал "Черт а понравился бы мне Жюльен когда ему было 14 и он вот так вот выглядел?" но не успел я сказать его сестре какая это замечательная фотография как та ее спрятала, так что в следующий раз (год спустя) когда мы снова случайно попали к ней в квартиру на Парк-Авеню "Где та великолепная фотография Жюльена?" ее нет, она спрятала ее или уничтожила — Бедный Жюльен над чьей блондинистой головой я вижу немигание Автостоянок Америки и Унылейший Взгляд — Взгляд "Кто-ты-такой, Жопа?" — Печальный мальчонка наконец, которого я понял, поскольку знавал многих мальчонок в Ойской Французской Канаде как я уверен Ирвин знавал в Ойских Нью-Йоркских Евреях — Мальчонка слишком прекрасный лля мира но в конце концов спасенный женой, старой доброй Нессой, которая один раз мне сказала: "Пока ты валялся в отрубе на кушетке я заметила что твои штаны сияют!"

Однажды я сказал Жюльену "Несса, я буду звать ее «Ножки» потому что у нее славные ножки" а он ответил: -

"Если я поймаю тебя что ты будешь клеиться к Нессе я тебя убью" и он не шутил.

Его сыновьями были Питер, Гарет и один был на подходе которого будут знать как Эзру.

35

Жюльен разозлился на меня за то что я приударил за одной из его старинных подружек, не Рут Эриксон — Но тем временем пока мы закатывали вечеринку у обеих Рут кто-то стал швыряться тухлыми яйцами в окна Эриксон и я спустился вместе с Саймоном позже узнать в чем дело. Всего лишь за нелелю до этого Саймона и Ирвина остановила шайка малолетних преступников приставив им к горлу отбитые горлышки, только потому что Саймон посмотрел на эту шайку возле универсального (вот уж точно универсального) магазина — Теперь я увидел этих ребяток и спросил "Кто кидался тухлыми яйцами?"

"Где собака?" спросил один пацан выступив вперед вместе с шестифутовым подростком.

"Он вас не тронет. Это вы кидались яйцами?"

"Какими яйцами?"

Пока я стоял там и разговаривал с ними то заметил что они хватаются за ножи чтоб меня подколоть, я испугался. Но они отвернулись и я увидел имя «Пауэр»[26] на спине куртки того что был помоложе, я сказал: — "Ну ладно Джонни Пауэр, яйцами больше не кидайся." Тот развернулся и поглядел на меня. "Четкое имя," сказал я, "Джонни Пауэр." Ну вот этим более-менее все и закончилось.

А между тем Ирвин и Саймон договорились об интервью с Сальвадором Дали. Но прежде я должен рассказать вам о своем пальто, но сперва о брате Лазаря Тони.

У Саймона и Лазаря двое братьев было в шизарне, как я говорил, один из них конченый кататоник который отказывается обращать внимание вообще и вероятно смотрел на своих санитаров с такой мыслью: "Я надеюсь эти парни не станут учить меня их трогать, я полон безнадежных электрических змей" а вот другой брат который был всего лишь шизоидной (продвинутой) личностью еще с надеждой преуспеть в мире и следовательно и не вру ему помог сбежать из больницы на Лонг-Айленде сам Саймон по какому-то тщательно разработанному плану вроде планов Французских Воров Рифифи — И вот теперь Тони был на свободе и работал (изо всех вещей, которыми я занимался пацаном) подавальщиком в кегельбане, однако на Бауэри, куда мы пошли повидаться с ним и где я увидел его в яме согнувшегося чтоб быстро установить кегли — Затем позже, на следующий вечер когда я слонялся по квартире Филлипа Вогэна читая Малларме и Пруста и Курбье по-французски, в дверь позвонил Ирвин и я подошел к двери и увидел там их втроем, Ирвина, Саймона и маленького низенького светловолосого прыщавого Тони между ними — "Тони, познакомься это Джек." И стоило Тони увидеть мое лицо, или глаза, или туловище, или что там еще было, как он резко развернулся и ушел от всех и я никогда больше его не видел.

Я думаю это потому что я похож на его старшего брата-кататоника, по крайней мере Лаз мне так сказал.

Позже я пошел в гости к своему старому другу Дени Блё.

Дени Блё это тот фантастический тип с которым я жил на Западном Побережье в мои дни на дорогах, который воровал все что попадалось на глаза но раздавал иногда вдовам (Bon coeur, доброе сердце) и который нынче жил скудно я бы сказал в квартирке на 13-й Улице у самой набережной с ледником (в котором тем не менее по-прежнему хранил свое домашнее консомме из цыпленка приготовленное по особому рецепту) — Который напяливал Поварские колпаки и жарил огромных Индеек целиком на День Благодарения для громадных компаний хипстеров и битников Деревни которые лишь смывались в конце утаскивая под полой индюшачьи ножки — Единственно потому что ему хотелось познакомиться с четкой цыпочкой из Гринвич-Виллидж — Бедный Дени. Дени у которого был телефон и полный ледник и бичи которые сидели у него на шее, иногда стоило ему уйти на выходные бичи оставляли зажженным весь свет, все краны открытыми а двери квартиры незапертыми — Которого постоянно предавали, даже я сам, как он утверждал. "Ну Дулуоз," говорил этот большой 220-фунтовый черноволосый толстый француз (который крал а теперь лишь тибрит то что ему причитается), "ты всегда меня морочил как бы ни старался сделать по-другому — Вот я сейчас тебя вижу и мне тебя жалко." Он извлек какие-то государственные облигации с собственными фотографиями где он тыкал пальцем в государственные облигации и красными чернилами было написано: Я всегда смогу себе позволить консомме и индейку. Он жил всего лишь в квартале от обеих Рут. "Теперь когда я вижу тебя таким скаредным, и грустным, и невезучим, и потерянным, и даже выпить себе купить не можешь, или даже сказать "Дени, ты кормил меня много раз но пожалуйста не одолжишь ли мне того-то и того-то?" потому что ты никогда, никогда не просил меня занять тебе денег" (он был моряком и перевозил мебель между рейсами, мой старый школьный друг с которым познакомился мой отец и который ему понравился) (но Жюльен сказал что его руки и ноги слишком мелки для такого огромного мощного тела) (но вы кого будете слушать?) теперь он мне говорит: "Поэтому я отдаю тебе вот это пальто из настоящей вигони как только вот этой самой бритвой отпорю очень важную меховую подкладку — "

"Откуда ты взял это пальто?"

"Не твое дело откуда я его взял, но раз ты настаиваешь, раз ты намеренно сбиваешь с толку чтобы заморочить меня, раз еn effet vous ne voulez pas me crore,[27] я взял это пальто в пустом складе пока вывозил оттуда кое-какую мебель — Так случилось что у меня в то время была информация что владелец пальто умер, mort, вот я его и взял, ты меня понимаешь Дулуоз?"

"Ага."

"Он говорит Ага" и бросая взгляд вверх на своего Ангелоподобного Том Вулфовского брата. "Все что ему есть сказать это «Ага» а я уже почти отдаю ему пальто за двести долларов!" (Только через год после этого вашингтонский скандал по поводу вигоневых пальто, пальто из неродившихся телят, был готов разразиться) (но сначала он вытащил меховую подкладку). Пальто было громадным, длинным, свисало мне до башмаков.

Я сказал "Лени, ты рассчитываешь что я буду ходить по улицам Нью-Йорка в пальто болтающемся до самых башмаков?"

"Я не только на это рассчитываю," сказал он надевая мне на голову вязаную лыжную шапочку и натягивая ее на самые уши, "но еще я рассчитываю что ты будешь и дальше помешивать эти яйца как я тебе сказал." Он взбил омлет из шести яиц с четвертью фунта масла и сыра и специй, поставил на медленный огонь, и заставил меня помешивать столовой ложкой пока сам занялся протиранием пропитанного маслом картофельного пюре через сито, на ужин в полночь. Это было очень вкусно. Он показал мне какие-то бесконечно малые фигурки слонов из слоновой кости (примерно с пылинку) (из Индии) и объяснил какие они хрупкие и как один озорник сдул их у него с ладони в баре на прошлый Новый Год. Еще он достал бутылку Ликера Бенедектин который мы пили всю ночь. Ему хотелось чтобы я познакомил его с Рутами. Я знал что ничего из этого не выйдет. Он старомодный французский racоnteur и bon vivant[28] которому нужна жена-француженка, и которому не следует болтаться по Деревне пытаясь сделать тех холодных одиноких дамочек. Но как всегда он держал меня за руку и рассказывал все свои последние истории, которые повторял в тот вечер когда я пригласил его к Жюльену и Нессе выпить. По этому поводу он отбил телеграмму одной своей незаинтересованной любимице где написал что будет пить коктейли в доме "le grand journaliste,[29] Жюльена Лава," но та так и не появилась. А после того как он рассказал все свои анекдоты Несса пустилась рассказывать свои и Дени ржал так сильно что обсикался, пошел в ванную (он меня за это убьет), выстирал свои трусы, развесил их, хохоча вернулся, рассеянно забыл про них, и когда Несса и я и Жюльен на следующее утро проснулись с затуманенным взором и печальные, то захохотали глядя на широченные всемирные трусы свисающие с их душа — "Это кто такой здоровый их носит?"

Но недотепой Дени не был.

36

В огромном вигоневом пальто Дени с лыжной шапочкой надвинутой на уши, по холодным кусучим ветрам декабрьского Нью-Йорка, Ирвин с Саймоном подвели меня к Русской Чайной на встречу с Сальвадором Дали.

Тот сидел уперев подбородок в изразцовую рукоятку изящно украшенной трости, голубую с белым, рядом со своей женой за столиком Кафе. У него были нафабренные усики, тоненькие. Когда официант спросил его чего он хочет тот ответил "Один грейпфрут… роозовый!" а глаза у него были большие и голубые как у младенца, настоящий оrо[30] испанец. Он сказал нам что ни один художник не велик пока не заработал денег. Он что — говорит об Уччелло, о Гьянондри, о Франка? Мы даже не знали что такое деньги на самом деле или что с ними делать. Дали уже прочел статью о «мятежных» "битах" и ему было интересно. Когда Ирвин сказал ему (по-испански) что мы хотим встретиться с Марлоном Брандо (который питался в этой Русской Чайной) тот ответил, взмахнув в мою сторону тремя пальцами, "Он прекраснее М.Брандо."

Мне стало интересно почему он так сказал но вероятно со стариной Марлоном у него произошла размолвка. Однако имел в виду он мои глаза, голубые, как и у него самого, и мои волосы, черные, как и у него, и когда я заглянул в его глаза, а он заглянул в мои, мы не смогли выдержать всей этой печали. Фактически, когда Дали и я смотрим в зеркало, то не можем выдержать всей этой печали. Для Дали печаль прекрасна. Он сказал: "Как политик я роялист — мне бы хотелось видеть Испанский Престол возрожденным. Франко и остальных вон — Вчера ночью я закончил свою последнюю картину и самым последним штрихом там стали лобковые волосы."

"В самом деле?"

Его жена не обратила абсолютно никакого внимания на эту информацию как будто все так и надо, как оно собственно и есть. Когда вы замужем за Дали с его лобковой тростью, аh Quoi?[31] На самом деле мы очень подружились с его женой пока сам Дали разговаривал на ломаном французско-английско-испанском с сумасшедшим Гарденом, который делал вид что (и в самом деле понимал) понимает его речь.

"Pero, qu'est ce que vous penser de Franco?"

"С'est nes pas'd mon affaire, mon homme, entiendes?"[32]

Между тем, на следующий день, старый Дени, не сам Дали конечно но тоже ничего, приглашает меня зашибить 4 доллара втаскивая газовую плиту на шестой этаж — Мы гнем себе пальцы, рвем себе запястья, поднимаем плиту и идем шесть этажей вверх в квартиру к голубым, один из которых, видя как из запястья у меня течет кровь, смилостивился и намазал мне его меркурохромом.

37

Подходит Рождество, и Рут Хипер осточертел дедушка приславший ей целый переносной телевизор, я направляюсь на юг снова увидеться с мамой — Рут целует меня и любит меня на прощанье. По пути туда я планирую навестить Рафаэли дома у Варнума Рэндома поэтического консультанта Библиотеки Конгресса — какой бардак! Но зато как смешно! Даже Варнум должен это вспоминать с ликованием ужаса. Такси с вокзала завозит меня в пригороды Вашингтона Округ Колумбия.

Я вижу роскошный дом с пригашенными на ночь огнями и звоню в дверь. Отвечает Рафаэль говоря "Тебе не следует здесь быть но о том что я здесь я тебе сказал сам и вот ты здесь."

"Так что Рэндом будет возражать?"

"Нет разумеется нет — но он сейчас спит со своей женой."

"А пойло есть?"

"У него две прекрасных взрослых дочери которых ты увидишь завтра — Здесь настоящий бал, это не для тебя. В Зоопарк поедем на его Мерседес-Бенце — "

"У тебя палево есть?"

"Еще осталось с Мексики."

И вот мы зажигаем в большой пустой гостиной с пианино и Рафаэль спит там на тахте чтобы я мог спуститься в цоколь и спать там на маленькой кушетке в задрапированном алькове который Рэндомы для него приготовили.

Спустившись туда и отлетев по дури, я вижу тюбики масляной краски, и бумажные альбомы для акварелей, и рисую себе две картины прежде чем уснуть… «Ангела» и «Кота»…

А наутро вижу весь ужас этого, фактически я только усугубил ужас своим по-настоящему докучливым присутствием (но я хотел увидеть Рафаэля). Помню только что невероятный Рафаэль и невероятный я на самом деле навязались этому кроткому и тихому семейству глава которого, Варнум, бородатый Добрый Иезуит я догадываюсь, сносил все с подобающей мужчине аристократической грацией, как мне самому предстояло делать впоследствии? Но Варнум в самом деле знал что Рафаэль великий поэт и увез его в тот день на коктейль в Иглу Клеопатры пока я лебезил в гостиной пиша стихи и беседуя с младшей дочерью, 14, и старшей, 18, и пытаясь угадать где в этом доме прячут бурбон Джек Дэниэлс — до коего добрался позже -

Вот он Варнум Рэндом великий американский поэт глядящий по телику Грязевой Кубок поверх своего Лондонского Литературного Приложения, иезуитов кажется вечно интересует футбол — Он показывает мне свои стихи такие же прекрасные как у Мертона и такие же техничные как у Лоуэлла — Школы письма ограничивают людей, даже меня. Если б в святых самолетах во время войны было что-то мрачное я бы прибавил последний темный штришок. Если б все на свете, когда видят сны о петухах, умирали, как сказал Ся Ан, то к рассвету все были бы мертвы и в Мексике, и в Бирме и в Мире… (и в Индиане). Но в реальном мире ничего подобного не происходит даже на Монмартре когда Аполлинер взбирается по склону у кучи кирпичей, чтоб добраться до своей пьяной комнатенки, а ветры февраля задувают. Благословенна будь поездка.

38

И вот обезумевший Рафаэль с огромным гвоздем и огромным молотком действительно колотящий в хитро украшенную стенку чтобы повесить свое изображение микеланджеловского Давида маслом-по-дереву — Я вижу как хозяйка дома морщится — Рафаэль очевидно думает что картину будут держать на стене и почитать ее вечно рядом с болдуиновским роялем и ширмой эпохи Тань — Более того после этого он просит завтрака — Я прикидываю что мне б лучше отсюда двигать. Но Варнум Рэндом на самом деле просит меня остаться еще на денек поэтому я весь день провожу за писанием стихов торча по бенни в гостиной и называю их Вашингтонские Блюзы — Рэндом и Урсо спорят со мною по поводу моей теории абсолютной спонтанности — На кухне Рэндом вытаскивает Джек Дэниэлс и говорит "Как ты можешь ввести хоть какие-то отточенные или хорошо выношенные мысли в спонтанный поток как ты его называешь? Все это может закончиться невнятной бессмыслицей." И это не было гарвардским враньем. Но я ответил:

"Бессмыслица, так бессмыслица. Происходит определенное количество контроля типа того как человек рассказывает в баре историю не прерываясь и даже без единой паузы."

"Ну что ж возможно это станет популярным приемом но я предпочитаю рассматривать свою поэзию как ремесло."

"Ремесло есть ремесло."

"Да? В смысле?"

"В смысле искусное. Как ты можешь исповедовать свою искусную душу в ремесле?"

Рафаэль встал на сторону Рэндома и завопил: -

"Шелли было плевать на теории о том как он должен написать своего «Жаворонка». Дулуоз ты полон теорий как старый перфессор из колледжа, ты думаешь что знаешь все." ("Ты считаешь себя единственным," добавил он про себя.) Торжествуя он укатил с Рэндомом в мерседес-бенце на встречу с Карлом Сэндбергом или кем-то еще. Это была великая сцена "делания этого" о которой кукарекал Ирвин. Я заорал им вслед:

"Если б у меня был Университет Поэзии знаете что я бы написал над входом?"

"Нет, что?"

"Поймите Что Ученье Тьма! Господа не жгите мне уши! Поэзия ягнячий прах! Я предрекаю это! Я уведу школы в изгнание! Мне Плевать!" Они не брали меня на встречу с Карлом Сэндбергом с которым я и так уже познакомился семь лет назад на нескольких вечеринках где он стоял перед камином в смокинге и рассуждал о товарняках в Иллинойсе в 1910. И на самом деле обхватил меня руками поехав "Ха ха ха! Ты похож на меня!"

Зачем я все это говорю? Я чувствовал себя брошенным и потерянным даже когда Рафаэль я и жена Рэндома отправились в Зоопарк и я увидел как мартышка-самка дает самцу черепа (или как мы называем это в Нижнем Ист-Сайде, Пунтанг) и сказал "Вы видели как они занимаются феллацио?" Женщина вспыхнула а Рафаэль сказал "Не говори так!" — откуда они-то могли услышать слово феллацио!

Но у нас состоялся один прекрасный обед в центре города, вашингтонцы таращились на бородатого человека в моем вигоневом пальто (которое я отдал Рэндому взамен за его летное кожаное пальто с меховым воротником), на двух хорошеньких дочерей с ним, на элегантную жену, на взъерошенного забрызганного грязью черноволосого Рафаэля с альбомом Боито и альбомом Габриэлли в руках, и на меня (в джинсах), все мы входим и садимся за столик в глубине заказывая пиво и цыплят. Фактически все как по волшебству выгружаемся из крошечного мерседес-бенцика.

39

Я предвидел новую безотрадность во всем этом литературном успехе. В тот вечер я вызвал такси чтоб доехать до автостанции и опорожнил полбутылки Джека Дэниэлса дожидаясь его, сидя на кухонной табуретке набрасывая портрет хорошенькой старшей дочери которая собиралась поступать в колледж Сары Лоуренс изучать там все что только есть про Эриха Фромма. Я подарил ей набросок, довольно точный, думая что она сохранит его навечно как Рафаэлева Микеланджело. Но когда мы оба вернулись в Нью-Йорк месяц спустя пришла большая посылка в которой были все наши картины и наброски и заблудившиеся майки, безо всякого объяснения, в смысле "Слава Богу что вас тут больше нет." Я их не виню, мне до сих пор стыдно за тот незванный визит и я никогда ничего подобного с тех пор больше не делал и никогда не буду.

Я приехал на автостанцию со своим рюкзаком и сдуру (торча от Джека Дэниэлса) разболтался с какимии-то моряками которые затем наняли парня с машиной поездить по вашингтонским закоулкам в поисках неурочного пузыря. С нами как раз торговался негр-фарцовщик когда подвалил негр-полицейский и захотел нас всех обыскать, но нас было больше. Я просто ушел со своим рюкзаком за плечами, на станцию, влез в автобус и уснул поставив рюкзак у кабины водителя. Когда же я проснулся на заре в Роанук-Рэпидз его уже не было. Кто-то подрезал его в Ричмонде. Я уронил голову на сиденье в этом жестком сверкании хуже которого чем в Америке нет нигде в мире с дурацким виноватым бодуном. Целый новый роман (Ангелы Опустошения) целая книжка поэзии, заключительные главы еще одного романа (про Тристессу), вместе со всеми картинами не говоря уже о единственном снаряжении что у меня было на свете (спальник, пончо, свитер святой милости, совершенно простое снаряжение как результат многолетних размышлений) пропали, все пропало. Я заплакал. И поднял взгляд и увидел тусклые сосны у тусклых фабрик Роанук-Рэпидз с единственным последним отчаяньем, как отчаянье человека которому ничего не остается делать как покинуть землю навсегда. Солдаты покуривая ждали автобуса. Толстые старые северокаролинцы наблюдали сцепив руки за спиной. Воскресное утро, я опустевший и лишенный всех своих маленьких трюков делающих жизнь сносной. Пустой сирота сидящий нигде, больной и плачущий. Будто при смерти я видел как мимо пролетают все годы, все силы что прилагал мой отец чтобы сделать жизнь хоть чем-то интересным но закончившейся лишь смертью в сверкании автомобильного дня, автомобильного кладбища, целые стоянки кладбищ повсюду. Я видел угрюмые лица своей матери, Ирвина, Жюльена, Рут, все они пытались верить и дальше без надежды. Голубые студентики колледжа на задних сиденьях автобуса от них еще тошнее думать об их лиловых планах которые все со временем завершатся вслепую в страховой конторе автомобильного кладбища за хер собачий. Где там старый мул похоронен на тех сосновых пустошах или же стервятник только что пообедал? Кака, весь мир кака. Я вспомнил то неимоверное отчаянье когда мне было 24 и я сидел дома у матери весь день пока та работала на обувной фабрике, фактически же сидел в смертном кресле своего отца, глядя как бюст Гёте в никуда. Поднимаясь время от времени побренчать сонатки на фортепьяно, сонаты собственного спонтанного сочинения, затем падать на постель плача. Выглядывая из окна на сверкание автомобилей на Кроссбэй-Бульваре. Склоняя голову над своим первым романом, продолжать слишком тошно. Недоумевая как это Голдсмит и Джонсон отрыгивались скорбью у своих очагов в жизни которая была слишком долгой. Вот что сказал мне отец той ночью перед смертью, "Жизнь слишком долгая."

Так интересно если Бог это личный Бог которому на самом деле лично небезразлично что с нами происходит, с каждым. Проверяет нас тяготами? Временем? Вопиющим кошмаром рождения и невозможной затерянностью обещания смерти? А зачем? Потому что мы падшие ангелы которые сказали на Небесах "Небеса превосходны, как бы то ни было такими им лучше и оставаться" и пали вниз? Но вы или я помним ли такую вещь?

Я помню только то что перед тем как родиться было блаженство. Я в самом деле помню темное роящееся блаженство 1917 года хоть и родился в 1922-м! Наступали и уходили Новые Годы а я был лишь блаженством. Но когда меня вытащили из чрева матери, посиневшего, синенького малыша, то заорали на меня чтоб я проснулся, и шлепнули меня, и с тех пор я наказан и потерян прочно и все такое. Никто не шлепал меня во блаженстве! Бог есть всё? Если Бог это всё то это Бог меня шлепнул. По личным причинам? Должен ли я таскать везде с собой это тело и называть его своим?

Однако в Рэйли высокий голубоглазый южанин сообщил мне что мой мешок отправлен на станцию назначения в Винтер-Парк. "Благослови вас Боже," сказал я, а он спокойно осмотрел меня с ног до головы еще раз.

40

Что же касается моей матери, то другой такой на свете нет, это точно. Родила ли она меня только лишь для того чтоб малыш утешал ей сердце? Ее желание сбылось.

В это время она уже вышла на пенсию всю жизнь (начиная с 14 лет) обтачивая обувь на фабриках Новой Англии а потом Нью-Йорка, получала свою пенсию и жила с моей замужней сестрой как нечто вроде горничной хоть и вовсе не была против домашней работы, для нее естественной. Чистая французская канадка родилась в Сен-Пакоме в 1895 году пока ее беременная мать гостила в Канаде приехав из Пью-Гемпшира. Она родилась близнецом но ее ликующая толстенькая сестренка умерла. (О какой бы она была?) и мать умерла тоже. Поэтому положение моей мамы в мире было немелленно отрезано. Затем в 38 лет умер ее отец. Она ходила в прислугах у тетушек и дядюшек пока не повстречалась с моим отцом который был разъярен тем как с нею обращались. Отец мой покойник, а я сам бродяга, она же снова домработница у родни хоть в свои лучшие времена (Нью-Йорк в войну), она бывало зарабатывала по 120 долларов в неделю на обувных фабриках на КаналСтрит и в Бруклине, в те периоды когда я бывал слишком болен или слишком печален чтоб жить самостоятельно с женами и друзьями, и я возвращался домой, она полностью содержала меня пока я тем не менее писал свои книги (безо всякой реальной надежды когда-либо их опубликовать, просто художник). В 1949 году я заработал около 1000 долларов на своем первом романе (аванс) но это так ни к чему и не привело поэтому теперь она жила у моей сестры, ее можио было увидеть в дверях, во дворе выносила ведро, у печки жарила мясо, у раковины мыла посуду, у доски для глажки, у пылесоса, все равно вся радостная. Подозрительная параноичка сказавшая мне что Ирвин и Жюльен дьяволы и погубят меня (вероятно правда), она однако большую часть времени радовалась как дитя. Все ее любили. Единственный раз когда у отца была причина пожаловаться на эту приятную крестьянскую женщину это когда та всыпала ему по первое число за то что он проиграл все свои деньги. Когда старик умирал (в возрасте 57 лет) то сказал ей, Мемер, как ее теперь называет мой племянник (сокращенно от grandemere[33]): — "Энжи, я никогда не представлял себе

какая ты превосходная женщина. Простишь ли ты меня когда-нибудь за все плохое что я сделал вроде того когда меня по многу дней не бывало дома, и те деньги что я проиграл, те несколько жалких долларов что я мог бы потратить на тебя с какой-нибудь глупой шляпкой? — "

"Да, Эмиль, но ты всегда давал нам хозяйственные деньги на еду и за крартиру."

"Да, но я проиграл гораздо больше этого на скачках и в карты и деньги что я отдавал просто так целой куче бичей — Ах! — Но теперь когда я умираю наверное, и вот ты работаешь на обувной фабрике, и Джеки вот тут обо мне позаботится, а я этого не стою, теперь я понимаю что потерял — все эти годы — " Как-то ночью он сказал что хотел бы покушать настоящей старой доброй китайской еды поэтому Мемер дала мне пять долларов и заставила проехать на метро всю дорогу с Озон-Парка аж до самого Чайнатауна в Нью-Йорке купить китайской еды в коробках, и привезти обратно. Па съел все до кусочка но его вырвало (рак печени).

Когда его хоронили она настояла на дорогом гробе, что меня так дьявольски разозлило, но дело не только в этом, хоть я на этот счет и не злился, она заставила перевезти его старое милое тело в Нью-Гемпшир чтоб отпеть и похоронить его там рядом с его первым сыном, Жераром, моим святым братом, поэтому теперь когда грохочет гром над Мехико где я пишу это, они до сих пор там, бок о бок, 35 и 15 лет как уже в земле, но я ни разу не приезжал на могилы зная что там лежат не Папа Эмиль или Жерар на самом деле, а только навоз. Ибо если душа не может вырваться из тела отдайте мир Мао Цзэ-дуну.

41

Я-то знаю лучше — Бог должен быть личным Богом потому что я знал множество того чего в текстах не было. Фактически когда я поступил в Колумбию нас там пытались учить только Марксизму, но мне было до ноги. Я пропускал занятия и отсиживался у себя в комнате и спал в объятьях Господа. (Это то что диалектические материалисты называют "херувимскими наклонностями", или психиатры называют "шизоидными наклонностями".) Спросите у моего отца и моего брата в их могилах о наклонностях.

