Марина Серова

Последний загул

Пролог

— Люба! — донеслось со двора.

Любовь Андреевна, приподняв уголок занавески, осторожно выглянула в окно. У забора переминалась с ноги на ногу соседка в старенькой телогрейке и неприязненно смотрела на Матвея — кудлатого кобелька, заходящегося в визгливом лае.

— Лю-уб!

Матвей от избытка усердия приседал на задние лапы и оглушительно тявкал.

— Вот черт, злющий какой! — услышала Любовь Андреевна слова соседки и, уже не скрываясь, крикнула в открытую форточку:

— Рая, сейчас выйду! Не яри собаку! Неугомонная! — укорила она соседку, надевая на босые ноги старые, лопнувшие по бокам калоши. — Ни свет ни заря — Люба, Люба! Неймется ей!

Откинув толстый крючок с входной двери, Любовь Андреевна открыла ее, распахнула настежь и подперла по обычаю дощечкой, чтобы прохлада раннего октябрьского утра наполнила дом, — так быстрее сменится в нем воздух, застоявшийся за вечер и ночь. Слава богу, тепло беречь пока не приходилось. Да и печку сегодня, хочешь не хочешь, топить надо. Стирку вчера завела — белье замочила.

Матвей, услышав хозяйку, тявкнул еще пару раз для порядка и прибежал здороваться. Приученный не лезть на крыльцо без приглашения, пес топтался внизу, пыхтя, поскуливая и вертя коротким хвостом. Потрепав его по загривку, Любовь Андреевна зашлепала калошами через двор, к забору.

Солнце едва взошло. Не скоро оно еще покажется над крышей соседского сарая, не скоро разогреет воздух настолько, чтобы не шел изо рта пар. Спать бы да спать!

«Болезнь себе выдумать какую, что ли? — подумала Любовь Андреевна, поворачивая за угол дома. — Нет, нельзя, сглажу еще!»

— Ну скорей, Люб, чего копаешься!

Раиса махнула рукой и налегла грудью на невысокий заборчик. Матвей из-под ног хозяйки ринулся вперед, злобствуя вдвое против прежнего.

— Да замолчишь ты, собачье отродье! — прикрикнула на него Любовь Андреевна. — Дай поговорить с человеком!

Матвей, показывая испуг, метнулся в сторону и подался назад, недовольно урча на ходу.

— И чего он меня не любит? — недоумевала соседка.

«А кто тебя любит? — подумала Любовь Андреевна. — Во всей округе первая язва».

Раиса недели полторы назад заняла у нее двадцатку до воскресенья, обещала отдать, но до сих пор не раскачалась, и Любовь Андреевна была на нее в претензии, но напоминать о долге ей пока не позволяла деликатность.

— Люб, я чего тебя крикнула-то, — Рая понизила голос до полушепота, — мой вчера возвращался поздно, и знаешь, в господском доме дым коромыслом стоял. Не иначе праздновали хозяева целым шалманом.

— Да ну! — удивилась Любовь Андреевна. — Может, спьяну твоему праздники мерещатся? Давно там такого не бывало.

— Давно, — согласилась Раиса, — но Васька вчера в норме приехал, не перебравши, так что ошибиться не мог. В городе на калыме со строителями был, поэтому и припозднился. А возле Роговых остановился, поглядел со стороны. Так они, знаешь, даже мясо во дворе жарили, вот.

— Чтоб им провалиться!

Любовь Андреевна сплюнула с досады — хотела сегодня на базар съездить с носками и варежками, давно пора, навязала уже целую сумку, а тут эта забота… А после полудня, какой же это базар! Да и смотря как гуляли. Дом здоровенный господин Рогов отгрохал, двухэтажный, пока приберешь его сверху донизу, после гостей-то, пройдет время.

— Спасибо, Рая, что сказала. Сейчас пойду! Деваться некуда!

— Люб, Люба, погоди! — заторопилась Раиса, завидев, что соседка двинулась было восвояси. — Ты там, если осталось чего после них и если самой не надо будет, про меня не забудь, ладно?

— Ладно, — пообещала Любовь Андреевна и решилась-таки напомнить: — Долг-то когда отдавать думаешь?

— Ой, Любань, отдам, не сомневайся, — зачастила обещаниями Раиса. — Васька вот-вот получить должен, так я тебе — в первую очередь. Ты извини уж!

— Ладно! — безнадежно махнула рукой Любовь Андреевна и заторопилась к дому.

В деревне она слыла денежным человеком. Так оно было на самом деле или нет, вопрос спорный, но задержки пенсии не повергали ее в панику, как других, хотя тоже заставляли экономить на всем, вплоть до куска хлеба. В немалой степени способствовала такому относительному благополучию работа на даче Роговых, где она занималась в основном уборкой и мытьем полов, проклиная или благословляя новоявленных господ, в зависимости от своего самочувствия и времени, остававшегося до очередного получения от них денег. Ну и базар, конечно, выручал тоже.

Сегодня же огорчила ее Раиса известием о неожиданно привалившей работе.

— Вот тебе и базар! Вот тебе и стирка! — досадовала она.

Надо было поспешить, пока мальчишки да чего греха таить — и мужики тоже — не повыползали из своих домов. Слух о гулянке разойдется по деревне быстро, вполне могут нагрянуть в опустевший под утро дом для того, чтобы поживиться кто чем из оставшегося съестного и питейного, смотря по вкусу. А там, глядишь, прихватят что-нибудь по мелочи из добра. Тем более если хозяева двери и окна закрыть забыли и смотались все, без остатка.

Повязавшись платком, надев просторную полинялую куртку и прихватив на всякий случай сумку с несколькими прочными мешками, Любовь Андреевна прикрыла за собой калитку и быстрыми шагами направилась в сторону господского дома, как называли деревенские дачу Роговых. Матвей, как всегда, увязался следом.

«Пусть, — решила она, — накормлю его там чем бог пошлет».

Дачу Семен Геннадьевич Рогов поставил на отшибе, за околицей, неподалеку от опушки леса и провел к ней асфальтовую дорогу от автотрассы, а до деревни не удосужился. Вот и приходилось топать до дачи зимой и летом по проселочным ухабам.

Выходя из заросшего древесной чащей овражка — тропинка через него сильно сокращала путь, — Любовь Андреевна издалека заметила уродливую иноземную машину, похожую на огромного жука-навозника, стоящую у металлических ворот в сетчатой ограде имения Роговых, и проговорила почти со злостью:

— Ночи мало им было! Не нагулялись, черти, чтоб вас чесало и кусало!

Матвей поддержал хозяйку сердитым урчанием.

Заметили ее из широких окон второго этажа или совпало так, но Любовь Андреевна была уже на подходе, когда из калиточки выпорхнула тощая девица без юбки, в чудной, громадной куртке, нырнула в открывшуюся перед ней дверцу, и машина плавно тронулась с места.

«Хорошо если б последние!» — пожелала Любовь Андреевна, звякнув ключами в кармане.

В доме было тихо, казалось, никого не было. Тяжелая входная дверь, железная, замаскированная крашеной деревянной планкой, была закрыта, из тридевяти встроенных в нее запоров, лишь на одну замковую защелку, как обычно бывало, когда в доме оставался один молодой хозяин, живший на даче почти безвылазно уже около года.

Поэтому, войдя в прихожую и впустив Матвея, Любовь Андреевна, как всегда, крикнула, поглядывая на лестницу, ведущую на второй этаж:

— Вале-ер! Валера!

И Матвей тявкнул тоже. И тоже по обычаю.

— То ли нет никого, — объяснила ему и себе безмолвие Любовь Андреевна, — то ли нажрался сегодня хозяин и спит теперь без задних ног. Надо идти.

Матвей привычно улегся — дальше прихожей доступа ему не было — и приготовился ждать ее сколько потребуется.

Она прошлась по нижнему этажу, подивилась царящему здесь беспорядку, заглянула на кухню и поняла, что добыча сегодня будет обильной, хоть за тележкой беги.

— Ах, свиньи! — обругала она отвеселившихся господ при виде всевозможной снеди, не подлежащей долгому хранению, почти или совсем не тронутой. — Жратвы-то на целую полеводческую бригаду заготовлено, а съедена всего малая часть. Больше понадкусывали да разбросали. Мыслимое ли дело так с добром обращаться!

Очевидно, веселились здесь, пили-ели прямо на полу, на ковре, в самой большой из четырех комнат, которую Валерий называл гостиной.

Прежде чем приступить к отбору лучшего, следовало осмотреть дом, найти хозяина и, если способен он шевелить языком, испросить его позволения.

Да, работы хватало. И горела синем пламенем надежда поспеть на сегодняшний базар, постоять там с носками и варежками собственной вязки.

— Ну что теперь делать! — со смирением вздохнула Любовь Андреевна и пошла на второй этаж.

Присутствие гостей ощущалось и здесь, но такого безобразия, как внизу, не было. Сдвинутые со своих мест стулья, кресло, переставленное к окну и теперь влажное от заносимых ветром в открытую форточку капель дождя, шедшего ночью, а в одной комнате — женское белье, брошенное как попало, и развороченная постель.

— Во, спешили-то, — проворчала она, качая головой, — как на пожар. И одеться некогда было! Эх, господа!

Любовь Андреевна, решив отсюда и начать, потому что меньше здесь грязи и легче навести порядок, прошлепала калошами по полутемному коридорчику и открыла дверь ванной. Там ярко горел свет, и на фоне голубого кафеля из ванны торчали мокро блестящие колени. Она подалась назад и, посмеиваясь, окликнула:

— Валер! Ты что, уснул, что ли?

«Спит! — решила, не дождавшись ответа, и встревожилась. — Не захлебнулся бы. Надо будить».

Доводилось ей, когда еще муж живой был, вытаскивать из бани нализавшихся до полусмерти мужиков, а тут оробела что-то, впору за народом бежать. И Матвей — все одно к одному, просто удивительно — вдруг зашелся внизу, в прихожей, сначала лаем, а потом тоскливым воем, как по покойнику. Справившись с собою, все-таки вошла, глянула — из-под воды, со снежно-белого лица смотрели на нее неподвижные глаза молодого хозяина. Уже не соображая, что делает, она осторожно дотронулась пальцем до водяной поверхности, по ней побежала рябь, отражаясь от стенок.

— Ой, Валерка! — прошептала Любовь Андреевна, хватаясь за гладкую стену, чтобы удержаться на ослабших от ужаса ногах. — Валерка!

Глава 1

Нужен ли частному детективу, работающему в одиночку, свой офис? Место, где можно хранить вещдоки, где можно уединиться, запереться от всего белого света и пораскинуть мозгами без домашней, порою довольно трудно преодолимой расслабушки? Место, где на двухтумбовом, старинном, монументальном столе будет стоять телефон, номер которого можно напечатать в своей визитной карточке? Место, которое будут грабить и жечь, а может, даже взрывать неугомонные недоброжелатели неугомонных клиентов частного детектива, не выбирая при этом удобного для него времени.

А это возможно, уж коль скоро меня беспокоят даже дома, прорываясь через бронированную дверь со множеством запоров.

Нет, не нужен мне офис на таких условиях. Волка ноги кормят. Вернее, волчицу. И кормят пока, тьфу-тьфу, чтобы не сглазить, неплохо. А мысли об офисе начинают посещать, когда, договариваясь о встрече с очередным заказчиком очередного расследования, на вопрос: «Куда приехать для переговоров?» — приходится отвечать, что, мол, лучше я приеду к вам в условленное время. Может, назначать встречи в скверах и барах городского центра?

Самомнение, конечно, но иногда из удивленной интонации, которая отлично передается телефонами любых моделей, мне слышится невысказанное: «Как это? У Татьяны Ивановой нет места, куда она могла бы пригласить солидного человека для делового свидания?»

Сейчас я находилась под впечатлением одного из таких телефонных звонков, потому что встретиться с Семеном Геннадьевичем Роговым я условилась вот в этом небольшом и уютном парке возле консерватории на лавочке, на которой сейчас сижу и мечтаю о благоустроенном офисе, заставленном выдержанной в темных тонах мебелью викторианской эпохи. И непременно чтобы темные шторы на окнах, не пропускающие дневной свет… И лампа на столе с зеленым абажуром… Ох!

А голос у этого Рогова приятный. Сочный такой, глубокий.

Надо ли говорить, что от первой встречи с клиентом зависит многое? А главное — сразу его поставить на «место», чтобы в дальнейшем не путался под ногами, требуя преждевременных отчетов и пытаясь давать руководящие указания. Сверчок на шестке — вот кем является для меня заказчик.

Приехала я сюда пораньше, чтобы у меня была возможность узнать его на подходе (он описал мне, в чем будет одет), рассмотреть и составить о нем представление.

Итак, Рогов Семен Геннадьевич.

Я нашарила в сумочке замшевый мешочек с гадальными костями. Самый тот случай. Только и гадать. Загадывать и угадывать. Чуть позже наступит время для того, чтобы знать.

Вытряхнув кости на ладонь и сжав кулак, я сосредоточилась на фамилии Рогов и только после этого посмотрела на выпавшие числа.

11+13+28 — «В любом человеке, каким бы самоуверенным он ни казался, всегда есть место робости. Если хотите с успехом избегать нежелательного влияния других, найдите в себе эту область и научитесь не впускать туда посторонних». Вот что значит это сочетание чисел.

Знаю я в себе такую область и знаю также то, что все мои знакомые видят во мне человека далеко не робкого десятка. Хотя временами, признаюсь, случается всякое.

Посмотрим, как насчет робости у господина Рогова.

А вот этот, не он ли?

По аллее в мою сторону не торопясь двигался грузный мужчина лет шестидесяти в темно-синих джинсах, свитере с отвисшим воротом и в просторной серой безрукавке со множеством карманов. Румяный и седовласый.

Если это Рогов, то впечатления робкого он не производит. Не похож он и на человека, обремененного проблемами, решать которые затруднительно, не прибегая к помощи частного детектива. Цветущий облик и жизнерадостный вид. Может, не для себя старается? Гадать не буду. Все, время для гадания кончилось.

Я встала и сделала несколько шагов навстречу пожилому здоровяку. Он тоже приметил меня и, подойдя, спросил с легкой улыбкой:

— Татьяна Александровна?

— Да, Семен Геннадьевич, она самая.

— Будем знакомы.

Обмен любезностями закончился рукопожатием.

— А я представлял вас старше и… солидней, что ли.

— Вы разочарованы?

— Очарован! Татьяна Иванова, которую мне рекомендовали как специалистку, в своей области цепкую, удачливую и даже безжалостную, оказалась красивой молодой женщиной.

— Вас я себе вообще не представляла, но это неважно. Где мы будем разговаривать? Здесь?

Рогов посмотрел на меня с укоризной, причмокнул губами и покачал головой.

— Чисто русский подход. У нас или бесконечная, пустопорожняя болтовня, или так вот, без слов, сразу к делу.

— Ну, до дела еще далеко. Дело для меня начнется тогда, когда мы с вами придем к соглашению относительно суммы моего гонорара.

Он удивленно приподнял брови, и мне пришлось пояснить:

— А до этого вам придется изложить в общих чертах суть проблемы.

— Мы найдем в здешних окрестностях место, где можно посидеть на солнышке и промочить горло каким-нибудь пивком? Вон там, мне кажется, есть нечто подходящее.

Мы вышли из парка. На углу, на перекрестке двух улиц, нашли небольшое кафе с несколькими белыми пластмассовыми столиками под красными зонтами. Устроились там, где не было тени.

— Октябрь, Татьяна Александровна, солнце надо ценить, — изрек он торжественно, предлагая мне стул. Я согласилась.

Час назад, выходя из дома, я в полной мере почувствовала октябрь — прохлада пробивалась даже сквозь кожаную куртку.

Кофе здесь не подавали, и я заказала баночку колы, а он взял себе пару банок пива. Устроившись напротив меня, глотнул, отогнал ладонью от носа дым моей сигареты и приобрел вид довольного жизнелюбца или толстого кота, жмурящегося от сытости.

— Ну-с, с чего начать?

Рогов вздохнул и, придвинувшись ко мне ближе, оперся о стол локтями.

— Дело касается денег. И денег немалых.

Все. Теперь уже не на кота он похож, а на пса, в любой момент готового показать клыки кому угодно.

— До недавнего времени у меня был племянник. Хороший, знаете ли, парень, царство ему небесное. Валера. Тоже Рогов. Он умер недавно. От передозировки наркотиков. Героин.

Я быстро глянула на него — нет, вид скорбящего родственника он на себя не напускает. И вообще, кажется, к актерству не склонен. Напряг мясистые щеки и трет подбородок — раздумывает, как продолжить.

— Наркоманом Валера не был, это я утверждаю со всей ответственностью. Ваших примерно лет. Двадцать семь, я не ошибся?

Двадцать девять мне, но я подтвердила его предположение, кивнула глубокомысленно.

— Не наркоман, но кто в наше время из молодежи не пробовал эту дрянь хотя бы раз? Да и некогда было ему дурить. Компаньон частной фирмы «Фавор», слышали, наверное? С золотом люди работают. С солидной долей в ее капиталах. Хваткий, деловой молодой человек. Про такого можно сказать — парень с хорошим будущим. Но где-то с год назад началась у него полоса неудач, пристала к нему невезуха. Бывает.

Он откинулся на спинку стула, достал пачку «Данхилла», взял сигарету, прикурил и только тогда заговорил опять. Но не по теме.

— А вы неразговорчивы, Татьяна. Можно я буду так вас называть, хорошо? Вы не по-женски молчаливы.

— Более того. Я еще и нелюбопытна.

— Уникально! — удивился он.

— Итак, недавно умер ваш племянник, имеющий солидную долю в капиталах частной фирмы «Фавор». Валерий Рогов. Дальше?

Он пожал плечами — дальше так дальше, глотнул пива и продолжил:

— По молодости лет Валера завещания не оставил, но самый близкий ему человек — я. И я хочу заявить права на его долю в «Фаворе». Я хочу изъять ее оттуда и переместить на счет своего предприятия. Валерий и сам этого хотел. Был у нас с ним такой разговор. Вот, собственно, и все.

Семен Геннадьевич развел руками и вновь потянулся к пиву. Мне было любопытно наблюдать, как он дожидается моих вопросов, считая, наверное, что они — лучший способ до конца уяснить себе суть дела. А также прекрасный показатель сообразительности, характеризующий умственные способности собеседника.

Он ждал, и я спросила, но обо всем сразу, и с удовлетворением подметила разочарование, мелькнувшее тенью по его лицу.

— Что же заставило вас, Семен Геннадьевич, обратиться ко мне?

А про себя подумала, что всего два варианта делают для него невозможным наложить лапу на деньги покойного: или крутятся они в капиталах фирмы на условиях, при которых такая операция невозможна в принципе, или все-таки существует пусть не завещание, но специальное распоряжение Валерия Рогова, делающее их недоступными для вот этого, сидящего напротив меня Семена Геннадьевича. Но в любом случае его, пока не прозвучавшее, предложение могло быть для меня выгодным.

— Ну что за вопрос, Татьяна! — удивился он. — Почему я обратился к вам? Чтобы вы помогли мне провернуть это дело, только и всего.

Я решила оставаться по-прежнему немногословной.

— Проблемы?

— Да! Но сначала решите, возьметесь вы за это? Потому что проблемы немалые. Нет, не уголовщина, что вы, как можно! — предварил он мой, готовый сорваться с языка вопрос и взмахнул в воздухе денежной бумажкой:

— Деточка!

Девица за прилавком изобразила на лице выражение «чего изволите?» и двинулась было в нашу сторону, но Рогов остановил ее просьбой:

— Еще пивка, милая и расстарайся не такого, а из холодильника, пожалуйста.

Пиво он получил, от колы я отказалась и, когда закончилась вся эта суета, приготовилась его слушать со всем вниманием, потому что только сейчас и начиналось изложение самой сути предстоящего мне дела.

— Законным путем забрать долю из капиталов «Фавора», не обращая внимания на возражения администрации фирмы, мог бы, конечно, только сам Валерий.

Ценная информация. Вот поэтому он и обратился ко мне. Что-то у него есть, чем можно ущучить эту самую администрацию так, что деньги племянника будут преподнесены ею на тарелочке. Но самому заниматься этим…

— Он и собирался это сделать в самом недалеком будущем, — прервал Рогов мои мысли, — но не успел. Погиб он, Татьяна, перебрал с дозой, не будучи наркоманом. А?

— Вы предполагаете… — начала я, но он перебил.

— Вот именно! — поднял вверх палец и опустил голову, не отводя от меня ставшего колючим взгляда. — Всего лишь предполагаю, — произнес он почти по слогам, — что между желанием племянника забрать капитал со счетов фирмы и его смертью существует некая взаимосвязь. Я понятно выражаюсь?

Наконец-то дело предстало передо мной в общих чертах. Вот теперь я спрошу его, смолкшего в очередной раз.

— Какие взаимоотношения были у вас с Валерием?

— А-а… это имеет отношение…

— Имеет, — перебила я его, — имеет. Все, что я спрашиваю у вас и спрошу, имеет отношение. Так что давайте как перед священником или врачом, чем откровеннее, тем лучше. Для дела. А значит, для вас.

— Ну, какие, — замялся он, — не скажу, что мы так уж близки были, все-таки племянник и дядька — это не отец и сын. Если по-родственному брать, то ближе меня у него не было никого. И приподняться ему я помог, когда он из армии вернулся. Да там, собственно, и помогать не надо было, так, только на первых порах. Но тем не менее начинал он у меня. С бизнесом я его познакомил, с людьми, показал ходы-выходы и дал заработать первую сотню тысяч. И благословил на отдельное плаванье.

Семен Геннадьевич рассмеялся и откупорил новую банку:

— Хорошо пошел племянник, под парусами. Обработал, простите меня, дочку богатенькой предпринимательницы, успешно пробился в женихи и переместил свои капиталы из моей фирмы к ним, в «Фавор», стал компаньоном. Все правильно! Они приняли. «Фавор» — это тарасовское отделение объединения по импорту ювелирных изделий из азиатских стран, если не знаете. Хозяйкой там Горелова Екатерина, — Рогов наткнулся на мой вопросительный взгляд и добавил: — Дмитриевна. А дочку, несостоявшуюся невесту Валерки, звать Валей. Она единственная наследница этой самой Дмитриевны, так что за будущее Валерки в то время я был спокоен. Но, как говорится, где черт не может, там женщина поможет.

Припала ему на душу какая-то… — Рогов сжал губы и поиграл желваками, — …мадемуазель. И я имел неосторожность указать ему на его дурость. И все! Виделись мы с ним после этого нечасто, а говорили по душам еще реже. Знаю только, что были у него крупные неприятности, о которых он упорно не хотел рассказывать. Слышал также, что он от дел отошел, это около года тому назад произошло, бросил все к чертовой матери и поселился на моей даче. Я на ней, можно сказать, вообще не бываю, так что чувствовал он там себя привольно. А когда наносило меня, уезжал в город, в свою квартиру. Вот и все наши отношения в течение последнего года. Я к нему не лез. У парня своя голова на плечах. Сказал ему только, что уж если совсем придавит, пусть обращается, помогу чем смогу.

Смешно! — Семен Геннадьевич качнул головой и потер лоб. — Обратился он ко мне недавно — тысячу попросил для вечеринки, которую на даче для старых друзей захотел устроить. Вот до чего дошло. Истощил свой счет в банке до последнего. На год ему его хватило. Ровно на год. А как гости разъехались, ввел себе лошадиную дозу героина.

Нашли его утром. Деревенская баба — она у меня за дачей присматривает, убирается, снег зимой чистит — нашла его в ванне, мертвым. Вот такая ситуация.

Ах да! — спохватился Рогов, — самое главное! Где-то с месяц назад Валерий сам ко мне приехал и завел разговор о перемещении своей доли в капитале «Фавора» ко мне, обратно в мою фирму. Разве возразишь против такого! Кроме того, что родня он мне, это выгодно, в конце концов.

Вот, Татьяна Александровна, и все.

Рогов пристукнул донышком опустевшей банки по столу — как точку поставил.

Да, прав он. Если все так, как ему представляется, то вполне может быть, что его племяннику помогли перебраться с этого света на тот. И если это так на самом деле…

— Вам известно, кто был на вечеринке у Валерия?

— Могу поручиться за двоих.

Здорово! Вопрос я задала без надежды получить ответ.

— Вы запишете? — Он глянул на мою сумку.

— Запомню.

— Я вам адрес и номер телефона продиктую, — настаивал он, и я кивком попросила его не медлить. — Валя Горелова, конечно. Да, та самая, наследница своей мамаши по «Фавору». И Ребров Женя, старинный Валеркин друг, одноклассник. Музыкант. Джазист, по-моему.

Семен Геннадьевич назвал мне номер телефона Гореловой и адрес Реброва, и я запомнила их накрепко с первого раза.

— Еще вопросы будут? — поинтересовался он, предложив мне «Данхилл».

— Еще два, — ответила я, закуривая свои. Он не обиделся и изобразил на лице внимание.

— Если можно и если известно, процент, принадлежащий Валерию в капитале «Фавора».

— Ну-у! — то ли удивился, то ли возмутился Рогов, — спросите что-нибудь полегче. — Общая «стоимость» фирмы не постоянна, соответственно, колеблется и процент, причем по довольно сложной зависимости. Тут без анализа знающего экономиста не обойтись, да и то при условии, что он будет иметь доступ ко всей бухгалтерии. Могу сказать только, со слов Валерия месячной давности, что сумма, которую он намеревался перевести из «Фавора» ко мне, на то время составляла что-то около десятка миллионов рублей. За эту сумму имеет смысл побороться. Да зачем вам это?

Я ответила ему, в двух словах объяснила свои условия, на которых согласна взяться за это дело: тысяча долларов за предварительное расследование, в результате чего я смогу дать аргументированный прогноз по его исходу, то есть заключение — стоит ли игра свеч, а овчинка выделки, и еще семь тысяч в случае его успешного завершения, когда никто и ничто не помешает перетечь капиталу Валерия в карманы его дядюшки. А когда произойдет этот процесс, три процента от названной им суммы должны осесть в моей сумочке.

Семен Геннадьевич некоторое время молча жевал фильтр сигареты, перекидывая ее из угла в угол рта, и наконец подсчитал, перевел все в рубли и поразился:

— Татьяна, но это же пятьсот тысяч державных! Ну и аппетит у вас, однако!

— Всего лишь одна двадцатая того, что получите вы, — урезонила я его, — впрочем, я не навязываюсь. Можете поискать себе более дешевого помощника.

— Нет, — решил он, подумав, — дешевых мне не надо. Как будем оформлять наше соглашение?

— Обычно к концу расследования я знаю о клиенте столько всякого, что платить еще не отказывался никто. Но в вашем случае официальный договор нужен. Хотя бы для юридического оформления взаимных обязательств. А составим и подпишем мы его после окончания предварительного расследования.

Такое предложение пришлось Рогову по душе.

— Идет! — одобрил он мои слова и без оговорок согласился на осмотр мною его дачи и городской квартиры Валерия.

— В любое время. Да хоть живите в них, пока занимаетесь этим. И ключи вам сейчас отдам. Они у меня в машине.

Смешно, но его «Понтиак» и моя «девятка» стояли бок о бок на автостоянке по ту сторону парка. Я не сдержала улыбки, а он увидел в этом доброе предзнаменование.

Отдавая ключи, Рогов назвал мне имя женщины, присматривающей за его дачей, той, которая нашла тело Валерия в ванне наутро после гулянки.

— Любовь Андреевна. Фамилию, к сожалению, не знаю.

Это имя я тоже запомнила накрепко.

— Удачи, Татьяна! — пожелал он, отъезжая, и одарил меня улыбкой из окошка, как из портретной рамы. — Отправляюсь готовить деньги.

Я, чтобы черт не пошутил, трижды сплюнула через левое плечо.

* * *

Итак, Семен Геннадьевич Рогов отправился готовить деньги, из которых двадцать пять тысяч деревянных — стоимость предварительного расследования — были уже моими кровными. А я прямо из машины по сотовому позвонила Эллочке Пряхиной, признанному знатоку городского музыкального бомонда. Трубку долго не брали, и я удивилась — время за полдень, по режиму Эллы самая пора проснуться. Наконец что-то щелкнуло, и я услышала недовольный голос подруги:

— Ну кого еще черт надрал?..

— Элка! — завопила я, зная по опыту, что промедление чревато отключением и ее, и вслед за этим ее телефона, и тогда, кроме гудков, я больше ничего не услышу — названивай хоть до самого вечера. — Не смей бросать трубку! Это я, Татьяна Иванова. Узнала?

— Подумаешь! — Элла ответила недовольно. — Иванова — это еще не заслуга.

— Но и не недостаток. Давай просыпайся и въезжай в ситуацию. Я звоню тебе не для того, чтобы потрещать насчет твоих последних симпатий.

— Кто?.. — возмутилась она невпопад и наконец въехала. — Боже мой, Танька, это ты, что ль?

— Я, я! — почти кричала я, теряя терпение. — Пряхина, еще немного, и мне придется тебе нахамить, чтобы привести в чувство.

— Не надо хамить. Все уже в порядке. Чего звонишь?

— Консультация нужна. Кто такой Евгений Ребров?

— Скотина! — ответила она возмущенно — мол, кто же этого не знает? — Приезжай, я тебе про него такого напою! И все — чистая правда.

— А ты одна?

— Одна, одна! — ответила она раздраженно. — В том-то и дело!

В прошлый мой к ней визит я обошлась без предварительного звонка и нарвалась на грубого, круглого, как снеговик, с волосами до плеч и совершенно голого мужика, открывшего мне дверь и с ходу приказавшего проваливать ко всем чертям.

— Еду!

— Танька! — завопила она. — Алло! Пива купи! А классный кофе я тебе гарантирую!

Вот так. Все сегодня пьют пиво. Кроме меня.

Через некоторое время я стояла перед пряхинской дверью, обремененная бутылками, и давила на кнопку звонка. Все здесь было не как у всех, и открывать мне не торопились. И только когда я уже решила пустить в ход каблуки и наделать грохоту на всю лестничную клетку, дверь распахнулась. На пороге стояла Элла собственной персоной, завернутой в китайский шелковый халат, и, положив ладони на осиную талию, хриплым от курева голосом пела мне, как малому и горячо любимому ребенку:

— Та-неч-ка! Ми-ла-я! Добро пожа-ло-вать!

С силой, почти невероятной для такого хрупкого существа, она за руку втащила меня в комнату, отобрала сумку с бутылками и умелась на кухню, за обещанным кофе. А я все-таки разулась, хоть обязательным это здесь не было.

«Пусть ноги отдыхают», — так говаривал один мой знакомый, ходивший по дому босиком круглый год.

— Ребров? — Элла подвинулась по ковру к дивану, чтобы привалиться к нему. — Ребров! — Она прищурилась и задумалась на секунду. — Да скотина же, как я тебе и говорила. Но музыкант отменный.

Булькало пиво, чашка с кофе жгла мою ладонь, дымились сигареты в пепельнице на ковре. Наблюдать за Эллочкой было занятно, как за игривым котенком, который вдруг научился курить, болтать и полюбил пиво.

— Постой… Да, Женька. Женькой его зовут, правильно. А на джаз-тусовке он просто — Ребро. Ребро, для всех и каждого. Зачем он тебе? Впутался во что? Или как мужик?.. Сразу предупреждаю, как мужик он — дерьмо. Любка Лыскова его добивалась одно время. Добилась на свою, скажем так, голову, а потом не знала, куда со стыда деваться.

Элла расхохоталась так, что чуть не выплеснулось пиво из ее тяжелого стакана.

— Ты представляешь? Лыска! И — со стыда!..

— Хватит про Лыску, давай про Женьку. Сразу предупреждаю, экземпляры из джаз-тусовки в качестве мужиков меня не интересуют. И не впутывался он ни во что. Пока, по крайней мере. Хочу от Реброва узнать об одном его друге, а о нем самом — от тебя, для того чтобы представить, на какой козе к нему проще всего подъехать.

— Ладно, не объясняй, — сказала Элла и опорожнила стакан. — Ох, от смерти ты меня спасла неминучей! Все это не мое дело. Интересуешься Женькой, расскажу, что знаю. И только-то, да?

Она налила себе еще пива, а кофейник с кофе придвинула поближе ко мне.

— Ты на тарасовском джазе когда в последний раз была? И не говори, сама знаю, что там тебе делать нечего. Побывай, ничего не потеряешь, кроме нервов и времени. Клуб авиационного… Ну, знаешь, конечно. Вся масса по вечерам собирается, но Ребро может и сейчас там быть. А дома его не найти, нет. Если только очень повезет. Ночует где придется. Все крутого джазмена из себя строит. А может, и впрямь характер такой. Я близко-то с ним незнакома.

Да, Танюх, сразу предупреждаю, при нем всегда нож есть. О том, чтобы в дело он его пускал, — не слышала, но с собой носит постоянно. Это так, в качестве информации, на будущее.

