Николай Леонов, Алексей Макеев

Крайние меры

Пролог

Этот воскресный вечер полковник Лев Иванович Гуров, старший оперуполномоченный Главного управления уголовного розыска МВД РФ, решил посвятить давно откладываемому, но настоятельно требующему выполнения делу. Руководство ВАМВД им. Дзержинского, где он читал курс «Тактика оперативной работы», обратилось к нему с просьбой срочно прочесть для слушателей академии лекцию, посвященную тридцатипятилетию ГУ МВД, приходящемуся на этот год.

Кому же, как не ему, одному из лучших сыщиков помянутого управления, рассказать о его славном пути? Тем более срочно…

Начальник ГУ, близкий друг Льва Гурова, генерал-лейтенант Петр Николаевич Орлов, узнав об этом, загорелся идеей и отдал Льву прямой приказ: лекцию подготовить, славный путь отразить!

Заниматься таким не слишком привычным делом, как сочинение лекции, в управлении – это дохлый номер. Заест текучка, будут отвлекать без конца, не дадут сосредоточиться. То ли дело – вот так, дома, не торопясь, вдумчиво и с расстановкой.

Чашка свежесваренного кофе источала ароматный парок, настольная лампа бросала мягкий боковой свет на клавиатуру «Пентиума». Ничто не мешало работе, которая все больше увлекала Гурова. Лекция получалась интересной!

Конечно, сыскному делу в России не тридцать пять лет от роду, а чуть ли не все четыреста. Если, конечно, считать с того момента, когда молодая жена великого князя Василия Ивановича, в недалеком будущем – мать Иоанна Васильевича Грозного, Елена Васильевна Глинская стала патроном ею же созданной Разбойной Избы при Высокой Боярской Думе.

Как и ее гнуснопрославленный сыночек, отличалась Елена Васильевна Глинская редкостной стервозностью в сочетании с редкостными же умом и железной волей. Так что очень солоно пришлось тогдашним московским «криминальным авторитетам»!

Много славных имен вписано было с тех пор в историю российской криминалистики. Но никогда отечественный сыск не достигал таких вершин, как в начале прошлого века, перед октябрьским переворотом.

На международном съезде криминалистов, проходившем в 1913 году в Швейцарии, русская сыскная служба была признана лучшей в мире. Такие российские асы сыска, как И.Д. Путилин или А.Ф. Кошко, пользовались непререкаемым международным авторитетом, их неоднократно просили о помощи в расследовании запутанных дел и сенсационных преступлений соответствующие службы Франции, Бельгии, Австро-Венгрии, Германии, Великобритании.

Про Путилина ходила подлинная, но похожая на легенду история. Когда из Венского полицай-президиума на его имя в Петербург пришла донельзя официальная бумага с просьбой содействовать поимке знаменитого австрийского шулера, якобы отправившегося на гастроли в Северную Пальмиру, он отписал австрийским коллегам, что, по его, Путилина, агентурным данным, разыскиваемый ими международный жулик мирно проживает… в родной Вене. А затем указал его точный адрес, время выходов из дома на преступный промысел, важнейших подельщиков и все прочее. И ведь оказался совершенно прав!

Кстати, разработанную начальником Московской сыскной полиции, заведующим уголовным розыском Российской империи Аркадием Франциевичем Кошко систему сыска всецело перенял потом знаменитый Скотланд-Ярд. Когда после октябрьского переворота Кошко был вынужден эмигрировать во Францию, англичане, памятуя об уникальном сыскном таланте генерала, предложили ему возглавить исследовательский отдел британской сыскной полиции. Но Кошко отказался. Великий русский сыщик умер в Париже в 1928 году. По слухам – от голода…

Да и за советские времена стыдиться не приходилось. Целое созвездие ярких имен: Потапов, Якимов, Собачников… Это только в Москве! А Ленинград? А провинция? Есть, есть чем гордиться русским сыщикам! Славные предшественники были у Гурова.

Но «нельзя объять необъятное», вспомнил Лев бессмертную максиму Козьмы Пруткова. Довольно исторических экскурсов, пора переходить ко дню сегодняшнему.

Тут возникла некоторая заминка. Гуров оторвался от клавиатуры компьютера, задумчиво посмотрел на пустую кофейную чашку. Скромность проклятая заела!

Дело в том, что рассказать о делах управления за последние двадцать лет, не поминая всю дорогу себя любимого, а также своего заместителя и ближайшего друга, старшего оперуполномоченного полковника Крячко, никак не получалось! Самые громкие дела, самые остроумные оперативные ходы… Они со Станиславом, случалось, спасали друг другу жизнь, а такая связь двух людей даже выше, чем дружба, она – самая крепкая. Потому что держится на совместно пролитой крови, как своей, так и вражеской. Недаром знаменитая пара Гуров – Крячко числилась любимцами генерал-лейтенанта Орлова, его преторианской гвардией. Петр Николаевич Орлов ценил Гурова и Крячко, прежде всего, как людей умных, надежных, как настоящих профессионалов. Должности и звания – дело наживное!

«Сам себя не похвалишь – дураком помрешь, – весело подумал Гуров. – Из песни слова не выкинешь. Эх, отцветай, моя черешня! Сейчас распишу в подробностях, какие мы со Станиславом Васильевичем молодцы. Под чутким руководством Петра Николаевича Орлова. Который, прочитав мое творение, вставит мне клизму на полведра со скипидаром и битой стеклотарой. За саморекламу и зазнайство».

Лев, посмеиваясь, вновь склонился над клавиатурой.

Звонко щелкнул замок входной двери.

«Маша пришла, – с радостью подумал Гуров. – Надо же, значит, вечерний спектакль уже полчаса как закончился! Быстро время пролетело, я совсем не заметил… Нет, здорово эта работа увлекает!»

Его жена, Мария Строева, известная актриса, подошла к Гурову, ласково взъерошила волосы на затылке мужа:

– Трудишься, писатель новоявленный? Как успехи?

– Очень устала? – ответил Лев вопросом на вопрос. – Давай вместе кофейку попьем, я тоже отдохну. А то с непривычки к такого рода деятельности мозги в штопор закручиваются. Я все больше протоколы сочинять мастак. Расскажешь, как спектакль, что в театре нового.

– Нового? – переспросила Мария. – Знаешь, есть одна неприятная новость, я как раз с тобой поговорить хотела. Как бы она не по твоему ведомству. У тезки твоего, Левы Рашевского, младший брат пропал. Леонид.

– Это у главрежа вашего? С которым ты постоянно собачишься?

– Не преувеличивай, – возмущенно сказала она. – Мы люди творческие, нам без этого нельзя. Кстати, наши отношения к делу не относятся. А младшего брата Лев очень любит, волнуется за него… Сегодня, как речь об этом зашла, у него так сердце прихватило, что я уже хотела «Скорую» вызывать.

– Скажи толком, что за «дело»? Что значит «пропал»?

– То и значит, что вышел шесть дней тому назад, двадцать третьего февраля, на праздник, утром из дома – и как в воду канул. Ни слуху ни духу. Может, займешься этим, ну… поищешь его, что ли?

Гуров неопределенно хмыкнул. Почесал в затылке.

– Маша, милая, ты не совсем по адресу. Я, конечно, сыщик, но поисками наших пропавших сограждан совсем другие люди занимаются. Потом, знаешь ли, неделя… Это не срок! Может, он запил в компании случайно встреченного школьного друга. У друга на хате. Бывает. Тем более повод прекрасный – День Советской Армии, или как он теперь называется? Мужской день? До чего глупо звучит! Или, может, он вообще на Канары с любовницей подался. Много чего может быть. Я так понял, что больницы, морги и все такое прочее родственники уже проверили? Бюро регистрации несчастных случаев? Приемное отделение института Склифосовского? Вот видишь! Трупа-то нет, так что…

– А тебе обязательно нужно, чтобы труп, – саркастически заметила Мария. – Без трупов тебе прямо жизнь не мила, пальцем пошевелить неохота! Лев, Восьмое марта через неделю. Считай, что, проявив заинтересованность в поисках Рашевского-младшего, ты уже начинаешь делать мне подарки!

– Ну… придумаем что-нибудь, – вяловато откликнулся Гуров. – Поговорю я завтра с ребятами из отдела поиска. Или послезавтра, словом, как встречу кого из них. Нет, правда, встречу – и поговорю. Или через Димку Лисицына… Вот увидишь, братец твоего главрежа до того времени сам объявится. Да поговорю, успокой своего Леву!

– Врешь ведь, Гуров, – печально улыбнулась она. – Забудешь ты о моей просьбе, потому как не проникся. Считаешь блажью и чушью, недостойной внимания короля сыска. Вот если бы это я на неделю бог весть куда исчезла, тогда да, тогда б тебя проняло! Кстати, «мой Лева» – это все-таки ты.

«Родство душ, бытовая телепатия, – покаянно подумал Гуров. – Это, конечно, замечательно. Но иногда Маша видит меня насквозь до такой степени, что это даже угнетает. Ладно, загляну утром к компьютерщикам. Если не забуду».

Однако на этот раз прогноз Марии Строевой не оправдался. Не забыл муж о ее просьбе. Не дали ему забыть.

* * *

Погода в то пятничное утро выдалась идеальная для зимней рыбалки: ночной ветер стих, и стало совсем тепло – не ниже минус пяти. Лучи февральского солнышка весело отсверкивали на тоненьком слое свежего ночного снега, чуть припорошившего замерзшую озерную гладь. Снежок затянул поверхность озера идеальным, нетронутым белым покрывалом. Рассветное солнце только-только поднялось над горизонтом. Запорошенные снегом кусты лещины, высокие береговые сугробы, небольшие елочки, росшие у самой кромки озерка, отбрасывали глубокие голубые тени, по которым весело скакали солнечные зайчики отраженных кусками льда лучей. Высоко в зените, словно оттеняя ослепительную яркость февральского неба, висело маленькое серое облако.

Собственно, небольшой водоемчик, на лед которого выходил сейчас Вася Липатов, озером не являлся. Это была отшнуровавшаяся от Оки старица, которая в половодье соединялась протоками с материнским руслом. Но Липатову, молодому механизатору СельхозАООТ «Приокское», эти географические детали были по барабану, – главное, чтобы рыба водилась!

На душе у Васи прямо-таки весенние птички распевали! Вчера выдали наконец-то зарплату за декабрь прошлого года, сын – двухгодовалый Вовка – выздоровел от недельной ангины, зараза-теща уехала на месяц к старшей дочери в Пензу… Как тут не радоваться? Кроме того, Василий закончил ремонт своего старенького, но верного тракторишки «ХТЗ-200», и сейчас у него был законный отгул за сверхурочную работу, а впереди еще два выходных! Можно заняться любимым делом – подледной рыбалкой.

Сегодня он опробует две собственноручно отлитые и обточенные мормышки, «гробик» и «клопик». Магазинным мормышкам Липатов не доверял – какая у них уловистость, смех один… А вторую лунку пробьет под мотыля. Мотыль у него отличный, все завидуют, должно такое угощение серебряному карасю понравиться.

Ох, наловит он! Никому мало не покажется…

Без улова Вася не возвращался никогда, но сегодня его интересовал не столько улов, сколько желание вытащить нескольких серебряных карасей, их еще «буффало» называли. Рыба эта появилась в бассейне Оки сравнительно недавно, и повадки ее во многом оставались для Васи Липатова загадкой. Тем интереснее! А окуней на уху он по-любому надергает, а Светланка сварит, они с Вовкой окуневую уху очень любят. Да и Ефросинья Кузьминична довольна останется. Она избалованная, свежую рыбу не признает, зато как унюхает уху… Аж хвост от жадности дрожать начинает! Василий представил себе потешную усатую мордочку семейной любимицы, толстой трехцветной Фроськи, словно бы услышал ее басовитое мурлыканье, и на душе стало совсем уж хорошо.

Липатов поправил висящий за спиной рыбацкий ящик и пешню, с удовольствием подумал, что ему есть чем согреться ближе к обеду: в правом кармане ватных шаровар во фляжечке из нержавейки задорно поплескивалось грамм триста очищенного двойной перегонкой первача. Нет, жизнь действительно прекрасна!

Весело, хотя фальшиво, напевая марш фомищенских механизаторов «Эх, я на тракторе работал, деньги заколачивал! Рулевое колесо х… поворачивал!», Липатов направился к дальнему концу старицы, к давно присмотренной заводи. Там, в донной яме, под береговым ивняком точно должен стоять серебряный карась! Следы Васиных валенок четкой цепочкой отпечатывались на тонком слое выпавшего за ночь свежего снежка.

Но до вожделенной заводи Василий не дошел. Взгляд его вдруг зацепился за какой-то непонятный, совершенно чужеродный предмет почти в центре озерка. Что бы это могло быть? Липатов подошел поближе.

Человеческая психика – забавная штука! Она иногда словно бы оберегает нас от слишком уж запредельной жути, отказывается порой пропускать в мозг наши ощущения. Василий в упор смотрел на загадочный предмет и никак не мог понять, что же он видит перед собой.

Зато, когда Вася Липатов понял… Лицо его сначала тускло посерело, как мокрая штукатурка, затем приобрело зеленоватый оттенок. Васин желудок скрутил мучительный рвотный спазм, сдержать который он не смог, и весь его завтрак оказался на озерном льду.

Перед Василием Липатовым лежал труп совершенно голого, если не считать короткого обрывка веревки, мужчины. Веревка глубоко врезалась в распухшую шею трупа. Лицо мертвеца было страшного багрово-синего цвета, с выпученными промороженными глазами и далеко высунутым насквозь прокушенным языком. А тело напоминало своей мертвенной белизной гипсовую отливку и казалось таким же твердым и хрупким. Самым же страшным, самым отвратительным показалось Липатову то, что одна из рук мертвеца валялась отдельно от тела, сломанная в локтевом суставе. Словно разбитая гипсовая статуя…

И ни капли крови!

Глава 1

Ночью подморозило, для начала марта в Москве это дело обычное. Туман, со вчерашнего полудня накрывший столицу мутной молочной пеленой, осел на стенах домов, на решетках оград, на ветвях деревьев игольчатыми сверкающими кристалликами; свет утреннего солнца весело преломлялся в их гранях. Встречая первый день календарной весны, огромный город словно бы прихорашивался, загодя готовился к женскому празднику.

Дышалось непривычно легко – как если бы в московском воздухе совсем не осталось выхлопных газов и прочей дряни. Будто бы в зимний лес попал, а не стоишь посредине громадного мегаполиса.

Гуров решил добираться на службу пешком. Последнее время его «Пежо» дымил как паровоз и усиленно жрал масло. Лев подозревал, что запали поршневые кольца. Да и шаровые шарниры передней подвески давно уже не в порядке. Пора к Станиславу за помощью обращаться.

«Друг и соратник» Гурова, полковник Станислав Васильевич Крячко, был автолюбителем столь высокого уровня, что уже мог считаться не любителем, а настоящим профессионалом. Когда расследование у друзей не шло, работа стопорилась, Лев ехидно подкалывал Крячко, говоря, что, когда за профнепригодность их погонят из органов, Станислав, во всяком случае, без куска хлеба не останется. За возможность получить такого шофера и автослесаря все столичные таксопарки передерутся. Крячко, который отличался превосходно развитым чувством юмора, в таких случаях начисто его утрачивал и шутки друга не поддерживал: автомобили и все, что с ними связано, – это вам не хиханьки-хаханьки!

Неторопливо шагая по Никитскому бульвару, Гуров прокручивал в уме «расписание занятий» на этот понедельник, первый день весны. Ничего экстренного. Последнее дело на выезде в один из южных губернских центров они со Станиславом успешно завершили, остались мелочи с отчетностью. Может быть, он даже сумеет выкроить час-другой и заняться составлением экзаменационных вопросов по «Тактике оперативной работы» – ему через месяц у курсантов академии зачет принимать. Конечно, их шеф, генерал-лейтенант Петр Николаевич Орлов, в любой момент мог осчастливить своих гвардейцев чем-то новым и заковыристым, к этому надо быть готовым. Посмотрим, что он на оперативке утренней скажет…

Проходя по коридору первого этажа, Гуров вспомнил о вчерашней просьбе Марии. Он свернул направо и открыл дверь с табличкой «Группа обработки электронной информации».

– Рад видеть вас, подельники Билла Гейтса! – весело поздоровался Гуров. – Как, бродилки-стрелялки не надоели еще? Все уровни прошли, всех монстров перегробили?

В ответ раздался нестройный хор приветствующих его голосов: в отделе Льва Ивановича знали и очень уважали. Гуров подошел к терминалу, за которым сидел его приятель – молодой, но чертовски талантливый Дмитрий Лисицын. Он относился к Гурову с колоссальным пиететом и несколько раз серьезно помог Льву и Станиславу в расследовании весьма запутанных дел.

– Тебе, Дима, персональное «Здравствуйте», – улыбнулся Лев, пожимая руку компьютерщика. – Я с небольшой просьбой. Ты ведь хорошо знаешь наших поисковиков из отдела розыска пропавших? Я так и предполагал. Не в службу, а в дружбу: свяжись с этими ребятами, пусть посмотрят свои базы данных – не появлялась ли там за последнюю неделю фамилия Рашевский. Звать его Леонид Исаевич. А ты, как время будет, прокачай через свою машину оперсводки из райотделов за тот же срок, вдруг где всплывет. И со своими коллегами из ГИБДД свяжись – может, Рашевский у них засветился. Если что найдешь, позвони мне в кабинет.

– Нет проблем, Лев Иванович, – кивнул Лисицын. – Что, новое дело раскручиваете? Только что-то мне странно: вы – и розыск пропавших… Не ваш калибр! Это очень срочно? Рашевский что, подозреваемый? Если он хоть раз в поле нашего зрения попадал, то мне легче искать будет, по дополнительным модулям.

– Это навряд ли, чтобы попадал. Знакомый жены, точнее, знакомый ее знакомого, и вроде бы он пропал, – с некоторой досадой отозвался Гуров. Он кивнул в сторону сидящей за соседним терминалом темноволосой Галочки, невесты Лисицына. – У тебя когда с Галиной регистрация? Через неделю? Надо же, прямо под праздник, примета хорошая. Придем с Крячко поздравить… Так вот, после года семейной жизни ты, Дима, накрепко усвоишь, что просьбы жены лучше выполнять, особенно перед Восьмым марта. Я люблю свою жену, а за любовь надо платить. Вниманием, Дима, чутким отношением, понятно? Что до срочности… Хорошо бы до обеда, я не думаю, что это займет много времени. Почти наверняка ты ничего не найдешь, и тогда я с чистой совестью порекомендую супруге успокоить своего знакомого. Он, кстати, главный режиссер Машиного театра, так что пару контрамарок на ближайший спектакль я вам с Галочкой в клюве принесу.

– Привет, сыщик! – поздоровался Гуров с «другом и соратником», заходя в их кабинет, тесноватый для двоих, но привычный, обжитой и уютный. – С раннего утра трудишься, как пчелка? Хвалю… Есть что-нибудь интересное? Как выходные провел?

Станислав, держа в одной руке дымящуюся сигарету, другой лениво пощелкивал «мышкой» их «Пентиума». Он сортировал накопившиеся сообщения по e-mail. По молчаливому уговору эта рутинная ежедневная работа – разборка «мыла» – была возложена на Крячко. Гуров же занимался оперсводками по Москве и области, сканировал пресс-релизы ближайших к столице губернских центров и служб УИН. Ничего не попишешь: информационное обеспечение в наше время – основа основ. Пусть даже девяносто девять процентов окажутся пустой породой, но ради одного, который вдруг да бросит неожиданный свет на разрабатываемое дело, стоило разгребать информационные завалы.

– Интересного полный ноль, – меланхолично отозвался Крячко, – а выходные… Звал же я тебя с Марией на лыжную базу, зря не согласились. Еще неделя, и все потечет. До следующего года уже на «Динамо» не выберешься.

– На оперативку к Петру вместе пойдем? – поинтересовался Гуров. – Коль тебе лень и неохота, то можешь в кабинете оставаться, расскажу потом. Если мне Димка Лисицын позвонит по «внутряшке», то запиши сообщение, я там его слегка озадачил.

– Так не будет сегодня утренней оперативки. Мне Верочка с полчаса назад позвонила, сказала, что шефа на расширенную коллегию министерства пригласили. Ближе к вечеру, когда он отойдет маленько, заглянем к нему, узнаем, что нового. Что-то я по Капитану Флинту соскучился, да и Верочка приглашала на какие-то особые коржики. А кофе у нее всегда отличный.

«Ну-ну, – усмехнулся про себя Гуров, – ишь, коржиков тебе на халяву захотелось! „Заглянем к нему…“, ага, если он сам к нам до того не заглянет. С чем-нибудь… гм-м… эксклюзивным».

Верочкой звали секретаршу генерала Орлова, а Капитаном Флинтом желтенькую птичку – канарейку, точнее, кенара, подаренную Верочкой шефу. Сначала генерал от подарка шарахался, но вскоре проникся, привязался к милой пичуге… Орлов нарек ее грозным пиратским именем и жил теперь с Капитаном Флинтом душа в душу, деля на двоих свой служебный кабинет.

Что касается «отойдет маленько», то тут Станислав был прав на все сто! Любые контакты с начальством, которого над ним было не так уж много, меняли настроение Петра Николаевича не в лучшую сторону. Начальство всегда найдет, к чему придраться! А генерал Орлов знал себе и своим подчиненным цену. Если он был уверен в собственной правоте, то на компромиссы не шел, стоял на своем до конца, невзирая на ранг начальства: министр там, не министр… Тем более что министры то и дело менялись, а ГУ во главе с генерал-лейтенантом Орловым стояло незыблемо.

Лисицын позвонил сразу после обеда, когда Гуров в деловой текучке успел забыть о своей просьбе.

– Лев Иванович? – услышал он в трубке какой-то слишком ровный и спокойный голос Дмитрия. – Кажется, придется мне вас огорчить… Леонид Исаевич Рашевский, точнее, как ни печально, его труп сейчас в отделе специальной судмедэкспертизы на Воздвиженке. Я это раскопал, вообще говоря, случайно, через муровскую оперативную базу данных, у меня есть выход к ним. Еще знаю только, что труп доставили в Москву утром в субботу, из Серпуховского района, а обнаружили его около деревеньки Фомищево, это между Серпуховом и Чеховом. Как у нас выражаются, «с признаками насильственной смерти», надо понимать, убийство несомненное. Вы свяжитесь с медэкспертами, они должны хоть какие-то подробности знать. Уж извините, что информация такой поганой оказалась…

– Что это ты с лица сбледнул? – поинтересовался Крячко, когда Лев опустил трубку на рычаг. Выслушав Гурова, Станислав сочувственно похлопал его по плечу: – Лев, не бери все к сердцу и чаще сплевывай. Печально, конечно, и Маша расстроится, но… на кладбище живя, по всем покойникам не наплачешься.

Лев зачем-то вызвал на дисплей «Пентиума» карту Серпуховского района, щелкнул «мышкой», увеличивая масштаб до уровня тактической двухверстки, нашел Фомищево.

«Вот, значит, где он сыскался, – подумал Гуров, внимательно разглядывая фрагмент карты на экране. – А убили его тоже там, или?.. Впрочем, не мое это дело, я не частный детектив, у меня своих забот полон рот. Сейчас позвоню Маше, сообщу… И все на этом. Пусть она как-нибудь осторожно брата подготовит, ему, видимо, еще ничего не известно. Эх, жизнь… Мы все чего-то ждем, а в конце каждого ждет деревянный ящик. А все же интересно: кто его, за что, когда и где? Профессиональный рефлекс…»

– Знаю я эти места, – сказал Крячко, взглянув из-за плеча Гурова на карту. – Приокский биосферный заповедник, а раньше там охотничьи хозяйства ЦК КПСС были. Всего сто пятьдесят километров от Москвы, но леса дремучие, как триста лет назад. Если еще чуть взять в сторону Оболенска, километров тридцать, то начинается настоящая, классическая глушь, где и Соловью-разбойнику в одиночку станет не по себе. Я не понаслышке знаю – доводилось там рыбачить пару раз. Какого, любопытно, рожна его туда занесло, Машиного знакомого?

– Сам ума не приложу, – с досадой сказал Гуров, уже набирая номер мобильника жены. – Ох, я сейчас Марию «порадую»! А она – своего главрежа…

Однако «всего на этом» у Гурова не получилось: тема смерти Леонида Рашевского совершенно неожиданно всплыла в разговоре с генералом Орловым, когда сыщики, по настоянию Крячко, напросились-таки на кофе с коржиками.

– Веруня, здравствуй, красавица! – приветливо поздоровался Гуров, заходя в приемную. Крячко сопел у него за спиной. – Как там наш наиглавный, пришел в себя после свидания с министром или все еще строг и суров? А то свалились на голову изголодавшиеся сыскари… Это все Крячко, как ты про коржики проболталась, так удержу на Станислава Васильевича нет!

– Скажете тоже, Лев Иванович. – Верочка даже покраснела. – Кого-кого, а вас со Станиславом Васильевичем шеф всегда рад видеть. И я тоже. Очень! Сейчас кофе свежий приготовлю.

Выражение ее живого лица сохранило что-то от девочки-подростка. Веселая, порывистая, легкая, с острым, как бритва, язычком, Верочка стала в управлении всеобщей любимицей сразу, как только заняла свое место перед «святая святых» – дверью генеральского кабинета. Петру Николаевичу Орлову она была предана беззаветно и фанатично, считая его самым умным, самым храбрым и вообще самым-самым из всех. А в полковника Гурова, возможно, чуточку и чисто платонически влюбилась…

Друзей встретила роскошная канареечная трель с форшлагами и раскатистый басок генерал-лейтенанта Орлова:

– Флинт, смотри-ка, кто пришел! Ну, здравствуйте, сыщики! Станислав, если без курева совсем невмоготу, то давай к форточке. Капитану Флинту табачный дым вреден. Мне? Мне – полезен, хоть врачи утверждают обратное, но как-нибудь потерплю. Лева, милый мой, что это у тебя вид такой кислый, точно ты лимон без сахара жуешь?

Выслушав Гурова, генерал как-то странно хмыкнул и, помолчав некоторое время, подошел вплотную к нему, потрепал по плечу и сказал самым задушевным тоном:

– Рашевский, говоришь? Леонид Исаевич? Знакомый супруги, значит? Ах, брат ее главрежа, понятно… Ну, Лева, не обижайся: за язык тебя не тянули. А я-то голову ломаю – кому бы поручить разобраться с этим дрянным триллером? Знаешь, на ловца и зверь бежит. Ловец в данном случае я. А зверь… сам догадайся. Так что тебе придется заняться этим делом.

– Но, – растерянно попытался возразить Гуров, – это ведь даже не Московская область! Тульская… При чем тут…

– Наше родное управление и лично ты? – с ходу подхватил Орлов. – До чего я понятливый стал, аж самому противно: прямо мысли у своих подчиненных читаю. Во-первых, область все же Московская, стыдно географию не знать. На границе с Тульской, это – да, но не в том загвоздка. Трудился убиенный Рашевский в Москве, вот в чем дело. И не где-нибудь, а на ниве СМИ. Журналист-многостаночник. Он вел одно время «криминальную страничку» на одной из московских радиостанций, «Молодая Москва», кажется, публиковал в столичных газетах репортажи и аналитические обзоры по проблемам преступности и прочее. Вроде бы рекламой занимался последнее время. Широко известен в узких кругах. Был. А убили его столь нетрадиционно, жутко и загадочно, что дошла эта информация до самого верха. Ну да, до министра. Как раз сегодня утром прозвучало из начальственных уст на коллегии, что, мол, слишком часто стали журналистов гробить, а те из них, кто по недоразумению еще остался жив, обливают милицию помоями: дескать, не чешутся менты. Я, вообще говоря, с министром согласен. Рано или поздно коллеги убитого Рашевского пронюхают, и начнется свистопляска. Хорошо еще, если не дойдет до запроса от Думы… Разнообразия ради, надо бы хоть одно такое преступление раскрыть. Чем и поручено заняться ГУ МВД. Теперь все ясно? «Висяков» на тебе со Станиславом сейчас нет, и раз уж ты сам про Рашевского заговорил, то, значит, судьба. Тебе и карты в руки. Вам, точнее. Вы же со Станиславом как в детском стишке: «Мы с Тамарой ходим парой…»

– Понял, – кивнул Гуров. – То-то меня после звоночка Димки Лисицына предчувствие не оставляло, что по-любому не миновать мне этой смертью заняться. Убили, говоришь, нетрадиционно? А подробности можно?

– Это не ко мне, а к парням из Серпухова, – возразил Орлов. – Так, разве что в первом приближении, о чем министр на коллегии говорил… Видишь ли, покойный Рашевский в министерскую сводку попал из-за необычности серпуховского патологоанатомического заключения: причин смерти может быть целых три. Именно поэтому его перебросили к нам, на Воздвиженку, чтобы уточнить детали. Он был удавлен – на шее обрывок веревки; замерз до смерти, причем при очень низкой, ниже минус тридцати температуре; наконец, все кости переломаны, словно его в бетономешалку засунули. Или как при падении с большой высоты. Тут всякого рода леденящие душу подробности, вроде отколовшейся правой руки. К тому же окоченелый труп был совершенно голым. А кисти рук были скручены за спиной мотком проволоки, почему отколовшаяся рука и не отлетела черт знает куда. Каково, а? Говорю же – натуральный фильм ужасов. Его, труп то есть, местный паренек обнаружил. Шел порыбачить на озерцо и… наткнулся. Так министр рассказывал, что, когда серпуховские сыскари подъехали по вызову, парня из-под кровати вытаскивать пришлось. Нет, убивать тремя способами, это, как хотите, перебор.

– Ни фигушеньки себе! – присвистнул Крячко. – Прямо как Гришку Распутина. Того тоже и стреляли, и травили, и топили, и еще чего-то.

– Как получилось, что его так быстро опознали? – спросил Гуров генерала. – Ведь ни документов, ничего, да еще за сто с лишним верст от дома…

– Самому любопытно, – живо ответил Орлов. – Что-то с кровью у него нетипичное, уточни на Воздвиженке. Сегодня поедешь туда?

– Н-нет, – подумав немного, ответил Лев. – Поздно уже. Завтра утром. Никуда ни труп, ни эксперты не денутся. Сегодня вечером я хочу с его братом поговорить. Откуда Рашевский-старший узнал, что убитый ушел из дома именно двадцать третьего? Откуда знал, что тот больше не появлялся? Дай-ка трубочку, Петр.

Гуров снова набрал номер мобильника жены.

– Маша? Знаешь, получилось так, что убийство Рашевского-младшего будем расследовать мы со Станиславом. Я так понял, что жил Леонид один, и самый близкий родственник у него как раз старший брат. Мария, мне необходимо встретиться с ним уже сегодня. Где его можно найти, в театре? Так, понял. Значит, после того как ты ему сообщила о смерти Леонида, он уехал домой… Понятно, какие уж тут репетиции… Диктуй адрес. Вот как, самый центр… Удачно! Маша, не стоит так волноваться, я буду максимально деликатен. Это я только с виду бревно бревном.

В кабинет вошла Верочка с подносом, на котором исходили ароматным парком три чашечки кофе, а в центре располагалось блюдо со знаменитыми домашними коржиками.

– Стас, твоя колымага на ходу? – спросил Гуров, рассеянно вертя коржик в руках. – Отлично. Сегодня отдыхай, собирайся с силами, а завтра спозаранку езжай-ка в Серпухов. Не так уж далеко, всего около сотни километров по шоссе Москва – Симферополь. Я? Я на Воздвиженку, к экспертам. Часа в три встретимся здесь, глядишь, что-то прояснится. Твоя задача – разузнать все в подробностях от местных Пинкертонов. Пусть, кстати, передадут тебе протокол осмотра, а все фотоматериалы скинут нам по e-mail. Обязательно поинтересуйся, как это они так быстро установили, чей перед ними труп. Если дорога позволяет, то доберись до Фомищева, расспроси паренька, который первым обнаружил тело. А сейчас допиваем кофе, и подбросишь меня к Никитским воротам. Нет, вдвоем мы к режиссеру не пойдем, как-нибудь один справлюсь. Я с ним все же знаком, хоть и шапочно.

Станислав Крячко изменил бы своей натуре прирожденного хохмача, если бы не прокомментировал предложенную Гуровым диспозицию.

– Ну, мать честная, обычная история, – со слезой в голосе обратился он к Орлову, – как с творческой интеллигенцией поговорить или с умными экспертами, так Лев Иванович, а как с нашим братом ментом, да еще за сто верст от Москвы, так это ко мне. Петр, ты мне бензин оплатишь? Тогда ладно. И, кстати, – обернулся он к Гурову, – не смей называть мой автомобиль колымагой! Для нас с «мерсиком» непроходимых дорог не существует, так что в Фомищево я загляну, можешь не сомневаться.

«Мерседес» Станислава Крячко, бог знает какого года издания, был настоящим раритетом. Стас упорно не хотел расставаться с этим престарелым образчиком немецкого автомобилестроения и пересесть на что-нибудь поновее. Он утверждал, что у его машины есть бессмертная душа не хуже человеческой, что он относится к своему хозяину как к другу и в трудную минуту его, Крячко, не выдаст. И ведь не выдавал, несколько раз вытаскивая Льва и Станислава из очень суровых передряг.

…Выйдя из крячковского «мерса» у Никитских ворот, Гуров не торопясь пошел по Тверской в сторону Пушкинской площади.

На ходу Лев вспоминал, что ему известно из рассказов жены о человеке, с которым сейчас ему предстоит разговаривать на такую печальную тему, как насильственная смерть младшего брата.

Один из самых перспективных и талантливых театральных режиссеров столицы. Сам не москвич, провинциал, приехал в Москву из Саратова около десяти лет назад, вдрызг разругавшись с главрежем тамошнего драмтеатра, широко и скандально известным в российских театральных кругах Александром Бзюкуном.

Гуров улыбнулся, вспомнив детали Машиного рассказа о ссоре двух творческих личностей. Лев Рашевский вступился за горячо любимого им Чехова после того, как Бзюкун взялся за постановку «Чайки».

Та еще вышла постановочка, мно-ого она в свое время шума наделала.

Гвоздем сценического решения спектакля стала натянутая перпендикулярно рампе волейбольная сетка. По одну ее сторону режиссер-новатор расположил Аркадину, по другую – Нину Заречную. Обе были в купальниках-бикини. То еще зрелище… А на судейской вышке сидел, облаченный во фрачную пару оранжевого цвета, Костя Треплев со свистком в зубах. В руках у него был армейский карабин времен штурма Перекопа.

Актрисы перебрасывались волейбольным мячом, к которому были присобачены два картонных крыла. Мяч изображал чайку. Время от времени «чайка» после неловкого движения героинь улетала в зрительный зал на радость публике. Спектакль имел бешеный успех, аншлаг следовал за аншлагом, а что Антон Павлович Чехов в гробу на манер вентилятора вертится, никого, кроме Льва Рашевского, не волновало. Словом, «созрели вишни в саду у дяди Вани…», а оборвали сад вишневый три сестры… Даешь свежее сценическое прочтение классики!

В Москве Лев Исаевич Рашевский неожиданно пришелся очень ко двору, стремительно пошел на подъем и три года тому назад стал главрежем театра, в котором играла Мария Строева. С ней у них отношения складывались сложно, но эти люди взаимно уважали друг друга.

Гуров пару раз встречался со своим тезкой на премьерах его спектаклей, как-то Лев Рашевский даже был приглашен Марией к ним в гости. В целом режиссер вызывал у Гурова искреннюю симпатию.

Гуров миновал хорошо знакомый скверик с фонтаном, который никогда не видел работающим, и свернул в Сытинский переулок. Так, ему нужен дом номер десять. Вот он, этот дом.

* * *

Этим утром, в то время когда генерал Орлов сидел на коллегии министерства, проходило еще одно совещание. Руководство ООО «Русский зодчий» собралось на Малой Дмитровке в кабинете председателя правления Степана Владимировича Белоеда.

Председателю правления было шестьдесят лет от роду, но, видимо, прожил он эти годы так, что выглядел лет на десять моложе. Взгляд его живых серых глаз сохранял здоровую ясность, руки – силу, память оставалась изумительной. Может быть, сказалось то, что всю жизнь Степан Владимирович занимался спортом, а на академической «двойке» дошел в свое время аж до серебряной медали всесоюзного первенства. Он регулярно бегал кроссы, зимой моржевал, и хоть довольно много курил, не отказывался от хорошей русской пьянки в дружеской компании, но форму сохранял завидную.

О Белоеде отзывались иногда, как о человеке со странностями. Так ведь все люди со странностями. А если никаких странностей нет, то это никакой не человек, а ходячий покойник. Таких сейчас в избытке развелось.

Со «своими» Степан Владимирович нередко бывал грубоват и резковат, но грубость его казалась немного наигранной, ненастоящей и никого не пугала, не чувствовалось в ней хамства и высокомерия.

Зато ощущалась в нем спокойная самодостаточная властность, полная уверенность в своих силах и в том, что все принимаемые им решения не просто верны, но единственно возможны. Без такого качества, без готовности взять на себя бремя ответственности настоящим лидером не станешь, а Степан Владимирович, бесспорно, был прирожденным лидером. Однако любая палка о двух концах, а у медали имеется обратная сторона. Была такая сторона и у этих лидерских черт характера.

Смысл жизненной философии Белоеда сводился к немудреной формуле: «Живи сам и давай жить другим». Но с сильным логическим ударением на слове «сам» в этой фразе.

Дело в том, что для людей сходного с Белоедом психического склада невыносима мысль, что они действуют вынужденно, под давлением обстоятельств или, что еще хуже, что ими манипулируют другие. «Я поступаю так-то и так-то потому, что хочу этого. А если даже не хочу, то считаю свои действия разумными, целесообразными, единственно верными. Я сам так решил. Я не пешка в чужих руках, я – игрок!» Утрата такой позиции ведет людей подобного типа к потере самоуважения, ломает их. Быть чьим-то инструментом, подчиняться чужой насилующей воле? Никогда!

Но вот сейчас Белоед чувствовал, что из него словно бы стержень вытащили. Это ощущение тягостного бессилия стало за последние полгода почти привычным для Степана Владимировича. Справляться с ним удавалось лишь ценой постоянного нервного напряжения, жесткого самоконтроля.

Однако он дико устал. Металл – и тот устает, что уж о человеке говорить!

Степан Владимирович обвел людей, сидящих перед ним, невеселым взглядом запавших глаз. Пора сказать собравшимся горькую правду. Он попытался было улыбнуться, но получилось плохо…

Вот сидит напротив него Саша Забугин. Главный инженер ООО «Русский зодчий» и близкий друг. С Александром они начинали раскручивать дело. Сейчас он, как и сам Степан Владимирович, под подпиской о невыезде.

На лице Забугина проглядывало то хорошо знакомое Белоеду сочетание отрешенной забывчивости пополам с угрюмой сосредоточенностью, которое так характерно для постзапойного состояния. Ни с чем не перепутаешь! Покрытая двухдневной щетиной кожа на его лице неопрятно, по-индюшачьи отвисла. И упрекнуть Саню язык не поворачивается – тут запьешь, пожалуй! Белоед тяжело вздохнул и перевел взгляд дальше.

А вот его заместитель, второй человек в «Зодчем», Рада Георгиевич Бояновский. Македонец, которому после распада Югославии в родном Скопье не сиделось.

Внешность у Бояновского запоминающаяся. Очень коротко постриженные светло-русые волосы. Жесткие черты лица, выступающий квадратный подбородок. Глубоко посаженные холодные глаза голубовато-серого цвета. Четкий рельеф мышц, предполагающий значительную физическую силу.

Его лицо было из тех, на которых совершенно невозможно представить улыбку. А сегодня Рада Георгиевич Бояновский вовсе выглядел мрачно, как надгробный памятник.

Рядом с Бояновским его «адъютант» и главный технолог «Зодчего», тоже македонец, молодой, да ранний Иван Погняновский. Который непосредственно виноват в том, что случилось в июне прошлого года, и из-за чего Белоед с Забугиным вполне могут оказаться за решеткой.

«Впрочем, – подумалось Белоеду, – искать виновных в подобных ситуациях, когда неожиданная пакость уже стряслась, – занятие затягивающее и увлекательное, однако бесперспективное. Но принято думать, что виновного надо если не наказать, то, по крайней мере, обнаружить.

А если все понемногу виноваты? В разгильдяйстве хотя бы…

И каждый, так же понемногу, окажется прав и не прав, – продолжал внутренний монолог Степан Владимирович, – может быть, самым правым станет тот, кто не поддастся обвинительному азарту, не станет терять времени, а займется исправлением ситуации. Беда в том, что все мои попытки ее исправить, увы, провалились, точно наталкиваясь на чью-то целенаправленную злую волю. – Степан Владимирович поймал себя на том, что попросту неспособен или, того хуже, не решается додумать эту мысль до логического конца. – Неужели журналист в какой-то степени прав и нас душили специально, не чураясь прямых диверсий? В голове не укладывается. Нет-нет, это – уже полная паранойя».