Я вижу как они склоняются к золотой вечности, где все восстановлено навеки, где на самом деле все что ты любил сведено целиком в Одну Сущность — в Единственную.

Теперь в Канун Рождества мы все сидели потягивая мартини перед телевизором. Бедный маленький славный Дэви серый котик ходивший раньше за мной следом в леса Северной Каролины когда я с собаками удалялся туда медитировать, бывало значит прятавшийся у меня над головой на дереве, иногда сбрасывая вниз веточку или листик чтоб я его заметил, теперь стал ободранным кошаком ударившимся в загулы и потасовки а однажды его даже ужалила змея. Я пытался посадить его к себе на колени но он больше уже не помнил. (В действительности мой зять все время вышвыривал его за дверь.) Старый Боб пес обычно водивший меня через леса полночными тропами, почему-то сияя белым, он теперь уже умер. Я думаю Дэви скучал по нему.

Я вытащил свой альбомчик и набросал Ма как она дремлет в своем кресле во время полночной мессы из Нью-Йорка. Когда впоследствии я показал рисунок одной подруге в Нью-Йорке та сказала что она выглядит очень средневеково — сильные руки, суровое спящее лицо, отдохновение в вере.

Однажды я притащил домой пятерых торчков в Мехико которые продавали мне дурь но все они оказались ворами, украв у меня мой скаутский нож, фонарик, Мурин и Ноксзему пока я стоял спиной, хоть я и заметил но не сказал ничего. В одном месте их вожак стоял у меня за спиной, а я сидел, с добрых полминуты молчания, и за это время как мне пришло в голову он вероятно собирался ударить меня моим же ножом чтоб они смогли обыскать всю квартиру в свое удовольствие ища мои спрятанные деньги. Я даже не испугался, я просто сидел там наплевав, торча. Когда воры наконец ушли на рассвете один из них настаивал чтобы я отдал ему свой дождевик за 50 долларов, я сказал «Non» четко, наверняка, окончательно, добавив что моя мама меня убьет: "Mi madre, пух!" жестом показав удар в собственную челюсть — На что странный вожак сказал по-английски: "Значит ты чего-то действительно боишься."

На веранде дома стояло мое старое бюро с откидной крышкой где хранились все неопубликованные рукописи, и тахта на которой я спал. Сидеть за своим старым бюро и смотреть было грустно. Вся работа что я сделал за ним, четыре романа и бессчетные сны и стихи и заметки. За ним я внезапно понял что работал так же тяжело как и любой другой человек на свете поэтому за что я себя упрекаю, наедине с собой или иначе? Святой Павел писал (Кор. 8:10): "Ибо, пишу я все эти штуки заочно, чтобы на деле лично не прибавил остроты, согласно власти которую Господь дал мне к созиданию, а не к расстройству."[34]

Когда я уезжал, после того как Ма приготовила громадный вкуснейший обед с индейкой на Новый Год, то сказал ей что вернусь Осенью перевезти ее в собственный маленький домик, прикидывая что заработаю как раз достаточно на книжке которую только что приняли. Она сказала "Oui[35] Жан, мне действительно хочется свой махонький домик," чуть не плача, и я поцеловал ее на прощанье. "Не давай этим бродягам в Нью-Йорке себя ни во что втянуть," добавила она, поскольку была убеждена что Ирвин Гарден задался целью меня доконать, как почему-то предсказал мой отец, сказав: "Энжи, скажи Джеку что Ирвин Гарден постарается однажды его погубить, и этот Хаббард тоже — С тем Жюльеном все в порядке — Но Гарден и Хаббард погубят его." И было жутко не обращать внимания поскольку он произнес это перед самой смертью, тихим пророческим голосом, так словно я был каким-то важным Святым Павлом или даже самим Иисусом с предопределенными Иудами и недругами в Царствии Небесном. "Держись от них подальше! Держись за свою подружку которая прислала тебе сигары!" закричала моя Ма имея в виду коробку сигар которые мне на Рождество прислала Рут Хипер. "Они погубят тебя если дашь им волю! Мне не нравятся смешные выражения у них на лицах!" И все же, как ни странно, я ехал как раз в Нью-Йорк занять у Ирвина 225 долларов чтоб отправиться морем в Танжер Марокко в гости к Хаббарду!

У-ух.

42

А между тем в Нью-Йорке, фактически, Ирвин и Рафаэль и Рут Хипер позировали для зловещих фоток на квартире у Рут где Ирвин был в глухом черном свитере, Рафаэль в злобном чепчике (очевидно ухаживая за Рут) а сама Рут в своей пижаме.

Рафаэль постоянно флиртовал с моими девчонками. К несчастью мой па так никогда и не познакомился с ним.

Из поезда на пути в Нью-Йорк я видел беременную женщину толкавшую детскую коляску перед кладбищем.

(Вот так яблочко).

Первым под руку когда я распаковывал вещи в спальне у Рут Хипер мне попался Журнал Лайф собирался снять нас всех в печатной и рамочной лавочке Жерара Роуза в Гринвич-Виллидж, что было устроено Ирвином. Жерару Роузу я никогда не нравился и вся эта затея ему тоже была абсолютно не по душе. Жерар был оригинальным отрешенным подземным которого так всё затрахало, таким безразличным, однако таким симпатичным как Жерар Филлип, однако таким опущенным, таким скучающим, что когда Хаббард познакомился с ним то сказал мне так заметив по поводу Жерара: — "Я могу себе представить как мы с Жераром сидим в баре и тут в Нью-Йорк вторгаются Монголы — Жерар склоняет голову себе на руку произнося "Татары Везде"." Но мне Жерар нравится разумеется и когда я наконец опубликовал свою книгу той Осенью он завопил: "Хо хо! Повеса Бит Поколения? Хочешь мерседес купить?" (как будто я мог себе это позволить тогда или теперь.)

Поэтому ради лайфовских фотографов я надрался, вторчал, причесался и заставил их снять меня стоящим на голове: "Расскажите всем что так не нужны никакие доктора!" Те даже не улыбнулись. Они сделали и другие снимки Рафаэля и Ирвина и Саймона и меня сидящих на полу, взяли у нас интервью и сделали заметки, ушли пригласив нас на вечеринку, и так никогда и не напечатали ни картинок ни статьи. Есть поговорка в этих кругах что пол кабинета ответсека Журнала Лайф на фут завален "Потерянными Лицами", или "Лицами с Пола Ответсека". Этому не суждено было погубить мою потенциальность как художника, писателя, но было ужасной растратой энергии и в каком-то смысле скверной шуткой.

Между тем мы отправились на указанную вечеринку и услыхали как человек в костюме от Братьев Брукс сказал: "Кто хочет быть кайфоломщиком в конце концов?" Как только мы услышали слово «кайфоломщик» мы тут же свалили, что-то как-то тут не так, будто вожатый в летнем лагере перднул.

43

Да, это было только начало. Но все по-прежнему было ужасно смешно в те дни, как Рафаэль рисовал половой краской фреску на стене бара на углу 14-й Улицы и 8-й Авеню, за деньги, а владельцами бара были здоровые итальянские гангстеры с пушками. Они стояли вокруг в просторных костюмах пока Рафаэль рисовал на стенке огромных монахов. "Чем больше смотрю тем больше мне нравится," сказал один бандюга, срываясь к телефону когда тот зазвонил, принимая ставку и засовывая бумажку себе в шляпу. Бандюга-бармен был не так сильно уверен:

"Ну не знаю, мне кажется Рафаэль сам не знает чего хочет."

Рафаэль вихрем разворачивается с кистью в руках, на другой руке указательный палец к большому как итальянец, "Ссушайте парни? Вы ни черта не смыслите в красоте! Вы все кучка крутых бандитов откуда вам знать в чем сокрыта красота? Красота сокрыта в Рафаэле!"

"Почему это красота сокрыта в Рафаэле?" спрашивают они несколько обеспокоенно, почесывая подмышки, сдвигая на затылки шляпы, отвечая на звонки и принимая еще ставки.

Я сидел там с пивом и не знал что произойдет. Но Рафаэль орал на них: я вдруг понял что из него вышел бы самый прекрасный и убедительный бандит в Нью-Йорке или даже во всей Мафии. "Эх! Всю свою жизнь лопаете леденцы на Кенмэр-Стрит а потом когда подрастаете то не приносите с собой никакой леденцовой красоты. Взгляните на эту картину! Это ж красота!"

"А я на ней есть?" спрашивает бармен, Рокко, с ангельским взглядом снизу вверх на фреску чтоб рассмешить остальных бандитов.

"Конечно есть, ты монах в конце, черный монах — Тебе нужны только белые волосы!" вопит Рафаэль окуная свою кисть в ведерко с белой краской и неожиданно малюя громадные белые водопады вокруг головы черного монаха.

"Эй!" вскрикивает Рокко всерьез изумленный. "У меня нету белых волос и даже длинных белых волос нету?"

"Теперь есть потому что я так произнес, я объявил тебя Красивыми Волосами!" и Рафаэль ляпает еще больше белого по всей росписи, на самом деле портя ее поскольку все смеются а он ухмыляется своей тонкой рафаэлевой усмешкой как будто у него в горле полно хохота который он не хочет выпускать наружу. И вот тогда-то я действительно полюбил его потому что он не боялся никаких бандитов, фактически он сам был бандитом и бандиты это знали. Когда мы спешим из бара обратно на хату к Рут поужинать спагетти Рафаэль говорит мне сердито: "Ах, я наверное брошу поэтическую фигню. Она ничего мне не дает. Я хочу голубков на коньке своей крыши и виллу на Капри или на Крите. Я не хочу разговаривать с этими обдолбанными шулерами и громилами, я хочу встречаться с графьями и принцессами."

"Тебе ров нужен?"

"Мне нужен ров в форме сердца как у Дали — Когда я встречусь с Кёрком Дугласом я не хочу перед ним извиняться." А у Рут он сразу пускается в дела и варит консервированных моллюсков в бачке с маслом, одновременно варя спагетти, и выливая все это, перемешивает, делает салат, зажигает свечу, и у нас у всех получается совершенный Итальянский Ужин со Спагетти и Моллюсками и с хохотом. Врываются певцы из авангардной оперы и начинают распевать прекрасные песни из Блоу и Пёрселла вместе с Рут Эриксон но Рафаэль мне говорит: "Что это за придурки" (почти что "пидурки") — "Гриппозники, чувак". Ему хочется поцеловать Рут Хипер но тут я поэтому он вылетает найти себе девчонку в баре на Минетта-Лейн, смешанный бар для цветных и белых уже закрыт.

А на следующий день Ирвин укатывает нас с Саймоном и Рафаэлем на автобусе в Резерфорд Нью-Джерси на встречу с Уильямом Карлосом Уильямсом старым великим поэтом Америки XX Века. Уильямс всю свою жизнь районный врач, его кабинет по-прежнему там где он осматривал больных 40 лет и добывал свой материал для тонких Томас-Хардиевских стихов. Он сидит там глядя в окно пока мы все читаем ему свои поэмы и прозу. Ему на самом деле скучно. А кому б не было в 72? Он все так же худ и моложав и величественен, однако, и под конец спускается в погреб и выносит оттуда бутылку вина приободрить нас всех. Он говорит мне: "Продолжай писать вот так же". Ему очень понравились стихи Саймона и позже он пишет в рецензии что Саймон действительно самый интересный новый поэт в Америке (Саймон склонен писать строки вроде, "Проливает ли пожарный кран столько же слез сколько я?" или "У меня красная звезда на сигарете") — Но конечно же Д-р Уильямс любит Ирвина из соседнего Патерсона Нью-Джерси больше всех из-за его громадной, в некотором роде неподвластной критике воющей в целом одинаковости великости (как Диззи Гиллеспи на трубе, Диззи кончает волнами мысли, а не фразами) — Пусть Ирвин или Диззи разогреваются и стены падают, по крайней мере стены вашей ушной веранды — Ирвин пишет о слезах с громким слезным стоном, Д-р Уильямс достаточно стар для того чтобы понять — На самом деле исторический случай и наконец мы обдолбанные поэты просим у него последнего совета, он встает глядя сквозь муслиновые шторки своей гостиной на нью-джерсийское дорожное движение снаружи и говорит:

"Там полно всякой сволочи."

Я недоумеваю по этому поводу с тех самых пор.

А я провел большую часть времени за беседой с очаровательной женой доктора, 65, которая рассказывала каким Билл был симпатичным в молодые годы.

Но тут к вам мужчина.

44

Отец Ирвина Гардена Гарри Гарден заезжает домой к Д-ру Уильямсу отвезти нас домой, в его собственный дом в Патерсоне где нас ждет ужин и большой разговор о поэзии — Гарри сам поэт (появляется на редакционной странице Таймс и Трибьюн несколько раз в год с идеально срифмованными стихами о любви и печали) — Но у него есть конек, хохмы и как только он входит в дом Д-ра Уильямса так сразу говорит "Винцо попиваете, а? Когда стакан у тебя постоянно пуст вот тогда тянешь по-настоящему" — "Ха ха ха" — Довольно-таки недурная хохма, даже, но Ирвин смотрит на меня оцепенев будто это какая-то невозможная в обществе сцена из Достоевского. "А ничего так себе купить галстук вручную расписанный пятнами подливки?"

Гарри Гарден преподает в старших классах ему под 60 собирается на пенсию. У него голубые глаза и песочные волосы как у его старшего сына Леонарда Гардена, ныне юриста, в то время как у Ирвина черные волосы и черные глаза его прекрасной матери Ребекки, о которой он писал, ныне покойной.

Гарри весело везет нас всех к себе домой являя в десять раз больше энергии чем мальчишки что по молодости годятся ему во внуки. У него на кухне с закручивающимися лохмотьями обоев я до чертиков опиваюсь вином пока он читает и хохмит за кофе. Мы удаляемся к нему в кабинет. Я начинаю читать свое глупое отвязное стихотворение где одни хрюки или «грррр» да «фррррт» которыми описываются звуки уличного движения в Мехико -

Рафаэль выпаливает "Ах это не поэзия!" и старик Гарри смотрит на нас откровенными голубыми глазами и говорит: -

"Вы мальчики ссоритесь?" и я ловлю быстрый взгляд Ирвина. Саймон нейтрален на Небесах.

Ссора с Рафаэлем-Бандитом переносится на когда мы ловим патерсоновский автобус на Нью-Йорк, я заскакиваю внутрь, плачу за проезд, Саймон платит за себя (Ирвин остался с отцом) но Рафаэль взывает "У меня нет денег, заплатил бы ты за меня Джек?" Я отказываюсь. Саймон платит за него деньгами Ирвина. Рафаэль начинает пылко наезжать на меня по поводу того что я за бессердечный прижимистый канук. К тому времени как мы доезжаем до Порта-Авторити я практически плачу. Он все повторяет: "Ты только и делаешь что прячешь деньги в своей красоте. Это тебя уродует! Ты сдохнешь с деньгами в кулаке и еще будешь спрашивать почему это Ангелы не хотят тебя возносить."

"А у тебя нет денег потому что ты их все время тратишь."

"Да я все время их трачу! А почему бы и нет? Деньги это ложь а поэзия это истина — Смог бы я заплатить за билет истиной? Понял бы меня шофер? Нет! Потому что он как ты, Дулуоз, испуганный скаредный и даже жадножопый сукин сын и деньги он прячет у себя в носках купленных в мелочной лавке. И все чего ему хочется это СДОХНУТЬ!"

Но хоть я и мог бы с ним много поспорить как например спросить чего ж он тогда профукал все денежки на самолет из Мексики когда мог бы поехать с нами горестной машиной, я не могу ничего сделать лишь стираю слезы с глаз. Не знаю почему, может потому что он прав когда все сказано и сделано и нам всем дадены хорошие деньги на все наши похороны, йяй — О все похороны предстоящие мне, куда мне придется надевать галстуки! Похороны Жюльена, похороны Ирвина, похороны Саймона, похороны Рафаэля, похороны Ма, похороны моей сестры, а ведь я уже надевал галстук и уныло глядел в землю на похоронах своего отца! Цветы и похороны, утрата широких плеч! Не будет больше нетерпеливого клекота каблуков по тротуару куда-то одна лишь безотрадная борьба в могиле, как во французском кино. Крест даже не может встать прямо в таком шелку и жиже — О Талейран!

"Рафаэль я хочу чтобы ты знал что я люблю тебя." (Эта информация была с готовностью передана Ирвину на следующий день Саймоном, который увидел ее значимость.) "Но не доставай меня деньгами. Ты всегда треплешься что деньги тебе не нужны но это единственное чего ты хочешь. Ты пойман в ловушку невежества. Я по крайней мере признаю это. Но я тебя люблю."

"Можешь оставить себе свои деньги, я уезжаю в Грецию и у меня будут видения — Люди будут давать мне деньги а я буду их отбрасывать прочь — Я буду спать на деньгах — Я буду ворочаться во сне на деньгах."

Шел снег. Рафаэль проводил меня до Рут Хипер где мы должны были ужинать и рассказывать ей про свою встречу с Уильямом Карлосом Уильямсом. Я заметил странное выражение у нее в глазах, и у Рут Эриксон тоже. "Что случилось?"

В спальне любовь моя Рут рассказывает что ее психоаналитик посоветовал ей сказать мне чтоб я выселялся из ее комнаты и шел снимать себе свою поскольку это нехорошо ни для ее души ни для моей.

"Этот ублюдок сам хочет тебя ебать!"

"Ебать это как раз то самое слово. Он сказал что ты мною пользуешься, что ты безответственный, от тебя ничего хорошего, ты напиваешься, притаскиваешь пьяных дружков — в любое время ночи — Я не могу отдохнуть."

Я собираю все свое снаряжение и ухожу с Рафаэлем в усиливающийся буран. Мы спускаемся по Бликер-Стрит, или по Унылейшей Улице, она же. Рафаэлю теперь грустно за меня. Он целует меня в щеку когда уходит (ужинать с девушкой где-то на окраине), и говорит, "Бедный Джек, прости меня Джеки. Я тоже тебя люблю."

Я совсем один в снегу поэтому иду к Жюльену и мы снова напиваемся перед телевизором, Жюльен в конце свирепеет и сдирает с меня рубашку и даже вместе с майкой прямо со спины и я сплю пьяный на полу в гостиной до полудня.

На следующий день я снимаю себе номер в Отеле Марлтон на 8-й Улице и начинаю перепечатывать то что написал в Мексике, через два интервала аккуратно для издателей, тысячи долларов спрятанные в этом моем рюкзачке.

45

С оставшейся десяткой я спускаюсь в аптеку на углу 5-й Авеню купить пачку бычков, прикидывая что смогу еще сегодня ночью купить жареную курицу и съесть ее за машинкой (одолженной у Рут Хипер). Но в аптеке этот тип говорит "Ну как дела в Глакаморе? Ты за углом живешь или в Индиане? Знаешь что сказал этот старый козел прежде чем сыграть в ящик…" А потом когда я возвращаюсь к себе в комнату то обнаруживаю что он дал мне сдачу только с пятерки. Забил мне баки и недодал. Я снова иду в магазин но он уже сменился, ушел, и управляющий смотрит на меня с подозрением. "У вас ловчила в магазине работает который сдачу недодает — Я не хочу ни на кого показывать пальцами но верните мне мои деньги — Я голоден!" Однако деньги мне так и не вернули и мне пришлось засунуть в жопу палец. Я продолжал печатать на одном кофе. Позже я позвонил Ирвину и тот велел мне позвонить девушке Рафаэля с окраины может получится пожить с нею поскольку Рафаэль ее уже задолбал.

"Почему Рафаэль ее задолбал?"

"Потому что он все время валяется на кушетке и говорит "Покорми Рафаэля"! В самом деле! Я думаю ты ей понравишься. Ты просто будь четким милым Джеком и позвони ей." Я ей позвонил, зовут Элис Ньюман, и сказал что умираю от голода и не встретится ли она со мною у Говарда Джонсона на 6-й Авеню и не купит ли мне пару франкфуртов? Та ответила ладно, она маленького роста блондинка в красном пальто. В 8 часов вечера я увидел как она зашла.

Она купила мне горячих собак и я их проглотил. Я уже посмотрел на нее и сказал, "Чего б тебе не разрешить мне остаться у тебя в квартире, мне надо много печатать а меня обдурили с деньгами сегодня в аптеке."

"Если хочешь."

46

Но это стало началом возможно самого лучшего романа в моей жизни потому что Элис была интересной молодой женщиной, еврейкой элегантной среднего класса печальной и чего-то ищущей — Она выглядела чертовски по-польски, с ногами крестьянки, голым низким низом, torque[36] волос (светлых) и печальными понимающими глазами, фактически, она как бы влюбилась в меня. Но это было только потому что я ей не навязывался. Когда я просил яичницы с ветчиной и яблочным соусом в два часа ночи она готовила с радостью поскольку я просил искренне. Искренне? Что неискреннего в "Покорми Рафаэля"? Старушка Элис (22) однако говорила:

"Ты наверное станешь большим литературным богом и все тебя будут жрать с потрохами, поэтому ты должен позволить мне себя оберегать."

"А как жрут литературных богов?"

"Их достают. Грызут и грызут пока от тебя ничего не останется."

"А ты откуда это знаешь?"

"Книжки читала — С авторами знакомилась — Я сейчас сама роман пишу — Думаю назвать его Лети сейчас, плати потом но издатели боятся что у них будут неприятности с авиалиниями."

"Тогда назови его Заплати мне пенни завтра."

"Это мило — Прочесть тебе главу?" Совершенно неожиданно я оказался в спокойном доме под лампой с тихой девушкой которая обернется страстной в постели, как я увидел, но Боже мой — Мне не нравятся блондинки.

"Мне не нравятся блондинки," сказал я.

"Может я тебе понравлюсь. Хочешь я выкрашу волосы?"

"У блондинок слишком мягкие личности — Мне целые будущие жизни еще с этой мягкостью сражаться — "

"Так тебе нужна жесткость? Рут Хипер на самом деле не такая четкая как ты думаешь, она в конце концов всего-навсего неуклюжая деваха которая не знает что делать."

И так у меня появился товарищ, и тем паче я это увидел в тот вечер когда напился в Белой Лошади (Норман Мейлер сидел в глубине болтая об анархии с пивной кружкой в руке. Боже мой а нас будут поить пивом в Революцию? или Желчью?) — Вдрызг, и тут входит Рут Хипер выгуливая пса Эриксон и начинает убалтывать меня пойти с нею домой на ночь.

"Но я теперь живу с Элис — "

"А разве ты меня больше не любишь?"

"Ты же сама сказала что тебе сказал твой врач что — "

"Кончай!" Но тут в Белой Лошади как-то возникает Элис и выволакивает меня оттуда как бы за волосы, в такси и к себе домой, из чего я узнаю: Элис Ньюман не собирается никому позволять красть у нее ее мужика, кем бы он ни был. И я возгордился. Я пел "Я глупец" Синатры всю дорогу домой в такси. Такси мчало мимо океанских судов ошвартованных у пирсов Северной Реки.

47

И на самом деле мы с Элис были дивными здоровыми любовниками — Она от меня хотела всего лишь чтоб я делал ее счастливой и сама делала все что было в ее силах чтоб я тоже был счастлив, чего было достаточно — "Ты должен знать больше еврейских девушек! Они тебя не только любят но и приносят тебе ржаной хлеб со сладким маслом к утреннему кофе."

"Чем занимается твой отец?"

"Сигары курит — "

"А мать?"

"Вяжет кружевные салфеточки в гостиной — "

"А ты?"

"Не знаю."

"Так ты значит собираешься стать большой романисткой — Какие у тебя образцы для подражания?" Но образцы у нее совершенно не те, однако я знал что у нее получится, стать первой великой писательницей в мире, но я полагаю, я думаю, ей хотелось детей во что бы то ни стало и как бы оно ни было — Она была мила и я ее по-прежнему люблю сегодня ночью.

К тому же мы остались вместе на ужасно долгое время, на годы — Жюльен называл ее Экстазным Пирожком — Ее лучшей подруге, темноволосой Барбаре Липп, по стечению обстоятельств случилось влюбиться в Ирвина Гардена — Ирвин и направил меня в гавань. В этой гавани я спал с нею с целью занятий любовью но после того как мы все делали я уходил во внешнюю спальню, где постоянно держал открытым зимнее окно а радиатор выключенным, и спал там в своем спальнике. Со временем я таким образом наконец избавился от своего туберкулезного мексиканского кашля — Я не такой тупой (как вечно твердили Ма).

48

И вот Ирвин со своими 225 долларами в кармане сначала ведет меня в Рокфеллеровский Центр за моим паспортом после чего мы бродим по центру города болтая обо всем на свете как бывало раньше в колледже — "Так значит теперь ты едешь в Танжер повидаться с Хаббардом."

"Моя мама говорит что он меня погубит."

"О вероятно попытается но у него ничего не выйдет, как и у меня," уткнувшись головой мне в щеку и смеясь. Такой вот Ирвин. "Как насчет всех людей что хотят погубить меня но я продолжаю прислоняться головой к мосту?"

"К какому мосту?"

"К Бруклинскому. К мосту через реку Пассаик в Патерсоне. Даже к твоему мосту на Мерримаке полному безудержного хохота. Ко всяким мостам. Я прислоняюсь головой к любому старому мосту в любое время. Черномазый в сортире на Седьмой Авеню что прислоняется головой к унитазам или что-то типа. Я не борюсь с Богом."

"А кто такой Бог?"

"Тот большой радар в небесах, наверное, или видят мертвые глаза." Он цитировал одно из своих подростковых стихотворений, "Видят Мертвые Глаза."

"Что видят мертвые глаза?"

"Помнишь то здоровое здание которое мы видели как-то утром на 34-й Улице когда торчали, и сказали что в нем сидит великан?"

"Ага — и у него еще ноги наружу торчат или что-то вроде? Это давно было."

"Так вот мертвые глаза видят этого Великана, не меньше, если только невидимые чернила уже не стали невидимыми и даже Великан не исчез."

"Тебе нравится Элис?"

"Ничего."

"Она мне говорит что эта Барбара в тебя влюблена."

"Да наверное." Ему было скучно как никогда. "Я люблю Саймона и не хочу чтоб какие-то там толстые жены-еврейки орали на меня моя посуду — Погляди-ка что за тошнотная харя мимо прошла." Я обернулся и увидел спину какой-то дамы.

"Тошнотная? Почему?"

"С глумливым выражением и безнадегой, отвалила навсегда, фу."

"Разве Бог ее не любит?"

"Ох перечитай еще раз Шекспира или еще кого-нибудь, ты уже чуть ли не слезу готов пустить." Но ему неинтересно было даже произносить это. Он озирался в Рокфеллеровском Здании. "Смотри кто там." Там была Барбара Липп, она помахала и подошла к нам.

А после краткого разговора, и после того как мы получили мой паспорт, мы пошли пешком в центр просто болтая о том и сем и только перешли угол Четвертой Авеню и 12-й как нам снова замахала руками Барбара, но это случайно, в самом деле, очень странное совпадение.

"Ага, похоже я сегодня уже второй раз с вами сталкиваюсь," говорит Барбара, как две капли воды похожая на Ирвина, черные волосы, черные глаза, такой же тихий голос.

Ирвин говорит: "Мы искали великанскую дозу."

"Что такое великанская доза." (Барбара)

"Такая здоровая доза говна." И ни с того ни с сего они начинают долгие жидовские разборы насчет дозы говна которых я даже понять не могу, ржут на улице передо мной, хихикают фактически. Эти ленивые леди с Манхэттена…

49

И вот я покупаю себе билет на пароход в замызганной конторе югославского пароходства на 14-й Улице и отход у меня в воскресенье — Судно это пароход Словения, сегодня пятница.