С бабами холоден и груб. Бреется редко. Приятелей у него много, а друзей, пожалуй, нет. Травку покуривает. Слышала, что ширяться стал, но, может, и врут люди, а знаешь, почему так думаю? Примерно с неделю, наверное, пьет он, не просыхая. А кто колется, к выпивке обычно равнодушен. Это точно. Кроме джаз-клуба, играет в какой-то забегаловке, в центре. Зарабатывает.

Да, Таньк, травкой он торгует. И не только ею. По слухам — и потяжелей товар у него бывает. Но я тебе ничего не говорила, имей в виду.

Раньше он не таким гадом был, как сейчас. Одно время даже невеста у него была, да только жениться не поторопился, а она, не будь дурой, взяла и сбежала от него к кому-то из богатеньких, как случай представился. На Женьку это плохо повлияло.

Элла успешно сняла пивом похмельный синдром и потягивала его уже из любви к искусству. Язычок ее вовсе развязался, тема была одной из любимых, слушательница — благодарная, и болтала она не умолкая, знакомя меня с интересными подробностями и откровенными сплетнями, но обходясь без собственных импровизаций на тему жизни Евгения Реброва. Я слушала, поражалась ее осведомленности и составляла для себя портрет этого «крутого джазмена».

Слушала Эллочку и подбирала для себя роль, без которой разговорить Реброва было бы трудно. А добрых два часа спустя, по дороге домой, прикидывала, что из одежды мне надеть сегодня вечером, чтобы и белой вороной не выглядеть на этой проклятущей алкогольно-джазовой тусовке и не вызывать своим видом непотребных мыслей у тамошней публики.

Глава 2

Новое «дело». Новые люди. И обстоятельства, взаимосвязи, взаимозависимости. Преставившийся от большой дозы героина Валерий Рогов и торгующий наркотиками его бывший одноклассник Евгений Ребров, сам, по слухам, не чуждый этому пороку. И Ребров был на вечеринке, после которой так нехорошо расслабился Валерий. Вот уже пунктик. Зарубка на память. Была на вечеринке и Горелова Валя, несостоявшаяся невеста Валерия, дочь владелицы фирмы «Фавор». Еще одна зарубка.

Семен Геннадьевич, обстоятельства смерти вашего племянника не представляются мне сложными. По обстоятельствам добываются факты. Факты служат доказательствами. Доказательства играют роль пресса, попав под который люди делаются покладистыми. Нам, господин Рогов, очень нужна покладистость Гореловой Екатерины, — как ее? — да, Дмитриевны, хозяйки «Фавора». Бог в помощь! Но только если идея о насильственной смерти вашего племянника не высосана из пальца. А это вполне может быть. По крайней мере фактов, свидетельствующих об обратном, у меня пока нет.

Уж не дурачите ли вы меня, многоуважаемый Семен Геннадьевич?

Я вспомнила его «деточка», обращенное к молоденькой официантке, и «…солнце надо ценить!». И еще — как быстро его самодовольный лик сытого кота преобразился в морду злобного пса.

Нет, об этом и думать не хотелось. По крайней мере сейчас. Мелькнувшее предположение я не облекла словами даже про себя. Оставила на потом. Знаю, не забыть мне его теперь, всплывет оно в свое, самое подходящее для этого время.

…Тщательная небрежность. Правомерно ли такое сочетание? Так вот, оделась я с тщательной небрежностью. Копна всклокоченных волос, перехваченных по лбу широкой лентой темной, но пестрой косынки, синие, местами крепко потертые джинсы в умеренный «обтяг», джинсовая же курточка, на добрых две четверти короче торчащего из-под нее грубого серого свитера. И никакой косметики.

Остановившись перед зеркалом, я вгляделась в свое отражение. Не мой стиль, нет. Но и эта Татьяна не лишена привлекательности, если уж судить объективно. Сделать из себя стильную грымзу мне не удалось. Ну и ладно.

Перед тем как выйти из дома, я во второй раз за сегодня развязала замшевый мешочек. Теперь уже под имя «Евгений».

3+22+26 — показали мне гадальные кости.

«Очень часто грубостью скрывают слабость, защищая таким образом наиболее уязвимые места своей личности. Если помнить об этом, то тайное станет явным», — вот что это значит.

Говоря подходящим к ситуации жаргоном, «в жилу» мне сейчас такое поучение. Спасибо, родимые!

В клуб авиационного завода я попала через высокие застекленные двери, краска на которых облупилась от времени и непогоды, и очутилась в фойе, отделанном мрамором еще при старом режиме. Я удивилась упорству здешней администрации, устоявшей перед соблазном сдать здание в аренду предпринимателям. И еще одно было достойно удивления — тишина и безлюдье, не сочетавшиеся с моими представлениями о происходящих здесь сборищах вольных музыкантов и их поклонников.

Была я как-то на рок-тусовке, правда, в другом городе. Незабываемые и во многом веселые воспоминания о пережитом тогда музыкальном безобразии сохранились до сих пор. Да, джаз — это не рок.

Настроившись на серьезный лад, я двинулась через фойе к лестнице с никелированными стойками, подпиравшими перила, и только отсюда услышала отдаленные голоса и звучание ударных инструментов. Звуки шли снизу, из подвальных недр здания, и были глухи, будто раздавались за семью стенами.

По лестнице навстречу мне поднималась девица, по одежде — точная моя копия. Только распущенные волосы и темный, деревянный крест на груди отличали ее облик от моего. Освещение здесь было плохое, и лица ее я разобрать не смогла.

— Привет, подруга! — неожиданно поздоровалась она и вскинула руку с папиросой. — Припали чем-нибудь.

Я щелкнула зажигалкой, и она, втянув в себя дым, благодарно кивнула.

— Ребро здесь? — спросила я, решив не упускать удобного момента.

— Да, — ткнула она большим пальцем через плечо, — но не играл еще, так что не лезь, а то нарвешься, — и, рассмеявшись коротко и хрипло, прошла мимо.

«JAZZ!» — было выведено крупными и нарочито кривыми буквами над широко распахнутой дверью, ведущей в подвальный коридор. Вот здесь было уже шумно. Барабанам вторили несколько труб, и мягкий бас выводил, повторяя раз за разом, приятную музыкальную фразу. Крики и хохот, прозвучавшие аккомпанементом к вступлению, смолкли, и осталась только музыка и негромкий гул голосов в коридоре.

Несколько человек, оживленно беседующих перед дверью, посторонились, не обратив на меня внимания, и я вступила в местную кумирню поклонников джаза.

По коридору пришлось идти, лавируя между людьми, подпирающими стены, прохаживающимися, дымящими сигаретами и пьющими разное из разных — стеклянных, жестяных и пластиковых — емкостей. Пестрая публика — как на стадионе во время соревнований. Поджарая молодежь и седовласые, с пивными животами люди. Джинсы и кожа, пиджаки с галстуками на белых рубашках и простецкие свитера — ограничений в одежде здесь не существовало. И в манерах тоже, как выяснилось сразу же. Стоило мне на секунду остановиться, чтобы пропустить двоих с гитарами наперевес, как меня тотчас же обняли за плечи, поцеловали в щеку и отпихнули. Произошло все настолько неожиданно и быстро, что я не успела заметить этого шутника.

Концертный зал, куда я в конце концов попала, оказался низким, обшитым досками, но обширным помещением с дрянной акустикой. Вместо рядов кресел здесь стояло несколько десятков стульев, но народ мог и ходить, стоять вдоль стен или сидеть прямо на грязном полу, кому как нравилось.

Сцены как таковой тоже не было. Просто часть зала, немного лучше освещенная, была отгорожена от остального пространства толстым канатом, протянутым от стены к стене. Несколько исполнителей, играя, садились, вставали, неторопливо прохаживались и общались друг с другом, не прерывая своего занятия. И как же здорово у них это получалось! Публика, которой здесь хватало, вела себя непринужденно, но так, что не было слышно ни одного громкого возгласа. Большинство наслаждалось негромко звучащей музыкой, но были и равнодушно глазеющие по сторонам.

Удивительно, занимаясь делом, я попала на неплохой концерт. Это в порядке исключения. Обычно мне приходится бывать в местах куда менее приятных.

Люди на сцене закончили музыкальную композицию, приняли аплодисменты и благодарный свист как должное. Зрители переговаривались с ними как со старыми знакомыми. Я пробилась поближе и заняла место, откуда были хорошо видны и ряды стульев, и зрители возле каната, и сами артисты.

— Девушка, сядьте, пожалуйста! — дернув меня за свитер, вежливо пробасили сзади.

Я оглянулась — снизу бездонными глазами смотрел на меня небритый лик сидевшего на полу человека.

— Или подвинься, что ли! — предложил он мне совсем другим тоном.

И в это время музыканты, отложив инструменты, полезли через канат в публику, а ударник, жахнув по тарелке и приглушив ее рукой, возопил на весь зал:

— На сцене команда Евгения Реброва!

И под вопли зрителей выдал долгую и торжественную дробь.

Этот, с небритым ликом и волосами, собранными на затылке в конский хвост, крякнув, поднялся и, бормоча что-то, полез на сцену. За ним из зала последовали еще двое, столь же колоритного вида.

Приняты они были великолепно и играли хорошо, но в отличие от своих предшественников слишком заученно, бездушно как-то. А когда после исполнения нескольких коротких вещей и одной длинной, положили инструменты и ушли со сцены, я двинулась следом за небритым, направившимся к выходу из зала.

Держась почти вплотную к нему, я прошла по коридору и у самой двери с надписью «JAZZ!» свернула вслед за ним и, рискуя оказаться в мужском туалете, вошла в помещение, куда посторонние, похоже, доступа не имели. Только здесь он соизволил меня заметить.

— Тебе чего, крошка? — осведомился он, удивленно подняв брови.

«Нашел крошку! Если я крошка, то ты — самый настоящий коротышка», — подумала я, плотно прикрывая за собою дверь.

И впрямь он был немногим выше меня. Да и вообще — тощий был.

— Зря ты это, ми-илая! — протянул он увещевательно. — И не рассчитывай. Я сегодня не в настроении. Проваливай!

Взмахнув рукой, он отвернулся, сочтя разговор оконченным, и потерял ко мне интерес. Ошибаешься, джазмен, все еще только начинается. И независимо от твоего настроения.

— Ты — Евгений Ребров? — спросила я.

Очень удачное оказалось начало, потому что лучшего способа заинтересовать и завладеть его вниманием, казалось, не существовало.

— А ты сомневаешься? — возмутился он — удивлению его не было границ.

— Ты ответил, и я тебе верю.

Тоже мне, знаменитость местного масштаба!

— Я впервые здесь, так что извини, Евгений, мою неосведомленность.

— Хорошо, хорошо, извиняю, — он опять взмахнул рукой. — Проваливай!

— Это нетрудно. Хорошо, я уйду. Но завтра вместо меня тебя навестят менты, и от них ты вот так не отмахнешься. Я пришла тебя предупредить. Или даже помочь, если сторгуемся.

— Чего? — скривился он недоверчиво. — Менты? С какой стати? Что-то ты мне здесь гонишь совсем не то…

Хорошо, джазмен, отлично. Твоя растерянность меня радует. Еще бы увериться, что стреляю я не холостыми патронами и не в белый свет как в копеечку.

Он, забыв закрыть рот и не сводя с меня прищуренных глаз, попятился и, наткнувшись на стоявший у стены драный, не в одном месте прожженный диван, плюхнулся на него и только тогда вновь обрел дар речи.

— Кто ты такая вообще? Откуда взялась? Чего тебе надо?

Я прошла к грязному столу с почерневшими круглыми следами от стаканов и бутылок и, развернув к дивану стул, села напротив него.

Голоса из коридора и звучавшая в отдалении музыка доносились сюда глухо. Гудел и помаргивал одной из двух голубых ламп светильник, прикрученный проволокой к трубе, идущей по стене под потолком. Над головой Евгения с многоцветной афиши щерилась белозубой улыбкой какая-то джаз-звезда, окруженная световыми бликами.

— Ты что так напугался? — спросила я его тихо, и он усмехнулся, покачал головой. Судя по всему, попытался взять себя в руки, потому что глаза его опять стали насмешливо-колючими.

— Ты меня на испуг берешь!

Он повернул голову набок и смотрел теперь высокомерно и недоверчиво. Еще немного, и вернется к нему вся его злая самоуверенность.

— Ты сама из «конторы», вот что. Благодетельница!

— Ага! И явилась сюда, чтобы завербовать тебя осведомителем по делишкам здешнего мелкого дерьма!

Я позволила себе холодную усмешку, и она на него хорошо подействовала. Говорили мы теперь на равных. Вернее, говорила я, а он слушал, не делая попыток послать меня куда подальше.

— «Контора» плотно взялась за героин, от которого недавно умер твой дружок, Рогов Валерий. А меня интересует он сам и его смерть. Я с тобой предельно откровенна, Ребро. Менты перебрали всех участников вечеринки, после которой умер Валера, и остановились на тебе как на возможном поставщике героина.

— Ты чушь порешь, подруга, — пробасил он уже совсем в своей манере, как там, в зале, когда просил меня подвинуться. — Я — и героин? Смешно! Тем более что менты со мной уже разговаривали. И именно про смерть Валерки.

— Смешно или нет, мне наплевать. Я еще раз предлагаю отмазать тебя от ментов, если сойдемся в цене.

— И что же тебе надо? — спросил он и рассмеялся зло и беспомощно, понимая, что этим вопросом, вернее своим интересом к моему предложению, наполовину признается в своей причастности к смерти Валерия.

— Выяснить обстоятельства смерти Валерия Рогова.

— Зачем?

Вместо ответа я достала из нагрудного кармана джинсовой курточки и протянула ему удостоверение частного детектива. Он повертел его в руках и вернул мне.

— Теперь ты понимаешь, что к милиции я отношения не имею?

— Грамотные мы, не сомневайся, и детективчики на досуге почитываем про суперменов с такими, как у тебя, корками. Что дальше?

— У меня есть основания предполагать, что к героину, от которого умер Валерий, ты не имеешь отношения.

Это я сказала, блефуя от начала и до конца, потому что ни в чем не была уверена. Но сейчас дело подать нужно было именно так. И это ему понравилось. И в это ему поверилось.

— Но ты можешь подсказать, откуда у Рогова взялся героин.

— А кто сказал, что у него был героин?

— Заключение экспертизы. Валерий умер от передозировки.

— Ерунда! Бред! — очень натурально возмутился Ребров. — Валерка его и в глаза не видывал. Ты Татьяна, да? — Он кивнул на карман, в который я вернула удостоверение. — Он, Татьяна, травку-то всего раза два пробовал, не больше. А ты говоришь — героин! Валерик был паинькой!

Ребров откровенно и полновесно сплюнул в сторону, и мне показалось странным его такое явное пренебрежение к умершему приятелю.

— Но умер он от передозировки…

— Знаю. Слышал! — поправился он поспешно. — Не талдычь одно и то же.

— А ты говоришь, что героина у него не было.

Я уже чисто по-женски начинала издеваться над ним, улыбаясь про себя его раздражительности.

— Хочешь, чтоб был? — еще немного, и он вспыхнет. — Пусть будет. Но только потому, что тебе так хочется.

Вывернулся, надо же! Так тебе, Татьяна, и надо за твою самонадеянность.

— Знаешь, почему я тебе издеваться над собой позволяю? — без перехода сменил тему Ребров. — Не хочу иметь дело с ментами. Ты плохо, но слушаешь. А они, суки, пришьют дело — и с концами.

Я сделала вид, что пропустила мимо ушей это его замечание, но решила подыграть, усилить его позиции и повысить к себе доверие.

— Валерий напился на вечеринке? — спросила я по наитию и не ошиблась.

— В конце — как свинья.

— Да, — сделала я вид, что он подтвердил мне уже известное. — А ведь, насколько я знаю, в таком состоянии не колются.

— Насколько я знаю, — он усмехнулся с издевкой, — наркоманы вообще не напиваются. Это ломает им настоящий кайф. Валерка наркоманом не был. — Он помолчал и неожиданно выдал прямо противоположное только что сказанному: — Так что вполне мог и ширнуться.

Женька помолчал, наблюдая за моей реакцией на его слова. Я сохраняла невозмутимость.

— А спьяну да по неопытности дозу выбрал — сколько рука взяла. И вот — пожалуйста! Чего молчишь? — заорал он так, что приоткрылась дверь и в нее полезли какие-то встревоженные его криком рожи. — Пошли на х… — рявкнул он в ту сторону, и их смело как взрывной волной.

— В Одессе говорят: «У меня есть мысль, и я ее думаю». Есть мысль, что Валерий покончил с собой.

От такого поворота Ребров опешил, схватился пятерней за небритый подбородок, но быстро нашелся.

— Ха! — выстрелил он. — Чего это вдруг? Денег у него было — море! Возможность заработать еще больше — тоже была. Родня богатая. Работать не хочешь — женись на Вальке и плюй себе в потолок. Нет, с самоубийством — это полная ерунда, на мой взгляд!

Он откинулся на спинку дивана, закинул ногу на ногу и скрестил на груди руки, всем видом показывая окончательность своего мнения. Настаивать не стоило, чтобы не переборщить, и я сменила тему на более спокойную, но не менее для меня важную.

— Мне известно, что на вечеринку Валерий пригласил своих старых друзей и ты, Евгений, из их числа. Скажи мне, кто там еще был? Или будешь утверждать, что не знаешь старых друзей своего старого друга?

— Допрос, мать твою! — Он матюгнулся с неожиданным добродушием. — Друзьями мы были давно. Так давно, что и не помню уж — были ли. А с тех пор — приятели, и то плохие. Не с чего нам с ним хорошими приятелями быть. А лучше всего звучит — знакомые. Старые знакомые. Так — хорошо. А из бывших на вечеринке я двух-трех знаю по именам, и на этом все. Хочешь верь, хочешь — нет…

— Сколько там народу было?

Он посмотрел на меня как на глупую.

— Я их что, пересчитывал? Ну, с десяток человек перед глазами мелькало.

— Назови имена хотя бы тех, которых знаешь.

Он от возмущения даже по коленям себя хлопнул.

— Ну ты даешь, подруга! — и рассмеялся весело, а потом замолчал. — Нет, Иванова, имена ты узнаешь от кого-нибудь другого.

— От кого от другого? — сделала я вид, что размышляю вслух. — От Гореловой Валентины?

— Ну хотя бы от нее. Годится.

Следующая моя просьба прозвучала как крик грешной души:

— Помоги мне, Ребров!

— С какой стати? — Он удивился и обрадовался одновременно. — Я тебе уже много выложил, на многие вопросы ответил. Я честно отработал свое. Теперь ты давай, заступайся за меня перед «конторой». Или у тебя еще товар есть?

— Есть, — ответила я. — Есть, а как же! Похоже, настало время полностью изложить ментовскую точку зрения, чтобы сбить с тебя твою дурную спесь. Чтобы не думал ты, что следователь даст тебе возможность выкручиваться, когда посадит перед собой по другую сторону стола. На тебе подозрение — ты дал Валерию наркотик, и, коль скоро он не был сведущ в дозировке, ты посоветовал ему размер дозы, заведомо зная, что она смертельна. Таким образом, ты являешься косвенным убийцей Валерия Рогова. И теперь встает вопрос о мотивах. Мог ли ты так поступить? Нет? А с какой стати вы друзьями быть перестали?

Я смотрела на него, сжавшегося в комок, как от холода, и думала, хватит ли у него ума для того, чтобы оценить нелепость происходящего. В самом деле, разве гулял бы он на свободе до сих пор, имей люди в угро такую версию? Но у меня-то она возникла, и этого было достаточно для его нервов.

— Ты думаешь — я тебе верю? — спросил он осторожно, и я поняла, что ум у него есть.

— Сомневаться — твое право. Думай.

— Ладно, подумаю.

— Только не тяни время. Надумаешь и расскажешь, как все произошло на самом деле, — облегчишь мне жизнь. Нет — придется потрудиться и найти другой источник информации, а тебя оставить твоей судьбе.

— Какого рожна ты от меня добиваешься?

Ну, это он уже прикидывается! Я терпеливо повторила в двадцатый раз:

— Все, что ты знаешь о смерти Рогова и о вечеринке, все, до мельчайших подробностей.

И тут нам помешали самым беспардонным образом. Дверь опять открылась, но уже не так осторожно, как в прошлый раз, и в нее хозяйкой сего места вошла девица, попросившая на лестнице у меня прикурить. Ребров глянул хмуро, но не запротестовал против ее вторжения, а отвернулся и повторил:

— О\'кей, я подумаю.

— Здесь за дверью Миксер дожидается, — сообщила девица с порога. — Он тебе нужен?

— Пусть дожидается, — ответил Ребров. — Отстань! — прикрикнул, увидев, что она вновь открывает рот.

Девица прошла и села рядом с ним, рассматривая меня во все глаза. Демонстративно, словно желая показать, кто она здесь такая и чего стоит, запустила руку в карман его куртки и выудила оттуда небольшой серебряный портсигар.

— А если надумаю, где мне тебя искать?

Я протянула ему свою визитную карточку.

— Позвонишь.

Он принял ее с интересом.

Девица достала из портсигара папиросу с необыкновенно длинной табачной частью и вернула его в карман хозяина.

— Раскурим? — Она повертела папиросу передо мной. — На троих, а?

Ребров усмехнулся и полез за спичками.

Все. Разговор можно считать завершенным. Тема у нас не из тех, что обсуждают при посторонних. Можно вставать и уходить. Я так и поступила.

Как, однако, много зависит от настроения! Музыка, которую я слушала не без удовольствия менее часа тому назад, теперь казалась мне бессмысленным набором звуков, люди утомляли бесцеремонностью, сам подвал давил на психику убогостью и грязью. А духота вообще действовала на нервы.

Все, оттусовалась я здесь, пора на воздух.

Заразившись простотой манер от окружающих, я двинулась к выходу, расталкивая попадавшихся на пути и не обращая внимания на их недовольство, а попав на лестницу, по которой гулял сквознячок, с удовольствием перевела дух, как после нелегкого забега, и потопала наверх, к мраморному фойе, уже не торопясь. Выходя на улицу, произнесла про себя: «Ребро» и выкинула его из головы — по крайней мере на ближайшие полчаса, рассчитывая отдохнуть от впечатлений.

Но, видимо, поспешила я отбросить свои заботы. Не успела я сделать и десятка шагов в направлении машины, как почувствовала на своем плече руку.

Ну что еще, бог мой!

— Таня!

Я обернулась — Эллочка Пряхина выставила напоказ сразу все свои жемчужные зубы, радуясь нашей новой встрече, а меня возвращая к моим, так сказать, служебным обязанностям.

— Рано ты, Танюш, уходишь! Серьезная публика еще только собирается. Все самое интересное впереди. Пойдем назад!

Она, щебеча птичкой, тянула меня за рукав, и пришлось упереться, чтобы не дать себя увлечь туда, откуда я только что выбралась с такой поспешностью.

— Элка, у тебя душа есть? — спросила я жалобно, глядя на нее.

— Ну, как у всех, — опешила она, но быстро поняла свою оплошность. — Да будет тебе, пошли!

— Все, Эллочка, я оттуда уже вышла. А вот тебя как знатока суперзвезд и их суперсвязей хочу спросить, что за девчушка возле Реброва трется? Волосы копной, на груди крест…

— В джинсе и свитере? — перебила она. — Ты не приревновала ли? — и, рассмеявшись, сама отмахнулась от своего вопроса. — Шучу, не обращай внимания.

Мартышка! Фамилии не знаю. Женька, слышала, Надюхой ее называет. Сошлись они недавно, а до этого он долго один был, не заводил себе постоянную. Да и эта, мартышка, Надюха которая, думаю, ненадолго с ним. Пошлет он ее, как и прочих. Я же тебе про него говорила — скотина!

Эллочка вдруг посерьезнела и, замолчав, задумалась о своем, а я, взяв ее под руку, повела в сторону от входа в клуб, к небольшому скверу.

— Ребро не всегда таким был. Год, как он изменился к худшему. Ровно год. После того, как невесту потерял. О-о, Танюх, это история для любовного романа!

Я усадила ее на лавочку, стоящую у изгороди, и села сама.

— Что-то не похож он на романтика.

— Какая романтика! — не поняла она. — Он, говорят, и ширяться-то стал после того, как один остался.

Прошлогодняя невеста Реброва меня интересовала мало. Имя Женькиной мартышки Эллочка мне назвала, и теперь вполне можно было разворачивать оглобли. Я так бы и поступила, если б не расчувствовалась внезапно подружка. Надо поболтать с ней, чтобы не обидеть торопливостью.

— Невесту он тоже послал? — спросила я, чтобы завести ее еще на один оборот, а себя болтовней не утруждать.

— Нет, — качнула она головой, — она с ним расплевалась. К богатенькому ушла. Я вроде тебе об этом уже говорила? Таньк, а что, Ребро во что-то вляпался, да?

— Не он, а его друг. Ну давай про невесту.

— Все как на духу! — сделала она большие глаза. — Только ты обещай, что тоже мне все расскажешь, когда можно будет.

Я пообещала.

— Невесту его, по-моему, Галинкой звали. А того, к кому она от Женьки ушла, я тебе не назову — не знаю. Только плохо у нее получилось с этим рокфеллером. Нет, не бросил он ее, но жили они хуже некуда. А чем же, по-твоему, можно объяснить то, что она на криминальный аборт решилась? Вот так!

Я покивала и поахала с ней, после чего поинтересовалась, что же было дальше. Элла от досады даже в ладоши хлопнула:

— Не знаю я точно, что дальше! После аборта то ли уехала Галка куда-то, то ли похоронили ее, бедную, — вздохнула она.

— Уж не Ребров ли руку приложил? — спросила я, действительно заинтересовавшись. — Мне показалось, что уйти от него женщине непросто.

— Что ты, что ты! — возмутилась Элла. — Он не способен на такие страсти, не дурак.

— Фамилию Галки не припомнишь?

Элла и задумываться не стала, ответила сразу:

— Нет. Не знала я ее никогда. Прозвище назвать могу. Канифолью здесь ее звали. Галка Канифоль.

Ей стало весело от моих округлившихся глаз.

— Канифолью смычки натирают, чтобы струны звучали. Вот такая у нее была роль в его музыке. Понятно?

Понятно мне было, да. И еще что-то, пока трудноуловимое, вертелось в голове, но в сознание не спешило, требовало от меня одиночества и размышлений. Элла завелась основательно и уверенно вела сольную партию. Теперь она мне мешала. Не считая больше необходимым поддерживать ее трескотню, я стала задумчива, отвечала односложно, и она вскоре откровенно заскучала. Поэтому, когда трое парней, проходя мимо нас, поздоровались и позвали ее с собой, она упорхнула, пожелав мне удачи.

Я проверила, на месте ли удостоверение и ключи от машины. В той подвальной сутолоке вполне могли оказаться ловкие на руку ребята. Все оказалось на местах, и я успокоилась на этот счет.

Глава 3

За сегодняшний день выяснить мне удалось немало. Информация переполняла меня, и необходимо было срочно заняться приведением ее в порядок, расставить все на свои места. Когда это будет сделано, сами собой появятся выводы. Я чувствую, это дело мирными беседами не ограничится — уж слишком много нехорошего свалено здесь в одну кучу, которую я пока копнула только с одной, ребровской стороны. И дай бог, чтобы люди, которым я противостою, не превратились в моих врагов.

На лавочку, стоящую напротив, уселись двое — паренек, без умолку бубнящий что-то, и совсем еще девчонка — в юбочке, похожей скорее на широкий пояс вокруг бедер, и длинном, нараспашку, плаще. Их появление отвлекло меня, но ненадолго.

«Детка!» — вспомнился призыв Семена Геннадьевича, обращенный к официантке, и стало досадно — память, как заезженная пластинка, выдает мне одно и то же.

И Семен Геннадьевич, и Ребров в один голос утверждают, что наркоманом Валерий не был. Не сговорились же они. Нет. А значит, вероятность того, что так оно и есть, достаточно высока. Год прожил Валерий затворником на дядькиной даче. Рогов-старший видел его нечасто, время от времени, но как он сказал: «Валерий не наркоман. Это я утверждаю со всей ответственностью».

Я вспомнила, как при этих словах посерьезнело его мясистое лицо и на секунду прорвалось наружу напряжение, испытываемое им на всем протяжении нашей беседы. И еще — как его рука непроизвольно тискала и терла квадратный подбородок.

Женька выразился еще точнее: «Валерка травку-то пробовал всего раза два, не больше. Какой может быть героин!»

Но героин был.

Парень с лавочки напротив отвлекся от своей подружки, встал и, шагнув ко мне и продолжая улыбаться, попросил сигарету. Я достала пачку и вместо того, чтобы протянуть ему, закурила сама и только тогда — по его вытянувшемуся лицу — поняла, что не все в порядке.

— Извини, приятель, задумалась.

— Бывает! — сказал он. — Можно две?

— Валяй, — позволила я, подавая ему и зажигалку тоже.

Он вернулся к подружке, а я поднялась и пошла к выходу из сквера. Слишком здесь для меня людно. Не в кайф, как говорится. Мешают.

На момент смерти Валерия были у него очень непростые отношения с фирмой «Фавор». Вернее, с ее руководством — с Гореловой Екатериной… да, с Екатериной Дмитриевной. И все из-за денег. Из-за больших денег. Что-то около десяти миллионов державных, готовых уплыть из закромов фирмы. Совсем уже собрался Валера перевести их на счета дядькиной фирмы, да вот беда — не успел. Умер. От героина. Хоть и не был наркоманом. Красиво!

Героин надо еще знать, где взять, он на дороге не валяется. Для не наркомана это непросто. Но несложно для джазмена, имеющего при себе серебряный портсигар с папиросами, «заряженными» травкой, и, по словам любопытных знатоков, ширяющегося, пусть даже изредка, но никак не менее года. Для инъекционного «кайфа», конечно, не один героин годится, в ходу и более простая и дешевая «дурь» — ханка называется, но где вершки, там и корешки.

— Ого!

Непроизвольно вырвалось это восклицание. Внезапно посетившая меня мысль, догадка была настолько неожиданной, что я даже остановилась, и бредущая сзади бабуля едва успела уклониться в сторону, задела по ноге котомкой и прошипела возмущенно: «Вообще уж!..» — непонятно что имея в виду.

Год! Год тому назад!

Год, как Валерий удалился от дел и зажил затворником на даче Рогова-старшего.

Год как от Реброва ушла невеста, сменила его на «богатенького» и уехала или погибла вскоре от криминального аборта.

«Не с чего нам с ним хорошими приятелями быть», — сказал Женька про Валерия, а Семен Геннадьевич сообщил мне, что «…припала ему на душу какая-то мадемуазель», из-за которой он Горелову Валю бросил, а она до этого в его невестах ходила.

О господи, одни невесты кругом!

А если без смеха, то отнестись к этому равнодушно можно, только объяснив такое сочетание фактов совпадением. Жизнь, конечно, богата на сюрпризы, но не до такой же степени!

Все, хватит! Берись, Танечка, за кисть и пиши картину.

Год назад или чуть больше Валерий Рогов отбивает у Реброва девицу, известную в музыкально-богемных кругах как Галина Канифоль, и бросает ради нее невесту — Валентину Горелову, наследницу ее мамаши и компаньонки Валерия по фирме «Фавор». Понятное дело, для Валерия вскоре наступает полоса неудач, и в результате он вынужден отойти от дел. Ситуация закручена настолько лихо, что и Галина не остается рядом с ним. Умерла или уехала — не столь важно на данном этапе. Просуществовав так год, Валерий принимает решение изъять свою долю капитала из «Фавора». Окончательно утвердившись в этом намерении и поговорив с дядюшкой, он неожиданно умирает от передозировки наркотиков после дружеской вечеринки, им же организованной.

Семен Геннадьевич, кстати, намекал на убийство. И намекал недвусмысленно.

А я хотела после Реброва ехать к Гореловой со своими вопросами. Нет, рано. Джазмена я враньем достала, а Валентину буду смущать намеками на действительные события. А для того чтобы ясней представлять себе ситуацию, надо побывать на даче Рогова, посмотреть, как жил там Валерий, поговорить с женщиной, которая его нашла. Расспросить ее о нем. Год они, можно сказать, общались. Нечасто, но все-таки.

О том, чтобы найти на даче нечто, похожее на список гостей, приглашенных на вечеринку, я и мечтать не смела.

В приподнятом от предвкушения успеха настроении я бодрым шагом вернулась к клубу, подошла к своей машине и без промедления «вскочила в седло», намереваясь ехать для начала домой, а затем, сменив расхристанно-джинсовую униформу на что-нибудь более приличное, «выйти в свет» и где-нибудь в тихом месте отметить свою первую удачу в деле Роговых.

Уже запустив двигатель, я замешкалась, вспомнив результат гадания:

«Очень часто грубостью скрывают слабость, защищая таким образом наиболее уязвимые места своей личности. Если помнить об этом, то тайное станет явным».