А вот его главный бухгалтер, Валера Егоров. Белоед с грустью посмотрел на него. Отличный специалист, умница. Настоящий помощник! Вспомнить только, какие немалые суммы он умудрялся скрывать от налоговиков и аудиторов в многочисленных проводках… Опыт, характер, – все при нем. Масса полезнейших знакомств и связей. Но что-то с Валерием серьезно неладно. Настороженная мнительность, недоверчивость и даже некая злобноватая капризность буквально сквозила последний год во всем поведении Валерия. Словно какая-то тайная боль, лютая тоска грызли его душу. Словно раздирал Егорова загнанный глубоко в себя внутренний конфликт.

– Я собрал вас, – начал глухим голосом Степан Владимирович, – чтобы сообщить: нам конец. Контора благополучно преставилась. Это уже не просто неприятности, это – катастрофа, крах. Наши счета в «Промстройбанке» и обществе взаимного кредита арестованы. Нашим активам – кранты, а кредита нам никто не даст, даже под самый грабительский процент. Нечем его обеспечивать. Нам перекрыли кислород, нас попросту душат. Я не хочу обманывать ни себя самого, ни вас. Придется собраться с силами и заглянуть в завтрашний день. Увы, ничего хорошего я там не вижу. Валерий, сколько налички в сейфе?

– Около десяти штук в баксах и тысяч тридцать «деревом».

– Мы должны расплатиться с тремя бригадами, провести расчет с «субчиками». – Белоед грустно улыбнулся. – После чего распродать все офисное оборудование и разбежаться в разные стороны. На это нам достаточно недели, много – двух. Денег на зарплату мне и вам уже не хватит, не обессудьте.

– Субподрядчики могли бы подождать, – недовольно возразил Бояновский. – Войти в наше тяжелое положение.

– Чего, интересно, подождать?! – прорвало председателя. Степан Владимирович даже лицом потемнел. – Пока нас с Сашей не упекут в кутузку? А это может случиться хоть завтра. Следствие по делу о происшествии в Бибиреве почти закончено. Дело вот-вот передадут в суд, а нам денег даже на приличную взятку не наскрести. Это еще великое счастье, что обошлось без трупов! Счастье, что я сумел отмазать Ивана! По данным следствия, раствор в Бибиреве месили не один хотя бы к четырем, а как бы не один к семи! Чистый песочек получается! А куда же подевался цемент? Значит, украли? Но ведь и красть надо с умом, а не пятьдесят процентов. На одном песочке раствор не держит, это не куличики на детской площадке лепить!

– Я цемента не крал, – мрачно, стиснув зубы, заявил Погняновский. – И работяги не крали. Еще большой вопрос, насколько добросовестно и объективно они провели экспертизу! За строительство объекта на Череповецкой улице отвечал лично я. Хоть я благодарен вам за то, что вы спасли меня от тюрьмы, но эти ваши намеки…

Степан Владимирович только рукой махнул…

А затем Белоед вспомнил тот кошмарный июньский день во всех деталях. Разве такое забудешь!

…Обширный антициклон, громадная масса перегретого воздуха неподвижно нависла над Подмосковьем с начала второй декады июня.

Столица колыхалась в дрожащем знойном мареве, поднимающемся над раскаленным асфальтом. Асфальт размягчился: каблучки женских босоножек оставляли в нем заметные ямки. Запыленные листья безвольно поникли, они свисали с прибитых зноем деревьев тусклыми серо-зелеными тряпочками, а некоторые уже начали сворачиваться по краям в ржавые сухие трубки. Тридцать восемь в тени вторую неделю – это, как хотите, перебор! Даже неугомонные московские воробьи прекратили свои свары, куда-то попрятались. Облезлые бродячие шавки неподвижно, словно дохлые, валялись в затененных углах московских дворов. У них не осталось сил даже блох выкусывать. Уже десятый день подряд обезумевшее солнце с утра взбиралось на выцветшее от зноя белесое небо и палило, палило, палило столицу. Горели леса и торфяники в приокской пойме, но ветер пока дул с севера, на Серпухов и Тулу. Страшно было подумать, что случится, если он сменит направление на южное. Тогда всю гарь горящих лесов и тлеющих торфяников понесет на Москву. Разверзнется ад кромешный.

Густой неподвижный воздух, настоянный на запахах выхлопных газов и разогретого асфальта, создавал ощущение тревожной духоты. Тревожно было и на душе у Степана Владимировича.

Белоед в тот день уехал на самый юг Москвы, в Бирюлево, где два звена от субподрядчиков варили бункерную разгрузочную эстакаду под громадный склад на Загорьевской улице, – работа, требующая высочайшей квалификации. Вот он лично эту квалификацию и проверит, да, пожалуй, и сам тряхнет стариной.

Степан Владимирович Белоед не всю жизнь просидел в руководящем кресле, он был отличным сварщиком, имел шестой разряд, и ему хотелось самому взять в руки держак и показать бригаде настоящий класс, а заодно отвлечься от тяжелых мыслей, от которых в конторе некуда было деваться. Здесь-то он король! Он владеет всеми мыслимыми видами сварки: и термитной, и аргонодуговой, он даже вольфрамовым электродом работать может! Только вот с руководством ООО «Русский зодчий» получается совсем не так хорошо, как с держаком или горелкой.

Положение «Русского зодчего» серьезно пошатнулось за последний год. А самое главное – любовно лелеемая Белоедом идея о создании МАМСФ – Московской ассоциации малых строительных фирм, «мамки», как он в шутку ее называл, – упорно пробуксовывала, словно бы специально кто палки в колеса ставил!

После того как их три раза подряд «кинули» с окончательным расчетом на строительстве элитных особняков для «новых русских», заплатив только по смете и ни копейкой больше, с финансами тоже возникли острые проблемы, главбух Егоров ходил как в воду опущенный.

Положение складывалось плохое, однако не безнадежное. Оставалась незапятнанная репутация, а это многого стоило. Налоговая инспекция пока что их не трогала. Спасти «Русский зодчий» могла солидная сумма «черным налом». Или огромный долгосрочный кредит под невысокие проценты.

«Но это невозможно, – подумал Белоед тогда. И тут же возразил сам себе: – Отчего же? Маловероятно, что получится быстро, да. Безумно сложно – бесспорно. Но… Возможно, черт побери! И я даже знаю, у кого я возьму этот кредит. Неприятно, но ничего не попишешь. А Сергей мне не откажет. Во-первых, однокашник по ташкентскому политеху, а во-вторых, – раз уж он навязал мне своих македонцев… Пусть выручает! Кстати, Сергей давненько не напоминал о себе. Это, вообще говоря, странно».

Он уже переоделся в сварочную робу, привычным жестом закинул кабель на плечо и приладил к вилке держака электрод, как вдруг запищал мобильник, с которым Степан Владимирович не расставался.

В голосе Ивана Погняновского, раздавшемся из телефонной трубки, звучал настоящий ужас.

– Владимирович! Шеф! Страшное несчастье! Рухнули три секции особняка, который мы строим на Череповецкой в Бибиреве! Я отсюда звоню, тут… такое! Не выдержали ригели рам, посыпались балки перекрытий. Здесь милиции полно…

– Жертвы… есть человеческие жертвы? – Ноги Белоеда ослабли. У него закололо в висках, лицо вмиг сделалось белее мела. – Все живы, строители не погибли? Отвечай, сучий потрох!

Сейчас он уже не мог вспомнить, как меньше чем за час добрался в противоположную точку столицы, в Бибирево. Затмение на него тогда какое-то нашло… Но этот «меньше чем…», уж точно, стоил Белоеду нескольких лет жизни!

Жертв, к счастью, не оказалось, лишь двух каменщиков слегка придавило, когда рухнула одна из стен. Им выплатили хорошую компенсацию, скандал удалось почти замять, правда, ценой тяжелых финансовых потерь – заказчик выжал из «Русского зодчего» максимум. Но…

Ни о какой незапятнанной репутации «Русского зодчего» после такого происшествия речи быть не могло! Кто станет связываться со строительной фирмой после такого позора! Началось следствие.

И вот теперь все кончено! Не удалось ему создать МАМСФ, даже свое ООО «Русский зодчий» Белоед на плаву не удержал.

Он еще раз оглядел лица своих сотрудников, тяжело поднялся из-за стола и направился к выходу. Было одно незавершенное дело: Белоед хотел еще раз встретиться с журналистом Леонидом Рашевским, который занимался рекламным обеспечением «Русского зодчего». Их последний разговор неделю назад был очень странным. Пугающим и в то же время дающим Белоеду тень надежды. Леонид Исаевич Рашевский чуть ли не прямым текстом заявил тогда Белоеду, что и обрушение в Бибиреве, и еще целый ряд бед и чрезвычайных происшествий – это никакие не случайности! Его, Белоеда, и ряд других небольших строительных фирм, вроде «Артели» Димы Николаева, целенаправленно топят!

По словам Рашевского, у него были доказательства, и он подозревал, кто стоит за этим черным делом. Но Белоеду он пока этого не скажет, необходимо уточнить ряд деталей, без которых его обвинения зависнут в воздухе. А вот в конце недели… Тогда он раскроет Белоеду глаза на некоторые несообразности, на то, что творится у Степана Владимировича под самым носом.

Однако на встречу, которую они назначили на четверг, журналист не явился. Не встретились они и в пятницу, а телефон Рашевского не отвечал на вызовы. И теперь у Степана Владимировича появилось неприятное сосущее чувство: а не стряслась ли с Рашевским какая беда? Леонид был симпатичен Белоеду, и строитель не на шутку волновался. Кроме того, вдруг журналист действительно раскопал что-то очень важное, объясняющее все напасти, свалившееся на «Русский зодчий»? Как знать, может быть, положение можно еще поправить?

Сейчас он заедет в редакцию радиостанции «Молодая Москва» и узнает домашний адрес Рашевского. Да и вообще, должны же они знать, куда пропал их сотрудник! Может, он просто захворал или запил, такое тоже исключать нельзя. Журналист, личность творческая, богема… Они все квасят не хуже строителей!

Глава 2

– Дашь закурить, сыщик? – спросил Гуров у Станислава, заходя в свой кабинет. – Давно ты из Серпухова вернулся?

– Ну, раз начальство просит закурить, – Крячко протянул Льву мятую пачку с верблюдом, – значит, у него любопытные новости. Приехал я полчаса назад, вот сижу, тебя поджидаю. А сигареты свои покупать надо, – с ехидцей добавил он.

– Бедностью попрекать грешно, – весело отозвался Лев, – а уж забывчивостью – тем более. Кто начнет рассказывать о своих достижениях, ты или я? Давай я, чтобы в хронологическом порядке. Итак, пришел я вчера к Рашевскому-старшему…

В глазах Льва Рашевского плавала боль, лицо побледнело и осунулось. Но он сумел-таки собраться с силами.

– Почему я уверен, что брат пропал именно двадцать третьего? Потому что он звонил мне и сказал, что завершает какую-то важную работу, журналистское расследование. И с тех пор – ни звука! Леонид жил один, на Большой Ордынке. Двадцать пятого я зашел к нему, потому что меня взволновало его молчание. Дверь заперта, а соседи по двору – там такой старомосковский дворик – на мой вопрос ответили, что с праздника свет в окошке Леонида ни разу не зажигался. Он ведь человек очень талантливый, – Рашевский сглотнул ком в горле, – был… Но и очень безалаберный, чтобы не сказать более резко, хоть о покойниках и не принято. Но из песни слова не выкинешь, Лев Иванович! Брат одно время сильно пил… да просто нормой стали пьяные кутежи и скандалы. И вращался он в ту пору в основном среди богемы: все больше непризнанные гении – журналисты, писатели, поэты, художники, музыканты… Запросы у каждого – куда там Иосифу Бродскому, а вот с реализацией полный пшик. Словом, то, что называется «разгульный образ жизни». Но не подумайте, даже тогда оставались в нем очень хорошие черты: брат любил помогать людям, щедр был, когда деньги заводились в кармане, раздавал их прихлебателям не считая. Обожал делать подарки. А главное – Леонид всегда был повышенно, болезненно чуток к тому, что считал несправедливостью, и в таких случаях бросался в бой очертя голову, – Рашевский помолчал, горестно прикрыв глаза. – Затем он долго и трудно лечился… Уже здесь, в Москве. Я боялся, что на праздник он сорвался, и этот кошмар начался сызнова. Я сам далеко не святой, но я старше его на десять лет и после смерти наших родителей чувствовал ответственность за Леонида. Ведь это я вытащил его пять лет тому назад в Москву, в Саратове, без меня, он стопроцентно спился бы. Алкоголизм похож на хищного зверя, полковник! Некоторым удается его приручить, хотя до конца он не приручается никогда. Леониду удалось сделать это лишь отчасти. А, о чем я говорю, когда он в морге! Пусть бы пил, пусть куролесил, лишь бы оставался живым.

Гуров сочувственно молчал, соглашаясь со своим тезкой.

– Ведь ему только-только исполнилось сорок пять, – с горестной интонацией произнес Рашевский. – И такая страшная, нелепая, загадочная смерть! И каким он, к шуту, расследованием занимался? Как его вообще занесло черт-те куда, в приокскую глушь, да еще в таком виде?! Ужас… Спрашивайте все, что считаете нужным.

– Вы знакомы с друзьями брата? – спросил Лев. – С коллегами по его работе, с кем-то из редакции? Меня интересуют его контакты. Особенно – за последнее время.

– Боюсь, что тут я вам плохой помощник. – Рашевский развел руками. – Слишком различались наши сферы общения. Тем более что последний год Леонид ушел из штата редакции на вольные хлеба. Точнее, его ушли. Стал внештатником. Корреспонденция туда, репортажик сюда, обзор еще куда-нибудь. Бежала коза через мосток, прихватила кленовый листок.

– Вот как? – удивился Гуров. – Это что же, в связи с его увлечением выпивкой? Но ведь он, по вашим словам, лечился?

– И это тоже. Он ведь продолжал выпивать, хотя не так катастрофично, как до лечения. Но не здесь главная причина. Леонид был очень гордый человек. Был… – горестно повторил Рашевский. – Он не любил, да и не умел гнуть шею перед начальством. Уцепились за один предлог, за другой… Где-то он и по женской части прокололся, перешел дорогу кому-то, имеющему в журналистских кругах большой вес. Ну, и… знаете, как это бывает?

Еще бы Гурову не знать!

«Другого человека так легко презирать и тиранить, особенно если он от тебя зависим, – подумал он. – Все мы – не ангелы, все полны пороков и недостатков, все грешны. Так что возвыситься в собственных глазах над ближним своим – дело совсем нехитрое. А вот понимать людей, принимать их со всеми пороками, уметь взаимодействовать с ними – задача неизмеримо более сложная. Далеко не всякий начальник умеет, как, например, Орлов, это делать. Да и желание не у всякого появляется. Наверное, Леонид Рашевский и расследование свое затеял, чтобы утереть недругам нос, доказать, что он тоже чего-то стоит».

– Вот, кстати, вы упомянули о женщинах, – вернулся Лев от бесплодного печального философствования к интересующему его вопросу. – Была у вашего брата близкая женщина?

В глазах Льва Рашевского мелькнула тень неудовольствия.

– Если бы близкая! А то… Да, она работает там же, на радио. Извелся с ней брат. – Рашевский покривился, словно у него задергало зуб. – Дубравцева Татьяна Тарасовна. Я с ней слегка знаком, да и брат кое-что рассказывал. Мне она неприятна. Меркантильна до самого донышка. Хищница. Женщины такого психологического склада отвратительны как жены или любовницы. Зато вдовы из них выходят… Закачаешься! Сами увидите, вы же наверняка захотите с ней встретиться. Он ее полусерьезно своей невестой называл. А она морочила Леньке голову. Я как-то раз сдуру пошутил, что, дескать, с такой невестой… На козу с нездоровым интересом поглядывать начнешь! Так брат обиделся смертельно, чуть не месяц со мной разговаривать не хотел. Очень серьезно он к ней относился, и сына Дубравцевой от первого брака, по-моему, любил. Вот так.

Гуров прошелся по кабинету, задумчиво посмотрел в окно, за которым танцевали редкие, но крупные снежинки. Затем повернулся к Станиславу:

– Вот такой получился разговор. Информации ценной – кот наплакал, зато яснее стал психологический портрет убитого журналиста. Рашевский-старший мне перед уходом пристально так в глаза посмотрел и говорит: «Лев Иванович, я наслышан о вашем высоком профессионализме. Я прошу вас – найдите тех, кто убил Леонида!» А мне никак не дают покоя его слова о каком-то журналистском расследовании, которым Леонид Рашевский занимался. Терпеть не могу, когда журналисты отбивают у нас хлеб и суются нечто расследовать. Такая самодеятельность часто заканчивается их трупами.

– Это точно. – Станислав закашлялся, поперхнувшись табачным дымом. – Что до психологических портретов… Нам бы еще малость вещдоков и улик в дополнение к психологии. Но, как ты любишь выражаться, они не грибы, на поляне не растут. А что на Воздвиженке судебные медики сказали?

– Причина смерти Рашевского – удавление. Проще говоря, его повесили на той самой веревке. Но вот потом… Труп был каким-то образом заморожен, да еще при весьма низкой – ниже минус сорока – температуре. Очень мелкие кристаллики льда во всех тканях. А потом, вдобавок…

– Я примерно догадываюсь, – перебил его Станислав. – Потом этот мерзлый труп сбросили с приличной высоты. Тоже непонятно, каким образом, а главное – зачем? Странно, что не вообще вдребезги. Но, замечу, сейчас на высоте пяти-шести тысяч метров как раз такая температура и наблюдается.

– Бред. Сюрреализм какой-то, – прокомментировал слова друга Гуров. – Но ничего более разумного в голову не приходит. Ты был там, на месте, где его обнаружили? Что там со следами? Не могли труп из Фомищева притащить? Да нет, конечно, что я дичь несу…

– А как же! Конечно, я там был. И с парнишкой, который на него наткнулся, разговаривал. «Вы можете точно показать место, – спрашиваю я его, – где вы обнаружили труп?» Он, бедный, затрясся, побледнел и отвечает: «Могу. Но не стану… Черта лысого я туда еще раз сунусь. Да ни за какие коврижки. И так по ночам не спится: как вспомню, что увидел тогда, так чуть не ору от ужаса». Еле уговорил.

– И что? Не разбегайся, прыгай!

– А ты посмотри сам. Сыскари из Серпуховского горотдела скинули нам по e-mail вполне приличного качества фотографии этого славного местечка, а я привез протокол осмотра. – Он взял со стола и передал Гурову два мелко исписанных листа. – Убедился? Нет там никаких следов, рядом с трупом. Хорошо заметно, потому что снежок лежит. Никто его туда не перетаскивал, разве что по воздуху.

– Н-да-а! – протянул Гуров, рассмотрев на экране фотографии. – Веселые картинки… Так вот посмотришь и начнешь понимать парнишку, которого чуть ли не из-под кровати доставать пришлось. Мы с тобой на своем веку всяких трупов навидались, а все равно тошнота к горлу подкатывает. И откуда же шло это, с позволения сказать, бомбометание? Небольшой самолетик? Вертолет? Мотодельтаплан?

– Очень сомневаюсь, – покачал головой Станислав. – Это, как ни крути, особый Московский ВО. После приснопамятного полета Руста с торжественным приземлением на Красную площадь что-что, а вопросы ПВО вояки отработали от и до. Система автораспознания «свой – чужой». Не слишком-то сейчас над Подмосковьем полетаешь, собьют без всяких запросов. Мало того! Не забудь, что Серпухов – город физиков. Ускоритель там или еще что-то в этом роде. Голицыно, Оболенск, Чехов – все эти городки расположены относительно недалеко от места, где нашли труп. В каждом из них по паре секретных институтов. Нет, сейчас у нас со всеми прежними недругами нежная взаимная дружба, но не до такой же степени, чтобы над подобным районом что-то свободно летало!

– Если не сам какой-нибудь сумасшедший военный летчик учинил эту пакость, – проворчал Лев, – скажем, на почве ревности. Его-то как «своего» распознали бы. Господи боже мой, что ж я опять какую ересь порю! Это я от злости и бессилия, не обращай внимания, Стас.

– Отчего же, – добродушно рассмеялся Крячко, – с летчиком-психом – это мысль! Только Орлову не скажи, засмеет. Но ты посмотри еще раз внимательно на фотографии! Труп Рашевского как упал, так и остался на месте падения, не сдвинувшись ни на метр. То есть, что бы ни тащило его там, на высоте, это «что-то» имело совсем небольшую горизонтальную скорость. Иначе у падающего мертвого тела была бы заметная горизонтальная составляющая скорости, и, упав, он проскользил бы по льду метра два-три, покуда бы эту составляющую не погасил. Но ничего подобного, никаких следов скольжения не видно. Так что самолеты-вертолеты отпадают, а мотодельтаплан в февральском небе при минус сорока с лишним градусах… Это не хуже сумасшедшего военного летчика, Лев!

– Будь я проклят, – недоуменно пробормотал Гуров, – если я хоть что-нибудь понимаю. Что, перефразируя Лермонтова, «по небу полуночи дьявол летел…»? Этак не торопясь, с невысокой горизонтальной скоростью… И нес в когтях труп Леонида Рашевского?! Баба-яга на ступе с помелом? Змей Горыныч, холера ясна? Инопланетные захватчики, скотомерзоиды с альфы Рогоносца? Кто или что его тащило на высоте пять километров?

– Не знаю. – Крячко достал еще одну сигарету, вопросительно посмотрел на Гурова. – Курить будешь? Успокаивает нервы… Ну, как хочешь, а я закурю. Крутится у меня в подсознании какая-то мыслишка вроде догадки. Но вот именно – крутится, а в руки не дается, зараза. Не могу за хвостик ухватить!

– Когда ухватишь, не забудь поделиться, – мрачным голосом произнес Лев. – Ну, ладушки, проехали эту станцию, а то от моих версий крыша съехать может. Ты выяснил, как серпуховцы настолько быстро определили, чей перед ними труп?

– А-а! Тут повезло, если только это слово применимо в данной ситуации. Там, в Серпухове, очень толковая медэкспертша. При наружном первичном осмотре она обратила внимание, что вены у трупа на руках явно носят следы уколов.

– Час от часу не легче! – охнул Гуров. – Так покойник не только выпивкой, но и ширевом баловался? Наркоман?

– Не перебивай! – досадливо сказал Станислав. – В том-то и штука, что медэкспертша сразу определила: не такие следы, не от «баяна», а от толстой иглы для переливания крови.

– Ну, точно! – хлопнул себя по лбу Лев. – Мне же сегодня на Воздвиженке об этом говорили! Он же донором был, ему до «почетного» всего несколько сдач осталось. Кровь какая-то очень редкая.

– Вот-вот. Она догадалась и сделала полный анализ крови. У Рашевского мало что четвертая группа с отрицательным резусом, что само по себе не так уж часто встречается, у него еще редчайший набор антигенов. Не знаешь, что это такое? Успокойся – я тоже не знаю. Но! Как только из Серпухова запросили центральную столичную станцию переливания крови, там пошарили по своим картотекам и базам данных, и через полчаса личность покойного была установлена. Медэкспертша мне потом сказала, что сто кубиков такой, как у Рашевского крови, сейчас стоят не меньше полусотни баксов.

– Учитывая то, что он был «на вольных хлебах», – понимающе кивнул другу Гуров, – это неплохое финансовое подспорье, сдают-то по четыреста кубиков за раз. Теперь кое-что проясняется.

Гуров снял трубку «внутряшки» и набрал номер генеральской приемной.

– Веруня? Как там шеф, очень занят или канареечное пение слушает в рабочее время? Да повидаться бы… Ага, спроси. Скажи, что полковники Гуров и Крячко так соскучились, что слезами умываются. Ждет нас? Отлично… Сейчас подтянемся, готовь кофеек.

– Ну и зачем напросился? – неодобрительно поинтересовался Станислав, подняв изумленно брови. – Хвастать пока нам нечем особо.

– Начальство, конечно, не стоит баловать, – улыбнулся Лев, – но Петр не только наш с тобой начальник, но вроде и друг, а? К тому же он в прошлом блестящий оперативник, да и сейчас хватку не потерял. Вдруг да присоветует чего умное? Кроме того, я не могу связаться с командованием ПВО округа, чтобы осведомиться – не летало ли там, над Окой, в известное время чего-нибудь такое… интересное. Астрономия у меня на погонах не та. Петр – может. О чем я его и попрошу. И еще: у меня в его присутствии начинают интенсивнее извилины шевелиться. Пошли, сыщик!

Генерал выслушал рассказ Гурова и Крячко внимательно, не перебивая. Затем подошел к клетке Капитана Флинта, ласково посмотрел на птичку.

– У-тю-тю, пиратик ты мой желтенький! – В баске Петра Николаевича явственно прозвучала нежность. – Пора нам с тобой, мне, в смысле, в отставку. На пенсию! Засядем на даче в Кунцеве или, еще лучше, запишемся в клуб любителей канареечного пения. Если два моих лучших сыскаря несут подобное, то никуда я, как начальник управления, не годен. Триллер пополам с хоррором, да еще фэнтези приправлено! Нечистая сила у них по Подмосковью летает в сопровождении инопланетян и трупами журналистов пойму Оки бомбардирует. Словом, «над Окой… фигня летала серебристого металла. Много стало в наши дни неопознанной… фигни». Я же их учил, а они что?! Уши вянут. Значит, хреновый из генерала Орлова учитель… Причем заметь, Флинт, эти деятели почему-то считают, что я с командующим особым Московским ВО Министерства обороны на дружеской ноге. Прямо этой самой ногой дверь в его кабинет открываю! А я, увы, до таких высот не дотягиваю. Не оправдываю их надежд! Говорю же, слаб в коленках, на покой пора, на пенсию, по всему выходит, что так.

Гуров и Крячко переглянулись.

«Это же уметь надо, – восхищенно подумал Гуров, – обругать себя так, что идиотами-то мы со Станиславом оказываемся!» А вслух сказал самым мрачным и расстроенным тоном:

– Намек твой весьма прозрачен, Петр Николаевич… Обидеть подчиненного – дело нехитрое. Спасибо, мы со Стасом кое-что поняли. Но слов произнесено много, а главного меж тем не сказано: посоветуй, что делать в этой распоганой ситуации. Куда нам плыть и каких берегов держаться?

– Один мой подчиненный, не из самых глупых, – ехидно усмехнулся Орлов, пристально глядя на Гурова, – любит повторять некую магическую фразу. Так я ее подчиненному переадресую: «Думать надо. Я не доктор, у меня готовых рецептов нет…» Комментарии нужны? Ах, не нужны… Тогда идите и работайте. Так, как вы умеете.

Гуров и Крячко понуро направились к двери генеральского кабинета.

– Постойте! – окликнул друзей генерал Орлов, сменивший гнев на милость, – Один совет я вам все-таки дам. Я не сомневаюсь, угробили Рашевского из-за того, что он что-то шибко… э-э… ароматное раскопал. Все остальные версии мотива преступления, вроде ревности, корыстных интересов и прочего не пляшут, это, надеюсь, вам понятно? Ордер на обыск я вам организую прямо сейчас, обыщите его хату на предмет материалов по тому, чем он последнее время занимался. Ну, книжки записные и прочее. Нет, я понимаю, что крупнокалиберный пулемет под кроватью и план захвата Кремля на письменном столе вы навряд ли обнаружите, но… Словом, поищите что-нибудь интересное. Если у него есть компьютер, то проведите анализ того, что там содержится. Здесь вам Дмитрий Лисицын поможет. И обязательно поговорите с этой, как ее, Дубравцевой. С пэвэошниками я, так и быть, свяжусь, хотя мы все понимаем – это пустышка! Не летали там «аппараты тяжелее воздуха», как это на официальном языке называется. А на меня, старика, за ехидство не обижайтесь. Удачи, сыщики!

* * *

А в это время бежевая «шестерка» Валерия Егорова, уйдя с МКАД по Варшавскому шоссе и миновав транспортную развязку на Каширской площади, повернула к центру, к Садовому кольцу.

Главный бухгалтер ООО «Русский зодчий», сидящий за рулем машины, хмуро улыбнулся самому себе. «Он все-таки сорвался с поводка! После сегодняшнего разговора все точки над i расставлены раз и навсегда. Вот только не поздно ли», – подумал он. Сделанного не воротишь… Радость освобождения в его душе смешивалась сейчас с острым осознанием своего ничтожества.

«Хоть получилась ли точка? – думал Егоров. – А не многоточие ли?»

Валерий Егоров, по крайней мере, перед самим собой, всегда претендовал на роль личности, свободной от любых моральных установок. Очень хотелось Егорову ощущать себя именно таким суперменом.

У него хватало ума надежно маскировать это свое желание, прятать его от других. Не надо никому навязывать свое мировоззрение. Не стоит громко декларировать свои позиции и принципы, тем более – такие. Нужно просто стараться жить в соответствии с ними. И тогда, в зависимости от того, как сложится жизнь, станет очевидной правота или ошибочность этих принципов.

Но, создав для себя целую доморощенную философию тотального цинизма, главный бухгалтер «Русского зодчего» тем не менее оказался изначально непригоден для ее применения на практике. Философия стала лишь средством защиты от унизительного комплекса неполноценности.

Такое, кстати, случается значительно чаще, чем принято считать. Поскреби как следует прожженного циника, а под маской и проступит перепуганное лицо неуверенного в себе, замученного комплексами неврастеника. Верно и обратное. С виду вроде рубаха-парень, идеалист ясноглазый, а вот внутри такая чернота, что диву даешься!

Нет, оказалось, что чужое мнение было Егорову вовсе не так безразлично, как ему самому хотелось бы. Особенно мнение Степана Владимировича Белоеда.

О себе самом и речи нет, ведь в зеркало противно смотреться, так бы и заехал по этой мерзкой роже с лживыми глазами.

Человек вообще остается человеком лишь до тех пор, пока хотя бы подсознательно верит, что есть непереступаемые этические нормы, моральные законы, хотя бы те, что самим над собой установлены. Теряя эту веру, он теряет и самоуважение.

Он прекрасно помнил, как все началось. Его катастрофическое падение… Егоров всегда считал себя сильным, волевым человеком. Не без оснований: когда-то он с легкостью бросил курить, мог в безденежной юности неделями жить впроголодь, при необходимости по нескольку ночей отказывался от сна, сохраняя при этом работоспособность… Не без душевной боли, однако решительно разорвал отношения с женой, узнав о ее курортном романчике.

Но вот справиться с неудержимой тягой к азартной игре, к рулетке и «Блэк Джеку» у него не хватило сил, стоило лишь попробовать один только раз!

Тогда, в самом начале, Валерию казалось, что он нашел хороший способ привнести хоть каплю движения в одуряющую монотонность и однообразие своей одинокой холостяцкой жизни. Нельзя же замыкаться лишь на работе, надо и расслабиться иногда… Затем, когда Егоров, ужаснувшись, попытался вырваться прочь из этого фантасмагоричного мирка к понятной и привычной обыденности, выяснилось, что поздно он спохватился. Валерий Егоров влип. Он попался прочно. А как все забавно начиналось!

В соответствии с известной поговоркой про новичков, ему несколько раз кряду крупно повезло в рулетку. Егоров радовался, конечно, однако при этом ясно осознавал, что надо вовремя остановиться, и не смог! При первом же проигрыше в его душе поднялась волна нестерпимого, острого раздражения, какой-то злой азарт, желание доказать судьбе, что он, Валерий Егоров, все равно сильнее ее.

Судьба такого к себе отношения не прощает. И понеслось, как салазки с горки…

Многие его знакомые хоть раз, да пытались поймать удачу в игре. Для большинства из них призыв крупье: «Делайте ваши ставки, господа!» – оказался лишь эпизодом. Но не для него!

Когда – а это случалось не так уж редко! – ему начинала «переть фишка», Валерий уговаривал себя: «Остановись. Не искушай судьбу. Вот сейчас выиграешь эти сто баксов, и хватит, прекращай немедленно. Ты свой план выполнишь, а сейчас не социализм, чтобы к перевыполнению стремиться. Забирай деньги, и в бар! Но не в этот, который на первом этаже, а в другой, подальше отсюда. Беги, уноси ноги, дур-рак!»

Нет! Не шли ноги, хоть тресни.

Как-то раз Егоров по совету товарища по несчастью – у него появились обширные знакомства в игорных кругах – такого же фанатика и мученика рулетки, в разгар зимы уехал на месяц к другу на дачу. Белоед тогда очень удивился, но просьбу Валерия выполнил – отпустил, не расспрашивая о причинах.

Егоров изнурял себя ежедневными десяти-пятнадцатикилометровыми лыжными кроссами, обливался холодной водой утром и перед сном, пачками, горстями лопал антидепрессанты и седативные препараты. Читал любимые книги.

Помогло. После этого он целых пять месяцев не подходил к казино. Но как-то раз тот самый человек, с которым он расстался полчаса назад, хитрым способом заманил его в игорный зал. Откуда ему стало известно о страсти Валерия? Ведь Егоров был так осторожен! Никто в «Русском зодчем» не догадывался о его «романе» с рулеткой, но этот страшный человек со змеиными глазами… О! Ему многое было известно…

Егоров не удержался. Сумасшествие азарта охватило его с новой силой. Он крупно проигрался раз, другой… Срочно потребовались деньги, причем немалые. И случилось то, что рано или поздно должно было случиться: Егоров начал «заимствовать на время» все более крупные суммы из бюджета «Русского зодчего». Его положение главного бухгалтера, его опыт и профессиональная хватка, казалось бы, гарантировали: все будет шито-крыто, никто ничего не заметит.

Но это только казалось! Человек со змеиными глазами давно и пристально следил за Егоровым и заметил… А, заметив, сдавил Валерия холодными удавьими кольцами.

Валерий круто вывернул руль, перестраиваясь в другой ряд. Дворники сметали с ветрового стекла «шестерки» мелкие, по-весеннему мокрые снежинки. Егоров вновь горько ухмыльнулся, вспоминая детали недавнего разговора.

Хозяин особняка, встретивший его в холле первого этажа, был преисполнен любезности, но не скрывал своего удивления визитом Егорова. Только Валерий-то знал цену этому удивлению и всю степень его наигранности.

– Ты, кажется, хотел меня видеть, мой мальчик? – В его голосе прозвучал явственный оттенок иронии. – Позвонил вчера, говорил таким нервным, возбужденным тоном… Ну, изволь, я тебя слушаю.

– Слово «хотел» тут совершенно не подходит, – с кривой усмешкой ответил Егоров. – Встреча с вами мне удовольствия не доставит, как бы не наоборот. Но – что поделаешь – она необходима. И прекратите называть меня мальчиком!

– О-о! Показываешь зубки… И ведь не боишься старичка… Да ты проходи, садись в кресло, я тебя хорошим кофе напою. Коньяк не предлагаю, раз ты за рулем. Что там новенького у Степана Владимировича?

– А то вы не знаете, – огрызнулся Валерий. – Новенького… «Русскому зодчему» каюк. МАМСФ – тем более кранты. Чего уж теперь – вы своего добились.

– Не без твоей помощи, не так ли? – Вид у него был, как у сытого кота, которого хозяйка чешет за ухом. Вот-вот замурлычет. Только глаза… Ох, какие нехорошие глаза были у владельца особняка! Так глядят поверх прицельной планки, когда палец уже мягонько тянет спусковой крючок. – Ты ведь не из-под палки или пистолета мне… гм-м!.. помогал, чуть ли не радостно подвизгивая. Разве я не убедил тебя в своей правоте?

– Радостно?! Уж лучше б из-под палки! От боли я визжал. И от ужаса безысходности. Да о какой правоте может идти речь?! Это с вашими-то… методами! Но выбор средств давления у вас всегда был широкий. Я за эти два года прекрасно разобрался в вашем образе мысли, в вашей излюбленной тактике. Ведь как вы рассуждаете? Если переубедить нужного вам человека, заполучить его в свою команду добровольно окажется невозможным, то стоит попробовать подкупить его. Если не получится и это, то придется применить шантаж. Вот со мной вы его и применили. – Пальцы Егорова сжались в кулаки так, что даже кожа на суставах побелела. Затем разжались… – А потом согласно известному наблюдению: «Коготок увяз – всей птичке пропасть…» Но я вам не птичка, и теперь говорю: «Хватит!» И так мне из-за вас светит после смерти путь в самый последний круг ада.

– Это где предатели, да? Ну зачем же ты, Валера, так строго себя судишь! Да и… стоит ли того Белоед? Он же замшелость, реликтовое животное с допотопными принципами. Вот что, давай-ка все же выпьем по рюмочке «Ахтамара», успокоимся, и ты меня выслушаешь. Если мое предложение придется тебе не по вкусу… Ну что ж! Разойдемся мирно, как цивилизованные люди. Ты заходи, заходи… Не стесняйся!

В глазах столь любезного хозяина особнячка мелькнула мгновенная холодная искра. Но Валерий Егоров ее не заметил. Он решал: согласиться на приглашение и выслушать то, что ему хотят предложить? Или уехать прямо сейчас? Лучше бы второе, но… Все же любопытно. Егоров кивнул и шагнул к лестнице, ведущей на второй этаж, в гостиную.

Но нет! Не получилось у них разговора. Егорова не оставляло ощущение, что его собеседник просто играет им, как кошка полузадушенной мышью, получая удовольствие от мучений жертвы. Это, кстати, очень хорошо укладывалось в его представления о человеке с глазами удава. Доходили до Валерия кое-какие слухи…

– Итак, работать со мной и на меня, ты, мальчик мой, не хочешь, – подытожил хозяин. Голос его сделался вкрадчиво-ядовитым. – А почему? Чем я так тебе не нравлюсь, а? Мы ведь, хм-м… в некотором роде партнеры уже два года, неужели это ничего для тебя не значит?

– Еще как значит! – Егорову надоело переливать из пустого в порожнее. Пора было заканчивать этот тяжелый и ненужный разговор. – Например, то значит, что эти два года я, благодаря вам, ходил по тонкой жердочке над пропастью. Без страховки. Но больше я так рисковать не намерен. И купаться в помоях – тоже. Поэтому… И учтите: у меня тоже есть чем прижать вас в случае необходимости. Причем не только сведениями о вашей лихой деятельности на строительной ниве, но и некоторыми небезобидными деталями вашей, скажем так, личной жизни. К пламенным поклонникам маркиза Донатьена Франсуа де Сада в России относятся не слишком тепло. Вы поняли меня? Вижу, что поняли. Так вот, не вынуждайте меня перейти к ответным действиям! Дайте, наконец, дышать свободно.

– По-онял я твой намек… – Вновь злая холодная искра мгновенно промелькнула в его взгляде. – Кстати, страховка на той самой жердочке у тебя была. Ты уцелел потому, что топил других. Ага, именно в помоях, ты тоже правильно меня понял. Теперь, значит, когда все кончено, потянуло на белые одежды? Ну-ну… Ах, если бы ты только знал, мой мальчик, какую глупость делаешь сейчас!

Егоров притормозил перед светофором. Ну и куда сейчас? Поворачивать на Малую Дмитровку? Нет, в контору он не поедет. Там и без него разберутся. Никого он сейчас видеть не хочет и не может, в особенности Белоеда. Смотреть сейчас в глаза Степана Владимировича, когда только что, под воздействием недавней встречи, со дна души Валерия поднялась вся муть и грязь двух последних лет, он не в силах. Завтра… Когда успокоится немного. А сейчас – домой. Отлежаться, подумать, до конца осознать, что ошейник больше не сдавливает горло, что гнилые корни давно сломанного зуба наконец удалены. Может быть, теперь начнется выздоровление? Валерий повернул налево, к Гагаринской площади.

Тоненькая биметаллическая пластинка, точь-в-точь такая же, как в самых обычных комнатных термометрах, испытывала сейчас два противоположных воздействия. Снизу пластинку обдувал холодный мартовский воздух, а сверху все больше прогревало тепло работающего двигателя «шестерки». Второе воздействие в конце концов пересилило: пластинка, в полном соответствии с законами физики, слегка изогнулась.

И замкнула контакт простейшей электрической цепи с одной батарейкой. Этого хватило. Более чем!

Бело-голубая струя термитного пламени за неуловимый миг прожгла тонкий стальной лист кузова «шестерки» точно под водительским сиденьем. Валерий успел чисто рефлекторно нажать на тормоз, и проколотая огненной иглой машина, визжа покрышками по мокрому асфальту, юзом отлетела к обочине, где замерла, завалившись чуть набок и продолжая по инерции вращать свободным правым передним колесом. Больше Егоров не успел ничего – даже удивиться, даже почувствовать боль. Какая тут боль, когда снизу, через испаряющийся поролон сиденья, в тебя бьет яростный поток раскаленных до трех тысяч градусов газов! Смерть его была мгновенной.

На счастье всех – и водителей, и пешеходов, – находящихся в эту страшную минуту рядом, пламя угасло так же неожиданно, как и возникло. Ни пожара, ни взрыва. Многие из очевидцев кошмара даже толком не успели разглядеть – что же произошло? Секундная яркая вспышка, громкий свистящий звук… И все! Только ленивый дымок да запах гари, окалины, расплавленного пластика. Да еще горелым мясом, словно из шашлычной, пахнуло.