Утром в субботу я появляюсь в квартире Жюльена в темных очках из-за давшего по глазам бодуна и с шарфом на шее чтоб успокоить кашель — Со мною Элис, мы в последний раз проехались на такси вдоль пирсов реки Гудзон поглазеть на громадные тонкие заточенные кесарями носы Либертэ и Королев Элизабет уже готовых бросить якоря в Ле Гавре — Жюльен смотрит на меня и кричит "Фернандо!"

Фернандо Ламаса мексиканского актера имеет он в виду. "Фернандо старый международный roue![37] Eдешь в Танжер про ай-рабских девчонок разузнать, хей-й?" Несса увязывает детишек, у Жюльена сегодня выходной, и мы все вместе едем на мой пирс в Бруклин закатить прощальную вечеринку в каюте у меня на судне. У меня целая двухместная отдельная каюта на одного поскольку югославским флотом никто не плавает кроме шпионов и соnspirateurs.[38] Элис в восторге от вида корабельных мачт и полуденного солнца на водах гавани хоть и променяла Вулфа на Триллинга давным-давно. Жюльену хочется одного — полазить с детишками по низу мачты. Между тем я смешиваю напитки в каюте которая уже перекосилась потому что загружают сначала левый борт и вся палуба дает крен. Милая Несса приготовила мне в дорогу подарок, Danger a Tanger,[39] дешевый французский романчик про арабов которые сбрасывают кирпичи на головы Британского Консульства. Члены экипажа даже не говорят по-английски, только по-югославски, хоть и окидывают Нессу и Элис властными взглядами как будто могут говорить вообще на всех языках. Мы с Жюльеном ведем его мальчишек на капитанский мостик посмотреть на погрузку.

Представьте когда нужно путешествовать сквозь время каждый день своей жизни влача собственное лицо и делая так чтоб оно походило на собственное лицо! Вот так Фернандо Ламас! Бедный Жюльен со своими усами действительно влачит лицо сурово и нескончаемо что бы там ни говорили, будь они хоть философами хоть кем. Соткать эту сочную маску и пускай себе походит на вас, пока ваша печень собирает, сердце колотится, этого достаточно будет чтоб заставить Господа расплакаться со словами "Все мои чада мученики и хочу я чтоб вернулись они в совершенной безопасности! Зачем испустил я их в самом начале, затем что хотел посмотреть плотское кино?" переменным женщинам которые улыбаются это даже и не снится. Бог Кто суть всё, Уже Такой, Тот Которого я видел на Пике Опустошения, тоже улыбающаяся беременная женщина даже не мечтающая об этом. И если мне следует жаловаться на то как обошлись с Кларком Гэйблом в Шанхае или с Гэри Купером в Полуденном Городке, или как меня сводят с ума старые потерянные дороги в колледж под луной, да-да, в лунном свете, лунный свет, освети мне это, лунный свет — Освети мне луной немного мутного самогона, отверди меня. Жюльен продолжает напрягать губы, плёрк, а Несса держит высокоскулую плоть в черном теле, а Элис мычит «Хум» в длинноволосой печали и даже детишки умирают. Старый Фернандо-Философ хотел бы рассказать Жюльену то что можно растрезвонить всем по Всемирному Телеграфу. Но югославские краснозвездные стивидоры имели все это в виду пока у них есть хлеб, вино и баба — Хоть они и могут кидать свирепые взгляды вдоль каменных стен на Тито когда тот проходит мимо, йаа — Эти дела с держанием вашего ваш-лица вам каждый день, вы могли бы позволить ему упасть (как Ирвин пытается) но в конце ангельский вопрос наполнит вас удивлением. Мы с Жюльеном мешаем безумные напитки, пьем их, они с Нессой и детишками уходят в сумерках по трапу а Элис и я лежим мертвецки у меня в шконке, до одиннадцати утра, когда югослав-стюард стучится ко мне в дверь, говорит "Вы остаетесь на судне? Окей?" и сходит в Бруклин напиться вместе с экипажем — Элис и я просыпаемся, в час ночи, рука об руку на ужасающем корабле, ах — Только один вахтенный в одиночестве на обходах — Все пьют в барах Нью-Йорка.

"Элис" говорю я "давай поднимемся и помоемся и поедем на метро в Нью-Йорк — Поедем в Вест-Энд и выпьем развеселого пива." А что в этом Вест-Энде кроме смерти все равно?

Элис хочется только поплыть со мною в Африку. Но мы одеваемся и спускаемся под ручку по трапу, пустой пирс, и пускаемся через громадные плацы Бруклина банды хулиганья со мной с бутылкой вина у меня в руке как с оружьем.

Я никогда не видел более опасной округи чем эти бруклинские стройплощадки за пирсом Буш-Терминала.

Мы наконец добираемся до Боро-Холла и ныряем в подземку, линия Ван-Кортланда, довозит нас до самого угла 110-й Улицы и Бродвея и мы заходим в бар где мой старый любимый бармен Джонни подает пиво.

Я заказываю бурбон и виски — Мне является видение изможденных ужасных смертельных лиц что проходят одно за другим сквозь бар мира но Боже мой все они на поезде, на бесконечном поезде, и он бесконечно мчится на Кладбище. Что делать? Я пытаюсь сказать Элис: -

"Лиси, я не вижу ничего кроме кошмара и ужаса повсюду — "

"Это потому что ты заболел от того что слишком много пьешь."

"Но что мне делать с кошмаром и ужасом которые я вижу?"

"Заспи их, чувак — "

"Но бармен озарил меня тусклейшим взглядом — как будто я уже умер."

"Может и так."

"Потому что я не остаюсь с тобой?"

"Правильно."

"Но это самозамкнутое глупое бабье объяснение того кошмара который у нас обоих — "

"У обоих и поровну."

Бесконечный поезд на бесконечное кладбище, полное тараканов, все бежал и бежал в голодные изможденные глаза Джонни-Бармена — Я сказал "Джонни разве ты не видишь? Мы все созданы для измены?" и вдруг понял что слагаю стихи вообще из ничего, как всегда, поэтому если б я был Счетным Механическим Устройством Берроуза то все равно заставлял бы цифры танцевать ко мне. Все, все, ради трагедии.

А бедняжка Лиси, она не поняла гойшевого меня.

Переходим к Части Три.

Часть третья. Проездом через Танжер, Францию и Лондон

50

Что за безумной картинкой, может быть вид типичного американца, сидящего на судне грызя в задумчивости ногти куда бы в самом деле поехать, что сделать дальше — Я вдруг понял что мне вообще некуда приткнуться.

Но именно в этом путешествии в моей жизни произошла великая перемена которую я назвал "полным оборотом" на этой предыдущей странице, поворотом от молодежного храброго чувства приключения к полной тошнотности касающейся опыта мира вообще, отвращения по всем шести чувствам. И как я уже сказал первый признак этого отвращения возник во время сонного комфортабельного уединения двух месяцев на горе Опустошение, еще до Мехико, с коего времени я снова стусовался со всеми своими друзьями и старыми приключениями, как вы видели, и не так уж и «мило», но теперь я снова был один. И то же самое ощущение пришло ко мне: Избегай Мира, это просто куча праха и тоски и в конце концов ничего не значит. Но что делать вместо этого? и вот меня неумолимо влечет к дальнейшим «приключениям» через все море. Но на самом деле только в Танжере после передозировки опиумом этот оборот по-настоящему защелкнулся и замкнулся. За минуту — но между тем еще одно переживание, в море, заразило меня боязнью мира, как зловещее предвестье. То была громадная буря которая обрушилась на нашу посудину с Севера, от Януариев и Плениариев Исландии и Баффинова Залива. Во время войны я действительно плавал в тех Северных морях Арктики но только лишь летом: теперь, в тысяче миль к югу от них в пустоте Январских Морей, во мраке, захлебываясь в серых брызгах пришли кранты высотой с дом и пропахали целые реки от самого нашего носа к следам за кормой. Гневокипящие воющие блейковские мраки, громы грохота, омывающие раскачивающие вывернутую наизнанку мужскую сущность мою прикончив ее как длинную пробку ни за хрен собачий в безумном этом разоре. Какое-то древнее бретонское знание моря до сих пор живущее у меня в крови теперь содрогнулось. Когда я увидел те стены воды что надвигались одна за одной миля за милей серой бойни я возопил в душе ПОЧЕМУ Я НЕ ОСТАЛСЯ ДОМА!? Но было слишком поздно. Когда настала третья ночь судно раскачивало из стороны в сторону так сильно что даже югославы слегли вбив себя между подушек и одеял. Камбуз безумствовал всю ночь бившимися и переворачивавшимися котлами несмотря даже на то что их закрепили. Моряку боязно когда он слышит как Камбуз вопит от страха. Для еды стюард сначала ставил тарелки на мокрую скатерть, и разумеется суп ни в каких не мисках а в глубоких чашках, но теперь уже было слишком поздно даже для этого. Команда жевала галеты с трудом подымаясь на колени в своих мокрых зюйдвестках. Снаружи на палубе куда я вышел на минутку крена судна хватило бы чтобы выпихнуть тебя за планшир прямиком на стены воды, шарах. Принайтовленные к палубе грузовики стонали и рвали тросы и врезались во все. То была Библейская Буря как старый сон. В ночи я молился со страхом Богу Который теперь прибирал нас всех, все души на борту, в жуткое это самое время, по Своим собственным причинам, наконец. В своем полу бреду я думал что вижу снежно белый трап который спускают нам с неба. Я видел Стеллу Марис[40] над Морем как статую Свободы во всем сиянии белым. Я думал обо всех моряках что потонули когда-то и О перехватывающая горло мысль о них, от Финикийцев 3000 лет назад до бедных маленьких матросов-подростков Америки в минувшую войну (с некоторыми из них я сам плавал в безопасности) — Ковры тонущей воды все глубоко синие зеленые посреди океана, со своими проклятущими узорами пены, тошнотное удушающее чересчур их хоть ты и смотришь только на поверхность — подо всем этим обвал холодных миль и фатомов — качаются, катятся, бьются, тоннажи Рёва Пелигросо бьют, вздымают, кружат — ни лица вокруг! А вот еще! Ложись! Весь корабль (длиной всего лишь с Деревню) плюхается туда содрогаясь, чокнутые винты яростно вращаются в ничём, сотрясая судно, шлёп, нос теперь вверху, задран, винты грезят глубоко внизу, судно и десятка футов не набрало — вот так-то все — Как изморозь у тебя на лице, как хладные уста древних отцов, как дерево трескающееся в море. Ни рыбы вокруг. Это громокипящее празднество Нептуна и его проклятого бога ветра презревшего людей. "А нужно-то было лишь остаться дома, бросить все, найти домик для себя и для Ма, медитировать, жить тихо, читать на солнышке, пить вино при луне в старой одежонке, ласкать своих котят, спать хорошие сны — а теперь поглядите на этот реtrain в который я сам же и попал, Ох проклятье!" ("Петрэн" это французское слово 16 века означающее "петрушку".) Но Господь предпочел оставить нас в живых поскольку на рассвете капитан развернул судно в другую сторону и постепенно оставил шторм за спиной, затем направился снова на восток к Африке и звездам.

51

Чувствую что правильно ничего не объяснил, но уже слишком поздно, движение пальца пересекло шторм и вот вам шторм.

Я после этого провел десять спокойных дней пока тот старый сухогруз все пыхтел и пыхтел по тишайшим морям и казалось ни к чему не приплывал а я читал книжку по всемирной истории, писал заметки, да мерял шагами палубу по ночам. (Как беззаботно пишут они о потоплении испанского флота во время бури у берегов Ирландии, фу!) (Или даже об одном-единственном маленьком галилейском рыбаке, утонувшем навеки.) Но даже в таком мирном и простом действии как чтение всемирной истории в удобной каюте на удобных морях я ощущал это ужасное отвращение ко всему — безумств совершенных в человеческой истории еще до нас, довольно чтоб Аполлон залился слезами или Атлас уронил свою ношу, Боже мой бойни, погромы, десятины крали, воров вешали, жуликов короновали, из недотеп собирали гвардии, ломали лавки о людские головы, волки нападали на костры кочевников, Чингис-Ханы опустошали — в битве крушили яйца, женщин насиловали в дыму, детей пороли, животных забивали, кинжалы заносили, кости швыряли… Причмокивая невнятными испачканными мясносокими губищами олухи-Короли орут на все сквозь шелка — Нищие орут сквозь мешковину — Ошибки везде ошибки! Вонь старых поселений и их горшков и навозных куч — Кардиналы словно "Шелковые чулки набитые грязью," Американские конгрессмены которые "сияют и воняют точно гнилая макрель в лунном свете" — Скальпируют от Дакоты до Тамерлана — И взгляд человеческий на Гильотину и пылающий кол на заре, мраки, мосты, туманы, сети, ободранные руки и старые умершие одеянья несчастного человечества во всех этих тысячелетиях «истории» (как ее называют) и все это одна ужасная ошибка. Зачем Бог это сделал? или это на самом деле Дьявол возглавил Падение? Души в Небесах заявили "Хотим испытать смертное существование, О Господи, Люцифер сказал что это ништяк!" — Бац, вот уже мы падаем, вот к этому, к концентрационным лагерям, газовым камерам, колючей проволоке, атомным бомбам, телевизионным убийствам, боливийскому голоду, ворью в шелках, ворью в галстуках, ворью в кабинетах, бумаготасовщикам, бюрократам, оскорблению, ярости, смятению, ужасу, остолбенелым ночным кошмарам, тайной смерти с перепою, раку, язвам, удушенью, гною, старости, домам престарелых, костылям, опухшей плоти, выпавшим зубам, вони, слезам и до свиданья. Пусть кто-нибудь другой напишет, я не умею.

Так как же жить в ликованье и мире? Скитаться со своим багажом от государства к государству причем каждое все хуже все глубже во тьму испуганного сердца? А сердце-то всего лишь бьющаяся трубка вся нежная ее можно убить с обрезками артерии и вены, камеры что захлопываются, наконец кто-то съедает его с ножом и вилкой злобы, хохоча. (Все равно некоторое время хохоча.)

Ах но как сказал бы Жюльен "Ничего не поделаешь, упивайся этим парень — Пьем до дна и так и эдак, Фернандо." Я думаю о Фернандо его заплывшие глазки алкаша как и у меня выглядывают на унылые пальметты на рассвете, дрожа обмотавшись шарфом; за последним Фризским Холмом большая коса срезает маргаритки его надежды хоть он и вынужден праздновать ее каждый Новый Год в Рио или Бомбее. В Голливуде в его склеп быстренько засовывают старого режиссера. Олдос Хаксли полуслепой смотрит как догорает его дом, ему семьдесят и он далеко от своего счастливого орехового кресла в Оксфорде. Ничего, ничего, ничего О ничего кроме ничего не могло бы заинтересовать меня более ни на одну-единственную богопроклятую минуту ни в чем на свете. Но куда ж еще идти?

По передозировке опиумом это усилилось до того что я действительно встал и собрал чемодан чтоб вернуться в Америку и найти себе дом.

52

На первых порах страх моря дремал, я в самом деле наслаждался приближением к Африке и конечно же у меня был праздник первую неделю в Африке.

Солнечным днем в феврале 1957 года мы впервые увидели бледненькое разношерстье желтого песка и зеленых лугов обозначившее вдали смутный бережок Африки. Он рос пока день себе дремал пока белое пятнышко беспокоившее меня уже несколько часов не оказалось бензиновой цистерной среди холмов. Потом как внезапные медленные вереницы магометанок в белом я увидел белые крыши порта Танжер сидевшие прямо передо мной на сгибе локтя суши, на самой воде. Этот сон об Африке в белых одеждах на голубом полуденном Море, ух, кому привиделся он? Рембо? Магеллану? Делакруа? Наполеону! Белые простыни трепещущие на крышах!

Как вдруг марокканское рыболовное суденышко с мотором но и с высокой кормой с балкончиком из резного ливанского дерева, с кошаками в джалабах и панталонах трещавшими на палубе, подшлепало к нам поворачивая на Юг к Побережью на вечернюю рыбалку под звездой (теперь) Стеллы Марис, Марии Морской кто оберегает всех рыбаков обращаясь с мольбою надежды к опасностям морским со своею Архангельской молитвой о Спасении. И под какой-то их собственной Магометанской Звездой Морской которая направляла бы их. Ветер трепал их одежды, волосы, "их подлинные волосы подлинной Африки" сказал я сам себе пораженный. (Зачем путешествовать если не как ребенок?)

Вот Танжер вырастал, видны становились песчаные пустоши Испании слева, горб уводивший к Гибралтару вокруг Рога Гесперид, то самое поразительное место выход к Средиземной Атлантиде старины затопленной Полярными Льдами такими знаменитыми по Книге Ноя. Это здесь Мистер Геркулес поддерживал мир стеная как "камни грубые стеная прозябают" (Блейк). Сюда одноглазые международные контрабандисты жемчуга подкрадывались с воронеными 45-ками чтоб выкрасть танжерский гарем. Сюда сумасшедший Сципион пришел наказать голубоглазый Карфаген. Где-то в тех песках за Хребтом Атлас я видел как мой голубоглазый Гэри Купер выигрывает "Beau Geste".[41] К тому же ночь в Танжере с Хаббардом!

Судно бросило якорь в милой маленькой гавани и стало медленно вращаться вокруг него предоставляя мне всевозможные виды города и мыса прямо из моего иллюминатора пока я собирал вещи чтобы сойти с судна. На мысу с той стороны Танжерской Бухты в голубых сумерках поворачивался прожектор маяка как Св. Мария успокаивая меня что порт достигнут и все полностью в безопасности. Город зажигает волшебные огоньки, холм Касбы гудит, я хочу оказаться там в тех узких переулочках Медины в поисках гашиша. Первый же араб которого я вижу слишком смешон чтобы в него поверить: шлюпчонка причаливает к нашему Трапу Иакова, мотористы оборванные подростки-арабы в свитерках таких же как в Мексике, но посреди шлюпки стоит толстый араб в закопченной красной феске, в синем деловом костюме, руки за спиной поглядывая нельзя ли продать сигарет или купить чего-нибудь или что-нибудь вообще. Наш симпатичный капитан-югослав кричит им с мостика чтоб отваливали. Примерно в семь мы становимся к стенке и я схожу на берег. Большие Арабские Вязи теперь проштампованы в моем свежем невинном паспорте служащими в пыльных фесках и мешковатых штанах. Фактически это точно как в Мексике, мир Феллахов, то есть, тот мир который не делает Истории в настоящем: творя Историю, производя ее, расстреливая ее Водородными бомбами и Ракетами, пытаясь дотянуться до великого концептуального финала Высочайшего Достижения (в наши времена и Фаустовские «Запад» Америки, Британия и Германия высоко и низко).

Я беру такси до места жительства Хаббарда на узенькой горной улочке в Европейском квартале у подножья подмигивающего холма Медины.

Бедный Бык как раз оттягивался по здоровью и уже спал в 9:30 когда я постучался к нему в садовую калитку. Я изумлен при виде него сильного и здорового, уже не кожа да кости после наркотиков, весь загорелый и мускулистый и бодрый. В нем шесть футов с хвостиком, голубые глаза, очки, песочные волосы, 44, отпрыск великой семьи американских промышленников но они отпрыскивают ему лишь 200 долларор в месяц из опекунского фонда а вскоре и вообще урежут сумму до 120, наконец два года спустя вообще отказав ему от своих интерьерно-декорированных гостиных в уединенной Флориде из-за безумной книги которую тот написал и опубликовал в Париже (Обнаженный Ужин) — книги которой хватит чтоб заставить побледнеть любую мамашу (больше дальше). Бык хватает свою шляпу и говорит "Пошли, давай врубаться в Медину" (после того как мы шоркаемся) и напористо шагая как какой-нибудь полоумный Немецкий Филолог в Изгнании ведет меня через сад и за ворота на волшебную улочку. "Завтра утром сразу же после моего скромного завтрака чаем и хлебом, поедем кататься на лодке по Бухте."

Это команда. Сейчас я впервые увидел "Старого Быка" (в действительности же сам друг "Старого Быка" по Мексике) с тех дней в Новом Орлеане когда он жил со своей женой и детишками возле Дамбы (в Алжире Луизиана) — Он кажется совсем не постарел только кажется уже не причесывается так тщательно, что как я понимаю на следующий день исключительно из-за того что рассеян и полностью погружен в середину своего писательства, словно безумный волосатый гений в комнате. На нем американские военные штаны и рубахи с карманами, рыбацкая шляпа, и он носит громадный щелкающий нож с выкидным лезвием в фут длиной. "Да сэр, без этого ножа я б уже покойничком был. Кучка ай-рабов окружила меня как-то ночью в переулке. А я просто щелкнул этой старой штукенцией и сказал "Ну валяйте сволочи" и они отвязались."

"Как тебе нравятся арабы?"

"Да ты их просто распихивай как хуишек" и он неожиданно зашагал прямо сквозь кучу арабов на тротуаре, заставив их расступиться по обе стороны, бормоча и размахивая руками бодрыми неестественными качающими движениями кал безумная карикатура на техасского нефтяного миллионера проталкивающегося сквозь Толпы Гонконга.

"Да ладно Бык, каждый день ты так не сможешь."

"Что?" гавкнул он, чуть не взвизгнув. "Просто оттирай их в стороны, сынок, никакого говна не принимай от этих хуишек." Но к следующему дню я понял что хуишками у него были все: — я, Ирвин, он сам, арабы, женщины, торговцы, Президент США и сам Али Баба: Али Баба или как там его звали, ребенок, выводящий в поле отару овец и несущий на руках ягненка со сладким как выражение на лице Св. Иосифа когда тот сам был ребенком: — "Хуишка!" Я понял что это просто такое выражение, печаль со стороны Быка по поводу того что он никогда не обретет снова невинности Пастыря или фактически этого хуишки.

Неожиданно пока мы взбирались не холм по белым уличным ступеням я вспомнил старый сонный сон где я взобрался по таким же ступеням и пришел к Святому Городу Любви. "Ты хочешь мне сказать что моя жизнь после всего этого изменится?" говорю я себе, (торча) как вдруг справа от меня раздался большой Капланг! (молотком по стали) ка блам! и я заглянул в черный чернильный зев танжерского гаража и белый сон умер сразу же, навсегда, прямо в солидольной лапе здоровенного механика-араба неистово колотившего по бамперам и обводам Фордов в масляно-ветошном сумраке под одной мексиканской лампочкой. Я продолжал восходить по святым ступенькам утомленно, к следующему кошмарному разочарованию. Бык все орал обогнав меня "Давай, шевелись, такой молодой как ты даже не может удержаться вровень с таким стариком как я?"

"Ты ходишь слишком быстро!"

"Хипстеры саложопые, ни к чему не годятся!" говорит Бык.

Мы сходим почти что сбегая вниз с крутого склона всего в траве и валунах, по тропинке, к волшебной улочке с африканским жильем и вновь меня бьет в глаз старый дивный сон: "Я тут родился: Это та улица где я родился." Я даже поднимаю взгляд точно к тому окошку в жилом доме чтоб разглядеть там ли еще моя колыбелька. (Чувак, этот гашиш в комнате у Быка — и поразительно как американские курильщики дури проехали уже по всему миру с самой преувеличенной фантасмагорией липких деталей, галлюцинаций на самом деле, с помощью которых их погоняемым машинами мозгам хоть дается в действительности чуточку сока древней жизни человека, поэтому Господи благослови дурь.) ("Если б ты родился на этой улице то должен был бы утонуть уже очень давно," прибавляю я, подумав.)

Бык входит размахивая руками и чванясь как фашист в первый же бар для голубых, оттирая арабов в стороны и оглядываясь на меня с: "Эй чего ты?" Я не вижу как ему это удавалось вот только позже узнаю что он целый год провел в маленьком городишке сидя у себя в комнате на громадных передозировках морфия и другой наркоты уставясь на носок своего ботинка слишком боясь принять хотя бы одну содрогающуюся ванну за восемь месяцев. Поэтому местные арабы помнят его содрогающимся костлявым призраком который очевидно поправился, пускай себе буйствует. Все кажется его знают. Пацаны орут «Здорово» "Буроуз!" "Эй?"

В сумрачном баре для педиков где также обедает большинство голубых европейцев и американцев Танжера с ограниченными средствами, Хаббард знакомит меня с большим жирным голландцем средних лет владельцем который грозится вернуться в Амстердам если очень скоро не найдет себе хорошего «малшика», как я уже упоминал где-то в другой статье. Еще он жалуется на снижение курса песеты но я наверняка вижу как он стонет в своей личной постельке ночью прося любви или чего-то еще в жалком internationale[42] его ночи. Десятки прикольных экспатриантов, кашляющих и потерявшихся на мостовых Могреба — некоторые, сидят за столиками уличных кафе с угрюмым видом иностранцев читая зигзаги газет над вермутом которого не хотелось. Бывшие контрабандисты в шкиперских шляпах ковыляют мимо. Нигде никакого радостного марокканского тамбурина. На улице пыль. Везде те же самые старые рыбьи головы.

Еще Хаббард знакомит меня со своим любовником, мальчиком лет 20 с милой печальной улыбкой как раз того типа который всегда любил бедняга Бык, с Чикаго до Сюда. Мы пропускаем по нескольку и возвращаемся к нему в комнату.

"Завтра француженка которая заправляет этим пансионом вероятно сдаст тебе ту великолепную комнату на крыше с ванной и крытым двориком, дорогой мой. Я же предпочитаю оставаться тут внизу в саду чтоб можно было возиться с кошками и еще я тут выращиваю розы." Кошки, две, принадлежат китаянке-домоправительнице которая убирает за смутную даму из Парижа, которой принадлежит жилой дом по какому-то старому выигрышу в Рулетку или какому-то старому обзору Парижской Фондовой Биржи, или еще чего-то — но позже я узнаю что на самом деле всю работу выполняет большая негритянка-нубийка живущая в подвале (в смысле, если вы хотели больших романтических романов о Танжере.)

53

Но на это нет времени! Бык настаивает чтоб мы поехали кататься на лодке. Минуем целые кафе кислых арабов на набережной, все они пьют зеленый чай с мятой из стаканов и одну за другой курят трубки с кайфом (марихуаной) — Они наблюдают как мы проходим этими своими странными глазами с красными кругами, как будто они наполовину мавры а наполовину карфагеняне (наполовину берберы) — "Боже те парни должно быть ненавидят нас, почему-то."

"Нет," говорит Бык, "они просто ждут чтобы кто-нибудь кинулся в амок. Ты когда-нибудь видел как бегают в амоке? Амок здесь случается периодически. Это когда человек вдруг хватает мачете и начинает бегать по базару регулярной и монотонной трусцой на ходу кромсая народ. Обычно он убивает или калечит человек десять прежде чем эти типы из кафе просекают подымаются и кидаются за ним и разрывают его на куски. А между тем они курят свои бесконечные трубки дури."

"Что они думают о тебе когда ты каждое утро трусцой бегаешь на набережную нанимать лодку?"

"Где-то среди них есть парень который получает прибыль — " Какие-то мальчишки присматривают за гребными лодками на пристани. Бык дает им денег и мы садимся и Бык бодро выгребает, стоя лицом вперед, как венецианский лодочник. "Когда я был в Венеции то заметил что только так и можно грести, стоя, бум и бам, вот так," гребя движением вперед. "Если не считать этого Венеция тоскливейший городишко после Бивилля штат Техас. Никогда не езди в Бивилль мальчик мой, и в Венецию тоже не надо." (Бивилль это там где шериф поймал его за любовью с его собственной женой Джун в машине, на обочине шоссе, за что ему пришлось провести два дня в тюрьме со зловещим помощником шерифа в очках в стальной оправе.) "Венеция — Бог мой, ясной ночью там слышно как на Площади Святого Марка в миле от тебя визжат педали. Можно увидеть как в гондолах увозят в ночь преуспевающих молодых романистов. На середине канала они вдруг бросаются на бедного Итальянского Гондольера. У них есть палаццо с народом прямиком из Принстона который унижает шоферов." Самое смешное что когда Бык был в Венеции его пригласили на элегантную балёху во Дворце, и когда он возник в дверях, со своим старым гарвардским дружком Ирвином Свенсоном хозяйка протянула руку для поцелуя — Ирвин Свенсон сказал: "Видишь ли в этих кругах ты должен поцеловать руку хозяйки, по обычаю" — Но когда все посмотрели что там за заминка в дверях Бык завопил "Да чё там, я лучше ее в пезду поцелую!" Этим все и завершилось.