До чего полно сочетаются эти слова со сложившимся у меня образом джазмена! Если сравнить его с консервной банкой, то моя формулировка — это нож, вскрывающий ее.

Я уже выжала сцепление и положила руку на рычаг скоростей, как откуда ни возьмись перед радиатором появился незнакомый малый в красной клетчатой, как у ковбоя, рубахе и, куражась, лег грудью на капот, раскинув в стороны руки. Он обнял мою «девятку», как женщину, и прижался лицом к далеко не чистому металлу. Это было проделано с такой насмешкой, что возмутило меня до глубины души, и рука сама включила заднюю передачу. Сзади было пусто, и если бы задержался он еще чуть-чуть, то валяться бы ему на асфальте, сброшенному с капота резким стартом машины. Но — нет. Отпрянул он от нее в самое время. Неизвестно откуда в руках у него оказались нунчаки. Крутнув по всей науке, он грохнул ими по капоту. Не сильно, но достаточно, чтобы на тонком металле появилась заметная вмятина. Такое я простить и оставить без последствий не могла. Тем более что он, рисуясь и куражась, готовился ко второму удару.

Распахнув дверцу и выскочив, я шагнула к нему, оказавшемуся почему-то ко мне спиной, и услышала предназначенный ему предостерегающий вопль, раздавшийся где-то в стороне, но неподалеку:

— Миксер! Сзади!..

Он обернулся, но было поздно. Отбросив в сторону его взметнувшуюся руку с зажатыми в кулаке нунчаками, я хорошей оплеухой расквасила ему нос, сделала захват и до хруста в суставе заломила его правую кисть. Он встал передо мной на колени, а куда ему было деваться? Тем более что никто не спешил на помощь.

— Миксер? — спросила я, переводя дух. — Вот как?

Грохнулись на асфальт нунчаки, и я отодвинула их ногой в сторону.

— Пусти! — прохрипел он.

— Пожалуйста, — согласилась я вежливо, отпустила его кисть и быстрым движением подобрала оружие. — А ну постой, Миксер! — остановила я его, когда он уже готов был удалиться.

Он послушался, косясь на нунчаки в моих руках.

Ах, как это было мелко для джазмена, которого я даже зауважала немного за его непоказную, пусть грубую, твердость. Послать отморозка поколотить стекла машины частного детектива, протягивающего, по легенде, руку помощи. Обкурился Ребро до одури, что ли?

— Сейчас ты пойдешь к Реброву и передашь ему, чтобы он позвонил мне по сотовому как можно быстрее, если не хочет больших неприятностей. Номер у него есть. И можешь сказать, что разбил у моей машины все стекла. Иди, Миксер, быстро. Этим ты Ребру услугу окажешь.

Он утерся и пошел, спотыкаясь и поглядывая на меня через плечо. А я под одобрительные взгляды нескольких любителей джаза повернулась к машине.

Внимание посторонних мне было не по душе, и, бросив нунчаки на соседнее сиденье, я поспешила отъехать от этого места.

Ну почему так? Только обрадуешься чему-то хорошему, как происходит какая-нибудь неприятность. Не вмятина на капоте испортила мне настроение, нет. Наплевать на нее и забыть, грошовое дело. Неужели ошиблась я в Женьке и душонка у него настолько мелкая, что способен он послать еще более мелкую сволочь для того, чтобы попортить кровь непонравившемуся человеку? Если это действительно так, то не дождаться мне его звонка.

Едва я успела обо всем этом подумать, накручивая потихоньку руль, как мой сотовый сыграл вызов. Я даже остановила машину, перед тем как ответить.

— Эй, Иванова! — услышала я голос Ребра, нажав кнопку. — Ты чего так Миксера изукрасила? Совсем жалости у тебя нет.

— Вместо тебя, Женя, — ответила я и хотела высказать все, что о нем думаю, но он перебил:

— Я ему еще подбавил. Ничего, переживет и крепче будет. Нечего распоряжения глупых баб выполнять. Татьяна! — Он басом хохотнул мне в ухо: — Его Надюха послала. Приревновала она меня к тебе, дура! И он дурак тоже. Все дураки!

Курнул Женька. Чувствуется по настроению.

— Ладно! — умиротворенно ответила я. — Принимаю твои за них извинения.

— Принимай. Татьяна, — гаркнул он так, что уху больно стало, — позвони Гореловой Вальке, она просила. Записывай номер.

Он продиктовал мне номер Валентины, который я уже слышала от Семена Геннадьевича, и отключился, не попрощавшись.

Однако! С чего это дочери миллионерши взбрело в голову звонить обкуренному джазмену? Если и есть в подвале телефон, в чем я сомневаюсь, то вряд ли Женька возле него сидел. Нет, он сам звонил Гореловой, вот что. После нашего разговора. Поставил ее в известность? Может быть, попросил денег за то, что не сболтнул лишнего? Может быть. Да какая разница — почему. Главное то, что после нашего разговора Евгений поторопился позвонить Валентине Гореловой. Ну а я помурыжу ее. Тем более что считаю знакомство с ней преждевременным. А если он сообщил ей номер моего телефона, что ж, пусть звонит, я ее выслушаю.

Не позвонила мне Валентина. С сотовым я не расставалась весь вечер и не отключала его даже дома, где стоит у меня нормальный стационарный аппарат. Доказала она, что не является нетерпеливой простушкой. И я не испытывала желания услышать ее именно сейчас.

Я провела вечер в уютном кабачке неподалеку от дома, потягивая коктейль вперемешку с кофе, наблюдая за обнимающимися под музыку парами и с удовольствием принимая ухаживания пожилого, не одну тысячу лет знакомого бармена — дяди Славы. Он угощал меня байками и комплиментами и норовил выставить выпивку за свой счет. Я сама платила за все взятое и прибавляла к стоимости чаевые. Под конец вечера, предчувствуя скорое освобождение от служебных обязанностей, угостился и он, не коктейлем, естественно. Снял с себя дядя Слава усталость после трудового дня доброй порцией хорошего коньяка и, придя в надлежащее состояние, обиделся на меня за мои отказы выпить за счет заведения настолько, что не захотел продать мне пачку сигарет. Пришлось принять их от него в подарок.

Вернувшись домой, я улеглась спать в гордом и блаженном одиночестве.

А восход солнца застал меня уже в дороге. Третий солнечный день подряд в октябре — это ли не здорово!

Свернув с магистрали там, где надо, я увидела дачу — двухэтажный добротный коттедж из белого и розового кирпича. Простой и строгий, без всяких архитектурных излишеств, он стоял неподалеку от лесной опушки, отгороженный от остального пространства, вместе с несколькими елками и тремя десятками яблонь, высоким сетчатым забором.

Подъехав к железным, похожим на гаражные, воротам, я остановила машину и, выйдя из нее, на вольном воздухе выкурила первую за сегодняшнее утро сигарету.

В доме было на удивление чисто. Это я заметила сразу, как только вошла в просторную прихожую. Неприятно было шлепать по такой чистоте в уличной обуви, и я разулась возле порога.

Дом меня огорчил. Против ожиданий не нашла я в нем ничего, способного пролить свет ни на личную жизнь Валерия Рогова, ни на его взаимоотношения с партнерами по бизнесу. Две сотни книг в многоцветных обложках, в основном фантастика, такое же количество компакт-дисков с рок-н-роллом и тяжелым роком и довольно богатая видеотека, рыться в которой я не имела ни малейшего желания. Да еще немного одежды — только самое необходимое. И никаких бумаг, записей или заметок. Не было здесь намека и на женское присутствие. Можно подумать, что жил здесь двадцатисемилетний благочестивый священнослужитель.

А фотографию этого священнослужителя я все-таки нашла — на удостоверении личности, выданном непонятной организацией, название которой хозяин старательно замазал шариковой ручкой. По сохранившейся дате установила — таким Валерий был три года и три месяца тому назад.

Странная полуулыбка на плотно сжатых губах, веселый, но исподлобья взгляд, нос с горбинкой и родовой, как у Семена Геннадьевича, квадратный подбородок. Волос на голове мало, а те, что есть, зачесаны, нет, зализаны — как коровьим языком, назад.

В целом не то что симпатичное, но довольно обаятельное лицо имел Валерий Сергеевич Рогов.

Обшарив все сверху донизу и ничего интересного больше не обнаружив, я с отчаянья влезла-таки в шкаф с видеокассетами. И сразу мне повезло — увидела на нижней полке несколько штук самодельных, с карандашными надписями на вкладышах. Внимательно осмотрев остальные, я прибавила к ним еще одну, найденную в самом укромном уголке шкафа.

Дом необъяснимо давил меня, заставлял нервничать от неясного, неприятного чувства, схожего со страхом. Случайные звуки, вроде скрипа неприкрытой двери или хлопка распахнутой мною же минуту назад форточки, заставляли вздрагивать и озираться. На просмотр отобранных видеокассет моральных сил уже не оставалось.

Решив, что Семену Геннадьевичу в ближайшее время они вряд ли понадобятся и что верну их ему обязательно, я побросала кассеты в сумку и взяла с собой, чтобы познакомиться с ними в более спокойной обстановке. Но найти в них что-либо мало-мальски полезное для себя я почти не надеялась.

Немного поколебавшись, удостоверение Валерия я оставила там, где его нашла, напоследок взглянув еще раз на фотографию.

Перед уходом, по привычке, не раз выручавшей меня в непростых ситуациях, я обошла все места, где задерживалась или что-либо брала в руки, — проверила, не оставила ли следов и, спустившись вниз, обулась и вышла наружу.

А забрасывая сумку с кассетами на заднее сиденье, подумала, что улов все-таки есть и что надо надеяться на лучшее.

Деревенька оказалась буквально в двух шагах от коттеджа, но дорога была ужасна.

Приказав машине стоять и смирно дожидаться хозяйку, я заперла ее и по зеленой травке вдоль перекошенного забора отправилась выполнять вторую часть запланированного — искать уборщицу здешнего роговского жилища.

— Туда! — шамкнул провалившимся беззубым ртом старик в овчинной безрукавке и бесформенной, от старости, солдатской шапке в ответ на мой вопрос и махнул рукой в сторону соседнего дома.

Когда я открыла калитку, за забором соседнего двора заколотилась в брехливом припадке небольшая собачонка. Пришлось остановиться из опасения нарваться на волкодава более крупных размеров. Из дома вышла женщина лет пятидесяти, в старой телогрейке и платке, вгляделась в меня и взмахнула рукой:

— Иди сюда, кого там принесло! — и сама заторопилась навстречу.

Поняла она меня с полуслова и огорчилась — я так подумала, — что не к ней в дом господь гостью привел.

— Любу тебе надо, соседку мою, а не меня. Любовь Андреевну. Она за тем домищем ухаживает. Вон ее забор, за которым кобелек надрывается. Матвеем его зовут. А зачем ты к ней? Родни такой, как ты, у нее вроде нету, — кричала она мне вслед, пока я не свернула в проулок.

— На-адо! — проворчала я негромко и уже без сомнений тряхнула калитку, возле которой с той стороны скакал и сердито лаял пес Матвей.

Хозяйка встретила меня хмуро. Недоверчиво выслушала пояснения о разрешении Семена Геннадьевича осмотреть его дачу. Долго и настороженно разглядывала удостоверение, далеко отведя его от глаз, и, вернув его, прикрикнула на Матвея, чтобы замолк он немедленно, собачий потрох!

— А чего Раиска на всю улицу голосила? — поинтересовалась она, снимая проволочное кольцо с потертого калиточного тычка.

— Любопытствовала, зачем мне к вам понадобилось, — ответила я, проходя за ней через двор к крыльцу в три ступеньки. Матвей то кидался под ноги, то смирно трусил рядом, поглядывая на меня вполне дружелюбно.

Несмотря на нелюбезный прием, Любовь Андреевна оказалась женщиной приветливой и общительной. В течение первых пяти минут я узнала от нее, какая стерва ее соседка Рая и что в свои пятьдесят восемь Любовь Андреевна вдова, увы, уже во второй раз. А к концу десятой минуты мы настолько прониклись симпатией друг к другу, что перешли на «ты».

— Год с небольшим прожил здесь молодой хозяин, — рассказывала Андреевна. — Тихо жил, грех жаловаться. Не пил, не гулял, нет, не замечалось за ним такого. Мы его даже женить хотели. Сначала в шутку, а потом и всерьез попробовали, как увидели, что живет совсем в одиночку. Куда там! От девок наших он как от чумных шарахался. Раз, а то и два в месяц съездит в город на сутки, я так думаю, встряхнется по этому делу, молодой ведь мужик все-таки, и — опять сюда. «Я, — говорил, — теть Люба, вечный двигатель торговли в здешней тишине изобретаю, и одиночество для этого — лучше всего».

Еды из города привозил всякой много, так что и мне перепадало. Обязательно чем-нибудь да оделит. А иной раз так, что и до дому еле допрешь. Я уж старалась огородами сумки-то носить, чтобы не видели, а то у Раиски каждый раз глаза от зависти на лоб вылезали. Говорила я ему, Валера, сынок, денег ведь все это стоит, он смеялся только.

А вообще разговаривали мы с ним мало. Чаще всего запирался он у себя на втором этаже и сидел до моего ухода. «Я, — говорил, — сам потом здесь, у себя, вымою, не трудитесь». А бывало и от порога меня спроваживал — чисто, мол, ничего не надо, и в дом не пускал. А мне что? Мне даже лучше.

Так что праздник недавний у него единственный был. После него Валерка и помер.

— Андреевна, а гостей его рассмотреть тебе не удалось? — задала я деловой вопрос.

— Что ты, милая! Я о гулянке только наутро от Райки узнала. Не скажи она, и не пошла бы туда. Убираться-то мне через два дня надо было. И не приди я тогда, пролежал бы он, бедный, эти два дня в ванне, утопленником.

— Почему утопленником? — спросила я быстро.

— А я откуда знаю! Так уж он лежал, что теперь поделаешь? Я когда дверь в ванную открыла да коленки его мокрые, из воды торчащие, увидала, сразу почуяла неладное. Слишком тихо все было, что ли? Уснул, подумала, будить надо, а то, неровен час, захлебнется. Сколько, Тань, мужиков по пьянке утопло! Ты знаешь, заробела даже. И Матвеюшка внизу, в прихожей, лай и вой поднял. Никогда с ним такого не бывало, чтобы в доме тишину нарушил. А тут, видно, беду учуял.

Андреевна замолчала, прикусив губу, вернулась к воспоминаниям.

— Милиция тебя допрашивала? — спросила я осторожно.

— Ой, душу всю вынули! Мне с сердцем плохо стало, а тут они как с ножом к горлу. Что, да как, да почему. Ведь сами все видели. Никто его из воды не вынимал до их приезда. Так и лежал, и смотрел открытыми глазами. Бе-едненький!

Любовь Андреевна уронила слезу, вытерла ладонью глаза и махнула рукой, как отогнала комара от носа.

«Из воды, открытыми глазами?..»

Я представила себе эту жутковатую картину, но поразмышлять над ней Андреевна мне не дала, рассказала нечто настолько интересное, что забыла я обо всем остальном.

— А я ведь, Татьян, этим, из милиции, не все сказала. Опасалась, что таскать будут, а мне беспокойство — как нож острый. Тем более что Валерке-то уж ничем не помочь.

Она округлила глаза и проговорила, понизив голос:

— Видела я кое-кого из Валеркиной компании. Утром, когда он наверняка уже мертвым лежал.

Она отшатнулась от меня и полюбовалась произведенным впечатлением. Было чем полюбоваться!

— Андреевна, я очень внимательно тебя слушаю, — поощрила я ее осторожно, чтобы не спугнуть удачу, и глаза опустила, стараясь скрыть овладевшее мною волнение.

— Как Раиса мне о гулянке-то сказала, я пошла туда сразу, не мешкая, чтобы пораньше с уборкой закончить. Дела у меня в тот день были и кроме этого. Да. И вот выхожу я из овражка, а тут и до дачи уже недалеко, и вижу — возле ворот машина стоит. Не наша машина, не русская. Ну, думаю, ночи вам, сволочам, мало было, и иду себе. Помню, помечтала даже, чтобы погнали меня сейчас оттуда. На базар я в тот день собиралась, в город. И белье с вечера замочила, а тут еще эта напасть! Да. Так вот, только я их про себя обругала, вижу — из калитки бабенка молодая выскакивает. Без юбки, в одних колготках и куртке. В ее куртку, Тань, двоих таких, как я, завернуть можно и еще место останется. Да. Только она появилась, дверь у машины-то и открылась. Знать, ждали ее там, а вот кто — не разглядеть было. Юркнула она внутрь, они и уехали. А я к дому пошла. А там — Валерка в ванне. И вода спокойная такая, прозрачная. У меня, Тань, ноги подкосились и с сердцем плохо стало.

Андреевна подробно рассказала, как она выбралась из дома, как, не помня себя, добрела до деревни и позвала народ. А как дошла в рассказе до приезда милиции, я перебила ее.

— Андреевна, — проскулила жалостно, — сделай одолжение, проведи меня прямо сейчас той дорогой, что тогда шла.

— Зачем тебе? — удивилась она.

— Мне надо выяснить, управилась ли та бабенка со своими делами к твоему приходу или спугнуло ее твое появление. Понимаешь, тогда имеет смысл побывать на даче еще раз и попробовать понять, чем она там занималась, рядом с телом Валерия.

Ничего не поняла Андреевна, но поверила в важность просьбы и согласилась.

— Пойдем. Только чаю сначала напьемся, а то нехорошо как-то получается. Не солидно.

Я едва не прокляла ее деревенское гостеприимство и набила рот размокшей в чае баранкой так, что едва не поперхнулась. Андреевна посмотрела на меня с жалостью и пониманием, но не сдалась и, чаевничая со степенностью, подробно объяснила еще одну причину своего умолчания перед правоохранительными органами о бабенке в крупноразмерной куртке:

— Они же, расскажи я им, все как было, может статься, и нашли бы ее, а потом мне на нее и доказывать пришлось бы. И тут уж мне живой не быть. Ты подумай, мужика молодого уходить сумели, а с пожилой бабой-то справились бы. А я, Тань, жить еще хочу. — Так закончила она цепь своих рассуждений по теме, и мне ее страх был вполне понятен.

Она прекрасно видела мое нетерпение и наконец сжалилась.

— Идем, дочка, чего уж! — разрешила она подняться и встала сама. — Ох, несет нас нелегкая, а зачем — неведомо.

Ведомо, Андреевна, не говори напрасно!

Матвей увязался было за нами, но хозяйка сердито шуганула его, и он, обиженно озираясь, вернулся назад.

Выйдя за деревню, мы прошли по краю проселка до поворота и отсюда, по тропке, срезая угол, направились через пустошь и овражек к даче Рогова.

По дну оврага протекал ручей, через который чья-то добрая рука перебросила два бревна, соединив их между собой стальными скобами.

— Ну, на месте почти, — порадовалась Андреевна, карабкаясь по травяному склону.

Здесь, в тени деревьев, тропка не просохла за два солнечных дня и была скользкой.

— Отсюда я машину и увидела.

Наверх она выбралась первой и вскрикнула от неожиданности, ухватившись за ствол молодой березки:

— Ой! Бат-тюшки!

Обернулась ко мне и поторопила:

— Иди скорее, глянь, да вот же она стоит. Как и не уезжала!

Действительно, до дачи Рогова отсюда было рукой подать. Возле ее ворот, видная как на ладони, стояла, блестя на солнце, темно-зеленая «Альфа-Ромео» с тонированными стеклами.

— Что же это делается, Таня, что делается! — запричитала Андреевна тоненьким голосом, и я взяла ее за руку, не выпуская на видное место.

Предосторожность оказалась напрасной, потому что никто на этот раз из ворот не вышел. Машина тронулась и степенно покатилась по асфальту к шоссе. Будто стояла здесь, нас дожидаясь, а дождавшись — освободилась от возложенной на нее обязанности.

— Эта, эта самая, конечно! — ответила Андреевна на мой вопрос. — Я ее хорошо запомнила. Уж больно на жука-навозника похожа. Смотри-ка! — Она вытянула руку в сторону дома, и я тоже заметила открытое нараспашку окно на втором этаже. — Не ты закрыть позабыла?

Не открывала я окон, форточку только, да и та через минуту захлопнулась от ветра.

— А ну пошли, Андреевна, быстрее! — заторопилась я, увидев, как из окна потянул слабый темный дымок и тут же растворился в насыщенном солнечным светом воздухе.

— Никак, горит там! — всполошилась она. — За мужиками надо бежать!

— Стой здесь! — приказала я. — Может, сами справимся, а звать — вся деревня сбежится. Жди, я тебе из окна махну, тогда и побежишь.

Последние слова я прокричала уже на ходу.

Только миновав ворота, я сообразила, какую сморозила глупость, кинувшись сюда сломя голову. Ключи от дома остались в машине, и Андреевна не взяла свои. Что теперь делать? Бегать вокруг и искать лестницу?

На мою удачу, дверь оказалась незапертой. Поджигатель не потрудился даже прикрыть ее как следует.

Еще в прихожей я почувствовала запах дыма и легкой птицей взлетела по лестнице вверх. На втором этаже от дыма уже перехватывало дыхание. Мне стал понятен замысел злоумышленника, как только я приблизилась к распахнутой настежь двери в комнату, где отбирала для себя видеокассеты, — открыть все что можно для доступа воздуха, и сквозняк раздует пламя.

Обстановка была угрожающей, но не настолько страшной, как нарисовало ее мое воображение. К шкафу с видеотекой Валерия был придвинут стол, уже ярко пылавший и загоревшийся, видимо, от костра из книг и обломков стульев, разложенного под ним. Дверцы шкафа были раскрыты, и языки пламени уже вовсю лизали его содержимое и стену рядом. На моих глазах вспучились и вспыхнули обои. Извивающаяся черная кайма поползла по ним, обнажая грязно-желтую штукатурку. В задымленном воздухе носились ошметки жирной копоти. Была дорога каждая минута.

Я, закашлявшись, подскочила к окну, закрыла его поплотнее и понеслась в ванную, в ту самую, в которой Андреевна нашла Валеру. Заткнув сливную дыру, я до отказа открутила оба крана, пожалев, что их не двадцать два. Вода с шумом ринулась в эмалированную емкость. Ведро было тут же, как приготовили его, — стояло в углу, под вешалкой.

В комнате уже и пол загорелся, когда я вернулась с ведром, до краев наполненным водой. Ядовитая вонь горящей пластмассы и краски не давала вздохнуть. Выплеснув воду на пол, я поспешила за следующей порцией, и так еще и еще… Но, как оказалось, свои возможности я переоценила. Сколько же можно дышать едким густым дымом, да еще физически работать, полностью выкладываясь!

…Чьи-то руки подняли меня, и я услышала:

— Бежим скорее, ты что, задохнешься ведь!

Я обрадовалась и прохрипела:

— Ведро, Андреевна, дай еще ведро, одного мало!

— Ах ты, бат-тюшки! — услышала я слезливый, удаляющийся голос и, нашарив это самое ведро, чуть ли не на четвереньках поползла за водой.

Не одно, а три ведра притащила Андреевна, да как быстро управилась! Мы взялись за дело в четыре руки, и вскоре пожар, как пишут в газетах и говорят по телевизору, был ликвидирован. Комнату мы улили так, что протек потолок на первом этаже, и присели в изнеможении на одной лестничной ступеньке. Рябило в глазах, и ломило грудь.

— Как сердце, Андреевна? — спросила я и улыбнулась, глядя на ее потное, испачканное копотью лицо.

Она только махнула рукой и пошла на кухню за молоком, а я вернулась в комнату, чтобы осмотреть место боевых действий и открыть все окна — теперь можно было. И даже нужно.

Наскоро приведя себя в порядок, я пошла в прихожую, отыскала там свою сумочку, брошенную впопыхах, и по сотовому набрала номер Семена Геннадьевича. Дав ему время для приветствия, удивила вопросом:

— У кого из ваших недоброжелателей есть «Альфа-Ромео» свежей модели? — Он думал долго, но не припомнил ничего полезного.

— Есть люди с такими машинами в моем поле зрения. А почему недоброжелатели?

Иной раз вполне нормальные вопросы кажутся глупыми.

— Только что мы с Любовью Андреевной, — знаете такую? — потушили пожар на вашей даче. А поджег ее человек или люди, приехавшие сюда на этой самой «Альфе».

Я ответила на естественные в такой ситуации вопросы о размерах пожара, разрушениях, необходимости ремонта и посоветовала ему выбрать время и самому все осмотреть хозяйским оком.

— Я велела Андреевне не трогать и не убирать что-либо до вашего приезда, чтобы не испортить общей картины.

И только тут он настолько пришел в себя от неожиданности, что задал вопрос, который должен был прозвучать с самого начала:

— А как вы-то, Татьяна, с вами все в порядке?

— В общем, да, — ответила я неуверенно, — если не считать того, что и я, и Любовь Андреевна отравились дымом до тошноты и головной боли, обожглись каждая с десяток раз и испортили на себе одежду.

— Я компенсирую, — пообещал он. — Я обязательно компенсирую. Какая сумма вас устроит?

— Какую вы сами сочтете достаточной. И прошу вас, мою компенсацию передайте тоже Андреевне. Она в бедности живет, я сама видела.

— Я обещаю! — сказал он прочувствованно. — Как только позволят дела, а то и прямо завтра…

Он запнулся на секунду и продолжил с великим изумлением:

— Татьяна Александровна! А ведь я догадываюсь, у кого из моих недоброжелателей может быть «Альфа». Какого цвета машина?

— Темно-зеленая. Я тоже догадываюсь, Семен Геннадьевич. Но давайте не будем делиться догадками, а проверим их.

Эта мысль ему понравилась.

— Хорошо! Но только так, чтобы подозреваемые, — правильно я употребил термин? — ничего не заподозрили.

На прощанье он поинтересовался, как идет предварительное расследование, и я попросила подготовить все необходимые нам бумаги, пообещав подписать их при первой возможности.

Распрощались мы вполне довольные друг другом.

Глава 4

Выехав на шоссе, я заторопилась. Я спешила так, что приходилось сдерживать себя, чтобы не гнать машину на предельной скорости. Вражеская «Альфа» унесла отсюда интересующего меня человека несколько часов назад, дав ему прекрасную фору, и шансов встретить его в квартире Валерия Рогова у меня было мало. Не удивлюсь, если, приехав на место, обнаружу там вереницу пожарных машин, всеобщую суету, черные, закопченные стены и груду мокрых головешек на бетонном полу.

Причина поджога дачи была ясна для меня. Поджигатель искал здесь нечто жизненно важное для него и не нашел. То ли это нечто было надежно упрятано от посторонних глаз, то ли его вообще там не было.

Точно так рассудил и поджигатель и для перестраховки решил спалить строение, чтобы иметь гарантию, что ненайденное им не попадет в чужие руки. Но этим дело ограничиться не могло. По логике, то, что он искал, вполне могло быть упрятано и в городской квартире Валерия, так что имело смысл повторить всю операцию в Тарасове. Это если он начал с дачи, а не с квартиры. Скорее всего так оно и есть, потому что в загородный, одиноко стоящий коттедж, тем более в пустующий, залезть и сжечь его намного проще, чем квартиру в многоэтажном доме.

Радовало меня и то, что место для поджога неприятель выбрал рядом со шкафом с видеокассетами. Стало быть, не нашел он или какую-то из них, или то, что могло поместиться между ними. Вряд ли весь этот тарарам был устроен ради копии какого-нибудь голливудского шедевра. Нет, здесь иное. Не знаю, как там в отношении шедевров, а несколько коробок с пленками из этого шкафа стучались сейчас друг о друга в сумке на заднем сиденье моей машины. Уж не в них ли все дело?

«Танечка, с этой минуты настало время соблюдать осторожность!» — сказала я себе после здравого размышления над тем, что людям, способным сжечь целый дом из-за коробки с видео, не составит проблемы решиться на попытку убить саму Татьяну Иванову, чтобы заполучить свое, кровное.

И все-таки в город я влетела на недопустимо высокой скорости.

Квартиру Рогова я нашла быстро — в единственном на всю округу старом, добротной постройки пятиэтажном доме с лепниной над окнами. «Дворец для народа» — так, кажется, назывался этот стиль в предвоенные времена. За аляповатым, но не лишенным привлекательности фасадом некогда скрывался настоящий людской муравейник — три подъезда коммуналок. Надо полагать, что Валерий Рогов не в коммуналке жил.

Квартира его не поразила меня великолепием. Совсем наоборот, она производила впечатление жилья, хозяева которого существуют, едва сводя концы с концами. Две комнаты, прихожая, коридор, кухня заставлены мебелью далеко не роскошной. Зная приблизительно доходы Валерия, можно сказать, что здешний хозяин жил не по средствам, вернее, не использовал имеющиеся средства. Единственное, на чем задерживался взгляд, — небольшой рояль, стоявший между книжным шкафом и стареньким раскладным диваном. «JAZZ!» — было аккуратно наклеено на его крышке бумажными, разноцветными буквами. Очень может быть, что эта надпись — свидетельство присутствия здесь в прошлом Галины Канифоль.

За дело я принялась, задавшись вопросом: «Был ли тут кто-нибудь до меня?» А если был, то как давно? И чем интересовался, где и что искал. Это было несложно, потому что никакая Любовь Андреевна не ходила сюда убираться. И вообще, пыль здесь не вытирали с незапамятных времен, и она лежала на всем слоем, вполне достаточным, чтобы сохранить на себе след от малейшего прикосновения.

Следы, конечно же, были. Но тоже давние. Не меньше полутора-двух недель прошло с тех пор, как в квартире последний раз побывали люди. И скорее всего принадлежали они самому хозяину. Нехорошее чувство шевелилось в груди, когда я смотрела на полосы — отпечатки рук на столешнице и крышке, закрывающей рояльную клавиатуру. На ложку, забытую в раковине на кухне. Ванна была до краев наполнена водой, и смятое полотенце валялось рядом с ней на деревянной, окрашенной в розовый цвет скамейке.

Я приступила к поискам и начала их с письменного стола, на поверхности которого пыль была потревожена особенно сильно. В верхнем его ящике, кроме вороха старых газет, ломаных карандашей и старого кинжала в деревянных ножнах, ничего не было. Полки тумбы были пусты, если не считать двух фотографий и мягкой папочки из тонкого прозрачного пластика, в которой было несколько бумажек со штемпелем «Фавора» в верхнем углу каждой и компьютерная дискета. Нет, проштемпелеваны оказались не все листы, но это было неважно. То ли какой-то договор, то ли соглашение с восклицательными знаками, проставленными на полях шариковой ручкой. Хозяина всего этого больше нет.

Я скрутила документ в трубку, завернула в лист чистой бумаги, нашедшейся тут же, и вместе с дискетой уложила все в сумку, уверяя себя, что это не воровство.

На фотографиях оказались сам Валерий, снятый при полном параде, и молодая смеющаяся девушка. Галина? Или Валентина Горелова? Нет, фотографии мне были не нужны.

Я вернула их в ящик, а дверцу тумбы закрыть не успела — услышала звук поворачиваемого в замочной скважине ключа и скрип открывающейся двери. В первый момент даже оторопь взяла — от неожиданности, а потом подумала, что через несколько секунд войдет сюда хозяин и застукает меня на месте преступления.

Тьфу, наваждение! Долгожданные гости пожаловали!

Судя по шагам, это была женщина. Она была одна и не заботилась об осторожности. Уверенно хлопнула дверью и по-хозяйски прошествовала по коридору на кухню.

Я уселась на стул у окна, сообразив, что солнце светит мне в спину и что рассмотреть меня с порога комнаты будет непросто.

На кухне зашумела льющаяся из крана вода и звякнул стакан. Я приготовила сигарету и негромко позвала:

— Валентина!

Стакан грохнулся в раковину, разлетелся вдребезги, и наступила тишина. Можно прикуривать. Я представила, каким громом показался ей щелчок зажигалки. Мелькнула мысль, что она бросится сейчас к входной двери, ускользнет, и я разом лишусь всех своих преимуществ.

— Иди сюда, Валентина, — позвала я еще раз, выпустив дым. — Давай с тобой знакомиться.

Теперь уже не по-хозяйски, а медленно и нехотя двинулась она в сторону комнаты.

— Познакомимся, — согласилась она еще из коридора. — Пора. Хорошо бы по-доброму.

«Вряд ли», — подумала я.

Валя Горелова была невысокого роста, с короткой стрижкой и приятным лицом, самой заметной частью которого были глаза — большие, широко расставленные и невозмутимо-спокойные. Умные. Чуть подкрашенные, в меру пухлые губы и горящие естественным румянцем щеки. Голову она держала слегка запрокинутой, и это придавало ее облику выражение независимости и легкого, необидного вызова. Довольно симпатичная.

Она, прищурившись, вгляделась в меня и, прислонившись плечом к дверному косяку, вздохнула.

— И что Татьяне Ивановой, частному детективу из города Тарасова, здесь понадобилось?