Гибэдэдэшники и патруль ППС, оказавшиеся на месте происшествия через несколько минут, обнаружили чудовищную в своей нереальности картину: завалившуюся набок, слабо чадящую «шестерку», а в ней труп водителя, буквально выжженный изнутри. В днище и крыше машины были видны две округлые дыры, сантиметров по десяти в диаметре, с оплавленными краями. Словно жуткое огненное веретено пронзило машину насквозь, не пощадив попавшегося на пути водителя, и бесследно исчезло.

– Смотри, – почему-то шепотом обратился позеленевший сержантик ППС к своему коллеге из ГИБДД, – у него… У него же одежда цела осталась! И крови ни капли, запеклась у трупа внутри. Вот это да! Молния, что ли, шаровая?

– Ага… – потрясенно кивнул тот. Здоровый румянец с его щек тоже куда-то делся. – Ой, не могу, держите меня трое, а то вырвет сейчас. Гос-споди, да что же это было такое? Прямо как в фильмах фантастических про инопланетян, где из плазмометов стреляют. В этом мужике что-то за секунду прожгло дыру. От задницы до макушки, насквозь. Точно мужик на раскаленный добела лом или пруток арматурный уселся. А одежда цела!

Мокрые мартовские снежинки лениво опускались на раскаленную крышу изувеченной автомашины, и ветерок сносил в сторону легкие струйки пара.

Глава 3

Замоскворечье всегда оставалось для полковника Гурова одним из самых любимых столичных районов. Сейчас Лев медленно шел по одной из центральных его улиц – Большой Ордынке – по направлению от Добрынинской площади к набережным.

Большая Ордынка – интересная улица, ей крупно повезло. На всем ее протяжении по обеим сторонам разбросаны особнячки посольств всякого рода экзотических стран третьего мира, типа Гвинеи-Биссау, Зимбабве, республики Чад и прочего в том же духе. То ли поэтому, – чтобы не позориться перед иностранцами-африканцами, – то ли еще по каким причинам, однако рекламная вакханалия и безвкусица новостроя совершенно не затронули Ордынку. Не была улица изуродована расплодившимися по всей Москве, словно бродячие шавки, «круглосуточными супермаркетами» самого препохабного вида, и выглядела Большая Ордынка почти так же, как двадцать лет назад, а в чем-то сохраняла еще дореволюционную опрятность и респектабельность. После дурновкусия Арбата, Волхонки или Кузнецкого попасть сюда, в оазис доперестроечной Москвы – все равно что свежего воздуха глотнуть.

Небольшие двух-трехэтажные особнячки, многим из которых перевалило за сто с лишним лет, старые раскидистые липы, литые чугунные ограды… Красивая улица!

А вот раннюю московскую весну Гуров не жаловал за слякотную сырость, грязь, неустойчивость погоды. Вот и сейчас Лев недовольно поморщился: даже его Ордынка выглядела как-то неаккуратно. Снег, выпавший ночью, почти растаял, только вдоль тротуаров тянулись грязные серые полосы невысоких сугробов. Мартовское солнышко растапливало ледышки замерзших лужиц на асфальте тротуара, окружало их темными влажными кляксами. Гуров зябко поежился, застегнул куртку на верхнюю пуговицу и свернул направо, в Климентовский переулок, направляясь к Пятницкой.

Там, в небольшом заведеньице, которое при советской власти называлось бы закусочной, в просторечии – забегаловкой, а теперь носило гордое имя «бистро», дожидался его Станислав Крячко. Между собой сыщики с доброй иронией называли экс-закусочную «трактиром на Пятницкой».

Они давно, еще в восьмидесятые, присмотрели это уютное местечко, где можно было вкусно и довольно недорого перекусить, а заодно и обсудить текущие дела. Есть-то в обеденное время операм-«важнякам» хочется так же, как и простым смертным. Персонал «бистро» тоже привык к ним, у друзей даже появился «свой», зарезервированный специально для них угловой столик.

Гуров кинул взгляд вправо. Вот она, знакомая пятиглавая церквушка со сквериком, в которым они со Стасом любили посидеть в хорошую погоду, потягивая пиво и неспешно делясь добытой в ходе очередного дела информацией, а затем придирчиво ее анализируя.

У сыскного тандема Гуров – Крячко давно сложился свой собственный, устоявшийся стиль работы. На ранних этапах расследования друзья сыскарили поодиночке, нащупывали подходы к делу с разных сторон. Но непременно хоть раз в сутки старались встретиться и обсудить: что же каждый принес в клювике в общее гнездо? Такой подход показал свою высокую эффективность: друг друга они не стеснялись, обсуждение версий и возможных дальнейших оперативных ходов велось нелицеприятно, часто – в острых спорах. А в них, как известно, рождается истина, и ничто не помогает ее рождению так, как грамотная дружеская критика. Потом, когда дело близилось к завершению, особенно если завершение могло вылиться в силовые варианты, Лев и Станислав вырабатывали общую стратегию и действовали уже вдвоем, вместе, подстраховывая друг друга.

Вот в этом церковном скверике и проходили иногда такие послеобеденные оперативные совещания на двоих. Не все же в кабинете сидеть, на пленэре и думается как-то лучше.

Гуров вздохнул: сейчас на лавочке под кустом персидской сирени не посидишь, не тот сезон. Клумба перед церковью размокла, влажная земля была прихвачена тоненькой ледяной корочкой. Несколько мертвых прошлогодних астр и хризантем, обесцвеченных зимними морозами, смотрелись посреди клумбы печально и сиротливо, навевая мысли о бренности всего живущего.

Мутновато-голубое мартовское небо отражалось в полузамерзших лужицах, окруженных валиками ноздреватого, пропитанного водой снега. Порывы влажного ветра несли вдоль переулка редкие весенние снежинки, тающие на щеках Льва. Казалось, что их белые звездочки возникают прямо из сгустившегося воздуха. Гуров снова поежился, переложил небольшой кейс в левую руку, а озябшую правую спрятал в карман куртки.

Ага! А вот и страхолюдный крячковский «Мерседес» просматривается у тротуара.

Открыв дверь «трактира», Гуров направился к угловому столику, за которым «друг и соратник» усиленно работал челюстями.

– Привет, Лев, – поздоровался Крячко. – Голодный? Небось пельмени свои любимые возьмешь? Господи, все управление над твоей маниакальной любовью к этому блюду со смеху покатывается… Давай насыщайся, а потом о делах поговорим. Я думаю, что в управление торопиться не имеет большого смысла, а для прогулок на свежем воздухе погода не самая располагающая. Так что сядем в мой «мерс», тут стоянка бесплатная, не прогонят. Я печку включу, и будет нам с тобой уютно и хорошо, почище, чем в кабинете. И покурить можно, и дергать никто не будет.

Гуров кивнул. Прошли уже почти сутки с момента их последнего разговора в кабинете генерала Орлова. По выработанной вчера диспозиции, Крячко должен был свести знакомство с коллегами убитого журналиста в редакции радиостанции, обратив особое внимание на Татьяну Дубравцеву. А сам Лев решил посвятить утро среды тщательному обыску жилища убитого журналиста на предмет обнаружения «чего-нибудь, – по выражению генерала Орлова, – интересного» и опросу соседей Леонида Рашевского.

Сытые и довольные сыщики забрались в салон «мерса», обманув холодный мартовский ветер. Теперь можно было спокойно поговорить.

– По глазам вижу, – сказал Станислав, – ты принес в клювике что-то любопытное. Вот и начинай, а то у меня одни психологические этюды, аккурат в твоем стиле, правда, небезынтересные. Что ты обнаружил на хате у покойного журналиста?

– В том-то и дело, – с некоторым недоумением в голосе ответил Гуров, – что практически ничего не обнаружил. Как раз это меня настораживает. Давай-ка по порядку.

Обыск Гуров проделал качественный, по всем правилам. Но ничего сколько-нибудь связанного с профессиональной деятельностью Леонида Рашевского не нашел! Ни записных книжек в ящике стола и секретере, ни гранок, ни газетных вырезок… Ничего!

– Обычная холостяцкая квартира, – продолжал рассказывать Лев, – довольно, впрочем, аккуратная и опрятная. Документы его на месте – паспорт, военный билет и прочее, включая расчетную книжку. На полке в серванте небольшая сумма денег, тысячи полторы рублей и десять баксов. В холодильнике – начатая бутылка «Гжелки» плюс скромная закуска из ближайшей кулинарии. Но никаких признаков, по которым можно было бы сказать, что здесь жил журналист, а не, скажем, сантехник или водитель троллейбуса.

– Так не бывает, – недоверчиво протянул Крячко.

– Вот именно, – кивнул Гуров. – А главное, меня не оставляло ощущение, что кто-то уже прошелся по его квартирке до меня, с теми же целями. Знаешь, как бы легкие следы не слишком умело сделанного обыска. Книжки на полке стоят слишком ровно, а пятно свободного от пыли линолеума немного не совпадает с чемоданом, который стоит рядом. Кстати, на самом чемодане пыли нет. Ну и прочие незначительные по отдельности детали, а вот когда вместе… Мне трудно передать тебе это чувство, но ты уж поверь моему опыту и нюху: кто-то там был!

– И этот «кто-то» утащил все, связанное с профессиональной деятельностью убитого? – Крячко покачал головой. – Заносит тебя, Лев! Домыслы чистой воды. Нюх… У тебя, понимаешь ли, нюх, у меня, а служебно-розыскную собаку нам все едино не переплюнуть, он у собачки острее. Может, он сам этот чемодан передвинул? Ты замок на входной двери осмотрел? Были на нем признаки того, что отмычкой поработали и прочее? Кстати, как ты сам туда проник – фомкой, что ли, воспользовался с благословения Орлова?

– Там такой замок, – усмехнулся Гуров, – что его любой, у кого руки не из задницы растут, за две минуты английской булавкой откроет. Я без булавки обошелся, ключ мне Рашевский-старший при встрече вручил, разве я не говорил тебе? Нет, никаких признаков взлома я не обнаружил. Но подумай сам, ведь уходил-то Леонид Рашевский из дома с ключами! А на его голом трупе их, как и следовало ожидать, не обнаружили. Так у кого они сейчас? Правильно, у того, кто убил журналиста. Так что ни отмычки, ни фомки ему не нужны. Спокойно зашел, пошарил и унес то, что считал опасным. Времени у него было более чем достаточно: смерть Рашевского произошла ориентировочно в прошлую среду, то есть неделю назад. А мы вообще узнали о ней лишь позавчера, так что…

– Стоп, стоп! С чего ты взял, что именно в среду?

– Я вчера после разгона, который нам дал Петр, – усмехнулся Гуров, – не поленился еще раз смотаться на Воздвиженку. Да, ты прав, точно определить время смерти, имея труп в таком состоянии, в каком он достался экспертам, это та еще задачка. Но там тоже не лопухи сидят, на Воздвиженке. Они провели какой-то многофакторный ферментный анализ и ручаются, что убили журналиста в ночь со вторника на среду. Кстати, вот тебе еще одна загадка: что он делал полтора суток – с понедельника, когда последний раз позвонил брату, – по вечер вторника, где его носило? Но мы отвлеклись. Ты, я вижу, весьма скептически относишься к моим предположениям, что там кто-то до меня побывал, а у меня есть косвенное подтверждение.

– Ого! – Станислав удивленно посмотрел на Гурова. – Уж не свидетель ли нарисовался? Только свидетель чего? Как некто в черном забирался в опустевшую квартиру Рашевского? Или, напротив, выбирался из нее? Давай, не томи, рассказывай!

– Ну, строго говоря, не свидетель, а… Видишь ли, жилье у Рашевского было довольно специфическое. Представь: литые чугунные ворота, а за воротами большущий двор, который обнимает одноэтажное строение буквой П. Две квартиры в короткой палочке, одна из них – Леонида Рашевского, и по три – в длинных палочках буквы. Все квартиры однокомнатные, у каждой отдельный вход. Стены крепостной толщины, постройка еще дореволюционная, самого начала прошлого века. Догадайся, что там до семнадцатого годика было.

– И что же? – спросил заинтригованный Крячко.

– Царские конюшни! Когда Николаша изредка посещал не любимую им первопрестольную, к его услугам был роскошный выезд. Хоть он выездом не пользовался, автомобили предпочитал.

– То есть там раньше лошадей держали? – изумился Станислав.

– Царских, не забудь! Плюс еще подсобные службы для конюхов, склад фуража и прочее. А потом, при большевиках, лошадок куда-то подевали, то ли съели, то ли Буденному отдали, конюшни разгородили, и до мясорубки тридцать седьмого жили там деятели Коминтерна среднего звена. А уж после, тем более в пятидесятых-шестидесятых, состав жильцов поменялся полностью, стал, как бы это выразиться, среднемосковским. Я выяснил – семейных там только одна квартира, а так – пенсионеры да одинокие холостяки, вроде бедняги Рашевского.

– Не пойму, к чему ты мне все это рассказываешь, – удивился Крячко. – Какое отношение этот архитектурно-исторический экскурс имеет к делу?

– Самое прямое. Представь себе этот замкнутый со всех сторон двор, его обитателей, соседей в том еще, старом, почти забытом смысле слова. Они, Станислав, интересуются друг другом! Редкость по нашим временам. Тем паче что – еще раз повторю – более половины жильцов бывших конюшен люди пожилые. В ящик для идиотов пялиться надоедает, особенно если вспомнить, что сейчас по нему можно увидеть. Заняться им особо нечем…

– Кроме как наблюдательность на соседях оттачивать, – понятливо кивнул головой Крячко. – И двор свой патрулировать, если погода позволяет.

– Так точно. И вот когда я, завершив обшаривание квартирки, выхожу во двор, ко мне подходит симпатичная интеллигентная старушка лет восьмидесяти с хвостиком. На поводке она ведет белого песика породы шпиц. Ты Чехова давно перечитывал?

– А что? – Такой резкий переход совершенно сбил Станислава с толку. – С какого бока тут классик?

– Ты перечитай, – посмеиваясь, продолжал Гуров. – Есть у Антона Павловича чудесный рассказ «Дама с собачкой». Там у главного героя фамилия, как у меня, – Гуров. Дама наличествует, собачка – тоже, причем именно белый шпиц, точно как в рассказе! Когда до меня это совпадение дошло, так едва от смеха удержался. Словом, шпиц грозно на меня рычит, а его хозяйка не менее грозно интересуется, кто я такой и что в их дворе делаю. Почему, в частности, выхожу из «Ленечкиной» двери. Грозится натравить на меня своего Кабысдоха и чуть ли не вызвать милицию. Ну, я вежливо объясняю чеховской героине, что милицию вызывать не стоит, поскольку я сам в некотором роде… Предъявляю даме «корочки», представляюсь по всей форме, а потом начинаю очаровывать и околдовывать, согласно заветам классика, потому как раз даже «Ленечкиной», то, значит, относилась моя дама с собачкой к Леониду Рашевскому неплохо и, возможно, владеет какой-то информацией. А в нашем с тобой положении на любую ее крошку как голодный воробей кинешься.

Станислав кивнул. Он-то прекрасно знал, до чего обаятельным, располагающим к себе может быть Гуров, особенно когда это диктуют интересы дела.

– Это она тебе про царские конюшни рассказала?

– И про это тоже, – улыбнулся Лев. – Исключительно милая и словоохотливая бабуся оказалась, а уж когда я ее псину похвалил… Но не в том суть.

– А в чем? – жадно спросил Крячко, доставая сигарету.

– Оказывается, когда слякотным и ветреным вечером пятницы, двадцать седьмого февраля, интеллигентная старушка прогуливала на сон грядущий своего Джерри, ей померещилось, что за двумя темными окнами квартиры Леонида Рашевского кто-то есть. Какой-то странный, едва уловимый отблеск света там, в глубине комнаты.

«Вы понимаете, Лев Иванович, – взволнованно говорила она, – Ленечки с самого армейского праздника дома не было, свет не зажигали, и коврик резиновый у двери четыре дня был весь в снегу нетронутом. Да я бы заметила, если бы он появился, он со мной всегда здоровается, вежливый такой, уважительный. Еще брат его старший расспрашивал – не появлялся ли Ленечка? Нет, не было его! Ну, дело молодое, может, он к выдре своей отправился в праздник, да и остался у нее на недельку.

Тут Гуров прервал свой пересказ беседы с владелицей шпица Джерри и остро взглянул на Крячко:

– Обрати внимание, уже второй человек отзывается о пассии Рашевского не слишком одобрительно. Сперва – брат, теперь – соседка. Очень любопытно будет послушать, какое она на тебя впечатление произвела, пресловутая Татьяна Дубравцева. Нет, подожди, дай закончить. И сигарету, кстати, тоже дай.

Станислав, хмыкнув, протянул Гурову пачку с верблюдом. Лев не торопясь прикурил, выпустил длинную струю дыма в приоткрытое окошко их импровизированного кабинета на колесах и продолжил:

– То есть, как мне кажется, некто пробрался в квартиру Леонида Рашевского и, подсвечивая себе потайным фонариком, принялся ее обшаривать. Отсюда и слабые световые блики, старушкой замеченные. Опять же, по словам бабули, ее собачонка вела себя очень беспокойно. Всех обитателей двора шпиц прекрасно знает, а вот на чужих реагирует как положено. Собака крутилась у двери Рашевского, рычала и все прочее.

– А следы? – поинтересовался Станислав. – Твоя наблюдательная старушка не обратила, случаем, внимания – на этом самом резиновом коврике и рядом были чьи-то следы?

– Представь себе, обратила! Но тут нам не повезло. Вспомни, какая в пятницу стояла погода: морось, слякоть… Какие там следы!

– Так что ж она, карга старая, – с досадой сказал Крячко, – не догадалась в милицию позвонить? Так, мол, и так – в комнате у соседа подозрительное копошение, приезжайте, проверьте…

– Я тоже у нее об этом спросил, – с не меньшей досадой ответил Лев. – Она ответила, что точной уверенности в том, что ей не померещилось, у нее не было. Мало ли что Джерри беспокоится! И вот, дескать, „приедут по моему вызову ваши молодые ребятишки, ничего не обнаружат, поднимут меня, старую, на смех, да еще и обхамят, пожалуй!“. И вообще, она с милицией предпочитает не контачить: когда получала новый паспорт, нарвалась на какую-то стервочку в райотделе, та бабуле изрядно нервы помотала. С тех пор чеховская героиня на все наше министерство в некоторой обиде.

– А ведь обхамили бы, – грустно сказал Крячко. – Да-а, спасибо ребятам из патрульно-постовой службы и ГИБДД. Их стараниями такой уж привлекательный образ работника милиции в народном сознании складывается, что форму надевать страшно: того и гляди, в рожу кто плюнет… Ну хорошо. Допустим, твои неясные ощущения, подкрепленные такой надежной свидетельницей, имеют под собой основания. Допустим, кто-то действительно забирался до тебя к Рашевскому. Что с того? Чем нам это поможет?

– Э-э, не скажи! Во-первых, если такой факт „имел место быть“, то это наводит на серьезные размышления. Раз что-то у Леонида Рашевского искали, значит, было что искать. А во-вторых… Я прямо от Рашевского сделал два звонка в управление. Один из них – в наш дактилоскопический отдел, говорил я с ними, ссылаясь на Орлова, так что сейчас там уже работает бригада. Посмотрим, чьи пальчики, кроме моих и хозяйских, там нарисуются. Вдруг да кто-нибудь из старых знакомых? Люди, в том числе преступники, торопятся, а потому ошибаются. Глядишь, и этот не в меру любопытствующий тип ошибся, наследил.

– Если он вообще существовал в природе, – с иронией произнес Станислав, – а не является плодом вашего со старушкой буйного воображения. Хорошо, один звонок дактилоскопистам, а второй кому?

– Диме Лисицыну.

– Я так и подумал, – улыбнулся Крячко. – Ты забрался в компьютер Рашевского, и?.. Что ты там обнаружил?

– Опять-таки – ничего сколько-нибудь интересного для нас. Хотя… Это, на мой взгляд, и есть самое интересное. Такое впечатление, что он свой „Пентиум“ использовал исключительно как игрушку. Пара „стрелялок“, и все! Word девственно нетронутый, ни единого файла, Excel – тоже. Но это, как ты понимаешь, для активно работающего журналиста маловероятно. И у меня возникло подозрение, что кто-то успел почистить память его компа. Очень возможно, что этот „кто-то“ – мой гипотетический „посетитель“, тот самый, которого бабуля засекла. Я позвонил Дмитрию и поинтересовался, можно ли что-нибудь сделать такое хитрое, чтобы хотя бы убедиться, что некоторые файлы из памяти недавно удалены. Мы-то с тобой юзеры, пользователи из категории „чайников“, а Дима – спец, каких мало. Вот я и понадеялся: вдруг у него что выйдет? Дальше вообще интересный разговор получается. Лисицын очень возбудился, заинтересовался и велел мне „снять винт“. Я переспрашиваю у него: „Какой конкретно винт? Их тут до чертовой бабушки. И, кстати, зачем?“ Он мне терпеливо объясняет, что „винт“ – это винчестер, причем подразумевается не оружие известной марки, а жаргонное название жесткого диска, который я должен ему привезти. И тогда он, Лисицын, может быть, сумеет выкачать из пресловутого „винта“ какую-никакую информацию. Но я понятия не имею о том, как проклятый диск снимать, а целиком весь системный блок в мой кейс не помещается. Выходить же из чужой квартиры с системником под мышкой мне как-то неохота: тогда уж точно за вора примут.

– И как же ты вышел из положения? – рассмеялся Станислав.

– Там, в управлении, небось вся группа обработки со смеху покатывалась, – ответил Гуров, – пока Лисицын полчаса меня по телефону терпеливо инструктировал, что и в каком порядке откручивать. Но я, кажется, справился! Так что трофей, в смысле жесткий диск с компьютера Рашевского, у меня в кейсе. Учись, соратник! Кстати, чем скорее мы его Лисицыну доставим, тем скорее он что-то конкретное скажет, хотя надежда у меня на это не слишком большая. Так что заводи свою колымагу, и поехали в управление, а по дороге своими впечатлениями поделишься.

Крячко кивнул, и через несколько минут черный „мерс“ Станислава плавно выруливал на Волхонку. Крячко вел машину со спокойной уверенностью опытного водителя, когда все навыки отработаны до автоматизма, разговаривать с Гуровым ему это не мешало.

– В редакции уже знали, – рассказывал он Гурову, – о том, что случилось с их коллегой, им еще вчера, во вторник, позвонил Лев Рашевский. Ну, конечно, переполох, охи-ахи… У меня создалось впечатление, что его в редакции любили, во всяком случае, относились тепло и переживают его смерть без дураков, не напоказ. Я поговорил с замом главного редактора и с завотделом рекламы, он, как выяснилось, последнее время, около полугода, занимался рекламой. Но не в том смысле, что рекламировал, а в том, что хотел публично разоблачить жуликов, которые вдувают народу в уши бог весть какую ересь. На этой почве отношения с главным рекламщиком „Молодой Москвы“ у Рашевского немного подпортились, но тот все же отзывался о Леониде с большим уважением.

– Ну да, – прокомментировал Гуров. – Само собой. О мертвых или хорошо, или никак. Давай немного подробнее: каких конкретно жуликов Рашевский хотел вывести на чистую воду? Рекламный бизнес – штука очень грязная, но чтобы за попытку оттоптать кому-то из пиарщиков мозоли убивали, да еще так страшно… Не верится мне что-то! И, кстати, с Татьяной Дубравцевой тебе встретиться удалось? Не тяни резину, ныряй, здесь неглубоко, а то ты сегодня заторможенный какой-то.

– Что ты меня торопишь? – недовольно сказал Станислав. – Как раз к Татьяне Тарасовне Дубравцевой я и перехожу, она же мне и конкретику прояснила. Хоть поначалу, когда зам главного меня ей представил, встретила она меня даже не просто холодно, а с этаким барственным презрением. Так и читается на физиономии, что она – творческая личность, а я – мент поганый. Ну, мне не привыкать. Ладно, думаю, в своем свинарнике и хрюшка – принцесса!

– А что, в самом деле хрюшка? – поинтересовался Гуров. – Странно, что ж в таком случае Рашевский в ней нашел?

– Какое там! Это я фигурально, – усмехнулся Станислав. – Скорее светская львица, точнее, пытается играть эту роль. Я, понятное дело, тоже начинаю „лепить горбатого“, подыгрываю ей, изображаю из себя такого, знаешь ли, туповатого бурбона – служаку из анекдота про милиционеров.

Гуров одобрительно хмыкнул, он хорошо знал, как отлично удается „другу и соратнику“ эта роль и сколь многие ловились на эту маску.

– Как она восприняла смерть Рашевского? – спросил Лев. – Слезы, сопли, вопли, буря эмоций, или?..

– Или. Я же говорю – светская львица. Такая, знаешь, спокойная элегическая скорбь. Но, Лев, как у тебя чутье сработало при обыске у Рашевского на квартире, так и у меня внутри весь наш с ней разговор свербило. Что-то тут не так! Ощущается в ней какая-то непонятная внутренняя зажатость. А самое главное – мне показалось, что Дубравцева не очень-то удивлена смертью своего любовника.

– Даже так? – удивленно протянул Гуров. – Любопытно…

– Словом, я считаю, что тебе тоже нужно с ней встретиться. Ты у нас признанный ас психологических игр, авось сможешь выжать из Дубравцевой больше, чем я. Теперь относительно его работы и непосредственных интересов в последнее время. Тут она мне кое-что прояснила.

По словам Татьяны Дубравцевой выходило, что Леонид Рашевский последнее время занимался довольно мирной тематикой – анализом рекламы на своей и родственных столичных радиостанциях. Типа всем известного: „На правах рекламы… Купите в аптеке крем "Агафья“ с экстрактом мышиного помета, и ваши проблемы с остеохондрозом растают как дым… Капли "Дуремар“ с пиявочным экстрактом почистят стенки ваших сосудов от холестерина. Заодно они почистят ваши карманы от лишних денег… Выдающиеся российские ученые – ох, хоть бы одним глазком на тех "ученых“ посмотреть! – рекомендуют бальзам Оболта-Обалдуева при прогрессирующем старческом маразме… Если у вас проблемы с головой – покупайте наш бальзам!.. Перед выходом из дома смажьте своему ребенку носик "Вриталоном“, он предохранит деточку от насморка… А задницу – дрисцелином, он предохранит от поноса!.. Наши витамины – самые живые!.. У всех прочих производителей витамины давно попередохли!.. Пенсионерам и дошкольникам – скидка!.. Налетай, народ, подешевело!.. Звоните нам прямо сейчас, и вы получите в подарок целебную жилетку из крысиного пуха и от целебного же бублика дырку!.. А уж шлаков у вас в организме… Доменной печи впору! Мы их выведем!.. Если у вас самих не получается, запор замучил… Кстати, не забудьте про дрисцелин! Он не только от поноса, от запора тоже хорош! Вон, у ведущих российских ученых спросите!.. А уж знаменитый "Жизнедав“! Это что-то вовсе уникальное. Сейчас столетняяя бабуля Эсмеральда Квазимодовна вам это подтвердит. Совсем бедняжка помирала, зато после приема "Жизнедава“ сама кого хошь задавит!“

И все прочее, в том же духе. Словом, если вам не понравилась наша реклама, то не стоит расстраиваться – наш товар гораздо хуже!

Беззастенчивое, откровенное компостирование мозгов доверчивых россиян возмущало Леонида, особенно когда дело касалось чудо-лекарств, пищевых добавок и прочих «хрюцелинов», которые мертвого из могилы поднимут. Любому хоть сколько-нибудь критически мыслящему человеку ясно, что девяносто девять процентов подобной рекламы есть бред сивой кобылы в туманный день, и хорошо еще, если рекламируемая панацея не приносит ни вреда, ни пользы! Но история с «Гербалайфом», рекламу которого, спохватившись, отменили, что в Штатах, что в объединенной Европе, похоже, никого и ничему не научила.

Однако последней каплей, сподвигнувшей Рашевского на подготовку разгромного «антирекламного» материала, стала безвременная кончина Барсика, любимого кота Дубравцевой. И реакция на смерть несчастного животного восьмилетнего сына Татьяны, к которому Леонид относился как к своему родному ребенку. Замуж Дубравцева, что называется, «сходила», брак оказался на редкость неудачным, подрастающий Володька был предоставлен самому себе, своего родного отца никогда не знал и не видел и очень привязался к "дяде Лене".

Так вот, кот Барсик, любимец мальчика, пристрастился к фирменному сухому корму "Spot and Pussy", а на нормальную кошачью пищу и смотреть не желал. Через год такой диеты у кота воспалились почки, печень и все остальное. Опытный ветеринар, безуспешно лечивший бедолагу-кота, сказал, что недобросовестные производители добавляют в корм присадки, вызывающие у животных привыкание, по типу наркотического. Вот они больше ничего и не жрут! Но попытки его, ветеринара, совместно с коллегами выступить с предупреждением кошковладельцам в газете успеха не имели. Меж тем "Spot and Pussy" рекламировался и на радиостанции, где трудился Рашевский.

– Вот приблизительно такую картинку деятельности Рашевского за последние несколько месяцев мне Дубравцева набросала, – закончил Станислав.

– Ну-ну… Только что-то мне не верится, чтобы, перепуганные грядущим разоблачением, производители собачье-кошачьего корма спелись со всевозможными «хрюсцелинщиками» и угробили Рашевского, да еще столь нетрадиционным способом, – задумчиво протянул Гуров. – Масштаб не тот! Не тянет все это на журналистское расследование, нет запашка сенсации.

– Я уже после разговора с Дубравцевой, – сказал Крячко, – поинтересовался у их главного рекламщика: если бы заинтересованные лица прослышали о том, что Рашевский готовит подобного рода материал, могли бы они предпринять против журналиста силовые акции? Он только рассмеялся… Ну, говорит, разве что физиономию набить. Да и то навряд ли, а если эти самые лица люди неглупые, так за такое Леониду Рашевскому еще и приплатить могли. Почему? Потому что пиарщики, по его словам, давно усвоили нехитрую истину, коренящуюся в особенностях психологии масс: антиреклама – тоже реклама! Да еще какая… Частичка «анти» тут, право слово, не важна. Это наблюдение верно для всего мира, но для России – верно в квадрате! И, ты знаешь, он ведь прав.

– А кроме того, – Гуров иронически хмыкнул, – что же, получается, что Рашевский полгода только этой ерундой и занимался? Никогда не поверю! Значит, одно из двух: либо он не посвящал Дубравцеву в свои планы и замыслы, либо…

– Либо госпожа Дубравцева была со мной не до конца искренна, – закончил Крячко, – и что-то утаила. Причем второе мне представляется более вероятным. Все, Лев, подъезжаем. Чем займемся сейчас?

– Его жестким диском. Я крепко надеюсь на Димочку Лисицына. И подождем сведений от дактилоскопистов, вдруг повезет? И еще: свяжись с экспертной группой и узнай – не удалось ли им высмотреть что-то интересное в обрывке веревки, который был на трупе Рашевского.

Глава 4

Татьяна Тарасовна Дубравцева устало прикрыла веки. Вагон метро потряхивало на стыках рельсов, стоять было неудобно – кто-то навалился на спину, в лицо дышали водочным перегаром, а ехать ей далеко, до «Академической». Хоть бы место кто уступил, да разве дождешься! А глаза-то у дорогих соотечественников, "москвичей и гостей столицы"… Откуда столько тоскливой злости во взглядах? Откуда это выражение озлобленной замкнутости почти на всех, даже детских лицах? Того и гляди, кусаться начнут.

Разговор с туповатым милицейским полковником окончательно разбередил ей душу, которая и без того невыносимо болела с того момента, как Татьяна узнала о страшной смерти Леонида. Вот, значит, как трагически закончился их двухлетний роман! И никуда не деться от вопроса: а какова степень ее личной вины в том, что произошло?

"Зачем же врать самой себе? – подумала Дубравцева. – Если бы не этот мой звонок и последующая за ним встреча, возможно, что ничего бы не случилось. Вот с осознанием этого мне теперь жить. Может быть, Леонида убили из-за чего-то совсем другого? Хотя… да нет, никак этого быть не может! Но, видит бог, я такого не хотела, представить даже не могла. Еще большой вопрос: в безопасности ли я сама? Я ведь многое знаю, а этот тип… Да, он шутить явно не любит".

Под стук вагонных колес она снова и снова прокручивала в памяти последние два года своей жизни. А затем память, как ниточка с подхваченного игривым котенком клубка, стала разматываться дальше и дальше.

Татьяна Дубравцева родилась в небольшом донбасском городке, и чуть ли не первыми ее детскими впечатлениями стали курящиеся под дождем терриконы – огромные горы пустой шахтной породы. Ее отец был, как почти все мужчины городка, шахтером, но девочка не помнила отца – ей еще не исполнилось пяти, когда Тарас Дубравцев погиб, но не трагически и геройски, с всероссийским резонансом, как погибают заваленные породой или сгоревшие в метановом взрыве горняки, а в вульгарной пьяной драке. В семье детей больше не было, и весь мир для Галины, ее матери, сошелся клином на маленькой Тане. Мать тоже была связана с шахтой, работала бухгалтером в шахтоуправлении.

Судьба Галины, молодой и смешливой украинской девчонки, сложилась как-то уж очень несуразно даже для любимого отечества, где женские судьбы по-другому не складываются. Замуж за Тараса, который был на двенадцать лет старше ее, она выскочила "по дури", когда уже нельзя было скрывать нечаянно случившуюся беременность, а от аборта ее отговорила мать, Танюшина бабушка, и как же потом была Галина ей за это благодарна! Тарас противиться браку не стал, но ни о какой не то что любви, но хоть скромненькой взаимной симпатии к концу первого полугодия семейной жизни и речи быть не могло.

Сильный, по-ослиному упрямый, злобноватый и тупой, хотя необыкновенно, по-былинному красивый Тарас любил выпить, поволочиться с неизменным успехом за бабенками, липнущими на такого красавца, как мухи на мед, а от молодой жены требовал лишь вовремя приготовленного обеда и ужина, чистого белья да очень немудрено понимаемых сексуальных услуг. Несмотря на свою изумительную внешность, любовником он был бездарным, занудно и грубо насиловал Галину чуть не каждую ночь, после чего отворачивался к стенке и засыпал, переливчато храпя и почему-то скрипя во сне зубами. Понятно, что ничего, кроме тоскливого ужаса и физического отвращения, такой секс у изначально пылкой, страстной и отзывчивой, как большинство украинок, Галины вызвать не мог, что потом совершенно неожиданно, не по правилам и не по науке скажется на характере и судьбе ее дочери.

Галина еще не отняла маленькую Таню от груди, а муж уже начал поколачивать ее, и чем дальше, тем больше. Маленькую дочку он трезвым просто не замечал, а выпив, впадал в слюнявое сюсюкающее умиление и становился противным Галине до тошноты. Будучи от природы глупым, чутье он имел буквально волчье, и это настроение жены ощущал на подсознательном уровне. А рука у него была тяжелая!

На беду, у Галины оказалась очень слабая, астеничная нервная система. Ей бы хоть немного понимания, ласки, любви… Мать, отец и братья остались хоть и недалеко, но почти сразу после свадьбы они по настоянию Тараса переехали из одного города – спутника Макеевки – в другой, в котором у Галины даже знакомых, даже школьных подруг и то не было.

Вот и случилось так, что, когда Тараса зарыли, она была уже не совсем нормальной. Все зло мира для этой молодой женщины сосредоточилось в мужчинах вообще, во всяких, а особенно в покойном муже. Надо было любой ценой уберечь донюшку, маленькую Татьяшеньку от этих исчадий ада! Пугать ребенка страшными рассказами, обрушивать на головку маленькой девочки чудовищные кошмары, действующими лицами, врагами в которых неизменно оказывались «они», Галина начала если не прямо над гробом мужа, то близко к тому. А про отца могла рассказывать дочери бесконечно, вспоминая каждый день своей сломанной жизни, еще раз переживая, но не изживая свою боль в этой "семейной саге". Но слушал-то ребенок, которому десяти лет еще не исполнилось!

Любой педагог, любой психолог, независимо от школы, от исповедуемых идей, со стопроцентной вероятностью предсказал бы, что ранимая детская психика будет необратимо разрушена, а из девочки в лучшем случае вырастет истеричная психопатка почище матери. Ан не вышло! Как бы не наоборот…

Детское сознание неисторично. Ребенок не умеет, а потому не любит осознавать последовательность событий. Он старается пережить их разом, как сказку, как миф. Так что зауряднейший, серый – дальше некуда – в реальной своей жизни Тарас из рассказов матери вставал злодеем эпического размаха. Кощеем Бессмертным.

Можно влюбиться до сладкой одури в Кощея? Если ваш ответ сугубо отрицательный, то в детской психологии вы разбираетесь, как кошка в алгебре. Очень даже можно. Не в Финиста же Ясного Сокола, героического, правильного и скучного, как тумба. К тому же, дочь самого Кощея – это о-го-го! Не то что соплюхи-одноклассницы, которые и не знают даже, что! мужчина! может! сделать с девочкой! А я вот знаю. Правда, только по рассказам матери. Пока по рассказам.

Рассказы долго удовлетворять острое, сладко-жуткое любопытство не могли. И в тринадцать неполных лет Татьяна чуть не силой заставила понравившегося ей десятиклассника "сделать с девочкой" все, что с ней делать в столь нежном возрасте не полагается.

Историческое событие произошло на чердаке школьной трехэтажки, уже в Москве, куда они с матерью еле успели сдернуть из "вильной Украйны" через год после смерти Тараса, найдя приют у дальнего родственника Галины.

Почему мать категорически не захотела вернуться в свою семью, к Танюшиным дедушке и бабушке, к своим братьям – это так и осталось загадкой ее больной психики. Стеснялась, что ли? Хорошо хоть, от денежной помощи не отказывалась, пока родня еще была в состоянии ей помогать!

…Таня не боялась совершенно, а вот десятиклассник дрожал, как осиновый лист, но со своим делом худо-бедно справился. И опять-таки посрамила Татьяна Дубравцева умную науку, на этот раз – сексологию. Как знаменитый шмель, который по законам аэродинамики летать не может, но неграмотен, и потому летает! Так и по всем мудрыми психологами-физиологами-сексологами выведенным правилам не могло такое безобразие доставить бедной девочке удовольствие. Понравиться, проще говоря. По правилам должно тут было пританцевать "боль – стыд – испуг – отвращение – угрызения – погрызения и прочие всякие загрызения", что, наверное, и бывает. Если по правилам… А вот коль на исключение нарвешься, тогда как?

Не просто понравилось. Безумно, до одури и дрожи в ногах. До того, что десятиклассник-бедолага хотел школу бросить, лишь бы от Танюшиных домогательств отвертеться. На его счастье, до бедной девочки очень быстро дошло, что на «соблазнителе» свет клином не сошелся.

Говорят, что некий критически к психоанализу настроенный ученый ошарашил отца-основателя этой забавной разновидности шаманства, Зигмунда Фрейда, простеньким вопросом: "Ну хорошо. Если мне снится дымовая труба, меч, ключ, костыль, поварешка или Эйфелева башня, то по вашей теории, герр профессор, ясно, о чем я думаю, что из подсознания рвется. А вот коли мне попросту мужской половой член приснился, тогда-то как?"

Татьяне Дубравцевой Эйфелева башня была без надобности, у нее все по сценарию ехидного ученого происходило.

Галина, на свое счастье, до самой своей смерти ничего о дочуркиных подвигах не узнала, а если и узнала – свет не без добрых людей! – то не поверила. Умерла она за три года до описываемых событий, от чего – толком никто сказать не мог. Что-то вроде генерализованной истерии и элементарного нежелания жить. Тут ведь как… Сдуру хнычешь, призываешь Ее, костлявую, а в подсознании-то остается – это ж не в полный серьез! Но… можно допрыгаться. Вот она и допрыгалась.

Лицо матери, лежащей в опрятном, аккуратно убранном гробу, было отрешенным и спокойным – настолько спокойным, что Татьяна не сразу поняла, что это – Галина, ее мать. Вся она была какая-то одеревеневшая, наподобие гроба, в котором лежала, иссохшая, желтая, словно ее натерли воском. Татьяне даже показалось, что мать вовсе не умерла, а просто напряженно ждет чего-то, но не страшного, как прожитая жизнь, а светлого и легкого, что вот-вот откроется ей.

Татьяна не терпела патетики и громких фраз, но тогда, над гробом Галины, дала самой себе нерушимую клятву: прожить жизнь так, чтобы ни эта жизнь, ни смерть ее ничего общего не имели с материнской жизнью и смертью. Ей же лучше сейчас, в гробу этом, думала Таня Дубравцева, и как же надо испоганить свой земной путь, чтобы вот это было в радость! Ну нет! У меня все будет по-другому. Жизнь, конечно, зверюга бешеная, но мной подавится. А надо будет для этого пройти сквозь грязь, боль, хотя бы и кровь – чужие, желательно, но коли припрет, так и свои – значит, пройдем! Ах, не получится?! Тогда туда и дорога, ничего лучшего не заслуживаем.

Было ли ее увлечение Леонидом Рашевским достаточно серьезным? – спрашивала себя Дубравцева. Любила ли она этого человека? Или просто была чисто по-бытовому привязана к нему?

…Человеческие чувства проверяются бедой. Легко любить и быть любимым, когда все идет пусть не превосходно, так хотя бы "как положено". Как надо, как у всех.