Вот он гребет энергично а я сижу на корме врубаясь в Танжерскую Бухту. Неожиданно подгребает лодка полная мальчишек-арабов и они вопят Быку по-испански: "Tu nuevo amigo Americano? Quieren muchachos?"

"Нет, quieren much-CHAS"

"Роr que?"

"Es macho por muchachas mucho!"[43]

"Ах," все они размахивают руками и угребают, пытаясь раскрутить заезжих гомиков, они спросили Хаббарда не гомик ли я. Бык греб себе дальше как вдруг устал и заставил грести меня. Мы приближались к концу волнолома. Вода стала неспокойной. "Ах черт, я устал."

"Ну ради Бога еще чуть-чуть чтоб нам с тобой хоть немного вернуться." Бык уже устал и хотел вернуться к себе в комнату сделать маджун и сесть писать свою книгу.

54

Маджун это конфетка которая делается из меда специй и сырой марихуаны (кайфа) — Кайф на самом деле по большей части дает побеги с меньшим количеством листьев на растении химически известном как Мускарин — Бык скатал это все в съедобные шарики и мы их съели, жуя часами, выковыривая из зубов зубочистками, запивая простым горячим чаем — Через два часа зрачки у нас в глазах стали огромными и черными и вот мы вышли в поле за город — Неимовернейший торч давший выход множеству цветных ощущений вроде, "Заметь нежный белый оттенок вон тех цветочков под деревом." Мы стояли под деревом глядя сверху на Танжерскую Бухту. "У меня много видений на этом месте бывает," говорит Бык, уже серьезно, рассказывая мне о своей книге.

Фактически я болтаюсь по его комнате по нескольку часов в день хотя теперь и у меня есть великолепная комната на крыше, но ему хотелось чтобы я тусовался тут примерно с полудня до двух, затем коктейли и обед и большую часть вечера вместе (очень формальный человек) поэтому мне случалось сидеть у него на кровати читая когда зачастую, перепечатывая свою историю, он вдруг сгибался напополам от хохота с того что сам наделал и иногда даже скатывался на пол. Странный сжатый смех исходил из его желудка когда он печатал. Но чтобы никакой Трумэн Капоте не подумал что он просто машинистка, иногда он выхватывал свою ручку и начинал карябать по машинописным страницам которые швырял через плечо когда заканчивал с ними, будто Доктор Мабузе, пока весь пол не усыпался странным этрусским шрифтом его почерка. Между тем как я сказал все волосы были у него набок, но поскольку это лежало в основе моего беспокойства о нем он дважды или трижды отрывался от своего писательства и говорил глядя на меня искренними голубыми глазами "Знаешь ты единственный на свете человек который может сидеть в комнате когда я пишу и я даже не знаю здесь ты или нет?" Великий комплимент, что и говорить. Делал я это просто тем что сосредотачивался на своих собственных мыслях и просто грезил себе, нельзя мешать Быку. "Неожиданно я отрываю взгляд от этого ужасного прикола а ты сидишь и читаешь этикетку на коньячной бутылке."

Саму книгу я предоставлю смотреть читателю. Обнаженный Ужин, вся она про рубашки синеющие при повешениях, кастрации и извести — Великие ужасающие сцены с воображаемыми врачами будущего лечащими машинных кататоников негативными наркотиками чтоб они смогли стереть всех людей с лица земли но когда это свершено Безумный Доктор остается один с самоуправляемым самомагнитофоном который он может изменять или редактировать по желанию, но никого не остается, даже Чико Альбиноса-Мастурбатора на Дереве, чтобы замечать это — Целые легионы говнюков заплатанных как перебинтованные скорпионы, что-то типа этого, вам самим надо прочесть ее, но так ужасно что когда я попытался было начать ее перепечатывать аккуратно через два интервала для его издателей на следующей неделе у меня покатили ужасные кошмары в моей комнате на крыше — вроде вытягивания бесконечных колбас у себя изо рта, из самых своих кишок, целые футы колбас, всё вытягиваешь и вытягиваешь весь ужас того что видел Бык, и писал.

Вы можете говорить мне про Синклера Льюиса великого американского писателя, или про Вулфа, или Хемингуэя, или Фолкнера, но никто из них не был так честен, если не называть… но нет это и не Торо.

"Почему всех этих молоденьких мальчиков в белых рубашках вешают в известняковых пещерах?"

"Не спрашивай меня — Я получаю эти послания с других планет — Я очевидно некий агент с другой планеты но еще не совсем ясно расшифровал свои приказы."

"Но зачем весь этот мерзкий ревм — все эти выделения."

"Я высираю свое образованное среднезападное прошлое раз и навсегда. Все дело в катарсисе где я говорю самое ужасное что могу придумать — Ты только представь, самую кошмарную грязную склизкую ужасную черномазую позу из всех возможных — К тому времени как я закончу эту книгу я стану чист аки ангел, дорогой мой. Эти великие экзистенциэльные анархисты и террористы так называемые никогда даже о своей собственной обоссанной ширинке не упоминали, дорогуша — Им следует ворошить палками собственное говно и анализировать его во имя общественного прогресса."

"Но куда нас все это говно заведет?"

"Давай просто избавимся от говна, по-настоящему Джек." Он извлекает (4 часа пополудни) коньячную бутылку дневного аперитива. Мы оба вздыхаем при виде нее. Бык так много страдал.

55

Четыре часа пополудни это примерно то время когда заглядывает Джон Бэнкс. Джон Бэнкс это симпатяга-декадент из Бирмингема Англия который раньше был там гангстером (он говорит), позже перешел на контрабанду и в самом своем расцвете лихо вплыл в Танжерскую Бухту с контрабандным грузом в своем шлюпе. Может он просто работал на углевозах, я не знаю, поскольку от Бирмингема до Ньюкасла не так уж далеко. Но был он голубоглазым горячим удалым псом из Англии с ихним акцентом и Хаббард его просто любил. Фактически всякий раз когда я навещал Хаббарда будь то в Нью-Йорке или Мехико или Ньюарке или где-нибудь еще у него там всегда в фаворитах бывал raconteur которого он где-то отыскивал чтоб тот потчевал его великолепными байками за коктейлем. Хаббард взаправду был самым элегантным англичанином в мире. Фактически у меня были глюки о нем в Лондоне сидящем перед клубным камином с прославленными врачами, бренди в руке, рассказывающем истории о мире и смеющемся "Хм хм хм" из глубин желудка сгибаясь, как громадный Шерлок Холмс. На самом деле Ирвин Гарден этот сумасшедший Провидец как-то сказал мне довольно серьезно "Ты понимаешь что в Хаббарде есть что-то от старшего брата Шерлока Холмса?"

"От старшего брата Шерлока Холмса?"

"Ты что всего Конан-Дойла не читал? Когда бы Холмс ни застревал распутывая преступление он брал кэб в Сохо и заскакивал к своему старшему брату который всегда был старым пьяницей валялся везде с бутылкой вина в дешевой комнатенке, О восхитительно! совсем как ты во Фриско."

"И что дальше?"

"Старший Холмс всегда говорил Шерлоку как раскрыть дело — он кажется знал все что происходило в Лондоне."

"Разве брат Шерлока Холмса ни разу не надевал галстук и не шел в Клуб?"

"Только к ебенемаме" отвечает Ирвин отмазываясь от меня но теперь я вижу что Бык в самом деле старший брат Шерлока Холмса в Лондоне ботает по фене с гангстерами Бирмингема, чтоб заполучить себе новейший слэнг, поскольку он к тому же еще и лингвист и филолог которого интересуют не только местные диалекты Дерьмошира и других ширей но и весь последний слэнг. Посреди повествования о своих похождениях в Бирме Джон Бэнкс, над окнозатемняющими коньяками и кайфом, выдает поразительную фразу "Вот она перебрасывает мне сладкохлебье своим языком!"

"Сладкохлебье?"

"Не ржануху, бобики."

"А потом?" ржет Бык хватаясь за живот и глаза у него теперь уже сияют славной голубизной хоть в следующий миг он может прицелиться из ружья поверх наших голов и сказать: — "Всегда хотел взять его с собой на Амазонку, если б только можно было расстрелять каждую десятую пиранью."

"Но я ведь еще не закончил про Бирму!" И это вечно был коньяк, байки, а я выходил в сад время от времени и дивился на эту лиловую закатную бухту. Затем когда Джон или другие трепачи уходили мы с Быком шагали в самый лучший ресторан в городе ужинать, обычно стейк в перечном соусе а ля Овернь, или Паскаль поллито а ля Йей, или что-нибудь хорошее, с нечленораздельно скорым черпачком хорошего французского вина, причем Хаббард швырял куриные кости через плечо вне зависимости от того содержал в текущий момент подвальчик Эль Панамы женщин или нет.

"Эй Бык, за столиком у тебя за спиной сидят какие-то длинношеие парижанки в жемчугах."

"La belle gashe,"[44] чмок, куриная кость, "что?"

"Но они все пьют из фужеров на длинных ножках."

"Ах не доставай меня своими новоанглийскими снами" но по правде сказать он никогда не швырял через плечо целую тарелку как это сделал Жюльен в 1944, трах. Учтиво он зажигает однако длиннющий кропаль.

"Разве здесь можно курить марихуану?"

Он заказывает бенедиктин к десерту. Ей-Богу ему скучно. "Когда Ирвин сюда доберется?" Ирвин сейчас в пути с Саймоном на другом югославском сухогрузе но сухогрузе в апреле и без штормов. Вернувшись ко мне в комнату он достает бинокль и вглядывается в море. "Когда же он сюда доберется?" Неожиданно он начинает рыдать у меня на плече.

"Что случилось?"

"Я просто не знаю" — он в самом деле плачет и это действительно всерьез. Он влюблен в Ирвина уже много лет но если вы меня спросите то странною любовью. Как в тот раз когда я показал ему картинку нарисованную Ирвином с двумя сердцами пронзенными стрелой Купидона но по ошибке тот нарисовал древко стрелы только сквозь одно сердце и Хаббард завопил "Вот оно! Вот что я имел в виду!"

"А что ты имел в виду?"

"Эта автократичная личность может влюбиться только в образ самого себя."

"Что это за дела с любовью между взрослыми мужчинами." Это случилось в 1954 году когда я сидел сдома со своей мамой как вдруг неожиданно звонок в дверь. Хаббард пихает дверь внутрь, просит доллар доплатить за такси (за которое на самом деле платит моя мама) и затем сидит там с нами в смятении пиша длинное письмо. А мама моя только-только успела сказать "Держись подальше от Хаббарда, он тебя погубит." Я никогда не наблюдал более странной сцены. Неожиданно Ма сказала: -

"Не хотите ли бутерброда. Мистер Хаббард?" но тот лишь покачал головой и продолжал писать а писал он большое очень личное любовное письмо Ирвину в Калифорнию. Почему он пришел ко мне домой, как признался он мне в Танжере своими скучающими но страдающими тонами, так это "Потому что единственная связь которая в то агонизированное время была у меня с Ирвином шла через тебя, ты получал от него длинные письма о том чем он занимается во Фриско. Трудоемкая человеческая проза но у меня должна была быть с ним какая-то связь, типа ты был этим великим занудой что получал большие письма от моего редкого ангела и я должен был видеть тебя как все-таки лучше чем ничего." Но это меня не оскорбило поскольку я знал что он имеет в виду ибо читал Бремя Страстей Человеческих[45] и завещание Шекспира, да и Дмитрия Карамазова тоже. Мы вышли из дома Ма (сконфуженно) в бар на углу, где он продолжал писать пока его призрак-заместитель все заказывал и заказывал напитки да наблюдал в тиши. Я так любил Хаббарда просто за его большую дурацкую душу. Не то чтобы Ирвин был его недостоин но как во имя всего святого могли они осуществить эту свою великую романтическую любовь с вазелином и презерами?

Если бы Идиот полез к Ипполиту, чего он не делал, то не было бы и никакого подложного Дяди Эдуарда на которого милый чокнутый Бернар щелкал зубами. Хаббард же все писал и писал свое огромное письмо в баре пока Китайский Прачечник наблюдал за ним с той стороны улицы кивая. Ирвин только что завел себе чувиху во Фриско и Хаббард говорит "Могу себе представить эту великую христианскую шлюху" хоть ему и не стоило тогда волноваться, Ирвин вскоре после этого встретил Саймона.

"Какой он, Саймон?" спрашивает он теперь рыдая у меня на плече в Танжере. (О что бы сказала моя мама видя как старший брат Шерлока Холмса рыдает у меня на плече в Танжере?) Я нарисовал в карандаше портрет Саймона чтоб показать ему. Сумасшедшие глаза и лицо. Он на самом деле не поверил. "Давай спустимся ко мне в комнату и попинаем гонг по кругу." Это старое выражение Кэба Кэллоуэя[46] вместо "выкурим трубку опиума." Мы только что подогрелись ею над бессвязными кофе в Зоко-Чико у человека в красной феске которого Хаббард конфиденциально обвинил (мне на ухо) в разнесении желтухи по всему Танжерсу (так на самом деле пишется). Из старой банки из-под оливкового масла, в ней дырка, еще одна дырка для рта, мы напихали в колодезную дыру красного опия-сырца и подожгли и стали вдыхать громадные голубые хавки опиумного дыма. Между тем возник один наш американский знакомый и сказал что нашел блядей о которых я спрашивал. Пока Бык с Джоном курили мы с Джимом нашли девок которые расхаживали в длинных джалабах под неоновыми сигаретными вывесками, отвели их ко мне в комнату, по очереди продернули, и снова спустились еще покурить Опия. (Самое поразительное в арабских проститутках это видеть как она снимает с носа вуаль а затем и длинные библейские хламиды, внезапно не остается ничего кроме персиковой девки со сладострастной ухмылкой и высокими каблуками и больше ничего — однако на улице они выглядят настолько похоронно святыми, эти глаза, одни эти темные глаза во всей этой целомудреннейшей одежде…)

Бык потом смешно взглянул на меня и сказал: "Я ничего не чувствую, а ты?"

"Нет. Настолько мы должно быть пропитались."

"Давай попробуем поесть" и вот мы посыпали щепотками сырой опиумной грязи чашки горячего чая и выпили. Через минуту мы были вусмерть до посинения обдолбаны. Я поднялся наверх со щепоткой и подсыпал себе еще в чай, который заварил на маленькой керосинке любезно купленной мне Быком в обмен за то что я перепечатал первые части его книги. На спине двадцать четыре часа после этого я лыбился в потолок, пока тот маяк Девы Марии вращавшийся на мысу с той стороны Бухты посылал ленту за лентой спасительный свет по плутовскому моему потолку со всеми его болтливыми ртами — Его ацтекскими рожами — Его трещинами сквозь которые видны небеса — Свет моей свечи — Погас по Святому Опиуму — Переживая как я уже сказал этот "Полный оборот" который сказал: "Джек, это конец твоих странствий земных — Ступай домой — Сделай себе дом в Америке — Будь хоть это тем, а то этим, это не для тебя — Святые котята на старой крыше глупого старого родного городка плачут по тебе, Ти Джин — Эти парняги не понимают тебя, а арабы лупцуют своих мулов — " (Чуть раньше в тот же день когда я увидел как араб бьет своего мула я чуть было не бросился к нему не выхватил у него из рук палку, и не избил ею его, что лишь ускорило бы волнения на Радио Каира или в Яффе или где бы то ни было где идиоты лупят своих любящих животных, или мулов, или смертных страдающих актеров обреченных влачить бремя других людей) — Тот факт что славный ящичек отогнут назад это факт лишь для спуска. Спуск приходит, и конец. Напечатайте это в Правде. Но я лежал там двадцать четыре или может быть тридцать шесть часов уставившись в потолок, рыгая в коридорном сортире, по этой жуткой старой опиумной грязи пока тем временем соседняя квартира издавала скрипы педерастической любви которые не беспокоили меня если не считать того что на рассвете милый мальчик-латиноамериканец с печальной улыбкой зашел ко мне в ванную и навалил огромную кучу в биде, которую я увидел наутро в ужасе, мог ли кто-нибудь кроме Нубийской Принцессы наклониться и вычистить ее? Мира?

Всегда Гэйнз твердил мне в Мехико что китайцы говорили что Опиум для сна для меня же сном он не был и я кошмарно ворочался и ворочался в ужасе в постели (люди отравляющие себя стонут), и осознав "Опиум для Ужаса — Де Куинси О Боже — " и я понял что моя мать ждет чтобы я отвел ее домой, моя мать, моя мать которая улыбалась во чреве когда носила меня — Хоть каждый раз я и пел "Зачем Я Родился?" (Гершвинов) она рявкала "Почему ты это поешь?" — Я выхлебываю последнюю чашку О.

Счастливые священники играющие в баскетбол в католической церкви позади, поднимаются на заре звоня в Бенедиктинский Колокол, ради меня, а Стелла Звезда Моря сияет безнадежно на воды миллионов утопших младенцев все еще улыбающихся во чреве морском. Бонг! Я выхожу на крышу и угрюмо выкатываю на всех зенки, священники смотрят снизу вверх на меня. Мы просто лыбимся. Все мои былые друзья звонят в колокола в иных монастырях. Происходит какой-то заговор. Что бы сказал Хаббард? Надежды нет даже в рясах Ризницы. Никогда больше не видеть Орлеанского Моста это не совсем спасение. Самое лучшее это быть как младенец.

56

И мне по-настоящему понравился Танжер, прекрасные арабы которые ни разу даже не взглянули на меня на улице, но держали свои глаза при себе (в отличие от Мексики которая вся из глаз), великолепная комната на крыше с выложенным плиткой патио выходящим на маленькие сонные испано-марокканские жилые дома с пустырем на холме где пасется коза в оковах — Вид поверх тех крыш на Волшебную Бухту с ее простором раскинувшимся к Мысу Ультима, в ясные дни дальней тенью клянчущий Гибралтар вдалеке — Солнечными утрами я бывало сидел во дворике наслаждаясь своими книгами, своим кайфом и католическими колоколами — Даже детские баскетбольные матчи мне было видно если перегнуться подальше и изогнуться и — или прямо под собой я заглядывал в садик Быка, видел его кошек, его самого задумавшегося на минутку на солнышке — А небесными звездными ночами просто опереться на парапет крыши (бетонный) и глядеть в море пока иногда часто я не замечал мерцавших судов подходивших со стороны Касабланки я чувствовал что путешествие того стоило. Но теперь на передозе опиумом я ощущал запутанные тягостные мысли обо всей Африке, всей Европе, о мире — мне хотелось почему-то только Пшеничинок у кухонного окна с сосновым ветерком в Америке — Многие американцы которым вдруг опротивели иностранные земли должно быть испытывают то же самое детское стремление, как Вулф вдруг вспомнивший звяк бутылки одинокого молочника в Северной Каролине когда лежал мучимый в оксфордской комнате, или Хемингуэй вдруг увидевший осенние листья Энн-Арбора в берлинском борделе. Слезы Скотта Фитца навернувшиеся ему на глаза в Испании от мысли о старых башмаках его отца в проеме дверей фермы. Джонни Смит Турист просыпается пьяный в растрескавшейся комнатенке Стамбула плача по мороженому с содовой Воскресным Днем в Ричмондхиллском Центре.

Поэтому к тому времени как Ирвин с Саймоном наконец приехали на свое триумфальное воссоединение с нами в Африке, было уже слишком поздно. Я все больше и больше времени проводил у себя на крыше и теперь на самом деле читал книги Ван Вик Брукса (про жизнь Уитмена, Брет Гарта, даже Чарльза Нимрода из Южной Каролины) чтобы проникнуться домом, совершенно забывая как уныло и мрачно там было лишь совсем недавно словно в Роанук-Рэпидз утраченные слезы — Но с тех пор я потерял вкус к любым дальнейшим наружным исканиям. Как говорит Архиепископ Кентерберийский "Постоянная беспристрастность, желание распасться и служить Господу в спокойствии и молчании," что более-менее описывает его собственные чувства (поскольку сам он Д-р Рэмси ученый) по поводу ухода на покой в этом назойливом как слепень мире. В то время я искренне верил что единственным приличным занятием на свете может быть только молиться за всех, в одиночестве. У меня было множество мистических радостей на моей крыше, и даже когда Бык или Ирвин ожидали меня внизу, как в то утро когда я ощутил как весь живой мир подернулся радостной рябью и все мертвое возрадовалось. Иногда видя что священники наблюдают за мной из окон семинарии, куда они высовывались чтобы тоже посмотреть на море, я думал что они уже обо мне знают (счастливая паранойя). Я думал что они звонят в колокола с особым рвением. Самым лучшим мгновением дня было скользнуть в постель с ночником над книжкой и читать лицом к открытым окнам дворика, звезды и море. Я тоже слышал как оно там вздыхает.

57

Между тем большое милое прибытие стало странным когда Хаббард вдруг напился и стал размахивать своим мачете перед Ирвином который велел ему прекратить всех пугать — Бык ждал так долго, в таких терзаньях, а теперь осознал возможно в собственном опиумном полном повороте что это все равно чепуха — Однажды когда он упомянул об очень хорошенькой девушке которую встретил в Лондоне, дочери врача, и я сказал "Почему б тебе не жениться как-нибудь на такой вот девушке?" он ответил: "О дорогуша я холостяк, я хочу жить один." Ему в особенности не хотелось ни с кем жить, никогда. Он тратил часы глядя в пустоту у себя в комнате как Лазарь, как я. Но теперь Ирвин хотел сделать все правильно. Обеды, прогулки по Медине, предполагаемое путешествие по железной дороге в Фез, цирки, кафе, купанья в океане, походы, я видел как Хаббард хватается в смятении за голову. Все что он сам продолжал делать оставалось тем же самым: его 4-часовые аперитивы сигнализировали о новом восторге дня. Пока Джон Бэнкс и другие трепачи толпились по всей комнате хохоча с Быком, с напитками в руках, бедняга Ирвин корячился над керосинкой готовя больших рыбин которых прикупал на рынке в тот день. Время от времени Бык покупал на нас всех обед в Панаме, но это было слишком дорого. Я дожидался своего следующего авансового перевода от издателей чтоб начать двигаться домой через Париж и Лондон.

Было немного грустно. Бык слишком уставал чтоб выходить наружу поэтому Ирвин с Саймоном вызывали меня снизу из садика совсем как маленькие детишки выкликают тебя через окно детства, "Джек-Ки!" отчего слезы почти накатывали мне на глаза и вынуждали спускаться и идти с ними. "Чего ты такой замкнутый ни с того ни с сего?" кричал Саймон. Я не мог ничего объяснить не говоря им что они мне надоели равно как и всего остального, странная штука когда ее надо сказать людям с которыми провел много лет, все lacrimae rerum[47] сладкой связи сквозь безнадежную мировую тьму, поэтому не говорю ничего.

Мы исследовали Танжер вместе, смешным к тому же было то что Бык недвусмысленно писал им в Нью-Йорк чтоб они ни за какие коврижки не заходили в магометанское заведение типа чайной или других мест где надо было садиться как принято в обществе, где они были бы нежеланны, но Ирвин с Саймоном приехала в Танжер через Касабланку, где уже заруливали в магометанские кафе и курили дурь с арабами и даже покупали у них на вынос. И вот теперь мы зашли в странный зальчик со скамейками и столами где сидели подростки и либо дремали либо играли в шашки и пили зеленый мятный чай из стаканов. Самым старшим пареньком был молодой бродяга в ниспадающем тряпье и бинтах на раненой ноге, босиком, на голове капюшон как у Св. Иосифа, бородатый, 22 или около того, по имени Мохаммед Майе, который пригласил нас к своему столику и извлек мешочек марихуаны которую большим пальцем забил в длинную трубку и зажег и пустил по кругу. Из своих драных одежд он вытащил потертый газетный снимок своего кумира, Султана Мохаммеда. Радио ревело беспрестанными воплями Радио Каира. Ирвин рассказал Мохаммеду Майе что он еврей и что это ништяк и с Мохаммедом и со всеми остальными в этой точке, абсолютно четкая тусня хипстеров и сорванцов вероятно нового «бита» востока — «Бита» в первоначальном истинном смысле следи-за-своим-носом — Поскольку мы действительно видели банды арабского молодняка в голубых джинсах которые крутили рок н ролльные пластинки в музыкальном автомате сумасшедшего притона полного бильярдных машин, совсем как в Альбукерке штат Нью-Мексико или в любом другом месте, а когда мы пошли в цирк то их здоровенная банда улюлюкала и аплодировала Саймону когда они услыхали как тот смеется над жонглером, все оборачивалась, десяток человек, "Йэ! Йэ!" как хепаки на танцах в Бронксе. (Позже Ирвин заехал еще дальше и увидел как то же самое происходит во всех странах Европы и слышал что так же и в России и в Корее.) Старые скорбные Святые Мужи магометанского мира которых называли "Мужи Которые Молятся" (Hombres Que Rison), ходившие по улицам в белых одеждах и в длинных бородах, говорили что только они последние оставшиеся личности которые могли бы разогнать банды арабских хипстеров одним-единственным взглядом. Менты были без разницы, мы наблюдали беспорядки в Зоко-Гранде вспыхнувшие из-за спора между испанскими фараонами и марокканскими солдатами. Бык был там вместе с нами. Вдруг ни с того ни с сего кипящая желтая масса полицейских и солдат и старперов в одеждах и заджинсованного хулиганья нагромоздилась в переулок от стены к стене, мы все повернулись и побежали. Я сам бежал один по одному такому переулочку в сопровождении двух арабских мальчуганов десяти лет смеявшихся вместе со мною на бегу. Я нырнул в испанскую винную лавку как раз когда владелец уже стаскивал вниз скользящую железную дверь, банг. Я заказал малагу пока беспорядки громыхали мимо и вниз по улице. Потом я встретил эту блотню за столиками кафе. "Каждый день беспорядки," гордо сказал Бык.

Но «брожение» на Ближнем Востоке насколько мы все могли видеть было не таким простым как указывали наши паспорта, где власти (1957) запрещали нам к примеру посещать Израиль, что разозлило Ирвина и правильно сделало если судить по тому что арабам было плевать еврей он или кто там еще коль он давал четкости как он все равно обычно делает. Об этой "международной хеповости" я уже упоминал.

Одного взгляда на официальных лиц в Американском Консульстве куда мы пошли из-за нудной бумажной волокиты было достаточно чтобы вы поняли что именно не так с американской «дипломатией» по всему Феллахскому миру: — чопорные официозные квадраты с презрением даже к своим собственным американцам которые случайно не носят галстуков, как будто галстук или то что он собою выражает значил хоть что-нибуть для голодных берберов приезжавших каждое субботнее утро в Танжер на покорных осликах, как Христос, везя корзины жалких фруктов или фиников, и возвращавшихся в сумерках к силуэтам вокруг плацев у подножия холмов возле железной дороги. Железная дорога где до сих пор бродили босоногие пророки и по пути обучали Корану детишек. Почему американский консул даже не зашел в тот зальчик к сорванцам где сидел и курил Мохаммед Майе? или не присел на корточки за пустующими зданиями вместе со стариками-арабами разговаривавшими руками? или хоть что-нибудь? Вместо этого одни личные лимузины, рестораны отелей, банкеты в пригородах, бесконечное липовое неприятие во имя «демократии» всего что суть мозг и соль каждой земли.