Эх, овца ты неосторожная, процитировала наизусть мою визитку. Теперь вопрос возникает: видела ли ты ее, то есть встречалась ли с Ребром или он тебе ее прочел по телефону? Я бы на твоем месте сыграла недоумение в отношении моей персоны. Так было бы умней.

— Татьяна Иванова предложила познакомиться и предпочитает молчать? Я не понимаю.

Не из застенчивых ты, Валюша.

— Садись. И будем сразу на «ты». Разница в возрасте между нами невелика.

— Ты держишься как хозяйка, — усмехнулась она, прошла и села в кресло, в то, что стояло в углу, возле меня. Чтобы постоянно иметь ее перед глазами, пришлось повернуться на стуле так, что подоконник оказался у меня под локтем.

— Мы обе здесь в гостях у покойного Валерия Сергеевича Рогова, — сказала я со скорбным выражением лица.

Одета она была не по сезону легко — кроссовки, спортивные штаны с широкими ядовито-желтыми лампасами и желтая же тонкая футболка с большими черными буквами «NO» на груди. По улице в таком виде она идти не могла.

Окно, возле которого я сидела, выходило во двор, и, глянув в него, я увидела с высоты третьего этажа темно-зеленую «Альфу», стоящую под старым раскидистым вязом.

Ну что ж, все оказалось так, как я и ожидала.

— Да, мы у него в гостях, — нарушила молчание Валентина. — Непрошеными гостьями. Что будем делать? Займемся приоритетами?

— То есть выяснением, кто из нас главнее на данный момент? — Я даже рассмеялась от неуместности такого предложения. — Нет. Пусть это определится само собой, в процессе общения.

— А ты уверена, что мне хочется с тобой общаться?

«Вчера хотелось, — подумала я, вспомнив о ее просьбе позвонить, переданной мне Ребровым, — что изменилось?»

— Представь себе, я тоже не горю желанием. Но куда деваться, если наши пути пересеклись таким странным образом. Думаю, что заинтересую тебя, когда отвечу на твой вопрос. Я здесь для того, чтобы то, что ты ищешь, не попало в твои руки.

Я обрадовалась ее удивлению. Такого она не ожидала.

— Ты можешь попытаться уверить меня, что не ищешь ничего и что сюда привела тебя ностальгия по прошлому, тоска по безвременно ушедшему Валерию, но я тебе не поверю.

— Почему? — подняла она брови. — Это так естественно.

— Потому что ты ездишь на темно-зеленой «Альфа-Ромео».

Валя помолчала, подумала и сочла уместным возмутиться:

— Не понимаю, при чем здесь машина?

Я решила запутать ее еще больше.

— Ты человек состоятельный и наверняка разбираешься во французской парфюмерии. Скажи, сделай милость, какими духами я пользуюсь?

Наконец-то она начинает нервничать!

— Не люблю, когда говорят загадками! — проговорила она раздраженно. — Нельзя ли попроще? Для средних умов, а?

— От меня пахнет дымом. Я приехала сюда прямо с пожара на даче Семена Геннадьевича Рогова. Я торопилась, потому что эта квартира тоже могла внезапно загореться, и тогда искать здесь что-то было бы бессмысленно. Ты все еще не понимаешь? Я могу продолжить. Пожар на даче начался сразу после отъезда оттуда темно-зеленой красавицы.

— На свете много «Альф», и темно-зеленых тоже хватает, — не сдавалась Валентина.

— Совпадение? Согласна. Пусть будет так. Но это уже тройное совпадение. «Альфа» такого цвета в первый раз отошла от дачи буквально за несколько минут до того, как там нашли мертвого Валерия. Во второй раз — сегодня, при уже горящей комнате с хозяйской видеотекой. И… вот она, под окнами квартиры покойного. Я тебя ни в чем не обвиняю, упаси бог, но согласись, что тройное совпадение невольно наводит на мысли…

— О моей причастности к происшествиям на даче, где жил Валера? — перебила она меня, и ничего не осталось, как согласиться.

— Это не я, это ты сказала, — подчеркнула я в образцово-дипломатичной форме, приберегая раздражение для окончания разговора.

— К большому моему сожалению, я ничем не могу доказать свою непричастность к этим происшествиям, — проговорила она задумчиво. — Впрочем, как и ты — мое участие в них.

— А мне и не надо ничего доказывать. Я частный, обрати внимание, частный детектив, и наказание виновных редко входит в мои планы.

— Какие же цели ты преследуешь в этом случае?

— О! Это уже информация! — возмутилась я. — И она имеет свою цену. Ты знаешь, что такое допрос? Это грабеж информации. Получение ее даром. Тебе не кажется, что ты пытаешься меня допрашивать? Я могу ответить тебе, но только в обмен на равноценную информацию.

— На какую же? — спросила она осторожно.

Я нагнулась к письменному столу и достала из него фотографии Валеры и его подруги, протянула ей. У Валентины сдвинулись брови и сжались губы. Фотографии она не взяла, и я получила возможность рассмотреть их еще раз.

— Ты не находишь, что для полноты картины неплохо было бы иметь здесь и фото Евгения Реброва?

Она молчала, прикрыв губы ладонью, а когда я повернула к ней голову, быстрым движением отвела руку от лица.

— Как дорого для тебя то, что ты ищешь, Валя? И дорого ли это для Екатерины Дмитриевны Гореловой?

— Я вижу, ты начинаешь издеваться? — спросила она грозно.

Ее вопрос был пустой, и я оставила его без ответа. Вернулась к фотографиям и, показывая на них, продолжила свою тему:

— Я думаю, что Реброва это тоже могло бы как-то заинтересовать. Странно, но он до сих пор сохранил теплое чувство к Галине Канифоль.

У Валентины сама собой опустилась голова. Она закрыла лицо рукой и с силой надавила пальцами на глаза. Я ждала, давая ей возможность справиться с эмоциями, а когда вновь увидела ее лицо, оно потеряло большую часть своей привлекательности.

— А ведь я, Валя, на даче, как и здесь, успела побывать раньше тебя и покопалась в шкафу с видеокассетами. Так что сжечь дом ты пыталась напрасно. И квартиру не жги, не надо. Нет здесь того, что ты ищешь. Уже нет. Не забудь сообщить об этом Екатерине Дмитриевне, выслушай ее и последуй ее совету. А то ты действуешь, как дрова рубишь. Так нельзя.

Вот этим я ее достала основательно. Совсем другими эмоциями загорелись глаза. И губы раздвинулись не в улыбке. И заговорила она, не разжимая зубов:

— Нельзя? Нет, иногда можно. Даже нужно! Как сейчас, например. Простое рассуждение, Татьяна, простое до безобразия. Бумаги у тебя с собой. В сумке? Может, и кассета с фильмом там? Там. Вот видишь! Если там, то все у меня сейчас под рукой. А если так, то зачем же мне с мамой советоваться, время терять и усложнять себе жизнь? То, что под рукой, нужно брать и не сомневаться!

Ой как интересно! Интересно, как она собирается это сделать? Неужели отнять?

День сегодня такой, что все мои догадки соответствуют действительности. Валентина оказалась настолько наглой, что протянула руку к сумке, лежащей рядом со мной на подоконнике. Она схватила ее! И даже, пока я хлопала глазами, пораженная такой бесцеремонностью, успела открыть. Привстав, я толкнула ее в плечо и ткнула ладонью в лоб, морщась от отвращения. Ее ангельская головка мотнулась назад, сумка упала на пол и проехалась по нему до стола. Валя вскочила и резко послала вперед колено. Движение оказалось настолько умелым, что я едва успела отклониться, и удар, направленный в лицо, пришелся по плечу, сбросив меня со стула. Я сгруппировалась и оказалась на полу уже с согнутой в колене и поджатой к груди ногой. В следующее мгновение мой каблук врезался в ее коленную чашечку. Она, охнув, рухнула на диван, а я оказалась на ногах, держа сумку обеими руками. Сделав шаг назад, я приготовилась нанести удар в голову, но этого не потребовалось. Она молча раскачивалась на диване, нагнув голову и обхватив ногу обеими руками.

— Потерпи. Скоро пройдет. Хромоножкой я тебя не сделала, — успокоила я ее.

Она подняла ко мне перекошенное от боли и ненависти лицо.

— Спасибо! — прошипела она.

— Драка, Валь, как это отвратительно! — проговорила я уже от двери. — Надеюсь, что в следующую нашу встречу мы пообщаемся более цивилизованно.

— Иди ты! — простонала она.

Ну, можно считать, попрощались.

Я вышла в прихожую и уже открыла дверь, когда Валя окликнула меня, и голос ее прозвучал настолько смиренно, что не вернуться было невозможно.

Она массировала ушибленное колено и смотрела на меня такими глазами, что, казалось, еще немного — и из них польются слезы. В ее возрасте от боли не плачут.

— Таня! — повторила она. — Я поступила глупо. Прости, если сможешь.

Меня обижали и сильнее.

— Я на тебя не в претензии.

— Таня, мне действительно нужны эти бумаги!

Ну вот и набухли слезами ее глазки. Перед кем ты, подружка, пытаешься ломать комедию?

Я ответила ей ласково. Так, как она того не заслужила:

— Ах ты душенька! Эти бумаги дорогого стоят. Знаешь, сколько?

Она закивала с готовностью.

— А я — нет. Не до конца я представляю их цену. Значит, могу продешевить. Попридержу-ка я их у себя, пока не определю стоимость. Тогда и поторгуемся.

Я повернулась, но она опять меня остановила. Что еще?

— Я тебя очень прошу, не отказывайся от разговора с моей мамой.

— Нет, конечно. Только с ней я и буду разговаривать. Но — позже, позже.

«Конечно, позже. Потому что и сама пока не знаю, что оказалось в моих руках», — сказала я себе, обходя «Альфу» Гореловой и направляясь к своей «девятке», стоявшей неподалеку.

«Будь осторожна, Танечка! — вспомнила свое же предостережение. — Ради этих бумажек были готовы сжечь дом. И очень может быть, что они как-то связаны со смертью Валерия».

Разве могла я, держа в руках такое сокровище, удержаться от того, чтобы не взглянуть на него хотя бы мельком?

Но когда, усевшись в машину, я открыла сумку, первым в мои руки попался мешочек из мягкой замши с гадальными костями. Такие случайности на самом деле многое значат, и нельзя от них отмахиваться походя.

Рассудив, что бумаги таковыми и останутся, а сочетание цифр, способное выпасть в эту минуту, неповторимо, я развязала узелок и вытряхнула кости на ладонь.

8+16+35 — «Человеку свойственно заблуждаться, поэтому не считайте свое мнение истиной в последней инстанции».

Ну, это как-то даже обидно! Излишней самоуверенностью я не страдаю. И свое мнение, разумеется, истиной в последней инстанции не считаю.

Пока я скромничала над гадальными костями, из открытой подъездной двери, прихрамывая, выбежала Валентина и заспешила к своей «лошадке». Ах ты, неприятно как! Надо мне было ехать отсюда сразу. Придется надеяться, что она меня не вычислит — мало ли «девяток» на свете.

Надеждам не суждено было оправдаться — она, открыв дверцу своей машины, внимательно вгляделась в мою сторону и, без сомнений, узнала меня. На ее месте я бы накрепко запомнила номер неприятельской машины, просто так, для того чтобы знать о противнике больше, чем до сих пор. Должно быть, так она и сделала, потому что за руль нырнула с выражением злого торжества на лице. Елки-палки!

* * *

Дома у меня едва хватило терпения вскипятить чайник и заварить кофе — так хотелось скорее посмотреть на добычу. Останавливала себя мыслью, что за восторженной торопливостью почти всегда следует разочарование, а поэтому не следует так искушать судьбу. Помогло!

Со здоровенной чашкой горячего кофе я уселась за стол с компьютером, включила его, протерла от пыли монитор и только тогда взялась за сумки с добычей. Вытряхнула видеокассеты, развернула и разложила перед собой фаворские бумаги и вставила в дисковод дискету. Сделав глоток кофе, порадовалась воцарившейся здесь рабочей атмосфере и выругала так некстати затрещавший телефон. Знаю людей, садящихся за работу только после того, как они ограничат свою связь с внешним миром, повыдергивав всевозможные шнуры из розеток.

— Алло! Татьянушка Александровна! — Мой абонент явно чему-то радовался или был навеселе, и я почувствовала, как во мне нарастает волна раздражения. — Татьяна, неужто вы не узнали меня? Вот тебе раз!

— Как же, как же, узнала. Просто не разделяю вашего веселья, Семен Геннадьевич. Вы помешали мне.

Он был настолько занят самим собой, что не догадался извиниться.

— Только что мне звонила Горелова!

— Ну и что? Я недавно с нею виделась и не скажу, что эта встреча доставила мне удовольствие.

— Кто? Екатерина?

Он удивился, а я с трудом поняла, что он имеет в виду Горелову-старшую.

— Нет. Мы преотвратно поболтали с Валенькой Гореловой.

— Да бросьте вы! Какую еще Валеньку! Сейчас вы ахнете! — продолжал кричать он мне в ухо. — Горелова предложила мне встречу!

— Не забудьте надеть смокинг и купить розу в подарок, — посоветовала я, но он не отреагировал на эти слова.

— Вы представляете, встречу! Она раньше и слышать не хотела о Валеркиных деньгах, а тут сама предложила встретиться для обсуждения этой темы. Да, так и сказала, сама!

— Я за вас рада! — прокричала я в сердцах, да сколько же может продолжаться это безобразие! Он замолк, прислушался наконец-то! — Я-то здесь при чем?

— Как при чем? — возмутился он. — Идти мне?..

— Обязательно. И не забудьте позвонить — сообщить о результатах. Это может оказаться важным.

— У вас-то новости какие?

— Может быть, мне потребуется ваша консультация по деловым бумагам. Это возможно?

— В любое время! — заверил он и отключился.

Трудно ему было в молодости с женщинами. Много пришлось претерпеть огорчений. Слишком пылок.

Я вернулась к столу. Кофе был уже не таким горячим, как хотелось бы.

Та-ак! Фирма «Фавор». Договор. Валерий Сергеевич Рогов. О чем это он со своей фирмой договаривался так официально? Ксерокопия, не подлинник. Ну, ясное дело.

Дальше. Дальше. Ух ты, «Соглашение». Компьютерная распечатка.

«Я, Рогов Валерий Сергеевич…» Подписи. Подлинник.

Теперь видеокассеты. Аккуратным человеком был Валерий Сергеевич. Надписывал карандашиком. И не на вкладыше, а на обрезанной в размер полоске белой бумаги. Что здесь?

«Дойчланд, 1995». Прогулка за бугор. Внутри ничего лишнего? Мимо.

Еще. «Тарасовские трактирчики». А-ля фуршеты с друзьями? Такое снимают, радуясь только что купленной видеокамере. Проба себя в качестве оператора. Может быть полезным для заочного знакомства с его окружением.

«Волга. Горелова». Эту — на просмотр в первую очередь. Во всех отношениях интересная коробочка. Фирма «Фавор». Договор. Еще один? Вот оно, за что горела дача. Несомненно!

«…фирма „Фавор“, г. Тарасов, в лице Рогова Валерия Сергеевича с одной стороны и объединение „Тобол“ г. Самара — с другой…», так, так, «…на поставку в течение года…», так, «…процент от прибыли…», так, «…с переводом указанной суммы на имя Рогова…»

Ого! Так и миллиардером стать недолго! С такими-то переводами не на даче, на средиземноморских пляжах можно год проболтаться, было бы желание, и не шибко обеднеть при этом.

Я отложила документ в сторону, вытянула ноги на ковре и задумалась. Десять миллионов державных хотел снять Валерий со счетов своей фирмы. И примерно столько же должен был получить в течение минувшего года от самарской фирмы «Тобол». Так что же, год назад он без гроша за душой был, что ли? А как же капиталы, переведенные в «Фавор» из дядюшкиной фирмы? Или хотел он переместить к дядюшке лишь доход за последний, проведенный в безделье год? Тогда получается, что и не думал он уходить из «Фавора», хотел остаться в двух ипостасях — и там и тут? Семену Геннадьевичу узнать об этом будет приятно. Не прояснят ли дело те бумаги, что на столе? И дискета…

Я почувствовала, что работы у меня выше крыши. Вся сидячая и интересная. Редкое сочетание.

На этот раз от телефонного звонка мои нервы прямо-таки завибрировали. Вот черт, хотела же я его отключить! Второй. Что за назойливость!

Третий звонок был воспринят мной уже более спокойно. Подождем четвертого.

А кофе совсем остыл. Придется заварить еще.

Четвертого звонка не последовало, и я перекрестилась мысленно — руки заняты были. Зажгла газ и только поставила на конфорку чайник, услышала — из комнаты запел не вынутый из сумки сотовый.

Свистать всех наверх! Тревога по всем каналам! Сейчас, как на подводной лодке, я устрою срочное погружение — отключу и стационарный телефон, и сотовый.

Шнур телефона я выдернула из розетки без колебаний, а с сотовым в руке задумалась. Кто-то действительно срочно хочет со мной общаться, и, не ответив, я могу допустить глупость.

— Эй, Татьяна — частный детектив, — услышала я вместо приветствия, произнесенное знакомым, хриплым баском, — я уж думал, ты не ответишь.

Я взвою, если еще и этот звонит только для того, чтобы поделиться со мной какой-нибудь своей радостью.

— Только что мне звонила Горелова…

Я застонала как от зубной боли.

Да они что, сговорились, что ли! Деляга-миллионер и джазмен-наркоман, оба спешат сообщить мне об одном и том же, и причем слово в слово!

— Ты что, больная? — удивился Ребров.

— Здоровая! — буркнула я. — Какая из них звонила? Екатерина?

— Нет, Валюха. Разве мамаша со мной разговаривать будет? Да и мне она не нужна.

— И что Валюха?

— Да ничего. Интересовалась, не встречался ли я с тобой.

— И что? — Дурацкая у некоторых людей есть манера — замолкать после каждой фразы.

— Я сказал, что сегодня — еще нет, но ты хотела бы.

— Ой! — вырвалось у меня, а про себя договорила: — «Джазмен, кажется мне, что рискуешь ты понапрасну!»

Мое восклицание он понял по-своему.

— Что, не ошибся я? Ты действительно не прочь приехать?

— А то дала бы я тебе свой телефон!

— Приезжай, — милостиво согласился он, — сейчас. Адрес знаешь, детектив? Как быть с Надюхой? Гнать? Или не помешает?

— Еду, — с готовностью согласилась я. — И адрес знаю, — и добавила спохватившись: — Так, значит, ты все обдумал и готов рассказывать?

— Да, я думаю — надо. На хрен мне эти Гореловы. А с Валеркой мы все-таки когда-то друзьями были. И еще есть причины. Погоди, в дверь звонят!

Он положил трубку. Чудак, я могла бы и подождать. Ну да ладно. Что на бумаге, пленке и дискете — не изменится и подождет меня. Еду, хоть и жаль бросать интересное занятие. Даже на пару часов жалко.

Выключив компьютер, я быстро накинула на себя что попроще — джинсовую пару, в которой я была вчера в джаз-клубе, — и, бросив в сумку сотовый, вышла из дому. Своей надежной бронированной двери уделила особое внимание — заперла ее на все замки. Маловероятно, что у Гореловых есть опытный медвежатник, а поэтому оказавшиеся в моих руках материалы можно с большой долей вероятности считать в безопасности. А по балконам на шестой этаж попасть непросто.

«До Ребра и обратно! — решила я, сбегая вниз по лестнице. — И никаких активных действий. Слишком слабо я пока разбираюсь в обстановке».

Выведя машину со двора на дорогу, я погнала ее с предельно допустимой в городских условиях скоростью, и мне все казалось, что тащится она, как черепаха. Выигрывать время приходилось у светофоров и на поворотах, нагло «притирая» попутный транспорт к обочинам, разгоняя спешащих и мешкающих пешеходов сигналом и буквально расталкивая машины в оживленных местах. Временами, на более-менее свободных участках дороги, не требующих особого внимания, удавалось думать. Мысли вертелись вокруг одного и того же, возвращаясь к этому снова и снова.

Всполошила я Гореловых. И даже перепугала. Ох, как они зашевелились, какую выказали активность! Вчера, после того как Женька заочно познакомил со мной Валентину, она через него попросила позвонить ей. Просьбу ее я оставила без внимания, и сегодня Гореловы всерьез взялись за подчистку «хвостов», за поиски документов. Я была впереди них, но всего лишь на какой-то шаг. А после столкновения с Валентиной в квартире Рогова, надо сказать, выдала она себя там с головой, уж не в панику ли они ударились? Екатерина Дмитриевна звонит Рогову-старшему и идет на попятный, просит о переговорах, о которых раньше она и слышать не хотела. Не думаю, что Семена Геннадьевича обрадуют уступками. Пообещать что-то могут, выдвинув условием прекращение расследования хотя бы на время.

Вот именно. Нужно Гореловым время. Для чего? Со мной потолковать мадам не удосужилась. Она-то мне и не позвонила. Приберегла этот ход напоследок, когда деваться некуда будет? Интересно, за какую сумму они попытаются со мной договориться, чтобы нашла я для дела безнадежный тупик?

А этот звонок Валентины к Реброву? Нет, сегодня мы с ним не встречались. И все? И больше ей от него ничего надо не было? Боятся Гореловы моей с Женькой встречи — это очевидно. Что-то знает джазмен, и Гореловым об этом известно. Ой, что-то я за него опасаюсь!

Прибавив газку, я вскоре оказалась почти у цели. Ехать оставалось всего ничего.

Глава 5

«Человеку свойственно заблуждаться, поэтому не считайте свое мнение истиной в последней инстанции», — формулировку гадания я снова вспомнила, остановив машину возле дома Женьки Реброва. Во двор заезжать не стала, увидев, как из-за угла несется мне навстречу шумная стайка ребятни.

Признаться, я и сама почти поверила во все свои обвинения в его адрес, высказанные ему вчера, и они мне мешали относиться к нему без предубеждения. Если быть правдивой, то даже хотелось, чтобы все обстояло именно так. Ребро, пусть по просьбе Валентины, достал для Валерия героин и посоветовал размер дозы, от которой он умер. Все просто и ясно как божий день. Но знаю по опыту, простота часто бывает ложной. Словом, мнение у меня есть, но истиной я его считать не буду, хоть и хорошо сюда вписывается угроза Ребру со стороны Гореловых, которую я предчувствую наполовину интуитивно.

Во дворе, на дорожке у дома дожидался кого-то милицейский «уазик», и это меня насторожило, но не всерьез. Уж больно мирный был вид у машины с водителем, дремавшим за рулем.

Поднимаясь по лестнице на пятый этаж, я имела достаточно времени, чтобы убедить себя отнестись к предстоящему рассказу Женьки со всей непредвзятостью, на какую способна.

Дверь в его квартиру была не только не заперта, но даже приоткрыта на ширину ступни, и из-за нее тянуло табачным дымом.

— Евгений! — позвала я, оказавшись в полутемной прихожей. — Ребро, ты дома?

Молчание было мне ответом, и само собой подумалось, что опоздала я, хоть и спешила как могла.

— Дома, — наконец ответил мне, но не его голос. — Входи, подруга!

Вообще, я верю предчувствию, а оно говорило мне сейчас, что нечего соваться туда, куда предлагают войти таким тоном, но я уже вошла, не поворачивать же обратно! Тем более что в дверях комнаты показался человек, с виду вполне приличный, и не спеша, без видимой угрозы, шагнул ко мне.

— Входи же!

Он попытался сомкнуть пальцы на моем предплечье, но это ему не удалось. Я вырвалась, взмахнув рукой, и сама быстро прошла в комнату. В прихожей слишком тесно для сшибки.

В комнате оказались еще двое молодых людей. Один из них сидел за столом, покрытым клеенкой с цветочками, с ворохом бумаг под рукой и смотрел на меня через плечо, а другой, закинув ногу на ногу, развалился в кресле и поигрывал резиновой дубинкой.

Несмотря на открытую форточку, табачный дым сизыми слоями висел в воздухе.

— Мы из милиции, — раздалось сзади, и, повернувшись, я чуть не ткнулась носом в удостоверение, поднятое на уровень моего лица, — садитесь.

Не исключено, что они такие же менты, как я — царица Савская, но вид, что я им верю, сделать надо.

В комнате был беспорядок.

Я села на стул между книжным шкафом, забитым какой-то раздерганной макулатурой, и столом и приготовилась отвечать на вопросы. Вопросы последовали незамедлительно.

— Ваши документы? — потребовал от меня тот, что был занят бумагами.

Это их право, и в этом лучше им не перечить, а то очень просто можно загреметь в кутузку для выяснения личности, а такой вынужденный отдых мне не по нутру. Хорошо, что удостоверение частного детектива я впопыхах оставила дома, а то, кто знает, какие указания они имеют насчет Татьяны Ивановой?

Я достала из сумочки и бросила на стол журналистское удостоверение, сделанное мне по знакомству редактором одной из тарасовских газет еще в начале года. У бумагомараки брови сначала сошлись к переносице, а потом полезли кверху.

Не ожидали. Ну конечно.

— Борисова Регина Павловна! — объявил он во всеуслышание. — Репортер.

Малый в кресле выпрямился, а тот, что меня встретил, отстранился от косяка и перевел руки за спину, сцепил их на пояснице.

— Что привело вас сюда, Регина Павловна? — осторожно спросил бумагомарака.

— Верните удостоверение, — попросила я и получила его незамедлительно.

Все-таки это менты. Отморозки держатся по-другому.

— И представьтесь, пожалуйста.

— Лейтенант Чебриков, — поспешил он удовлетворить мою просьбу.

И заняты они здесь чем-то не совсем законным, судя по их покладистости перед представительницей прессы. А ведь только что за руки хватали.

— Меня привело сюда желание ближе познакомиться с неплохим тарасовским джазменом Евгением Ребровым. А вас?

— Нас тоже, — лейтенант улыбнулся и распорядился, не оборачиваясь: — Сашок, иди на связь. Борисова Регина Павловна, понял?

— Понял, — буркнул тот, что у двери, и вышел. Пошел звонить в редакцию, уточнять, есть ли там такая. Есть.

— А почему знакомство с тарасовским джазменом должно было состояться у него дома?

— Наверное, потому, что так ему удобней, — ответила я. — А где он сам, мне кто-нибудь ответит? И почему здесь наряд милиции?

— Наряд, ха! — вякнул тот, что в кресле, и осекся под тяжелым лейтенантским взглядом.

— Понимаю, — кивнула я. — Что-то предосудительное. Ребров замешан в криминале? Боже, какой материал! Разрешите задать вам несколько вопросов, лейтенант Чебриков.

Он оперся локтями о стол, набычился и, сморщив лоб, посмотрел в окно, бывшее прямо перед ним.

— Нет, Регина Павловна, никакого материала я вам не дам. Не имею права.

— Скажите, а обыск уже был? А понятых брали из числа соседей? — будто не расслышала я.

Лейтенант крякнул с таким видом, что стало ясно — какие там, к бесу, понятые! Квартирка Реброва, однако, носила следы не то что обыска, а короткой, но ожесточенной драки: мебель, сдвинутая с места, валявшийся в углу стул, содранные, скатанные в комок и сунутые на подоконник шторы и тому подобные безобразия.

— Да тут как Мамай прошел! — заметила я наконец беспорядок. — Что, Ребров арестован? Действительно, арестован? Какая жалость! А мне в воскресном номере «подвал» для интервью с ним обещали. Вы лишаете меня куска хлеба, лейтенант Чебриков!

— Нет, он не арестован, — обратил лейтенант на меня ставшие злыми глаза и спохватился. — Я не буду отвечать вам. Кроме того, ваша личность еще не подтверждена.

— Есть там Регина Павловна Борисова. И в данный момент находится на территории города, выполняет задание редакции.

Это Сашок вернулся и доложил.

— Так вы говорите, не арестован? Дорого бы я дала, чтобы встретиться с ним и поговорить.

— Мы тоже, — лениво послышалось с кресла.

— Идите, Регина Павловна, — произнес лейтенант устало, — и, если вам повезет и вы найдете, — он вздохнул и поправился, — встретите Реброва, исполните свой гражданский долг, сообщите о его местонахождении в милицию.

— Хорошо, — проговорила я задумчиво. — А вы гарантируете мне материал для статьи.

— Идет! — Лейтенант улыбнулся мне одними губами.

— В чем хоть его подозревают?

— И-ди-те, — покачал он головой. — Идите!

Грешно не подчиниться такому требованию, исходящему из уст охранника правопорядка.

Водитель милицейского «уазика» что-то с удовольствием жевал, и рация рядом с ним бормотала скороговоркой, когда я проходила мимо.

Пропустив мимо стайку дворовой ребятни, я повернула за угол, к машине.

Итак, на Реброва устроена охота. Конечно, могли этому быть и естественно-криминальные причины. Пусть так оно и будет, пока не появятся основания предполагать участие в деле Гореловых. А вообще, упрятать Ребро за решетку на несколько дней, это неплохой способ избавить его от моих вопросов.

— Эй, частный детектив! — услышала я сердитый женский голос, когда дверца машины была уже открыта. Такое обращение прозвучало паролем и обрадовало меня до участившегося сердцебиения.

— Надюха!

— Надежда! — поправила она меня. Обежала машину и дернула на себя дверь: — Давай, быстро!

Повторять не было нужды, и через секунды мы уже ехали прочь от дома и от милицейской засады.

— Что случилось? Где Женька? — спросила я вскоре после нашего старта.

Она ответила только тогда, когда убедилась, что погони за нами нет.

— Черт его знает, что случилось. Ничего не понятно. Он же тебе звонил, да? Еще спросил, выгнать ли меня? Я только успела подумать, что сейчас ему скандал закачу, как в дверь позвонили. Он пошел открывать, а я со зла положила трубку, хватит, мол. Слушай, а кто это за нами едет?

Машина как машина. Серый «Москвич» последней модели. Приступ паранойи у Надюхи.

— Никто, — ответила я. — Рассказывай дальше.

Она, извернувшись всем телом, некоторое время смотрела назад, а потом повернулась и шмыгнула носом.

— Ну вот. В прихожую кто-то вошел, спросили что-то негромко и сразу же там возня началась, ну, знаешь, такая, когда мужики молчком схватятся. Тань, едут за нами!

— Да нет у «конторы» таких машин, рассказывай дальше.

— Я тоже туда выскочила, а там двое Женьке руки заламывают. Здоровые бугаи, племенные! Ну, я заорала и на них. Туфля моя мне под руку подвернулась, я кого-то каблуком по башке. Женька упал, а из коридора третий лезет. Тут и так тесно, а еще третий! Я и ему каблуком. Да не раз. Они Женьку-то отпустили, на меня накинулись. Он подниматься стал и получил дубинкой по спине. Хорошо, что не размахнуться там было как следует. Женька вырвался, пробился к коридору. Этот, с дубинкой, за ним было метнулся, так я его за волосы!

Надюха теперь так и сидела, закинув колено на сиденье и положив на спинку руку, — следила за машиной, движущейся за нами в некотором отдалении. «Москвич» мне был хорошо виден в зеркало заднего вида, и я, глядя на него, тоже начинала беспокоиться — уж больно упорно он за нами следовал.

— Женька из коридора меня к себе выдернул, а дверь мы захлопнули и побежали вниз. Дверь у Женьки с хитрой защелкой. Если не знаешь, как открыть, то и не сообразишь сразу. Ну, они и возились.

Во дворе у подъезда «канарейка» стояла. Мы мимо нее, за сараи. Там по помойкам пройти можно на соседнюю улицу, если знаешь. Так и смылись. Выскочили — троллейбус к остановке подкатывает. Мы — в него. Пока отдышались, дух перевели, пару остановок проехали и поняли, что ушли. Женька сказал, что поедет к Никодиму, а меня попросил вернуться и тебя дожидаться, в сторонке. Вот и все.

Надюха гордо и хмуро, но без прежней неприязни глянула на меня. Я посмотрела на нее с уважением.

— Молодец ты, Надежда, какая ты молодец!

— Я зна-аю! — оскалилась она. — Давай от этих отрываться, а потом я покажу, как попасть к Никодиму.

— Давай, — согласилась я и, не перестраиваясь, резко свернула влево, в проезд между домами, едва не попав при этом под шедший навстречу автобус.

Опасность миновала. Вывернулись, как зайцы из-под динозавра.

— Вот и все, — вздохнула я с облегчением. Надюха смотрела на меня широко распахнутыми глазами.

— Ну ты даешь, подруга! — удостоила она меня своим восхищением. Я усмехнулась, хотя у самой сердце вблизи каблуков оказалось.

Улочка вывела нас к магистрали с оживленным движением, ведущей на окраину города, и мы некоторое время ехали по ней, пока Надежда объясняла мне, кто такой Никодим и как до него добраться.

О господи, притонов мне только не хватало!

А когда мы съехали с магистрали, вслед за нами свернул и серый «Москвич» последней модели. Не знаю, как Надюха, а я испытала самое настоящее разочарование.