Но вот на жизненной сцене появляется пресловутый жареный петух и клюет в известное место со всей своей дури.

Горе, тяжелое испытание, предельное напряжение сил выжигает все лишнее, декоративное, рюшечки да оборочки, казавшиеся сутью отношений. Что уж говорить о смерти, тем более – такой страшной! И вот тут-то вдруг обнаруживается, что ничего другого, той самой сути, основы просто нет и не было никогда. Вот именно так у нее получилось с Рашевским. И никуда от этого не деться, хоть чувствовать себя такой откровенной и холодной эгоисткой – то еще удовольствие.

Татьяна задумалась так глубоко, что даже пропустила свою остановку, опомнилась, только когда услышала жестяное "Новые Черемушки". Она не стала ждать встречного поезда, чтобы вернуться на две остановки назад, решила выйти на поверхность, на воздух и пройтись домой пешком. Слишком раздражала ее возбужденные, гудящие от перенапряжения нервы бестолково-суетливая атмосфера метро, словно бы пропитанная токами скрытой агрессивности.

День заканчивался. Москву захлестнули прозрачные мартовские сумерки. Дубравцева свернула на Севастопольский и медленно пошла по залитой рекламными огнями улице. Высокое холодное небо налилось густой вечерней синевой. Татьяна с наслаждением вдыхала свежий вечерний воздух, полный тревожащими ароматами наступающей весны. Как хорошо, что она вышла из пропитанной нечистым дыханием людских толп подземки! Надо, надо прогуляться. И подумать, попытаться расставить все по своим местам, успокоить некстати разыгравшуюся совесть. Только вот на душе становилось все тяжелее и тяжелее.

Да еще этот мерзкий навязчивый мотивчик очередного шлягера группы "Руки вверх!", доносящийся из скайнетовского киоска… Как они только слушают подобную пакость?..

А ведь Рашевский по-настоящему любил ее, – вдруг осознала Татьяна.

Как-то раз, совсем недавно, Леонид признался ей, что иногда с грустью думал: так называемая личная жизнь сложилась у него, как у суслика или еще какого грызуна. Только и знал, что прыгал из норки в норку. Придет время помирать, захочется что-то человеческое напоследок припомнить, а что? Выводок голых баб, как в бане… Где оно, "большое и чистое"? Ну, разве бегемот в зоопарке вспомнится, когда он из своего бассейна вылезает. Но это было до того, как он встретил ее, Татьяну Дубравцеву. Зато теперь…

Вспомнив эти излияния Рашевского, женщина грустно усмехнулась: почему, интересно, влюбленность оглупляет мужчин независимо от возраста? За сорок ведь ему было, а как мальчишка…

Их отношения, чем дальше, тем больше переставали удовлетворять Леонида. Он хотел нормальной семейной жизни, не раз говорил ей, что устал быть приходящим "дядей Леней", что сумеет заменить Володьке отца, а для нее стать хорошим мужем. Она только смеялась в ответ.

Опытные, жизнью битые механики хорошо знают: когда еще более битая техника держится "на соплях", "на честном слове и одном крыле", – самое главное – ничего в ней не трогать. Не пытаться наладить, починить и усовершенствовать. Скрипит себе потихоньку – оно и ладно. Глядишь, еще новье какое перескрипит. А вот только тронь, с наилучшими, самыми добрыми намерениями, как сразу одна технике дорога – на свалку.

В человеческих отношениях ровнехонько то же самое наблюдается. Вот чего не мог и не хотел понять ее любовник!

Тогда неожиданная серьезность его намерений резко отпугнула ее. Нет, в качестве мужа Рашевский Татьяну категорически не устраивал! Она еще молода, красива, умна… Да, в постели Леонид был чудо как хорош, кроме того, Рашевский отличался отличным интеллектом, души не чаял в ее сыне, но… Где у него будущее? И где ее место в этом будущем? Нет, найдется кто-нибудь более перспективный.

Однако настоящая любовь начисто исключает возможность «рыночных» отношений, и наоборот, – как только хоть один из двух человек задумается: "А какую выгоду со всего этого я могу получить?", так сразу становится ясно – все, что между ними происходит, никакая не любовь, а что-то совсем другое. Это Дубравцева понимала прекрасно.

Так что же, в ее отношении к Леониду правил бал голый расчет? А хотя бы и так: данную себе над гробом матери клятву Татьяна не забывала никогда.

Но почему тогда так нестерпимо щемит сердце, почему хочется буквально раненой волчицей завыть от тоски и бессильной злости?

"Если рассудить, Леонид ввязался в это проклятое дело во многом для того, – подумала Дубравцева, – чтобы доказать мне, чего он на самом деле стоит. Какой он бесстрашный и крутой профессионал. Мальчишка… Доказал… Все надеялся: авось пронесет. Не пронесло!.. Но я же предупреждала его: он ходит по самому краю пропасти. Это уже не относительно безобидная реклама! Существуют такие сферы человеческой деятельности, в которые посторонним соваться – по дурости ли, из-за любопытства или еще по какой причине – не стоит: запросто голову оторвет. И что, прислушался он к моим словам? Если бы!"

"Э, нет! – не давал Татьяне покоя внутренний голос ее взбудораженной совести. – Ты, милая, не забывай, что если не прислушался Рашевский, то нашлись люди, которые очень даже… прислушались!"

Она зябко передернула плечами, вспомнив один из незначительных, как казалось тогда, эпизодов недавнего прошлого. Татьяна Дубравцева прекрасно понимала, что чем скорее она позабудет об этом, тем лучше, проще и, уж во всяком случае, безопаснее станет ее жизнь. А совесть… Промолчит совесть, никуда не денется. "Сначала победи себя, – подумала она. – С другими не в пример легче будет".

Перед дверью своего подъезда женщина взглянула на наручные часы и удивленно подняла брови: надо же! От Новых Черемушек чуть ли не час шла, вот что значит задуматься. Московский вечер угасал. В окнах многоэтажек Севастопольского проспекта загорались электрические огни. Подцепленный, как вирусная инфекция, прилипчивый мотивчик попсовой группы продолжал крутиться в голове… Нужно было жить дальше. Без Леонида, но с горькой, мучающей памятью о нем.

* * *

Дмитрий Лисицын взялся за дело сразу и всерьез. Мурлыкая под нос нечто веселенькое с последнего компакта "Детей Бэтмена", он как-то очень быстро и ловко поставил принесенный Гуровым винчестер на один из своих «Пентиумов» и, склонившись над клавиатурой, как пианист-виртуоз, бодро застучал по клавишам, заскользил «мышью» по коврику. Ничего не понимавшие в действиях Лисицына, Станислав и Лев стояли за спиной компьютерщика в почтительном молчании.

– Мр-мр… Меню и новое окошко… Тени… Тени, как известно, исчезают в полдень, вот они у нас и исчезнут, в смысле – проявятся, – на мотивчик шлягера «Детишек» бормотал себе под нос Дима. – Прекрасненько… А не запустить ли нам поиск файлов, содержащих… Не хочешь? Ну и не надо, мы тебя все едино обхитрим! Та-ак… Адресная книжка… Так-так, теперь список наиболее часто посещаемых веб-сайтов. А теперь тех, на которые хозяин заглядывал недавно. Просмотр e-mail… А в Excel у нас что наблюдается? Да быть того не может, чтобы полная пустота. Сейчас мы эту пустоту, того, заполним. А на кэше у него есть что-нибудь? Нет. Но было, было!.. Ну, раз было, то и снова будет.

Картинка на мониторе менялась с ошеломляющей быстротой.

– Ага… Здесь он пароли-паролики понаставил, – продолжал напевать Лисицын, увлеченно пощелкивая кнопками "мыши". – Н-ну, это мы уж как-нибудь! Такие паролики даже взламывать неудобно – все равно как у первоклассника два рубля, выданные мамой на булочку, отнимаешь. Посмотрим в реальном режиме процессора, введем идентификаторы. Так вот и так… Недолго мучилась старушка в высоковольтных проводах… Пор-рядочек, кое-что пока умеем!

Лисицын настолько увлекся любимым делом, что совсем забыл о двух полковниках, нетерпеливо дышащих ему в затылок. После получасового ожидания Гуров все же не выдержал. Пару раз смущенно кашлянув, он деликатно потрогал своего молодого приятеля и, по совместительству, компьютерного гения Дмитрия Лисицына за плечо:

– Дима, прости великодушно, но мы со Станиславом в твоих высокоумных заморочках полные «чайники», так, кажется, по-вашему? Ты одно скажи: можно из всего этого вытащить что-то полезное, или я зря старался и пустышку тебе притащил?

– Что вы, Лев Иванович, – обернулся к нему Лисицын, – вовсе не пустышку! Мне тут еще кое с чем разобраться нужно, это потребует времени, но самое главное… Когда, говорите, убили хозяина машины? Ну вот! А труп когда обнаружили? Ах, значит, утром в пятницу… Так вот, двадцать седьмого февраля, в ту самую пятницу, но уже не утром, а поздним вечером, на его компьютере кто-то работал. Эта информация для вас важна?

– Еще как! – с торжеством в голосе сказал Гуров и обратился к Станиславу: – А ты, друг ситный, сомневался в наблюдательности дамы с собачкой и в моей прославленной интуиции! Все сходится: в пятницу какой-то неизвестный меня опередил, покопался в мозгах у компьютера Леонида Рашевского, а заодно как следует обшарил его жилье!

Крячко согласно кивнул. Нет, что говорить – без доли здорового скепсиса хорошему сыскарю нельзя, иначе вместо обвинительных заключений сплошь детективные романы получаться начнут. Но… Что своей интуиции, что чутью Гурова Станислав доверял – а как же иначе?

Интуиция – штука загадочная. Хотя, в общем-то, как посмотреть, загадочная ли… Может быть, это просто спрессованный в подсознании опыт, помноженный на способность к аналитическому мышлению? Детали, крохотные фактики, мимо которых непрофессионал пройдет, не заметив, для настоящего, прирожденного сыщика вдруг высвечивают обстоятельства дела, точно прожектор. А кроме того, за годы практической работы оперативники их класса вырабатывают способность выносить разумные суждения при очень неполной информации о событиях. И принимать на основе этих суждений осмысленные решения. Правда, нужно еще иметь смелость, чтобы следовать своей интуиции, это чуть ли не самое главное!

– Дмитрий, – спросил Гуров, – но почему я там, на месте, ничего не обнаружил? Я вообще был уверен, что все существенное из памяти стерто.

– Все верно, Лев Иванович. – Лисицыну явно доставляло изрядное удовольствие блеснуть своими знаниями и мастерством перед двумя очень уважаемыми им людьми. – Стерто. Но безграмотно! Вот если бы ваш неизвестный переформатировал жесткий диск, тогда я ничего не смог бы сделать. Почему-то он на такое не пошел, я так думаю, чтобы не засветиться слишком явно: если «винт» переформатирован, то и дурак догадается, что кто-то целенаправленно уничтожал содержащуюся на нем информацию. А так… Могло у вашего злоумышленника и проскочить!

– Если бы не ты, умник наш! – Лев подпустил в свою восхищенную реплику маленькую, чуть заметную капельку иронии.

– Ну… Да! – радостно согласился с такой оценкой своих трудов праведных Лисицын. – Он ведь, злодей этакий, что решил? Что если побил файлы дважды, не забыв про "мусорную корзину", то и конец им бесповоротный, а это не совсем так! Физически потертые файлы на диске остаются, мы их на жаргоне «тенями» кличем, и, при соответствующем программном обеспечении, их можно вытащить. Что я и сделал.

– Дима, – взволнованно спросил его Гуров, – как на твой взгляд, что там есть такого важного, необычного… Словом, есть в твоих оживших «тенях» нечто такое, за что человека могут убить? Так, навскидку ответь, без детального анализа, он еще впереди.

– Право, не знаю, Лев Иванович, – смущенно развел руками молодой компьютерщик. – Вот ведь что странно: если бы вы не предупредили меня, что хозяин машины – журналист, то я бы подумал, что он по профессии…

– Кто? – нетерпеливо перебил Станислав.

– Строитель, – уверенно ответил Лисицын, – или снабженец, связанный со стройматериалами. Или, что еще вернее, инспектор по охране труда в строительстве. Вот, смотрите сами. Больше всего Рашевского интересовала аварийность в строительстве, это бросается в глаза. Он перекачал из сети штук десять весьма специфических статей на эту и смежные темы. Потом, опять же из сети – двухтомный "Справочник строителя" последнего года издания со СНиПами и техническими нормативами. Или вот еще: "Техника безопасности при монтаже строительных конструкций". Последние акты заседаний Мосгортехнадзора. Для меня это, честно скажу, филькина грамота. Кроме того, у него в «экзелевской» базе данных занесены больше десятка строительных фирмочек и компаний. Крупных – ни одной. А вот типа "Русский зодчий", «Мастерок», ЧП Корсунского и прочие мелкие фирмы – пожалуйста. Причем информация по ним довольно исчерпывающая: тут и сметная стоимость строительства отдельных объектов, и годовой баланс, и процент налоговых отчислений и список субподрядчиков… Но, поймите, я в этих материях ориентируюсь совсем слабо!

– Мы, к сожалению, тоже, – с досадой сказал Лев. – Не мой курятник. И не Стаса. Вот если бы речь об автомобилях шла. А здесь… Вот и в компьютерной грамотности мы со Станиславом – как кошка в алгебре. Здесь уж твоя грядка, Дима, тебе виднее. Бог с ним, что ты в строительстве профан, но в информационном плане… Что-нибудь есть еще, Дима?

– Наконец, – продолжал ободренный Лисицын, – там же, в «Экзеле», у него подробная подборка несчастных случаев имеется. Да-да, именно с работниками тех самых строительных фирмочек. А в конце стоит, вот, смотрите! – весьма настораживающее словечко "Диверсии??"; да еще мало ему двух вопросительных знаков, он курсивом выделил.

– А вот тут, в самом низу? – Гуров указал на экран кончиком карандаша.

– Написано "Организатор – С.Х.?!", а вот что бы это значило… – пожал плечами Лисицын. – Чего «организатор»? Вообще-то похоже на инициалы.

– Вовсе не обязательно, – мрачно возразил Крячко. – С равным успехом эти две литеры могут означать "Старый Хрен" или, напротив, "Святой Херувим", словом, все, что угодно. Еще где-то загадочное "С.Х." встречается? Просканируй, Дима.

– О! Станислав Васильевич, вы и догадливы, – воскликнул Лисицын через минуту. – Как еще встречается! Особенно вот здесь любопытно: это у вашего журналиста что-то вроде статьи незаконченной. Набросок. Заголовок интересный: "Так почему же рухнули стены в Бибиреве?" И опять во врезке, в его комментарии читаем: "Белоед не подозревает, но здесь тоже не без С.Х.". Но при чем тут какие-то диверсии? Да и убивать журналиста за это – непонятно что такое… Потом, речь ведь идет об обычном строительстве, такая мирная отрасль, не наркотики ведь, не оружие, не бензин… Странно!

– Да-а? – невесело усмехнулся Гуров. – Странно тебе? А мне вот – ничуть!

Крячко понимающе хмыкнул:

– В компьютерах, Дима, ты настоящий ас, тут спору нет, а вот в общекриминалистических вопросах ориентируешься пока слабо. Нашел, понимаешь ли, мирную отрасль! Знаешь, на чем поднялась итальянская мафия после Второй мировой войны? На строительном буме в Северной Италии! Там шла такая борьба за выгодные подряды, что строительный раствор в полном смысле слова на крови замешивали. Лет тридцать назад, когда ты еще не родился, а мы со Львом только начинали, показывали у нас широким экраном итальянский фильм о засилье криминала в строительстве, жаль, название забыл. Так это не фильм, а тихий ужас, куда там современным детективам.

– "Признание комиссара полиции прокурору республики", – напомнил название Лев. – Это точно, жуткий фильм и, что самое страшное, почти документальный. Кстати, не только итальянская мафия. Взять Штаты тридцатых годов прошлого века, особенно Чикаго. Да, в основном их криминалитет поднялся на "сухом законе" – бутлеггерстве, азартных играх и наркотиках, но и строительство тоже было под контролем «семей». И еще масса примеров в различных странах, включая Россию-матушку. То же самое относится к производству стройматериалов. Вот так, Дима! И если Леонид Рашевский, не зная броду, сунулся в такие дела и оттоптал кому-то серьезному мозоли, то… То я не очень удивлен его трагическим концом. Правда, у мафиози от строительства все больше принято людей, им не угодивших, заживо бетоном заливать… А здесь какой-то оригинал попался. Теперь вот что, запусти какую-нибудь свою хитрую программу и вчерне подсчитай, какая из строительных фирм упоминается в файлах Рашевского чаще всего. Это можно сделать?

– Без проблем, Лев Иванович! – Он вновь защелкал "мышкой". – Минуточку… Хотите, Галочка вам кофе сварит, господа полковники? Нет? Ну, наше дело предложить.

Еще через пять минут напряженного ожидания Дмитрий повернулся к сыщикам:

– Вот! Бесспорный лидер – ООО "Русский зодчий", и, кстати, его председатель, Степан Владимирович Белоед, тоже упоминается чаще других персоналий. Да, заметьте, в наброске про Бибирево опять же об этой фирме речь идет. И проработка финансовых документов по «Зодчему» самая солидная. Другие фирмы посмотреть?

– Пока достаточно "Русского зодчего", сейчас я не могу позволить себе распылять внимание. Адрес их есть? Физический, юридический, электронный – любой? – спросил Гуров. – Нет? Ладно, не беда, сейчас мы его из других источников узнаем, а заодно слегка просветим это ООО. Ты, Дима, пока организуй мне распечатку всех материалов, связанных с "Русским зодчим". Набросок пресловутый про Бибирево, данные из «экзелевской» базы, словом – все, что найдешь. Что-то возникло у меня сильное желание познакомиться со Степаном Владимировичем Белоедом поближе. Не с пустыми же руками приходить! Стас, давай в кабинет поднимемся, позвонить нужно.

– С Витюшей Покровским из налоговой инспекции связаться хочешь? – понимающе поинтересовался Крячко, поднимаясь вслед за Гуровым по лестнице. – Заодно от меня привет передай.

Лев кивнул. Сняв трубку городского телефона, он набрал хорошо знакомый номер городской налоговой инспекции:

– Виктор Алексеевич на месте? Пригласите его, пожалуйста, спрашивает Лев Иванович Гуров. Это вы, молодой человек, не знаете, кто я такой, а Покровский знает очень хорошо, так что не заставляйте меня ждать, я ведь обидеться могу, а это чревато.

Гигантский аппарат фискальных служб функционально связан со всеми компонентами МВД. Эти связи далеко выходят за рамки общности оперативной техники и профессиональной солидарности.

Причина проста: сыскное дело представляет собой четко очерченный рынок занятости, и ветераны одного ведомства часто переходят на работу в другое, сохраняя при этом полезные связи с прежним местом службы. Такие горизонтальные связи образуют ткань своего рода братства, иногда ее называют "системой приятелей". Все это делает возможным неофициальный обмен информацией между различными силовыми структурами России. Вот, допустим, налоговая инспекция тесно связана с налоговой полицией и ОБЭП.

Когда-то давно Лев Гуров, Станислав Крячко и старший налоговый инспектор Виктор Покровский работали вместе, затем их пути разошлись, но по старой памяти они всегда были готовы помочь друг другу. Выслушав просьбу Гурова, Покровский попросил подождать, пока он поработает со своими базами данных.

– Есть у меня материал на "Русского зодчего" и его шефа, – раздался минут через двадцать в трубке голос Виктора Алексеевича. – Особых нарушений за ним не водится, разве что как и у всех мелких строительных фирм. Знал бы ты, Лев, какая это для нас головная боль!

– Вот как? – удивленно спросил Гуров. – Чем же вас именно строители настолько достали?

– А-а! – досадливо сказал Покровский. – Схема их налоговых махинаций проста, как мычание. Когда подобная фирмочка заключает договор на индивидуальную застройку, то и они сами, как подрядчики, и заказчик занижают сметную стоимость раза в два. Когда и в три… А то, что в смете не указано, идет "черным налом". Понятно, что "новому русскому", который хочет построить себе особнячок, невыгодно указывать его реальную стоимость! Один налог на недвижимость… Ну и строителям от этого перепадает неплохо, поскольку "черный нал" налогом, увы, не облагается. Мы об этом знаем, а они знают, что мы знаем. Словом, сказка про белого бычка. Иногда эти ребята попадаются на горячем, иногда даже идут под суд. Вот, к примеру, интересующий тебя Белоед. Он по-настоящему умен, у него хорошие мозги, которые как раз и спасали покамест своего хозяина от скамьи подсудимых. У него к тому же весьма толковый главный бухгалтер. У Белоеда была любопытная идея: он хотел создать что-то вроде холдинга, ассоциацию московских строительных фирм. Головастый мужик, работяга, каких мало, но… Но, рано или поздно, этот человек оступится, поскользнется. На той дорожке, которую он выбрал, этого не избежать. Кстати, летом прошлого года "Русский зодчий" попал в крайне неприятную историю. Они строили коттедж в Бибиреве, так вот, он у них обрушился. Жертв не было, но следствие ведется до сей поры. Они тебя не из-за этого заинтересовали?

– Нет, тут другое. Но за такую информацию благодарю, она мне пригодится. Дай-ка мне координаты их офиса. Где? На Малой Дмитровке? А телефон? Спасибо, Виктор!

Гуров положил трубку на рычаг, посмотрел на часы.

– А ты знаешь, – обратился он к Станиславу, – я ведь, пожалуй, еще могу успеть и застать Белоеда в офисе. Что-то мне подсказывает, что надо ковать железо, пока оно горячо. Если Дмитрий уже распечатал мне материалы по "Русскому зодчему"… Подбросишь меня до Кузнецкого, а там я пешочком дойду. Тебе все равно по пути, ты, как договорились, двигай на Петровку к экспертам, потряси их хорошенько, а то пока мы официального заключения дождемся… Лишнего не надо, людей напугаешь, но выясни – что они смогли выжать из обрывка веревки. Не дает мне покоя вопрос: каким же все-таки образом труп журналиста оказался там, на льду.

– Что, без предварительного звонка в "Русский зодчий" отправишься? – с удивлением спросил Крячко, заводя "Мерседес".

– Ага. Именно. Как снег на голову, – усмехнулся Лев. – Может быть, это даст мне небольшое психологическое преимущество. Эффект внезапности.

– А если не застанешь их шефа? Поздно уже, шестой час!

– Ну, кого-нибудь да застану. Вот с ним и побеседую.

Глава 5

Захлопнув за собой дверцу крячковского «Мерседеса», Лев вновь взглянул на часы и неторопливо зашагал по заполненному народом тротуару. Лисицын не подвел – в кейсе у Гурова лежали весьма интересные распечатки некоторых файлов, извлеченных Дмитрием из винчестера Леонида Рашевского, подвергшегося атаке неизвестного.

Через Кузнецкий Мост Лев вышел на Петровку, затем пересек Садовое кольцо и, пройдя мимо «Новослободской», оказался на Малой Дмитровке. Ага, вот и трехэтажный особнячок чуть в глубине двора; среди различных вывесок мелких контор и фирмочек, арендующих здесь площадь, виднеется и красная по белому "Русский зодчий".

"Арендная плата здесь, в самом центре, – мысленно отметил Гуров, – в очень немалые суммы выливается, хотя особнячок и обшарпанный. Престижно здесь помещение под офис арендовать, хотя и дорого. Сразу настраивает потенциального клиента на то, что он имеет дело с людьми солидными. Это значит, что по крайней мере некоторое время дела у «Зодчего» шли вполне успешно. Как, интересно, идут сейчас?"

Лев, следуя указаниям охранника на входе, поднялся этажом выше и в самом конце длинного коридора нашел металлическую дверь с кодовым замком и знакомой уже красно-белой, словно спартаковская розетка, табличкой. Нажимать на кнопку звонка не потребовалось: дверь была приоткрыта. Значит, кто-то живой в офисе есть? Гуров пожал плечами и вошел в небольшую, похожую на пенал комнатушку.

Всю стену справа от входной двери занимал красочный плакат с полуобнаженной – top-less – улыбчивой красавицей: "Не упустите свой шанс! – призывала она. – Посетите солнечную Анталию!"

"Обязательно посетим, – подумал Гуров. – Как только, так и сразу. Вот с делами управимся и махнем в Турцию! Однако… Сейчас дела у «Зодчих», похоже, пошатнулись. Уж больно интерьер красноречивый. В преуспевающих фирмах атмосфера другая! Обанкротились они, что ли?"

Вид приемной слабо гармонировал с ослепительно улыбающейся девицей на постере – запущенной выглядела комната. И ни единого человека: секретарши, ожидающего приема посетителя или еще кого.

Из-под давно не мытого окошка приемной, выходящего во двор, слышалось мерзкое завывание противоугонного устройства – словно наступили на хвосты разом десятку котов. На подоконнике стоял горшок с пыльным фикусом. А вот канцелярского вида стол не первой молодости был девственно чист: ни тебе факса, ни селектора, ни даже простого телефона. Рабочего секретарского кресла рядом со столом тоже не наблюдалось. Наличествовала обычная садовая табуретка с матерчатой подушечкой для мягкости.

Словом, атмосфера той самой честной бедности, которая, конечно, "не порок", но большое свинство. Какая уж тут Анталия!

Лев постучал в дверь с табличкой "Председатель правления ООО С.В. Белоед", расположенную напротив входной. Услышав басовитое "Войдите!", он вошел.

Кабинет, в котором оказался Гуров, тоже не поражал роскошью, хоть наметанный глаз Льва сразу определил, что совсем недавно знавало это служебное помещение лучшие дни. В кабинете был только один крупный широкоплечий мужчина, сидящий за полированным столом над пачкой каких-то бумаг. Лет около пятидесяти, отметил Лев. Лицо умное, живое, но какое усталое! Мужчина поднял на Гурова удивленный взгляд серых, чуть навыкате глаз:

– Я не помню, чтобы вы были среди наших субподрядчиков. Но я, в любом случае, уже расплатился со всеми. А если вы хотели разместить в "Русском зодчем" заказ, то вы даром потеряли время. Фирма на днях окончательно ликвидируется. Могу посоветовать вам обратиться к…

– А здороваться у вас в "Русском зодчем" не принято? – иронично, но мягко поинтересовался Лев, перебив его. Он уже понял, что хозяин кабинета чем-то весьма серьезно расстроен, выбит из колеи. Сразу видно: не до этикета человеку сейчас, слишком опечаленным был его вид. – Здравствуйте, Степан Владимирович. Я не ошибся, председатель правления Белоед – это вы? Нет-нет, я не собираюсь ничего заказывать. Мне просто нужно поговорить с вами.

– Здравствуйте, – буркнул Белоед, но прозвучало у него это бурканье совсем не злобно, скорее устало и подавленно. – Прошу прощения, но… Мне как-то не до разговоров. У нас большое несчастье. Вчера погиб главный бухгалтер нашей фирмы, Валера Егоров. Вы, простите, по какому вопросу, если не от «субчиков» и не с заказом? Вы, вообще, кто?

"Оп-паньки, вот так сюрпризы пошли, – мелькнуло в голове у Льва. – И фирма ликвидируется – правильно я догадался, что они на последнем издыхании, – и покойник свежий нарисовался… Это неспроста! Ладно, с усопшим главным бухгалтером мы чуть позже проясним. Представлюсь-ка я по всей форме".

– Я вам соболезную, но боюсь, что разговора не избежать. – Он достал из кармана куртки служебное удостоверение и протянул его Белоеду. – Я, Степан Владимирович, видите ли, из криминальной милиции. Полковник Лев Иванович Гуров, старший оперуполномоченный Главного управления уголовного розыска МВД РФ.

– Так я уже рассказал все, что знаю, вашим коллегам, – устало сказал Степан Владимирович, не глядя возвращая Льву красную книжечку с тисненым двуглавым орлом. – Что я еще могу добавить? Постойте… Вы что, не из-за Егорова? Не из-за Валериной… смерти?

На последних словах голос Белоеда дрогнул, а глаза вдруг полыхнули такой острой болью, что у Гурова сердце екнуло.

– Но неужели, – на лице строителя все больше проступало недоуменное выражение, – вы снова из-за злополучного обрушения на Череповецкой?! Послушайте, полковник, да сколько же можно… Нет, полная ерунда, при чем тут ваша служба и вообще криминальная милиция? Нами ОБЭП занимался, Гостехнадзор, да кто только не совал нос в это трижды проклятое дело, но никак не сыщики Главного управления уголовного розыска!

Наши симпатии и антипатии – загадочная вещь… Как, почему они возникают? Гурову сидящий напротив крепкий пожилой мужчина чем-то сразу понравился, а Лев привык доверять своему первому впечатлению о людях, оно его редко подводило.

Ощущалось в этом человеке несуетное, спокойное чувство собственного достоинства, в чем-то иное, чем у самого Гурова, но совершенно при том несомненное. Правда, ощущалось и другое: он предельно вымотан, на грани нервного срыва и держится из последних сил, напрягая всю свою волю.

"Стоит ли затевать с ним психологические игры, пытаться запутать его в сети недомолвок и умолчаний? – спросил себя Лев. – Что-то не лежит у меня к этому душа. Не проще ли поговорить с ним вполне откровенно?"

– Как знать, – сказал Гуров, пристально глядя в глаза Белоеда, – может быть, этим случаем в Бибиреве придется заняться в том числе и нашему управлению. Но об этом позже. Для начала ответьте: вы с Леонидом Исаевичем Рашевским знакомы?

– Это с журналистом? – откликнулся Степан Владимирович и кивнул: – Знаком, да. Мы с ним встретиться должны были в прошлый четверг, но он исчез куда-то. Я наводил справки в редакции, там ничего не знают. Мы с ним познакомились, когда я рекламу на их студии пробивал, он все еще интересовался, каков процент вранья в этой рекламе… И потом несколько раз встречались, он любопытствовал относительно моих планов с ассоциацией малых строительных фирм… Впрочем, это к делу не относится. Приятный мужик Рашевский, мне он понравился, но с легким бзиком. Все пытался убедить меня, что у него есть некие материалы, касающиеся нашей фирмы, что против нас чуть ли не заговор имеется… А почему вас это заинтересовало? С ним стряслась какая-то неприятность?

Гуров некоторое время молча смотрел на Белоеда. Нет, не чувствовал Лев наигрыша в словах строителя!

"Похоже, он искренен, – продолжал сыщик разговор с самим собой, – и действительно ничего не знает о страшной судьбе Рашевского. Или же Белоед гениальный актер, куда там Машиным коллегам. Так что будем делать? Выложить ему все и посмотреть на реакцию? Пожалуй…"

– Насильственную смерть, бесспорно, стоит назвать неприятностью, – жестко произнес Гуров. – А уж такую, которая досталась вашему знакомому, – подавно. Не перебивайте. Выслушайте внимательно.

Белоед, выслушав короткий рассказ Льва, медленно и глубоко вздохнул, выругался. Помолчал. Затем выругался еще раз.

– Господи боже мой, во что же такое он вляпался? – потрясенно спросил он невозмутимо молчащего Гурова.

Лицо Степана Владимировича исказила короткая судорога.

– Но чем я могу помочь вам? Что, вы считаете мотивы этого чудовищного убийства как-то связанными с его интересом к делам "Русского зодчего"? – Преодолевая начавшееся головокружение, Белоед отчаянным усилием воли попытался собрать разбегающиеся мысли в единое целое. – И Валеру тоже ведь убили, и тоже – страшно!

– Так, значит, ваш главный бухгалтер был вчера убит? – Гуров резко подался вперед, к Белоеду. – И потому вы решили, что я пришел из-за этого убийства? Как все случилось? Где, когда? Кто занимается расследованием?

"Еще одно убийство… Совпадение? – лихорадочно мелькало в голове у Льва. – Да быть того не может, никогда не поверю! Журналист начинает копаться в делах ряда небольших строительных фирм и, судя по всему, докапывается до чего-то, пахнущего криминалом. Журналиста убивают, одна из интересующих его фирм оказывается на грани, а то и за гранью банкротства, а ее главного бухгалтера отправляют вдогонку за не в меру любопытным журналистом. И все это так случайно совпало? Ага, бабушке своей расскажите! Совпадения, как правило, тщательно готовятся. Даже если Белоед толком ничего не знает, предположения-то о скрытых пружинах всего этого кошмара у него должны же быть! Но с ним нужно говорить предельно осторожно и деликатно, совсем на грани мужик. Видать, ценил он своего главбуха, может быть, даже дружил с ним – вон как переживает! А тут еще я дровишек в костер подбросил своим известием о гибели Рашевского…"

Белоед, постепенно приходя в себя от нового удара, обрушившегося на него, молча смотрел на Гурова. Этот высокий моложавый мужчина с умным живым лицом и пронзительными серыми глазами совершенно не походил внешне на милицейского полковника. Скорее уж на английского аристократа. Вон, самый обычный костюмчик, а сидит на нем элегантно, вроде смокинга.

Как всякий хороший руководитель, Степан Владимирович был прирожденным психологом и прекрасно чувствовал нюансы отношения других людей к собственной персоне. Белоед четко ощутил: он понравился нежданному визитеру, старший оперуполномоченный Лев Гуров не притворяется, а действительно хочет помочь ему и сам нуждается в его помощи. Гуров тоже сразу вызвал у Белоеда безотчетную симпатию.

"Кроме того, – подумал Степан Владимирович, – я безумно устал от одиночества, от груза ответственности, от постоянного невезения… От неизвестности. Может быть, после разговора с ним я догадаюсь, наконец, что за злой рок меня преследует. Он определенно знает, что имел в виду Рашевский, когда предупреждал меня при последней встрече, что нас топят. А самое главное – я просто хочу выговориться. Но не здесь. И надо срочно снять это лютое напряжение, у меня нервы не из стального троса. Решено!"

– Вот что, полковник… – Из его попытки улыбнуться ничего не вышло, лишь вновь судорожно дернулись губы. – Я отвечу на все ваши вопросы, по крайней мере, попытаюсь. Но сперва ответьте на мой единственный: вы водку пьете? Не удивляйтесь…

– Гм-м… – озадаченно произнес Лев. – Ну, если в разумных дозах, то да. А что?

– Пойдемте ко мне домой, я живу один и совсем недалеко. Помянем Валеру Егорова. Мне сейчас одному оставаться нельзя, а никого из знакомых видеть не хочу. Водка у меня имеется, закуски полон холодильник. Там и побеседуем. А здесь и сейчас, извините, не в состоянии, слишком вы меня огорошили. Или присылайте повестку на завтра… Только поймите, я не наглею, это не каприз, в самом деле того и гляди сломаюсь от всего этого ужаса. Я же не ребенок, догадываюсь, что, по вашему мнению, смерть Лени Рашевского связана с его интересом к делам моего «Зодчего». И Валера… Кто следующий под прицелом? Хорошо, – Белоед все же выдавил слабую кривую улыбку, – если я сам, а если кто-то из моей команды, хотя бы Саня Забугин… А главное, что меня мучает: не возьму в толк, с чем все это связано и что делать дальше, от кого защищаться. Может, вы мне что проясните… Думаю, что у меня к вам вопросов не меньше будет, чем у вас ко мне.

Был у полковника Гурова железный принцип: никогда не есть, а тем более не выпивать с теми, кого он в ближайшее время собирался отправить на нары. Но на этот раз внутренний голос, к которому Лев привык прислушиваться, говорил ему, что Степан Владимирович Белоед его «клиентом» не станет, не тот он человек. Председатель правления "Русского зодчего", конечно, не ангел – не случается на его месте ангелов. Но к двум смертям, о которых шла речь, Белоед не причастен.

"Если я ошибаюсь, то я полностью утратил элементарное психологическое чутье, и пора уходить в музыкальные критики", – подумал Гуров, а вслух сказал:

– Не стоит откладывать нашу беседу на завтра уже хотя бы потому, что, возможно, вам самому или еще кому-то из вашего ближайшего окружения в самом деле грозит опасность. Да и вызывать вас повесткой мне не хочется: не вижу я в том необходимости. Я ведь не допрашивать вас собираюсь, Степан Владимирович! Мне нужно, чтобы вы посмотрели кое-какие материалы Рашевского – они у меня с собой! – которые имеют отношение к строительству вообще и к вашему ООО в частности. Чтобы вы вместе со мной поразмышляли над этими материалами, помогли мне понять, что к чему. Вы только представьте, сколько времени я потрачу, если сам попытаюсь разобраться в совершенно незнакомой мне области! А время дорого. Я всегда считал, что не стоит карабкаться на сотый этаж, если можно сесть в лифт… Вы для меня таким лифтом и станете. Так что я согласен с вашим предложением. Ведите меня к себе, помянем Леонида Рашевского и вашего главбуха и вместе подумаем: кому и зачем понадобилась их смерть? Потому что – вы уж поверьте опытному сыскарю! – должна отыскаться какая-то связь между двумя этими убийствами.

Гуров не стал говорить Белоеду о еще одной причине своего решения. Лев просто чисто по-человечески жалел сейчас его, не хотел оставлять в одиночестве.

– Еще раз, – закончил Гуров, – я не пытаюсь с вами в нечестные игры играть, мои карты не крапленые. Я не собираюсь ловить вас на противоречиях, ущучивать и прочее. Вы, как мне кажется, умный человек и понимаете, что мое ведомство пустяками, вроде уклонения от уплаты части налогов, не занимается.

– Это для вас пустяки, – горько сказал Степан Владимирович, вставая из-за стола. – А некоторые деятели, что в налоговой инспекции, что повыше, никак не поймут – они режут курицу, которая могла бы нести золотые яйца! Если бы не то, что вы так деликатно назвали «уклонением», малый строительный бизнес вообще не мог бы существовать. Знаете, и невинность соблюсти, и капитал приобрести, в смысле – дело делать… Но ведь так не бывает! Впрочем, о чем это я? Наболело, простите… Устал чувствовать себя затравленным волком. Но к нашим делам это отношения не имеет.

"Послушал бы твои рассуждения Витя Покровский, – подумал Гуров, выходя вслед за Белоедом на улицу. – Хотя, по большому счету, я согласен скорее с тобой, чем с Витей! Ведь если откровенно, если самому себе не врать, то… В России начала третьего тысячелетия создалась уникальная ситуация: реально можно стало выбирать между двумя жизненными путями – "делового человека", то есть ловчилы, если не откровенного жулика, либо нищего. Хороша альтернативка! Только виноваты в такой ситуации вовсе не Белоед и ему подобные. Они хотят делать свое дело, вот и вынуждены ловчить. Забавно получается: сначала сами толкаем наиболее активных и толковых людей в объятия криминала, а потом хлопаем себя по бокам, как лесорубы на морозе – да что же у нас за фигня такая вышла?! А что "отношения не имеет", так это еще бабка надвое сказала. Хотел бы я знать, что сейчас имеет ко всей заварившейся каше отношение, а что нет".

Уже совсем стемнело. Яркий оранжевый свет натриевых фонарей, окруженных радужным ореолом мельчайших капелек тумана, заливал Малую Дмитровку, отражался в зеркалах луж и мокром асфальте тротуара. Под ногами хлюпало: становилось все теплее, весна вступала в свои права.

Шли молча, каждый был погружен в свои мысли. Интересно то, что мысли эти оказались схожими: "Насколько откровенным мне можно с ним быть?"

Идти, действительно, оказалось недалеко. Минут через пять Белоед свернул в небольшой переулок, и вскоре Лев уже сидел за столом его опрятной холостяцкой кухни. Мягкий рассеянный свет лампы с желтым абажуром надежно отгораживал двух немолодых людей от сырого неуюта ранней московской весны.

– Так с чего начнем, Степан Владимирович? – спросил Гуров после того, как они молча, не закусывая, выпили по стопке «Лимонной» в помин двух трагически погибших людей. – Давайте так: сперва вы расскажете мне все, что вам известно о смерти вашего главбуха, а потом я дам вам для ознакомления распечатки файлов Рашевского. Пока вы будете их просматривать, я подумаю над тем, что услышу от вас.

– Я мало что могу рассказать, – с грустью произнес Белоед. – Вот, запишите телефон вашего коллеги, который говорил со мной сегодня утром. Может быть, у него есть еще какая-то информация, мне он рассказывал немного, в основном спрашивал сам.

Скупо, коротко строитель описал Гурову, где, когда и в каком виде была обнаружена машина Егорова и ее водитель.

– Мне он ничего вчерашним утром не говорил, – Белоед пожал плечами, – поэтому я не представляю, зачем и куда Валерий направлялся. Или, что вероятнее, откуда возвращался.

– Почему вероятнее? – мгновенно отреагировал Лев.

– Потому, что вчера он отъехал от офиса утром, и я могу ручаться, что не здесь ему проклятую гадость под брюхо машины прицепили. А потом… Не сам же Валерий ее установил, слишком уж оригинальный способ наложить на себя руки. Значит, кто-то постарался, а случилось… – у него перехватило горло, – все, когда Егоров от этого «кого-то» возвращался домой.

– Что за гадость? Что это было? – В голосе сыщика слышалось с трудом сдерживаемое нетерпение. – Вы знаете?