Мальчишки-нищие спали уронив головы на столы пока Мохаммед Майе передавал трубку за трубкой крепкий кайф и гашиш, объясняя свой город. Он показал в окно вдоль парапета: "Море раньше было вот здесь." Словно старое воспоминанье о потопе еще держится у врат потопа.

Цирк был фантастической североафриканской мешаниной феноменально проворных акробатов, таинственных глотателей огня из Индии, белых голубок восходивших по серебряным лесенкам, чокнутых комедиантов которых мы не поняли, и велосипедистов которых Эд Салливен никогда не видал а увидать должен. Это было как "Марио и Маг", ночь терзаний и аплодисментов закончившаяся зловещими волшебниками которые никому не понравились.

58

Деньги мои пришли и пора было ехать но тут бедняга Ирвин в полночь зовет меня из садика "Спускайся Джек-Ки, тут в комнате у Быка целая куча хипстеров и чувих из Парижа." И совсем как в Нью-Йорке или Фриско или где бы там ни было вот все они тут сгорбились в марихуанном дыму, разговаривая, четкие девчонки с длинными тонкими ногами в брючках, мужчины с козлиными бородками, одна невероятная тощища после всего а ведь в то время (1957) еще даже официально не началось под названием "Бит Поколения". Подумать только что я так много общего с этим имел, к тому же, фактически в тот самый момент рукопись Дороги набирали для неминуемой публикации а меня уже тошнило от всего этого. Нет ничего более нудного чем «четкость» (не ирвинова отстраненность, или Быка или Саймона, которая суть естественное спокойствие) но рисовочная, на самом деле тайно негнущаяся незаинтересованность скрывающая собой тот факт что этот персонаж неспособен сообщить ничего ни сильного ни интересного, некая социологическая отстраненность которая вскоре станет на некоторое время пунктиком для массы молодежи среднего класса. Там даже есть какая-то оскорбительность, вероятно непреднамеренная, как когда я сказал парижской девчонке только что как она сказала навестившей Персидского Шаха ради Тигриной охоты "Так вы сама на самом-то деле тигра застрелили?" та одарила меня холодным взглядом так словно я только что попытался поцеловать ее у окна Драматической Школы. Или попытался поймать Охотницу. Или чего-то еще. Мне же оставалось только сидеть на краю постели в отчаяньи как Лазарь слушая их ужасные «типа» и "типа ты знаешь" и "ух безумно" и "ништяк, чувак" "полная чума" — Все это готово было прорасти по всей Америке аж до самого уровня старших классов и приписываться частично моих рук делу! Ирвин же не обращал на все это никаког о внимания и хотел знать лишь одно о чем они все равно думают.

Растянувшись на постели лежал как будто откинулся навеки Джо Портман сын известного писателя-путешественника который сказал мне "Я слышал ты едешь в Европу. Как по части поехать со мной Пакетботом? На этой неделе купим билеты."

"Ладно."

Между тем какой-то парижский джазмен объяснял что Чарли Паркер недостаточно дисциплинирован, что джазу нужны европейские классические образцы чтобы придать ему глубины, после чего я и отправился наверх насвистывая «Скрэппл», "О Привав" и "Меня Вставило."

59

После одного долгого похода вдоль полосы прибоя наверх в берберские предгорья где я увидел сам Могреб, я наконец уложил вещи и взял себе билет. Могреб это арабское название страны. Французы называют ее La Marocaine. Ее название мне сообщил малыш чистильщик обуви на пляже выплюнув его и одарив меня яростным взглядом затем попытавшись продать мне грязные картинки а после этого рванув играть в футбол на песке пляжа. Кое-кто из его корешей постарше сказали что не могут достать мне ни одной из молодых девчонок на пляже поскольку те ненавидят «Христиан». А не желаю ли я мальчика? Мы с маленьким чистильщиком наблюдали как один американский гомик сердито рвал грязные картинки и пускал клочки по ветру спеша с пляжа прочь, плача.

Бедный старый Хаббард лежал в постели когда я уезжал и действительно выглядел печально когда схватил меня за руку и сказал "Береги себя, Джек" с таким ударением вверх на моем имени которое пытается облегчить серьезность прощанья. Ирвин и Саймон махали с пристани когда Пакетбот отчаливал. Оба они нацепив очки в конце концов потеряли из виду мои собственные волны когда судно развернулось и направилось к водам у Гибралтара во внезапно поднявшейся массе гладких стеклянных накатов. "Боже милосердный, Атлантида все еще ворчит под низом."

За время путешествия я нечасто видел пацана Портмана. Мы оба были жалко мрачны распростершись на покрытых холстиной шконках среди Французской Армии. Рядом со мной лежал молодой французский солдат который не говорил мне ни слова дни и ночи, просто лежал уставившись в пружины койки сверху, ни разу не поднялся с нами всеми встать в очередь за фасолью, никогда ничего не делал, даже не спал. Он возвращался домой со службы в Касабланке или может быть даже с войны в Алжире. Я вдруг понял что он должно быть сидит на наркоте. У него не было интереса ни к чему вообще кроме его собственных мыслей, даже когда три пассажира-магометанца которым довелось квартировать с нами французскими войсками вдруг подскакивали посреди ночи и начинали хавать свои педацкие обеды из бумажных кулечков: — Рамадан. Не моги пожрать до определенного времени. И я понял еще раз насколько стереотипна "всемирная история" преподаваемая нам газетами и властями. Вот они рядом трое жалких худосочных арабов мешают спать ста шестидесяти пяти французским солдатам, вооруженным притом, посреди ночи, однако ни один сержант или младший лейтенант не заорал "Tranquille!"[48] Все они сносили шум и неудобство в молчании что было куда как почтительно по отношению к религии и личной целостности тех троих арабов. К чему тогда была вся эта война?

Снаружи на палубе днем войска пели на палубе жуя фасоль из своих рационных мисочек. Мимо проплыли Балеарские острова. За мгновение показалось что солдаты на самом деле с нетерпением ждали чего-то веселого и волнующего и дома, во Франции, в Париже особенно, девчонок, оттягов, возвращений домой, восторгов и новых будущих, или совершенной счастливой любви, или чего-то, или может хотя бы Триумфальной Арки. Какие бы видения ни были у американца о Франции или Париже в особенности который никогда там не был, у меня все они были: — даже Жан Габен сидящий покуривая на разбитом бампере на свалке с этим своим галльским героическим пожатием губ "Ca ma navre"[49] от которого у меня подростка мурашки по коже бегали когда я думал обо всей этой дымной Франции реалистической четкости, или даже хотя бы мешковатые штаны Луи Жуве поднимающегося по лестнице дешевого отеля, или очевидная мечта о длинных ночных улицах Парижа наполненных веселыми хлопотами годящимися для любого кино, или внезапная великая красота сырого пальто и берета, всякая подобная ерунда и все это полностью испарилось стоило мне на следующее утро увидеть ужасные белые меловые утесы Марселя в тумане и мрачный собор на одном заставивший меня прикусить губу как будто я забыл свое собственное глупое воспоминание. Даже солдаты хмурились сходя цепочкой с судна в сараи таможенных охранников когда мы пробрались сквозь несколько скучных каналов к нашей причальной стенке. Воскресное утро в Марселе, куда теперь? Кто-то в кружевную гостиную, кто-то в бильярдную, кто-то в квартирку на втором этаже пригородного коттеджа на шоссе? Кто-то в квартирку на третьем этаже. Кто-то в кондитерскую. Кто-то на дровяной склад (такой же мерзкий как дровяные склады на рю Папино в Монреале). (В этом пригородном коттедже на первом этаже живет зубной врач.) Кто-то аж к длинной жаркой стене где-нибудь посреди Булони ведущей к тетушкам в черном сидящим в гостиной свирепо поглядывая? Кто-то в Париж? Кто-то торговать цветами в Галле завывающими зимними утрами? Кто-то стать кузнецом где-нибудь возле рю Сен-Дени и ее шлюх в черных пальто? Кто-то бездельничать когда не черта делать пока днем не откроются кинотеатры на рю Клиньянкур? Кто-то стать большим презрительно ухмыляющимся звонильщиком по телефону из ночного клуба Пигаль, а на улице дождь со снегом? Кто-то стать подсобным рабочим в темных погребах на рю Рошешуа? На самом деле я не знаю.

Я отвалил сам по себе, со своим большим рюкзаком, в сторону Америки, своего дома, своей собственной тусклой Франции.

60

В Париже я сидел на вынесенных на мостовую стульчиках Кафе Бонапарт разговаривая с молодыми художниками и девчонками, на солнышке, пьяный, в городе лишь четыре часа, и тут подваливает такой Рафаэль свингуя по площади Сен-Жермен углядев меня аж за целую милю и вопя "Джек! Вот ты где? Тебя окружают миллионы девчонок! Чего ты такой мрачный? Я покажу тебе Париж! Любовь тут везде! Я только что написал поэму она называется Перу!" (Пеуу!) "У меня для тебя есть девчонка!" Но даже он сам знал что это шутка однако солнышко было теплым и мы чувствовали себя отлично снова напиваясь вместе. «Девчонки» были хамоватыми студенточками из Англии и Голландии которые искали случая испортить мне настроение обзывая меня мудилой как только я ничем не показывал что собираюсь обихаживать их весь сезон с оцветоченными записками и корчами агонии. Я просто хотел чтобы они раздвинули ноги в человеческой постели и забыли про это. Боже мой так неможно коль скоро в романтическом экзистенциальном Париже сам Сартр! Впоследствии эти же самые девчонки будут рассиживать в столицах мира утомленно цедя своему эскорту из латинцев, "Я просто в ожидании Годо, чувак." По улицам взад и вперед бродят действительно восхитительные красотки но все они идут куда-то в другое место — туда где их, однако, ожидает по-настоящему прекрасный молодой француз с пылающими надеждами. Бодлеровская тоска возвращалась долго маша из Америки, но она вернулась, начиная с Двадцатых. Изнуренный Рафаэль и я несемся купить большую бутыль коньяку и затаскиваем рыжего ирландца с двумя девчонками в Булонский Лес выпить и потрещать на солнышке. Своими разъезжающимися пьяными глазами, однако, я все-таки вижу нежный парк и женщин и детей, как у Пруста, все они веселы как цветочки у себя в городе. Я замечаю как парижские полицейские тусуются группами восхищаясь женщинами: только возникнет какая беда а у них уже тут целая бригада и конечно же их знаменитые перелины со встроенными монтировками. На самом деле я чувствую что мне по кайфу врубаться в парижскую жизнь именно так, самому, личные заметки, но я обречен на несколько дней в точности того же что можно найти в Гринвич-Виллидж. Ибо Рафаэль позже тащит меня на встречи со сварливыми американскими битниками в квартирах и барах и вся эта «четкость» вылазит снова, только сейчас Пасха и в фантастических кондитерских Парижа шоколадные рыбки в витринах длиной в три фута. Но это все одно великое хождение по Сен-Мишелю, Сен-Жермену по кругу снова и снова пока мы с Рафаэлем не заканчиваем в улицах ночи словно в Нью-Йорке озираясь куда бы еще пойти. "Мы не могли бы найти где-нибудь Селина мочеиспускающего в Сену или взрывающего несколько кроличьих клеток."

"Пошли сходим к моей девчонке Нанетте! Я тебе ее отдам." Но когда я ее вижу то понимаю что никогда он мне ее не отдаст, она абсолютная красавица до дрожи и любит Рафаэля до смерти. Мы все весело отчаливаем шишкабобствовать и боповать. Я всю ночь провожу переводя ему ее французский, как она его любит, затем приходится переводить ей его английский, как он это знает но.

"Raphael di qu'il t'aime mais il veux vraiment faire l'amour avec les etoiles! C'est ca qu'il dit. Il fait l'amour avec toi dans sa maniere drole." ("Рафаэль говорит что любит тебя но на самом деле ему хочется заниматься любовью со звездами, он так сказал, он занимается с тобой любовью по своему по-смешному."

Хорошенькая Нанетта говорит мне на ухо в шумном арабском коктейль-баре: "Dit lui que ma soeur vas m'donner d'l'argent demain." ("Скажи ему что моя сестра завтра даст мне денег.")

"Рафаэль чего б тебе ее мне просто не отдать! У нее нет денег!"

"Что она только что сказала?" Рафаэль насильно влюбил в себя дерчонку не умея даже поговорить с нею. Все это заканчивается тем что человек постукивает меня по плечу и я просыпаюсь с головой уроненной на стойку бара где играют прохладный джаз. "Пять тысяч франков, пожалуйста." Это пять из моих восьми, мои парижские деньги все закончились, оставшиеся три тысячи франков равняются 7.50 долларам (тогдашними) — в обрез доехать до Лондона и взять денег у моего английского издателя и плыть домой. Я разозлился как черт на Рафаэля что тот заставил меня все истратить и вот он опять вопит на меня какой я жадина и я поистине нигде. И не только то что пока я валялся там на его полу он всю ночь занимался любовью с Нанеттой, а та похныкивала. Наутро я выскальзываю наружу под предлогом того что в кафе меня ждет девушка, и так и не возвращаюсь. Я просто брожу по всему Парижу с мешком за спиной выглядя так странно что даже шлюхи Сен-Дени не смотрят на меня. Я покупаю себе билет в Лондон и долго ли коротко ли но еду.

Но я увидел в конце концов парижанку своей мечты в пустом баре где прихлебывал кофе. Работал там только один человек, приятный на вид парень, и тут входит прелестная парижанка такой медленной чарующей походочкой мол-некуда-идти, руки в карманах, говоря, просто "Ca va? La vie?"[50] Очевидно бывшие любовники.

"Qui. Comme ci comme ca."[51] И она бросает ему такую вялую улыбку которая стоит больше чем все ее нагое тело, по-настоящему философскую улыбку, ленивую и амурную и готовую ко всему, даже к дождливым дням, или шляпкам на Набережной, ренуаровская женщина которой больше нечего делать кроме как зайти навестить своего старого возлюбленного и поддеть его расспросами о жизни. Такую мождо увидеть даже в Ошкоше однако, или в Лесистых Холмах, но что за походка, что за ленивая грация как будто любовник преследовал ее на велосипеде от самого депо а ей и дела не было. Песни Эдит Пиаф выражают такой тип парижанки, целые дни за ласканием волос, на самом деле скука, кончающаяся внезапными ссорами из-за денег на шубку которые взлетают из окна так громко что даже печальная старая Сюртэ в конце концов приходит пожать плечами по поводу трагедии и красоты, зная все время что это ни трагично ни прекрасно а просто скука в Париже и любовь потому что больше нечем заняться, в самом деле — Парижские любовники смахивают пот и разламывают длинные булки в миллионе миль от Гёттердаммерунга за Марной (я полагаю) (никогда так и не встретившись с МарленДитрих на Берлинской Улице) -

Я приезжаю в Лондон вечером. Вокзал Виктория, и сразу же иду в бар под названием «Шекспир». Но с таким же успехом я мог бы зайти к Шраффту: — белые скатерти, тихонько позвякивающие бармены, дубовые панели среди плакатов Стаута, официанты в смокингах, тьфу. Я вылетаю оттуда как можно скорее и иду слоняться по ночным улицам Лондона с этим мешком по-прежнему у меня за плечами а бобби наблюдают за тем как я прохожу с этой странной неподвижной ухмылочкой которую я так хорошо помню, которая говорит: "Вот он, под самым носом, Джек-Потрошитель вернулся на место своих преступлений. Пригляди-ка тут за ним пока я звякну Инспектору."

61

Может их тоже едва ли можно винить потому что пока я гулял сквозь туманы Челси в поисках чипсов с рыбой один бобби шел в полуквартале впереди, лишь смутно я мог различить его спину и высокую каскетку, и содрогающийся стих пришел мне на ум: "Кто задушит бобби в тумане?" (уж и не знаю почему, лишь потому что стоял туман и его спина была повернутая ко мне и ботинки мои были молчаливыми пустынными башмаками на мягкой подошве как ботинки у разбойников) — А на границе, то есть на таможне Английского Канала (Ньюхейвен) они все оделяли меня странными взглядами как будто знали меня и поскольку у меня в кармане было всего пятнадцать шиллингов (2 доллара) они чуть было не запретили мне въезжать в Англию вообще, уступив лишь когда я предъявил им доказательства того что я американский писатель. Даже тогда, однако, бобики стояли наблюдая за мной с той слабой злобной полуулыбкой, мудро потирая челюстями, даже кивая, будто хотели сказать "Мы уже видали таких прежде" хотя если б я был с Джоном Бэнксом меня бы давно засадили в кутузку.

Из Челси я повлек свой горестные мешок по всему центру Лондона в туманной ночи, закончив изможденным на Флит-Стрит где ей-Богу видел старого 55-летнего Жюльена из Таймс покручивавшего ус совсем как Жюльен (которой шотландского происхождения), спешившего на мелькающих ногах газетчика в ближайший паб, Король Луд, пениться на пива из бочек Британии — Под уличным фонарем прямо там где прогуливались Джонсон и Босуэлл, вот идет он, в твидовом костюме, "все знает" и прочее, позабавленный новостями Эдинбурга, Фолклендов и Лайра.

Мне удалось занять пять фунтов у своего английского агента у него дома и я поспешил через Сохо (Субботней Полночью) ища себе комнату. Пока я стоял перед магазинов пластинок разглядывая конверт альбома с большой добродушной физиономией американского хипстера Джерри Маллигэна кучка стиляг выплеснувшаяся с тысячами других из ночных клубов Сохо подканала ко мне, как заджинсованные марокканские хипстеры но все прекрасно одетые однако в жилетках и отглаженных брючках и в сияющих ботинках, говоря "Скажи-ка, ты знаешь Джерри Маллигэна?" Как они засекли меня в этом рванье и с рюкзакам я никогда не узнаю. Сохо это Гринвич-Виллидж Лондона полный печальных греческих и итальянских ресторанчиков с клетчатыми скатертями при свечах, и джазовых притончиков, ночных клубов, стриптизных точек и тому подобного, с десятками блондинок и брюнеток крейсирующих ради денег: "Пассушай, дорогуша" но ни одна на меня даже не взглянула поскольку я был так ужасно одет. (Я приехал в Европу в лохмотьях рассчитывая ночевать в стогах с хлебом и вином, а тут нигде никаких стогов.) «Стиляги» это английский эквивалент наших хипстеров и абсолютно ничего общего не имеют с "Рассерженными Молодыми Людьми" которые вовсе никакие не уличные типы покручивающие на углах ключами на цепочках а интеллектуальные джентльмены среднего класса с университетским образованием большинство их изнежено, а когда не изнежено, то политично вместо того чтобы быть артистичными. Стиляги же пижоны перекрестков (вроде нашей собственной породы особо влатанных или по меньшей мере «резких» хипстеров в пиджаках без лацканов или в мягких голливудско-ласвегасских спортивных рубашках). Стиляги пока еще не начали писать или по крайней мере публиковаться а когда начнут то заставят Рассерженных Молодых Людей выглядеть академическими позерами. Обычная бородатая богема тоже шляется по Сохо но они были тут задолго до Доусона или Де-Квинси.

Пиккадилли-Сёркус, где я нашел себе дешевый номер в отеле, это Таймс-Сквер Лондона вот только там есть очаровательные уличные артисты которые танцуют и играют и поют за пенни что им швыряют, кое-кто из них печальные скрипачи заставляющие вспомнить пафос диккенсовского Лондона.

Что изумило меня почти так же сильно как и все остальное так это жирные спокойные полосатые коты Лондона причем некоторые мирно спали прямо в дверях мясных лавок а люди осторожно перешагивали через них, прямо на солнцепеке в опилках но лишь на вытянутый нос от ревущего движения трамваев автобусов и машин. Англия должна быть страной котов, они мирно обитают по всем задним заборам Сент-Джонз-Вуда. Пожилое дамы любовно пичкают их совсем как Ма кормит моих кошек. В Танжере или Мехико кота едва ли увидишь, разве только поздно ночью, потому что беднота часто ловит и ест их. Я чувствовал что Лондон благословен своим добрым отношением к котам. Если Париж это женщина изнасилованная фашистским вторжением, то Лондон мужчина в которого никогда не проникали а он лишь покуривал трубку, попивал свой портер или половину-на-половину, да благословлял своего кота по мурлыкающей голове.

В Париже холодными ночами жилые дома вдоль Сены выглядят уныло как жилые дома Нью-Йорка на Риверсайд-Драйве январскими ночами когда все негостеприимные порывы Гудзона бьют людей мокрыми клочьями из-за углов их вестибюлей, но на берегах Темзы ночью кажется есть какая-то надежда в мерцании реки, Ист-Энда на той стороне, что-то дьявольски по-английски полное надежды. Во время войны я тоже видел внутреннюю часть Англии, те невероятно зеленые местности призрачных лугов, велосипедистов ожидавших у железнодорожных переездов чтоб добраться домой к крытому соломой домику и очагу — я любил ее. Но у меня не было времени и желанья болтаться тут, я хотел ехать домой.

Идя однажды ночью по Бейкер-Стрит я на самом деле начал искать адрес Шерлока Холмса совершенно забыв что он был всего лишь фикцией ума Конан-Дойла.

Я получил свои деньги в конторе агентства на Стрэнде и купил билет до Нью-Йорка на голландские судно п/х Ньё-Амстердам отправлявшееся из Саутгемптона в тот же вечер.

Часть четвертая. Проездом через Америку снова

62

Итак я совершил это большое путешествие в Европу как раз в самое неподходящее время в своей жизни, как раз когда мне опротивела всяческая новизна переживаний, поэтому я в спешке рвал дальше и вот я уже возвращаюсь, май 1957-го, пристыженный, обездушенный, хмурый, оборванный и чокнутый.

И вот когда Ньё-Амстердам отчаливает в море от саутгемптонского причала в тот же вечер я впархиваю в ресторан третьего класса изголодавшийся по своему ужину а там двести пятьдесят изощренно одетых туристов сидят за блестящими приборами и белыми скатертями обслуживаемые услужливыми официантами в смокингах под величественными канделябрами. Официанты оглядывают меня с ног до головы когда видят меня в джинсах (мои единственные штаны) и фланелевой рубахе с расстегнутым воротником. Я прохожу сквозь их строй к назначенному мне столику в самой середине ресторана где у меня четверо соседей в безупречных костюмах и платьях, оу. Смеющаяся девушка-немка в вечернем платье: немец в костюме суровый и аккуратный: два голландских молодых бизнесмена направляющихся к Лучоу в Экспортный Нью-Йорк. Но я вынужден здесь сидеть. И довольно странно но немец вежлив со мной, даже кажется я ему нравлюсь (немцам я всегда нравлюсь почему-то), поэтому когда крыса-официант начинает терять со мной терпение когда я пробегаю глазами невероятно роскошное меню с мешающимися мыслями ("Ух это будет миндальный лосось в винном соусе или ростбиф о жюс с пти пом-де-тер де прантан или омлет спесьяль с авокадным салатом или филе-миньон с грибным гарниром, mon doux,[52] что же мне делать?") и он говорит гадко постукивая себе по запястью: "Ну решайте наконец!" немецкий юноша смотрит на него негодующе. А когда официант уходит принести мне жареные мозги и асперж холландез он говорит, "На фашем месте я пы от неко это не потерпел!" Он отрезает мне это как фашист, на самом же деле как хорошо воспитанный немец или джентльмен с континента в любом случае, но с симпатией ко мне, однако я говорю: -

"Мне все равно."

Он указывает что кому-то должно быть дело иначе "Этот люти станут шестоким унд сапутут сфой место!" Я не моту объяснить ему что мне наплевать потому что я франко-канадский ирокезо-американский аристократ бретонско-корнуэльский демократ или даже битовый хипстер но когда официант возвращается немец делает так чтоб он побегал еще. Между тем девушка-немка весело наслаждается предвкушая наш шестидневный вояж с тремя приятными молодыми европейцами и даже поглядывает на меня с непосредственной человеческой улыбкой. (Я уже сталкивался с официальным европейским снобизмом когда прогуливался по Сэвил-Роу или Треднидл-Стрит или даже по Даунинг-Стрит и на меня лыбились правительственные хлыщи в жилетках, которым лучше бы лорнетки подошли, и вся недолга.) Но на следующее утро меня бесцеремонно пересадили за угловой столик где я не так бы бросался в глаза. Что до меня то я бы предпочел вообще есть на камбузе кладя локти на стол. Теперь же я был загнан к трем престарелым голландским учительницам, девочке 8 лет и американской девушке лет 32 с темными кругами разгула под глазами которая меня не доставала если не считать того что махнула свои немецкие снотворные пилюли на мои марокканские (сонерилы) но ее снотворное на самом деле оказалось стимулянтом какой-то ужасающей разновидности который спать не давал.

Итак трижды в день я прокрадывался в свой уголок ресторана и приветствовал этих теток тусклой улыбкой. Рев веселого хохота подымался с моего прежнего немецкого стола.

В моей каюте был еще один старик, прекрасный старый голландец куривший трубку, но ужасным было то что его старуха-жена постоянно заходила подержать его за руку и поговорить, поэтому мне даже умыться возле раковины было неловко. У меня была верхняя койка где я читал денно и нощно. Я заметил что у пожилой голландской дамы была почти та же самая почти что хрупкая нежная белая кожа на лбу и бледно-голубые вены какие можно иногда увидеть на рембрандтовском портрете… Между тем, поскольку наши каюты третьего класса располагались в корме судна, нас тошнотворно качало и кренило всю дорогу до самого Нантакетского Плавучего Маяка. Первоначальная толпа в ресторане убывала с каждым днем поскольку всех скашивала морская болезнь. В первый вечер за соседним столиком целый клан голландцев начал было ржать и жрать, все братья и сестры и родня ехавшая жить или в гости в Америку, но к тому времени как мы два дня как отошли от Саутгемптона только один сухопарый брат остался мрачно жевать все что ему ни приносили, подобно мне боясь что вся эта хорошая еда входившая в стоимость билета (225 долларов) пойдет на помойку, даже заказывая добавки и угрюмо съедая их. Я сам заставлял своего нового молоденького официанта носиться туда и обратно за добавками десертов. Я не собирался пропускать ни единых взбитых сливок, тошнило или нет.

По вечерам веселенькие стюарды вечно организуют танцы с комическими шляпами но так было когда я надевал свою ветровку на молнии заматывался шарфом и мерял шагами палубы, иногда пробираясь на палубу первого класса и быстренько делая круги по пустому завывающему ветром променаду, там ни души. Я скучал по своему старому одинокому спокойному югославскому сухогрузу, однако, поскольку днем можно было видеть всех этих закутанных больных в палубных шезлонгах уставившихся в пустоту.

На завтрак я обычно ел холодный ростбиф с голландским хлебом с изюмом и в сахарной пудре за которым следовали обычная яичница с беконом и кофейник кофе.

Один раз американская девушка и ее светловолосая подруга-англичанка настояли чтоб я сходил с ними в спортзал, который вечно пустовал, только позже я понял что они вероятно хотели посексовать. Они с томлением пожирали глазами симпатичных моряков, наверное начитались романов о "судовых романчиках" и отчаянно пытались закрутить такой до Нью-Йорка. Немного помогло то что я лично мечтал о своей телятине и окороке запеченном в фольге. Однажды утром в тумане воды успокоились и остекленели и вот уже перед нами оказался Нантакетский Маяк за которым несколько часов спустя возник плавучий мусор Нью-Йорка включая пустую картонную коробку с надписью СВИНИНА С БОБАМИ КЭМПБЕЛЛА при виде которой я чуть не расплакался от радости вспомнив Америку и всю ее свинину с бобами от Бостона до Сиэттла… и может быть те сосны в окне усадьбы поутру.