Началась не гонка, нет, напряженное петляние по дворам, переулкам и каким-то замусоренным задворкам, мимо помойных баков, скамеек с сидящими на них алкашами и пенсионерами, древесными зарослями и заборами. Наших преследователей, а в то, что они преследователи, я уверовала свято, не было видно, и это сильно действовало на нервы — заставляло чуть ли не материться от бессилия. Да, я чувствовала себя бессильной перед ними — от неизвестности, от невозможности сказать определенно, оторвались ли мы от них, или они каким-то чудом продолжают нас отслеживать. При этом ни я, ни Надя ни разу их не увидели. А уж она-то не была занята управлением машиной и имела полную возможность вертеть головой хоть на все триста шестьдесят градусов.

Наконец, морально утомившись от этого, я вывела машину на нормальную дорогу и погнала ее в нужном нам направлении с хорошей для города скоростью.

— Оторвались? — спросила меня Надежда.

— Черт их знает, — ответила я, — уж больно они ловки.

— Менты?

— Не знаю.

Не похожи они были на ментов и не только машиной, машина — не показатель. Я все еще внимательно следила за транспортом, но подозрительных машин не замечала. На дорожную облаву этот случай похож не был, а для того, чтобы уследить за нами в одиночку, требовались упорство и ловкость. Менты в подобных случаях предпочитают брать числом — слетаются со всех концов и гонят дичь, передавая ее от преследователя к преследователю, как эстафету. А если не они, то кто? Фээсбэшники? Отморозки? С какой стати?

Надюха без умолку трещала что-то, но я ее не слушала — соображала, что теперь делать. Это очень плохо, когда не знаешь, кто против тебя действует. Не зная противника, не стоит и пытаться планировать сколько-нибудь серьезные дела. Все мои предположения закончились одной-единственной фразой, и я ее сегодня произносила про себя уже не один раз:

«Будь осторожна, Танечка, будь осторожна!»

Следуя указаниям Нади, мы скоро приехали в нужное нам место.

Место — глухое, удобное… Я остановила машину.

— Как ты сказала, где там найти Никодима? — спросила я, выключив зажигание.

— Мы что, пешком пойдем? — удивилась она.

— Ты пойдешь, а я пока здесь останусь. Подожду, посмотрю. Будет неприятно, если вслед за нами в ваш притон нагрянут непрошеные гости.

— Притон, скажешь тоже! — обиделась она и ужаснулась: — Ты ва-аще, что ль? Сама к легавым в пасть лезешь!

— Иди к Женьке! — приказала я. — Ждите меня ровно тридцать минут. Если не приду, дергайте оттуда всей компанией, но в разные стороны.

Ее проняло, и, быстро объяснив, как найти Никодима, она выпорхнула из машины и заспешила вдоль бетонной стены.

Моя интуиция, которой я всегда доверяла, еще раз доказала, что она этого заслуживает в полной мере.

Едва Надюха скрылась из виду, сзади, на дорогу вдоль стадионного ограждения вывернул уже трижды мною проклятый серый «Москвич». Я ими восхитилась! Умудрились же ребята не потерять нас! Тем интереснее будет познакомиться поближе.

Рука сама дернулась к ключу зажигания, но я подавила в себе желание бежать отсюда. Все, охота закончена. Наступило время переговоров.

Я вышла из машины, закурила и прислонилась к багажнику, рассматривая неторопливо приближавшихся охотников. Бог в помощь!

Существовало два варианта их поведения: или невозмутимо проедут мимо, или остановятся возле меня. Они выбрали третий — «Москвич» проехал мимо и остановился неподалеку, перекрыв впереди проезжую часть.

Я сменила место — перешла к радиатору и присела на капот, ожидая, что будет дальше. Они дали мне время спокойно докурить сигарету и полезли из «Москвича» с обеих его сторон одновременно. Двое с виду крепких молодых парней в зеленой камуфлированной форме, с непокрытыми головами и в белых грязных кроссовках. Когда они подошли ближе, я прочла надписи на нашивках над их нагрудными карманами: «охрана». Что же это за Аники-воины, что за авторысаки такие?

— Давайте обойдемся без грубостей, Татьяна Александровна, — предложил один из них, стриженный наголо, со светлыми глазами, бровями и ресницами. — Вам нужно поехать с нами.

«Надо же, а я и не знала!» — удивилась я, но промолчала.

— И вы скажете нам, где сейчас находится Ребров, — молвил второй, у которого самой замечательной частью лица был большой, похожий на очищенную картофелину, нос.

— Ребров находится там, где его можно найти, это без сомнения, — сообщила я им менторским тоном. — Вы, уважаемые, не с того начинаете. Надо представиться, а то получается несправедливо, вы меня знаете, а я вас — нет. Откуда вы?

— Еще вопросы? — Белобрысый подбоченился, глаза его стали наглыми до предела, а носатый потянулся к кобуре на боку.

— Еще? Пожалуйста, — продолжила я. — Куда вы меня приглашаете? Эй, я не давала повода! — прикрикнула я на носатого, доставшего точную копию «макарова» и передернувшего затвор, но он без слов направил его на меня.

Когда с расстояния менее трех метров вам в лицо смотрит дуло, пусть даже газового оружия, хочется поднять кверху лапки или действовать со всей доступной скоростью. Мне ближе второе.

Капелькой ртути я стекла с капота, пригнувшись, сделала быстрый длинный шаг и, оказавшись рядом с носатым, сильно ткнула его ладонью в живот. Прогремел выстрел, и им будто подбросило меня. Выпрямившись и вцепившись обеими руками в камуфляж на плечах носатого, я ударила ногой лысого. Но носатый уже оседал вниз, и опорой послужил неверной. Поэтому вместо челюсти попала в грудь лысому, отшатнувшись, он бросился на меня с энергией, достойной лучшего применения. На дороге возникла безобразная куча мала, причем я была в самой ее середине. А через секунду чуть не взвыла от боли в плече — настолько безжалостно мне заломили назад руку.

То ли опору лысый потерял, когда я непроизвольно дернулась, то ли еще что непонятное произошло, но я вдруг почувствовала, что его хватка ослабла, и попыталась воспользоваться этим. Оперевшись свободной рукой о поясницу носатого, я резко откинула голову назад. Затылок врезался в лицо моего мучителя чуть ли не с хрустом, и — все. Я была свободна. Осталось только вывернуться из-под его тела.

Оказавшись на ногах, я первым делом подобрала газовый пистолет, валявшийся рядом, и, отступив на пару шагов, направила его на охранников. Лысый стоял на коленях, задрав голову, и, прижав ладони к лицу, с шумом втягивал сквозь пальцы воздух, а носатый медленно поднимался, глядя на меня исподлобья.

С дурнями и поступать надо по-дурному.

С расстояния менее трех метров я выстрелила в его лицо, и он упал, по-заячьи заверещав, но тут же смолк, захлебнувшись слюной.

Лысый выматерился и явил мне окровавленное лицо. Досталось ему!

— Опусти ствол! — потребовал он с угрозой.

И что это я, действительно, расстреливать их взялась?

— Кто вы такие? — повторила я свой вопрос, но он, не отвечая, сделал попытку подняться.

Не надеясь на его добрую волю и желание закончить конфликт к обоюдному удовольствию, я ткнула лысого пистолетом в солнечное сплетение, воспользовавшись им как кастетом. Ткнула не сильно, но не рассчитала — он, скорчившись, завалился на бок. Можно было этого не делать, но мне позарез необходимо было узнать, кто они такие, а для этого надо было обшарить их карманы.

Как я и предполагала, к милиции молодцы не имели никакого отношения. Из нагрудного кармана лысого я добыла его удостоверение — розовую пластиковую карточку с фотографией. Глянула мельком — какое-то частное агентство. Заталкивая карточку в свой карман, двинулась было к носатому, но из него так текло, что я его пожалела, — обыскивать не стала.

Не расставаясь с пистолетом, я добежала до «Москвича» и выдернула ключ из замка зажигания, быстро прикинула — объехать его было можно. Без ключей машину они заведут не сразу, я уже успею скрыться.

Минуты три, не больше, прошло с момента, как я тронула с места свою «девятку», и до того, как повернула за девятиэтажку, о которой говорила Надюха. Все это время я наблюдала за моими преследователями в зеркало заднего вида — они шевелились, но на ноги никто из них так и не встал. Будем считать, что этот груз сброшен с плеч долой. Правда, не самым лучшим способом. А карточку-удостоверение не забыть бы показать Семену Геннадьевичу для опознания фирмы. Я предполагаю, откуда взялись охранники на мою и Женькину головы, а он может знать точно. А не знает, так пусть узнает, пусть тоже поработает за свои миллионы! Тем более что это для него не составит большого труда.

И пятнадцати минут не прошло с тех пор, как я отправила Надюху от греха подальше. Достанется от меня джазмену, если с перепугу сдернул он отсюда раньше времени! А если опять вздумает демонстрировать норов, вместо того чтобы отвечать на вопросы, застрелю из трофейного пистолета. Ох, что-то грозна я не в меру!

Осознав свою взбудораженность, я постаралась взять себя в руки, чтобы иметь достойный вид перед любой публикой.

Хоть и не думала я, что после полученной взбучки охранники примутся за прочесывание района в поисках моей машины, тем не менее поставила ее как можно скрытней — загнала в промежуток между деревянными строениями, с виду напоминавшими полуразрушенные сараи.

Старый трехэтажный дом — развалюха с оштукатуренными и растрескавшимися стенами, с земляным, изъезженным тяжелыми машинами, грязным двором и традиционной подъездной вонью. Где и быть притону, как не в этом нищем месте.

Удивительно, но жили здесь даже в подвале. Именно туда направила меня стрелка, синей краской намалеванная на грязной стене с нужным мне квартирным номером поверх нее.

— Никодим? — спросила я босяка, открывшего мне тяжелую и влажную на вид дверь, обитую по краям войлоком.

— Не-а, — отказался он и, переступив босыми ногами, кивнул головой, предлагая входить.

Когда я протискивалась между ним и косяком, он ощерился беззубым ртом, и мне захотелось двинуть его по сопатке.

Здесь они были, слава богу, дождались меня. Ребро, скрестив вытянутые ноги и подложив под голову кое-как свернутую куртку, валялся на матрасе, брошенном прямо на пол. К одной из подошв его тупоносых башмаков прилепился окурок, другая была залеплена подсыхающей грязью. Надюха сидела рядом с Женькой и смотрела на него с блаженной улыбкой. Стол у небольшого окна, уходящего под низкий потолок, был заставлен грязной посудой, а между дверками шкафа, стоящего в углу, торчала белая тряпка. Две деревянные табуретки и мятое ведро с мусором у стола — больше в комнате, освещенной мягким светом неожиданно богатой люстры, не было ничего и, к моему немалому облегчению, никого.

— Частный детектив Татьяна! — поприветствовал меня Женька, приподняв голову и взмахнув рукой. — Рад видеть тебя невредимой. Садись где стоишь или где понравится. Здесь по-простому.

Все тот же басок, да и щетины на вывеске не стало меньше. Блаженная, размякшая улыбка, подобная Надюхиной.

— Что смотришь так, Тань?

Надя оттянула ворот свитера и подула себе за пазуху, будто жарко ей было.

— Тащимся мы друг от друга, понятно?

Женька хохотнул и сел на матрасе, сбросив с себя ее руку.

— Нет, Надюх, она определяет — не под кайфом ли мы. Это нежелательно, правда?

— Нежелательно, — согласилась я. — Уезжать отсюда надо.

— Как, и отсюда тоже? — удивился Женька, а Надежда догадалась:

— Выследили!

— По какому поводу шухер? — сунулся в комнату босяк, открывший мне дверь. — Вас выследили?

— К тебе это не относится, так что лучше сгинь отсюда, — посоветовал ему Женька, и тот нехотя, но сгинул, бурча под нос некрасивые слова.

— Таня, я по-ды-хаю от любопытства! — воскликнул Ребров. — Сейчас поедем куда хочешь, скажи только, что за война, что за облава? Сидели с Надюхой, балдели по-своему, вдруг — звонок в дверь, мордовороты и мордобой! В чем дело? Кто такие и почему? Ничего я не понимаю. А? И у тебя то же самое. Мне она рассказала.

Женька обнял Надежду за плечи и притянул к себе.

— Гореловым не нравятся наши встречи. И они принимают меры, — попыталась я объяснить все сразу и в двух словах.

— А ты знаешь, я думал об этом, — обрадовал он меня.

— Вставайте и едем!

— Куда? — поинтересовалась Надежда.

— Никодим? — Я показала на дверь.

— Абрам, Аввакум! — Женька засмеялся, а в дверях немедленно возникла физиономия босяка.

— Это, Таня, не просто человек, а человек — могила! — Он рассмеялся еще раз, ощерился и босяк. — Проверенный многими и во многих заварушках молчальник.

— Ну и юморок у тебя, приятель! — отстранилась от него Надюха.

— Едем домой к Валерию Рогову. Там поговорим. Там и останетесь на пару дней, если Рогов-старший не будет возражать. А дня через два все образуется.

Как ни успокаивала я себя мыслью о невозможности продолжения преследования, первой во двор мы выпустили все же Надюху. И умно поступили! Постояли, покурили с Женькой в подъезде, пока она осматривала окрестности, потолковали о последних событиях и посмеялись даже, нашли благодаря друг другу во всем этом немало юмора.

Надя вернулась бледной от волнения.

— Здесь они! — сообщила она чуть не плача, дрожащим голосом. — По подъездам ходят. А «Москвич» за углом стоит, незаглушенный.

Я поразилась упорству охранников и в первый момент даже растерялась. Что делать? Бить их, на этот раз уже смертным боем, чтобы впредь неповадно было вмешиваться в жизнь посторонних людей, или удирать по-заячьи? Джазмен смотрел на меня вопрошающе, и это обязывало.

— Я слышала — ты с ножом не расстаешься? — спросила я его как можно более равнодушно, и он не стал отпираться.

— Много ты всего слышала. Откуда? — удивился он, но мы на сегодня стали союзниками и отпираться было бессмысленно. — Какой там нож, так, зубочистка. Ты что, боишься за этих? Отобрать хочешь? Не выйдет.

Он завел руку за спину, под куртку и, недолго покопавшись, достал короткую, но мощную заточку, сделанную из трехгранного напильника, со стальной, гравированной рукоятью.

— Колесо этой штуковиной пробить можно? — спросила я только для того, чтобы не отдавать ему распоряжение, не выставлять себя начальником.

— Свободно, — обрадовался он, — с одного удара! Уже проверено.

Проникающая сила таких клинков мне была хорошо известна, недаром они издавна в почете у уголовников.

— Действуй! А мы с Надеждой попытаемся мою «девятку» увести у них из-под носа.

Все обошлось как нельзя лучше, если не считать того, что от начавшегося мелкого, густого дождя в момент вымокли наши плечи и головы, а Надюха поскользнулась, забрызгав мне джинсы и едва не шлепнулась в грязь. Двор пересекли по прямой, не выбирая дороги, а когда нырнули в машину, я поняла, что пол в салоне придется убирать всерьез, столько грязи мы сюда притащили.

Охранников не было видно. Правда, поворачивая за угол, я краем глаза заметила мелькнувший у одного из подъездов камуфляж. Но это могли быть и не они. Мало ли народа в наше время носит такую одежду.

Женька дожидался нас у выезда на дорогу, тряс вымазанной в грязи ладонью. Он заскочил в машину радостный, как именинник, и по его виду было понятно, что наша затея удалась как нельзя лучше.

— А я не упала, удержалась! — похвалилась Надежда, показав на его грязную руку.

— Смотри! — кивнул он в сторону.

«Москвич», мимо которого мы проезжали, был сверху донизу залеплен грязью. Перевыполнил Ребро план, от души надругался над машиной своими музыкальными руками.

— Черт, жаль, дождем смоет!

Самодовольная улыбка на его лице принадлежала не мужчине, а большому, несколько дней не брившемуся мальчишке.

Глава 6

Перед самой дверью в квартиру Валерия в сумочке запел сигналом вызова неугомонный сотовый. На сей раз мне было очень интересно узнать, кому я понадобилась. Неужели Гореловы снизошли наконец до общения со мной по своей инициативе?

Нашарив на дне сумки ключи, я отдала их Надежде и прижала аппарат к уху.

— Боже мой, Семен Геннадьевич, теперь вы откуда?

— Это не имеет значения! Я должен был позвонить. Татьяна, я просто вне себя! Так дико, как эти две фурии, со мной давно никто не разговаривал! Вы можете себе представить…

Я, не удержавшись, рассмеялась, зажав микрофон ладонью. Вот это контраст! Этот Геннадьевич является полной противоположностью того, который позвонил мне домой и оторвал от дела. Он жужжал мне в ухо гневной, малопонятной скороговоркой, а я пыталась его остановить.

— Семен Геннадьевич!

Нет, он фонтанировал с прежней активностью.

— Рогов! — гаркнула я на весь подъезд, и Женька потянул меня за рукав в открытую Надюхой дверь.

— Я ничего не могу понять по телефону. Приезжайте сюда, прямо сейчас. Я дождусь вас. Нет, не ко мне. Квартира Валерия. Да, я осмотрела ее почти полностью. А сейчас воспользовалась ею… Нет, исключительно для пользы дела. Приедете — убедитесь. Не надо извинений!

Я отключилась, не дослушав, и сообщила соратникам:

— Скоро к нам присоединится господин Рогов-старший.

Надежда, как кошка, попавшая в незнакомое жилище, первым делом занялась осмотром закоулков, а Евгений, едва заглянув в комнату, где мы бились с Валентиной за фаворские документы, издал короткое, невразумительное восклицание и поспешил в ванную, смывать с рук уличную грязь. Я же прошла в спальню, чтобы пошарить и там, без всякой, впрочем, надежды найти еще что-нибудь для меня стоящее. В прошлый раз детально познакомиться со второй комнатой мне помешало неожиданное появление Гореловой.

От былой тишины в квартире Валерия не осталось и следа. Звякала посудой на кухне Надежда. Отшумела вода в ванной. Шаги, негромкие голоса, смачный звук поцелуя слышали, наверное, и живущие за стенкой, а чуть позже из соседней комнаты раздались звуки рояля. Жилье, одним словом. И даже с джазом.

Роль кровати здесь играла широкая и низкая тахта. По стене, от самого потолка, на нее ниспадал огромных размеров ковер, закрывал ее полностью и свешивался до пола. Небольшой шкаф в углу служил вместилищем постельных принадлежностей. Телевизор с видео располагались прямо на полу, рядом с высокой, голубой вазой. Из ее узкого горлышка торчал пучок сухих корявых веток. Торшер, и над ним, на стене, часы с прыгающей секундной стрелкой. Что еще? Вместо штор на окне плотно закрытые жалюзи из белого тонкого пластика.

Да, осматривать здесь особенно нечего. Я покопалась в шкафу, заглянула на подоконник и приподняла с пола ковер, завернула его на тахту. Под ней, во тьме кромешной, что-то белело на расстоянии вытянутой руки. Огонек зажигалки осветил шприц, пришлось ложиться животом на пыльный пол. Достала. Одноразовый, пятимиллилитровый, с иглой без колпачка.

Впору почесать в затылке. Вот тебе раз! А Женька утверждает, что Валера наркоманом не был. Хотя, шприц — это еще не доказательство пристрастия попользовавшегося им к наркотикам.

Я забросила его под тахту, к самой стенке, и отправилась на кухню.

— Эй, Татьяна! — окликнул меня из комнаты Евгений, не прерывая игры. — Надюха из хозяйских запасов прекрасный кофе сварганила, идем!

— Там, в раковине, на кухне кто-то стакан кокнул, так это не я! — оправдалась Надежда заранее, тоже из комнаты.

Да, если стереть повсюду пыль, то можно сказать, что квартира убрана идеально. Что это? Аккуратист был покойный или незадолго до злополучной вечеринки устроил здесь генеральную уборку? Редкий мужчина способен на такой подвиг. И вдруг — забытый под тахтою шприц. Черт знает что такое!

Надёжа и отрада всех сыщиков — корзина для бумаг и мусорное ведро. На кухне я первым делом в ведро и заглянула. Не побрезговала, прямо рукой поворошила лежащую в нем разную застарелую дрянь, и не зря — среди полиэтиленовых пакетов, съежившихся картофельных очисток, заплесневевших корок и гнилых яблочных огрызков я нашла несколько пробок от пивной и две — от винной тары.

Ведро наполнено едва наполовину. Отходы съестного в нем, по их состоянию, примерно одного возраста. О чем это говорит?

Я пошарила по углам, но не нашла ни одной пустой бутылки, а открыв холодильник, сразу увидела низенький, пузатый графин с желтоватой жидкостью. Нет, такая тара для постного масла не подходит. Не хранят его в такой таре.

— Ай да частный детектив! Надюха, смотри, она здесь втихомолку винишком балуется!

Увлеклась я поисками, ничего не скажешь. Не заметила, как замолчал рояль, как Женька прошлепал по коридору к кухне.

— Я и тебя угощу, если хочешь. Но при условии — налью вторую только после того, как скажешь, что это такое.

— Идет!

Подоспела и Надюха, а как же без нее! Я налила им из графина на палец, не больше, в один на двоих граненый стакан. Надежда, глотнув, скривилась и поспешила запить водой из-под крана, а Женьку только передернуло от нерусского духа. С шумом выдохнув в сторону, он убежденно сказал:

— Виски, Татьяна, не сомневайся, поспорить могу.

Я вспомнила о пробках, найденных в мусорном ведре, и, сполоснув их в раковине, предъявила к опознанию.

— Ну вот, я же говорил, вот она! — выбрал он из двух одну. — А эта от забугорной водки. Да здесь гуляли!

Я бросила пробки в ведро и прогнала джазмена вместе с подругой с кухни, пообещав, что сейчас приду к ним пить кофе. А виски не коньяк — с кофе не сочетается и пусть остается здесь. Они послушались, ушли, и я была им благодарна, потому что захотелось побыть хоть пару минут одной. Подумать.

Подумать удалось действительно не более пары минут. Во входную дверь шлепнули вроде как открытой ладонью, и во владения своего покойного племянника твердой ногой ступил Семен Геннадьевич Рогов. Черный костюм и черный галстук, белая рубашка, сдвинутые брови на краснощеком лице и искрометный взгляд. Ну, прямо депутат Государственной думы, которого обидели до глубины души, сократив ему на треть оклад содержания. Не вовремя я графин убрала. Что-то потянуло меня, налив стопку зарубежного пойла, преподнести ему ее с поклоном на мельхиоровом подносе. У джазмена вид Семена Геннадьевича вызвал сходные ассоциации.

— О, Надюха, хозяин пришел, — сказал он вполголоса, едва Рогов вошел в комнату.

Не обращая внимания на Женькину реплику, Рогов расположился на стуле у окна, на котором восседала я, беседуя с Валентиной. Расстегнул пиджак, обвел нас тяжелым взглядом и вдруг улыбнулся, спрятав глаза наклоном головы.

— Ну, прямо немая сцена! — проговорил он с виноватинкой в голосе. — Неужели я такой грозный?

— Как царь Иоанн! — подтвердила Надюха, и сразу стало легко и просто настолько, насколько вообще могло быть просто в такой компании.

Миллионер, одетый как для приема, джазмен с бандитским ножом под курткой, частный детектив и девица, род занятий которой являлся загадкой для большинства присутствующих, — компания подобралась что надо.

— Бременские музыканты! — усмехнулся Ребро и взял на рояле пару быстрых, странно прозвучавших аккордов.

— Хотите кофе? — предложила Рогову Надежда.

Я ушла на кухню за графином, стопками и мельхиоровым подносом, и, когда вернулась, у них уже вовсю шла непринужденная беседа. На меня внимания почти не обратили, но выпивку встретили с воодушевлением.

Рогов и Ребро узнали друг друга и во весь голос толковали о каких-то Женькиных скудноденежных делах, а Надежда вертела головой, как сова, от одного к другому, и потягивала свой кофе.

— Нам надо поговорить, Татьяна. Это очень серьезно! — отвлекся Семен Геннадьевич.

— Черт возьми, нам тоже! — воскликнул Ребро, и я почувствовала себя по-праздничному. Какой, на самом деле, редкий случай. Никого не надо подхлестывать, все готовы все выкладывать сами.

— Может, мы перейдем в соседнюю комнату и потолкуем? — предложил Рогов. — А затем я освобожу вас от своего присутствия.

— Жень, и у тебя секреты? — спросила я джазмена, и он развел руками: куда, мол, деваться!

— Нет, любезные, — возразила я обоим сразу, — говорить давайте здесь. Потому что ваши, так их назовем, сообщения, могут, по моим представлениям, дополнять друг друга и друг с другом увязываться в общую картину.

— Да, но если что-то станет известно Екатерине Гореловой…

— Исключено, — перебила я Рогова, — за ними, — показала стопкой на Ребро с Надеждой, — Гореловыми устроена облава, и соваться к хозяйкам «Фавора» этим людям теперь не с руки более чем когда-либо. Кстати, вы позволите поскрываться им здесь некоторое время?

— Да бога ради! — согласился Рогов. — Квартира — бывшее совместное владение мое и Валерия, а теперь моя она со всеми деревяшками. Пусть скрываются. А с какой стати эти нелюбезные дамы так на них взъелись?

— Я думаю, Евгений внесет ясность по этому вопросу, но после вашего выступления. Сначала вы расскажите, какие новости вы принесли мне от мадам.

Семен Геннадьевич залпом выпил свое виски, вытер ладонью губы и встал, чтобы налить себе еще.

— Екатерина Дмитриевна позвонила мне и попросила приехать для переговоров по доле Валерия в ее фирме, — сообщил он в качестве вступления, — а поскольку после смерти Валерия эта тема интересует меня самым непосредственным образом, я поехал с радостью.

Можно подумать, что он выступает перед аудиторией, вчетверо солидней нашей, такой важный был у него сейчас вид.

— Поначалу они обнадежили меня, по телефону…

— Это они могут! — вставил слово Ребро.

— Но при встрече сразу повернули разговор в другую сторону. — Он замялся, крутя в пальцах стаканчик с выпивкой, и, решившись, заговорил, как бросился в омут головой вниз с берега. — Гореловы объявили Валерия убийцей и представили мне доказательства этого. Позапрошлым летом он убил человека. Своего приятеля. На Волге, во время пьяной драки. Вот как все непросто оборачивается, Татьяна.

Евгений посмотрел в округлившиеся Надюхины глаза и запоздало присвистнул.

— Какие доказательства? — спросила я.

— Видеозапись.

Рогов закурил и бросил на стол пачку «Данхилла».

— А если подробней? — спросил Женька.

— Убитый — Владимир Богомолов, я запомнил это имя. А на видео драку снимала Валентина Горелова.

— Вам прокрутили запись? — поинтересовалась я.

— Да, от начала до конца. И с пояснениями. Валентина рассказала подробности.

На Волгу они отправились вчетвером, двумя парами. Валентина с Валерием, по старой памяти, а Богомолов с какой-то Еленой. Это, Татьяна, произошло вскоре после того, как на Валерия накатила хандра.

Я заметила, как посуровел при этих словах Ребро, как сжались его губы и задвигались желваки на скулах.

— Поначалу была идея ехать большой компанией и отдыхать на широкую ногу, но воспротивился Валерий.

— Для поездки был какой-то повод? — перебила его я.

— Да. «Фавор» заключил годовой договор с какой-то самарской фирмой на поставку партии турецкой ювелирки.

— С «Тоболом»? — вырвалось у меня.

— Не знаю. Фирму Гореловы не назвали. Так вот, короче говоря, поездка оказалась не такой веселой, как планировалось. Валентина утверждает, что настроение всем портил Валерий, ставший вдруг не в меру занудливым. Пили, конечно, от души и вскоре набрались хорошо. Елена, подруга Богомолова, уснула, парней понесло купаться, а Валя взялась за видеокамеру.

— Как по заказу все! — прошептала Надежда.

— Уже в воде вспыхнула ссора, началась драка, переместившаяся на глубокое место. Валентина перестала снимать, когда Богомолов ушел под воду после того, как Валера пытался его душить.

Рогов, закончив, влил в себя вторую порцию спиртного, и я последовала его примеру, решив после этого перейти на кофе.

— Что скажете, Татьяна?

Я позволила себе взять его сигарету и ответила только после хорошей затяжки:

— Что ж вы так разволновались, Семен Геннадьевич? Секундочку! — оборвала его, попытавшегося ответить. — Я не вижу пока прямого отношения этого происшествия к нашей с вами цели — изъятию капитала Валерия из закромов «Фавора».

— Печальное дело, но ничего из ряда вон… — поддержал меня Женька по-своему, — тем более что Валерка и сам теперь у господа.

— Семен Геннадьевич, — я встала, шагнула к нему и даже нагнулась слегка, чтобы поближе оказались его глаза, — как Гореловы объяснили свое молчание об этой истории? Они молчали целый год, а?

— Да не потребовал я от них никаких объяснений! — отмахнулся он от меня смущенно. — Шокирован я был.

— Растерялся! — уточнил Евгений.

— Можно и так сказать… А кто бы на моем месте остался равнодушным?

— Спокойным, — поправил его Женька. — Как же, как же! Любимый племянник, опора и надежа, и на тебе — убийца! Ха!

— Молодой человек!

У Реброва вновь заиграл на щеках румянец и глаза полезли из орбит. До взрыва, способного разрушить все мои планы, оставались мгновения.

— Спокойно! — скомандовала я и шагнула вперед. — Замолчи! — рявкнула на Женьку, вознамерившегося продолжить.

Надо было открыть какой-то клапан, и я выбрала смирно сидящую и мало что понимающую Надюху.

— Вон отсюда, — закричала я на нее, — на кухню, кофе готовить, быстро!

Она испарилась с такой скоростью, что меня едва смех не разобрал.

— Вот что, господа! — обратилась я к ним со всей доступной мне твердостью. — Ваша грызня мне не нужна. Я с вашей подачи основательно разворошила осиное гнездо, и мне не улыбается подставлять голову под удар, если вы затеете склоку.

Высказалась я не ясно даже для себя. Но прозвучало это внушительно и действие оказало. На что и рассчитывала.

«Тихий ангел пролетел», — так можно было сказать про наступившую после моих слов тишину. Я уселась на диван, рядом с Ребровым и, помолчав, предложила Рогову продолжить:

— Я так полагаю, что на этом дело не закончилось, Семен Геннадьевич?

— Да! — вздохнул он устало. — Гореловы, Гореловы! Этим убийством они приперли меня к стенке. Они пригрозили придать дело огласке, а такая известность мне не нужна. Фамилия-то одна! Поймите, Татьяна, я сотрудничаю с солидными людьми, и что же получится?..

Вот уж воистину, «когда бог наказывает, то отбирает разум».

Убеждать его в беспочвенности опасений я не стала. Недаром же они год молчали! И Женьке запретила, повернувшись так, чтобы Рогову не было видно моего лица, прикусила кончик языка. Женька меня понял. И так этот солидный человек выглядит сейчас дуралеем, не надо усугублять. Успокоится и сам поймет что к чему.

— Что теперь делать, Татьяна Александровна?

Вопрос прозвучал, и, значит, ситуация опять под моим контролем. Так-то лучше.

— А я на что? — ответила я ему, доставая из кармана пластиковую карточку-удостоверение, отобранную мной у лысого охранника. — Вы вот что сделайте, узнайте, какое место в фирме, так… частное охранное агентство «Самшит», занимает этот молодец и имеет ли какое-то отношение «Самшит» к «Фавору». Это — срочно.

— Ладно, — озадаченно согласился Семен Геннадьевич, получив карточку в руки.

— Теперь ты, джазмен, твоя очередь, — повернулась я к Ребру.

В этот момент Надежда появилась в дверях с чистыми чашками и большим кофейником в руках. Кофе пришелся кстати.

— С чего начать? — Джазмен задумался, полез пятерней в щетину на подбородке.

— Начни с причин своей неприязни к Валерию Рогову.

— Ого! — удивился Семен Геннадьевич. — Неожиданности на сегодня еще не все?

— Не все, — ответила я ему. — Приготовьтесь. Но слушайте не перебивая. Евгению придется рассказывать о вещах гораздо более тяжелых, чем ваша беседа с мадам Гореловой. Галина Канифоль, Женя, если я не ошибаюсь, — обратилась я к Ребру тихо.

Он вдохнул, выдохнул и замер, глядя в пол.

Само имя уже прозвучало. Дальше должно пойти легче.

— Да, Галина, — повторил он и обнял Надюху за плечи, — Шведовой она была на самом деле. Галя ушла от меня к Валерке. По мне, так и черт с ней, но уж больно обошелся он с ней плохо. Ей-богу, такого она не заслужила.

— В двух словах, Женя, — пожалела я его.

— А по-другому и не получится. В чужую жизнь я никогда не лез, так что знаю только то, что люди болтали. А они такого наговорят, да, Надюха? Галина забеременела от него и на пятом месяце аборт сделала. Разошлись они в мнениях насчет брака, так я слышал.