– Знаю. Вот тут я действительно помог следствию, – с печальной гордостью сказал Степан Владимирович. – Без меня ваши мудрые эксперты долго бы гадали, из чего была изготовлена мина-самоделка. Точнее – разовый мини-огнемет. Некто хитрый взял самый мощный отечественный пиропатрон для термитной сварки, ПАС-600, и присобачил к его выходному устью небольшую форсунку, чтобы получить узкий направленный пучок пламени. Я сам в прошлом сварщик, имел с такими патронами дело и, когда ваши парни показали мне остатки этой адской машинки, сразу понял, что к чему. Какой там был взрыватель – не знаю, да это и не принципиально. Что угодно, могущее дать напряжение в полтора вольта. Надо признать, остроумной сволочь какая-то оказалась…

– Стоп! – поднял руку Гуров. – Ведь эти ваши ПАС-600 на дороге не валяются и в коммерческих ларьках не продаются. Я, скажем, вообще впервые про такое устройство услышал. Значит, наша неизвестная сволочь должна, во-первых, представлять принцип действия пиропатронов, а во-вторых, иметь к ним доступ. По-моему, это указывает на то, что пресловутая сволочь каким-то макаром причастна к строительным работам, ведь подобные штуки именно там применяются, я прав?

– Да, – кивнул Белоед. – Мне та же самая мысль в голову пришла. Но я ума не приложу, кто бы это мог быть. Не торопитесь задавать следующий вопрос, я его знаю. Да, весь этот год Валерий был явно не в себе. Да, его что-то мучило, тяготило. Что? Если бы я знал! Мне кажется, что несколько раз он совсем было собрался откровенно поговорить со мной, но постоянно, как на грех, что-то мешало. И он прятался, словно улитка в раковину. Возможно, все объясняется совсем просто – последнее время наши дела шли, мягко выражаясь, не блестяще. Мы свалились в крутой финансовый штопор. Но его вины в этом не было. Роковое стечение обстоятельств.

– Ой ли?.. – поднял брови Гуров. – Стечение обстоятельств и только? А вот Рашевский придерживался другого мнения. Не за это ли его и убили? Нет, я пока что воздержусь, а вот вы выпейте, вам сейчас это необходимо. Вот материалы, которые хотел показать вам Рашевский. Не успел… Ознакомьтесь, Степан Владимирович. Может быть, после этого вы измените свое мнение о "стечении обстоятельств".

Распечатки Белоед читал долго. Перекладывал листы, брал то один, то другой, возвращаясь к уже прочитанному. То хмыкал недоверчиво, то изумленно покачивал головой.

Лев терпеливо ждал. Да, смерть главбуха "Русского зодчего" Валерия Егорова меняет ситуацию, думал он. Завтра же утром надо связаться с теми, кому поручено расследование этого убийства. Возможно, придется подключать генерала Орлова и забирать дело себе. Но у него пока слишком мало информации! А когда фактов недостаточно, пытаться делать выводы и строить теории в лучшем случае глупо, а в худшем – небезопасно.

– Н-да-а… – Белоед отложил стопку прочитанных листов в сторону. – Теперь мне понятно, почему Рашевский решил, что меня и моих коллег из несостоявшейся ассоциации топят. Когда он свел все проколы, несчастные случаи, необъяснимые накладки воедино… Убедительная получается картинка! Даже слишком.

Он коротко пробарабанил пальцами по столу, стараясь унять волнение и сосредоточиться. На его лбу выступили крупные капли пота.

– Как вы считаете, – спросил Гуров, некоторое время помолчав, давая сидящему напротив человеку прийти в себя, – почему Рашевский вообще ухватился за эту тему? Что, почуял запах сенсации? Судя по наброскам статьи, его подтолкнула именно эта история с обрушением в Бибиреве, так?

Степан Владимирович посмотрел в сторону, словно симпатичный милицейский полковник в штатском затронул тему, которую он предпочел бы не обсуждать. Затем устало вздохнул:

– Это был последний удар, от которого мы уже не оправились. Просто, Лев Иванович, я предельно устал говорить об этом несчастье, кому я только не давал объяснений. Ладно РУБЭП, но в нас вгрызлись все кому не лень. Инспекция Мосгортехнадзора, инспекция по ТБ ЦК профсоюза строительных рабочих, Государственная инспекция пожарной охраны, санитарный надзор… Хватит, или дальше перечислять? До сих пор следствие идет, и я, вполне возможно, угожу за решетку. Какие только экспертизы не проводили! Рентгеновскую, ультразвуковую и гаммадефектоскопию, магнитографию ферм, балок, перекрытий… Меня, кстати, с результатами экспертизы и с заключением не удосужились ознакомить. Сказали просто, что обнаружены многочисленные нарушения СНиП. А на проведение собственной, независимой экспертизы, у нас не хватило средств!

– Но ведь нарушения были? – подал реплику Лев.

– И что с того? – Белоеда все больше брало за живое. – Не было, нет и не будет в России ни одной постройки, которую соорудили бы без нарушения СНиП! Вы не строитель, вам не понять!.. А я на стройплощадках со студенческих лет. Поймите: точно и в деталях придерживаться СНиП – это все равно, что заставить военную часть жить и, спаси господь, сражаться строго по уставам. Что, много такая часть навоюет?

– Я ознакомлюсь с материалами дела, – задумчиво проговорил Гуров, внутренне согласившись с аргументом Белоеда. – Если будет необходимо, то я организую повторную экспертизу. Поверьте, она будет вполне объективной и независимой. Мне сейчас другое интересно: вот вы пытались создать холдинг, да, ту самую МАМСФ, и что мы видим? За последний год у всех ваших возможных партнеров по холдингу происходят постоянные и не укладывающиеся в обычную производственную статистику аварии, несчастные случаи и прочие… неприятности. Именно такой вывод можно сделать после анализа файлов Рашевского. Я прав? Вам это должно быть еще виднее, как профессионалу.

– Да. Вот, к примеру… – Степан Владимирович взял одну из распечаток. – «Артель» Дмитрия Николаева. В сентябре у них полетели опорные ролики сразу двух лебедок! У одной треснула ведущая ось… Или вот еще: фирма «Мастерок». Звездочки ходовой части и грунтозацепы экскаватора неожиданно треснули, а экскаватор, между прочим, больших денег стоит! С чего бы им трескаться? Может, помог кто? Да вот, я вспомнил, у наших субподрядчиков в Бирюлеве, было дело, то улитка грунтового насоса гавкнется, то у грейдера рессора лопнет… У Рашевского этого материала нет, а ему до кучи пригодился бы. Или у Потапова из «Стройальянса», они тоже хотели в «мамку» вступить – это мы так между собой ассоциацию называли. Вдруг у одного из их опытных сварщиков зажимы вторичной цепи трансформатора оказались без заземления! Хорошо, прораб заметил, иначе… Сварщика, когда ему показали, с чем он работать собирался, аж затрясло. Чудом ведь мужика не убило, причем он утверждает, что заземлялся как положено. И я ему верю – это азы нашего ремесла. Как, скажите, нарочно кем-то все это подстраивается! Кстати, зажимы оборвать – дело двух секунд. Но это, знаете ли, уже за гранью. По-прежнему не могу поверить!

Лев задумчиво кивнул. Логика рассуждений Леонида Рашевского становилась все яснее. На любопытную тему журналист наткнулся неожиданно, стал копать, не очень даже интенсивно, однако затем, когда свел воедино разрозненные данные… Поначалу его это просто ошарашило. Ну а потом навело на размышления. Цепочка зловещих совпадений становилась слишком фантастической для того, чтобы считать их случайными.

– А вы, Степан Владимирович, знаете, какой самый легкий способ решить любую проблему? – спросил он. – Отрицать, что она вообще существует! Чего проще: списать все на непредсказуемые случайности да маниакальную подозрительность покойного Леонида Рашевского. Не было ни у кого никакого злого умысла, померещилось журналисту… Но это ведь только кажущееся решение проблемы, имеет ли смысл наподобие страуса голову в песок прятать? Он ведь не в собственной постели от инфаркта концы отдал, его убили!

Белоед подавленно молчал. Что тут возразишь?

– Обратите внимание, Степан Владимирович, – продолжил Гуров, – все… гм-м… неприятности у вас и сходных с вашей фирм пошли косяком тогда, когда вы начали сколачивать холдинг. Пока вы сидели тихо, каждый на своем участке, никто вас не трогал. А вот стоило вам попытаться объединиться, и началось… Так ведь?

Белоед, подумав недолго, кивнул:

– Так. Да. Вы хотите сказать, что я сам накликал на свою и не только свою голову все эти… неприятности, когда начал проявлять активность? Что кому-то возможное создание ассоциации стало поперек горла?

– Именно. И Рашевский пришел к таким же выводам. При наличии массы отморозков, которые за деньги готовы на все, организовать серию несчастных случаев, аварий и прочих прелестей в том же духе не так уж сложно. Вопрос: зачем? Ведь вообще, насколько я понимаю, создание подобного объединения дело исключительной трудности, хотя бы из-за инерции госструктур и бюрократического аппарата. Даже если бы вам не мешали таким вот диверсионным путем, а я уверен – Рашевский был прав в своем анализе и выводах! – даже тогда… Вы уверены, что у вас были шансы на успех?

– Почему бы и нет, – воинственно вскинулся Белоед. – Группа умных людей, действующих совместно и слаженно, способна на многое. Я с дураками не связывался, я работал с настоящими специалистами, с отличными управленцами и менеджерами, со строителями-профессионалами.

– А вы, по всей вероятности, возглавили бы эту группу профессионалов в случае удачи? – поинтересовался Гуров.

– Скорее всего. – Степан Владимирович пожал плечами. – Не скрою, я к этому стремился. Это плохо? Обычное человеческое желание занять место, соответствующее своим способностям. Но суть, поймите, не в том. Не в моих амбициях. Пусть бы МАМСФ руководил кто-то другой, ее создателем все равно остался бы я. Это моя идея, дело жизни, если вы не боитесь высокопарных слов. Мне пришлось от своей идеи отказаться, а это очень плохо, потому что я терпеть не могу отказываться от чего-то своего! И в любом случае появление такой структуры стало бы благом для всех московских строителей!

– Поэтому, – согласился Гуров, – вам и карты в руки. Только вы можете ответить на главный вопрос: кто мог стоять за удушением "Русского зодчего"? Кто и почему не желал общего, по вашим словам, блага, кому оно стало бы во зло? Знаете, есть в криминалистике такой базовый принцип: "Смотри, кому выгодно". А ваш несбывшийся холдинг стал бы кому-то весьма невыгоден. Кому? Ведь элементарная логика подсказывает: некий недоброжелатель был полностью в курсе ваших дел и знал, что вы близки к успеху. Откуда, кстати, в курсе? Да-да, я не исключаю протечку из вашего ближайшего окружения! Ведь создай вы ассоциацию, справиться с вами стало бы неизмеримо труднее. Это как с прутиками и веником, помните, есть у Льва Толстого такая притча? И, поняв, что у вас и ваших единомышленников, того и гляди, все получится, ваш загадочный недруг стал применять самые грязные методы. Вот, кстати… В файлах Рашевского несколько раз упоминается некий "С.Х.". Или некая? Может быть, это вообще не человек, а организация. Но поминаются эти две буквы в очень неприятном и настораживающем контексте! Вам они ничего не говорят, ни на какие догадки не наводят? У вас есть знакомые, партнеры, конкуренты с такими инициалами?

Стоп! Что-то такое странное мелькнуло в глазах Белоеда. Удивление? Настороженность? Опаска? С чего бы это, а?

– С такими? – переспросил строитель. Теперь он говорил медленно, словно взвешивая каждое слово на невидимых весах. – Что-то не припомню… Вы, Лев Иванович, если водки больше не хотите, то хоть поешьте что-нибудь.

Лев тотчас взял на заметку эту заминку Белоеда, который явно ушел от вопроса, но решил события не форсировать и на строителя не давить. Пусть-ка хорошенько подумает! Но вот предупредить его кое о чем не помешает. Некоторое время Гуров сосредоточенно жевал кусок подогретой Белоедом пиццы, раздумывая о том, как строить разговор дальше. Хозяин молчал, погруженный в какие-то свои невеселые мысли.

– Степан Владимирович, – начал Гуров, но его прервал раздавшийся из кармана пиджака призывный писк мобильника.

"Кто бы это? – подумал Лев, извлекая трубку. – Маша? Станислав? Ну, точно, "друг и соратник". Видать, что-то важное случилось".

– Лев, – послышался возбужденный голос Крячко, – ты где сейчас? С председателем «Зодчего» беседуешь? Бросай все, в следующий раз закончишь беседу, нужно срочно встретиться. Я, кажется, догадался, как труп Рашевского тащили до Фомищева!

Да, это была новость! Разговор с Белоедом придется немного отложить, что, возможно, к лучшему: надо дать человеку опомниться.

– Ты на Петровке? – спросил Гуров. – Отлично. Езжай ко мне домой и жди меня, я скоренько подтянусь, тут близко. Мария дома должна быть, она тебя ужином покормит. Неужели догадался? Ладно, не гони лошадей, успеешь похвастаться, это не телефонный разговор.

Он повернулся к Белоеду:

– Я сейчас покину вас, Степан Владимирович. Распечатки оставьте себе, вам есть над чем поразмыслить. Я завтра же созвонюсь с вами, тем более что мне, возможно, понадобится переговорить с некоторыми сотрудниками вашей фирмы. И вот о чем я хочу вас предупредить. – Голос Гурова звучал доброжелательно, но твердо. – Если вам в голову придут какие-то предположения относительно личности вашего врага, то упаси вас боже проверять их самостоятельно или, пуще того, затевать вендетту. Лучше, если вы ими со мной поделитесь. Дело, похоже, серьезное и опасное, так что доверьтесь профессионалу, договорились?

– Договорились, – кивнул строитель, но прозвучало это как-то неубедительно. Вид у Белоеда стал слегка отсутствующий, и Лев понял, что мыслями его собеседник где-то далеко в прошлом, именно там он ищет ответы на поганые загадки сегодняшнего дня.

Уже захлопывая входную дверь, Лев обернулся к провожавшему его хозяину:

– Еще раз, Степан Владимирович, никакой самодеятельности! Ждите моего звонка завтра, ближе к полудню. У вас номер сотового какой? Спасибо, я запомню.

"Ох, не наломал бы он сдуру дров, – подумал о Белоеде Лев, подходя к своему дому. – Но не охрану же к нему приставлять?! Ладно, чай, не подросток, хватит ума не играть в частного детектива!"

Полковник Гуров совершил ошибку. Он переоценил хладнокровие и разумность Степана Владимировича Белоеда.

Глава 6

Станислав Васильевич Крячко сидел на гуровской кухне и аппетитно уписывал сандвич с куренком и соленым огурцом. Сандвич был такой толщины, что не всякий рот разинется. Перед "другом и соратником" дымилась, источая умопомрачительный аромат, чашка кофе.

– Жена у тебя – чистое золото, – сказал он, прожевав очередной кусок и приветствуя хозяина широким взмахом руки с зажатым в ней богатырским сандвичем. – Она только что ушла, у них сегодня какой-то шефский вечер, оказывается, бывают еще такие. Хорошо, я Машу успел застать, а то куковал бы сейчас перед твоей дверью. Ты небось тоже голодный? В холодильнике она тебе еще один такой бутербродик припасла, таких же размеров, так что присоединяйся. Кофе я только что самостоятельно сварил, он еще горячий. Кстати, Маша спрашивала, что ей передать своему главрежу: как идет расследование убийства его брата?

– Вот как? Не рано ли ждать от нас результатов? – Гуров налил себе кофе. – Можешь слопать и второй сандвич, я, видишь ли, с импровизированных поминок. Перехватил там немного, да и разговор такой получился, что аппетит как-то отбило. Да расскажу я тебе все подробно, куда я денусь… Только сперва тебя выслушаю, раз уж ты считаешь, что твое озарение до завтрашнего утра подождать не может. Что же ты Маше на ее вопрос ответил?

– Что дела идут, как обычно, потихоньку, но в нужном направлении. И что закончатся они, как обычно, нашей победой. Хоть пороха мы с тобой пока не выдумали, убийцу не схватили, но один конец клубочка я, кажется, отыскал. В подробности я вдаваться не стал, тем более она торопилась. Подробности, – Крячко довольно прищурился, – я для тебя приберег.

Станислав достал пачку сигарет, протянул ее Гурову. Тот отрицательно покачал головой. Крячко глядел на друга с ожиданием: ему не терпелось поделиться своей идеей, но в то же время хотелось растянуть удовольствие от предвкушения того, как он сейчас блеснет своей догадливостью.

– Ты, Стас, порой как ребенок, право слово, – улыбнулся Гуров. – Все на похвалу напрашиваешься, причем еще до того, как растолкуешь, за что тебя хвалить. Давай закуривай и приступай, я – весь внимание. Не размазывай кашу по тарелке. Так какая, по-твоему, холера перенесла труп журналиста в эту богом забытую глушь?

– У меня сегодня, – Крячко выпустил несколько красивых колечек и пронзил их аккуратной струйкой дыма, – сразу несколько факторов удачно сошлись, потому и мозги сработали. Первое. Знаешь, где на Петровке стоянка? Так вот, оставил я на ней железного коня, иду по направлению ко второму подъезду, там, где экспертиза. А прямо напротив, у перехода, рядом со стоянкой расположилась парочка: парень и девушка. Продавцы, торгуют воздушными шариками. Шарики самые разные: Чебурашки, старухи Шапокляк, Карлсоны, прочие сказочные персонажи, груши-яблоки, сердечки стилизованные, есть и разноцветные обычные, как в нашем детстве выпускали. Торговля у ребят идет хорошо, хотя уже вечер и довольно темно. Но место бойкое. То и дело подходят родители с детишками разных возрастов, покупают. Что характерно: продавцы надувают шарики прямо у детишек на глазах, это малышню особенно завораживает. Стоит обычный газовый баллон с вентилем и редуктором, оболочку от шарика надевают на штуцер, п-ш-ш… И готово. В баллоне скорее всего гелий. Во всяком случае, газ легче воздуха. Ну не водород же, он дорогой, да и взрывается. Гелий дешевле, доступней и абсолютно безопасен. Шарики вьются у счастливых ребятишек над головами. И вот на моих глазах один карапуз упускает веревочку. Шарик взмывает в московское небо, карапуз орет как резаный, мама покупает ему новый шарик. А у меня эта сценка прочно застревает в подсознании, чтобы всплыть оттуда получасом позже.

– О! – Гуров смотрел на друга со все возрастающим интересом. – Кажется, я начинаю понимать…

– Подожди, – досадливо перебил его Станислав, но затем не выдержал серьезности тона и рассмеялся, – не порть удовольствие! И восхищайся моей логикой, эрудицией, интуицией, индукцией и дедукцией, или что там было у прославленного Шерлока? Ку-уда там Холмсу до меня! Затем из беседы с экспертом я узнаю, что веревка, обнаруженная на шее бедняги Рашевского, довольно необычная. Точнее, материал, из которого она скручена. Это тонкое и сверхпрочное полиэфирное волокно, армированное кварцевой нитью. Просто так, в хозяйственном магазине, такую не купишь. Перерезать ее тоже довольно непросто, а она именно перерезана весьма чисто, причем не ножом, не ножницами, а чем-то вроде острейшего гильотинного лезвия, в сечении – треугольник с очень острым углом режущей кромки. К тому же сила удара лезвия по экспертной оценке – не меньше двухсот-трехсот килограммов. Я, понятно, интересуюсь: где, по мнению эксперта, применяются подобные веревочки, и что за приспособление могло нанести такой удар?

– И что? – нетерпеливо поторопил друга Гуров.

– Применяются там, где необходима высокая прочность материалов и малый их вес. В аэрокосмических исследованиях, например. А еще, – Крячко хитро подмигнул, – в снастях и оплетке воздухоплавательных аппаратов!

– Во-он оно как. И последнее наводит тебя на мысль…

– Да. Тут я вспоминаю давно когда-то читанную в журнале "Техника молодежи" статейку о воздухоплавании. Говорю же – оцени эрудицию! К воздушному беспилотному шару крепят балласт, который должен быть сброшен в определенный момент времени. А кто ж его сбросит, если аппарат беспилотный? Так вот, балласт подвешивают с помощью пружинного каттера. Ты не смотри так удивленно, в данном случае имеется в виду не моторная лодка, а специальное устройство, название от английского «кат» – "резать, рубить" происходит. Обрезалка, если по-нашему, только звучит уж как-то неприлично. Каттер управляется простеньким таймером… Это, чтобы ты знал, часовой механизм вроде будильника, только посложнее.

– Ты, эрудит наш доморощенный, полностью на английский язык переходить не собираешься? – ехидно поинтересовался Гуров. – Я понял, не вчера с пальмы слез. Через заданный временной интервал таймер включает эту… обрезалку, балластный груз падает вниз, а воздушный шар, напротив, идет вверх, на заранее рассчитанную высоту.

– Все верно. Теперь, Лев, припомни заключение медиков. Повесить человека тоже можно по-разному. Если жертва с петлей на шее падает, хоть бы с небольшой высоты, ну, скажем, табуретку у нее из-под ног выбивают, то получается перелом шейных позвонков, разрыв спинного мозга и практически мгновенная смерть.

– Правильно, – согласился Лев. – И у самоубийц обычно именно так бывает.

– Вот! Но в нашем случае никакого перелома не обнаружено. Это означает, что Рашевскому скрутили за спиной проволокой руки, набросили на шею петлю из весьма нестандартной веревки, а затем что-то довольно плавно потянуло его вверх, эту петлю затягивая. Классическое удавление, злейшему врагу такой смерти не пожелаю. – Крячко даже плечами передернул. – Тут я вспоминаю только что увиденную сценку: продавцов с баллоном, карапуза с упущенным шариком, который ме-едленно тает в небе. И еще один момент приходит в мою гениальную голову. Вспомни слова Орлова во время нашей последней встречи. Петр тогда, давая нам разгон за ненаучно-фантастические гипотезы, сказал: "…не летали там аппараты тяжелее воздуха". А почему не легче?

– Гм-м… – задумался Гуров. – Впрямь, почему? Дай-ка мне тоже сигаретку, Стас. Так что, получается, Рашевского подвесили на этой грешной веревке к воздушному шару? Вместо балласта?

– Это мог быть шар-пилот, радиозонд, метеорологический стратостат. Да мало ли подобных беспилотных устройств! Подъемная сила такого шарика, даже сравнительно небольшого, метров полутора в диаметре, вполне достаточна, чтобы затащить на верхотуру груз килограммов в девяносто. Обрати внимание: оболочка у таких шаров делается из прорезиненной хлопчатобумажной ткани. В свернутом виде поместится в обычную хозяйственную сумку. Затем оплетка, от которой отхватили небольшой кусок. На нем-то и удавили журналиста! – Крячко говорил уверенно, точно лекцию студентам читал. – Затем строповое кольцо с зажимающим каттером. И практически полное отсутствие металла, а это значит, что радары ПВО такую штуковину засечь не могли. Таймер выставили на определенное время, когда оно прошло, шарик был уже далеко от Москвы. Лезвие перерубило веревку. Труп Рашевского полетел на землю, а освобожденный от балласта шар – бог весть куда. Вверх и по направлению ветра. Сразу становятся понятными две вещи. Шар, даже с нагрузкой, поднимается довольно высоко – отсюда воздействие на труп холода. Горизонтальная составляющая скорости, напротив, невысока, она равна скорости ветра на высоте, где произошла отсечка. Надо будет уточнить у метеорологов, чему она равнялась в ту ночь. Но не думаю, чтобы больше десяти метров в секунду, а это все-таки на порядок меньше, чем у самого зачуханного самолета. Мне другое начисто неясно. На кой дьявол избавляться от трупа столь экзотическим способом? Ну, сжечь, утопить, расчленить, просто зарыть, наконец… Поступи убийца так, Рашевский до сей поры пропавшим без вести числился бы! Зачем столь сложно и ненадежно?

– Что сложно, согласен, – немного помолчав, ответил Гуров. – Но вот ненадежно ли? Это ты не скажи… Нам ведь несказанно подфартило, что у Рашевского оказалась столь редкая группа крови, а в Серпухове работает толковая медэкспертша. Подумай: что бы получилось в противном случае? Мы бы ни в какую не догадались, где искать пропавшего журналиста. Сыщики из Серпухова, в свою очередь, ломали бы головы над вопросом, чей это обледенелый труп оказался на озерном льду и каким образом. Думаю, что недолго ломали бы, просто получился бы очередной "висяк".

– Да-а… – невесело улыбнулся Крячко. – Учитывая обстоятельства его смерти, каламбурчик с «висяком» у тебя тот еще получился, в стиле черного юмора.

– Это еще не все, – продолжал Лев, досадливо отмахнувшись от реплики Крячко. – Убийца не мог не учитывать направление и скорость ветра, а также предполагаемое время до сброса трупа. Время убийца, по твоей версии, сам на таймере устанавливал. Значит, предполагал, что сброс произойдет над не особенно густо населенным районом! Ты же сам мне говорил: Приокский биосферный заповедник, глушь классическая. Да достаточно на карту посмотреть! То есть то, что рыбачок из Фомищева труп обнаружил – опять же счастливая случайность. Не для парнишки, понятно, а для нас. Рассмотри наиболее вероятный вариант – тело Рашевского свалилось в лес. Тогда бы его вообще никогда не отыскали! Или, допустим, любитель зимней рыбалки запоздал бы дня на два… Там, между прочим, лисы, волки, куницы и прочие мелкие зверушки водятся, не считая бродячих собак. Вот они бы труп отыскали. Что бы от него при таком раскладе осталось? Ни-че-го! А ты говоришь ненадежно!

– Убедительно, – вынужден был признать Станислав. – Ну а если бы тело свалилось аккурат на лысину председателя фомищевского сельсовета? Что, не могло такого произойти?

– Отчего же, – усмехнулся Гуров. – Вероятность исчезающе мала, но… В таком случае был бы не один труп, а два, только и всего. Хоть бы он на центральную площадь Серпухова упал, прямо перед РУВД, это никак не помогло бы в ответе на вопросы: кто он, откуда и каким образом там оказался. Нет, убийца придумал очень неплохой способ избавиться от тела жертвы.

– И все-таки, – упрямо возразил Крячко, – я не понимаю, к чему такие сложности? Это ведь надо где-то доставать оболочку воздушного шара, баллон с гелием… Да и запускать такой страшный груз… А если кто-то увидит момент взлета? Что, и свидетелей туда же? Так воздушных шариков не напасешься.

– Ну, как всегда! – безнадежно махнул рукой Лев, хоть глаза его улыбались. – Закоренелый спорщик, готовый из духа противоречия собственную же версию раздраконить. А версия, меж тем, очень даже ничего, многое объясняет без привлечения инопланетян и нечистой силы. Ты шестой десяток разменял, а ума не нажил! Это я шучу так, ты молодец, что догадался. Но теперь попробуй поглядеть на свою догадку чуточку с другой стороны. Достать оболочку аэрозонда и гелий? Это в наше время не проблема. Были бы деньги. Значит, надо попытаться выяснить, где наш затейник мог эти аксессуары приобрести. Станции Росгидромета, Институт аэрологии и физики атмосферы, ГУ охраны природы и прочее. Я понимаю, что в Москве таких мест не один десяток, но заняться этим придется. Кинем на это кого-нибудь из молодежи, Петр санкционирует. Причем работать ребята станут не явным образом – дескать, не у вас ли, господа, некто недавно шар-пилот прикупил? Никто, естественно, в такой коммерции не сознается. Нет, они сами попытаются провернуть такую сделку от лица некой анонимной фирмы. И будут туманно ссылаться на то, что один их знакомый именно вот здесь купил такую игрушку, а потом им посоветовал сюда же и обратиться. Зачем им воздушный шар? А какая разница, хотя бы в рекламных целях, этим в наше время любой идиотизм прикрыть можно. Посмотрим, кто на такую наживку клюнет, и возьмем их в разработку. Далее. Ты, конечно, прав: запускать воздушный шар с такой нестандартной подвеской на городской территории глупо и опасно. Ночь там, не ночь, а кто-нибудь увидел бы и заинтересовался. Но мы же с тобой и не думаем, что журналиста удавили в Александровском саду или на Манежной и оттуда же отправили в воздушное путешествие! В двух соснах заблудился? Ты же умница! Твоя версия хороша уже тем, что дает нам возможность пусть очень грубой и приблизительной, пусть элементарной, но географической привязки. Центр столицы и северо-восточные районы отпадают, тогда шар должен был бы пересечь небо над всей Москвой. На такой риск убийца вряд ли бы пошел. А вот юг и юго-запад… Причем район должен быть загородным. Ну, например, Бутово, Потапово, Бирюлево, Битцевский лесопарк… Там сейчас селятся богатенькие Буратины из "новых русских". Особняки ставят, чтобы от городской суеты и выхлопных газов подальше. Теперь представь: огороженный участок, на котором особняк расположен, охрана соответствующая, посторонних нет. До соседней буржуйской избушки с полкилометра, да и не принято у них делами соседей интересоваться. Если ветер тянет в сторону Тулы, то запущенный из такого места воздушный шар сразу же оказывается не над городом, а над полями, перелесками и прочими… природными ландшафтами. Его просто никто не заметит, особенно если дело происходит ночью. Я тебя убедил в разумности твоего же собственного предположения?

– Пожалуй, да, – кивнул Стас. – Но не в разумности, точнее, психической нормальности убийцы. Или убийц. Мне, Лев, вот что покоя не дает: налет запредельной жути в этом деле! Запашок дурной страшилки в стиле Стивена Кинга или Дина Кунца. Чтобы так убить человека, мало просто желать по каким-то причинам его смерти, нужно еще хотеть получить от нее удовольствие, порадоваться мучениям жертвы. Нужно извращенное воображение иметь. И соответствующие склонности.

"А ведь он прав, – подумал Гуров. – Действительно, если вспомнить некоторые малоаппетитные детали, то психологический портрет преступника вырисовывается далеким от нормы. Я этот аспект как-то пропустил, а зря. Ай да молодец Станислав!"

Хороший сыщик просто обязан уметь «подрываться» под явный, поверхностный мотив поведения. Должен копать глубже, искать за первым второй, тайный мотив, а иногда и третий – подсознательный. Каков он может быть в данном случае? Лютая ненависть к жертве? Сомнительно. Не успел бы Леонид Рашевский вызвать ее к себе! Он занимался делами строительных фирм сравнительно недавно, и по всему выходило, что убийцу своего он раньше не знал и вышел на него буквально накануне своей страшной гибели. Тогда что подвигло преступника на такую изощренную жестокость? Может быть, он вообще весь род человеческий ненавидит, может быть, ему попросту в радость людские страдания? А ведь очень может быть! Но, если в самом деле так, то это важно, это дает еще одну зацепку, еще один узелок сети, в которую убийца должен угодить.

– Ты полагаешь, что убийца – психопатологический тип? – спросил Лев. – С задатками маньяка, если уже не маньяк? Со склонностью к садизму? Смелое предположение, но что-то в этом есть!

Крячко вновь достал из кармана пачку сигарет с верблюдом, выщелкнул длинную палочку, закурил и глубоко задумался. Гуров поглядывал на "друга и соратника" сквозь замысловатое кружево дыма, окутывающее Станислава. Лев не хотел торопить его с ответом: пусть поразмышляет! Авось опять придет в голову что-то нестандартное.

– По крайней мере, – прервал, наконец, молчание Крячко, – я допускаю такую возможность. Тогда, согласись, у нас появляется еще одно направление сыска. В начале девяностых, когда в нашем министерстве царил жуткий бардак, я, как ты помнишь, два года отсиживался на вольных хлебах. Был чем-то вроде частного детектива.

Гуров кивнул. Еще б ему не помнить, если и самому пришлось в то же время и на тот же срок расстаться с управлением, где стало невозможно работать. Потом Орлов постепенно навел порядок, но тогда… Вспоминать страшно, что творилось! Но к чему бы это Станислава на воспоминания потянуло?

– Я в то время как-то раз разматывал весьма поганое дельце, – задумчиво глядя на тоненькую струйку дыма, поднимающегося от кончика тлеющей сигареты, продолжал Крячко. – Пятнадцатилетняя дочурка одной крупной шишки, столпа, так сказать, возрожденной российской экономики и к тому же депутата тогда еще Моссовета, вляпалась в очень дурную компанию. Из которой, когда дуреха слегка опомнилась, ее добром отпускать не спешили. Нетрадиционное сексуальное поведение, то да се, «голубые-розовые», садисты-сатанисты, к тому же с привкусом насилия. Быстренько нарисовался компромат, которым папашу стали шантажировать. Фотографии, пара видеокассет… Да еще требовать солидную сумму за возвращение дочурки в целости и сохранности. К властям он обращаться, естественно, не захотел, сунулся ко мне. Клиент поставил задачу…

– Компромат изъять, а непутевое чадо из грязных лап вырвать, – докончил фразу Гуров. – Знакомо до тошноты. Классика своего рода.

– Точно так. Задачу я выполнил и вот тогда же волей-неволей познакомился с московской садомазохистской тусовкой. Есть у них около Белорусского вокзала на Грузинском Валу что-то вроде клуба. Днем работает как несколько экзотический ресторан для любителей пощекотать себе нервы, а вот поздним вечером и ночью – только для своих, избранных. Называется "Жиль де Рэ".

– Это соратник Жанны д’Арк? – поинтересовался внимательно слушающий друга Гуров. – Герой осады Орлеана?

– Молодец, – одобрительно хмыкнул Станислав, – историю знаешь. Этот фрукт был к тому же маршалом Франции. Но прославился не этим, а тем, что в своем родовом гнездышке зверски замучил около полутысячи человек. Во славу Сатаны. За что и был сожжен на костре. Прототип Синей Бороды, совершенно жуткая личность, куда там маркизу де Саду! Культовый герой для упомянутых придурков ненормальных. Притон этот, насколько мне известно, функционирует до сей поры и даже филиалами на окраинах обзавелся. А тогда… Мог я закатать пяток гавриков обоего пола на весьма нехилые сроки, но… Профессиональная этика не позволила: это нанесло бы моральный ущерб нанимателю. На суде могли всплыть такие забавные подробности поведения его дочери, что папе после этого только в петлю лезть. Дочурку никто ведь на аркане в эту выгребную яму не тащил, и поначалу ей милые развлечения с перевернутыми распятиями, цепями, наручниками и плетками пришлись очень даже по вкусу. С официальными структурами я был тогда не связан, так что… Словом, спустили все на тормозах. Но появились у меня некоторые «знакомства» в этой препоганой среде. И сохранилась по сей день возможность прижать весьма серьезно самую «головку» этих шалунов. Есть такая особенность: в их кругу все и всех прекрасно знают. Если говорить не о «шестерках», а про что-то из себя представляющих людей. Добившихся положения в обществе, а их там немало.

– Даже так? – удивился Лев.

– Как ни жаль… Иначе эта шелупонь не поднялась бы. Почему, ты думаешь, городские власти не прихлопнут этот гнойник, почему играют в либерализм? Ведь подобные садо-мазо-сатанистские развлечения не для слабонервных, мягко выражаясь! Такие игры уже стоили жизни нескольким молодым придуркам. Скажу тебе откровенно – никакой жалости к ним я не испытываю. Потому что, по моему глубокому убеждению, не должна эта нечисть осквернять своим существованием Землю. И, заметь, каждый раз эти смерти, камуфлированные под самоубийства, сходили кому-то с рук! Даже если начиналось следствие и возбуждалось уголовное дело, то до суда не доходило ни разу. Однако у меня с той поры остались некоторые материалы… Даже их простое опубликование может очень больно прищемить хвосты отдельным мелким бесам с солидным общественным весом, извини за нечаянный каламбур. Но чтобы вытрясти из некоторых моих «крестников» какие-то сведения, – Крячко на секунду умолк, подбирая наиболее точное выражение, – мне нужно знать, о ком идет речь. Хотя бы приблизительно. Профессия, возраст, внешний вид… Склонности – в их поганом смысле. Ты понимаешь?

– Вполне. Но мало что пока могу тебе сказать. То, что наш фигурант связан со стройиндустрией, так это точно. А вот дальше… Увы, домыслы. Теперь ты послушай, как у меня беседа с председателем правления проходила.

Гуров кратко пересказал Станиславу содержание своего разговора с Белоедом.

– Вообще говоря, он мне понравился. Это хитрый, осторожный, слегка жуликоватый, однако… "добрый внутри" мужик. Но! Создалось у меня такое впечатление, – закончил Лев, – что Белоед от меня что-то скрыл. Скорее всего, две загадочных буквы "С.Х." ему о чем-то или о ком-то напоминают. Завтра попытаюсь его дожать. Поступим так: я утром съезжу на встречу с Татьяной Дубравцевой, а затем отправлюсь к Белоеду в офис. Есть надежда, что после этих двух разговоров ситуация немного прояснится. Возможно, появятся зацепки, с которыми тебе уже будет иметь смысл выходить на своих добрых знакомых из садистской тусовки. А ты, пока я разговорами заниматься буду, свяжешься с ребятами, которые расследуют убийство главбуха. Вот тебе их координаты. Если решишь, что имеет смысл это дело у них забрать, то смело выходи на Орлова. Есть между двумя этими убийствами связь, не может не быть!

– Не хотелось бы вешать себе на шею еще и это, – поморщился Крячко. – Конечно, как ты любишь выражаться, на каждого верблюда грузят столько, сколько он может унести, а спины у нас широкие, но…

– Я же ясно сказал: на твое усмотрение. Мне почему-то кажется, что, раскрыв одно из этих преступлений, мы автоматически раскроем и второе. По крайней мере, пусть они продублируют все оперативные материалы, акты экспертиз и прочее. Теперь далее. Когда закончишь с этим делом, выходи на ГУБЭП и управление Мосгортехнадзора. Выясни, кто конкретно ведет дело по обрушению в Бибиреве, и встреться с ними. Нам необходимы все материалы по этому делу.

– А нашими предположениями о том, что в Бибиреве, возможно, была предпринята диверсия, мне с ними поделиться?

– Почему нет? Поделись… Может быть, это заставит их взглянуть на дело под новым углом зрения! И обо всех несообразностях, замеченных Рашевским, тоже скажи. Били ведь не только по "Русскому зодчему", мне после беседы с Белоедом это стало совершенно ясно. И, знаешь, давай поменяем очередность твоих действий. Сначала, утром, – именно ГУБЭП, а потом со смертью бухгалтера разберешься. Пока я с Дубравцевой поговорю, у тебя уже наберется материал по Бибиреву, ты мне позвонишь и вкратце его изложишь. На вторую встречу с Белоедом я хочу явиться во всеоружии.

Приняв такое решение, полковник Гуров вторично за этот вечер ошибся! Не надо было Станиславу "делиться предположениями", потому что один из бригады, расследовавшей "Бибиревский инцидент", давно уже был подкуплен тем человеком, который этот инцидент организовал. И не только этот. Только вот откуда могли знать об этом Лев и Станислав?..

Глава 7

Белоеду снился залитый солнечным светом пляж, брызги морской воды, загорелые тела… Смех, шум, счастливые повизгивания детишек, монотонный рокот прибоя, звук ударов ладоней по волейбольному мячу, рокот лодочных моторов, гудки далеких кораблей.

Ему снилось, что солнце ласкает его, вытапливает холод, страх, тоскливую неуверенность и всю городскую отраву, которая скапливается в человеке за десятилетия жизни в бетонных коробках, рядами расставленных вдоль бесконечных ущелий улиц.

Но затем радостная картинка словно бы подернулась пеплом, и в его сон стали вливаться холодные струйки тревоги. Тревога перерастала в страх, в отчаянную панику кошмара. Солнце погасло. Морская волна вдруг плеснула карминной пеной. "А ведь это кровь, а не вода, – с ужасом понял Степан Владимирович. – Чья кровь? Валеры? Журналиста? Может быть, моя?" Пляж опустел, а песок, по которому шел Белоед, превратился в цемент. Чей-то злобный голос окликнул его. "Только не оборачиваться! – молнией сверкнуло в мозгу. – Надо спасаться, бежать!" Он медленно побежал вдоль кромки кровавого прибоя, с ужасом слыша за спиной тяжелый топот преследователей. Воздух сгустился, тормозя его неуклюжий бег, намокший, подплывший кровью цемент хватал за ноги. А сзади слышалось торжествующее улюлюканье и рев, точно его догоняла стая свирепых хищников. "Стой, сволочь! – слышал он. – От нас не уйдешь!" Степан Владимирович сделал мучительный последний рывок и окончательно застыл, не в силах более вырвать ноги из холодного цемента. Только дергался несуразно, словно попавшая на липучку муха. "Пришла пора обернуться, – подумал он, леденея от ужаса и безысходности, – я должен встретить их лицом к лицу!" И обернулся…

Степан Владимирович медленно провел рукой по мокрому от пота лицу, окончательно прогоняя остатки ночного кошмара, и тяжело сел, опустив босые ступни на прохладный линолеум. Холодок пополз от ног выше, к груди, умеряя бешеное биение сердца, стучавшего, как кузнечный молот. Все тело сводило от напряжения. Он проснулся рано, солнце еще не взошло. Комнату заполнял бледный, унылый сумрак мартовского утра. Из приоткрытой форточки тянуло влажноватым сквозняком, и доносился хриплый мяв любовно озабоченных котов.