63

Итак я рванул из Нью-Йорка и вниз на Юга забрать свою маму, загруженный еще одним издательским авансом (100 долларов) — Остановившись лишь настолько чтобы провести два дня с Элис которая теперь была мягкой и хорошенькой в Весеннем платьице и рада видеть меня — Несколько пив, немного любовок, немного слов шепотом на ушко, и вот уже я отчаливаю к своей "новой жизни" пообещав что вскоре ее увижу.

Моя мама и я упаковали все жалкие мусорки жизни и позвонили перевозчикам дав им единственный калифорнийский адрес который я знал, коттержа Бена Фагана в Беркли — Я прикинул что мы поедем туда автобусом, все три тысячи ужасных миль, снимем в Беркли квартирку и у нас еще останется масса времени чтоб направить перевозчиков к нашему новому дому который как я пообещал себе станет моим окончательным пристанищем (надеясь на сосны).

Наш «мусор» состоял из старой одежи которую я больше никогда носить не буду, коробок со старыми моими рукописями аж с 1933 года на уже пожелтевшей бумаге, жалкие лампы накаливания и представьте себе галоши (галоши в старой Новой Англии), пузырьки лосьона для бритья и святой воды, даже электролампочки захованные много лет назад, старые мои курительные трубки, баскетбольный мяч, бейсбольная перчатка. Боже мой даже бита, старые шторы которые так никогда и не повесили за отсутствием дома, свернутые ненужные лоскутные коврики, книги весом в тонну (даже старые издания Раблэ без обложек) и всевозможные непредставимые кастрюльки и сковородки и грустные кнюси которые людям почему-то обязательно нужно хранить чтобы жить дальше — Потому что я до сих пор помню ту Америку когда люди путешествовали и у них всего-то багажа было что бумажный пакет, вечно перевязанный бечевкой — Я до сих пор помню ту Америку где люди ждали в очередях своего кофе и пончиков — Ту Америку 1932 года когда люди рылись в свалках на берегах рек ища мусор который еще можно было продать… Когда мой отец торговал галстуками или рыл канавы для ВПА — Когда старики с джутовыми мешками по ночам шарили в помойных баках или собирали редкий конский навоз на улицах — Когда ямсу радовались. Но вот она процветающая Америка 1957 года и люди смеются над всем нашим мусором в сердцевине которого тем не менее моя мама спрятала свою непременную швейную корзинку, свое непременное распятие, и свой непременный семейный альбом — Не говоря уже о своих непременных солонке, перечнице, сахарнице (все полные) и своем непременном куске мыла уже наполовину смыленном, все это завернуто в непременные простыни и одеяла с постелей еще не виданных.

64

Вот теперь я рассказываю о самом важном человеке во всей этой истории, и о самом лучшем. Я заметил как большинство моих собратьев по перу кажется «ненавидит» своих матерей и строит по этому поводу большие фрейдистские или социологические философии, фактически пользуясь этим как прямой темой своих фантазий, или по крайней мере утверждая так — Я часто задаюсь вопросом спали ли они когда-нибудь до четырех часов пополудни и просыпались ли когда-нибудь и видели как их мать штопает им носки в печальном свете от окна, или возвращались с революционных ужасов выходных дней и видели как она зашивает прорехи в окровавленной рубахе с тихой вечной головой склоненной над иглой — И не в мученической позе обиды, отнюдь, а на самом деле серьезно погрузившись в шитье, шитье муки безрассудства и утраты, сшивая сами дни твоей жизни с почти что радостной целеустремленной суровостью — А когда холодно она накидывает этот свой платок и шьет дальше, а на плите вечно побулькивает картошка — Некоторые невротики просто бесятся при виде такого душевного здоровья в комнате — Иногда я сам бешусь поскольку был так глуп что рвал рубашки и терял башмаки и терял и рвал надежду в клочья в этой глупой штуке которая называется дикостью — "У тебя должен быть спускной клапан!" часто орал на меня Жюльен, "выпускай этот пар а не то свихнешься!" раздирая на мне рубашку только чтобы Мемер[53] два дня спустя сидела в своем кресле зашивая ту же самую рубашку лишь потому что это рубашка и она моя, ее сына — Не чтобы я почувствовал себя виноватым а чтоб просто починить рубашку — Хотя я всегда чувствовал себя виноватым когда слышал как она говорила: "Такая славная рубашка была, заплатила за нее 3,35 в Вулворте, зачем ты разрешаешь этим психам рвать на тебе так рубашки. Cа раs d'bon sens".[54] А если рубашку уже невозможно было починить она бывало всегда стирала ее и убирала "на заплаты" или чтоб сделать из нее лоскутный коврик. В одном из таких ее ковриков я различил три десятилетия страдальческой жизни не только моей собственной но и ее, моего отца, моей сестры. Она б саму могилу туда вшила если б можно было. Что же касается еды, то ничего не выбрасывалось: случайная недоеденная картофелина заканчивала тем что восхитительно лакомо поджаривалась рядом с кусочком более нового мяса, или четверть луковицы находила дорогу в банку домашнего маринованного лука или старые уголки ростбифа во вкуснющее домашне-булькающее фрикассе. Даже старый драный носовой платок стирается и штопается и в него лучше сморкаться чем в десять тысяч новых Носовых Платков Братьев Брукс с праздной монограммой. Любая приблудная игрушка которую я покупал для ее полки «штукенций» (маленькие мексиканские ослики из пластмассы, или свинки-копилки или вазочки) оставалась на этой полке многие годы, должным образом протираемая от пыли и эстетически размещенная в зависимости от ее вкусов, крохотная дырочка прожженная сигаретой в старых джинсах неожиданно залатывается лоскутками джинсухи 1940 года. В ее швейной корзинке есть деревянная штопальная игла (как маленькая кегелька) которой лет больше чем мне. Ее иголки некоторые сделаны в Нашуе в 1910-м. С течением лет ее семья пишет ей все более пылкие письма осознавая что именно они потеряли когда забрали ее сиротские деньги и истратили их. На телевизор который я купил ей на свои жалкие сбережения 1950 года она смотрит с верой, это лишь битый старый приемник Моторолы 1949 года. Она смотрит рекламу где женщины наряжаются а мужчины хвастают и даже не знает в комнате я или нет. Это все отдохновение для ее глаз. Мне снились кошмары где она и я находим ломти копченой говядины на старых помойках Нью-Джерси субботним утром, или где верхний ящик ее комода открыт посреди дороги Америки и видны шелковые панталоны, четки, жестяные баночки с пуговицами, мотки ленты, подушечки для иголок, пуховки от пудры, старые беретики и коробочки с ватой собранной из старых пузырьков из-под лекарств. Ну что может подавить такую женщину? Когда бы мне что-нибудь ни понадобилось у нее это где-нибудь есть: — аспирин, мешочек льда, бинтик, банка дешевых спагетти в буфете (дешевых но хороших). Даже свечка когда большое цивилизованное электричество вырубает.

Для ванны, туалета и раковины у нее есть большие банки чистящего порошка и дезинфектантов. У нее есть сухая метелка и дважды в неделю она лазит мне под кровать за махрами пыли которые затем выколачивает за подоконник, "Tiens![55] У тебя в комнате чисто!" Завернута где-то в переезжающей коробке большая корзинка бельевых прищепок развешивать стирку куда бы она ни поехала — Я вижу как она выходит с корзиной мокрого белья держа прищепку во рту, а когда у нас нет двора, то прямо в кухне! Поднырни под белье и достань себе пива из ледника. Как мама Хуинена, готов спорить, достаточно чтоб просветить любого действительно истинным «Дзэном» того как жить в любое время и как надо.

Тао говорит, многословнее чем одним словом, что женщина заботящаяся о своем доме уравнила Небо и Землю.

Затем субботними вечерами она гладит на расхлябанной доске купленной целую жизнь назад, ткань вся побурела от подпалин, скрипучие деревянные ножки, но все постиранное выходит отглаженным и белым и складываясь убирается в изумительно выстеленные бумагой ящики чтоб пользоваться дальше.

Ночью когда она спит я склоняю голову от стыда. И знаю что наутро когда проснусь (может в полдень) она уже сходит в магазин на своих сильных «крестьянских» ногах и вернется со всей этой провизией громоздящейся в сумках с латуком на вершине, с моими сигаретами на вершине, с горячими собаками и гамбургерами и помидорами и бакалейными чеками "показать мне", жалкие нейлоновые чулки на самом деле извиняющись допущенные до моего взора — Ах я, и все те девчонки которых я знал в Америке которые только отщипывали от голубого сыра и оставляли его черстветь на подоконнике! Которые тратили часы перед зеркалом с голубыми тенями для глаз! Которые желали такси чтоб съездить за молоком! Которые стонали по воскресеньям без ростбифа! Которые бросали меня потому что я жаловался!

Мода сегодня на то чтоб говорить что матери стояли на пути вашей половой жизни, как будто моя половая жизнь на квартирах девчонок в Нью-Йорке или в Сан-Франциско имела что-то общее с моими спокойными воскресными ночами за чтением или писанием в уединении моей чистой домашней спальни, когда ветерки шуршат шторами а машины шваркают мимо — Когда кот мяукает на леднике а там уже баночка Девяти Жизней для моей бэби, принесенная Ма субботним утром (пишет свои списки) — Как будто кроме секса больше ничего нет в моей любви к женщине.

65

Мать снабдила меня средствами достигать мира и здравого смысла — Она не терзала своего отпрыска тирадами о том что я не люблю ее и не переворачивала тумбочки с косметикой — Она не кидалась на меня гарпией и не мурлыкала мне за то что я занят своими мыслями — Она лишь зевала в одиннадцать и отправлялась в постель со своими четками, словно жила в каком-нибудь монастыре с Преподобной Матерью О'Шэй — Я мог бы лежать там на своих чистых простынях и думать о том, чтоб выскочить снять замызганную дикую шлюху с волосьями перевязанными чулками но это не имело никакого отношения к моей матери — Я был свободен поступить так — Поскольку любой человек любивший друга и следовательно поклявшийся оставить его и его жену в покое, может поступить так же и для своего друга своего отца — Каждому свое, а она принадлежала моему отцу.

Но убогие скалящиеся грабители жизни говорят нет: говорят "если человек живет со своей матерью он не состоявшийся": и даже Жене божественный знаток Цветов сказал что человек любящий свою мать есть худший мерзавец на свете: если психиатры с волосатыми запястьями вроде психиатров Рут Хипер до дрожи желающие снежных бедер молоденьких пациенток: или больные женатики в глазах у которых нет мира кипятящиеся по поводу дыры холостяка: или смертоносные химики без единой мысли надежды все они говорят мне: "Дулуоз ты лжец! Ступай живи с женщиной и борись и страдай с нею! Ступай кишеть в волосах блаженства! Ступай трещать колесиком вслед за яростью! Отыщи фурий! Будь историчен!" и все время я сижу там наслаждаясь и вуслаждаясь сладким глупеньким миром моей матери, дамы подобных которой вы больше не найдете если только не поедете в Синьцзян, Тибет или Лампор.

66

Но вот мы во Флориде с двумя билетами до Калифорнии стоим ждем автобуса на Новый Орлеан где пересядем до Эль-Пасо и ЛА — Во Флориде в мае жарко — Я страстно хочу выбраться отсюда и двинуть на запад за Восточно-Техасскую Равнину к тому Высокому Плато и дальше за Водораздел к сухим Аризониям и за них — Бедная Ма стоит там абсолютно завися от меня, каким бы дураком я ни был как видите. Интересно что мой отец говорит на Небесах? "Этот сумасшедший Ти Джин тащит ее за три тысячи миль в отвратительных автобусах единственно ради мечты о святой сосне." Но с нами заговаривает парнишка стоя на нашей стороне в очереди, когда я говорю интересно доберемся мы когда-нибудь или придет ли наконец автобус он говорит:-

"Не волнуйтесь, доедете." Интересно откуда он узнал что мы доедем. "Не только доедете, но и вернетесь и поедете в другое место. Ха ха ха!"

И все же едва ли в мире или по крайней мере в Америке есть что-то более жалкое чем трансконтинентальное путешествие автобусом с ограниченными средствами — Больше трех дней и трех ночей не меняя одежды, подскакивая от городка к городку, даже в три часа ночи когда наконец засыпаешь тебя потряхивает на железнодорожном переезде Ошкоша и все огни ярко зажигаются чтобы проявить твою оборванность и усталость на сиденье — Делать это, как я так часто делал, будучи сильным молодым человеком, само по себе достаточно плохо, но когда это надо делать 62-летней даме… Я в самом деле довольно часто задавался вопросом что думает мой отец на Небесах и молился чтобы он дал моей маме сил завершить это без слишком большого ужаса — Однако разве не бодрее она была чем я — И она придумала потрясный трюк чтобы мы могли полдерживать сравнительно хорошую форму, аспирины с кока-колой три раза в день чтоб успокоить нервы.

С середины Флориды мы катили на исходе дня по холмам с апельсиновыми рощами к рукояточным Таллахэссям и мобайловым Алабамам поутру, никакого Нового Орлеана и в помине до самого полудня а уже довольно обессилели. Настолько неохватная страна понимаешь когда пересекаешь ее на автобусах, ужасные отрезки между равно ужасными городами все они выглядят одинаково когда смотришь из автобуса скорбей, из неизбежного автобуса на-котором-никогда-не-доедем останавливающегося везде (шутка о Грейхаунде тормозящем под каждым столбом[56]) а хуже всего череда свеженьких воодушевленных водителей через каждые две или три сотни миль предупреждающих чтобы все расслабились и были счастливы.

Иногда в течение ночи я бывало смотрел на свою бедную спящую маму жестоко распятую в этой Американской ночи из-за того что нет денег, нет надежды на деньги, нет семьи, нет ничего, лишь я глупый сын состоящий из одних планов которые все сгущены из тьмы в конце концов. Господи как прав был Хемингуэй когда сказал что от жизни нет средства — и подумать только эти отрицающие все ханжи шебуршащие бумажками будут еще писать снисходительные некрологи о человеке который сказал правду, нет кто перевел дыхание от боли чтоб рассказать такую историю!… Нет средства но в уме своем я воздеваю кулак к Горним Небесам все равно обещая отхлестать кнутом первую же сволочь которая попробует смеяться над человеческой безнадегой — Я знаю что смешно молиться моему отцу этому шмату навоза в могиле но все же я все равно ему молюсь, а что мне еще делать? презрительно фыркать? шелестеть бумажками по столу и рыгать от рациональности? Ах спасибо Господи за всех Рационалистов что достались червям и паразитам. Спасибо Господи за всех разжигающих ненависть политических фельетонистов у которых нет ни лева ни права о которых можно вопить в Могиле Космоса. Я говорю что все мы возродимся с единственным, что мы не будем больше собой а будем просто Спутниками Единственного, и именно это заставляет меня ехать дальше, и маму мою тоже. У нее с собой в автобусе ее четки, не отказывайте ей в этом, это ее способ утвердить факт. Если между людьми не может быть любви то пускай любовь будет хотя бы между человеком и Богом. Человеческое мужество это опиат но опиаты тоже человечески. Если Бог опиат то я тоже. Следовательно ешьте меня. Ешьте ночь, долгого опустошенного американца между Сэнфордом и Бздэнфордом и Бацфордом и Шмацфордом, ешьте гематоды паразитически свисающие с безотрадных южных дерев, ешьте кровь на земле, мертвых индейцев, мертвых пионеров, мертвые форды и понтиаки, мертвые Миссиссиппи, мертвые руки отчаявшейся безнадежности омывающей под низом — Кто такие люди, если они могут оскорблять людей? Кто эти люди что носят штаны и платья и глумятся? О чем я говорю? Я говорю о человеческой беспомощности и невероятном одиночестве во тьме рожденья и смерти и спрашиваю "Над чем в этом смеяться?" "Как можно умничать в мясорубке?" "Кто насмехается над страданием?" Вон моя мать кусок плоти который не просил рождаться, спит беспокойно, видит сны о надежде, рядом со своим сыном который тоже не просил рождаться, который думает отчаянно, молится безнадежно, в подскакивающем земном механизме едущем из никуда в никуда, все время в ночи, хуже всего именно поэтому все время в полуденном сверкании зверских дорог Побережья Залива — Где тот камень что поддержит нас? Зачем мы здесь? Какой сумасшедший колледж захочет устраивать семинар где люди говорят о безнадежности, вечно?

А затем Ма просыпается посреди ночи и стонет, сердце мое разрывается — Автобус переваливается по задворкам Говнотауна чтоб подобрать одну-единственную посылку на предутренней станции. Стоны повсюду, вплоть до задних сидений где черные страдальцы страдают не меньше оттого что кожа у них черная. Да уж, в самом деле "Всадники Свободы", лишь потому что кожа у тебя «белая» и скачешь ты на переднем сиденье автобуса страдаешь ты не меньше -

А надежды нет просто нигде потому что мы все разъединены и пристыжены: если Джо говорит что жизнь грустна Джим скажет что Джо глупый потому что не имеет значения. Если Джо говорит что нам нужна помощь Джим скажет что Джо хлюздопёр. Или если Джо скажет что Джим мерзавец Джим разревется в ночи. Или чего-нибудь еще. Просто ужасно. Единственное что можно сделать это быть как моя мама: терпеливым, верящим, осторожным, тусклым, защищать самого себя, радоваться маленьким добрякам, с подозрением принимать большие, опасаться греков несущих Рыбу, делать все по-своему, никому не причинять боли, следить за своим носом, и заключить свою сделку с Богом. Ибо Господь наш Ангел-Хранитель и сие факт доказанный лишь тогда когда доказательств больше не существует.

Вечность, и Здесь-и-Теперь, суть одно и то же.

Отправьте это сообщение обратно Мао, или Шлезингеру в Гарвард, или еще и Герберту Гуверу.

67

Как я уже сказал, автобус прибывает в Новый Орлеан в полдень, и мы вынуждены сойти со всем нашим перепутанным скарбом и ждать четыре часа экспресса на Эль-Пасо поэтому я и Ма решаем поисследовать Новый Орлеан и размять ноги. В уме у себя я воображал большой достославный обед в абалонском ресторане Латинского Квартала среди решетчатых балкончиков и пальм но как только мы находим такой ресторанчик возле Бурбон-Стрит цены в меню оказываются такими высокими что мы вынуждены робко удалиться в то время как веселые бизнесмены и советники и сборщики налогов продолжают себе обедать. В три часа они вернутся к себе в конторы за столы шелестя пятирижды размноженными луковошелухичными новостями касательно негативных формальностей и припихивая их сквозь дальнейшие бумажные машины размножающие их еще в десять раз чтоб потом разослать их и сделать с каждой еще по три копии и закончиться в корзинах для бумаг когда приспеет время получать жалованье. За всю крепкую еду и питье что им дают они возвращают бумажки в трех экземплярах, с подписью, хоть я и не могу понять как это делается когда вижу покрытые потом руки копающие канавы на улицах под колошматящим солнцем Залива -

Единственно прикола ради мы с Ма решаем зайти в ново-орлеанский салун где есть устричный бар. И там ей-Богу наступает лучшее время в ее жизни когда она пьет вино, ест устрицы на половинке ракушки с piquante,[57] и кричит сумасшедшие разговоры со старым итальянцем-устричником. "Вы женаты, а?" (Она всегда спрашивает у стариков женаты ли они, поразительно насколько женщины подыскивают себе мужей вплоть до самого конца.) Нет, он неженат, а не хотелось бы ей теперь немного гребешков, может отваренных на пару? и они обменялись именами и адресами но потом никогда не писали. Между тем Ма вся в возбуждении от того что она наконец в знаменитом Новом Орлеане и когда мы гуляем она покупает крохотных куколок и конфет с пралине вся возбужденная в лавках и запаковывает их нам в багаж чтоб отправить назад почтой в подарок моей сестре во Флориду. Упорная надежда. Как и отец мой она просто не позволит ничему обескуражить себя. Я робко плетусь рядышком. Ведь она это делала 62 года: когда ей было 14 вот она, на заре, идет на обувную фабрику работать до шести вечера, и так до вечера субботы, 72-часовая рабочая неделя, вся ликует в предвкушении этого жалкого субботнего вечера и воскресенья когда будет воздушная кукуруза и качели и песни. Разве можно побить таких людей? Когда феодальные бароны отхватывали свою десятину, робели ли они перед ликованием своих крестьян? (и без того окруженные всеми этими тупыми рыцарями так и жаждущими чтоб им всадили изощренные садисты из другого бурга).

И вот мы возвращаемся на автобус до Эль-Пасо но лишь после часа стояния в очереди в голубых автобусных выхлопах, нагруженные подарками и багажом, разговаривая со всеми, и вот с ревом отъезжаем вверх вдоль реки а затем по равнинам Луизианы, снова сидя спереди, чувствуя себя уже повеселевшими и отдохнувшими а еще потому что я купил маленькую пинту кира чтоб по глоточку скоротать дорогу.

"Мне все равно что другие скажут," говорит Ма наливая стопку в свой дамский складной стаканчик, "немного выпить никогда никому не вредило!" и я соглашаюсь пригибаясь за спинкой сиденья водителя чтоб тот не засек в зеркальце и закладывая за воротник. Несемся мы к Лафайетту. Когда к своему изумлению мы слышим как местные говорят по-французски точь-в- точь как мы в Квебеке, каджуны всего лишь акадийцы но времени нет, автобус уже уезжает в Техас.

68

В красноватых сумерках мы катимся через техасские равнины беседуя и попивая но вскоре пинта истощается и бедная Ма засыпает снова, всего лишь безнадежная малышка в мире, а ехать еще огого сколько а когда мы туда доберекся то что? Корриган, и Крокетт, и Палестайн, скучные остановки, вздохи, бесконечность этого, лишь полпути через континент, еще одна ночь бессонницы впереди и еще одна за ней, а потом еще одна — Ох ты ж -

Ровно через 24 часа и потом еще через шесть после приезда в Новый Орлеан мы в конце концов мчим по Долине Рио Гранде в мигание ночи Эль-Пасо, все девять сотен miserere[58] миль Техаса позади, мы оба совершенно отупели и онемели от усталости, я понимаю что больше ничего не остается как только слезть с автобуса и снять номер в гостинице и хорошенько выспаться прежде чем ехать дальше в Калифорнию за более чем еще одну тысячу ухабистых миль -

И в то же самое время я покажу своей маме Мексику за маленьким мостом в Хуарес.

69

Всем известно каково после двух суток тряски на колесах вдруг лежать в неподвижных постелях на неподвижной земле и спать — Совсем рядом с автостанцией я снял номер и вышел купить цыпленка-в-корзинке пока Ма мылась — Оглядываясь сейчас на это я понимаю что для нее это было большим путешествием с приключениями вроде заезда в Новый Орлеан и остановок в номерах отелей (4.50 доллара) а теперь она завтра впервые попадет в Мексику — Мы выпили еще полпинты и съели цыпленка и уснули как убитые.

Наутро, имея восемь часов до отхода автобуса, мы совершили крутую вылазку перепаковав весь наш багаж и заперев его в камере хранения на автостанции за 25 центов — Я даже заставил ее пройти одну милю до моста в Мексику пешком разминки ради — На мосту мы заплатили по три цента с носа и перешли на другую сторону.

Сразу же мы оказались в Мексике, то есть, среди индейцев в индейской земле — среди запахов грязи, кур, включая сюда ту пыль Чихуахуа, лимонных очистков, лошадей, соломы, индейской усталости — Крепкий запах кантин, пива, затхлости — Вонь рынка — И вид прекрасных старых испанских церквей возвышающихся на солнце со всеми своими скорбными величественными Мариями Гвадалупами и Крестами и трещинами в стенах — "О Ти Джин! Я хочу зайти вон в ту церковь и зажечь Папе свечку!"

"Окей." И когда мы входим то видим старика стоящего на коленях в проходе с руками распростертыми в покаянии, реnitente,[59] он стоит так на коленях часами, старое серапе накинуто на плечо, старые башмаки, шляпа на церковном полу, потрепанная старая седая борода. "О Ти Джин, что он сделал такого за что он так удручен? Не могу поверить что этот старик когда-то совершил что-то по-настоящему дурное!"

"Он penitente," говорю я ей по-французски. "Он грешник и не хочет чтобы Бог забывал его."

"Pauvre bonhomme!" и я вижу кaк какая-то женщина оборачивается и смотрит на Ма решив что та сказала «Pobrecito»[60] а именно это она и так сказала. Но самое жалостное зрелище вдруг в старой церкви Хуареса это женщина в платке вся в черном, босиком, с младенцем на руках медленно ползущая на коленях по проходу к алтарю. "А там что стряслось?" вскрикивает моя мама в изумлении. "Эта бедная мамаша ничего плохого не совершала! У нее что муж в тюрьме? Она несет этого малютку!" Я рад теперь что взял Ма в такое путешествие чтоб она увидела настоящую церковь Америки если ничего больше. "Она тоже грешница? Эта малышка тоже кается? Она всего его запеленала как шар своим платком!"

"Я не знаю почему."

"Где же священник почему не благословит ее? Здесь никого нет кроме этой несчастной маленькой мамаши и этого бедного старика! Это Церковь Марии?"

"Это церковь Марии Гвадалупы. В Гвадалупе в Мексике крестьянин нашел платок с Ее Ликом отпечатавшимся на нем как на плащанице которой женщины накрывали Иисуса на кресте."

"Это случилось в Мексике?"

"Si."

"И они молятся Марии? Но эта бедная женщина лишь на полпути к алтарю — Она движется медленно медленно медленно на коленях вся тихая. О но это ведь хорошие люди эти индейцы ты говoришь?"

"Oui[61] — Индейцы тут как американские индейцы но здесь испанцы их не уничтожали" (по-французски). "Ici les espanols sont maries avec les Indiens."[62]

"Pauvre monde![63] Они веруют в Бога совсем как мы! Я этого не знала, Ти Джин! Я никогда ничего подобного не видела!" Мы подкрались к алтарю и зажгли свечки и положили монетки в церковную копилку заплатив за воск. Ма помолилась Богу и перекрестилась. Пустыня Чихуахуа задувала в церковь пыль. Маленькая мамаша все еще ползла на коленях с младенцем спокойно спавшим у нее на руках. На глаза Мемер навернулись слезы. Теперь она поняла и Мексику и зачем я приезжал сюда так часто хоть и болел дизентерией или худел или бледнел. "С'est du monde qu'il on du coeur,"[64] прошептала она, "вот люди у которых есть сердце!"

"Oui."

Она опустила доллар в церковную машинку надеясь что он как-то принесет что-нибудь хорошее. Она никогда не забывала этого дня: фактически даже сегодня, пять лет спустя, она до сих пор прибавляет молитву за маленькую мамашу с ребенком ползущую к алтарю на коленях: "У нее в жизни было что-то не так. С мужем, или может быть ребенок заболел — Мы никогда не узнаем — Но я всегда буду молиться за эту маленькую женщину. Ти Джин когда ты привел меня туда ты показал мне — я никогда не верила что когда-нибудь увижу такое — "

Годы спустя, когда я встретился с преподобной Матерью в Вифлеемском Бенедиктинском Монастыре и разговаривал с нею сквозь деревянную решетку обители, и рассказал ей об этом, она заплакала…

А тем временем старик Penetente по-прежнему стоял на коленях раскинув руки, все ваши Запаты и Кастры приходят и уходят а Старое Покаянье все так же остается и всегда будет, как Старик Койотль в Горах Наваха и Предгорьях Мескалеро на севере:

Вождь Бешеный Конь глядит на север

с глазами полными слез —

Первый снег налетает

Джеронимо плачет —

нет пони

С одеялом.