— От кого слышал? — уточнила я.

— От Валентины Гореловой, — проговорил он медленно.

Иного я и не ожидала.

— Померла Галинка после аборта. Вот и все. Мы с Валеркой врагами не стали, но и друзьями перестали быть.

— Когда это случилось? — спросил Рогов.

— Да с год тому… Чуть больше. Позапрошлой весной, наверное. Нет, в начале лета.

Год. Опять год. Повсюду год фигурирует в этой истории. Что за притча?

— Что связывает тебя и Валентину и какую роль играла она в жизни Валерия?

— Никакой роли в его жизни она не играла. Бегал он от нее, как от чумной заразы. А временами как-то схлестывались они, но не сходились, нет.

— Откуда вам… — Рогов возвысил голос, порох, а не человек. — Откуда тебе это известно? Ты же сам сказал, что друзьями вы быть перестали!

— Да от Валентины же! — возмутился его недоверием Женька. — Она бывает в джаз-клубе. Валерка и с Галкой-то через нее познакомился. Два раза я доставал для нее героин.

— Героин! — задохнулся Рогов.

Я резко повернулась к нему, и он осекся, сжал губы.

— Да, героин. Каждый раз понемногу.

Я вспомнила о шприце под тахтой и посмотрела на почти пустой графин с виски.

— И преподносила она героин Валерию? — предположила я.

— Сие покрыто мраком.

Ну, это для кого как. Не давал мне покоя шприц под кроватью и спиртное в холодильнике. У алкоголиков хранить спиртное не в обычае, оно быстро кончается. И Андреевна не обмолвилась ни словом о пристрастии Валерия к выпивке. А он у нее, можно сказать, целый год на виду был. Но наркоманом Валерий не был тоже.

— Давно? — повернулась я к Женьке. — Давно она у тебя героин покупала?

— Впервые где-то летом. А потом…

Он не задумался, нет. Уставился на меня ставшими дикими глазами и рот закрыть позабыл.

— Меньше месяца тому назад. Тебе что и дату назвать? Не помню я дату!

И как он от матерщины удержался?

Итак, догадка превращалась в уверенность: незадолго до злополучной вечеринки на даче Валерий с кем-то, скорее всего в компании с одним человеком, расслаблялся здесь, в своей квартире. Они выпили несколько бутылок пива, бутылку водки и все это при небольшом количестве закуски, судя по остаткам в мусорном ведре. Расслабушка закончилась уколом. Одним уколом, в одну руку. Шприц-то под тахтою один. Не унесли же второй в кармане?

Почему Валентина не прикончила его еще тогда? В интимной обстановке, не опасаясь случайных глаз? Зелья не хватило?

Праздновали тихо и без предварительной подготовки. Вековую пыль перед торжеством не удосужились стереть. Что отмечали? И бумажки в столе, судя по следам на его поверхности, появились примерно тогда же.

Вопросы, вопросы.

Рогов спросил что-то у Евгения, и тот ответил ему раздраженно. Я, выйдя из задумчивости, полностью его ответ не уловила.

— …слишком круто героин у нас стоит! — говорил Ребро. — И не по карману, и не отвяжешься от него после. Так что подкуривать для нас предпочтительней. Да, Надюх? А уж в особых случаях можно на ханку разориться. Мак, хозяин. Балдеешь с него тоже неплохо, а опасность не та. Главное — не увлекаться.

— Господи, сижу в одной комнате с наркоманами!.. — поразился полушепотом Рогов, и я поняла, что настало время вмешаться, пока эти двое не надавали друг другу оплеух.

— Давай, Ребро, про вечеринку, — по-свойски хлопнула я его по плечу, — только подробно и с самого начала.

Я протянула ему роговскую сигарету, Надежда подлила кофе. Дали мы Женьке время собраться с мыслями.

— На вечеринку меня Валентина пригласила. Все в том же клубе. От имени Валерки. Сказала, что народу будет немного, не более десяти человек, и все свои. Я тогда еще подумал, что зовут меня для развлечения честной компании, и заявил, что играть им ничего не буду, пусть не просят. Она посмеялась и обещала заехать за мной. Я ей свой адрес дал, и мы договорились о времени.

— По этому адресу Гореловы сегодня милицию прислали, — объявила я Семену Геннадьевичу, — для того чтобы мы с вами не имели возможности его выслушать.

Женька постепенно заводился, и подгонять его уже не было нужды.

— Не бывал я до этого на Валеркиной даче. Шикарное место, надо сказать!

— На моей! — ввернул вполголоса Рогов, Женька посмотрел на него с пренебрежением.

— И людишки там собрались неслабые. Я среди них босяком выглядел. Зато в искусстве все — чащоба непроходимая. Ду-бы! Одно это и помогало мне ходить среди них как равному.

Мы с Валентиной приехали чуть ли не самыми последними. После нас прибыла еще пара, так этих весь вечер в упор видно не было — собой занимались. Они из машины вылезли, несмотря на дождь, полураздетыми.

Валя скривилась при их появлении и проговорила Валерию на ухо, но так, что слышно было многим: «Из какого борделя Димочка вывез эту потаскуху?»

— Они нам не помешают, — ответил Валерий и поспешил навстречу прибывшим, заглаживать неловкость.

Он сделал это со смехом, и получилось как нельзя лучше, потому что был в прекрасном настроении и от уже выпитого, и, как он объявил во всеуслышание, от сегодняшнего торжественного дня.

Накрытого стола, обычного в таких случаях, не было. И гости одеты были просто. Располагаться предложено было в гостиной, на первом этаже, кому где нравится. Бар с батареей бутылок и разного рода хрустальными емкостями для питья был здесь же, а стол с закусками стоял в углу, чтобы не мешал, не путался под ногами публики. Угощались сами, кто, когда и сколько хотел. Звучала музыка. Вполне приличные, хоть и разностильные вещи. Мало-помалу разговор стал всеобщим и вскоре коснулся причин, заставивших сельского отшельника, как собравшиеся назвали Валерия, нарушить свое уединение.

— Причины… Причины есть, — воскликнул он слегка заплетающимся языком, — сегодня у меня торжественный день.

Так я вам и сказал! — смеялся Валерий, не отвечая на вопросы, и тут вступила Валентина:

— Не лезьте с вопросами, не спугните настроение хозяина. В последнее время нечасто удается видеть его таким беззаботным.

— Хозяина с некоторых пор вообще нечасто удается видеть! — поддержал ее длинный, как верста коломенская, мужик с седыми висками, сидящий прямо на полу и держащий возле себя сразу два фужера с напитками разной крепости.

— Теперь этому конец! — Валерий рассмеялся и чмокнул в щеку подошедшую к нему Валентину. — Все теперь вернется на круги своя. Потому что, ребята, сегодня у меня праздник избавления от страха.

— Ты что, дружище, курс лечения у психиатра прошел, что ли? — поинтересовалась единственная из всех разряженная в пух и прах девица, сидящая на коленях у молоденького парнишки со скучающим и высокомерным выражением лица.

Видел ее где-то Женька. Может быть, по телевизору?

— Отнюдь нет! — Валерий потряс рукой, и Валентина с поспешностью, как показалось Женьке, сунула ему в руку бокал. — Так что принимаю поздравления! — быстренько закруглился он и выпил.

«И чего допытываются? — с неприязнью подумал Женька. — Им что, своих страхов и неприятностей мало? У меня хватает. Чужие на фиг не нужны».

Во внутреннем кармане кожаной рокерской куртки, с которой он не пожелал расстаться, лежал и грел душу флакончик с первоклассной ханкой, а в боковом хрустел упаковкой шприц. Зелье, захваченное на случай скуки, похоже, могло пригодиться. Но позже. Поэтому и пил он немного, несмотря на обилие спиртного, — приберегал здоровье для лучшего кайфа и оставался трезвее многих.

— Так за что же мы пьем? — воскликнул, не уловив сути, длинный с седыми висками. — Что за годовщину отмечаем?

Валерий побрел закусывать, и за него ответила Валентина:

— За избавление от страха, так было сказано.

— Годовщину страха, — въехал наконец тот. — Оригинально!

— Какая разница, Боб! — простонала разряженная девица. Покинув колени парнишки, она опустилась на пол, рядом с длинным, и потянулась к нему губами.

«Кобеляж начинается, т-твою мать!» — подумал Евгений и пошел на разведку — присматривать место, где можно было бы уединиться и ввести себя в блаженно-задумчивое состояние. Таких мест он отыскал несколько.

Но кобелировать гости не спешили, и питейный раж пошел на убыль. Шумели, шутили и смеялись, а чуть позже начались у них пляски. Может, и устроили они разврат после всего, Евгений при этом уже не присутствовал. Утомился он от публики с самого начала, а когда Валентина увела куда-то вконец опьяневшего Валерия и пропала сама, удалился от суеты и в одной из комнат второго этажа вкатил себе хорошую, но тщательно отмеренную дозу, которой вполне хватило для того, чтобы приятно «улететь», а потом и заснуть в удобном кресле, под открытой форточкой, куда ветром заносило мелкие капли осеннего дождя.

Гулянка затянулась, и разъезжаться гости наладились лишь на рассвете. При этом они так шумели, что разбудили Женьку, и он подумал, что надо бы тоже с ними, а то как потом добираться до города? Тело ломило и стучало в висках, а от выпитого еще и голова побаливала, и он решил остаться и спать пока не выспится.

«Валерка меня не прогонит, а нос совать я ни во что не буду», — подумал он.

Народ был уже на улице, когда он спустился по лестнице вниз.

Стащив в гостиной полбутылки крепкого, Женька поднялся в «свою» комнату, устроился на прежнем месте, выпил прямо из горлышка и, выкурив сигарету, задремал снова.

Разоспаться ему не дали. Разбудили возня, шаги и негромкий женский голос, произносящий такие ужасные слова, каких ему, хоть и признанному джазмену, но парню простому и повидавшему всякое, слышать, пожалуй, и не доводилось.

Спросонок Женька едва не облаял нарушительницу тишины, но вовремя спохватился, осознал, где находится, и предпочел ничем не выдавать своего присутствия.

Баба по коридору тащила тяжесть, это он вскоре определил по звукам, но почему ноша вызывает в ней такую ненависть, не мог понять никак, хоть и старался. Непонятное всегда если не страшно, то интересно. Любопытство заставило Женьку покинуть кресло и осторожно выглянуть из комнаты. На фоне открытой в ванную двери — единственного сейчас источника света в коридоре, Валентина возилась с плохо держащимся на ногах Валерием. Она раздевала его, стараясь аккуратно обращаться с одеждой, и материла вполголоса, а он мычал и вихлялся из стороны в сторону, придерживаясь обеими руками за дверной косяк.

Женьке стало смешно и чудно немного, потому что он ясно слышал среди отъезжающих звонкий голосок Валентины и сейчас непонятно было, как она здесь опять оказалась. Хотя чего тут непонятного! Она весь вечер увивалась вокруг Валерки, не скрываясь, и всем было ясно, чем это кончится. Только подпаивала его чересчур усердно для такого дела. И вот — результат!

В ванну Валерка опрокинулся, выплеснув на пол чуть ли не половину ее содержимого, и, если бы не Валентина, вполне мог разбить о кафель голову.

Женька обругал Валентину за ее глупость (зачем мужика спаивала?) овцой стриженой с добавлением нескольких традиционных словечек и, вспомнив обещание, данное самому себе, не совать ни во что нос, вознамерился вернуться к креслу и бутылке.

Откуда взялся шприц в ее руке, он не понял и заинтересовался, как человек, разбирающийся в таких вещах. Валентина аккуратно пристроила «машину» на стеклянную полочку и откуда-то сбоку и снизу, оттуда, где он стоял, не видно было, — достала сумку. На свет явился жгут и ампула, завернутая в вату.

«Охренела баба! — подумал Женька, вмиг потерявший интерес и к креслу, и к бутылке. — Она его, бедолагу, на иглу сажает. Героин — это тебе не ханка. Быть Валерке наркоманом!»

Осторожно, чтобы не наделать шума, Женька спустился вниз и вышел на улицу.

«А мне что за дело! — решил, топая нетвердой походкой к воротам. — Бабок у него много, вылечится, если захочет». А про нее подумал: «Ну и стерва, не простила ему Галины».

Давно ему не случалось испытывать такого мерзкого ощущения. Как из помойки вылез и аж вздохнул с облегчением, когда прикрывал за собой калитку. Темно-зеленая «Альфа» стояла впритык к воротам. Молодящаяся старуха, сидящая за рулем, вылупилась на него сумасшедшими глазами. Состроив ей рожу, Женька зашагал прочь от дачи Роговых к шоссе, жалея, что поддался на уговоры и приехал сюда.

Ему повезло с попуткой. Первая же машина, синяя «семерка», затормозила возле него, едва он вышел на трассу.

«Садись!» — махнул рукой водила в ответ на его предупреждение о пустоте в карманах.

— Да, так и подумал, что хочет она из Валерки наркомана сделать. Противно мне стало, черт, ведь я сам в этом участвовал! И решил больше ей с героином не помогать.

Ребро закончил рассказ, подарив нам с Семеном Геннадьевичем еще одну версию происшедшего: непредумышленное убийство. Действующие лица те же, но тяжесть сделанного иная. А с передозировкой — действительно трагическая случайность.

Для Рогова такое годилось, а я, не раздумывая и минуты, отвергла ее как не соответствующую имеющимся у меня фактам.

— Дурачок ты, дурачок! — Надежда погладила Женьку по голове, дернула за «конский хвост» на затылке и прижалась виском к его плечу. — Угораздило же тебя влезть в историю. Неизвестно еще, чем все это закончится.

Чисто по-женски я ее хорошо понимала.

Глава 7

— И после всего этого они еще смеют меня шантажировать смертью Богомолова! Да то и убийством нельзя назвать. Чистый несчастный случай!

Возмущению Семена Геннадьевича не было предела. Мы сидели в его машине во дворе дома, где жил Валерий, и делились впечатлениями. Наступившие сумерки способствовали умиротворению и трезвому, спокойному взгляду на вещи, но Рогов этого не чувствовал — вовсю заливался старым, но еще боевым петухом. Я предоставила ему достаточно времени для того, чтобы высказаться, и сейчас прикидывала, как буду остужать его негодование.

Наконец он выдохся, и у меня появилась возможность вставить слово.

— Никто вас всерьез шантажировать не собирается, — открыла я ему великую тайну. — Припугнули, да и то потому, что видели — действуют на вас их угрозы. Веди вы себя спокойнее, они оказались бы в безвыходном положении и, не исключено, предложили что-нибудь конструктивное. Гореловы настолько густо замазаны смертью Валерия, что не отважатся на настоящий шантаж ни при каких обстоятельствах.

— Вы в этом уверены? — спросил он.

— Да.

— Откуда ж мне было знать!

Он оправдывался и извинялся за свою, прямо сказать, глупость, не скупясь на слова, а я думала: что бог ни делает, все к лучшему, и прикидывала, как можно обратить шантаж против самих Гореловых. Выходило — можно. С их стороны он являлся чистой защитой, причем защищаться они начали еще до нападения. Такое говорило о многом, и прежде всего об их уязвимости.

— Вообще-то я человек рассудительный и уравновешенный. Вы меня еще плохо знаете.

— Я узнала вас уже достаточно, для того чтобы быть уверенной, что вы не играете в покер и что в юности вам не слишком везло с женщинами.

— Черт возьми, откуда вам это известно?

— Вы слишком эмоциональны, господин Рогов.

— Мне много раз приходилось выслушивать свою характеристику от других. О себе всегда думаешь лучше, — сказал он с улыбкой.

Только философии нам и не хватало!

— Бумаги у вас с собой? — перевела я разговор на деловые рельсы. — Давайте оформлять наши отношения.

Он достал с заднего сиденья толстую папку и не заметил, как из подъезда настороженной птичкой выглянула Надюха и, покрутив клювом, скрылась в его темноте. Почти сразу они появились уже вдвоем, она и Женька. Рука об руку, быстрыми шагами прошли вдоль дома и свернули за угол, скрылись из глаз. А Рогов копался в папке.

Выходит, недаром я так долго слушала разглагольствования Геннадьевича.

Не в меру, не в меру беспокойный ты человек, джазмен!

— Так что мне делать с этим?

Рогов, получив обратно и упрятав в свое бумагохранилище подписанные экземпляры, вертел теперь перед собой удостоверение лысого охранника.

— Кстати, зеленая «Альфа» принадлежит Екатерине Дмитриевне Гореловой.

Для меня это было уже не актуально, но породило вопрос — каким образом мадам Горелова оказалась за рулем своей машины, когда Ребро покинул дом, так удачно подсмотрев за Валентиной, готовящейся к убийству? Откуда она вообще взялась?

— Гореловы как-то связаны с охранным агентством «Самшит». Хотелось бы знать — как?

— Может быть, пользуются их профессиональными услугами? — предположил Рогов.

— Скорее всего, — согласилась я и добавила: — Хочу знать людей, путающихся под ногами, Семен Геннадьевич.

— Ах, вот уже до чего дело дошло!

Сейчас он опять вскипит, и тогда невозможно будет отвязаться от него двумя простыми словами: «До свидания!»

— До свидания! — проговорила я ангельским голоском и, подарив ему на прощанье одну из своих самых обворожительных улыбок, выпорхнула на волю.

Рогов двинул со двора только после того, как я уселась за руль своей красавицы.

Ну, вот и одна. Одна, кажется, за долгое-долгое время. Это во мне усталость начинает сказываться.

Я закурила и со вздохом опустила затылок на подголовник. Расслабилась. Взяла тайм-аут. Пусть всё и все подождут, хоть немного.

Но перед глазами немедленно возникли Женька с Надеждой, спешащие скрыться за углом от света фонарей.

А здорово я подшутила над джазменом при расставании! В дверях уже обернулась и спросила его, оказавшегося почти вплотную, мол, не слышал ли он, выходя из дачи, лай небольшой собачонки? И не удержалась, улыбнулась, надеюсь, тоже обворожительно.

Едва я отогнала от себя воспоминания, заныл в сумочке сотовый. Уж он-то совсем для меня сейчас некстати!

— Алло! Татьяна Александровна! Алло! — зажужжал в ухо голос немолодой женщины. Я помолчала, соображая — отвечать ли, и решилась:

— Да, я слушаю вас, Екатерина Дмитриевна.

— Прекрасно! Будем считать, что познакомились?

Радостно как, надо же!

— Согласна. Вы звоните только для этого?

— А вы считаете — у нас нет общих тем? — ответила она вопросом на вопрос.

— Темы есть. Множество! Но все они какие-то незрелые.

— Как это понимать? — удивилась она и продолжила с поспешностью, опасаясь, видимо, что не потерплю я ее лицемерия. — Знаете что, давайте встретимся и поговорим, чтобы обеспечить темам наилучшие условия для созревания.

— Не рановато? — спросила я напрямик и удивила ее такой откровенностью уже по-настоящему. Она смолкла в поисках ответа, но я не стала его дожидаться. — Хорошо, я согласна. Но при условии, что вы избавите меня от опеки самшитовской охранки. Ребята хоть и ловкие, но настолько тупые, что действуют мне на нервы.

— Ладно, — обрадовала она меня покладистостью, — я сейчас же дам им отбой.

Ах вот как! Значит, «Самшит» еще в действии?

— Сегодня уже поздно. Давайте я позвоню вам с утра и договоримся о времени встречи.

Екатерину Дмитриевну мое предложение устроило, и попрощались мы довольные друг другом.

Итак, тайм-аут нарушен дважды — звонком неприятеля и моими собственными воспоминаниями, а возле машины уже маячит третье по счету беспокойство. О-бал-ден-но!

Обалденно быстро и сноровисто действовали на этот раз самшитовские ребята. Один рванул на себя дверцу машины, второй — меня, вцепившись всей пятерней в джинсовую куртку на моей груди, воспользовался силой в полной мере. Перехватил за шиворот и в мгновенье ока уложил меня на асфальт. Я и охнуть не успела, как первый сковал наручниками мои запястья.

— Все! Наша!

— Давай ее в машину, быстро!

Ба, знакомые все лица!

Они, все те же лысый и носатый, подняли меня на ноги и попытались сунуть головой вперед в мою же собственную машину, но на заднее сиденье. Я ухватилась обеими, скованными руками за дверцу и прошипела, повернув к ним голову:

— Эй, сволочи, я не подниму шума, дайте мне полминуты для объяснений.

— Быстро! — поторопил лысый замешкавшегося было носатого, и они, взявшись за дело с прежней энергией, впихнули меня в салон и захлопнули дверь.

Упала я неудачно, между сиденьями, и вдобавок еще ушиблась локтем. Выбраться оттуда я постаралась как можно быстрее, хотя со связанными руками это оказалось не так просто.

— Не забудь, маячок сними! — напомнил лысому носатый.

— После. Сейчас некогда. Дергать надо! — возразил тот. — Того и гляди принесет кого!

— Сними! — настаивал носатый. — Прилепили его слабо, удивительно, как до сих пор не потерялся. Сам знаешь, каких бабок он стоит!

— Ну, снимай, если тебе надо! — вспылил лысый и отматерил коллегу.

Носатый, не ответив ни слова, присел перед радиатором, а лысый плюхнулся за руль, и я испытала нечто вроде ревности, увидев, как его рука привычно, по-хозяйски, шевельнула рычаг скоростей, проверяя нейтраль перед запуском двигателя.

— Копаетесь? Эх вы, похитители!

Лысый повернулся ко мне. Глаза его были бешеными от моей насмешки.

— Где удостоверение и пистолет?

Здорово у него получается орать шепотом. Зубами скрежетнул! А нос-то до сих пор распухший. И губа разбита. Хорошо я ему приложила!

— Где?

Нет, он действительно злится!

Лысый протянул руку, сгреб меня спереди за воротник, рывком притянул к себе. Дал возможность полюбоваться вблизи на свою физиономию. Ничтожество! Но ничтожество, способное быть жестоким.

Я быстренько испугалась, отвернулась и зажмурилась, а потом глянула на него одним глазом. Да с улыбкой! Он засопел и полез ко мне второй рукой, но тут носатый, нагнувшись к открытому окну, пробубнил все еще обиженно:

— Готово. Я уехал, — и быстрыми шагами пошел к тому самому углу, за котором скрылись Ребров с Надеждой.

— После поговорим, — буркнул лысый и потянулся к ключу зажигания.

Нет, объясняться с ним сейчас, толковать про гореловский отбой бесполезно. Надо действовать, пока машина стоит на месте.

Я подвигала руками — наручники на них оказались необычными, с довольно толстой цепью между ними, длина которой позволяла взяться за нее пальцами.

«Самоделка», — определила я, подняв скованные запястья на уровень глаз.

Лысый повернул ключ. Машина фыркнула и завелась. Я быстрым движением перекинула кольцо рук через его голову и натянула цепь. Запястья обожгло болью, особенно сначала, когда он рванулся от неожиданности. А потом пришлось отпрянуть, чтобы увернуться от его рук, закинутых, в старании схватить меня за голову. На большее он был уже не способен — от недостатка воздуха.

Жалости у меня к нему не было, и продержала я его так довольно долго, насколько у меня терпения хватило переносить боль. Тело его обмякло, голова завалилась набок, запрокинулась и коснулась затылком верха сиденья рядом с подголовником.

Мое освобождение теперь уже было делом техники и много времени не заняло. Идиотское получилось столкновение, но не бесполезное. Машина теперь избавлена от радиомаячка, посаженного под радиатор дожидавшимися меня самшитовцами во дворе дома Реброва. Нечто подобное я заподозрила, когда мы с Надюхой так и не сумели уйти от серого «Москвича» по пути к Никодиму, но не обыскивать же ради этого машину! Тут специалист нужен, и не с голыми руками. И здесь охранники не из-под земли вынырнули, а нашли меня все по тому же пеленгу своей пищалки.

Вопросов к лысому у меня не было и, убедившись, что пострадал он не сильно и уже начал помаленьку приходить в себя, не стала дожидаться окончательного улучшения его состояния, вывалила из машины на асфальт, нашла ключ от наручников в одном из его карманов, освободилась от них, благо длина цепи позволяла это сделать самостоятельно, и подалась восвояси. А лысый пусть топает до своей конторы, или куда там ему надо, пешком. Хорошо бы не встречаться с ним больше никогда.

Решив, что прогулок на сегодня достаточно, я направила машину к дому. Слегка подрагивали пальцы, и сигарета истлела необыкновенно быстро.

До сих пор с эмоциями я справлялась успешно, не позволяла им сколько-нибудь заметно вмешиваться в мои взаимоотношения с участниками трагедии, разворачивающейся передо мной, как книга, напичканная мерзостями. Но усталость от сегодняшних событий и наскоки самшитовцев, я чувствовала, пробили брешь в моей невозмутимости.

«Мерзко!» — так я оценила сумму своих впечатлений, и это было только начало.

Мерзко становилось, когда перед глазами вставал плакат с весело улыбающейся музыкальной кумиршей, висевший на стене комнаты в джаз-клубе, где по пятам за музыкантами ходят такие мерзкие типы, как Миксер, и заглядывают им в рот, готовые исполнить любое желание. Мерзким был привкус во рту, когда подступала рвота от отравления дымом пожара на роговской даче, и молоко, добытое Андреевной из хозяйского холодильника, было до омерзения жирным. И уж вовсе мерзкой была драка с Валентиной. Хорошо еще, что произошла она без свидетелей. Мужики и те дерутся красиво только в кино, а уж бабы… Милиция в Женькиной квартире. Лейтенант Чебриков и тот, у двери, который ходил «уточнять» меня — звонить в редакцию. Никодим — Аввакум, босоногий человек-могила в грязной, полуподвальной квартире, тьфу, мерзость! И, наконец, идиоты из «Самшита», нагрянувшие после болтовни одуревшего от возмущения и страха за свою репутацию Рогова. Плюс ко всему путаница из противоречивых фактов. Мерзкая каша была сейчас в моей голове. Чем дальше, тем больше я запутывалась в деле, представлявшемся мне поначалу совсем не сложным. И путаница началась с Женькиного звонка, окончательно оторвавшего меня от знакомства с трофеями.

Да, трофеи, вот чем надо заняться не откладывая. Надеюсь, не запутают они меня еще больше, позволят сформировать хоть какое-то мнение по этому делу.

«Человеку свойственно заблуждаться, поэтому не считайте свое мнение истиной в последней инстанции», — неожиданно всплыла в памяти расшифровка гадания. И напрасно вспомнилась, потому что не заблуждаюсь я сейчас, а уже заблудилась. И это сразу после того, как подписала бумаги, обязалась то есть разобраться во всем досконально.

Мерзко, мерзко!

Гадальные кости лежат в сумочке, а сама — вот она, под рукой. Вопрошать судьбу, одновременно управляя машиной, тоже мерзко.

Переехав перекресток — светофор как нарочно, дал мне «зеленую улицу», — я остановила машину в первом удобном для этого месте, рядом с раскидистыми тополями, из-за которых единственный фонарь давал света вполне достаточно, чтобы разглядеть цифры на гранях, не особо всматриваясь. С узелком на шнурке, правда, пришлось повозиться.

1+17+31. «При выборе наиболее достоверных вариантов предстоящих в недалеком будущем событий эмоции являются единственными надежными помощниками. Но найдите в себе силы противостоять их напору и сохранить разум свободным от впечатлений».

Не сразу формулировка всплыла в моей памяти и не вся сразу. Пришлось вспоминать.

Перед тем как представить себе, что произойдет еще и что надо сделать, чтобы произошло то, что нужно, мне хочется разобраться в обстановке и сформировать по ней мнение, пусть даже не окончательное. И пусть это желание будет единственным из области эмоций, впечатлению от которого я поддамся не возражая. Потому что оно полезно для меня, и все тут.

Не скажу, что я сильно окрылилась этим намерением, но подъем ощутила и поздравила себя с тем, что наметившаяся было хандра задушена в зародыше. И очень хорошо. Дурное расположение духа не только работать, отдыхать нормально мешает.

Отдых, кстати, тоже в планы включить нужно. А коли так, то не завернуть ли мне в тот самый бар, где за стойкой правит знакомый мне не одну тысячу лет дядя Слава? На часок, не более. Только чтобы отвлечься и сбросить напряжение, а то уже до мерзкого настроения дело дошло, куда это годится!

Мысль оказалась настолько заманчивой, что вполне смогла соперничать с желанием поскорее завалиться домой и в промежутке между ужином и сном как следует поворошить фаворские бумажки и попить кофе, сидя за компьютером или видео.

Если и были какие-то сомнения на этот счет, то они развеялись без следа, как только машина подвезла меня к одноэтажному, невзрачному зданьицу, бывшему студенческому кафе, в котором с одной его стороны размещалась единственная на всю округу неплохая забегаловка с дурацким названием «Восторг», а с другой — закрытый уже не менее недели по непонятным причинам супермаркет. Восторгов особых забегаловка не вызывала, но и отвращения после ее посещения я еще ни разу не испытывала.

Для заведения час был самый что ни на есть урочный, и внутри, по местным понятиям, народу хватало. Столики, ровным рядком стоявшие вдоль стены, почти все были заняты, и у стойки, на высоких тонконогих стульях сидели люди. Слышался со всех сторон громкий говор, но по-настоящему вошедших в хмельную кондицию пока было немного, и пляски в свободном пространстве между столиками и стойкой еще не начинались.

Зеленоватый полумрак действовал на посетителей умиротворяюще, и драк тут почти не бывало, хотя публика, насколько я могу судить, подбиралась из вечера в вечер здесь пестрая.

Дядя Слава заметил меня сразу, стоило мне опереться локтями о полированную поверхность стойки, подмигнул и, не спрашивая, налил в высокий тонкий стакан густой коричневой жидкости из блестящего шейкера, который до этого вертел в руке с ловкостью фокусника.

— Присаживайся, я сейчас! — пообещал он, бросив в коктейль соломинку и по гладкой поверхности отправляя стакан в мою сторону.

По маленькому залу сновала официантка в белом кружевном переднике, негромкая музыка звучала неназойливо, по телевизору гнали боевик с выстрелами и мордобоем. Вполне можно было, усевшись на стул, подпереть кулаком подбородок и под коктейль выбросить из головы все заботы сегодняшнего дня. Для усиления эффекта я еще и закурила и почувствовала себя спокойней некуда. Лишь бы никто, включая бармена, не привязывался ко мне сейчас, не возмущал блаженной расслабленности.

Дядя Слава был занят — о чем-то секретничал вполголоса с двумя подвыпившими мужчинами и одновременно мухлевал с напитками, выкраивая для себя сегодняшнюю денежно-алкогольную прибыль, и ему было не до меня, а остальных, возможных, я готова была отшивать еще на «подлете».

Да, слишком много внимания я уделила своему нежеланию общаться с кем бы то ни было, предчувствовала, значит, что в покое меня сегодня не оставят. Так и вышло. К концу первой же сигареты я услышала за спиной до отвращения бодрое восклицание:

— Представительнице прессы наш пламенный привет!

По смыслу этот привет ко мне не имел отношения, но произнесенный почти над ухом, никому другому предназначаться не мог. Пришлось поворачивать голову, чтобы увидеть, кого придется посылать к черту. Но слова так и не сошли с моего языка, потому что возле меня стоял и глупо улыбался лейтенант Чебриков собственной персоной. Если в серьезном состоянии он вполне мог сойти за нормального человека, то улыбка делала его похожим на врожденного дебила, ни больше ни меньше.

— Шли бы вы со своим приветом!.. — ответила я запоздало, потому что он уже пристроился к стойке и, щелкнув пальцами, попытался таким образом привлечь внимание дяди Славы.

— Что так, — нетрезво спросил он, наклоняясь ко мне, — у вас неважно с настроением? — и быстро закончил, увидев, как я отстраняюсь: — Я берусь его исправить.

— Чебриков! — начала я, но он перебил меня:

— Какой здесь может быть Чебриков! Коля. Просто Коля. А вы — просто Регина, ладно? Классно! — обрадовался он, не дожидаясь моего согласия. — Бармен, два коктейля, мне и даме! Давай побыстрее, ну что ты копаешься, в самом деле!

Дядя Слава, не обратив внимания на его интонацию, поставил перед ним два стакана и, подмигнув мне, удалился к своим собеседникам. Не знаю отчего, но я опять почувствовала себя частным детективом.

— Коля, — я даже улыбнулась ему, — а подсказать вам, как можно поднять мне настроение в два счета и на неимоверную высоту?

— Я знаю! Сейчас вы пошлете меня куда подальше и посоветуете не задерживаться. Ничего не выйдет.

— Нет, не пошлю, если вы расскажете мне что-нибудь о Реброве. — И, видя его недоумение, напомнила: — О Евгении Реброве. Ну, в чьей квартире мы познакомились?

— Ах, вы о работе! — огорчился он. — Давайте поищем другие темы.

— Почти согласна. Но только после того, как вы удовлетворите мое любопытство.