"А ведь старею, – грустно подумал Белоед. – Вон, моторчик-то как капризничает… Внутренний будильник не подвел, только вот лучше бы вообще не просыпаться. Хотя… Я ведь не ребенок. Под одеялом от действительности не спрячешься, а она, похоже, хлеще всякого кошмара".

Он принял контрастный душ: сперва очень горячий, потом ледяной, а под конец снова обжигающий. Яростно, чуть не сдирая кожу, растерся жестким вафельным полотенцем. Полегчало: растаяла муть в глазах, исчезла тупая боль в правом виске и надбровьях. Вышел на кухню, с некоторым сомнением посмотрел на оставшуюся в холодильнике треть бутылки «Смирновской». Нет! Сегодня он должен сохранять трезвую голову.

Есть не хотелось, даже мысль о еде казалась противной. Белоед заварил очень крепкого, почти как чифир, «Липтона», щедро сыпанул сахара, выжал в чашку половину лимона. За окошком в унисон любовному пению котов раздался заунывный вой жалующейся на жизнь дворняги.

"Как по покойнику, – мрачно подумал Белоед. – Ох, Степа, уродина ты старая, не накаркай! – упрекнул он себя за столь упаднические настроения. – И без того достаточно".

После вчерашнего разговора с милицейским полковником, после наполненной кошмарами ночи Степан Владимирович испытывал беспокойство и смятение, которые лишали его привычной уверенности в собственных силах. Но способность трезво анализировать ситуацию он сохранил в полной мере. Надо срочно брать себя в руки и думать, думать, думать.

Степан Владимирович вновь и вновь перебирал в уме подробности вчерашнего разговора с полковником Гуровым. М-да… Выводы следовали страшноватые.

"Чего же я хотел? – думал он. – Не так уж много, но и не мало, черт возьми! Создать, наконец, нормальную среду для московских строителей. Для низового звена, для работяг, прежде всего. Чтобы их перестали обманывать на каждом шагу, чтобы платили нормальные деньги и вовремя. Если бы мы создали холдинг, то ни одна «новорусская» сволочь не посмела бы кидать наши бригады. А то ведь привыкли: аванс еще так-сяк, по сметной стоимости, а как доходит дело до расчета… Проще нанять других, таких же безответных. А первым указать на дверь. И ладно еще, если вежливо, а не под зад коленом!"

Он с горечью припомнил, как бригады "Русского зодчего" раз за разом кидали при строительстве особняков в Алешкине и Екатериновке… Да разве только их?! «Артель» Дмитрия Николаева, парней из «Альянса» и «Стройвеста»… Существуй МАМСФ, такой номер не прошел бы! Ни один из членов ассоциации не отправил бы своих людей на незавершенку, нечистоплотные заказчики остались бы на бобах, с голым фундаментом! Все малые строительные фирмы столицы, вошедшие в холдинг, объявили бы им жесткий бойкот.

"А то ведь привыкли, даже не стесняются, – продолжал он внутренний монолог, словно пытаясь доказать кому-то свою правоту. – Бизнес по-русски для них – это умение кинуть партнера. Серьезный бизнес – кинуть так, чтобы партнер этого не заметил, а бизнес "с человеческим лицом" – все то же самое, но с улыбочкой. Здесь самая важная вещь – выбор объекта кидания. Кусать надо так, чтобы челюсть не вывихнуть или не подавиться ненароком. Объединись мы – повывихивали бы!"

И откуда это хамское, барское, пренебрежительное отношение к своим соотечественникам? Да, за годы недоброй памяти советской власти простой работяга, строитель в том числе, был в полном загоне и отвечал соответственно.

Какая, к шуту, работа?! Лето – это время, когда трудно работать, потому что слишком жарко. А зима – когда работать трудно, потому что слишком холодно. Ну а весна и осень уже сами по себе ни то ни се. Плюс к тому всенародные праздники. Мы же всю дорогу что-то празднуем, уникальный в этом отношении народ. Когда работать? Да и стоит ли, когда платят столько, что разве с голодухи не околеешь. Проще откровенно халтурить. Проще тащить со стройки все, что только можно. Что нельзя – тоже!

Но время-то изменилось, а отношение – нет. Вот он и хотел заставить заказчиков изменить его.

"Дебильный подход. – Со злостью Степан Владимирович возвращался к своим не раз продуманным мыслям. – Раз русские строители, то непременно косорукие алкаши-неумехи. В лучшем случае растащат половину материала, а в худшем – все сопрут!"

А ведь это неправда! Нет лучших мастеровых, чем россияне. Что Кижи, Казанский собор, кремли по всем российским городам, архитектурные ансамбли Петербурга, Киева, да той же самой Москвы, заезжие турки строили?! Нет, своими силами обходились! И сейчас обошлись бы, мастера своего дела в России не перевелись, есть немало специалистов самой высокой квалификации, но…

Дешевая, демпинговая рабочая сила буквально затопила Москву и область. Кого только не встретишь! Тут тебе и таджики, и узбеки, и турки с курдами, и граждане бывшей Югославии. Китайцы, корейцы, вьетнамцы… Права у них птичьи, девяносто процентов живет безо всякой регистрации, а половина – вообще без документов. Соответствующие службы закрывают на это глаза, разве кавказцев изредка отлавливают и отправляют восвояси, напуганные терроризмом. Почему закрывают? А догадайтесь с трех раз! Что, одного девать некуда?

Хорошо, если один из трех таких «строителей» мастерок в руках держать умеет. Зато они дешевы и безответны. И очень солидную часть своих невеликих заработков отстегивают тем, кто обеспечивает им прикрытие, кто вербует их, перебрасывает в Россию и находит объекты.

Наши, отечественные строители – от каменщика высшей категории до последнего подсобника! – гастарбайтеров ненавидят всей душой. Их вполне можно понять, и не надо торопиться осуждать людей за такие чувства.

Здесь ситуация напоминает ту, что складывается с так называемыми "лицами кавказской национальности". Ведь почему в глазах обывателя любой кавказец – это враг? Примитивная бытовая ксенофобия? Да, и это тоже. Но не только и не столько! Беда в том, что мы имеем дело – на том самом бытовом уровне! – отнюдь не с цветом нации. К нам попадают все больше всевозможные психопаты, жулики всех мастей, наркоманы, грабители и убийцы по призванию и прочая законченная сволочь. Вот и с гастарбайтерами сходное положение складывается, да плюс еще конкуренция, демпинговый удар на рынке строительных специальностей по нашим русским мастеровым… Чего ж еще ожидать?

А кто-то бессовестный и хитрый наваривает на этом непотребстве колоссальные бабки!

"Вот этому "кому-то", – продолжал рассуждать Степан Владимирович, – наш холдинг, наша несбывшаяся «мамка» – МАМСФ застряла бы неизвлекаемой костью в горле. Как это, в боевом гимне чилийских патриотов времен президента Альенде? "Пока мы едины – мы непобедимы!" Именно что… Мы бы создали подобие профсоюза строительных рабочих Чикаго тридцатых годов прошлого века. Только лучше. И без мафиозного оттенка. Хрен бы вот получилось – сбивать цены на подряды. Хрен бы вот кто выставил на рынок бригаду залетных штрейкбрехеров, а рискнул бы на такое – горько бы пожалел. Без штанов остался бы. Сколько сил, нервов, сколько души я вложил в эту идею! Сколько, в конце концов, денег ушло на взятки… Хорошо сказал полковник вчера про госструктуры и ржавый бюрократический аппарат. Только ведь и мы не лыком шиты! На любую ржавчину найдется своя смазка".

Прав был Степан Владимирович. Иногда в единоборстве с чиновничьими структурами выгодно поступать предельно просто и наивно, безо всяких хитрых финтов. Определенная доля разумной наглости – бывает и такая! – зачастую куда полезнее в одурачивании бюрократии, чем любые официальные бумажки в кармане. Тут другие бумажки нужны. Разного достоинства, и, желательно, с портретом одного из американских президентов.

Так ведь все было, что называется, "на мази" и подмазано! Последние штришки оставались, после нанесения которых холдинг был бы зарегистрирован, а тогда… Попробуй, справься с нами! Но тут – как заколодило. И понеслось…

Так кто же? Кого просчитал покойный Леонид Рашевский? Кто срежиссировал кровавую драму?

"Кончай играть в прятки с самим собой, – зло подумал Степан Владимирович. – "С.Х."? Да, господин полковник, говорят мне эти две буквы, очень много чего говорят. Только вот верить не хочется! Неужели я оказался таким наивным дурачком, козленочком, предназначенным на заклание? Да ладно бы я один!"

Ему мучительно, до дрожи в руках, захотелось закурить. Но с тех пор, как три года назад от рака легких умерла его жена, Белоед дал себе зарок: ни одной сигареты! Валюша по две пачки в день высаживала, может быть, это ее и сгубило. Не было в доме сигарет, а то бы он зарок нарушил.

"Грош цена запоздалым прозрениям, – с тоской говорил себе Степан Владимирович. – Ничего, кроме едкой, как щелочь, горечи они не приносят. Пора действовать. Ни Валеру, ни журналиста я им не прощу. А пуще того, не прощу, что угробили дело всей моей жизни. Но – побоку эмоции. Сперва… Я хочу, я должен проверить все сам. Не передоверяя этого никому, старший он там оперуполномоченный или еще какой. Хоть верховный, хоть генеральный! Это – мое и только мое дело. Вендетта? Что ж… Пусть будет вендетта. Если я и козленочек, то с острыми рожками. Как бы кое-кому не пришлось в этом убедиться!"

Белоеду не надо было напрягать память. Все детали диалога, состоявшегося два с небольшим года назад, ничуть не потускнели, но теперь, после всего случившегося, приобрели новые, зловещие краски. Как тогда разговор сложился? А вот как…

– Теперь подпишем это, как его… соглашение о сотрудничестве.

– О намерениях, – небрежно поправил своего собеседника Белоед. – О сотрудничестве в другом месте подписывают. Вместе с обязательством о неразглашении. Ничего я тебе не подпишу. Слишком хорошо тебя знаю.

– Да ну? Какие, однако, познания… – В словах человека, сидящего напротив, послышалась злобная нотка. – Хорошо, кредит я тебе дам безо всяких официальных юридических гарантий. Наличкой, не учтенной у налоговиков, к тому же беспроцентный кредит, который ты, Степан, больше не получишь нигде и никогда. Ассоциация, говоришь? Ну-ну… Но все стройматериалы ты и твои партнеры станете покупать только у меня. Мало того. Мне нужны гарантии неофициальные, и поэтому ты возьмешь к себе в "Русский зодчий" моего человека. И не просто возьмешь, а своим заместителем. Устраивает? Если нет, то считай, что нашего разговора не было. Приснилось обоим.

– Ты что же, не веришь мне? Или в меня? В то, что я вытащу этот воз, создам и зарегистрирую холдинг, верну тебе деньги? – Белоед усмехнулся. – Мы с тобой со студенческой скамьи знакомы.

– Почему? Верить-то я тебе, Степан, как раз верю, но… не доверяю. Чувствуешь разницу? Скажу тебе по секрету: я самому себе доверяю через раз. А самая страшная тайна, – в его голосе почувствовалась откровенная издевка, – в том, что именно поэтому ты берешь у меня кредит. А не наоборот. Я не хочу оказаться в положении курицы-идиотки, которая по доброте душевной высидела яйцо коршуна. Знаешь, что он с ней сделал, когда подрос?

"Так что, Сережа, – спросил Белоед воображаемого противника, своего давнего знакомца, кредитора, деньги которому он давно вернул, – это не ты ли стоишь за всей гадостью, какая на меня свалилась? За двумя трупами? За Бибиревом? Ну, если это ты, тогда молись, сволочь!"

А как проверить? Кроме как при личной встрече не получится. Только вот чем она, встреча, закончится? Ох, не хотел бы Степан Владимирович такого противника поиметь! И ведь не на спортплощадке ташкентского политеха, где в свое время они мерялись силами, а здесь и сейчас. Если это и в самом деле враг… Совсем погано получается, господа!

У этого человека – Белоед-то знал! – исключительно хорошо была развита способность находить кратчайший путь к цели и неуклонно следовать по нему, не отягощаясь никакими сомнениями. Тем более – морального характера… Поначалу это могло показаться проявлением примитивного, почти животного чутья, обостренного природной наглостью. Однако, – понимал Белоед, – все было не так просто! Все решения "С.Х." вызревали совершенно осознанно, за ними стоял кропотливый перебор вариантов и тщательный анализ.

Что до наглости, то – конечно же! – наличествовала наглость, питаемая глубоким презрением ко всему роду человеческому. А может быть, и к самому себе. Это еще страшнее.

Да, Белоед знал его, как думалось, неплохо… Бывший однокурсничек представлял породу тех людей, которые ради достижения своих целей готовы разнести в мелкие дребезги все мироздание. И разнесли бы, если б могли. Хвала всевышнему – бодливой корове он рог не дает.

"А если дает? – спросил себя Степан Владимирович. – Тогда придется их пообломать! Теперь мне понятно, почему я вместо стали 09Г2 получал низколегированное дерьмо, почему цемент приходил не пятисотый, а трехсотый, в лучшем случае. Но куда смотрел Валерка, подписывая накладные и процентовки? Куда смотрел Рада Бояновский?"

– Вот туда и смотрели, – будто бы ответил ему чей-то ехидный голос. – Не на тебя же, старого наивного чижика, им смотреть! Нет, ты вспомни, вспомни историю появления двух македонцев! Кто их тебе сосватал? Кто навязал, а?! Вспомни, дурачина-простофиля, в каком состоянии был Егоров весь последний год! Что, до сих пор не догадываешься, почему? Сложи два и два, не стесняйся, хотя бы перед собой!

– Я не хочу верить, – вслух начал спорить с мерзким голосом Степан Владимирович, – верить…

– В то, что тебя предавали? – насмешливо раздалось в ответ откуда-то изнутри раскалывающейся от боли черепной коробки. – Ах, не хочешь!.. Ах, какие мы… Нам обидно! Христа, голубчик, и того предали. Чего уж про тебя говорить.

"Куда же я сам смотрел? Что же я, на старости лет совсем из ума выжил? – подумал Степан Владимирович. – Или полный дурак от природы?"

Белоед в ярости треснул по столу кулаком так, что чашка с недопитым «Липтоном» свалилась на пол. Еще хуже получалось, господа!

Он, по всему выходит дело, оказался не просто дураком, а дураком с инициативой, да к тому же страдающим манией величия. Как же, будущий глава могучего холдинга! Господин директор, мать-перемать… Да-а… Хуже и опаснее подобных типов только самозваные благодетели человечества, которых хлебом не корми, – дай только осчастливить народы… Славно, что хоть на народы у него фантазии не хватило, замах мелковат оказался, спасибо тебе, господи! Но уж московских строителей… Тех он бы точно облагодетельствовал! Леонид Рашевский куда умнее оказался, а ведь и половины не знал того, что знал он. Какой позор, стыдобища какая! Ладно еще, только двумя трупами дело обошлось.

"Впрочем, обошлось ли? – мрачно усмехнулся Степан Владимирович. – Если я не ошибаюсь в своих подозрениях, а выясню я это прямо сегодня, то нам с этим господином станет весьма тесно на одной земле. Кому-то из двоих придется переселиться в очень отдаленные места. И полковники уголовного розыска, хотя бы и симпатичные, здесь ни при чем! Сами справимся!"

Белоед подошел к углу между капитальной стеной и гипсолитовой кухонной перегородкой. Все же хорошо, когда владеешь всеми основными строительными специальностями… Вот, к примеру, удобный тайничок собственными силами оборудовать – так нет проблем! Пойди отыщи.

Он нажал на два чуть заметных пятнышка, теряющихся среди пестрого узора обоев. Подпружиненный кусок гипсолита послушно отъехал влево и вверх, открывая небольшую нишу в стене.

Степан Владимирович Белоед не любил оружия. Держак сварщика, мастерок «каменного», терка штукатура, нивелир, астролябия и теодолит были ему как-то более по руке. Но…

"Времена не выбирают, – вспомнилось ему стихотворение Кушнера, – в них живут и умирают…" Мне бы лучше монтажным пистолетом орудовать, которым дюбеля заколачивают".

Но… Раз уж пошли такие времена… Нет, господа хорошие, умирать мы подождем. А вдруг умрет кто другой? И потому придется…

Вот он лежит, завернутый в промасленную ветошь «глок-17». Ах, какая славная австрийская машинка! Полуавтоматический, самозарядный, в коробчатом магазине десять патронов. Наши патроны, родные, девять на девятнадцать.

Степан Владимирович который раз тихо порадовался, что не пожалел в свое время денег и прикупил-таки по случаю машинку. Чистенькую, непаленую, еще в заводской смазке.

Белоед еще и еще протер пистолет ветошью, это занятие успокаивало Степана Владимировича. Затем вздохнул и, как бы сжигая за собой мосты, решительно передернул затвор, досылая патрон.

А вот зря он это сделал! Точнее, дослав патрон, нужно было передернуть затвор еще один раз – «глок-17» все-таки не привычный «макар» или до сей поры любимый широкими бандитскими массами "Тульский Токарева", механика малость посложнее. У австрийской машинки есть одна отличительная особенность: перед выстрелом ударник находится в полувзведенном положении. Чтобы его взвести до конца, нужно передернуть затвор. Но это только в первый раз!

Дело в том, что ударно-спусковой механизм этого пистолета не имеет – в отличие от родимых «ПМ» и «ТТ» – ручных предохранителей. Зато включает три автоматических. Причем роль первого играет рычажок на спусковом крючке, откинутый вперед и блокирующий спуск. Первое передергивание затвора как раз и ставит рычажок в такое положение. И теперь, чтобы выстрелить, нужно вторично отвести затвор назад – на половину его хода, если желаешь одиночными. На полный – это если короткой очередью. Степан Владимирович Белоед этого не знал.

Положив пистолет в карман куртки, Белоед почувствовал себя увереннее. Стоит ли позвонить в офис? Э, нет! Там сейчас македонцы, а если его подозрения оправданны… Лучше, чтобы Рада с Иваном не знали, куда он собрался. Нет его, заболел, запил, загулял. Пусть думают что хотят. Он даже Сашу Забугина предупреждать ни о чем не станет.

Может быть, перед решающим разговором позвонить полковнику Гурову? Так, для страховки? Тоже – нет! Вот после их с "С.Х." окончательной разборки – пожалуйста. Если ее участники останутся живы…

Замечательно, что свою «восьмерочку» он продать не успел, хотя не миновать этого: всех доходов – одни долги. Больно уж далеко добираться: самая окраина Москвы.

"Как же я прошляпил, наивный лопух, – подумал Степан Владимирович, выруливая на Варшавское шоссе, – что прямо у меня под носом варится такая поганая каша, такое зловонное месиво, что и гиена побрезговала бы? Не-ет! С шеф-поваром я разбираться буду сам. Он мне за все ответит. И за всех".

* * *

А хорошее выдалось утро! Веселое мартовское солнышко пригревало уже вовсю, сгоняя серебристый узор изморози с ветрового стекла гуровского «Пежо». Выругав себя за то, что никак не соберется упросить Станислава отрегулировать движок, Гуров вырулил на Садовое кольцо. До редакции – всего ничего, пять минут, если в пробку не попадешь. Как раз хватит времени, чтобы решить: что, собственно, он хочет узнать от Татьяны Дубравцевой?

Она была не до конца откровенна со Станиславом? Да, скорее всего. А с какой бы стати ей быть откровенной до конца? Может быть, ей есть чего бояться? Его задача сейчас – убедить любовницу Рашевского в том, что он ей не враг. Что враги – если она действительно знает что-то важное – совсем другие люди, которые для нее могут стать не в пример опаснее. Неужели Татьяна не знала, чем Рашевский занимался весь последний год? Странно!.. А еще более странно, что уже от трех человек он слышал весьма негативные отзывы о Дубравцевой… Но ведь что-то нашел в ней Леонид Рашевский! Если неглупый мужик его возраста – а уж дураком покойный журналист не был – влюбляется в женщину, то она, как правило, этого заслуживает.

"Тут самое ошибочное, – повторял себе Гуров, настраиваясь на встречу с Дубравцевой, – сразу отнестись к человеку предвзято, с антипатией. Люди сразу чувствуют это, особенно – женщины, и особенно неглупые. После чего начинают относиться к тебе так же, замыкаются, выставляют защитные барьеры. Которые хрен пробьешь. Так что отбросим временно все, что говорили про Дубравцеву "друг и соратник", дама с собачкой, старший брат Леонида. Попробуем взглянуть на эту женщину глазами убитого журналиста. Это даст фору в психологической дуэли".

Гурову почти удалось задуманное: Дубравцева понравилась ему, по крайней мере, внешне. Высокая, стройная, с волнистыми темно-русыми волосами, оттеняемыми очень бледной кожей лица. Голос низкий, с хрипотцой:

– Я же говорила вчера вашему… коллеге? сослуживцу? – Она досадливо пожала плечами. – Мне нечего сообщить вам. Поймите, мне больно и тяжело. Зачем ворошить прошлое, то, что было между нами? Тем более с вами, людьми посторонними? Вы что, патологически любопытны? Поверьте, это не я убила Леонида. Так чем же я могу вам помочь? А вы мне?

"Ах, как ты ошибаешься, – подумал Лев. – Прошлое? Людям часто свойственно считать, что их прошлое умерло. Кому приятно любоваться разлагающимся покойником? Над прошлым торопятся насыпать могильный холм. Только эти похороны всегда оказываются преждевременными: наше прошлое не умирает, пока мы сами не умрем. Или не умрет тот человек, с которым было связано слишком многое. А еще наше прошлое умеет жестоко мстить за брезгливое пренебрежение к себе, за попытки вычеркнуть его из памяти".

– Что же вы меня так неласково встречаете, Татьяна Тарасовна? Вон у вас взгляд холодный какой, с ледком… – Лев широко, обезоруживающе улыбнулся. – Вы курите? Нет? Я, представьте, тоже практически не курю, а жаль! Угостил бы сейчас вас сигареткой, подымили бы вместе, глядишь, ледок бы и растаял.

Она поглядела на Гурова исподлобья, слабо улыбнулась.

– У вас на первом этаже, – продолжил Лев, – симпатичная кафешка расположена, под загадочным названием "У Бенито". Надеюсь, не Муссолини в виду имеется… Давайте спустимся туда, выпьем по чашечке «эспрессо» с коньяком и пирожными. Я угощаю. Там и поговорим.

Но нет, не получалось разговора, не помог «эспрессо». Дубравцева на все расспросы Льва о деталях последнего года Рашевского отвечала уклончиво. Да, пожалуй, Леонид был чем-то серьезно обеспокоен. Да, он говорил ей как-то раз о том, что готовит сенсационный материал, который выведет кое-кого на чистую воду, а его самого вознесет на верхние этажи журналистской иерархии. Нет, о чем конкретно хотел Рашевский поведать миру, она не знает. Тем более – против кого лично был нацелен упоминаемый Леонидом материал. А расспрашивать Рашевского она не хотела. Это противоречит профессиональной этике.

– Хорошо, – устало сказал Гуров, когда ему надоело слушать смесь уверток и недомолвок. – Тогда я сам расскажу вам, чем реально занимался Рашевский и за что его убили. Кстати, расскажу, и каким образом это сделали, хоть поначалу не хотел вам аппетит портить. Может быть, тогда вы призадумаетесь.

– Мы теряем время, – произнесла побледневшая женщина, выслушав короткий рассказ Гурова. – Я не понимаю, зачем…

– Все вы прекрасно понимаете, – насмешливо бросил Гуров. – Но, раз уж вам доставляет удовольствие валять дурака… Так и быть, не буду портить вам настроения, объясню таким образом, что и до полного дебила дойдет. Нет, вы не обижайтесь, выслушайте! Вы всерьез полагаете, что со смертью Леонида Рашевского все, чем он занимался, закончено и забыто? Что никого более не интересует, в чем он копался и что отрыл? Вы так наивны?

– Нет, – тихо ответила женщина, – не полагаю.

– Вот и замечательно. Это доказывает, что вы неглупый человек. Если кратко резюмировать то, что нам удалось выяснить, выходит, что антирекламная тематика отошла у Рашевского на второй план. Хоть вы упорно утверждаете обратное. Ваш убитый любовник занялся мафиозными структурами в стройиндустрии. Наткнулся на что-то, представляющее серьезную опасность для тех, кто, испугавшись разоблачения, его убил. Поймите: пока еще ваши собратья из СМИ молчат, это заслуга моего ведомства. Но это только пока! Убийство Леонида Рашевского столь сенсационно и обставлено такими «вкусными» подробностями, что долгое время сдерживать журналистскую братию не удастся даже нам. Свобода печати, будь она неладна! «МК», "МН", не говоря уже об откровенно бульварных изданиях, желтой прессе, мимо такого ароматного куска не пройдут. То же самое относится к "Эху Москвы", REN-TV и прочим. Как только организаторы убийства узнают, что нам о нем известно, они всполошатся. У меня есть основания думать, что убийца или убийцы не ожидали, что сам факт насильственной смерти Рашевского обнаружится столь скоро! Но стоит преступникам сообразить, что на них начата охота… Сделайте следующий логический шаг, поставьте себя на их место! Церемониться не станут, а то, что вы были тесно связаны с Рашевским, хорошо и широко известно. Если я уверен, что вы были в курсе направления его журналистского расследования, то сходный вывод может сделать и… противоположная сторона. В этом случае как бы вам не оказаться в опасной ситуации. Это для Рашевского все кончилось, и подумайте – как страшно кончилось. Для кого-то другого все может только начинаться. Доходит до вас эта простенькая истина, Татьяна Тарасовна?

– Пожалуй, – помедлив, ответила Дубравцева. Видно было, что женщине стало не по себе. – Хорошо, я готова подтвердить, что Леонид действительно занялся той темой, о которой вы говорили. Строительством. Махинациями на рынке стройматериалов. Загадочными авариями и несчастными случаями. Да, он говорил мне об этом, даже советовался со мной. Теперь вы довольны? Но… Я не хотела бы оказаться впутанной в это дело. Я говорю с вами в сугубо неофициальном порядке. Вы понимаете меня?

– Вполне, – слегка поморщился Гуров. – Я сыщик, а не репортер, в отличие от вас. Я занимаюсь сбором и анализом информации, а не ее распространением. Доволен? Чем, о господи? Двумя фразами, которые из вас клещами тянуть приходится? Тем более, ничего нового вы мне не сообщили. Меня интересует конкретика! О чем именно Леонид советовался с вами? Что вы ему отвечали? Вот, например: упоминал ли Рашевский о ком-то с инициалами "С.Х."? Вам эти буквы о чем-то говорят?

В глазах Татьяны трепыхнулся страх. Она отрицательно покачала головой. Слишком торопливо… Чувствовался наигрыш!

– "С.Х."? Н-нет… Никогда и ничего подобного от него не слышала. Понятия не имею, кто бы это мог быть. А советы… – Она изобразила на лице выражение глубокой задумчивости, напряженной работы памяти. – Да так, по мелочи… Сейчас уже и не припомню. Но я точно говорила, что он сует нос не в свое дело.

Затем их беседа, словно описав круг, вернулась к начальной тональности. Вновь многословные, излишне подробные и малоинформативные разглагольствования Дубравцевой о неуравновешенности Рашевского, о сложном положении, в которое он попал на радиостанции после подачи своих антирекламных материалов… Она явно пыталась уйти от опасных тем, затронутых Гуровым. Лев изредка вставлял в ее монолог ироничные реплики, свидетельствующие о том, что она-то, может быть, и уйдет от тех самых опасных тем, а вот его увести – не удастся.

Врать тоже надо уметь. Особенно если врешь такому асу психологической борьбы, как полковник Лев Иванович Гуров. Слабая, безграмотная ложь может сказать умному и опытному человеку не меньше, чем правда. Грамотная, впрочем, тоже.

Нет, Татьяна прекрасно держала себя в руках, но обмануть профессионала ей не удалось. Долгие годы сыскной работы, опрос бесчисленных свидетелей, психологические дуэли с преступниками – все это выработало у Льва Гурова способность безошибочно распознавать фальшь и неискренность в чужих словах. Да и глаза Дубравцевой стали какими-то затравленными, хотя лицо оставалось спокойным. Женщина словно бы смотрела сквозь Гурова, мимо него, на что-то, видимое только ей. И это что-то было страшным.

Гуров постучал ложечкой о кофейную чашку, прерывая излияния Дубравцевой, а затем долго глядел в глаза Татьяны, дождался, пока она опустила их, и печально произнес:

– Лгать грешно. А вы, даже если впрямую не лжете, то и всей правды сказать не хотите. Совершая тем самым серьезную ошибку. Я не вижу смысла в продолжении нашего разговора. Вот вам моя визитка, если надумаете сообщить мне что-то важное, звоните на мобильник в любое время суток. Я даю вам время подумать, поскольку дело серьезное, требует некоторых… размышлений. Только не размышляйте слишком долго! Постарайтесь освежить свою память, помочь нам – это ваш человеческий долг перед любившим вас человеком, которого зверски убили. Если это не аргумент, то подумайте о собственной безопасности.

– Да я поклясться вам готова…

– Вы не на исповеди, не надо клятв. Просто, когда надумаете, говорите правду, – закончил Лев, поднимаясь из-за столика. – Приятно было познакомиться. И помните: сейчас меня больше всего интересует загадка двух букв – "С.Х.".

Глава 8

В свой кабинет Лев Гуров входил в настроении далеко не радужном: разговор с Дубравцевой не дал, по большому счету, ничего нового. Мало того, оставил чувство тревожной незавершенности, как и вчерашняя беседа со Степаном Владимировичем. Оба этих человека, понимал Гуров, каждый – по своим мотивам – скрыли от него что-то важное. Как вызвать их на откровенность?

– Станислав, а ты что здесь делаешь? – удивился он, увидев "друга и соратника" сидящим за компьютером. – Договорились, что созвонимся. Ты же должен был встретиться с парнями, которые расследуют дело об убийстве главбуха!

– Уже встретился, – коротко ответил Крячко. – Вот, познакомься. – Он кивнул головой в сторону высокого темноволосого мужчины с майорскими погонами, сидящего рядом. – Павел Косицкий, зам по розыску Добрынинского РУВД, старший бригады, которая занимается этим делом.

– Наслышан о вас, Лев Иванович. – Майор встал и протянул Гурову руку. – Для меня большая честь – работать с вами. А работать, как меня убедил Станислав Васильевич, лучше вместе. Похоже, ниточки наших дел торчат из одного клубка!

Лев, пожав руку майору, вопросительно посмотрел на Станислава:

– Но ты же сначала должен был выходить на губэповцев…

– …Точно, – кивнул Крячко. – И посетить Мосгортехнадзор. Где мы с майором и встретились, совершенно случайно. Видишь ли, умные мысли не только нам с тобой в голову приходят. Майор тоже решил, что хоть один из мотивов убийства Егорова тянется оттуда, из прошлого. Связан с его работой в "Русском зодчем".

– А самый яркий и неприятный эпизод в истории этого ООО, – закончил Косицкий, – печально прославленный инцидент в Бибиреве. Тем более, если ваше предположение верно, и там имела место диверсия.

– Но, замечу, – Крячко с досадой прищелкнул пальцами, – что на губэповцев наши рассуждения большого впечатления не произвели. Хоть я очень старался. Так старался, что на меня косовато поглядывать начали. Дескать, вот навязался нам на голову упертый псих из криминальной милиции, по привычке всюду злоумышленников ищет. По их мнению, все куда проще и обыденнее. Там по-прежнему считают, что причина обрушения в чем угодно: растаскивании материалов, нарушении СНиП, преступной халатности… Но злой умысел исключают. А зря! Я теперь уверен, что он был!

– Почему? – заинтересованно спросил Лев. – Открылось что-то новое?

– Ты обратил внимание, у Рашевского целых две статьи о технологии изготовления цемента из сети были скачаны? И в своем незавершенном наброске журналист писал, что все дело в качестве раствора, которое было ни к черту. Теперь сравни это с актами губэповских экспертиз. Качество оказалось не просто плохим, его, можно сказать, вообще не было! Словно кирпич клали на чистый песок… Поэтому стена и рухнула, там небольшого толчка достаточно было. Конечно, парни из ГУБЭП и Мосгортехнадзора сразу же на такой милый фактик внимание обратили. И сразу же решили, что причина подобного безобразия самая простая: поперли гаврики почти весь цемент. Это объяснение на поверхности лежит и прекрасно укладывается в русло национальных традиций. Но… Слишком уж прекрасно!

Гуров хмыкнул. Он-то отлично знал по опыту, как опасно порой хвататься за самые простые и естественные объяснения фактов, которые словно подсовывает тебе кто-то, тычет в них, словно щенка в блюдечко с молоком. Молодые неопытные сыщики часто с радостным визгом в такое блюдечко суются и… захлебываются. Не-ет! Когда причина некоего события, да еще в криминальном контексте, лежит слишком уж на поверхности, трижды подумай – а не положил ли ее кто туда? Сыск – не академическая наука, в которой действует принцип бритвы Оккама: "Не множь сущностей без необходимости, всегда выбирай самую простую причину произошедшего из возможных". В их работе другие законы, и "множить сущности" порой бывает очень полезно.

– У тебя, значит, есть другая версия? Но там же специалисты, а мы с тобой в строительстве вообще и в цементном растворе разбираемся слабо!

– Может быть, это и не так плохо, – неожиданно вклинился майор. – Зато вы и я, смею надеяться, в психологии немного лучше разбираемся. Кроме того, у губэповцев глаза «замылены». Они привыкли иметь дело с ворьем, с расхитителями и всюду видят только их. А мне не дает покоя такой вот момент: не станет каменщик приличной квалификации класть стену на таком бедном растворе! Просто побоится. Чтобы получились настолько плачевные параметры прочности шва под нагрузкой, там действительно ничего, кроме песочка, быть не должно. Вот, сами посмотрите, Лев Иванович. Это из заключения Мосгортехнадзора железно следует. Что, каменщик – рехнувшийся самоубийца? Не понимает, что постройка не сегодня, так завтра на него же и грохнется?

– Так и произошло, – согласился Гуров. – Грохнулась. Как раз на каменщиков, которые чудом в живых остались. Я с вашим рассуждением, в принципе, согласен, однако как случившееся объясните? Ну не томите. Я же вижу, что вы вдвоем уже додумались до чего-то… оригинального.

– Только одним способом можно объяснить! – возбужденно сказал Крячко. – Вот если сначала, когда идет кладка, раствор вроде как вполне нормальный и никаких подозрений не вызывает, а вот потом, через некоторое время, уже застыв в шве, начинает стремительно терять прочность… Все становится понятным и естественным!

– Такое возможно? – В голосе Гурова слышались хорошо знакомые Станиславу нотки, появляющиеся, когда след добычи становился все теплее.

– А что я, по-твоему, рыщу по сети? – усмехнулся Крячко. – В поисках порнографических сайтов? Так возраст уже не тот… Мы с майором кое-что обнаружили! И материалы Рашевского тоже помогли, он, вероятно, сходным образом рассуждал, почему и скачал статьи о цементе! Хороший бы сыщик из этого репортера получился, умел Рашевский нестандартно мыслить.

– Оказывается, Лев Иванович, – вновь вступил Павел Косицкий, которому не терпелось похвастаться перед признанным асом сыска своими свежеобретенными познаниями, – строительный раствор можно отравить, как человека. Во время обжига клинкера при изготовлении цемента специально добавляют особые присадки, чтобы получить "сульфатостойкий портландцемент". Потому что сульфаты, которые всегда есть в воде и песке, для раствора – яд! Они разрыхляют его, причем не сразу, а постепенно. Результаты получаются как раз такие, которые мы имеем в Бибиреве. Раствор застывает, а некоторое время спустя… Манная каша из него получается.

– Так что, – не понял Лев, – у них был бракованный, плохой цемент? Без защитных присадок?

– Э, нет! – Крячко сделал энергичный отрицающий жест. – Все куда интереснее. Цемент-то у «Зодчих» был самый нормальный. Но тут вопрос в дозе отравы! Если в бетономешалку сыпануть пакетик любого растворимого сульфата, то никакие присадки не спасут. Или в ведро с водой, если они вручную раствор месили, или в кучу песочка. Да мало ли как! Не проблема, было бы желание.

– Сульфаты, скажем, калия, стоят копейки и продаются в любом хозяйственном магазине. Очень распространенные удобрения, – закончил майор. – Я как-то сам покупал, капусту на даче калием подкармливать.

– Теперь смотри, – Станислав подвинул к Гурову лист ксерокопии, – вот результаты экспресс-анализа, который провели только что в нашей химлаборатории. Еле упросил, чтобы поскорее и неофициально, даже на Петра ссылаться пришлось. Сделали за двадцать минут, на японской аппаратуре.

– Почему неофициально? – удивился Лев.

– Потому, что небольшой кусок засохшего раствора из Бибирева я в Мосгортехнадзоре попросту стащил, – улыбнулся Станислав. – Действуя по принципу "быстрота и натиск". Пока бы мы с тобой организовали все межведомственные согласования, акт передачи по всем правилам… Не меньше недели. А тут смотрю: лежат две кирпичные половинки от обрушившейся стены, у них такая специальная полочка там, в соответствующем отделе есть, вроде как у нас для вещдоков. Только мы свое добро в сейфы запираем, а они – нет. Я подумал – вдруг пригодится? – да и сунул в карман, точно подтолкнул кто-то… С кем поведешься, от того и наберешься… Мелкоуголовные наклонности взыграли! Вон, майор свидетель. Ты, Паша, не рассказывай никому, а то для опера по особо важным делам и полковника как-то несолидно получается.

"Уже Паша, – весело изумился Лев. – Нет, порой позавидуешь умению Стаса располагать к себе людей и налаживать контакты. А майор мне нравится. Сразу видно – с башкой мужик".

– И что? – Гуров вернул Станиславу листок. – Вы с… Пашей уже третий час эту тему мусолите, а я человек свежий, сразу не впиливаю, простите за выражение.

– Так вот же оно! – воскликнул майор. – Внизу, мелким шрифтом. "Содержание сульфат-иона в двадцать три раза превосходит стандартное". Значит, вы оказались правы, такого не могло произойти случайно, был умысел.

– Да-а… – протянул Лев со сложной смесью иронии и одобрения. – Молодцы вы, конечно. Химики-аналитики… Особенно ты, Стас. Знаешь, что где свистнуть. Еще десять тысяч ведер – и золотой ключик у нас в кармане. Ладно, авария в Бибирево, там многое проясняется, парни из ГУБЭП спасибо скажут. Не в первый раз чужую работу делаем! Но по нашим-то двум убийствам что все эти впечатляющие достижения дают?

– Многое, – убежденно откликнулся Крячко. – Уверенность, что мы не просто стоим на верном пути, но даже движемся по нему в правильном направлении. Уверенность, что Рашевского убрали именно из-за его сообразительности, слишком он оказался догадлив, заметь, без помощи экспертов. Но не с тем, с кем нужно, своими догадками поделился.

"Убирают – хлам, а сильных противников – ликвидируют, – машинально вспомнил Гуров один из своих любимых афоризмов. – Так кому он стал противником? Загадочному "С.Х."? Пора созваниваться с Белоедом. Я буду с ним вполне откровенным, поделюсь новой информацией. Может, и он станет пооткровеннее".

– Майор принес нам еще кое-что в клювике, – довольно сказал Станислав. – Вступительный взнос в общую копилку. Он вообще редкостный молодец, прямо хоть к нам в управление переманивай. Везет же на экспертные заключения, право слово! Рассказывай, Паша!

– Я еще вчера, сразу, как отогнали покореженный автомобиль Егорова к нам на стоянку, – заговорил покрасневший от похвалы Крячко майор, – взял соскобы с днища машины и из-под колпаков колес. Показалось мне, что егоровская «шестерка» не только по столичному асфальту в этот день каталась, но и на грунтовке побывала. Грязь, одним словом. А вот какой у грязи состав? Заказал я экспертизу в институте почвоведения РАН. Что вы думаете? Уже сегодня утром, еще до встречи со Станиславом Васильевичем, я имел ответ. Оперативно почвоведы сработали!

– Когда Паша со мной этими данными поделился, – довольно заметил Крячко, – они меня очень заинтересовали. Поскольку подтверждают одно наше предположение.

– Если вкратце, – Косицкий протестующе поднял руку, не желая лишиться удовольствия самому рассказать Гурову о полученном заключении, – если не останавливаться на заумной терминологии, то получается, что есть только один район в ближайших окрестностях столицы, где Егоров мог подцепить частицы суглинка такого состава. А далеко он от Москвы просто по временной раскладке отъехать не успевал.

– Какой район? – спросил Лев, уже догадываясь, чем так обрадован "друг и соратник".