70

К тому же было очень смешно находиться в Мексике с мамой потому что когда мы вышли из церкви Святой Марии то сели в парке отдохнуть и порадоваться солнышку, а рядом сел старый индеец в платке, с женой, не говоря ни слова, глядя прямо перед собой в свой большой приезд в Хуарес с холмов пустыни или из-за них — Приехал на автобусе или на ослике — И Ма предложила им сигаретку. Сначала старый индеец боялся но в конце концов взял, а она предложила ему еще одну для жены, по-французски, на квебекском ирокезском французском, "Vas il, ai paw 'onte, un pour ta femme"[65] поэтому тот взял, озадаченный — Старуха ни разу даже не взглянула на Мемер — Они знали что мы американские туристы но таких туристов никогда не бывало — Старик медленно зажег свою сигарету и уставился прямо перед собой — Ма спросила меня: "Они боятся разговаривать?"

"Они не знают как себя вести. Они никогда ни с кем не встречаются. Они приехали из пустыни. Они даже по-испански не говорят только по-индейски. Скажи Тарахумаре."

"Как вообще такое можно выговорить?"

"Скажи Чихуахуа."

Ма говорит «Чихуахуа» и старик ухмыляется ей а старуха улыбается. "До свиданья" говорит Мемер когда мы уходим. Мы бродим по славному маленькому парку полному детей и людей и мороженого и шариков и подходим к странному человеку с птицами в клетке, который ловит наш взгляд и вопит привлекая внимание (я повел маму задними улочками Хуареса.) "Чего он хочет?"

"Судьбу! Его птицы предскажут тебе судьбу! Дадим ему один песо и его маленькие птички схватят полоску бумаги и там будет написана твоя судьба!"

"Окей! Синьёр!" Птичка клювом выхватывает клочок бумаги из груды бумажек и отдает человеку. Тот со своими усиками и ликующими глазами разворачивает его. Там написано следующее: -

"У тебя будет хорошая фортуна с тем кто твой сын который тебя любит. Говорит птица."

Он отдает нам бумажку смеясь. Поразительно.

71

"Так," говорит Мемер когда мы под руку идем по улицам Старого Хуареса, "откуда могла эта глупая птица знать что у меня есть сын или вообще что-нибудь обо мне — фу какая тут пылища!" когда эта миллионно миллионнопесчинная пустыня дует пылью вдоль дверей. "Ты мне можешь это объяснить? Что такое один песо, восемь центов? И птичка все это знала? Ха?" Как Эстер у Томаса Вулфа, "Ха?", только любовь длится дольше. "Тот парень с усами нас не знает. А его птичка знала всё." Она надежно запрятала птичкин клочок себе в кошелек.

"Птичка знавшая Жерара."

"И птичка выбрала бумажку с его сумасшедшим лицом! Ах но люди-то здесь бедные, а?"

"Ага — Но правительство об этом очень сильно заботится. Раньше здесь целыми семьями на тротуарах спали завернувшись в газеты и афиши боя быков. А девушки продавали себя за двадцать центов. У них хорошее правительство после Алемана, Карденаса, Кортинеса — "

"Бедная птичка Мексики? И маленькая мамаша! Я всегда могу сказать что видела Мексику." Она выговаривала «Мексика» по-своему.

И вот я купил пинту хуаресского бурбона в лавке и мы отправились назад к американской автостанции в Эль-Пасо, сели в большой двухъярусный Грейхаунд на котором было написано «Лос-Анжелес», и с ревом рванули в красных сумерках пустыни отхлебывая из пинты на своих передних сиденьях треплясь с американскими матросами которые ничегошеньки не знали ни о Святой Марии из Гвадалупы ни о Маленькой Птичке но все равно были добрыми парнягами.

И пока автобус гнал по этой пустой дороге среди крутых пустынных холмов и горбов лавы словно по лунному пейзажу, мили и мили опустошения к этой последней слабо проступающей Чихуахуанской Горе к Югу или к сухому скалистому хребту Нью-Мексико к Северу, Мемер со стаканчиком в руке сказала: "Я боюсь вон тех гор — они пытаются сказать нам что-то — они могут свалиться нам на головы в любую минуту!" И она наклонилась сказать об этом матросам, которые расхохотались, и предложила им выпить и даже расцеловала их в вежливые щеки, и им это понравилось, такая сумасшедшая мать — Никто в Америке никогда не поймет снова что она пыталась им сказать о том что видела в Мексике или в Целой Вселенной. "Те горы там не просто так! Они там чтоб сказать нам что-то! Они такие милые мальчики," и она уснула, и всё, а автобус гудел себе дальше в Аризону.

72

Но мы сейчас в Америке и на заре уже город под названием Лос-Анжелес хоть никто и не видит что общего в нем может быть с ангелами пока мы заховываем наше снаряжение в ячейки в ожидании 10-часового утреннего автобуса в Сан-Франциско и выходим на серые улицы найти где можно выпить кофе с гренками — 5 утра слишком уж рано для чего бы то ни было и все что нам удается увидеть это ночные останки ужаснувшихся хулиганов и кровавых пьяниц шатающихся вокруг — Я хотел показать ей яркий счастливый ЛА телевизионных шоу Арта Линклеттера или мимолетные картинки Голливуда но увидели мы лишь кошмар Отвратительного конца, избитых торчков да шлюх да чемоданы перевязанные веревками, пустые светофоры, никаких птиц здесь, никакой Марии — но грязь и смерть да. Хотя в нескольких милях за этими ожесточенными ужасными мостовыми лежали мягкие сияющие берега Тихого океана Ким Новак которых она никогда не увидит, где hors d'oeuvres[66] выбрасывают морским псам — Где Продюсеры тусуются со своими женами в кино которого никогда не снимали — Но все что бедная Мемер вообще увидела в ЛА так это предутренняя избитость, хулиганье, причем некоторые из них индейцы Америки, мертвые тротуары, обилие полицейских автомобилей, обреченность, свистки спозаранку как свистки спозаранку в Марселе, изможденный уродливый ужасный Калифорнийский Город не-могу-больше-что-я-здесь-делаю mierda[67] — О, тот кто хоть когда-либо жил и страдал в Америке знает что я имею в виду! Тот кто ездил угольными вагонами из Кливленда или лыбился на почтовые ящики в Вашингтоне Округ Колумбия тот знает! Тот кто вновь истекал кровью в Сиэттле или вновь истекал кровью в Монтане! Или облезал в Миннеаполисе! Или умирал в Денвере! Или плакал в Чикаго или говорил "Простите я горю" в Ньюарке! Или торговал ботинками в Винчендоне! Или вспыхивал в Филадельфии! Или разгонялся в Тунервилле! Но я вам скажу что нет ничего ужаснее пустых рассветных улиц американского города если только его не швыряют Крокодилам в Нил просто так а кошачьи жрецы улыбаются. Рабы в каждом туалете, воры в каждой дырке, сутенеры в каждой пивнушке. Начальники выписывают краснофонарные ордера — Банды шпаны в черных куртках и с утиными хвостиками на каждом углу некоторые из них стиляги, я молюсь на самом деле своему Папе "Прости меня за то что я протащил Мемер сквозь все это в поисках чашечки кофе" — Те же самые улицы которые я знал прежде но не с ней — Но каждый злобный пес в злом царстве понимает когда видит человека с его матерью, поэтому благослови вас всех.

73

После целого дня езды по зеленым полям и садам прекрасной Долины Сан-Хоакин, даже на мою маму производит впечатление хоть она и замечает сухой утёсник на тех дальних холмах (и уже пожаловалась и правильно на тростниковые пустоши Тусона и пустыни Мохейв) — пока мы сидим там до смерти обдолбанные усталостью, разумеется, но почти уже на месте, осталось лишь пятьсот миль долины наверх к северу и Город — долгий сложный способ объяснять вам что мы приезжаем во Фресно в сумерках, немного гуляем, снова садимся теперь с фантастически энергичным водителем-индейцем (какой-то мексиканский паренек из Мадеры) отчаливаем рванувшись к Окленду а водитель обрушивается на что ни попадя на этом двухрядном шоссе по Долине (99) заставляя целые популяции встречных машин вздрагивать и нырять поглубже на свою полосу — Он их просто протаранит.

И вот мы приезжаем в Окленд ночью, суббота, (я как раз довершая последний глоток калифорнийского портвейного пойла смешанного со льдом автостанции) бах, мы сначала видим избитого пьянчугу всего в крови шатающегося по автостанции в поисках первой помощи — Мама моя даже смотреть уже не может, она проспала всю дорогу от Фресно, но видит это зрелище и вздыхает спрашивая себя что дальше, Нью-Йорк? может быть Адская Кухня или Нижний Восточный Ист-Сайд? Я обещаю себе что покажу ей кое-что, хороший домик и немного тишины и деревьев, совсем как мой отец должно быть обещал когда перевозил ее из Новой Англии в Нью-Йорк — Я собираю все сумки и стопарю автобус в Беркли.

Довольно скоро мы выезжаем из центральных улиц Окленда с пустыми шатрами кинотеатров и скучными фонтанами и катимся по длинным бульварам где полно старых белых коттеджей 1910 года и пальм. Но по большей части других деревьев, ваших калифорнийских северных деревьев, ореха и дуба и кипариса, и наконец подъезжаем к Университету Калифорнии где я веду ее по лиственной улочке со всеми нашими пожитками к блеклой тусклой лампе старого Бхикку Бена Фагана занимающегося в своей хижине на заднем дворе. Он нам покажет где снять номер в гостинице и завтра поможет найти квартиру либо на втором либо на первом этаже коттеджа. Он мой единственный знакомый в Беркли. Ей-Богу пока мы подходим по его высокой траве то видим его в увитом розами окне с головою склоненной над Писанием Ланкаватары, и он улыбается! Я не могу понять чему он улыбается, майя! Будде смеющемуся на Горе Ланка или чему? Но вот идем старый горестный я и моя ма по двору с ободранными чемоданами появившись почти как призраки капающие из моря. Он улыбается!

На миг, фактически, я удерживаю маму и шикаю на нее чтоб понаблюдать за ним (мексиканцы называют меня "авантюристом") и ей-Богу он просто сидит один-одинешенек в ночи улыбаясь над старыми истинами Бодхисаттв Индии. С ним не ошибешься. Он улыбается счастливо, на самом деле, беспокоить его настоящее преступление — но это нужно сделать, а кроме того он будет доволен и может быть даже потрясен до того что Увидит Майю но я вынужден протопать по его крыльцу и сказать "Бен, это Джек, я со своей мамой." Бедная Мемер стоит у меня за спиной полузакрыв свои бедные глаза от нечеловеческой усталости, и отчаянья к тому же, недоумевая что теперь пока здоровый старина Бен топает к маленькой увитой розами двери с трубкой во рту и говорит "Ну, ну, ну, много ты понимаешь?" Бен слишком умен и по-настоящему слишком мил для того чтоб сказать что-нибудь вроде "Ну здрасьте вам, когда это вы приехали?" Я уже написал ему заранее но рассчитывал скорее приехать как-то днем и снять номер прежде чем свалиться ему на голову, может в одиночку пока Мемер могла бы почитать Журнал Лайф или поесть бутербродов у себя в номере. Но вот 2 часа ночи я совершенно оцепенел, я не видел ни гостиниц ни комнат внаем из автобуса — Мне хотелось как-то опереться на плечо Бена. К тому же с утра ему нужно было на работу. Но та улыбка, в цветочном молчании, все в Беркли спят, да еще над таким текстом как Писание Ланкаватары где говорятся вещи вроде Зрите волосяную сеть, она реальна, говорят глупцы, или вроде Жизнь подобна отражению луны на воде, какая из них настоящая луна? что означает: Реальность есть нереальная часть нереальности? или наоборот, когда открываешь дверь входит кто-нибудь или ты сам?

74

И улыбаясь над этим в западной ночи, а звезды водопадом над его крышей словно пьяницы спотыкающиеся вниз по лестнице с фонариками в задницах, целая хладноросая ночь северной Калифорнии которую я так любил (эта свежесть дождевых лесов), этот аромат свежей зеленой мяты растущей среди спутанных мясистых сорняков и цветов.

Маленькому домику хватало истории, к тому же, как я уже показывал ранее, он был пристанищем Бродяг Дхармы в прошлом где мы устраивали большие чайные дискуссии о Дзэне или сексуальные оргии и ябъюм с девчонками, где мы крутили на фонографе музыку и громко пьянствовали в ночи будто Веселые Мексиканцы в этом тихом коллегиальном соседстве, никто почему-то не жаловался — То же самое разбитое кресло-качалка до сих пор стояло на маленькой уолт-уитменовской розовой веранде что была вся в лианах и цветочных горшках и покоробленном дереве — На задворках до сих пор валялись маленькие Богопротекающие горшочки Ирвина Гардена, его кустики помидоров может быть какие-нибудь наши посеянные монетки или фотоснимки — Бен (калифорнийский поэт из Орегона) унаследовал это славное местечко после того как все рассеялись на восток причем некоторые аж до самой Японии (как старый Бродяга Дхармы Джарри Вагнер) — И вот он сидел там улыбаясь над Писанием Ланкаватары в тихой калифорнийской ночи странным и милым зрелищем после всех этих трех тысяч миль из Флориды, для меня — Он по-прежнему улыбался когда пригласил нас сесть.

"Что теперь?" вздыхает бедная Мемер. "Джеки притащил меня сюда из самого дома моей дочери во Флориде без планов, без денег."

"Здесь вокруг куча славных квартир по пятьдесят долларов в месяц," говорю я, "а кроме этого Бен может нам показать где снять комнату на сегодня." Куря и улыбаясь и таща большую часть наших сумок старый добрый Бен ведет нас к гостинице в пяти кварталах отсюда на углу Университета и Шэттак где мы снимаем два номера и ложимся спать. То есть, пока Мемер спит я иду обратно в домик с Беном поворошить старые времена. Для нас то было странное спокойное время между эрой наших дней Безумцев Дзэна в 1955 году когда мы читали свои новые стихи большим аудиториям в Сан-Франциско (хоть я никогда и не читал, был только как бы ведущим с кувшином вина) и наступающей эрой газеты и критиков писавших о ней и называвших ее "Поэтическим Ренессансом Бит-Поколения Сан-Франциско" — И вот Бен сидел скрестив ноги вздыхая и говорил: "Ох здесь ничего особенного не происходит. Наверное скоро уже поеду обратно в Орегон." Бен такой большой розовый чувак в очках и с большими спокойными голубыми глазами как у Лунного Профессора или у Монахини в самом деле. (Или как у Пэта О'Брайена только он чуть не убил меня когда я спросил не ирландец ли он когда мы впервые познакомились.) Ничего уже не удивляет его даже мой странный приезд посреди ночи с мамой; луна будет сиять на воду все равно и куры будут нести больше яиц и никто не узнает происхождения безграничных кур без яйца. "Чему ты улыбался когда я увидел тебя в окне?" Он заходит в крохотную кухоньку и заваривает чайник чаю. "Я не хочу нарушать твоего отшельничества."

"Я вероятно улыбался потому что в страницах запуталась бабочка. Когда я высвободил ее, и черная кошка и белый кот оба начали за нею гоняться."

"А цветок стал гоняться за котами?"

"Нет, приехал Джек Дулуоз с вытянутой рожей о чем-то беспокоясь, в 2 часа ночи даже свечи с собою не неся."

"Тебе понравится моя мама, она настоящая Бодхисаттва."

"Мне она уже нравится. Мне нравится как она мирится с тобой, с тобой и с твоими сумасшедшими трехтысячемильными идеями."

"Она обо всем позаботится…"

Смешная штука с Беном, в первый вечер когда я и Ирвин познакомились с ним он проплакал всю ночь уткнувшись в пол, мы ничем не могли его утешить. Закончилось все тем что он никогда больше с тех пор не плакал. Он только что спустился с горы где провел все лето (Гора Закваска) как я позже, и написал целую книгу новых стихов которых терпеть не мог, и кричал: "Поэзия это одна сплошная наколка. Кому нужны все эти умственные разграничения в мире который уже мертв, уже поехал на другой берег? Ничего просто больше не остается." Но теперь он чувствовал себя лучше, с этой улыбкой, говоря: "Уже не имеет значения, мне приснилось что я Татхагата двенадцати футов длиной с золотыми пальцами на ногах и что мне все уже безразлично." Вот он сидит по-турецки, слегка склоняясь влево, мягко летя сквозь ночь с улыбкой Горы Малайя. Он возникает голубым туманом в хижинах поэтов в пяти тысячах миль отсюда. Он странный мистик живущий один улыбаясь над книгами, мама моя на следующее утро в гостинице говорит "Что за парень этот Бенни? Жены нет, семьи нет, делать нечего? У него есть работа?"

"Он на полставки проверяет яйца в университетской лаборатории на горке. Зарабатывает как раз себе на фасоль и вино. Он Буддист."

"Ты со своими Будлистами! Почему вы не держитесь своей собственной религии?" Но мы выходим в девять утра и немедленно чудесным образом находим прекрасную квартиру, первый этаж с цветником во дворе, и платим аренду за месяц вперед и притаскиваем свои чемоданы. Беркли-Уэй 1943 прямо рядышком со всеми магазинами а из окна моей спальни на самом деле виден Мост Золотые Ворота над водами за коньками крыш в десяти милях отсюда. Там даже есть камин. Когда Бен приходит с работы домой я захожу за ним в его домик и мы идем покупаем целую курицу на жареху, кварту виски, сыра с хлебом и все прибамбасы, и в тот же вечер у огня пока мы все напиваемся на новой квартире я жарю курицу на сковородке из рюкзака прямо на поленьях и у нас пир горой. Бен уже купил мне подарок, пестик приминать табак мне в трубке, и мы сидим покуривая у огня с Мемер.

Но слишком много виски и нас всех развозит и мы отключаемся. В квартире уже есть две кровати и посреди ночи я просыпаюсь и слышу как Мемер стонет от выпитого и почему-то понимаю что наш новый дом уже отныне проклят.

75

А кроме этого Мемер уже говорит что горы Беркли сверзятся на нас при землетрясении — К тому же она терпеть не может утреннего тумана — Когда она ходит в прекрасные супермаркеты вниз по улице у нее все равно не хватает денег купить того чего ей на самом деле хочется — Я выскакиваю и покупаю радио за двенадцать долларов и все газеты чтоб она не скучала но ей не нравится — Она говорит "Калифорния зловещая. Я хочу тратить свои чеки соцстраха во Флориде". (Мы живем на мои 100 долларов в месяц и на ее 84 доллара в месяц.) Я начинаю видеть что она никогда не сможет жить нигде кроме как поблизости от моей сестры, которая ее великий кореш, или возле Нью-Йорка, который некогда был ее великой мечтой. Я Мемер тоже нравился но я с нею не болтаю по-бабьи, все время в основном трачу на чтение и писание. Старый добрый Бен иногда заходит нас как-то развеселить хоть на нее он лишь нагоняет тоску. ("Он как старый Дедушка! Где ты нашел таких людей? Он просто старый добрый Дедушка он не молодой человек!") Со своим запасом марокканских тонизирующих пилюль я пишу и пищу при свече у себя в комнате, неистовства старого ангела-полночи, делать больше нечего, или гуляю по улицам в густой листве подмечая разницу между желтыми фонарями и белой луной и возвращаясь домой и рисуя хозяйственной краской на дешевой бумаге, тем временем пья дешевое вино. Мемер нечем заняться. Наша мебель скоро придет из Флориды, вся эта затраханная масса о которой я уже рассказывал. Я следовательно осознаю что я имбецильный поэт пойманный капканом Америки с неудовлетворенной матерью в нищете и позоре. Я свирепею от того что я не признанный литератор живущий на ферме в Вермонте с омарами для варки и женой для лежки, или хотя бы с моими собственными лесами чтобы в них медитировать. Я все пишу и пишу абсурдности а Мемер штопает мои старые штаны в другой комнате. Бен Фаган видит печаль всего этого и кладет руку мне на плечи хмыкая.

76

А однажды вечером, фактически, я иду в ближайший кинотеатр и теряюсь на три часа в трагических историях о других людях (Джеке Карсоне, Джеффе Чандлере) и только выхожу из кино в полночь как бросаю взгляд вдоль улицы на Сан-Францисскую Бухту совершенно забыв где я и вижу как в ночи сияет Мост Золотые Ворота, и содрогаюсь от ужаса. У моей души выпадает донышко. Что-то в этом мосте, что-то зловещее как говорит Ма, что-то вроде позабытых подробностей смутного секанолового кошмара. Приехать за три тысячи миль чтоб содрогаться — а там дома Мемер прячется в свой платок спрашивая себя что делать. Это в самом деле чересчур много чтоб можно было поверить. И типа как например у нас есть роскошная маленькая ванная но со скошенными карнизами но когда я принимаю радостные пузырящиеся ванны каждый вечер, с горячей водой и жидким мылом Радость, Мемер жалуется что она боится этой ванны! Она не станет мыться потому что упадет, говорит она. Она пишет письма моей сестре а наша мебель еще не приехала из Флориды!

Боже! Кто вообще просил рождаться на свет? Что делать с унылыми рожами прохожих? Что делать с дымящейся трубкой Бена Фагана?

77

Но вот туманным утром приходит сумасшедший старина Алекс Фэйрбразер в бермудах только подумайте и тащит книжный шкаф чтоб оставить его у меня, и даже не совсем книжный шкаф а доски и кирпичи — Старина Алекс Фэйрбразер который лазил со мной и Джарри на гору когда мы были Бродягами Дхармы которым было на все плевать — Время нагнало нас — К тому же он хочет заплатить мне за день работы чтоб я помог ему вычистить дом в Буэна-Висте которым он владеет — Вместо того чтобы улыбнуться Мемер и сказать здрасьте он сразу начинает втирать мне как в 1955-м, совершенно игнорируя ее даже когда она приносит ему чашечку кофе: "Ну Дулуоз, я вижу ты доехал до Западного побережья. Кстати о виргинской знати ты знаешь что они действительно возвращаются в Англию — Хитрые поездки — Мэр Лондона принимал их около 50 во время празднования 350-й годовщины а Елизавета II позволила им взять парик Елизаветы Первой (я думаю) чтоб выставлять и множество других вещей никогда раньше не выдававшихся из башни Лондона.[68] Видишь ли у меня однажды была девушка из Виргинии… Что за индейцы мескалеро? Библиотека сегодня закрыта…" а Мемер в кухне говорит сама себе что все мои друзья полоумны. Но на самом деле мне нужны были эти деньги от Алекса за день работы. Я уже побывал на фабрике где думал устроиться но единственного взгляда на двух пацанов толкавших кучу тары по приказу тупого на вид бригадира который возможно расспрашивал об их личной жизни в обеденный перерыв хватило, и я свалил — Я даже зашел в контору по найму и сразу же вышел как герой Достоевского. Когда ты молод то работаешь поскольку считаешь что тебе нужны деньги: когда ты стар то уже знаешь что тебе не нужно ничего кроме смерти, поэтому зачем работать? А кроме этого, «работа» всегда означает работу за кого-то другого, ты толкаешь тару за другого человека недоумевая "Почему это он сам свою тару не толкает?" А в России вероятно рабочий думает, "Почему это Народная Республика сама не толкает свою проклятую тару?" По крайней мере, работая на Фэйрбразера, я работал бы на друга: он заставил бы меня подрезать кусты ножовкой чтобы я мог по крайней мере думать "Что ж я подрезаю куст для старины Алекса Фэйрбразера который очень смешной и лазил со мной на гору два года назад." Но как бы то ни было мы отправились на следующее утро на работу пешком и едва начали переходить маленькую боковую улочку как подошел легавый и выписал нам две квитанции на штраф по три доллара с носа за переход в неположенном месте, что уже составило половину моего дневного заработка. Я вытаращился на унылую калифорнийскую физиономию лягаша в изумлении. "Мы же разговаривали, мы не заметили никакого красного света," сказал я, "а кроме этого сейчас восемь утра нет никакого движения?" А помимо всего прочего он видел что у нас на плечах по лопате и что мы идем куда-то работать.

"Я просто выполняю свою работу," говорит он, "как и вы." Я пообещал себе что никогда больше не буду связываться ни с какой поденной «работой» где бы то ни было в Америке ни в жисть пусть все хоть в тартарары провалится. Но конечно это было не так-то легко с Мемер которую надо было как-то защищать — От самого сонного Танжера голубой романтики до пустых голубых глаз американского дорожного мента несколько сентиментальных как глаза классных наставников Средней Школы, скорее несколько несентиментальных как глаза сударынь из Армии Спасения бьющих в бубны в Канун Рождества. "Это моя работа следить чтобы соблюдались законы," говорит он отсутствующе: они уже никогда ничего не говорят о поддержании законности и порядка, такое теперь множество глупых законов включая предельный неминуемый закон против метеоризма все это слишком заморочено для того чтоб даже «законом» уже называться. Пока он читает нам эту проповедь какой-нибудь псих грабит склад в двух кварталах отсюда напялив маску с Дня Всех Святых, или, еще хуже, какой-нибудь советник проталкивает новый закон в законодательном собрании требующий ужесточения наказаний за "Переход в неположенном месте" — Я уже вижу как Джордж Вашингтон переходит на красный свет, без шляпы и в раздумьях, размышляя о Республиках как Лазарь, сталкиваясь с легавым на углу Маркета и Полка -

Как бы то ни было Алекс Фэйрбразер знает про это все будучи крупным аналитическим сатириком всей ситуации, смеется над этим всем своим странным безъюморным смехом и мы на самом деле оттягиваемся весь остаток дня хоть я его и обжуливаю чуть-чуть когда он велит мне выбросить копну надерганной травы я просто скидываю ее за каменную стенку на соседний участок, зная что ему меня не видно поскольку он на карачках в грязи в погребе вычерпывает ее горстями и заставляем меня выносить ведра. Он очень странный псих вечно передвигающий мебель с места на место и переделывающий вещи и дома: если он снимает маленький домик на сопке в долине Милл-Вэлли то все свое время потратит на то чтобы вручную пристроить к нему терраску, но затем внезапно съедет, в другое место, где станет сдирать обои. Совершенно не удивительно видеть как он идет по улице и несет две табуретки от пианино, или четыре пустых рамы от картин, или дюжину книжек о папоротниках, на самом деле я не понимаю его но мне он нравится. Он один раз послал мне коробку бойскаутских печенюшек которые на почте все раскрошились за три тысячи миль. Фактически в нем самом какое-то крошево есть. Он ездит по США крошась от одной библиотекарской работы к другой где очевидно конфузит библиотекарш. Он очень учен но учен по стольким различным и несвязанным предметам что этого никто не понимает. Он очень печален, на самом деле. Он протирает очки и вздыхает и говорит "Так расстраивает когда видишь что взрыв рождаемости ослабит американскую помощь — может нам следует слать им внутриматочное желе нефтяными бочками Шелл Ойл? Это будет такой новый вид Авантюры Таил сделанной в Америке." (Здесь он на самом деле имеет в виду то что напечатано на ящиках мыла Тайд которые отправляют за границу, поэтому он знает о чем говорит, просто никто больше не может связать зачем он это сказал.) Достаточно трудно, даже, в этом смутном мире знать зачем кто-либо существует не говоря уже о том зачем валяет так как они это делают. Как всегда говорил Бык Хаббард, я полагаю, жизнь "нестерпимо скучна". "Фэйрбразер мне скучно!" наконец говорю я -

Снимая очки, вздыхая. "Попробуй Учтивость. Ацтеки пользовались Орлиным маслом. Называлось как-то длинно начиналось с «К» а заканчивалось на «ойл».[69] Кетцалькоатль. Потом они всегда могли стереть лишнюю липкую жижу оперенным змеем. Может они даже щекотали тебе сердце прежде чем его вырвать. По Американской Прессе не всегда скажешь, у них такие длинные усы в Наборе Ручки и Карандаша."