Обязанность хранить секреты следствия на какое-то время превозмогла его игривое настроение. Он даже посерьезнел. Но я постаралась подогреть его интерес ко мне — улыбнулась и положила ладонь на его крепкое плечо.

— Коля, какой же ты, оказывается, зануда!

Он не выдержал такого пустяка и принялся доказывать обратное.

— Ребров? А что Ребров? Заурядный наркомальчик, на котором повисло подозрение в распространении наркотиков. Но только, Регина, прошу, не для публикации.

Для того чтобы развязать ему язык, я готова была обещать золотые горы. Объяснив свое любопытство чисто журналистскими интересами, я принялась его интервьюировать если и не как газетчик, то уж, во всяком случае, и не как сыщик. Пришлось пустить в ход обаяние. В результате он рассказал о Женьке все то немногое, что знал и что уже было известно мне, за исключением неинтересных мелочей. Наконец я сочла возможным задать единственный, по-настоящему ценный для меня вопрос, ради которого я и терпела возле себя Колю столько времени.

— А как же это получилось так, Коленька, что вы нагрянули домой к Реброву? Почему решили его… арестовать, да?

— Вот так сразу и арестовать! — возразил он. — Арест не простое дело и требует санкции прокурора, а ее еще получить надо. Понимаешь, Регин, для того чтобы прокуратура выдала свое постановление, надо представить туда веские обоснования необходимости ареста. Фактически надо доказать виновность человека.

Он читал лекцию, облокотившись локтем о стойку рядом со мной, жестикулируя и норовя приблизить свое лицо к моему. От него противно несло чесноком и перегаром.

— Так вы за доказательствами вины к нему приехали?

— Мы хотели его взять. А поговорить по душам планировалось в нашем заведении. Там всякий становится сговорчивей.

— А как вообще возникло подозрение? Как появилась мысль заняться Ребровым? Не с бухты же барахты?

— Э-э, чего ты хочешь! — Он покрутил перед носом пальцем. — Это отношения к музыке уже не имеет. Тут другая музыка.

— Коленька, это имеет отношение к исполнителю. К Евгению Реброву. К человеку, в конце концов! Ну, пожалуйста, Коль!

Я закинула руку на его шею и быстро, но осторожно дотронулась губами до его щеки. Он попытался меня облапить, но наткнулся на выставленный в его сторону локоть и вопросительный взгляд. Плати сначала за это!

— К Реброву поехали по приказанию начальника. А к нему информация поступила от некоей Гореловой…

— Татьяна! — окликнул меня дядя Слава, заметив что моя порция давно кончилась и зная, что угощать я себя не позволяю даже друзьям. — Дер-ржи!

Стакан скользнул по стойке в мои руки.

Внутренне похолодев, но как ни в чем не бывало, я выбросила из него соломинку и в два глотка выпила коктейль, поставила стакан со стуком и только тогда глянула на Чебрикова. Лицо его медленно вытягивалось по вертикали. И надрало же дядю Славу обратиться ко мне по имени в такой неподходящий момент! С лейтенантом я бы еще поговорила, разузнала ментовские планы относительно Женьки. Но, как говорится, человек предполагает, а бог располагает. Пусть будет так.

Из бара я выскочила сломя голову, хотя по залу до дверей прошла, сохраняя приличное степенство, чувствуя спиной удивленный взгляд Коли. Ни прощальных слов, ни, тем более, погони не последовало, настолько он растерялся. Пожелав ему еще и разочарования поглубже, я скомандовала машине старт и уехала, как говорится, «с концами». Одно было нехорошо — удалилась, не заплатив за выпитое. Ну да ничего. Дядя Слава откроет мне кредит до следующего раза.

Машину я остановила в привычном месте — посреди двора, неподалеку от своего подъезда. Катаюсь каждый день и каждый день загонять ее в гараж, как требуют непримиримые соседи? Какая скука! Тем более что нередко она вдруг становится нужна мне экстренно, а добывать ее из гаража — значит, тратить дорогое время.

А теперь — затылок на подголовник, приоткрыть окно для сигаретного дыма и посидеть несколько минут в тишине и неподвижности. Они дают ощущение успокоения и окончания сегодняшних забот.

Я включила приемник, поставила его на первую попавшуюся волну. Джаз. И здесь — джаз. Хорошо хоть не тарасовского производства и без участия знакомого мне джазмена. Джаз нравится мне, но в свете последних событий, как бы он оскомину не набил, не стал бы ассоциироваться с отрицательными впечатлениями.

А ведь верно я предположила, милицию натравили на Реброва Гореловы. С головой мне выдал их Коля Чебриков. Не зря я с ним кокетничала. Женьке я об этом говорила, но не думаю, что проникся он мыслью, что эти две женщины являются для него врагами номер один. Как и для меня. По моему следу они пустили самшитовцев.

Я достала из «бардачка» газовый пистолет, осмотрела его. Хлопушка оказалась в полном порядке, хоть сейчас в дело. Взвесив на руке, опустила его в сумку, в компанию к сотовому и замшевому мешочку. Вроде и не настоящее оружие, все равно не годится оставлять такие вещи в машине на ночь глядя.

Номер моей «девятки» самшитовцам стал известен от Валентины, она видела меня в ней во дворе дома Валерия. Получив задание привезти меня к хозяйкам «Фавора», охранники засели во дворе Реброва и оказались свидетелями удавшегося побега Женьки, и видели, как вернулась Надюха. Они, без сомнения, сообразили, что подруга Ребра возвратилась с целью, дождавшись меня, препроводить к Женьке, и решили убить двух зайцев — и меня изловить, и джазмена «конторе» сдать, поэтому и дали нам с Надюхой спокойно уехать в «заряженной» радиомаячком машине. В курсе гореловских делишек охранники, значит, пользуются доверием. Действовали они правильно, на уровне кадровых оперативников, и не их вина, что этим планам не суждено было сбыться. Тут и случай сыграл свою роль, и моя, неожиданная для них, бойцовская подготовка.

Надо же, при второй встрече носатый первым делом кинулся снимать с моей машины пищалку, мол, денег стоит. Нищета, господи! Интересно, смирятся ли они с потерей газового пистолета или попытаются отобрать его у меня при следующей встрече? А что ей быть, не вызывало у меня сомнений. Полный облом произошел в планах Гореловых — и меня для приватной беседы не заполучили, и Женька на свободе остался. Где он сейчас? У Никодима? Едва ли, хотя и возможно. Засвечен адрес передо мной — полностью, перед самшитовцами — частично. Ладно, не о них сейчас речь. Почему ушел Ребро из квартиры Валерия? От проснувшегося вдруг недоверия ко мне? Или чисто импульсивно? Не понравилось там ему, и все! Может быть и такое. Джазмен человек с норовом. А ловко я его напугала вопросом о собачке!

«Будь осторожна, Танечка!» — напомнила я себе.

Пришлось снова лезть в сумку за пистолетом и досылать патрон. Использованный неожиданно для противника, пистолет мог быть довольно эффективным и в обороне, и при нападении.

Вооружившись таким образом и чувствуя себя несколько более защищенной, чем ранее, я поднялась к себе на шестой этаж и, повозившись с замками, попала в квартиру. В прихожей постояла, прислушиваясь. Тихо здесь, как и полагается. С пистолетом в руке обошла квартиру — никого.

Первым делом я устроила себе грандиозный ужин. Выпитое в баре явилось неплохим аперитивом и пробудило зверский аппетит. Яичница с ветчиной, шипящая на сковороде, плюющаяся маслом и распространяющая такой запах, что слюнки потекли бы и у вегетарианца, относящегося с ненавистью к мясу и его производным, поджаренный хлеб с коричневой хрустящей корочкой, маринованные огурчики величиной не более мизинца и здоровенный фужер ледяного пива окончательно вернули меня в состояние здорового оптимизма и телесной бодрости. По телевизору гнали что-то болтливо-слезоточивое, не обязывающее ко вниманию, и он работал у меня без звука, только для того, чтобы скрасить одиночество.

Будучи не в настроении принимать ванну под музыку, музыки мне совсем не хотелось, я прибавила звук и под захлебывающуюся болтовню героев фильма погрузилась в блаженной теплоты воду. Первое время лежала просто так, закрыв глаза и наслаждаясь, потом наступила очередь кофе, — большая чашка стояла в пределах досягаемости, — а еще позднее я настолько воскресла, что, приподнявшись над водой, с удовольствием принялась за фаворские бумаги и прочла их медленно, внимательно и не один раз, не задумываясь над ними, стараясь только как можно полнее запомнить содержание. А когда показалось, что смогу по памяти пересчитать количество запятых в тексте, бумажки, столь вожделенные для Гореловых, полетели на мокрый пол.

«Сегодня у меня праздник избавления от страха», — вспомнились мне слова Валерия на вечеринке, и их смысл, так и оставшийся скрытым для его гостей, смутно пока, но забрезжил в моем сознании. Да, годовщина страха была отпразднована достойно на даче Роговых, нечего сказать. Вот такая получилась концовка цепи событий, начавшейся год назад, и я сейчас могу представить ее себе почти всю.

Водяные струйки душа унесли с собой в отверстие слива мыльную пену и остатки впечатлений от событий прошедшего дня, и из ванной я вышла свежей и спокойной. За компьютер я села, натянув на себя просторную желтую пижаму с широким мягким поясом.

Дискета содержала в себе почти то же самое, что и изученные мною бумаги. Чуть больше года тому назад, позапрошлым летом, «Фавор» заключает договор с неведомым и не интересующим меня ни с какой стороны самарским «Тоболом», договор на поставку частями крупной партии азиатской ювелирки. Вот этот документ на экране и в моих руках одновременно. Собственно, речь идет о долговременном сотрудничестве двух независимых предприятий, рассчитанном на год. Да, на год. Срок договора истек в прошлом месяце.

А вот комментарии Валерия, естественно, не вошедшие в текст договора. Слов, выделенных курсивом, немного, и самые занятные из них два. «Одуренная прибыль!» — написал Валерий после заголовка соответствующего раздела. И еще, после обоснования суммы, на мой неискушенный взгляд действительно заманчивой: «Такая большая — и вся моя!!!» — радость автора строчки так и лучится из каждой буквы. И это еще очень сдержанно. Я бы и не то написала, представься мне возможность хапнуть за год десять с хвостиком миллионов державных. Лихой договор. Можно подумать, что Екатерина Дмитриевна решила хозяйской рукой облагодетельствовать Валерия. Облагодетельствовала. Так, что он на год, на этот вот самый год был вынужден удалиться от дел. Странное какое-то благодеяние получается!

Есть еще одна бумажка, которую я прочла в ванне, и ее нет на дискете. Ну, разумеется, потому что дурнее и наивней документа мне не встречалось никогда. «Соглашение» называется. В ней Валерий обязуется, да, да, именно, в течение года со дня подписания этого, с позволения сказать, документа, не вступать в брак ни с кем, за исключением Гореловой Валентины. Внизу три подписи — Рогова и обеих Гореловых. Никакой юридической силы эта бумажка не имеет. Ясно, что ответственность за нарушение такого соглашения может быть лишь чисто моральная.

Не это ли покупали у Валерия за прибыль от «тобольского» договора? В правовой безграмотности такой степени ни фаворских дам, ни самого Валерия я заподозрить не могла, и факт существования на свете этой филькиной грамоты остался для меня загадкой. Загадки, если подходить к их решению без избытка фантазии, вещь полезная. Эта вполне может послужить для составления представлений о взаимоотношениях Валерия и Валентины годичной давности.

Кстати, о взаимоотношениях.

Я взяла видеокассету с карандашной надписью на вкладыше «Волга. Горелова». Кто кого снимал? Валерий Валентину или она его? Даты нет, так что съемка может относиться ко времени, когда их взаимоотношения были еще вполне безоблачными.

Решив не гадать — не тот случай, — я включила телевизор и, вставив кассету в гнездо видеомагнитофона, устроилась в кресле напротив.

Несомненно, это было то самое, от чего так сильно взволновался сегодня Семен Геннадьевич. Снятая в репортажной манере поездка четырех молодых людей на Волгу, закончившаяся убийством одного из них, вполне могла служить уликой. Съемка была не длинной, и я прокрутила ее всю до конца, составила о ней представление в целом, а потом вернулась к наиболее характерным и острым, на мой взгляд, моментам.

Лодочная база. Тарасовский берег. Бликующая на солнце волжская водичка, чайка на фоне одинокого облака, противоположный берег — узкой, зеленой чертой на горизонте. Подъезжающая машина — голубой «Шевроле». Никелированная решетка радиатора почти уперлась в объектив видеокамеры. Веселые люди. Не все.

Это снято не Валентиной, потому что вот она, вслед за Валерием вылезает из салона и со смехом виснет на его шее. Еще одна девица встает из-за руля и делает мне ручкой. Валерий улыбается натянуто, шевелит губами, но слов не слышно, пытается высвободиться. Это ему удается только после поцелуя. Поцеловал он Горелову как клюнул.

Так, посадка в лодку, дальше, несутся по волнам, ветер треплет волосы, стоп! Назад. Вот он, четвертый, за штурвалом. Богомолов? Приятный парень. И мускулистый. Дальше. Камыши какие-то, деревья. Песок. Прибыли. Костер, колбасы, термос, стаканы, бутылки. Валерий, прыгающий на одной ноге по песку — воду из уха вытряхивает после купания. Смех, тост, звон стаканов, повторенный многократно. Дальше. Всеобщее купание. Дальше. Анекдот. Дальше. Купание. Все уже крепко навеселе. Хмурый Валерий. Стоп. Назад.

Я отложила пульт и приготовилась смотреть со всем вниманием, потому что происходящее на экране уже совсем не походило на беззаботный пикничок.

— А это не твое дело, любезный! — тихо и слегка косноязычно произнес хмельной Валерий и покосился вбок, в сторону находящегося за кадром Богомолова.

Изображение дрогнуло, экран заслонила рука оператора.

— Нет, нет! — послышался голос Валентины. — Не по сценарию. Требую переиграть. Немедленно! И Ленка спит. Да вы что!..

Изображение мотнулось вбок, на спящую девицу, ту, что была за рулем «Шевроле», и остановилось на Богомолове как раз в тот момент, когда он ответил:

— Любезный, говоришь? Ладно, согласен на такое звание, — он ухмыльнулся, качнул головой и продолжил напыщенно: — Да будет тебе известно, скорбящий, что там, где я, нет не моих дел. Запомни это!

Назревала ссора, и Валентина усердно ее снимала, переводя камеру с одного на другого.

— Ты, Вовка, много на себя берешь, — в тон ему сказал Валерий, пересыпая песок с ладони на ладонь. — В свои дела я соваться не позволю никому.

— Нет, подсвинок ты все-таки! — возмутился Богомолов. — Ты всю компанию портишь своей угрюмостью, что, не так?

Он обратился к Валентине, но получилось, что искал поддержки у меня — через экран телевизора.

— И было бы отчего страдать, дубина! Ты, что ли, Галку на аборт послал?

Валентина с камерой отодвинулась назад, от греха, наверное, подальше, но не перестала снимать и не издала ни единого звука. Теперь в кадре были оба спорщика разом.

Валерий промолчал, но было видно, как заходили желваки на его лице и сжались кулаки.

— И, значит, не твоя вина, что она преставилась. Как ты простых вещей не понимаешь!

Владимир обнял Валерия за плечи, притянул к себе и ткнулся лбом в его висок.

Валерий, оказавшись в дружеских объятиях, был уже готов сменить гнев на милость, я видела это, но Богомолов спьяну неосторожными словами подлил масла в огонь:

— Да и черт с ней, с этой Шведовой! Ладно бы еще бабенка была стоящая. А то взял ты ее из-под какого-то оборванца. Валерк, да таких, как она, на каждом перекрестке по двадцать штук в минуту пробегает.

Владимир отстранился и совсем уже запанибрата толкнул Валерия ладонью в лоб.

— Да ты ее помыться-то хоть заставил, перед тем как в постель затащить?

— Заткнись, ублюдок! — взревел Валерий и глянул на приятеля разъяренным быком.

— Пош-шел ты! — ответил тот, ерничая, и тогда Валерий наотмашь хлестнул его по лицу тыльной стороной ладони.

— Вы что! — вскрикнула Валентина за кадром, но снимать не перестала, только камера в ее руках дрогнула.

Владимир вскочил на ноги, вытер кровь с подбородка и с остервенением пнул ногой в грудь замешкавшегося Валерия.

— Перестаньте, идиоты, что вы делаете! — завопила Валентина и вместо драки на экране оказался песок, спящая на смятом покрывале Елена, какие-то кусты. Все это сменилось быстрым, непонятным мельтешением. Из динамика слышались выкрики, отборная матерщина, звуки ударов. Должно быть, Валя, отняв камеру от лица, в волнении забыла отпустить кнопку.

Наконец изображение установилось и стало по-прежнему четким. Драка происходила уже в воде. Богомолов бил Валерия яростно, без жалости, и тот почти не отвечал противнику, только старался выбраться на берег, но падал и быстро выбивался из сил. Но вот упал и Владимир — потерял равновесие в воде, которая доходила ему до середины бедер. Камера сделала «наплыв», и экран на секунду заполнило перекошенное лицо Валерия. Я содрогнулась — какие безумные глаза у него были в этот момент!

Валерий повернулся и бросился на обидчика. Не дав ему подняться, сбил с ног, и они оба скрылись под водой.

Какое-то время их не было видно, но потом Владимир поднялся. Валерий мешком висел на его спине, вцепившись в горло мертвой хваткой. Богомолов взмахнул руками и завалился, подняв тучу брызг.

Положение изменилось. Там, куда они упали, на этот раз было мельче, и Валерию — а ему повезло оказаться сверху — удавалось время от времени поднимать голову над поверхностью воды, хватать воздух широко разинутым ртом.

Дело близилось к развязке, а Валентина продолжала снимать. Хладнокровно, потому что руки ее были тверды, как штатив, и изображение не дрожало. Она медленно передвигалась вбок, с тем, чтобы оказаться напротив, заснять происходящее с наилучшей позиции.

То ли силы у Валерия кончились, то ли нахлебался он как следует волжской водички, не знаю, но только отпустил он противника и с трудом встал на ноги. Приподнялся и Богомолов. То ли сел, то ли встал на колени. Над водной гладью показалась его голова, и эту мотающуюся из стороны в сторону голову Валерий, обхватив руками, крепко ударил о свое колено и упал в изнеможении, но тут же поднялся, пошатываясь в воде, раскинул в стороны руки. Владимир же всплыл спиной кверху.

— Ты что делаешь, козел, он же утонет! — крикнула Валентина и будто подтолкнула Валерия этим криком. Он грудью лег на воду, погрузив в нее тело приятеля.

Валерий выбрел из воды, с трудом переставляя непослушные ноги, и свалился лицом в песок, прополосил его пальцами. Валя всхлипывала вблизи от микрофона, и от этого звук получался громким и противным, будто кто-то сморкался в большую кастрюлю. Валерий поднял голову, глянул на меня и, слезливо скривившись, ударил кулаком по песку так, что в нем образовалась глубокая лунка.

По экрану побежали полосы, изображение пропало, и я протянула руку к пульту. А когда уже была готова нажать кнопку, с экрана, со светло-зеленого фона на меня глянула ширококлювая физиономия диснеевского Дональда Дака, подмигнула лукавым глазом, и голос Валентины произнес со смехом:

— Я все помню. А ты, Валерик, милый, не забыл о Володе? Не забывай никогда, прошу тебя, родной мой, не заставляй напоминать. И смотри, будь паинькой!

Ну и кобра!

Ей-богу, после такого я чуть было не запустила пультом в экран своего телевизора. Вот тебе и взаимоотношения Валерия и Валентины годичной давности! Это о них думая, я взялась за просмотр кассеты. Просмотреть ее, конечно, необходимо, да только не на сон грядущий.

Самочувствие, несомненно, во многом зависит от впечатлений и общего эмоционального настроя. Сейчас, поднимаясь с кресла, я в очередной раз ощутила истинность этого утверждения, настолько тяжелым мне показалось собственное тело. До ужина и ванны я чувствовала себя лучше, чем сейчас, правда.

«Найдите в себе силы противостоять напору эмоций и сохранить разум свободным от впечатлений», — вспомнила я совет гадальных костей, доставая хрустальный графинчик с хорошим коньяком. Добрый глоток крепкого мне пойдет на пользу, поможет избавиться от впечатлений.

«Хватит на сегодня! — решила я, выкидывая из видео злополучную кассету. — Остальное оставляю на завтра. Утро вечера мудренее».

Глава 8

Оказалось ли утро мудренее вечера, не знаю. Не задумалась я над этим вопросом, поднявшись с постели. Но со всей определенностью могу сказать, что проблемы, с такой легкостью отодвигаемые вечером на потом, с утра наваливаются с новой силой. А с ними возвращаются и эмоции. Правда, смотришь на них утром гораздо трезвее. Сказывается большая свобода от вчерашних впечатлений, ослабленных сном.

Стараясь спросонья не думать о делах, я размялась наскоро, освежилась под прохладным душем и, сотворив грандиозный, многослойный бутерброд с маслом, колбасой и сыром, плотно позавтракала, запивая всю эту вкуснятину крепким и сладким чаем. Радиоприемник развлек меня бездумной музыкой и болтовней «безумного Макса», не раз пожелавшего всем, кто его слышит, бодрого утра и наговорившего много разной чепухи. Как раз то, что надо в этот момент для человека, не желающего пережевывать завтрак в унылой тишине.

Надо ли говорить, насколько важным является начало для любого дела. А день я начала, считаю, наилучшим образом. Перед тем как вернуться ко вчерашним бумагам и компьютеру, я достала из сумки замшевый мешочек с гадальными костями, вытряхнула их на ладонь и по всем правилам пустила враскат по гладкой поверхности журнального столика. 4+19+34 выпало на этот раз.

Не желая напрягать память даже для ее разминки — зачем, книжный шкаф вот он, — я достала пухлый том расшифровок и открыла его на нужном разделе.

«Враждебность — не что иное, как преграда для оптимальных действий, воздвигаемая в нашем сознании неприязнью. Если хотите добиться успеха, действуйте непредвзято», — прочитала я, найдя комбинацию выпавших чисел.

Ну, это уже каким-то буддизмом попахивает, где нет ни плохого, ни хорошего, а все едино. Попробую, конечно, но…

Гадальные кости отправились обратно в мешочек, а я — к рабочему столу. Надолго ли?

Итак, мы имеем договор с иногородней фирмой, по которому Валерий должен был получить очень неплохие дивиденды. Вот соответствующая бумажка в моих руках, а вот то же самое на экране с его, Валерия, комментариями.

Теперь, где филькина грамота? Кладем ее на стол перед договором, потому что естественно будет предположить, что она явилась условием, при соблюдении которого Рогову и повезло заключить этот договор. Давая обязательство в течение года не вступать в брак ни с кем, кроме Валентины, он тем самым обещал Гореловым не жениться на Галине Канифоль, она же Шведова. Смущает только то, что не могли договаривающиеся стороны не понимать абсурдности документа, составленного подобным образом.

И, наконец, третий документ, внимательно прочесть который вчера я не удосужилась. Копии его на дискете нет. Я положу его последним в ряду. Завершает он ряд и хронологически, если верить датам, и логически — по своему смыслу. Здесь Валерий отказывается от прибыли по договору с «Тоболом» в пользу Гореловой Валентины. То есть лишается всего, чему так радовался. Вернее, лишает себя сам. Вот только добровольно ли?

Я подняла с пола видеокассету с фильмом и задумалась, похлопывая ею себя по колену.

«Смотри, будь паинькой!» — именно так просил-советовал с экрана Дональд Дак медоточивым голоском Валентины после фильма, просмотрев который равнодушным может остаться разве какое-нибудь животное. Нет, не просьба это, а угроза. Угроза, прозвучавшая после совета не забывать о Владимире Богомолове. Как, интересно, эти люди объяснили его смерть органам следствия?

Кассету я пристроила между обещанием Валерия год не жениться и его отказом от дивидендов в пользу Валентины. Место ее здесь.

Вот такая картина у меня получается. Все очень наглядно и понятнее быть не может. Разве что филькина грамота нуждается в комментариях.

Я пробежалась по записям на дискете — ничего относящегося к делу на ней больше не было. Так, ерунда всякая, едва ли представлявшая интерес даже для ее хозяина. Комментарии придется затребовать от фаворских дам, стараясь действовать при этом непредвзято. Они, пожалуй, сейчас единственные, кто может их дать. Если бы была жива Галина…

— Галина!

Я даже вслух произнесла это имя, ошеломленная внезапно пришедшей догадкой. Нет, озарение, какая там догадка, посетило меня и заставило встать, пройтись по комнате в хорошем темпе. Вот и наступило время для первой утренней сигареты.

Я вырубила ставший ненужным компьютер и, накинув тяжелый махровый халат, вышла на балкон. Тряхнула перила, перед тем как опереться о них, — действие, вошедшее у меня в привычку после того, как чуть не слетела со своего шестого этажа, аки птица пернатая, когда эти самые перила неожиданно подломились подо мной, едва я на них оперлась. Подпилила тогда перила, в мое, естественно, отсутствие, некая сволочь, которую я до того и в глаза не видывала, возжелав отправить меня на тот свет со скоростью свободного падения.

Галина? А ведь она вполне могла быть несведущей в юридической казуистике. Погибла Галина. Погибла после криминального аборта, на который не Валерий ее отправил, так, кажется, Богомолов в фильме сказал? Не для нее ли и предназначалась филькина грамота?

Итог. Три смерти. Две — Галины и Богомолова — одна за другой, третья — спустя год, проведенный Валерием в затворничестве и отмеченный на вечеринке, посвященной годовщине страха, а им самим названной праздником в честь избавления от страха.

Откуда же, из какого источника набраться мне сил, чтобы после всего этого относиться к Гореловым непредвзято?

«Надо, Танечка, непредвзято…» — прохрипела я и закашлялась, задохнувшись дымом и сыростью. Только сейчас обратила внимание, какая отвратительная сегодня погода. Не дождь, а мелкая водяная пыль несется по ветру. Крыша старого трехэтажного дома на той стороне улицы вся бурая от сырости. И холодно. Прохожие все как один спешат, пряча головы под зонтами. Дыхание паром вырывается изо рта. От пара выдыхаемый сигаретный дым кажется необычно густым и плотным. Небо серое и такое низкое, будто лежит прямо на крыше нашей девятиэтажки. Октябрь весь в своей красе. Бр-р!

Я выбросила сигарету и, проследив за ее кувыркающимся полетом, нырнула в дверь, в сухое домашнее тепло. И вовремя, потому что телефон в прихожей уже неизвестно сколько времени заходился в негромком, но отчаянном вопле. Сбросив на пол покрывшийся небесной влагой халат, я поспешила к нему. Вот и пришел конец моим размышлениям.

Рогов. Я его скоро по одному звонку узнавать буду.

— Алло! Татьяна Александровна? Здравствуйте!

Официален с утра Семен Геннадьевич.

— Я звоню вам из Шелоховки.

— Откуда?

— Ну, проще сказать, со своей дачи.

Да, отправился туда, как и обещал вам, сегодня. Да, конечно, осмотреть все и премию Любови Андреевне вручить. Нет, не вручил. Вручать-то некому, знаете. Тут такое дело…

В трубке зашуршало, защелкало, раздался негромкий свист, и связь прервалась. Ну, надо полагать, перезвонит он мне.

Что там могло стрястись? На базар умелась Андреевна, продавать варежки с носками собственного производства? А к ней деньги сами на дом приехали. Вот растяпа!

После балкона меня слегка познабливало. Чайник успел остыть, и, пока он грелся, я прибралась в спальне и комнате. Бумаги сложила стопочкой на столе, возле компьютера, придавила их видеокассетой и задумалась, глядя на свои трофеи.

Вот ведь как жизнь повернуться может. Жил да был молодой мужичок, во всех отношениях благополучный. Занятие имел достойное, доходное, ни в чем себе не отказывал, вниманием женщин обделен не был, на здоровье не жаловался и вредных привычек не имел. И вдруг, за довольно короткое время все переворачивается вокруг него с ног на голову, да так основательно, что целый год после этого он живет, мучаясь страхом. А когда, по его мнению, черная полоса подошла к концу и впереди забрезжил свет, умирает мужичок не без помощи ближних своих.

Чего Валерий целый год боялся? Разоблачения, как убийца? Этого он боялся, да. Отказ от дивидендов в пользу Валентины я ничем другим объяснить не могу. Заплатил он ими за ее молчание. Но жить в страхе год и не пытаться предпринять что-либо? Как-то это не современно. Тоже мне кисейная барышня со слабыми нервами.

Нет, господа, что-то в этом деле еще есть, что мне, увы, до сих пор неведомо. И известно не будет, если продолжать сидеть дома. Я хоть и Татьяна Иванова, но, к сожалению, не Шерлок Холмс и методом дедукции не владею.

Начало истории мне более или менее понятно, за исключением двух-трех деталей. Во что вылилось и чем завершилось — тоже. Теперь возник вопрос о середине. И чтобы прояснить его, ничего не поделаешь, нужно задавать вопросы людям, осведомленным в деталях более моего.

Я хотела бы услышать Валентину, но на мой звонок ответила Екатерина Дмитриевна и обрадовалась, судя по интонации.

— Давно, давно пора, Татьяна Александровна! Я, конечно, понимаю, вы сейчас на службе у Семена Геннадьевича и нужно отрабатывать гонорар, но как же вы можете-то, без встречи со второй заинтересованной стороной?..

— Теперь не могу, — ответила я, невольно улыбнувшись ее, по-видимому, нарочитой просторечивости. — Пока могла — обходилась, а теперь вот звоню. Хочу поговорить, задать пару-тройку вопросов. Вы как?

Тон и форма обращения были мной выбраны правильно — рассмеялась Екатерина Дмитриевна. Вот уж кто относится к своему противнику, если не сказать врагу, непредвзято. И совершенно права она в том, что я отрабатываю гонорар. А если так, то при чем здесь могут быть эмоции?

— Мне кажется, тройкой вопросов вам не обойтись. И поговорить хотелось бы без взаимного ожесточения. Поэтому давайте встретимся в неофициальной, но во всех отношениях удобной обстановке, вы как? — И, не дожидаясь моего одобрения, она предложила: — На Дачной есть кафе «Паритет», знаете? Содержит его моя хорошая знакомая. Мы расположимся в отдельной комнатенке и поговорим без помех и свидетелей. Согласны?

Я не возражала. В самом деле, какая мне разница? «Паритет» так «Паритет».

— Прихватите с собой Валентину, если она не занята чем-то более важным.

— Она заедет за вами минут… через тридцать, — определилась со временем Екатерина Дмитриевна.

— Спасибо, не надо, — отказалась я любезно, приняла благодаря ей непредвзятую манеру общения. — Хочу иметь под рукой свою машину. Кафе я знаю. Подъеду туда сама, скажем, через час.

Когда я, занимаясь перед зеркалом макияжем, взглянула в глаза своему отражению, то отметила, насколько они сейчас хитровато-насмешливы. Самодовольны, так выразиться будет правильнее. И то, нагорело у Гореловых, надо же, стоило позвонить Татьяне Ивановой, как фаворские дамы, побросав дела, мчатся сломя голову на встречу с ней.

От собственного злорадства мне стало немного стыдно, и я сочла необходимым охладить себя предупреждением:

«Осторожно, Татьяна, генеральное сражение еще только предстоит, и, надо думать, Екатерина Дмитриевна не сидела все это время сложа руки».

Отражение глянуло на меня с огорчением, как ребенок, разочарованный в своих ожиданиях.

Обязательный сотовый занял свое место в сумке, следом за ним отправился и замшевый мешочек, а газовый пистолет я достала и в сомнении взвесила на ладони. Штуковина серьезная всего лишь на одну пятую от его грозной формы, а весит как настоящий, так стоит ли трудиться, таскать его повсюду? Тем более отправляясь на встречу с дамами? Впрочем, один раз он меня уже выручил, и кто знает, как повернется дело сегодня. А ну как не договорюсь я с Гореловыми ни до чего хорошего, и они сочтут целесообразным опять подключить к делу охрану? Дико, согласна, но ведь уже было…

«Перестреляю сволочей!» — решила я, вспомнив боль от наручников и злобно-сумасшедшие глаза лысого.

Отражение, теперь уже в зеркале прихожей, надуло губы, осуждая такую жестокость.

В коротком кожаном плаще со стоячим воротником и широким поясом, в ботфортах выше колен, плотно облегающих ноги, и надвинутой на глаза шляпке строгого фасона отражение выглядело очень недурно.

По дороге к кафе «Паритет», в те немногие минуты, когда можно было ослабить внимание, отданное большей частью управлению машиной, движущейся в массе транспорта по мокрому и скользкому асфальту, я почему-то больше всего думала о заряде слезоточивого газа, находящемся с вечера в патроннике пистолета, и о том, что вытворяет такой заряд с самочувствием человека.