– Новокурьяново. Самый-самый юг, – сказал Крячко. – Там чуть в сторону от платформы Бутово начинаются целые поселки суперсовременных коттеджей. Терема и замки "за семью заборами", как Галич пел когда-то. Оттуда Егоров и возвращался. С подарочком под брюхом машины. И еще стоит учесть, что подъездные дороги к недавно выстроенным особнякам часто имеют грунтовые, неасфальтированные участки. Жадность "новых русских" подводит: вблизи от своего гнездышка, конечно, асфальт положен, тем более подворье заасфальтировано, а вот там, где все ездят… Там пускай сосед на асфальт раскошеливается, у него мошна толще. Так на своих иномарках навороченных грязь и месят. Я, кстати, не поленился, вышел на сайт Госгидромета. Так вот, ветер в ночь со вторника на среду, когда убили Рашевского, дул на юго-восток. Как раз нужное направление. И скорость не слишком большая: на интересующих нас высотах восемь с половиной метров в секунду. Все подходит. Видишь, твое вчерашнее предположение о географической привязке становится более конкретным.

– Это если мы имеем дело с одним и тем же преступником, – охладил его пыл Гуров. – Если это не совпадение.

– Поживем – увидим. – Крячко пожал плечами. – Но хорошо все же, что не северная окраина, это в нашу с тобой концепцию не вмещалось бы. Я тут Пашу ввел немного в курс наших дел и версий, так у него глаза на лоб полезли.

– От такого полезут, – усмехнулся майор. – На что у меня труп нестандартный, но у вас… Впрямь, фильм ужасов. Я подобного в истории криминалистики не припомню.

– Кстати, это еще не все хорошее, что мы с Павлом хотим тебе поведать, – сказал Станислав. – Майору вообще везет на улики и вещдоки, в отличие от нас, серых.

– О! Тогда нам повезло с майором, видать, сыщицкая фортуна к нему неровно дышит. Какой очередной приятный сюрприз нарисовался? Чем порадуете?

– Человек, закреплявший пиропатрон под днище машины Егорова, спортачил, – сказал Косицкий. – Может, детективов никогда не читал, может, понадеялся на высокую температуру, на то, что термитное пламя выжжет все, но работал он без перчаток. А факел-то был направлен строго вверх, поэтому гильза пиропатрона хоть и обгорела, но не настолько, чтобы исчезли все его отпечатки. В поляризованном свете они хоть не слишком четко, однако видны. Несколько пальчиков, но если оставивший их светился в наших структурах хоть раз, то…

– Скорее всего, – прокомментировал Крячко, – в перчатках такую тонкую работу не сделаешь. А протереть гильзу он забыл, торопился, наверное. Как ты любишь выражаться, Лев? Люди торопятся, потому ошибаются? Вот, оно самое.

– Где сейчас отпечатки? – Настроение Гурова стремительно улучшалось. Похоже, что моложавый майор впрямь повернул фортуну к ним лицом.

– В министерском дактилоцентре, на Профсоюзной, – ответил Косицкий. – Но там такая очередь… Разве через сутки результат обещали. Говорят, что так загружены, что прямо беда.

– Этой беде мы поможем. – Гуров уже набирал знакомый номер дактилоскопического центра. – У меня там хорошая знакомая работает, всегда я любил использовать неформальные горизонтальные связи! Помнишь, Стас, когда убийство академика расследовали? Она здорово выручила тогда. Я ей коробку отличных конфет подарил и две контрамарки на спектакль с Марией в главной роли, она Машина поклонница. А потом лично с Машей познакомил, так что… Стоп! Сейчас договоримся… Елизавету Андреевну пригласите, пожалуйста! Полковник Гуров спрашивает. Да что вы, милейшая, какая служба?! Исключительно по личному делу, может, это моя школьная любовь… Ага… О! Лиза? Лиза, я к тебе с просьбой.

Поворковав пяток минут с завзятой театралкой и сладкоежкой, Гуров довольно улыбнулся и положил трубку.

– К вечеру будет результат, – сказал он. – Но… Только "если светился". Она еще проверит, нет ли совпадения отпечатков на гильзе с теми, что наши ребята сняли на квартире Рашевского вчера, после моего визита и обыска. Там их немерено обнаружили: самого хозяина, мои, понятное дело, еще не менее семи различных. На Профсоюзной неделю бы валандались, но теперь моя знакомая всех на уши поставит. Я уверен: тот, кто рылся в памяти компьютера Рашевского, никаких перчаток не надевал. Наверняка рассуждал так: на клавиатуре без того отпечаток на отпечатке, хотя бы хозяина, все смазано и забито, как если многократно писать от руки по одной и той же строчке. Но есть сейчас новая техника обработки множественных наложенных один на другой отпечатков, я сам о ней недавно узнал. Их можно разделять. Вот пусть и расстараются.

– Лихо! – уважительно произнес Косицкий с легким оттенком зависти. – Ну еще бы им для вас со Станиславом Васильевичем не расстараться! С вашей-то славой, известностью…

"Хорошо жилось знаменитым литературным сыщикам, – подумал Лев; эта грустноватая мысль не первый раз его посещала. – Лупа, понимаешь ли, две-три простейшие цветные реакции на самые распространенные яды, верная собака-ищейка да собственная наблюдательность. А сейчас без последних достижений науки, без высокопрофессиональных экспертов – много бы мы нараскрывали? Шагу без них не сделаем! Что, проигрываем знаменитостям прошлого в чутье и квалификации, привыкли к тепличным условиям, тут тебе и дактилоскопия, и трассология, и компьютерный анализ, и бог знает чего еще? Э нет, Лев! Просто в те идиллические времена и преступления были попроще: кто бы до самодельного огнемета додумался или до аэрозонда с каттером? Так что мы еще в тираж не вышли, эксперты экспертами, но кто им задачу ставит? Мы. Сыскари. Оперативники. А майор в самом деле молодец, все бы районщики так грамотно работали… Что до нашей со Стасом славы, то мы ее горбом наживали. Когда пашешь огород третий десяток лет, можно иногда и урожай собирать!"

– Что нового у тебя? – поинтересовался Крячко. – Как встреча с Дубравцевой?

Гуров неопределенно пожал плечами, махнул рукой:

– Особо похвастаться нечем. Дубравцева финтит, на откровенность ее вызвать не удалось, а я уверен – она знает куда больше, чем рассказала нам. Ничего, я слегка пуганул ее на прощанье, глядишь, к завтрашнему дню дозреет. А сейчас я собираюсь снова переговорить с Белоедом. Теперь, имея на руках результаты вашей работы, я надеюсь его дожать. Он не дурак, он должен понять, что максимально помочь нам в его собственных интересах. Тот, кто стоит за убийствами Рашевского и Егорова, наверняка замешан и в организации диверсий против "Русского зодчего". И как только мы сцапаем настоящего виновника, все обвинения против Белоеда лишатся оснований.

– У меня тоже появился ряд вопросов к господину Белоеду, – сказал Косицкий. – Не будете возражать, Лев Иванович, если на встречу мы отправимся вместе?

– Буду только приветствовать, – ответил Гуров, набирая номер Степана Владимировича. – Сейчас договоримся, где и когда…

Но договориться не удалось. Ответивший с номера офиса "Русского зодчего" голос с трудноуловимым акцентом сказал, что Степан Владимирович не появлялся с утра и не звонил. Где он сейчас – неизвестно. Домашний телефон Белоеда был переключен на автоответчик. Гуров оставил сообщение с просьбой срочно перезвонить ему и попытался выйти на сотовый Степана Владимировича. Столь же безуспешно.

Лев нахмурил брови. В ушах будто бы зазвучал тревожный звоночек.

– В чем дело? – тревожно спросил его Крячко. – Почему он не отвечает?

– Пока не знаю, я не ясновидящий. Но что-то мне неуютно стало, – озадаченно сказал Гуров. – Странно все это. Если он не дома и не в офисе, то где? Время-то уже обеденное, не спит же он до сих пор беспробудно, не так уж много мы вчера с ним выпили. В дороге? Но почему не отвечает сотовый? Похмелялся с утра, не рассчитал сил или с расстройства сознательно накушался в ноль – так, что звонка не слышит? Не верится что-то, не производит он такого впечатления. И потом: я же предупреждал Белоеда, что буду сегодня созваниваться с ним.

– В самом деле, куда же он подевался? – неизвестно у кого спросил вмиг посерьезневший майор. – В бега после вашей, Лев Иванович, с ним беседы Белоед удариться не мог?

– Это вряд ли, – решительно возразил Гуров. – Никакого смысла скрываться от нас Белоеду нет, иначе он давно бы смазал лыжи. А вот пуститься в опасную авантюру… Неужели он из моих слов вычислил-таки своего врага и решил поиграть в самостоятельность? Неужели пример Рашевского его не остерег?

– Если так, – мрачно сказал Крячко, – у нас появляются более чем серьезные основания для беспокойства. Как бы не нарисовался еще один труп. Что предпримем?

– Пока – ничего, – подумав, ответил Лев. – Выждем некоторое время. Но вот если он не объявится до завтрашнего утра сам и нам не удастся выцепить его по мобильнику, тогда придется запускать весь комплекс оперативки. Вплоть до объявления Белоеда во всероссийский розыск. Ничего, Петр поможет. А пока… Майор, у вас ведь вопросы не только к Белоеду, но и к некоторым его сотрудникам были? Вот и поезжайте вместе со Станиславом в офис к «Зодчим». И пожестче там, постарайтесь их напугать, иногда это неплохо действует на память и прочие мыслительные способности. Они должны хотя бы догадываться, куда мог отправиться их шеф. Точнее, к кому. Уж не к загадочному ли "С.Х."? Стас, нам жизненно необходимо понять, кто скрывается за двумя этими буквами.

– Хотел бы я знать, как это сделать, – пробурчал Крячко. – А ты куда?

– На Профсоюзную. Что-то подсказывает мне: события вот-вот понесутся вскачь. А у нас на всех троих одна реальная зацепка – «пальчики» на гильзе. Нечего ждать, появлюсь там лично и попробую ускорить идентификацию насколько возможно. Давайте так: созваниваемся каждые два часа.

– К вечеру старшие групп, которых я отправил проверять возможные места продажи гелия и «шарика» по нашей вчерашней разработке, должны вернуться с информацией, – напомнил другу Крячко. – Я не думаю, что мы с майором задержимся на Малой Дмитровке больше, чем часа на три. Значит, я вернусь в управление, они придут ко мне. Если ребята выцепят продавцов, то что мне делать? Дать приказ, чтобы улов притащили сюда? Тех, кто на предложение клюнет… Если, конечно, кто-то заглотит наш крючок. А потом? Колоть их самому?

– Только ты не пыли! – Знал Гуров, что "друг и соратник" бывает порой излишне тороплив. – Дождись меня. Придержи их тут. Вместе будем колоть, причем нежно, осторожно и с реверансами.

Работа сыщика во многом сродни работе ученого-исследователя. И тому, и другому знакомо упоительное чувство торжества, когда разрозненные кусочки головоломки вдруг перестают упрямиться и покорно встают на свое место. Это значит, что приближается момент истины.

Такое чувство переживал сейчас Лев Гуров. Не хватало совсем малого: двух цветных камешков из многокрасочной мозаики. Что скрывается за буквами "С.Х." и куда исчез председатель правления ООО "Русский зодчий" Степан Владимирович Белоед.

А может, камешек-то один?

Глава 9

Белоед с трудом приподнялся на локтях, затем попытался встать на ноги, опираясь о стену. Со второй попытки ему это удалось. Голова была заполнена тяжелым ватным туманом, перед глазами плавали радужные круги, холодный бетонный пол раскачивался, словно корабельная палуба в штормовую погоду. Он несколько раз тяжело, с хрипом втянул застоявшийся сырой воздух. Вдох-то ладно, а вот выдыхать совсем сложно. По крайней мере два ребра сломали, сволочи…

И зачем только его угораздило прийти в сознание? Нет бы в блаженном беспамятстве помереть, раз уж, кроме как помереть, ничего не остается… Он проиграл все, что можно. Он позволил предать и одурачить себя, а в довершение всего сунулся от большого ума сюда, как кот в голенище… Теперь рассчитывать на спасение нечего. Только слабые духом боятся взглянуть в лицо правде, какой бы страшной она ни была. В живых ему не остаться. Не оставят…

Почему-то осознание этого совершенно не напугало Белоеда. Наоборот, легче стало, словно тяжесть сбросил с плеч. Когда потеряно все, когда не осталось ни веры в себя, ни самоуважения, потерять опостылевшую жизнь совсем не страшно.

Но вот отомстить было бы неплохо! Поэтому надо собраться, надо усилием воли справиться с отчаянием, болью, ненавистью, затопившими мозг. Что толку биться головой об стену? Голова для другого предназначена.

Для начала нужно осмотреться. Раз его не убили сразу, то, может быть, отыщется шанс выбраться отсюда? Э! Так бывает лишь в дрянных американских боевиках, а они все дрянные. Здесь не Америка, здесь Россия. Белоед, прихрамывая, сделал несколько шагов и с радостью ощутил, что тело вновь начинает слушаться его. Руки ему оставили свободными, что ж, это хорошо. Когда за ним придут, он, если повезет, успеет сломать кому-то челюсть. Слабое утешение, но, за неимением лучшего…

Тусклая сорокаваттка, закрепленная под низким потолком, освещала совершенно пустую бетонную коробку площадью метров в шесть. Ни табурета, ни нар, ничего нет на голом полу. Окошка, хотя бы крошечного, не видать. Скорее всего, подвал, вон какой воздух затхлый. Мощная железная дверь с небольшим зарешеченным отверстием. Такую, даже имея хороший слесарный инструмент, не сразу взломаешь, а уж голыми руками…

Голова болела адски. Морщась, Белоед осторожно ощупал затылок, по которому пришелся удар дубинки. Запекшаяся в слипшихся волосах кровь, рассеченная кожа, здоровенная шишка… Ничего! Могло бы куда хуже быть. А по такой умной головушке, как его, только дубинками и стучать. Дабы излишний ум из нее выколотить, авось тогда она не станет заводить своего хозяина в такие вот… ситуации. Сколько же он провалялся в беспамятстве? Впрочем, какая разница? Гораздо важнее два других вопроса. Когда эти сволочи примутся за него всерьез? Скорее всего, долго ждать они не будут. И второй: как быстро его хватятся? Здесь ответ тоже не внушает оптимизма – особо хвататься некому. Македонцев можно смело вынести за скобки, а Саша Забугин, который ни вчера, ни позавчера в офисе не показывался, наверняка снова запил. Валеру убили… Вот разве что давешний милицейский полковник… Не дождавшись ответа на свой звонок, о котором они договорились вчерашним вечером, оперативник может догадаться, что стряслось что-то неладное. Но вот на то, что Гуров догадается, куда именно отправился Белоед, надежд мало. Хоть бы и догадался… Все равно ему не успеть!

Степан Владимирович глухо застонал, не столько от боли – он умел переносить боль! – сколько от горькой обиды на свою собственную глупость. Ну зачем он во время встречи, закончившейся для него этим бетонным склепом, вообще упомянул о полковнике Гурове? Эмоции, видишь ли, захлестнули… Хотя, припомнил Белоед, самое странное заключалось в том, что удивления это не вызвало! Значит, его врагу уже до разговора с Белоедом было известно, что им заинтересовались в ГУ уголовного розыска МВД?

Степан Владимирович присел на корточки в углу своего каземата, закрыл глаза и стал восстанавливать в памяти все, что привело его в этот как в прямом, так и в переносном смысле угол. Да-а… Тот еще разговорчик с бывшим однокурсником получился! Ведь он знал этого человека почти сорок лет, и что же? Оказывается, он никогда не знал его по-настоящему!

– Так ты решил, – улыбка на лице человека, сидящего за низким кофейным столиком напротив Белоеда, скорее напоминала оскал, – что это я ликвидировал проныру-журналиста и, заодно, твоего главбуха? А теперь, значит, хочешь собственноручно восстановить справедливость, покарать злодея и так далее? Это даже забавно! Дураком ты, Степан, был, им и остался. Вечный борец за правду. С мещанским уклоном…

– Да, я уверен, что за этими двумя смертями стоишь ты! – гневно сказал Белоед. – И не только за смертями. Это ты сорвал создание ассоциации. Это ты организовывал диверсии на наших объектах. Когда я прочел, наконец, материалы, собранные Рашевским, мне все стало хрустально ясно. Кроме одного. Зачем тебе это понадобилось? Ведь ты же сам дал мне беспроцентный кредит, ты знал, для чего он мне потребовался. Не понимаю… Но сегодня, Сергей, ты мне на этот вопрос ответишь.

Затянувшееся молчание, похоже, свидетельствовало о том, что его удар попал в цель. Особенно упоминание о файлах убитого журналиста.

– Ого! Пошли угрозы? – процедил наконец хозяин. Голос его резко изменился, стал враждебным, холодным, с металлическими нотками. – Не понимаешь меня, значит? Впрочем, это меня как раз не удивляет. Не с твоими мозгами, Степа! Я тоже кое-чего не пойму: как материалы Рашевского оказались у тебя? Их вообще не должно существовать в природе! Сперва ответь мне на этот мой вопрос, а затем, в зависимости от того, что я услышу, я, возможно, удовлетворю твое любопытство. Ты даже получишь подарок: уйдешь от меня живым.

– Запугать хочешь? А если я предупредил кое-кого, куда и зачем я отправился, а? – Степан Владимирович постарался, чтобы его слова прозвучали уверенно.

Он до последнего момента, наперекор логике, надеялся, что Рашевский допустил ошибку в своих рассуждениях, что Сергей ни в чем не виноват, что оправдается, убедит – все это лишь невероятное стечение несообразностей… Не стал он оправдываться. Лишь скалился по-волчьи, сверля Белоеда холодным ненавидящим взглядом.

Белоед не выдержал, сорвался.

– Об одном жалею, – выкрикнул он в ненавистное лицо, – не успел Рашевский дать мне свои материалы неделей раньше! Только намекал, а то ведь жив остался бы, да и Валерка тоже. А вот тебя я бы пристрелил, как бешеного пса! Ну ничего! Их двоих не воскресишь, но вот мое упущение еще не поздно поправить. Полковнику Гурову я тебя не отдам. Он вроде честный мент, он отдал мне распечатки файлов Рашевского, он мне поверил, так ведь то он… Стоит делу дойти до суда, как ты, скотина, вывернешься. Ты же скользкий, как обмылок. Никакого суда не будет. Ты до него не доживешь, гадюка!

– Вот, значит, как… Полковник Гуров… – протянул «обмылок», словно и вовсе не обратив внимания на угрожающий тон Белоеда. – То-то мне утром позвонили, порадовали… Предупредил, говоришь, кого-то? Уж не «честного» ли мента Гурова? Врешь ведь… Никогда бы твой полковник не допустил, чтобы ты приехал сюда, он, как я наслышан, человек умный. В отличие от тебя. Надо же, файлы Рашевского всплыли… Но до чего мне не везет последнее время! Ни на кого положиться нельзя, сплошь портачи, придурки и неумехи. Ладно, сейчас проверим… некоторые моменты.

Он поднялся из-за столика и подошел к телефону, стоявшему на каминной полке. Набрал номер.

– "Русский зодчий"? Рада?.. Да, я это с тобой говорю, ты не ошибся… Еще бы ты меня не узнал… Один вопрос: Белоед сегодня в офисе не появлялся? Так-так… И не звонил? Значит, никто в конторе не знает, чем и где он сейчас занимается? Печально… Нет, я тоже не в курсе, откуда бы? Кстати, у меня есть предчувствие, что вскорости со Степаном Владимировичем может случиться что-то нехорошее. Поэтому будь готов начинать действовать по третьему варианту. Деньги? Когда понадобится, ты их получишь. Его подпись? Ах, конечно, я решу этот мелкий вопрос. Что? Депозитное поручение? Считай, что подпись Белоеда у тебя есть. А вот как и откуда, тебя волновать не должно.

Он положил трубку на рычаг, вернулся за столик и посмотрел в глаза Белоеду с нескрываемой злой, жестокой насмешкой:

– Даже блефовать грамотно ты не умеешь! "Предупредил кое-кого…" Ты хотел получить ответы на некоторые щекотливые вопросы? Сейчас, Степа, ты их получишь.

"Но как же нагло ведет себя однокурсничек, мать его в душу через семь гробов! Ничего, сейчас я собью с него спесь! Посмотрим, как он запоет под прицелом «глока». Не припомню что-то, чтобы Сергей безумной храбростью отличался, всегда трусом был".

Но ни сделать что-либо, ни хотя бы додумать свою мысль до конца он уже не успел. Трое человек за спиной у Белоеда появились внезапно. Просто вдруг возникли ниоткуда, неожиданно и беззвучно, точно видение из его страшного сна. Сейчас, сидя на корточках в углу проклятой бетонной коробки, Степан Владимирович догадался: рядом с телефоном была расположена «тревожная» кнопка экстренного вызова охраны. Нажать ее – дело одной секунды. В холле была потайная дверь, за которой охранники дожидались сигнала своего хозяина. Вот и дождались.

Охранники? Не походили они на обычных телохранителей! Белоед успел заметить подозрительное движение сзади, вскочил, обернулся, одновременно запуская руку в карман куртки, куда положил пистолет.

Двое были совсем молодые, почти подростки. Белоеда передернуло, когда перед его внутренним взглядом вновь встали их лица, размытые, точно смазанные.

Они были чем-то неуловимо похожи друг на друга: бледная кожа, бескровные, сжатые в ниточку губы, впалые щеки. Глаза пустые, холодные и жестокие, зрачок – во всю радужку. Наркотики?

Зомби, выходцев из могилы они напоминали, вот кого!

И вели себя соответственно. Белоед, мощным ударом ноги опрокинувший кофейный столик, успел выхватить «глок». Но направленный на жутковатую парочку ствол не произвел ожидаемого эффекта, его словно бы вообще не заметили. Поняв, что сейчас его сомнут, после чего за его жизнь никто не даст и ломаного гроша, Степан Владимирович потянул спуск пистолета, целясь в ноги нападавшим. Но… Пройдя лишь половину рабочего хода, спусковой крючок заколодило! А передернуть затвор вторично Белоеду не дали.

Степан Владимирович аж зубами заскрипел с досады и сплюнул – так ярко вспомнился ему сейчас этот «славный» момент скоротечной схватки. Лихим бойцом он показал себя, нечего сказать, знатоком огнестрельного оружия!

Третий охранник, видимо, старший, был лет сорока. Среднего роста, с тусклыми, словно вылинявшими короткими русыми волосами. Мелкие черты лица, а в его выражении есть что-то, напоминающее злобную мордочку хорька. Из глубины бесцветных глаз просвечивает застоявшаяся тоскливая злоба. В руке он держал короткую, но толстую дубинку.

Этот, увидев в руках Белоеда пистолет, на ствол не попер, резко сместился в сторону, оказавшись за спинами двух молодых зомби.

А они дружно навалились на Белоеда.

Степан Владимирович без труда справился бы со щенками поодиночке, даже разница в возрасте не спасла бы нападавших, но их было двое, а третий с дубинкой выжидал удобный момент, чтобы отключить строителя одним точным ударом.

Белоед успел подсечь ногу одного из парней, который тяжело грохнулся на пол. Пока он падал, Степан Владимирович, поворачиваясь ко второму, добавил «жертве» мощный удар ногой в промежность. Упавший схватился руками за свои причиндалы, засучил ногами, зарычал от режущей боли. На некоторое время он вышел из игры!

Но тут второй резким ударом по запястью вышиб у Белоеда пистолет и, схватив Степана Владимировича за правую руку, начал с неожиданной силой выкручивать ее. Белоед извернулся, чуть присел и локтем свободной руки с маху угодил под кадык твари, во внешнем облике которой уже не было ничего человеческого. Вампир, выходец из могилы.

– На! Получи, урод! Ага, достало! А вот тебе еще, сучье отродье! И вот так!..

Урод захрипел, ослабил хватку. Строитель изо всех сил дернул головой назад, и ведь попал же! Его затылок расплющил нос и губы противника, послышался мерзкий хруст. От страшной боли тот крутанулся на месте, рыгнул кровью пополам с выбитыми зубами, выпустил руку Белоеда и рухнул на своего напарника, вторично свалив его на пол. Но счет два – ноль в пользу Белоеда продержался недолго.

Сражаясь с зомби, Степан Владимирович не мог не раскрыться для их командира. Тип с мордочкой хорька дождался-таки удобного момента. Он вдруг оказался на расстоянии вытянутой руки от Белоеда и, выбросив вперед свою дубинку, сильно ткнул ее концом под дых строителю.

– А-а-ах! – выдохнул Степан Владимирович, сгибаясь пополам. – Ма-а-ать вашу…

Ноги его подломились, и он бессильно рухнул на пол, с трудом ловя воздух перекошенным ртом. Тут же на его ребра обрушился страшный удар ногой. Раздался сухой треск, в грудной клетке что-то екнуло, последние остатки воздуха были выбиты из легких.

Дикая боль раскаленной иглой прошила позвоночный столб. Потолок над Белоедом крутанулся сумасшедшей каруселью, перед глазами вспыхнули разноцветные кольца. Он тогда не потерял сознания, но все тело стало каким-то ватным, словно лишилось всех костей. Возбужденные голоса доносились как будто сквозь толстый слой воды или войлока, глухо и невнятно.

Степан Владимирович тяжело вздохнул, вспомнив неутешительный финал схватки. Нет, не мог он устоять против троих, годы дают о себе знать. Вот и сидит теперь здесь взаперти, ожидая, когда за него примутся вновь. Самочувствие… Соответствующее – будто под танком побывал. Ноги затекли, сломанные ребра ныли все сильнее, боль в затылке дырявила череп тупым сверлом. Бывал Белоед во всяких, порой смертельно опасных переделках, но никогда еще не чувствовал такого опустошения и безысходности. Словно судьба совершила роковой поворот, словно удача, его надежная союзница, навсегда отвернулась от него, и ее ветер перестал дуть в его паруса… Что может быть мучительнее сознания собственного бессилия?

Белоед сплюнул в угол черный сгусток свернувшейся крови, дышать стало легче. Боль, раскалывавшая черепную коробку, чуть поутихла, отступила.

Голова Белоеда неожиданно просветлела, мозги работали все лучше. Ну-ка, припомним, что было потом. О чем говорили эти двое, когда его привязали к стулу, а пара покалеченных молодых отморозков куда-то незаметно исчезла?..

– Посмотри, Виктор, на этого старого маразматика! – услышал Степан Владимирович сквозь звон в ушах холодный, презрительный голос. – Борец, понимаешь, с Вселенским Злом в моем лице. С пистолетом заявился, судить и карать! Только вот ничего убойнее рогатки до сей поры в руках не держал, придурок ископаемый. Плесни воды в его глупую рожу, пусть очухается. У меня к нему несколько вопросов. К тебе, кстати, тоже.

Вода, выплеснутая ему в лицо человеком с мордочкой хорька, холодной струйкой затекла под рубашку. Белоед с трудом поднял глаза и столкнулся с презрительным, ненавидящим взглядом.

– Сперва, как обещал, отвечу на твой недоуменный вопрос. Я затем и дал тебе кредит, что хотел, чтобы организацией холдинга занялся именно ты!

– Я? Какой смысл? Нет, сперва я думал… – растерянно прошептал Белоед занемевшими губами. – Что ты ищешь свою выгоду, хотя бы со сбытом некондиции. Думал, что…

– Зря. Оч-чень напрасно.

– Что – зря? – Степан Владимирович совершенно растерялся, перестал что-либо понимать. Прежде всего: зачем вообще нужен этот разговор? Почему он все еще жив, почему его не убили немедленно?

– Думал зря. Это занятие не для тебя. Оно уже дурно повлияло на твое здоровье. "То ли еще будет!" – как пела одна популярная попсовая исполнительница. Идея создания ассоциации витала в воздухе, ты, к несчастью, сумел заинтересовать ею многих. Но тебя, дурака, я мог держать под контролем и наблюдением, а вот кого-то другого… Хотя бы Димку Николаева из «Артели»… Тоже смог бы, но пришлось бы тратить время и средства. Ты же был у меня под плотным колпаком, я каждый твой шаг знал, ничтожество! И поэтому всегда бил по самым уязвимым точкам.

– Значит, все-таки Валера, – с болью пробормотал Степан Владимирович. – И ты его убил.

– Ага. Предал твой любимец тебя и продал! А затем, когда с тобой уже было покончено, у Егорова вдруг взыграла совесть. Он посмел мне угрожать! Вот Витеньке и пришлось устроить твоему главбуху ма-аленькую неприятность со смертельным исходом. Но, – он повернулся к "хорьку", – Витя, у меня есть к тебе серьезные претензии! Кто утверждал, что неплохо разбирается в компьютерах? Не ты ли? И что мы имеем? Файлы журналиста, тобой собственноручно уничтоженные, каким-то непонятным образом всплывают не где-нибудь, а в ГУ угрозыска! Мало того, если бы не этот придурковатый правдолюбец, то мы бы даже не знали, что они всплыли! Как такое могло случиться? Уж не скорешился ли ты за моей спиной с ментами, Витюша? Я ведь и наказать могу. Сурово.

Тот, кого он называл Витюшей, человек с мордочкой хорька, возмущенно засопел, открыл рот, собираясь возразить. Но был остановлен:

– Ладно, не оправдывайся, я пошутил. Не с твоими грехами к ментам соваться, прощения все едино не вымолишь. А как случилось то, что случилось, мы у правдолюбца спросим. Мы умеем спрашивать.

Две последние фразы предназначались явно для Белоеда. Но тот словно бы пропустил угрозу мимо ушей.

– Ты убил и журналиста, – по-прежнему тихо, почти шепотом проговорил Степан Владимирович, обращаясь скорее к самому себе. – Теперь убьешь меня.

– Чего ждем, шеф? – Злобная тоска в глазах «Витюши» сменилась радостным предвкушением. – Давай я его прямо сейчас… обработаю.

– Еще успеется. Чуть погодя. Да, Степан, я его убил. И ты отправишься по той же дорожке. Но каким будет твой путь на тот свет? Он может оказаться быстрым, легким, а может… Знаешь, почему я говорю тебе все это? Нет! Не только потому, что хочу кое-что узнать от тебя. Мне просто доставляет удовольствие смотреть на твою перекошенную рожу, видеть, как ты мучаешься! Как тебе больно. Нет, не физически. Я тебя гораздо сильнее достану! Ты, по своей дурости, по наивности своей не мог даже представить, какой удар нанесла бы мне ваша «мамка». Потерять монополию на поставку стройматериалов малым фирмам – это полбеды. Но вы, объединившись, перекрыли бы поток мигрантов! Что, догадался, наконец? Эк тебя перекорежило.

– Сволочь, гнида, – бессильно прошептал Белоед. – Вот зачем ты навязал мне македонцев. Они готовили крупномасштабную интервенцию «диких» гастарбайтеров из бывшей Югославии, а ты наварил бы на этом. Теперь мне все понятно!

– Да-а? Ни хрена тебе не понятно, для этого не твои мозги требуются. Не «бы», а уже наварил, к твоему сведению. И еще наварю, когда такие болваны, как ты, под ногами путаться перестанут. И не только с югославов. Кстати, задействован был только Рада, Ванька на подхвате, он толком ничего не знал. Еще из-за Бибирево переживал, теленок.

– Ты даже не преступник. – Голос Степана Владимировича был едва слышен. – Ты хуже. Страшнее. Ты настоящий дьявол, хозяин последнего, самого страшного круга ада. Девятого. Круга предателей.

"Ведь он же ненормальный! – вспыхнуло в голове у Белоеда. – Ведь он в самом деле испытывает наслаждение оттого, что делает мне больно! А я еще удивлялся рассказу полковника о том, в каком виде обнаружили труп Леонида и каким жутким способом его убили… Ведь полным психом надо быть, чтобы до такого додуматься!"

– Шеф, вы увлеклись, – раздался голос Виктора. – Задавайте ему свои вопросы, а я… помогу. Мне не терпится заняться нашим гостем всерьез!

– Э нет! Есть дела поважнее, а он никуда не денется. Искать его некому! Посидит пару суток в боксе, без жратвы и воды, подумает, как легче с жизнью расставаться, станет сговорчивее. Я его знаю, сейчас давить на Степу не стоит, возомнит себя комсомолкой на допросе, и замучаемся с ним вконец. Его надо изнутри расшатать, волю у него сломать, заставить дерьмом себя почувствовать. Учись психологии, Витя! Теперь вот что: когда у тебя встреча с "волчатами"?

– Сегодня ночью, на хате в Расторгуевском переулке. Ночь на пятницу, сами знаете. Ребятишки к таким деталям серьезно относятся, к чему их расхолаживать? А что? Новое задание ребятам?

– Да. Ситуация изменилась, менты обнаружили труп журналиста и даже сумели неожиданно быстро его опознать. А о том, что Рашевский выходил на меня, достоверно знает только один человек. Женщина, его любовница. Она должна замолчать навсегда. Ты прямо сейчас отправишься в город, кстати, отгонишь тачку нашего гостя, она ему больше не понадобится. Тачку бросишь на стоянке около редакции "Молодой Москвы", когда машину найдут, это добавит ментам лишних заморочек. Что ты так на меня смотришь? Зачем я настолько откровенен в его присутствии? Хе-хе-хе!.. Ничего страшного, пусть послушает… Он все равно уже труп! Вопрос только в том, каким образом наш правдолюбец обратится в мертвое тело. Ты поведешь ее от редакции, я не знаю, где она живет. Где редакция "Молодой Москвы", помнишь? Ты там был со мной как-то раз, месяца три назад. Ну вот и отлично. Как узнаешь ее? Спросишь на вахте Дубравцеву Татьяну, а сам подождешь на входе, за дверью. Внешность у нее яркая, не ошибешься. И сядешь ей на хвост. Проводишь до подъезда. А завтра утром, когда она будет выходить из дома, с ней должна случиться неприятность. Да-да, именно со смертельным исходом! Вот эту задачу «волчатам» и поставишь. Не засветись сам, будь аккуратнее. Ее смерть должна выглядеть как результат попытки ограбления. Или изнасилования, детали продумай сам. О! Есть интересная идея! Подбери-ка с ковра шпалер господина Белоеда. Только осторожно, не ляпай свои пальчики, возьми салфетку. Вот так… Велика ли беда, что не стрелял он! Ты, Витюша, бога благодари за это, «волчатам» первая пуля досталась бы, а вторая чья? А третья? Выйди на двор и пальни, никто не услышит. Салфеточку не забудь, когда на спуск нажимать станешь. Зачем? Да все за тем же… Если менты найдут рядом с трупом Дубравцевой этот стволик с его отпечатками, а около места ее работы обнаружится его тачка… Это подбросит господам из ГУ угрозыска оч-чень интересную "информацию к размышлению".

"Понятно, – отрешенно подумал Степан Владимирович, – меня он считает уже покойником. Не стесняется… Напротив, прямо-таки наслаждается ситуацией, бессилием моим. Слушай, дескать, сделать-то ты все едино ничего не сможешь… Психолог хренов!"

Все это время Степан Владимирович незаметно пытался ослабить веревку, стягивающую за спиной его руки. Вырваться ему, конечно, не дадут, но несколько мгновений для того, чтобы вцепиться в ненавистную глотку, у него будут. Все не так обидно помирать!

– Эх ты, заяц Степашка из передачи "Спокойной ночи, малыши!", – услышал Степан Владимирович холодный, с издевкой голос. – Пистолетиком разжился, а вот воспользоваться им – кишка тонка оказалась. Ничего, он нам пригодится.

Заяц?! Сейчас ты у меня увидишь, какие бывают зайцы. Так, еще одно усилие… Ах, дьявол, ребра сломаны, голова кругом от боли, толком не напрячься… Терпи, Степан, ну, немного осталось, не наручники же на запястьях, веревка сраная! Ну, да-а-авай!!

Руки у Белоеда были мощные, рабочие руки профессионального строителя. Веревка не выдержала. Теперь толчок ногой, а руки – вперед! Крепко ухватившись за кофейный столик, Белоед вскочил, но резкая, как удар кинжала, боль в грудной клетке, а главное – стул, к которому он был привязан и про который забыл, сковали его рывок. И все-таки ему не хватило всего лишь какой-то секунды.

Человек-хорек мгновенно оказался рядом. Последнее, что успел увидеть Степан Владимирович – взмах его руки с зажатой дубинкой. Затем в голове его точно что-то взорвалось, и Белоед тяжело рухнул на ковер, пятная его кровью из рассеченного затылка. Он уже не ощущал, как его бесчувственное тело тащили вниз, в подвал особняка.

Глава 10

Когда Гуров вернулся в управление, на улице уже совсем стемнело. Погода продолжала демонстрировать все сюрпризы ранней весны: сгустившийся к вечеру туман обернулся ледяной моросью, дороги стали скользкими, опасными, Лев вымотался, пока доехал, и теперь с облегчением припарковал «Пежо» на опустевшей служебной стоянке, рядом с «Мерседесом» Станислава. Значит, "друг и соратник" уже дожидается его в тепле и привычном нехитром уюте кабинета. Под крышей здания ГУ наросли мощные сосульки, отблескивающие яркими отраженными огнями фонарей, разноцветных вывесок и вездесущей рекламы. Сполохи синего, оранжевого, розового… Лев даже остановился на крыльце управления и с минуту любовался этим миниатюрным подобием северного сияния. А ниже рядами светились окна кабинетов ГУ – для сыщиков рабочий день ненормированный!

Гуров бодро взбежал по лестнице на свой этаж. Настроение у Льва значительно улучшилось: наконец-то дело сдвинулось с мертвой точки! Что-то начало получаться, недаром он сгонял на Профсоюзную.

– Давно вернулся? – спросил он у Крячко, который сидел за столом в клубах табачного дыма. – Что, удалось в «Зодчем» какую-нибудь информацию выловить?

– Ни фига! – с досадой ответил Станислав. – Там двое нерусских типов – заместитель Белоеда и главный технолог. Ничего не знают, ничего не ведают… Где их шеф – понятия не имеют. Возможно, врут, особенно старший, Бояновский. Но поди, проверь! Относительно "С.Х." – смотрят телячьими глазами и молчат.

– А майора где потерял? – поинтересовался Лев. – Он откололся от нашей дружной компании, ушел в одиночное плаванье?

– Ничего подобного! Отправился домой к главному инженеру «Зодчего», Александру Забугину. Тот то ли болен, то ли в запое. Я с ним собирался, но позвонили на сотовый – ребята выловили по предложенному тобой методу двух деловых парнишек из института физики атмосферы. За небольшую плату они очень легко согласились загнать шар-пилот в рабочем состоянии, баллон с гелием тоже не проблема. Сейчас их должны подвезти сюда, будем колоть, тем более что они при упоминании о "знакомом, который посоветовал обратиться", отнюдь не удивились.

– О! Значит, моя догадка оказалась верной! – обрадованно сказал Лев. – Был, выходит, покупатель?

– Да. И совсем недавно. Сейчас будем выяснять у этих дельцов от аэрологии, кто и что… Как на Профсоюзной? По твоей хитрой улыбке вижу, что ты не зря туда мотался.

– Правильно видишь. Уж не знаю, сколько шоколада я теперь должен Елизавете! Одна надежда – на Машу, пусть теперь ее на все спектакли бесплатно водит. Словом, отыскался в базе данных хозяин отпечатков на гильзе. Но это еще не самое интересное!

– Что, – Крячко даже привстал от нетерпения, – неужели и в квартире Рашевского его отпечатки засветились?

– Именно! А это уже наводит на соответствующие размышления!

– Не томи! Кто же это такой неаккуратный, что на весьма любопытных предметах свои пальчики оставляет? И в любопытных местах…

– Кто – это мы с Лизой выяснили. Но вот дальше наше везение, похоже, кончается. Я прямо оттуда, с Профсоюзной, вышел на райотдел, где он был зарегистрирован. Так вот, квартиру он продал три года назад, и с той поры о нем ни слуху ни духу. Неизвестно, куда этот человек потом подевался, неизвестно даже последнее место его работы. Москва большая… Где искать?

– Как он засветился в наших базах? За что был судим? – спросил Станислав. – Какой срок, когда вышел?

– То-то и оно, что гражданин Рыжиков Виктор Сергеевич судим не был, – с досадой в голосе ответил другу Гуров. – Был лишь под следствием, иначе в райотделе по месту жительства следили бы за ним повнимательнее. Материалы следствия я прочитал прямо там, на Профсоюзной, затребовал по мейлу. Там ценной информации немного. Но, замечу, если бы Рыжиков побывал у «хозяина», то столь беспечно к отпечаткам своих пальчиков не относился бы, прошел бы криминальный ликбез. Так что получается баш на баш, а то ты совсем уж, Стас, легкой жизни захотел! Хорошо, что хоть фотографию этого типа я сумел с Лизиной помощью из архива выцепить. Правда, пятилетней давности… На вот, – Лев достал из кармана отпечатанную на лазерном принтере фотографию паспортного формата, – полюбуйся на красавца. Здесь ему двадцать пять лет, сейчас должно исполниться тридцать.

Оказывается, «красавец», оставивший свои отпечатки в «любопытных», по выражению Станислава, местах проходил пять лет тому назад по делу о попытке группового изнасилования. Но дело, как случается с такими делами довольно часто, развалилось и до суда не дошло. Потерпевшая забрала свое заявление, свидетели изменили показания… Подкупили их? Запугали? Пойди теперь разберись! Гуров-то был уверен, что изнасилование состоялось в полной мере, и только потом пошли переквалификации на «попытку». Под конец все обернулось так забавно, что впору было «недоизнасилованную» потерпевшую к уголовной ответственности привлекать, за ложные показания и поклеп на невинных молодых людей, шалунов этаких. Обычная, к великому прискорбию, история. Но два аспекта в материалах следствия обратили на себя внимание Гурова. Во-первых, к тому моменту, как заинтересовать своей особой правоохранительные органы, Рыжиков числился экспедитором одной из небольших фирмочек, занимающихся оптовыми поставками стройматериалов. Что, опять связь со строительством, пусть и давняя?