Я вдруг понял что он всего-навсего сумасшедший одинокий поэт выговаривающий нескончаемый невнятный монолог поэм самому себе или тому кто готов слушать будь то день или ночь.

"Эй Алекс, ты неправильно произнес Кетцалькоатль: нужно Куэт-са-куатей. Как койотль правильно ко-йо-тей, а пейотль правильно пей-о-тей, а вулкан Попокатепетль правильно Попа-ка-теп-атей."

"Что ж ты там плюешься своими косточками в ходячих раненых, я же просто даю старое произношение согласно Правилам Горы Синай… Типа в конечном итоге, как ты произносишь Доктор Медицины когда живешь в пещере?"

"Не знаю, я ведь кельтский корнуэлец."

"Корнуэльский язык называется Кернуак. Кимерская группа. Если б кельты и Кимры произносились как бы с мягким С то нам бы пришлось называть Корнуолл Сорнуоллом и что бы тогда стало со всем зерном что мы съели.[70] Когда поедешь в Буду берегись подводного течения. Еще хуже тенью скитаться по Пэдстоу если ты симпатичен. Самое лучшее это зайти в паб и поднять стакан за мистера Пенхагарда, мистера Вентонджимпса, мистера Маранзанвоза, мистера Тревискуита и мистера Тергиргейта или походить пооткапывать кистваэны с кромлехами. Или молиться Земле во имя Св Тита, Св Эрта, Св Броска, Св Горрана и Св Кью и это не слишком далеко от труб заброшенных оловянных копей. Хайль Черный Принц!" Пока он это говорил мы тащили свои лапаты обратно на закате поедая пирамидки мороженого (и меня нельзя тут упрекать в том что я неправильно написал "лопаты").

Он прибавляет: "Явно Джек тебе нужен только Лендровер да уйти в поход во Внутреннюю Монголию если ночничок не хочешь принести." Все что я мог сделать, все что кто бы то ни было мог сделать это пожать на все это плечами, беспомощно, но он все трындит и трындит себе дальше.

Когда мы добираемся до моего дома там из Флориды только что пришла мебель и Ма с Беном ликующе пьют вино и распаковываются. Добрый старый Бен принес ей в тот вечер немного вина, и хоть он и знал что ей на самом деле вовсе не хотелось разбирать вещи а хотелось только вернуться во Флориду, что мы все равно в конце концов и сделали через три недели в этом запутанном году моей жизни.

78

Мы с Беном напились один последний раз, сидя у него в траве при лунном свете хлебая виски из бутылки, ухуии и уахуу как в старое время, по-турецки лицом друг к другу, вопя дзэнские вопросы: "Под тихим деревом кто-то разорвал мою красную иву?"

"То был ты?"

"Почему мудрецы всегда спят с открытыми ртами?"

"Потому что им хочется еще кира?"

"Почему мудрецы стоят на коленях в темноте?"

"Потому что они скрипучи?"

"В каком направлении пошел огонь?"

"Направо."

"Откуда ты знаешь?"

"Потому что он меня обжег."

"Откуда ты знаешь?"

"Я не знал."

И тому подобную чепуху, а еще рассказывая длинные истории про свои детства и прошлые: — "Довольно скоро Бен ты понимаешь тут будет столько дополнительных детств и прошлых и все будут писать о них что все бросят в отчаянии читать — Будет Взрыв детств и прошлых, им придется нанять Гигантский Мозг распечатывать их микроскопически на пленке чтобы хранить на складе на Марсе чтобы дать Семидесяти Коти Небес прочесть это все — Семьдесят Миллионов Миллионов Коти! — Ухуииии! — Все свободны! — "

"Никому не надо больше заботиться, мы можем все это даже оставить так как оно есть, с японскими спаривающимися машинами спаривающимися химическими куклами без конца, с Больницами для Роботов и Крематориями для Счетных Машин и просто отвалить и быть свободными во вселенной!"

"В свободе вечности! Мы можем просто парить везде как Ханы на облаке смотря ТВ Самапатти."

"Мы это уже делаем."

Однажды вечером мы даже вторчали по пейотлю, бутону чихуахуанского мексиканского кактуса которые дает вам виденья после трех предварительных часов пустой тошноты — Это было в тот день когда Бен получил комплект одежд буддистского монаха по почте из Японии (от друга Джарри) и в тот день когда я был полон решимости писать великие картины своим жалким набором хозяйственных красок. Представьте себе это ибо безумие и все же безобидность пары оттяжников изучающих поэзию в одиночестве: — Солнце заходит, обычные люди в Беркли едят свой ужин (в Испании, «ужин» носит скорбный покорный титул "La Cena", со всеми его коннотациями земной печальной простой пищи для живых существ которые не могут без нее жить), а у нас с Беном в желудках застряло зеленое кактусное месиво, глаза наши расширились на всю радужку и одичали, и вот он в тех безумных одеждах сидит абсолютно неподвижно на полу своего домика, уставившись в темноту, поднятые вверх большие пальцы соприкасаются, отказываясь отвечать мне когда я ору со двора, на самом деле искренне видя старое Донебесное Небо Старины в его спокойных глазницах волнующихся калейдоскопами полностью глубоко синих и розово достославных — А вот он я стою на коленях в траве в полутьме поливая эмалевой краской бумагу и дуя на нее пока она не распускается и не смешивается, и это будет великий шедевр пока внезапно бедный жучок не приземляется на нее и не застревает — Поэтому я трачу последние тридцать минут сумерек пытаясь высвободить жучка из моего липкого шедевра не сделав ему больно или не оторвав ему лапку, но ни фига — Поэтому лежу там и смотрю на бьющегося в краске жучка и понимаю что мне никогда не следовало писать его ради жизни этого жучка, чем бы он ни был, или еще будет — Да еще такой странный драконообразный жучок с благородным лбом и чертами — Я чуть не плачу — На следующий день картина высыхает и жучок остается, мертвый — Через несколько месяцев его прах просто исчезнет с картины совсем — Или это Фаган прислал его мне из своей волшебной грезы Самапатти чтоб показать что искусство такое уверенное и искусство такое чистое не так уверенно и чисто как все это? (Заставив меня вспомнить то время когда я писал так споро что убил жука росчерком своего карандаша подвиг, фу — )

79

Так что мы все делаем в этой жизни что наступает настолько похожая на пустую пустотность однако предупреждает нас что умрем мы в боли, тлене, старости, ужасе — ? Хемингуэй называл это грязным трюком. Это может даже быть древним Испытанием наложенным на нас злым Инквизитором в Космосе, как испытание решетом и ножницами, или даже как испытание водой где тебя скидывают в воду со связанными вместе пальцами рук и ног, О Господи — Только Люцифер мог быть таким подлым а Я Люцифер и я не так подл, фактически Люцифер Идет На Небо — Теплые губы у теплых шей в постелях по всему свету пытаются выбраться из грязного Испытания Смертью -

Когда мы с Беном трезвеем я говорю "Как это согласуется со всем тем ужасом повсюду?"

"Это Мать Кали танцует повсюду чтоб пожрать все что родила, и пожирает обратно — На ней ослепительные пляшущие драгоценности и вся она в шелках и украшеньях и перьях, ее танец сводит мужчин с ума, единственная не прикрыта у нее вагина окруженная Короной Мандалы из нефрита, ляпис-лазури, сердолика, красных жемчугов и перламутра."

"Никаких алмазов."

"Нет, это за…"

Я спрашиваю у своей собственной матери что делать со всем нашим ужасом и несчастьем, не упоминаю Мать Кали чтобы не напугать ее, она же заходит дальше Матери Кали говоря: "Люди должны делать правильно — Давай мы с тобой выберемся из этой паршивой Калифорнии где фараоны не дают тебе ходить, и где туман, и эти клятые холмы которые сейчас свалятся нам на затылок, и поедем домой."

"Но где дом?"

"Дом там где твоя семья — У тебя сестра только одна — У меня только один внук — И один сын, ты — давайте соберемся все вместе и заживем тихо. Такие люди как твой Бен Фаган, твой Алекс Пурбразер,[71] твой Ирвин Жопацкий, они не знают как жить! — Ты должен наслаждаться, хорошая еда, хорошие постели, больше ничего — La tranquillite qui compte![72] — Не бери в голову всю эту суету с беспокойством о том и сем, выстрои себе гавань в этом мире и тогда наступят Небеса."

На самом деле гавани для живого агнца быть не может но целая куча гавани для мертвого агнца, окей, довольно скоро, но я последую за Мемер потому что она говорит о спокойствии. Фактически она не осознавала что именно я сам угробил все спокойствие Бена Фагана приехав сюда в самом начале, но ладно. Мы уже начинаем собирать вещи чтоб ехать назад. Ей приходят ее чеки соцстраха каждый месяц а моя книга выходит через месяц. То что она в самом деле доносит до меня так это смысл покоя — в предыдущей жизни она должно быть точно (если такая штука как предыдущая жизнь возможна для индивидуальной душевной сущности) — она точно должна была быть Главной Монахиней в отдаленном андалузском или даже греческом монастыре. Когда она ложится вечером спать я слышу как гремят ее четки. "Какое кому дело до Вечности! мы хотим Здесь и Теперь!" орут змеетанцоры улиц и беспорядков и ручных гранат Герники и авиабомб. Сладко просыпаясь в ночи на своей подушке моя мать открывает усталые благочестивые глаза, она должно быть думает: "Вечность? Здесь и Теперь? О чем это они говорят?"

Моцарт на своем смертном одре должно быть знал это -

А Блез де Паскаль больше всех.

80

Единственный ответ который у Алекса Фэйрбразера есть на мой вопрос об ужасе содержится в его глазах, его слова безнадежно запутались в джойсовском потоке учености вроде: "Ужас Повсюду? Звучит неплохой идеей для нового Туристического Бюро? Ты мог бы разложить Армии Кокси по каньонам Аризоны чтоб они покупали тортильи и мороженое у робких навахо только мороженое на самом деле пейотовое мороженое зеленое как фисташки и все возвращаются домой распевая Адьос Мучачос Компаньерос де ла Вида — "

Или что-то вроде. Только по его вздыхающим глазам видно, по его крошащимся глазам, по его глазам разочарованного Вожака Бойскаутов…

А затем чтоб увенчать все это как-то днем по нашей веранде несется Коди прямо в дом до смерти желая занять у меня десять долларов на срочный подхват по части конопли. Я практически приехал в Калифорнию чтоб быть рядом со старым корешем Коди но его жена отказалась помогать на этот раз вероятно потому что у меня с собой была Мемер, вероятно потому что она боится что он сойдет с ума со мной снова как это было на дороге много лет назад — Для него-то это без разницы, он не изменился, он лишь хочет занять десять долларов. Он говорит что вернется. Между тем помимо этого он занимает десятидолларовую Тибетскую Книгу Мертвых Бена и уносится, весь мускулистый как обычно в майке и обтрепанных джинсах, сумасшедший Коди. "Здесь какие-нибудь девчонки есть?" озабоченно кричит он отъезжая.

Но неделю спустя я беру Мемер в Сан-Франциско чтоб она покаталась на трамваях и поела в Чайнатауне и купила игрушек в Чайнатауне и заставил ее ждать меня в большом католическом соборе на Колумбусе пока сам сгонял в Место, обиталище Коди, поглядеть не смогу ли я возвернуть свои 10 долларов. Ей-Богу вон он прихлебывает пиво, играя в шахматы с «Бородой». Он выглядит удивленно но знает что я хочу свои десять баксов. Он разменивает двадцатку в баре и платит мне а потом даже идет со мной поздороваться с Мемер в соборе. Когда мы входим он становится на колени и крестится, как и я, и Мемер оборачивается и видит как мы это делаем. До нее доходит что Коди и я фатальные закадычные друзья которые вовсе не плохие мальчишки.

Поэтому три дня спустя когда я стою на коленях на полу распаковывая коробку сигнальных экземпляров моего романа Дорога который весь про Коди и меня и Джоанну и большого Дылду Бакла, а Мемер в магазине поэтому я дома один, я поднимаю взгляд когда в дверях на веранду молчаливо возникает золотой свет: и там стоят Коди, Джоанна (золотая светловолосая красотка), большой высокий Дылда Бакл, а за ними карлик 4:2 дюйма Джимми Лоу (известный вовсе не как «карлик» а просто как Джимми, или как его называет Дени Блё "Маленький Человек") Мы все смотрим друг на друга в золотом свете. Ни звука. Я к тому же застан на месте преступления (а мы все ухмыляемся) с экземпляром Дороги в руках еще прежде чем я сам взглянул на нее в первый раз! Я автоматически протягиваю одну Коди который в конце концов герой этой бедной сумасшедшей грустной книги. Это один из тех немногих случаев в моей жизни когда встреча с Коди кажется залита молчаливым золотым светом, как я покажу еще раз позже, хоть даже и не знаю что это значит, если только это не значит что Коди на самом деле какой-то ангел или архангел снизошедший в этот мир и я это признаю. Прекрасно так говорить в такой день и в таком возрасте! А особенно с той дикой жизнью которую он теперь ведет которая окончится трагедией через полгода, как я расскажу через минуту — Прекрасно болтать об ангелах в этот день когда обычные воры разбивают святые четки своих жертв на улицах… Когда высочайшие идеалы на земле основываются на месяце и дне какой-то жестокой кровавой революции, нет даже когда высочайшие идеалы это просто новые оправдания для убиенья и разора людского — А Ангелы? Поскольку мы никогда не видели ангела то какого ангела вы имеете в виду? Но это именно Христос сказал "Поскольку вы никогда не видели Отца моего то как вы можете знать Отца моего?"

81

Ах да, возможно я не прав и все Христиане, Исламцы, Нео Платоники, Буддисты, Индусы и Дзэнские Мистики на свете были неправы по части трансцендентального таинства существования но я так не думаю — Как тридцать птиц что достигли Бога и узрели свои отражения в Его Зерцале. Тридцать Грязных Птиц, те 970 нас птиц которым так и не удалось пересечь Долину Божественного Просветления все равно преодолели ее в Совершенстве — Поэтому теперь позвольте мне объяснить про беднягу Коди, хоть я уже и рассказал большую часть его истории. Он верующий в жизнь и он хочет попасть на Небеса но поскольку любит жизнь и поэтому принимает ее так сильно то думает что грешит и никогда не увидит Небес — Он был католическим алтарным служкой как я говорил даже когда клянчил даймы для своего безнадежного отца ховавшегося по закоулкам. У вас может быть десять тысяч хладноглазых официальных Материалистов утверждающих что они тоже любят жизнь но они ни разу не могут принять ее так близко к греху и тоже никогда не увидят Небес — Они будут пренебрегать горячекровым любителем жизни в своих холодных бумажках разложенных по столу поскольку в них нет крови и следовательно нет греха? Нет! Они грешат безжизненностью! Они людоеды Закона вступающие в Святое Царство Греха! Ах, я должен объясниться безо всяких эссе и стихов — У Коди была жена которую он по-настоящему любил, и трое детей которых он по-настоящему любил, и хорошая работа на железной дороге. Но когда солнце садилось кровь его вскипала: — вскипала по старым любовницам вроде Джоанны, по старым удовольствиям вроде марихуаны и разговоров, по джазу, по веселости которой желает каждый респектабельный американец в жизни черствеющей с каждым годом в обуянной Законом Америке. Он же не прятал своего желанья и не орал Насухо! Он валил за всю. Он набивал свою машину друзьями и киром и дурью и метался повсюду ища экстаза как какой-нибудь работяга с полей субботним вечером в Джорджии когда луна остужает тишь да гитары позвякивают чуть слышно. Он сам из крепкой миссурийской породы что твердо стоит на ногах. Мы все видели как он на коленях взопрев молился Богу! Когда мы поехали в Сан-Франциско в тот день целые кордоны полиции оцепляли улицы Норт-Бича вылавливая таких сумасшедших как он. Почему-то каким-то чудом мы прошли с карманами набитыми бутылками и коноплей прямо сквозь них, хохоча с девчонками, с маленьким Джимми, к вечеринкам, к барам, к джазовым погребкам. Я не мог понять что менты делают! Почему они не ищут убийц и грабителей? Когда я однажды высказал это полицейскому остановившему нас потому что я давал отмашку машине своего приятеля железнодорожным фонарем чтоб нигде не было никаких аварий полицейский сказал "У тебя хорошее воображение, правда?" (намекая что я сам мог бы оказаться убийцей или грабителем.) Но я ни то ни другое как и Коди, ты должен быть НАСУХО чтобы таким быть! Ты должен НЕНАВИДЕТЬ жизнь чтоб убивать и грабить ее!

82

Но хватит пока про Калифорнию — Позже у меня случились приключения там в Большом Сюре которые были по-настоящему кошмарны так кошмарны как бывает только когда становишься старше и твой последний момент вынуждает тебя проверять всё, обезумевать, только чтоб посмотреть как поступит Пустота — Достаточно сказать что когда Коди попрощался со всеми нами в тот день он впервые в нашей жизни не смог говоря до свиданья посмотреть мне прямо в глаза а взглянул в сторону как бы уклончиво — Я не мог этого понять и до сих пор не понимаю — Я знал что что-то неизбежно пойдет не так и оно оказалось еще как не так, его арестовали через несколько месяцев за хранение марихуаны и он два года провел выметая вату в Сан-Квентине хоть случилось так что я знаю подлинную причину этого ужасного испытания в подлинном мире не потому что у него завалялось две сигареты в кармане (двое бородатых синеджинсовых битников в машине со словами "Что за спешка парень?" а Коди отвечает "Отвезите меня на станцию только быстро а не то я опоздаю на поезд") (его права отобраны за превышение) ("а я дам вам немного дури за хлопоты") и они оказываются переодетыми фараонами — Подлинная причина помимо того что он не взглянул мне в глаза, была в том, я однажды видел как он гонял свою дочь ремнем по всей комнате в карающей сцене с плачем и вот почему его Карма выпала на его долю таким образом — Око за Око, и Крошку за Крошку — Хоть за два года Коди суждено было стать более великим чем когда бы то ни было как возможно до него это все доходит — Но, и, согласно законам Ока-за-око чего я сам-то заслуживаю?

83

Во как, всего лишь старого маленького земле трясения — Мемер и я едем грейхаундовским автобусом всю дорогу обратно до Флориды всю ту же самую убогую дорогу, мебель за нами, и находим квартирку с верандой за домом за низкую плату и въезжаем — Солнце позднего дня безжалостно лупит по жестяной крыше веранды пока я принимаю по дюжине холодных ванн в день потея и умирая — И к тому же свирепею потому что мой бедный маленький племянник Малыш Лука все время ест мое Пеканское Песочное Печенье (поскольку Печенюшки причина одной из великих туманных ошибок моей жизни) поэтому я неистово сумасшедший злой иду и на самом деле еду автобусом обратно в Мексику, в Браунсвилл, через границу в Матаморос, и вниз полтора дня до Мехико снова — Но по меньшей мере Мемер хорошо поскольку по крайней мере она лишь в двух кварталах от моей сестры и ей как бы нравится ее квартира с верандой поскольку там есть кухонный бар который она называет "Место Габи" — И все вы сердца что любят жизнь понимаете сейчас что любить значит любить — Хоть я потерян в невыразимых умственных сумраках Писца Душевных Историй 20-го Века снова едущего в Сумрак Мехико ни по какой особенно хорошей причине — Мне всегда хотелось написать книгу чтобы кого-то защитить потому что себя защищать трудно, это незащищаемое путешествие но может быть мне удастся опять увидеть старого Гэйнза — Его даже нет там.

Ах вы пенковые весело думающие печальные джентльмены в лондонском тумане, и как эта напасть на вас обрушилась? — Виселица на рассвете для гадкого Мирового Судьи в Парике Страшного Суда? — Я пошел по прежнему адресу отыскать Старого Быка, дырка у него в окне была заделана, я взобрался по лестнице взглянуть на свою старую комнату-келью и дам-прачек — Молодая чистенькая испанка вселилась в мой дом и выбелила стены наново и сидела там посреди кружев беседуя с моей старой домохозяйкой у которой я спросил "Где Мистер Гэйнз?" — И в своей немыслимой французской башке когда та сказала "Senor Gaines se murio" я услышал "Мистер Гэйнз умертвил себя" — Хотя она имела в виду что он умер после того как я уехал — Ужасно слышать из уст человеческих существ что их собрат-мученик в конце концов умер, пожрал время своим скоропалительным деяньем, пропахал пространство своею Дерзостью и Умер вопреки всем логически духовным предписаниям — Оторвался наверняка — Забрал это Тело Кровь-С-Молоком к Господу и даже не написал тебе и не сообщил — Даже краеугольный грек сказал это, "Senor Gahr-va se murio" — Он вымер сам — Он который плакался мне и Ирвину и Саймону в последний день когда мы сбегали в Америку и в Мир а ради чего? — Поэтому никогда больше старый Смертельный Гэйнз не поездит в такси со мною в Никуда — И никогда не поучит меня снова искусствам Жить и Умирать -

84

Я еду в центр и снимаю дорогой номер в отеле чтоб компенсировать себе это — Но это зловещий Мраморный Отель — Теперь когда Гэйнза больше нет весь Мехико стал зловещим Мраморным Ульем — Как мы выдерживаем в этом бесконечном Мраке я никогда не узнаю — Люби, Страдай и Работай вот девиз моего семейства (Лебри де Кероак) но кажется что страдаю я больше остальных — Старый Милашка Билл наверняка на Небесах, как бы то ни было — Единственное теперь это Куда Джек Направляется? — Назад во Флориду или в Нью-Йорк? — За дальнейшей пустотой? — Старый Мыслитель помыслил свою последнюю мысль — Я ложусь в постель в своем новом гостиничном номере и вскоре все равно засыпаю, что я могу сделать чтоб вернуть Гэйнза к сомнительной привилегии жить? — В любом случае он как может пытается благословить меня но той ночью у Джины Лоллобриджиды рождается Будда и я слышу как комната скрипит, дверца шифоньера поскрипывает взад и вперед медленно, стены стонут, а вся кровать моя вздымается как я говорю "Где я, в море?" но соображаю что я не в море а в Мехико — Однако гостиничный номер качает как корабль — Это гигантское землетрясение раскачивает Мексику — Ну каково было умирать, старина? — Легко? — Я ору сам себе "Encore un autre petrain!"[73] (будто в шторм на море) и прыгаю под кровать чтоб защитить себя от рушащихся потолков ежели таковые будут — Hurracan[74] подхлестывается чтобы шваркнуть по побережью Луизианы — Целый жилой дом через дорогу от почтамта на Калле-Обрегон падает убивая всех — Могилы щерятся под Лунными соснами — Всё кончено.

Позже я обратно в Нью-Йорке сижу с Ирвином и Саймоном и Рафаэлем и Лазарем, и теперь мы знаменитые писатели более или менее, но они недоумевают почему я сейчас как в воду опущен, так невозбужден когда мы сидим среди своих опубликованных книг и стихов, хотя по крайней мере, поскольку я живу с Мемер в ее собственном домике во многих милях от города, это умиротворенное сожаление. Умиротворенное сожаление дома вот самое лучшее что я когда-либо смогу предложить миру, в конце, и поэтому я сказал своим Ангелам Опустошения до свиданья. Для меня новая жизнь.

Примечания

1

Генри Робинсон Люс (1898–1967) — американский редактор и издатель, один из основателей журнала Тайм (1923), основатель журналов Форчун (1930), Лайф (1936) и Спортс Илластрейтид (1954).

2

Поэзии Правды (нем.)

3

Здесь: черепичной (исп.)

4

Месье Дулуоз, эти люди действительно поэты? (фр.)

5

Да, мадам… мы поэты, относящиеся к великой традиции Уитмана и Мелвилла, а в особенности — Блэйка. (фр.)

6

Но вот этот — такой молоденький… Он тоже поэт? (фр.)

7

Ну разумеется, в своем духе. (фр.)

8

Ну ладно, так значит у вас нет денег, чтоб снять квартиру за пятьсот песо? (фр.)

9

За скока? (фр.)

10

Да, но департаменты… (искаж. исп.)

11

…недостаточно велики… (фр.)

12

Но, сеньор, не понимаю. (исп.)

13

Керуака слегка подводит память: официального фотографа Гражданской войны звали Мэтью Брэди (ок. 1823–1896 гг.).

14

тьмe (исп.)

15

уличного оркестра (исп.)

16

Три песо (искаж. исп.)

17

метисов (исп.)

18

товарищи (исп.)

19

Калифорнийский мистик и провидец (1877–1945), основатель холистической медицины, под сильным влиянием которого долгое время находился Нил Кэссиди, прототип Коди Помрэя.

20

От англ. "to hеар" — складывать в кучу.

21

Имеется в виду Гринвич-Виллидж.

22

ляпсусов (фр.)

23

Фильм Виктора Флеминга "Красная пыль" (MGM, 1932).

24

Популярный эстрадный исполнитель середины века. Родился 18 мая 1912 г.

25

Гай Альберт Ломбардо (1902–1977) — американский дирижер канадского происхождения, знаменитый новогодними выступлениями своего оркестра в Нью-Йорке.

26

От англ. «power» — "сила".

27

на самом деле вы не хотите мне поверить (фр.)

28

трепач и кутила (фр.)

29

видного журналиста (фр.)

30

золотой (исп.)

31

а Что? (фр.)

32

"Но что вы думаете о Франко?" — "Это не мое дело, любезнейший, абсолютно." (исп., фр.)

33

бабушка (фр.)

34

Парафраз Второго Послания к Коринфянам Святого Апостола Павла, 10:8,11.

35

Да (фр.)

36

Здесь: валиком (фр.)

37

пройдоха (фр.)

38

заговорщиков (фр.)

39

Опасность в Танжере (фр.)

40

Звезду Морей (лат.)

41

Подвиг (фр.)

42

интернационале (фр.)

43

"Твой новый американский друг? Мальчиков хочется?"

"…хочется дев-ЧО-нок"

"Почему это?"

"Он еще тот жеребец с девчонками!" (исп.)

44

Блядь прелестная (фр.)

45

Роман Уильяма Сомерсета Моэма, 1915.

46

Кэб Кэллоуэй (1907–1994) — американский джазовый музыкант и руководитель оркестра, прославившийся своим слоговым пением (скэт).

47

слезы вещей (искаж. лат.)

48

Тихо! (фр.)

49

Это меня огорчило (фр.)

50

Ну как? Жизнь-то? (фр.)

51

Да так. Живу себе. (фр.)

52

милый мой (фр.)

53

Моя мамуля (искаж. фр.)

54

Это неразумно (фр.)

55

Вот! (фр.)

56

«Greyhound» (фирменное название американских автобусных линий дальнего следования) также означает «борзая».

57

Здесь: пикантная приправа (фр.)

58

Помилуй (лат.) Первые слова католической молитвы "Господи, помилуй".

59

кающийся грешник (фр.)

60

бедняга (фр., исп.)

61

да (исп., фр.)

62

Здесь испанцы попереженились с индейцами (фр.)

63

Бедный мир! (фр.)

64

Вот мир, у которого есть сердце (фр.)

65

Не робейте, валяйте, одну для жены (искаж. фр.)

66

закуски (фр.)

67

говно (исп.)

68

Имеется в виду Тауэр, хранилище регалий британской короны.

69

oil — масло (англ.)

70

соrn — зерно (англ.)

71

Игра слов: Фамилию Fairbrother можно перевести как "прекрасный брат, а Рооrbrother — как "бедный брат".

72

Главное — спокойствие! (фр.)

73

Еще одна петрушка! (фр.)

74

ураган (исп.)

Content

Керуак Джек
Ангелы опустошения. Книга 2

Часть первая. Проездом через Мехико

Часть вторая. Проездом через Нью-Йорк

Часть третья. Проездом через Танжер, Францию и Лондон

Часть четвертая. Проездом через Америку снова

Примечания