«Закрыто», — такой табличкой за стеклянной дверью встретило меня кафе «Паритет». Понятно. Рано. Заведения подобного ранга открываются не раньше двенадцати.

Нисколько не смущаясь этим обстоятельством, я толкнула незапертую дверь, вошла и осмотрелась. Блестящий чистотою пол, три ряда столиков, покрытых прозрачными клеенками поверх белых скатертей, на стенах — чеканные, темной меди панно, за которыми, с глаз долой, упрятаны светильники, включенные сейчас по случаю уличных непогодных сумерек.

— К Екатерине Дмитриевне Гореловой, — сказала я появившемуся в проходе между столами официанту в белой форменной курточке и с надменно-вежливым выражением лица.

— Простите, фамилия ваша?.. — Задавая вопрос, он склонил голову набок.

— Иванова.

В лице его надменности сделалось меньше, чем вежливости, и, приглашающе кивнув, он провел меня к двери в дальней стене, постучал, открыл и отступил в сторону. Входя, я глянула на его ноги, на начищенные до зеркального блеска тупоносые туфли. А я-то думала, что порхать с такой легкостью можно лишь в тонких войлочных тапочках.

— Татьяна Александровна!

От единственного здесь столика, стоящего у наполовину заштореного окна, навстречу мне поднялась полная дама, одетая в темное платье и расстегнутую пушистую кофту.

— Екатерина Дмитриевна?

— Раздевайтесь, прошу вас.

Горелова указала мне на вешалку, стоящую в углу небольшой комнаты, пол которой, во всю ширину, был застелен красным паласом, делающим бесшумными шаги человека любой комплекции.

Подошла Валентина, на правах хозяйки приняла от меня плащ.

Стол был накрыт на троих: небольшие тарелки, прикрытые салфетками, бокалы, белое сухое вино, виноград, фрукты, икра, хлеб, масло и ваза с шоколадом, плитки которого были освобождены от упаковки и разложены веером по ее окружности.

Строгое изобилие — так я охарактеризовала это зрелище.

— Нам надо обязательно пригубить вина, — сказала Екатерина Дмитриевна. — Выпить за обоюдное желание говорить и договариваться.

— И за способность находить компромисс в острых моментах, — добавила Валентина. Екатерина Дмитриевна, взявшаяся за наполнение бокалов, посмотрела на нее с укоризной.

— Как вы, молодежь, бываете порой излишне прямолинейны! — покачала она головой, поднимая бокал.

Тостов было произнесено аж целых два, и я, не чинясь, попробовала, чем это они меня поят. Чем — не поняла, не такой уж я большой специалист по части спиртного, но изысканность напитка определила сразу.

— Прямолинейность — неплохое качество, особенно когда сходятся вместе, — я обвела глазами Гореловых, — люди, благополучие которых зависит друг от друга.

Они переглянулись, и Валентина открыла было рот, но продолжила я:

— Да, Екатерина Дмитриевна, вы были правы, сейчас я работаю на Рогова. Желание его вам известно — переместить долю Валерия из капитала «Фавора» на счета своей фирмы. Рогову известно, что без вашего доброго на то согласия эта операция вряд ли возможна. Нам всем известно, что доброго вашего согласия на такую операцию не может быть в принципе. И, наконец, мне известно, что в силу некоторых обстоятельств, к которым вы, Екатерина Дмитриевна, — я чуть ли не поклонилась ей, вдохновленная своей речью, — и ты, Валентина, — я кивнула в ее сторону, — имеете самое непосредственное отношение, вашего согласия на перемещение капитала Валерия добиться все-таки можно.

Я смолкла. Молчали и они, глядя в свои тарелки. Ну, дожидаться вашего ответа я не буду.

— Чтобы быть действительно прямолинейной, скажу, что эти обстоятельства имеют непосредственное отношение к смертям Галины Шведовой, Владимира Богомолова и, конечно, самого Валерия Рогова.

— Вот так вот прямо всех трех? — криво улыбнулась Валентина, и я в ответ медленно наклонила голову.

— Да. Даже Богомолова.

— Погоди, дочка.

Екатерина Дмитриевна, серьезная до предела, водила пальцем по краю своего бокала.

— Не торопись. Еще не все досказано. Предпосылки были, обстоятельства были. Теперь поведайте о целях, Татьяна Александровна, хоть они и очевидны.

Я вздохнула и вспомнила о сигаретах, оставшихся в сумочке.

— Да, они очевидны, — согласилась я спокойно и устало. — Шантажируя вас вашей причастностью к смерти каждого из трех названных мной людей, добиться-таки перемещения денег Валерия на счет фирмы Рогова-старшего. Ни больше ни меньше. Вы будете возмущаться?

— Нет, — покачала головой Екатерина Дмитриевна. — Возмущаться в этом случае и бессмысленно, и… непродуктивно, что ли?

— Безрезультатно, — не совсем точно поправила ее Валентина. — Пусть возмущается Семен Геннадьевич, ему это нравится. Здорово, Татьяна! — восхитилась она. — Вчерашним вечером мы поставили Рогову одну шишку, а вы сегодня в ответ ставите нам целых три. Но имейте в виду, мы намерены защищаться. Выпьем за это?

— Нет, — Екатерина Дмитриевна снова покачала головой. — В таком разговоре я хочу быть трезвой.

Валя допила все, что оставалось в ее бокале, и налила себе еще. Я тоже сделала глоток.

— Не следут спрашивать, сколько платит вам Рогов. Хотите, мы дадим больше?

Прямолинейна Екатерина Дмитриевна, слов нет!

— Сколько бы вы ни предложили, это для меня невыгодно. — И, увидев ее поднявшиеся в удивлении брови, я поспешила пояснить: — Даже при вашем абсолютном молчании об этой сделке нет гарантии, что Рогов, пусть бездоказательно, не распустит о ней слухов. А кому нужен частный детектив с подмоченной репутацией? Вот если бы с самого начала наняли меня вы, скажем, для того чтобы уничтожить по делу все улики, очерняющие вас…

— Знать, где упасть — соломки подстелить!.. — невесело рассмеялась Екатерина Дмитриевна и махнула рукой. — Ну, ладно. А теперь скажите, что это вы разговариваете с нами как с убийцами?

Настала моя очередь рассмеяться — как неуклюже она попыталась перейти в атаку!

— Что вы, что вы! Вы никого не застрелили, не зарезали, не утопили, — я глянула на Валентину, — никому не сделали аборт, — перевела взгляд на Екатерину Дмитриевну, — и никому собственноручно не вводили лошадиной дозы наркотика. Но тем не менее к каждой из трех смертей вы имеете непосредственное отношение. Я уже это говорила. Вам нужны пояснения?

— Послушаем, Валь?

Матушка была явно встревожена.

— С чего начнете? — захорохорилась дочка.

— С начала, — развела я руками, — с Галины Канифоль. Ой, извините, Шведовой.

Я встала, подошла к вешалке и достала сигареты. Пепельница стояла на столе.

— Чисто по-женски я понимаю ваши чувства, Валя, когда Валерий оставил вас и сошелся со Шведовой, — сказала я, прикуривая. — И даже понимаю, хоть и не так отчетливо, желание его вернуть. — Глаза ее сделались злыми и поджались губы. — Но скажите на милость, как можно было полагаться на эту липовую бумажку, подписав которую, Валерий получил право на прибыль от «тобольского» договора? Хоть и рассчитывали вы на неискушенность Шведовой в области правильного с юридической точки зрения оформления документов, но не могли же надеяться, что обязательство Валерия год не жениться ни на ком, кроме вас, заставит Галину уйти от него, оставить его вам? Тем более что и сам он этого не хотел. Ведь Валерий представлял, какой документ он подписывает. Здесь и вы, Екатерина Дмитриевна, руку приложили, как хозяйка фирмы, от имени которой Валерий заключил договор с самарским «Тоболом».

Матушка по-прежнему сосредоточенно водила пальцем по краю бокала и, черт возьми, молчала как рыба об лед!

— На каком месяце беременности была Галина в то время?

— На пятом, — ответила Валя и заговорила горячо и быстро: — Но мы не хотели того, что произошло потом. Кто мог знать, что эта Канифоль так психанет! Да, кровь ей попортить, да, нервишки покрутить. Тем более что Валерка собирался выполнить условие и действительно год на ней не жениться. Была бы она нормальной, да разве приняла бы это так близко к сердцу! Валера на радостях попытался ей все объяснить по телефону, он в Самару уезжал, этот договор подписывать, так она примчалась и закатила ему истерику. При нас! Мам, ты помнишь? Он ей твердит, что за отсрочку свадьбы платят десять «лимонов», а она в ответ…

— Да, — произнесла негромко Екатерина Дмитриевна и прервала словоизвержение дочери, как затычку вставила.

— Да, — согласилась я со всем сказанным. — Несерьезно получилось для всех, кроме Галины. А она пошла на аборт. На пятом-то месяце. Валерий, наверное, как раз в командировке был, в Самаре?

— Он задержался там, — с тяжелым вздохом ответила Екатерина Дмитриевна. — Он даже на похороны не успел.

— Можно подумать, вы на них были, — проворчала я и одернула себя, напомнив: «Непредвзято, Татьяна, непредвзято!»

— А нам с какой стати? — покосилась на меня Валентина.

«Действительно!»

Я не ответила и пригубила вина за помин души Галины Шведовой.

— Татьяна Александровна, таким образом можно все на свете перевернуть и очернить.

— Не все, — возразила я Екатерине Дмитриевне и ограничилась этим. — Перейдем к смерти Богомолова.

— Давайте, — согласилась Валентина. — Интересно, что вы здесь скажете. Ведь утопил-то его Валерка. Вы сами видели? Или только слышали от вашего Семена Геннадьевича?

— Видела. У меня есть кассета. С дачи.

Валя отвернулась, уставилась в зашторенное окно.

— Итак, свою причастность к смерти Шведовой вам отрицать грешно. Что касается Богомолова… Валентина, вы, конечно, помните заключительную, так сказать, сцену? Оба дерущихся были настолько обессилены, что вмешайся вы в тот момент, все могло бы кончиться вполне благополучно. И не пытайтесь отрицать очевидного! — прикрикнула я на нее. — Но вы предпочли продолжать съемку и даже переместились на место, с которого лучше видны подробности. Не в тот ли момент вас посетила идея наложить лапку на доход Валерия с «тобольского» договора?

— Извините, Татьяна Александровна, но в этом случае вы оперируете предположениями и выступаете со стороны морали. Этого недостаточно, — попыталась встать на защиту дочери Екатерина Дмитриевна.

Я ответила ей:

— Не знаю, что находится в конце фильма на вашей домашней кассете, а у Валерия диснеевский Дональд с голосом Валентины очень убедительно советует ему не забывать о Богомолове и быть паинькой.

— И что из этого следует? — не унималась Екатерина Дмитриевна.

— Я скажу, что последовало за этим. Отказ Валерия от дивидендов в пользу Валентины. И этот-то документ уже был оформлен с соблюдением всех юридических правил, не оставляющих Валерию ни единого шанса.

Как тут все понятно, Екатерина Дмитриевна! Действительно, договор-то между «Тоболом» и «Фавором», а прибыль кладет в карман Валерий. Тем более и Галины уже в помине нет, так с какой стати?.. Нет, нет! — запротестовала я, видя, что ей хочется вставить слово. — И не говорите, что он в этом случае проявил добрую волю! От десяти миллионов по доброй воле даже американский миллиардер отказываться не будет. Нет! — сказала я как припечатала. — Между убийством Богомолова и отказом Валерия от прибыли связь прямая и очевидная. Вы вынудили его к этому, угрожая разоблачением.

— Позвольте! — осторожно возмутилась Екатерина Дмитриевна. — Вам известно, как жил Валерий последнее время? Он забросил дело. Он даже перестал появляться. За что же ему платить?

— Ну, платил-то ему «Тобол». А появляться Валерий перестал уже после того, как лишился денег. Таким образом и поведение его легко объяснимо, даже если не брать во внимание эмоциональный фактор. Не думаю, что ему хотелось продолжать содрудничать с вами после всего происшедшего. Здесь и источник его желания уйти из фирмы со своими деньгами. А Семен Геннадьевич сейчас, можно сказать, лишь исполняет его последнее желание.

— Вот этого не надо! — возмутилась Валентина. — Если бы дело не касалось денег, плевал бы он на последнее желание!

— Не надо? Хорошо, — согласилась я, но она не дала мне продолжить.

— И не таким уж оскорбленным да разобиженным себя Валерка чувствовал. По крайней мере, отношения между нами были нормальными до самого конца. И дома я у него бывала каждый раз, как он приезжал в город! — призналась она гордо.

Я внимательно на нее посмотрела. Что это, любовь, что ли? Боже мой, дичь какая! Решила сомнение свое вывалить ей на голову, посмотреть на реакцию.

— Героин для возлюбленного, Валя, как это понимать?

Несколько долгих секунд она смотрела на меня с открытым ртом и сникла, чуть ли не в пустую тарелку носом ткнулась. Мне даже жалко ее стало.

— Такими предположениями бросаться, Татьяна Александровна, знаете ли…

— Это не предположение, — возразила я. — Пустой шприц под тахтою в квартире Валерия. Я даже знаю, Валя, что вы с ним пили в тот вечер. Пиво и водку. А виски только попробовали. Много было на двоих-то, при скромной закуске. Пьяного уговорить уколоться легче, правда, Валь?

Она не ответила. Сидела, отвернув голову в сторону. Я задала второй вопрос:

— К героину привыкают очень быстро. Вы решили сделать из Валерия наркомана. Зачем?

— Вы еще скажите, что это я его убила! — огрызнулась она со слезами в голосе.

— Его действительно убили, но это сделали не вы.

Валерий, это так понятно, терпеть вас не мог, и ни о каком возвращении его к вам не могло идти и речи. Когда вы потеряли последнюю надежду, то решили приручить его героином. Что же касается убийцы, то ведь вы его знаете. Вы обе его видели.

Гос-споди, у матушки глаза тоже на мокром месте!

Екатерина Дмитриевна достала носовой платочек, приложила его к глазам и потрясла головой. Такого от нее я ожидала меньше всего, надо же!

— Не только видели, но и говорили, — произнесла она, громко высморкавшись. — Валя выскочила из дачи как ошпаренная…

— Что он тебе сказал? — обратилась я к Валентине.

Похоже, время недомолвок кончилось. Она поднесла ко рту бокал, он звякнул о зубы.

— Он сказал, что ни один мент не усомнится теперь в том, что это я вколола Валерке смертельную дозу героина.

Я плеснула себе вина, надеясь, что судьба будет сегодня ко мне благосклонна и не сведет ненароком с инспекторами дорожного движения, медленно выпила и отломила шоколаду. Гореловы молча разглядывали меня во все глаза.

— Вот поэтому, Екатерина Дмитриевна, — я указала ей на Валентину, — вы проявите добрую волю и переведете деньги Валерия на счет фирмы его дяди.

Я смотрела на ее полное сморщившееся лицо и слушала странный звук, доносившийся откуда-то сзади. Прошло некоторое время, пока не дошло до меня, что звук этот — сигнал моего сотового, идущий со стороны вешалки.

— Еще один вопрос, Екатерина Дмитриевна, — обратилась я к ней, отыскивая сумочку в ворохе одежды на вешалке. — Из чистого любопытства, ей-богу. Как вы оказались в машине возле дачи Роговых?

— Как это? — удивилась она. — Я все время там была. Я и на вечеринке была. Вместе с Валей. А когда молодежь резвиться стала, ушла в машину. Рассудила, что так спокойней. Поспала немного.

— А вернулись?.. — спросила я, доставая задыхающийся от усилий привлечь к себе внимание сотовый.

— Вернулись, чтобы Валя поискала кассету и документы.

— Валерка артачился, не хотел отдавать их по-хорошему, — дополнила ее Валентина. — Для этого я его тогда и подпоила.

Все. Больше я их не слушала, потому что в ухо уже жужжал голос Рогова-старшего.

— Нас разъединили, Татьяна, а потом вы не отвечали… Алло, вы слышите меня?

Судя по голосу, этот Семен Геннадьевич был опять взволнован.

— Да, да, слушаю, говорите, что с вами случилось?

— Со мной-то ничего. В порядке, говорю, все со мной! А вот Любовь Андреевна… Она в тяжелом состоянии. Но врачи говорят — жить будет. В райцентр я ее доставил, в больницу. Как полегче станет, приму меры, чтобы переправить в Тарасов. Алло, Татьяна!

— Да, слушаю я!

— Проникающее ножевое ранение, Татьяна. Если б не ее соседка, Раиса, Любовь Андреевна скончалась бы от потери крови. В деревне все как с ума посходили от недоумения — кому понадобилось?

Болтал он, не прерываясь, вдохновленный важностью сообщения. Я слушала его и думала, что знаю, кому понадобилось бить ножом пожилую женщину, и ругала себя за неосторожный вопрос о собачке, заданный вчера Ребру. Но кто же знал, что у него окажется такая прыть? И такой страх перед разоблачением.

Семен Геннадьевич еще что-то говорил, когда я надавила кнопку отбоя и принялась одеваться, не желая терять и минуты.

— Куда же вы, Татьяна Александровна?

Горелова, как и при встрече, поднялась и шагнула ко мне.

— А… Мы с вами обо всем договорились, — нашлась я, выбитая из колеи известием Рогова. — Не так ли?

— Что поделаешь, — развела она руками. — Но у меня есть два условия.

Два так два, хорошо, что не десять.

— Я с Роговым не хочу и встречаться, пока вы не дадите гарантий, что этот… Ребров, так, кажется? — повернулась она к дочке и, получив подтверждение, продолжила: — Пока Ребров не потеряет интереса к нам с Валей. Как вы это обставите, я не хочу знать. Представляете, после похорон Валерия он замучил Валеньку звонками. Глумится, черт небритый! И, похоже, дело идет к тому, что скоро он начнет требовать с нас деньги! За свое молчание! О боже! Ребята из «Самшита» его до сих пор ищут, но все без толку.

Мне некогда было слушать ее охи, и, уже застегивая пояс, я потребовала:

— Второе условие?

— Бумаги, кассета, все, что относится к нам, должно к нам и вернуться.

— Ну, это только после того, как вы договоритесь с Роговым! — решительно воспротивилась я, и она согласилась.

А что ей еще оставалось? За одно избавление от Женьки мне уже следовало требовать с нее отдельную плату.

Глава 9

«На сей раз найти Никодима труда не составит», — так я думала, въезжая во двор, развороченный колесами тяжелой техники. Но, спустившись по знакомой лестнице в тот самый подвал, засомневалась, туда ли попала. Вместо тусклой желтой лампочки под потолком помещение было освещено голубоватым холодным светом люминесцентных ламп. В прошлый раз я и не заметила светильника, висевшего на стене, в углу, у самого входа. И дверь, которую открыл мне вчера босяк — Женька, помнится, назвал его человеком-могилой, — имела существенные отличия от той, что была на ее месте сейчас. Нет, она по-прежнему была обита по краям войлоком, и ручка на ней была самая что ни на есть простецкая, но сама ее створка оказалась выложена паркетными дощечками. Их красивый рисунок, не заметный при прежнем освещении, радовал глаз. А перед дверью на цементном полу лежал резиновый коврик, наполовину прикрытый влажной тряпкой.

Уже совсем собравшись постучать, я заметила кнопку звонка сбоку на косяке и, не усомнившись в его работоспособности, надавила на нее.

За дверью раздался нежный двухтональный сигнал и послышались торопливые тяжелые шаги.

Нет, все-таки босяк. И в прежнем обличье. А я не удивилась бы, предстань он сейчас передо мной если и не бритым, то хоть причесанным, в халате, домашних шлепанцах и с трубкой в зубах. Размечталась! Никодим, Аввакум и, как его еще Женька назвал, Абрам переменам подвластен не был.

— Никодим? — спросила я, как и в прошлый раз, нисколько не сомневаясь, что он меня узнал.

— Не-а, — ответил он и посторонился, давая мне дорогу.

В его полуподвальчике сегодня было чисто. Ни объедков на столе, ни вонючего мусорного ведра рядом не было. Матрас на полу аккуратно застелен темной пестрой накидкой, а бесчисленные хрустальные висюльки люстры разноцветно искрились.

— Женька у тебя? — спросила я, проходя в комнату.

— Какой еще Женька? — выпучился он на меня. — Нет здесь таких и не было никогда. Кого еще тебе надо?

— Мне нужен Ребро, — попытала я счастья по-другому.

— Ах, этот, — дошло до него, — этот здесь. Садись, я сейчас.

На что садись-то? На матрас, что ли? Ни одного стула. Ну да ваше дело предложить…

Вот сейчас во мне царила полная невозмутимость. Тишина и непредвзятость с большой буквы. Никаких эмоций. Поразительно!

«Он лучше всех играет блюз!» — ни к селу ни к городу вспомнилась строчка из песни.

«Зачем я здесь?» — спросила я себя, всматриваясь в грязное окно под низким потолком, и ответила, не задумываясь: «Для того, чтобы выставить джазмену счет за Андреевну. И заставить платить».

Именно это было для меня сейчас первостепенным. Потому что на мне вина лежала тоже, и немалая. Про собачку, видите ли, пошутила, про Матвея, забрехавшего в момент, когда Андреевна заглянула в ванную, где лежал мертвый Валерий.

С наркоманами шутить опасно. Чересчур они неуравновешенны. А этот, то ли вследствие неуемного темперамента, то ли от ненормального самомнения, еще и непредсказуем.

Ушли вчера они с Надеждой из квартиры Валерия, и бросился джазмен в деревню, — как ее? — в Шелоховку. Прямо на ночь глядя и махнул. Единственного свидетеля убивать — Андреевну. Показалось Ребру, что видела она его в доме. Господи, да если б и видела, то что с того? Дур-рак!

— Где дурак? — прозвучало сзади удивленно-насмешливо. А я и не заметила, что вслух сказала!

Вот он, джазмен, на матрасе сидит. Башмаков на ногах нет, потому и не слышала я, как он появился.

«Ой, не осторожна ты, Танечка!»

— Ты дурак, Женька Ребров! — ответила я ему.

Он, по-прежнему корча лицо в полуулыбке, не вставая, избавился от куртки, швырнул ее к стене и развалился, вытянув по матрасу ноги и оперевшись на локоть.

— Садись ко мне, частный детектив, в ногах правды нет. Скажи, эти идиоты на сером «Москвиче», которым я колесо пропарывал, все еще там?

Кто? Ах да, мадам Горелова сказала напоследок, что самшитовские молодцы до сих пор его ищут. Правильное, однако, место выбрали они для засады. Но что-то не заметила я никого во дворе.

— Садись! — Женька подвинулся и хозяйским жестом показал на матрас рядом с собой.

Щ-щас! Вприпрыг прямо!

— Ты нож от крови отмыл?

— А?

Не ожидал Ребро такого вопроса.

— От какой крови? — пролепетал возмущенно и растерянно одновременно.

— Хватит, Ребро, дыши ровно, быстрее в себя придешь.

— И что дальше?

Все, последовал он моему совету и сразу нагл сделался по-прежнему. Вот только остался несколько бледноват. А что это его рука назад поползла, за спину? Ага, вот и нож. Короткий, трехгранный, с гравированной стальной рукоятью. Тяжелый. Колесо легкового автомобиля таким пропорешь с одного удара.

Смотрела я, как он демонстративно любуется пикой, вертя ее в своих музыкальных пальцах, и чувствовала нехороший озноб между лопаток.

— Отмыл, а как же! — кивнул Женька. — Так не присядешь?

— Женька, почему же ты, как цепной пес, на Андреевну кинулся? Ведь не видела она тебя, понимаешь, не ви-де-ла!

— Откуда ж мне было знать! — пожал он плечами. — Она там, в доме, совсем рядом прошла. Я в кресле притворился спящим. И собачонка внизу, мать ее, в штаны вцепилась, пнуть пришлось. Я вчера подумал, если старуха тебе все рассказала, то ты точно обо всем догадалась, вот только почему вранье мое слушала с такой доверчивостью? А?

— С интересом я тебя слушала, а не с доверчивостью, и догадалась, когда дослушала до конца.

Гореловы уехали перед приходом Андреевны. Валерия Андреевна нашла самое большее минут через десять после их отъезда, и он уже был трупом. Я не знаю, через какое время наступает смерть от передозировки героина, но сомневаюсь, что мгновенно. Убийца же не будет сидеть возле жертвы и ждать, когда она дергаться перестанет. Уколол — и дай бог ноги! Отсюда что следует?

— Что? — переспросил еще больше побледневший Женька.

— То, что Горелова вернулась в дом к уже мертвому хозяину. И встретила там тебя.

— Ширнула она его, ширнула, поклясться могу! — прошипел Женька, и я ему поверила. — После приезда. В ванну залезть помогла и уколола, я видел и рассказал тебе вчера все как на духу!

— Уколола, ладно, но перед отъездом, — отметила я, — а не после приезда. А оставшись в доме один на один с «выехавшим» хозяином, ты ему еще добавил, чтобы мало не оказалось.

Женька молчал, сжав побелевшие губы и сосредоточенно перекатывал нож с ладони на ладонь. Переступив, я на всякий случай отодвинулась от него подальше.

— И мотив, повод то есть, у тебя к этому был веский. Ты ведь так и не простил Валерию смерть Галины Канифоль?

— Скажи, все частные детективы такие, — он причмокнул губами, подбирая слово, — ушлые да пронырливые? Догадливые, во! Если бы ты сейчас сказала, что не простил я того, что он ее у меня отбил, я просто послал бы тебя на хер. Была бы она жива, плевать бы мне тогда на нее с высокой колокольни. А так… Я ведь ему весь год названивал, напоминал. Сам точно не знаю — зачем. Эх, Танька! — вздохнул он даже с облегчением. — Не хотел я его убивать. И мысли такой никогда всерьез не имел. Само как-то все вышло. Уж больно удобный случай припал. И Гореловы тут как тут оказались. И на них все падало как снег на голову, да так, что не отряхнуться бы им ни за что.

— Им и не отряхнуться, — поддержала его я и встретила его долгий умный взгляд спокойно.

— Так зачем же ты все-таки раскопала всю эту бодягу? — спросил он, когда казалось, что конца не будет установившемуся молчанию.

— Это мое дело.

— Понятно! — обрадовался он. — А я, знаешь, подумал было и тебя тоже. — Женька ткнул ножом в мою сторону. — Того… Не врешь?

— Нет! Но не обольщайся, сесть тебе придется, джазмен!

Не понял он. Ничего не понял.

— За Андреевну, — пояснила я. — И помолись, чтобы она в живых осталась, тогда срок тебе будет меньше.

— Та-ак! — Он сел на матрасе, подобрал под себя ноги. — А если я и Гореловых за собой потяну? В качестве, так сказать, чистосердечного признания?

Быстро понял он, что к чему, сообразительный, черт!

— Тогда я единственный раз изменю своим принципам и выступлю на суде свидетелем обвинения.

Он потупился, обдумывая ситуацию.

— Нет, Женя, придумывай сказку, причину, по которой деревенская баба тебе жить помешала, да поправдоподобней. «Кайф» свой любимый сюда приплети — поверят!.. Ребро! — попыталась я его предостеречь, когда он вскочил на ноги. — Давай не будем!

— А если будем, то — давай! — ответил он традиционно и шагнул ко мне, выставив нож острием вперед.

Места, мало места в этой комнатенке для хорошей сшибки с вооруженным противником! Что-то в последнее время часто попадаю я в переплеты в местах, где для этого не хватает простора.

Я отступила к столу. Не кидаться же на нож, в самом деле! Он усмехнулся, довольный произведенным эффектом, и расслабился.

— Так-то лучше.

А я-то думала!

Женька боком, на всякий случай не выпуская меня из поля зрения, вышел из комнаты.

— Уйди, протопоп! — предостерегающе рявкнул он на босяка в прихожей.

Я не торопясь — не пойдет же он под дождь без башмаков, — подобрала его куртку и шагнула следом.

— Стой, детектив! — Он, уже обутый, вновь обратил ко мне острие. — Не мешай лучше.

— Вот, Ребро, забыл ты.

Кожаная куртка полетела ему в голову и накрыла его на долю секунды, которой хватило мне для короткого шага и удара каблуком, пришедшегося ему в бок. Удар он выдержал, но нож бесполезной железкой грохнулся на дощатый пол.

Для драки места в прихожей совсем не было.

Я попыталась ударить еще раз и промахнулась. Носок сапога, врезавшись в предплечье, только развернул его в сторону двери. Забыв о ноже, Ребро распахнул ее и кинулся вон.

— Ну, ты даешь! — раздался за спиной восхищенный восклик.

Женькин нож сам собой оказался в руке, и Никодим в мгновенье ока с коротким воплем исчез в какой-то дыре.

Сжимая в одной руке нож, в другой сумочку, я бросилась в погоню за джазменом. Фора у него была небольшая, но прыть — замечательная. Когда я выскочила из подъезда, Ребро, улепетывающий по грязи со всех ног, уже поворачивал за угол. А когда я, на каблуках-то, уже добиралась до поворота, мимо, завывая на бешеном форсаже, промчался серый «Москвич» последней модели, и это добавило мне азарта. Не для вас, ублюдки, я зверя травлю!

Машину занесло, она едва вывернула, юзом ушла за угол дома. Почти сразу сквозь истошный визг тормозов послышался звук мягкого удара.

Эх, Женька, морда твоя небритая и головушка хвостатая, лучше бы ты от меня удар принял!

Все, спешить было некуда, это я поняла сразу. «Москвич» развернуло боком, и он остановился посередине большой лужи. Ребро лежал рядом с ним, возле колеса, лицом вниз. Мокрая рубаха пузырем вздулась на его спине, а на затылке была дыра величиной с кулак, из которой толчками била кровь и медленно растекалась по поверхности грязной воды. Я подняла голову и взглянула на лысого в «Москвиче», в его бессмысленные, пустые глаза, расстегнула сумочку и, сменив нож на пистолет, шагнула в воду.

Лысый, остолбеневший от случившегося, не сделал ни одного движения, когда я рванула на себя дверцу. Все шесть остававшихся в пистолете вонючих зарядов вошли мимо его виска в салон машины. Захлопнув вслед за этим дверь, я была уверена, что теперь есть полная гарантия того, что лысый никуда до приезда милиции отсюда не денется.

Так оно и вышло.

Я попыталась, конечно, стряхнуть с себя нехорошую оторопь, но с дрожью рук сразу справиться не смогла. Я какое-то время посидела, покурила в своей «девятке», положив голову на подголовник. А когда справилась с собой и вывела машину со двора, но с другой стороны дома, перед выездом на дорогу пришлось постоять, пропустить мчащийся на всех парах и завывающий благим матом белый «Форд» с батареей мигалок на крыше. Быстро «контора» пожаловала!

До самого своего дома я вела машину по мокрому асфальту со скоростью самобеглой коляски начала века, невозмутимо принимая ругань обгоняющих меня машин. Никогда не думала, что механическое стадо имеет настолько разные голоса.

Три выкуренные сигареты и две пришедшие в голову мысли — вот все, что произошло по дороге. Сигареты, ладно, в счет не идут, а мысли, хоть и пустые донельзя, — все же скрасили мне путь.

«Каково теперь будет Надюхе?» — подумала я и едва не впала в уныние вместо нее, хорошо, что вовремя переключилась на другое.

«Сегодня же, нет, сейчас же, машину только поставлю, пойду в „Восторг“, к дяде Славе. Отдам вчерашний должок и буду пить коктейли».

И наплевать теперь мне было на всех Чебриковых, вместе взятых. Надо было как-то отметить успешное окончание дела Семена Геннадьевича Рогова. Надо было помянуть джазмена, оказавшегося убийцей Валерия Сергеевича Рогова. И надо было приготовиться к получению честно заработанного гонорара.

Вы не поверите, но, когда я остановила машину на обычном месте — в центре своего двора, — мелкий, осенний дождь, хлеставший с самого утра, прекратился, и в образовавшийся прогал в облаках глянуло солнце, осветило поблекший от сырости город.

Я открыла дверцу, чтобы проветрить салон от сигаретного дыма, открыла сумочку, чтобы затолкать туда совершенно не нужный мне газовый пистолет, не оставлять же его в машине, — и чуть не порезалась о Женькин нож, вытягивая из-под него замшевый мешочек. Время от времени попадают в мои руки трофеи намного серьезнее этих. Избавляюсь я от них всегда одинаково — выбрасываю в воду с моста через Волгу. Эти железки ожидает та же участь.

Щурясь от солнца, светившего мне в лицо, я развязала шнурок и вытряхнула гадальные кости из мешочка в ладонь.

5+24+29 — «События, как и дела, вытекают одно из другого. В великом и в малом окончания нет. Есть вечное продолжение».

Content

Марина Серова
Последний загул

Пролог

Глава 1

Глава 2

Глава 3

Глава 4

Глава 5

Глава 6

Глава 7

Глава 8

Глава 9