Но главное – это во-вторых! Читая тощенькие следственные материалы, Гуров обратил внимание на то, что в начальных показаниях потерпевшей есть детали, свидетельствующие о садистской ориентации несостоявшихся насильников. Малоаппетитные детали! Правда, дальше мерзопакостных слов «шалунишки» не пошли, иначе не отделались бы легким испугом, как ни меняй показания их жертва. Причем, по словам девицы, выходило, что особенно смачно расписывал подробности того, что они с ней сделают, именно Виктор Рыжиков, распаляя своих подельников!

– Значит, – резюмировал Лев, поделившись своими соображениями с Крячко, – есть шанс, что он светился среди упомянутой тобой садистской тусовки. Поэтому сегодня у нас с тобой нестандартные планы на вечер. Окунемся в светскую жизнь московских поклонников психованного французского маркиза. Как, ты говорил, их притончик называется? "Жиль де Рэ"? Вот и посетим, покажем твоим бывшим клиентам фотографию Рыжикова, поинтересуемся, не показывался ли он там. Ты прав, в подобного рода маргинальных группах обычно все неплохо знают друг друга. Только для своих? Ну, ничего, с божьей помощью прорвемся, не в такие места прорывались.

– Захотят ли они откровенно отвечать? – с некоторым сомнением покачал головой Крячко. – Пугануть их, конечно, можно, однако…

– А это как спрашивать станем, – недобро усмехнулся Гуров. – Ведь те гаврики, которых ты тогда мог прижать, не знают о том, что ты вернулся в управление! Вот и отлично! Пусть считают нас парой частных сыщиков, это несколько развяжет нам руки, позволит держаться с ними пожестче, не особенно оглядываясь на должностные инструкции. Я к подобным субъектам отношусь без душевного трепета и особого уважения к их «правам» не испытываю, как, очевидно, и ты. Так что смогу задать вопрос так, что на него ответят. А вранье я почувствую, и если мне начнут врать… подкорректирую поведение лжеца. Есть способы… Залегендируемся так: нас двоих нанял некий «крутой» толстосум, у которого вырос огромный зуб на Рыжикова. Почему? Не суть важно. Допустим, этот тип стал проявлять нездоровый интерес к дочке толстосума, вовлекать ее в свои неприглядные делишки. То есть воспроизведем ситуацию, с которой ты в свое время реально столкнулся, это освежит твоим «крестникам» память. А потом Рыжиков вроде бы исчез вместе с дочкой нашего нанимателя. И если мы его тихо-мирно не отыщем, то наниматель разнесет их змеюшник в мелкие дребезги. Так что лучше для господ садистов-мазохистов сдать Виктора Рыжикова по-доброму. Сумеем грамотно сыграть? Должны бы, недаром у меня жена – актриса.

– Проще говоря, – кивнул Станислав, – ты хочешь заняться прямой и откровенной прессовкой, наехать на них, как груженый самосвал. Генералу, конечно же, ничего не говорим и в наши планы покамест не посвящаем. Как обычно, в своем излюбленном стиле. Знаешь, может выгореть! Эта публика моральными нормами не обременена. Свой там, чужой… Кого угодно сдадут с потрохами, как только почувствуют хотя бы слабый запашок опасности. Они обычно редкостно трусливы, а уж свою шкуру ценят превыше всего.

– Слегка сблефуем, – продолжал импровизировать Лев. – Скажем, что, по нашим данным, Рыжикова видели в "Жиле де Рэ". И посмотрим на реакцию.

Губы Станислава чуть покривились в улыбке. Минутами решительность Гурова, его постоянная готовность действовать рискованно и нестандартно, по собственному выражению Льва, "без ведома руководства, рискуя лампасами" казалась Крячко авантюризмом. Но только минутами и только казалась, потому что в конце концов эти «авантюрные» решения оказывались единственно верными, продиктованными тренированной интуицией Гурова и глубоко продуманными.

– Народ там бывает очень разный, – задумчиво сказал Крячко, – в том числе и такой, которому особо терять нечего. Да и охрана… специфическая, из единомышленников набранная, а потому в нее могут отчаянные отморозки затесаться. Относительно психического статуса тамошней публики у меня есть серьезные сомнения. Можем нарваться с тобой на… На неприятности.

– К чему это ты?

– К тому, что мне будет как-то спокойнее лезть в осиное гнездо, если у меня под мышкой будет висеть табельный "макарка". – Станислав встал, подошел к сейфу. – И тебе советую прихватить свой любимый "штайр".

– Гм!.. А пожалуй, что стоит послушаться доброго совета. – Гуров, присоединившись к роющемуся в оружейном отделении сейфа Станиславу, достал немецкий автоматический десятизарядник семидесятого года выпуска, которым владел виртуозно. – При случае и продемонстрировать можно будет. Особо несговорчивым и непонятливым личностям. Блефовать так блефовать, как сказал игрок в покер, имея на руках фулл и трех тузов с джокером в кармане.

И надо же, бывают совпадения, словно подстроенные нарочно, для пущего драматизма ситуации. Как раз в тот момент, когда друзья извлекали из сейфа свое оружие, в их кабинет вежливо, под локотки, ввели двоих, по выражению Крячко, "деловых парнишек", которые решили поправить свое незавидное материальное положение, приторговывая налево аэрологическим оборудованием. Вид сыщиков с пистолетами в руках явно произвел на незадачливых младших научных сотрудников института физики атмосферы соответствующее впечатление. Весьма удручающее. Сразу видно, куда попали! Ох, здесь шутить не станут! Возьмут, да и расстреляют на месте… Ну, не расстреляют, конечно, но отметелить вполне могут, даром, что ли, про ментов всякие ужасы рассказывают… Вот ведь, вляпались по дурочке!

Такие панические мысли легко читались в побледневших, испуганных лицах и бегающих глазах опасливо переглядывающейся парочки. Чем-то они были похожи друг на друга. Лет по двадцать с небольшим, сразу видно – недавно со студенческой скамьи. Только у одного светлый «ежик», а у его напарника – темный. Вполне симпатичные парни.

Гуров, сразу догадавшийся, что за мышек-норушек им кот, в лице отправленного восвояси старшего сержанта, принес, незаметно подмигнул "другу и соратнику". Неожиданно сданный козырь следовало разыграть по всем правилам прикладной психологии.

– Да вы присаживайтесь, ребятки. – Крячко радушно указал на два полукресла для посетителей. – Что это вы перепуганные такие, неужели до сей поры в Главном управлении уголовного розыска бывать не доводилось? Нет? Ах, вам, милейший, только в вытрезвителе разочек, по молодости… Ну, это не считается. Вот ведь, какие вы законопослушные, редкость по нынешним временам. Успокойтесь, мы здесь не людоеды, человечиной не питаемся. Разве что изредка, когда нам беззастенчиво врут. Ответите на несколько совсем простеньких вопросов и отправитесь по домам. Если врать не будете… Так, Лев Иванович?

– Присаживайтесь?! – Гуров тяжело грохнул «штайром» об стол и посмотрел на «ребяток» с презрительным недоумением, явно недовольный таким либерализмом Крячко. – Ишь, вежливый какой, с ворюгами антимонии разводит! Они у меня не присядут, а сядут на хороший срок, расхитители, понимаешь, спекулянты народным добром!

И началась беседа, точная, стремительная и ловкая, внешне совсем не напоминающая допрос. Гуров проявлял активное недоверие к словам аэрологов, дотошно цеплялся к настоящим и кажущимся противоречиям в их словах, гневно порыкивал на деморализованных «мышек» и даже пугал их уголовной ответственностью за незаконную коммерцию и разворовывание институтского гелия вкупе с аэрозондами. Крячко же, напротив, выступал в роли добряка, защитника интересов "деловых парнишек". Отработанная, старая, как мир, но эффективно действующая схема!

Гуров возмущенно выражал свои подозрения, обвиняя парочку во всех грехах: лжи, умолчании, недомолвках, нежелании сотрудничать. А Крячко этак спокойно увещевал его:

– Ну что ты вцепился в молодых ребят, как бульдог в кошку? Зарплаты у них мизерные, да и те черта лысого вовремя получишь. Ну подкалымили немного… Велика беда! Не обнищает их институт, они же не трехступенчатую ракету со стартового стола уволокли! Подумаешь, шар-пилот и два баллона с гелием, делов-то! Правильно, ребятки? Только вот нам очень нужно знать, кто у вас эту ерундовину прикупил. Вы вспоминайте, вспоминайте поточнее. Вот видишь, Лев Иванович, а ты говорил, что парни не хотят сотрудничать! Такие симпатичные, неиспорченные юноши, а ты так резко! Зачем же думать о них так плохо? Честью офицера клянусь, парни, даже начальству вашему ничего сообщать не станем. Мужик, говорите, прикупил? Уже хорошо, по крайней мере, ясно, что не баба. И что за мужик такой?

Испытанная методика быстро дала результаты. Память у ребяток заработала, языки развязались. Заговорили, перебивая друг друга, даже подбадривать не приходилось. Обращались они исключительно к ласково улыбающемуся Станиславу, изредка бросая на Гурова опасливые взгляды. Гуров, подыгрывая Стасу, всем своим видом выражал свирепость.

Правда, информация поначалу казалась не особенно ценной. Но это поначалу!

Покупали у них «ерундовину»? Ну да, бес попутал, но один-единственный разик! Да вот сегодня еще пришли двое, а оказалось – они ваши, из милиции. Мы и купились на их подначку, как детсадовцы. А кто покупал? Ах, не сегодня, а «ерундовину»? Да мужик какой-то лет за тридцать. Месяца полтора тому назад. А откуда же мужик про них узнал, что к ним можно по такой нужде обратиться? Познакомились случайно, сидели в кафешке напротив института, перекусывали в обед, болтали о работе, а он за столик подсел… Нет, правда, случайно! Еще и по бутылке «Клинского» им поставил! Послушал их треп об аэрологии да о катастрофической нехватке денег, а потом, вот… Предложил такую сделку. Нет, на кой леший ему аэрозонд нужен, он не сказал. А что такого?! Нам-то он точно ни на кой, вон, хоть бы хватился за месяц кто… Заехал мужик через день на «Газели» и все забрал. У нас при желании мимо старичка-вахтера можно пол-института пронести, а тут… Два баллона с газом и пустая оболочка! Расплатился баксами. Номер машины? Нет, номер они не помнят. Но было на ней что-то написано, на борту, типа рекламы. Два слова, на название фирмы или организации похоже. Какой-то «сервис». Это второе слово. Первое? М-м-м… Дай бог память! Не то «Техстрой», не то «Водстрой», но «-строй» там точно присутствовало. Или "Промстрой"?..

Гуров и Крячко быстро и многозначительно переглянулись. Снова и снова в этом загадочном деле всплывала связь со строительством и теми, кто им занимается! Уже интересно… Вряд ли это случайное совпадение.

Лев быстро сунул в руку Крячко фотографию паспортного формата. Крячко кивнул: они с Гуровым давно понимали друг друга с полувзгляда.

– Это не он? Вглядитесь внимательнее, – сдерживая возбуждение, спокойным голосом спросил Станислав, показывая фотографию Рыжикова молодым аэрологам. – Этот человек подсел к вам в кафе, а затем приезжал на "Газели"?

Несколько минут в кабинете стояло напряженное молчание, парни разглядывали не слишком четкий, мутноватый фотопортрет. Затем один из них пожал плечами, а второй очень неуверенно сказал:

– Вроде чем-то похож. Пожалуй, что он. Может быть. Только здесь этот типус моложе выглядит. И прическа совсем другая… Вот если бы вживую его увидеть, то мы бы сразу… Словом, как только…

Паренек мучительно покраснел, запутавшись в придаточных предложениях.

"Эх, милый мой, – подумал Лев, – знал бы ты, до чего нам хочется увидеть вашего покупателя вживую! Вот когда мы его возьмем, вы нам на опознании очень пригодитесь. Учитывая мой сегодняшний улов на Профсоюзной, брать гражданина Рыжикова уже вполне пора. А пока, ребятки, спасибо и на том, что рассказали".

– Газовые баллоны тяжелые, – задумчиво произнес Крячко. – В одиночку их на «Газельку» не погрузишь. Вы бы, на глазах всего института, помогать своему покупателю поостереглись. Так ведь? Он что, был не один?

– Точно, не один, – удивленно откликнулся светловолосый. – Надо же, как вы догадались! С ним двое парней было. То есть, как парней? – пацанов скорее. Лет пятнадцать-шестнадцать. И очень они мне не понравились!

– Ага. Мне тоже, – поддержал своего приятеля второй "коммерсант".

– Вот как? – Гуров почувствовал в такой спонтанной антипатии что-то настораживающее. – И чем же?

– Н-ну… Какие-то странные они были на вид. По-нехорошему странные, точно обкуренные или гадости какой наглотались. Бледные лица, глаза пустые… Взгляды тяжелые, жесткие. В ушах, как полагается, заглушки от дебильников, так что даже непонятно, как они слышали, что им наш покупатель командовал. Так вроде подростки как подростки, но чувствовалось в них что-то неуловимо противное, нездоровое. Ненормальное и опасное. Мне трудно точно сформулировать, но при одном взгляде на них мне резко не по себе становилось. Будто какое-то непонятное отвращение изнутри поднималось. Даже гадливость.

– Я бы сказал, – поддержал светловолосого его приятель, – что вид у них был такой, словно они на все готовы, как роботы. Особенно к агрессии, к насилию. Я таких встречал, и не дай бог на компанию подобных тинейджеров нарваться где-нибудь в безлюдном месте. Могут покалечить просто из спортивного интереса, а то и прикончить, у них это запросто. Лучше десятой дорогой обходить.

Гуров согласно кивнул. Он прекрасно понимал двух молодых аэрологов. Года три тому назад ему довелось иметь дело с подростковой преступностью, и описание подручных неизвестного покупателя – или уже известного? Нет, не факт, что это Виктор Рыжиков! Так вот, это описание поразительно напоминало ему облик его тогдашних «клиентов». Отметим это для себя, подумал Лев, не исключено, что потом пригодится и такая информация.

Ведь любая, даже, казалось бы, посторонняя информация в работе сыщика напоминает расщепляющиеся ядерные материалы. По крупинке набирается критическая масса, а затем следует взрыв, вспышка которого высвечивает все до поры скрытые детали дела.

Предупредив, что болтать о сегодняшнем разговоре и проявляемом ГУ к ним интересе не следует, аэрологов отпустили с миром. Парни прямо-таки ошалели от радости, что их сегодняшнее «приключение» закончилось так благополучно, и выразили полное согласие помочь, если надо будет кое-кого опознать.

Время уже подходило к десяти вечера. Пора было начинать запланированный визит в гадючье гнездо. Лев и Станислав уже направлялись к двери кабинета, когда раздался громкий телефонный звонок.

– Может быть, наконец Белоед, – с надеждой сказал Гуров, шагнув к телефону. – Ох, до чего же это было бы славно! Полковник Гуров слушает. Говорите!

Но нет, это был не Степан Владимирович Белоед. В трубке раздался испуганный женский голос:

– Это Дубравцева Татьяна. Вы сказали – в любое время… Мне показалось… Да нет, я уверена… Я все никак не решалась позвонить вам, но мне страшно. Очень.

– Спокойно! – твердо сказал Лев. – Не надо паниковать. В чем уверены? Что вас так напугало?

– Меня… Меня преследовали. Сегодня вечером, когда я шла из редакции домой. За мной следили. Это вы виноваты! Это после разговора с вами! Нет, я не ошибаюсь. Я специально сделала две лишние пересадки, а потом шла домой кружным путем. Кто? – Она нервно засмеялась. – Он мне не представился. По-моему, он вообще не заметил, что я засекла его слежку! Но мне с того не легче, я живу с сыном одна… Раньше? Д-да… Кажется, я как-то раз видела этого типа. В редакции. У меня хорошая память на лица. Он сопровождал однажды…

Голос Дубравцевой прервался, словно ее горло сдавил спазм. Гуров сразу понял, в чем тут дело.

– Кого? – устало и несколько неприязненно спросил Лев. Спросил так, чтобы Дубравцева почувствовала эмоциональный оттенок его вопроса. – Вы не из пугливых, Татьяна Тарасовна. Могли бы предположить, что этот таинственный преследователь – ваш тайный поклонник, чего уж проще, вы – женщина видная. Однако ж не предположили, а перепугались до дрожи в коленках. Мало ли кого он там сопровождал! Увидел вот вас и влюбился без памяти. Нет, не перебивайте!

Крячко слушал эту отповедь со все возрастающим изумлением. Он уже догадался, с кем разговаривает Гуров, но не мог понять, чего тот добивается от Дубравцевой.

– Итак, – продолжал Лев, – вас напугал не черт с рогами, а мельком увиденный когда-то мужчина, которого вы совершенно не знаете. Я делаю из этого вывод: зато вы знаете того человека, которого сопровождал ваш преследователь. Вот он-то и есть в вашем представлении тот самый черт. Я прав? Молчите… А меж тем я, чтобы помочь вам, должен знать по крайней мере не меньше вашего. Так кого же сопровождал человек, следивший за вами?

– Я… Я скажу. Но обеспечьте мою безопасность! Приезжайте прямо сейчас, всего по телефону не расскажешь! Дайте мне какую-нибудь охрану!

– Хорошо, – помолчав несколько секунд, ответил Гуров. – Сидите дома, носа не высовывая. Ждите нас. На месте что-нибудь придумаем. Диктуйте адрес.

Он положил трубку и повернулся к Станиславу:

– Планы немного меняются. Поехали к Дубравцевой. Возможно, это ложная тревога и Татьяне просто примерещилось, что ее выслеживают. Но рисковать я не хочу. Два трупа уже имеем в наличии, пропавший Белоед… Для полного счастья не хватает только, чтобы и с Дубравцевой что-нибудь стряслось. К тому же она сейчас так перепугана, что хоть веревки вей. Может быть, удастся выжать из нее что-то ценное, в молчанку играть она сейчас не будет. А вот оттуда рванем на Грузинский Вал. Не поздно будет? Не закроются они?

– Как ресторан уже закрылись, – взглянув на часы, ответил Крячко. – А так, для своих, всю ночь. Мы же не экзотическими блюдами типа "ужина вурдалака" там наслаждаться собираемся, так что не опоздаем. Эх, доля сыскарская! Поспать сегодня, похоже, нам не светит. А я, кстати, еще и голодный как собака.

– Не пыли! – утешил друга Гуров. – Раз такой голодный, схаваешь в «Жиле» ужин вурдалака. За счет заведения. За интересной, содержательной беседой с тамошними вурдалаками. Я сейчас над другим голову ломаю: что делать с Дубравцевой? Как ее пресловутую безопасность обеспечивать станем? Увезти ее с сыном от греха на нашу ведомственную хатку? Эх, не хотелось бы! А если она ничего не преувеличивает, если впрямь «хвост» за ней был? Появляется шанс поймать этот «хвост» в капкан и кое о чем его порасспросить. Но! Для этого надо кого-то с ней оставить, а с завтрашнего утра организовать грамотную «наружку». Но кого оставишь? Сейчас поздно уже, в управлении народу шиш да маленько, и у каждого своих дел и забот немерено. Звонить Орлову домой, подключать его генеральский авторитет? Петр, конечно, найдет кого послать на охрану Дубравцевой, но сколько времени это займет? Да и не хочется мне сейчас, на этом этапе, подключать Петра: стыдно даже – что мы, дети малые? Кому-то из нас оставаться с ней? Очень нежелательно! Нельзя нам сейчас разделяться, тем более что без тебя мне в «Жиле» делать нечего – у тебя есть выход на этих извращенцев, а я там не знаю никого, пока еще сориентируюсь… Посылать в "Жиль де Рэ" тебя одного, без страховки? Что-то у меня к такому душа не лежит. Да и не привык я уходить в сторону от главного направления розыска. А главное сейчас – быстренько сцапать Рыжикова. Эта фигура – единственное, что у нас есть конкретного на текущий момент, ты согласен? Как станем из положения выходить?

– Поехали к Дубравцевой, – решительно сказал Станислав. – На месте разберемся.

Но тут снова зазвонил телефон.

– Какой Павел? – переспросил в трубку Гуров. – Ах, это ты, майор! Что там нарыл у запойного главного инженера? Вот как… Нет, о Белоеде по-прежнему ничего не слышно. Слушай, Косицкий, приказать я тебе не могу, но попрошу: помоги нам со Станиславом. Сам понимаешь, дела наши переплелись. Ты нам нужен на сегодняшнюю ночь, подстраховать нас. Согласен? Вот и ладненько. Ты где сейчас? О! Совсем удачно, это рядом. Звони жене, предупреди, что домой сегодня… Ах, ты неженат? Экий ценный ты кадр! Диктую тебе адрес, добирайся туда в темпе, тебе в двух шагах, и жди нас. Там, на месте, я тебе все объясню, а ты подробно расскажешь про свои достижения.

Он продиктовал Косицкому адрес Татьяны, облегченно утер пот со лба:

– В жизни не знаешь, где найдешь, где потеряешь! Повезло нам с майором, я это сразу понял. На него я не побоюсь оставить Дубравцеву. Кстати, он сказал, что у Забугина есть предположение, кто такой наш таинственный "С.Х.". Поехали, что ли, а то собираемся, как воры на ярмарку!

Через несколько минут черный «мерс» Станислава с гуровским «Пежо» в кильватере плавно покинул "порт приписки" – служебную стоянку ГУ уголовного розыска. Ночное плаванье обещало быть бурным!

Глава 11

– Меня тут впускать не хотели, – со смешком сказал Гурову майор Косицкий, открыв дверь квартиры Дубравцевой, – как я удостоверением перед «глазком» не размахивал. Только когда на вас, Лев Иванович, сослался, дама поверила, что я – не переодетый бандит, пришедший по ее душу. Даже чаем с вареньем напоила. С бутербродами. Но объяснить мне, в чем, собственно, дело и кого она так боится, не пожелала. Сказала, что будет дожидаться вас.

– Дождалась, – коротко бросил Гуров, проходя вместе со Станиславом на кухню. – Сейчас будем расставлять все по местам. Приятно снова встретиться, Татьяна Тарасовна! Времени у меня мало, так что давайте без экивоков сегодняшнего утра. С кем вы видели человека, который следил за вами?

За стенкой кухни слышалась громкая веселая музыка: сын Дубравцевой, несмотря на поздний час, наслаждался американской комедией по видику. Эта музыка особенно резко подчеркивала перемены, произошедшие с женщиной за эти часы. Нет, выглядела Дубравцева по-прежнему элегантно, даже попыталась вымученно улыбнуться, только вот с первого взгляда было видно, как тяжело давалось ей кажущееся спокойствие. Под глазами залегли глубокие синеватые тени, пальцы слегка подрагивали.

– С Хруцким, – тихо проговорила она после очень долгого молчания. Зрачки ее глаз расширились, на щеках выступил лихорадочный румянец. – С тем самым "С.Х.", о котором вы, полковник, меня так назойливо расспрашивали. Есть такой человек, Хруцкий Сергей Аркадьевич.

– Э-э-э! – удивленно протянул Косицкий. – Но и мне главный инженер "Русского зодчего" назвал эту фамилию! Когда я начал расспрашивать Забугина о том, кто бы это такой мог быть, упомянутый в файлах Рашевского "С.Х.", он думал, думал, а потом в похмельной головушке, видать, колесики одно за другое зацепились. Не иначе, говорит, однокурсник Степы Белоеда, Сережа Хруцкий. Он сейчас руководит крупной посреднической фирмой "Самострой-сервис".

"Вот что за надпись была на борту "газельки", – подумал Гуров. – Еще один узелок в нашей сеточке завязался. Разрозненные фрагменты начинают складываться в целостную картинку. Хм!.. Майор-то еще не знает о результатах нашей беседы с аэрологами, то-то ему сюрприз будет! Но сейчас важнее Дубравцева. Не просто же из упрямства она молчала утром и раскололась только сейчас, после мнимой или реальной угрозы. Да чего там! Реальной, голову на отсечение даю!"

– Поставка стройматериалов, техники, комплектующих по Москве и области, – продолжал с гордостью делиться добытым материалом майор Косицкий. – Их «Зодчий» тоже сидел на поставках Хруцкого. Кстати, отзывался о нем Забугин весьма неодобрительно. Как о жадном и жуликоватом дельце, который в бизнесе никаких правил не признает. Вообще, по его словам, производство и перепродажа стройматериалов в России – сверхдоходный бизнес с очень жесткими нравами. Так вот, даже в таком крокодильем садке Хруцкого опасались. Забугин жаловался, что «Самострой-сервис» поставлял "Русскому зодчему" дрянной цемент и некондиционные электроды. Профили, опять же, из какой-то не такой, как надо, стали.

– Притормози, Павел, дойдет дело и до твоих успехов, – властно сказал Гуров, повернувшись к Дубравцевой и пристально вглядываясь ей в глаза. – А теперь, Татьяна Тарасовна, отвечайте быстро, четко и без вранья. Что связывало вашего любовника с Хруцким? Что связывает с Хруцким вас? Почему вы так боитесь этого человека? Почему вы были неискренни со мной?

– Потому, что мне не только страшно, мне стыдно! – не выдержав напряжения, почти выкрикнула Татьяна, начав, согласно классическим правилам женской логики, с ответа на последний из вопросов. В глазах женщины блеснули слезы. – Ведь я, возможно, косвенно виновата в гибели Леонида, получается, что я предала его, но, клянусь вам, я не хотела этого!

Из дальнейшего рассказа Татьяны, крайне путанного и сбивчивого, удалось вычленить весьма любопытные моменты.

На проблематику, связанную с АОЗТ «Самострой-сервис», Леонид Рашевский вышел случайно, около полугода назад, когда с азартом работал над своими антирекламными материалами. Сергей Аркадьевич Хруцкий тоже, как позже выяснилось, себе на голову, давал рекламу в редакцию "Молодой Москвы". Когда чуткий нос Рашевского унюхал запах жареного, он с Татьяной своими планами поделился. Она отговаривала его, но безуспешно. Еще более полутора месяцев тому назад Леонид встретился с объектом своего, по словам Дубравцевой, «нездорового», интереса – господином Хруцким лично. После чего охарактеризовал означенного господина в разговоре с Татьяной как "сволочь, какую поискать". И зарылся в тему еще глубже. А потом пошли сплошные чудеса.

– Я понятия не имею, – прижимая руки к груди, говорила Дубравцева, – откуда Хруцкий узнал о нашей с Леонидом связи!

"Ой, батюшки! – Гуров промолчал, с трудом сдерживая усмешку. – Это, конечно, был великий секрет… Редакционная кошка, так и та все о твоих отношениях с Рашевским знала".

В один прекрасный день Сергей Аркадьевич, появившись в редакции, как черт из табакерки, взял Татьяну Тарасовну под локоток и спустился с ней в кофейное заведение "У Бенито". Ну очень вежливо на чашечку «эспрессо» с коньяком пригласил. Как тут откажешь?

"До чего все мы стандартно мыслим, – подумал Лев, вновь промолчав. – Он на чашечку кофе, я на чашечку кофе… Но, видимо, Хруцкий умеет убеждать лучше, чем я? Он-то сотрудничества добился сразу, нет? Весомыми должны были быть аргументы".

Куда весомее!

– Хруцкий, – Дубравцева заводилась все сильнее и сильнее, у нее уже не хватало сил, чтобы сдерживаться, – он впрямую сказал, что моя жизнь и жизнь моего сына… Словом, нас с Вовчиком убьют, если я не буду информировать его о каждом шаге Леонида. И, знаете, я ему поверила. Сразу. Вы бы в его глаза посмотрели, так тоже поверили бы. Что мне было делать? Бежать к вам, в милицию?! Чтобы меня на смех подняли?! Не-ет! Я не дура, наслышана о ваших нравах. Дождешься от вас защиты, как же! Сами виноваты, что поверишь скорее бандиту, чем…

"Однако сегодня ты позвонила мне, а не бандитам, – с грустью подумал Лев. – Хоть во многом ты, увы, права. Эх, почему мы, честные сыскари, вынуждены отдуваться за всякую тварь, напялившую милицейский мундир?! Кому сказать спасибо за такую репутацию? Моя милиция – меня острижет… Что там! Знаю, кому, да только вот руки у меня коротки! И если бы только у меня".

– И вы стали информировать Хруцкого, – презрительно прищурясь, подытожил Крячко.

– Нет! – взорвалась она. – Ничего подобного! Только один раз, только раз я позвонила ему. Тогда, перед праздником, перед тем, как Леонид пропал.

Рашевский в тот день был страшно возбужден. Он сказал Татьяне, что натолкнулся на куда более серьезные вещи, чем скрытые диверсии Хруцкого против "Русского зодчего" и иже с ним. На то, чьими руками осуществляются эти преступные акции. На черную гвардию Сергея Хруцкого, вербуемую среди одуревшей молодежи, приверженцев сатанизма. Что он должен снова встретиться с Хруцким лицом к лицу. И, если он убедится, что не ошибается, ибо его человеческая и профессиональная этика требует полной определенности, то закопает мерзавца так, что тому уже ничто не поможет. Уже и колышек осиновый приготовлен.

"Бог мой! – в полном смятении подумал Лев. – Каким же наивным дурачком был убитый журналист! Это даже риском не назовешь. Это прямое самоубийство. Он шел на верную смерть и даже не догадывался об этом!"

А верная подруга, по замыслу Рашевского, становилась своего рода страховкой. Никто, кроме нее, не должен был знать о последних его догадках. Всему свое время: бомба взорвется в нужный момент, его публикация прогремит на всю Россию! Но если с ним что-то случится, то она доведет его дело до победного конца!

Выслушав этакое, трое сыщиков дружно опустили глаза – ну сил нет! "Бонни и Клайд", право слово. В лучших традициях самого реалистичного в мире американского кино. В каком заповеднике его вырастили, Леонида Рашевского? Что ж ему журавлик в небе грядущей всероссийской славы голову до прямого идиотизма вскружил? И ведь не врет Дубравцева им сейчас, не играет. Так не сыграешь, будь ты хоть трижды разгениальной актрисой, им ли не знать!

– Я пыталась, в который раз пыталась остановить его.

Дубравцева уже не могла сдержать слез, рот ее некрасиво кривился, вся она словно бы съежилась, слиняла. А за стеной продолжала наяривать разухабистая музыка.

– Но вновь – безуспешно! – Татьяна с трудом сглотнула слюну, чуть не до крови закусила губу, пытаясь справиться с волнением. – И тогда… я позвонила Хруцкому, сказала, что Леонид ищет встречи с ним. Я хотела как лучше. Чтобы Хруцкий имел в виду – я тоже в курсе дела! Я подстраховать хотела Леонида! Я…

– Ах, до чего благородно звучит! – не выдержал Гуров, кинув на Дубравцеву очень холодный, без капли сочувствия взгляд. – А других мотивов у вас не было? Ведь были! Прежде всего – испугались вы за себя, а не за Рашевского. Себя вы хотели подстраховать. Но ведь не только, а? Я примерно догадываюсь, на что вы намекнули Хруцкому в этом разговоре. Вы пытались этак мягко, совсем чуть-чуть его пошантажировать, нет? Вроде того, что только вы можете отговорить Рашевского от его безумной затеи, а потому Хруцкому выгодно иметь с вами хорошие отношения, так? Вы женщина умная и решительная. Вам показалось, что вы можете повернуть направленность ваших отношений с Хруцким на сто восемьдесят градусов, сделать уже его зависимым от вас, а не наоборот. С тем чтобы в будущем, возможно, поиметь с него какую-то выгоду. Нет, не деньгами, конечно, не столь примитивно. Но вы быстро поняли, что он – человек влиятельный и сильный. Мало ли зачем такой может пригодиться? Однако вы просчитались! И загнали в ловушку не только Рашевского, хоть Леонид, скажу честно, залез бы в нее и без вашей помощи, но и саму себя. У вас просто не хватило фантазии и опыта, чтобы представить, на что могут пойти преступники. А когда вы узнали, на что, вы перепугались и решили затаиться. Мол, ничего и ни о чем я не слышала, ничего не знаю, и вообще – я в стороне. И что из этого получилось?

Как ей было ответить на эти жалящие слова? Что возразить? Она молчала, опустив голову и редко, отрывисто всхлипывая. Пряди темно-русых волос свесились вниз, закрывая лицо женщины. Затем вдруг проговорила очень тихо, почти шепотом:

– Прошу вас, прекратите. Пожалейте меня! Мне больно и стыдно.

– Э нет! Вам придется выслушать меня до конца. Лекарства часто бывают неприятны на вкус. Вы говорите, что тогда предали Рашевского невольно. Верю, – продолжал Лев, чуть смягчив свой резкий тон. – Но вот вчера и сегодня вы снова предавали его! Пусть даже вы не лгали нам совсем уж откровенно. Всего лишь умалчивали о самом главном, сводили все к безобидному бзику Рашевского на антирекламной тематике. Почему вы сразу же, как только поняли, что Леонид вляпался в крупные неприятности, что он исчез бесследно, почему вы не связались с нами? Ведь вы же знали, на какую опасную встречу он отправился! Надо понимать, недооценивали опасность, не ожидали такого жуткого исхода, надеялись, как та беременная гимназисточка, что само как-нибудь рассосется? Допустим, хоть не верится мне в такую вашу наивность. Но когда вы узнали о кошмарном исходе событий, о смерти Рашевского, что же вы и тогда сначала Станиславу Васильевичу, а потом и мне мозги крутили? А теперь вот пропал еще один человек! Скорее всего, он в большой беде. И если бы вы, Татьяна, начали откровенно отвечать нам на вопросы не сегодня в полночь, а вчера утром, этого можно было бы избежать! Поймите, я не собираюсь читать вам мораль, но нельзя же так, право слово!

"Что это я так разошелся? – замолчав, одернул себя Гуров. – Прямо не старший оперуполномоченный, а проповедник какой-то! Но ведь зло берет, ей-богу! Как подумаешь, сколько драгоценного времени мы потеряли из-за ее эгоизма и трусости. Да разве только в Дубравцевой дело, что, она одна такая? Если бы… Но нельзя же жить по принципу: раз жизнь поганая, так и мне все по фигу, лишь бы меня не трогали. Да, приходится согласиться с тем, что нас окружает исключительная по степени свинства действительность. Только это отнюдь не повод, чтобы самим с радостным хрюканьем лезть в лужу погаже! Тем более что в свинстве нашего мира не обошлось без капли нашей же вины. Вот конкретно ее вины, Татьяны Тарасовны Дубравцевой! Да, жизнь по большей части бывает скверной, паршивой, тяжелой. Она не прощает ошибок и не знает жалости. Так что? Поголовно освинеть в знак протеста? Кстати, не поможет!.. Ей вот не помогло! И теперь, если Дубравцева – нашими усилиями! – выберется из этой переделки невредимой, я ей все равно не завидую. Совесть ведь замучает, если хоть капля совести у нее осталась. Она еще не понимает до конца, что смерть Рашевского надломила ее судьбу. Как часто люди забывают, что записи в Книге Судеб делаются не потусторонними силами, а их собственными руками. Впрочем, пора кончать лирику. Кто же был ее преследователь? Уж не гражданин ли Рыжиков?"

Крячко, словно на телепатической волне уловив мысль друга, потрогал Дубравцеву за плечо.

– Татьяна Тарасовна, – мягко сказал он, – посмотрите на фотографию. Похож этот человек на вашего сегодняшнего преследователя? На того, кого вы видели в обществе Хруцкого? Только учтите, здесь он на пять лет моложе.

Ей хватило одного взгляда. Дубравцева вздрогнула, зябко передернула плечами и уверенно ответила:

– Да. Это он. Никаких сомнений. – Она нервно затеребила прядку волос, подняла взгляд, встретилась глазами с Гуровым. – Что мне теперь делать? Я боюсь. За себя и за сына. Вы защитите меня?

"Э-хе-хе… Вот ведь забавно, – грустно отметил Лев. – Даже сейчас "за себя" она подсознательно ставит на первое место. "Мне больно", "защитите меня". Защитим, куда ж мы денемся".

– Бояться больше не стоит, – успокоил он женщину. – Пока, для начала, уложите сына спать. Нам втроем необходимо немного посоветоваться.

Татьяна растерянно кивнула и направилась к кухонной двери. На лице Дубравцевой читалось явное облегчение. Да, не из легких получился разговор!

– Слушайте, а чего совещаться-то? – недоуменно спросил майор. – Вы оба при оружии? Я тоже. Один остается с женщиной, а двое других берут за химок господина Хруцкого. Телефон его у Дубравцевой есть? Да хоть бы и не было, адрес выяснить – не проблема. Если подкрепление нужно, так я в момент пару пэпээсных групп из нашего района организую. Сцапаем голубчика, и…

– В «обезьянник» вашего райотдела его, мерзавца этакого, – самым ядовитым тоном закончил Лев. – Предварительно дав пару раз по морде. А того лучше – сразу в «пресс-хату» ИВС. Тут он сразу расколется. Эх, Павел! Эти мне ваши райотдельские ухватки… Я сам – Станислав не даст соврать! – когда необходимо, смотрю сквозь пальцы, если нарушается УПК. Но всему же есть предел, братцы! Хруцкий ведь не хулиган, не наркодилер, даже не вульгарный грабитель. С какого перепуга ты его задерживать собрался? На каком основании? Именно задерживать, потому что ордера на арест у нас нет. И, замечу, покамест не предвидится. Что ты ему предъявишь? Показания Дубравцевой, кстати, даже не оформленные пока официально? Да и будь они оформлены… Он просто рассмеется нам в лицо и посоветует обращать меньше внимания на бред неуравновешенных истеричек. И что ты ему противопоставишь? Его слово – против слова Дубравцевой. Что в файлах убитого журналиста инициалы Хруцкого упоминаются в весьма настораживающем контексте? Бог мой, ответит он тебе, да сколько в Москве народу с инициалами "С.Х."! А у него, к тому же, наверняка неплохой адвокат. Который раскатает тебя в тонкий блин.

– Все равно, – упорно не хотел сдаваться Косицкий, – у нас неплохие шансы! Хруцкий вряд ли ожидает, что мы нагрянем. Перетряхнуть там у него все, авось найдем вещдоки, улики…

– А если не найдем? За такое перетряхивание без автографа прокурора на ордере, знаешь, что бывает? Звезды с погон сыплются, прямо как листочки в осенней роще.

– Это уж точно, – согласно буркнул Крячко. – Такой звездопад получается, только любуйся!

– Кавалерийская атака с шашками наголо хороша, но не на бетонный блиндаж с пулеметами, – усмехнулся Лев. – Нет, ты, Паша, не обижайся. Я сам любитель таких атак, только нужно правильно выбрать объект.

На этот раз подвела полковника Гурова его хваленая интуиция! Ах, если бы он знал, что неизвестно куда запропавший Степан Владимирович Белоед почти сутки мается в подвале особняка Хруцкого! Тогда бы Гуров, несомненно, поддержал авантюрное предложение майора, и события покатились бы совсем по иному руслу. Но откуда бы Гурову о таком догадаться?

– Атака сегодня состоится, – продолжил Лев, и глаза его возбужденно заблестели. – На один пакостный гадюшник. Для начала послушай, майор, что удалось нарыть нам со Стасом.

Очень кратко он пересказал Косицкому все, что случилось за последние десять часов, особо обратив внимание майора на всплывшую из мутных глубин на поверхность фигуру Виктора Рыжикова.

– Вот на него, майор, – закончил Лев, – и пойдет атака. Атакующие силы – я и Станислав, а ты сидишь здесь, в засаде. Возможно, они готовят акцию против Дубравцевой. Если была слежка, то следующий шаг предугадать не так уж трудно. В случае чего – немедля выходи с нами на связь.

– Меня вот что беспокоит, – задумчиво сказал Крячко. – Слежка, вероятная попытка убрать Дубравцеву… Почему это началось сейчас? Вижу только одно объяснение. Преступникам откуда-то стало известно, что мы начали всерьез раскручивать убийство Рашевского. Что мы уже висим у них на хвосте. Откуда?

– Я тоже думал об этом, – согласился Гуров. – Пока – трудно предположить, откуда. Как бы не от Белоеда, если он в их руках. Впрочем, протечку я тоже не исключаю. Выясним по ходу дела. Пора, Стас! По коням!

– Постойте! – остановил друзей Косицкий. – Лев Иванович, объясните, чем принципиально ваш набег на гадюшник отличается от того варианта, что предлагал я?! И почему бы не попробовать взять этого Рыжикова в офисе «Самострой-сервиса» или в резиденции Хруцкого, раз они, по вашему мнению, связаны друг с другом? Зачем вам этот обходный маневр? А если Рыжиков не имеет никакого отношения к "Жилю де Рэ"?

Гуров остановился. В нем проснулся автор курса "Тактика оперативной работы" – Лев ощутил знакомый преподавательский зуд. Хотя, конечно, майоров учить – только портить.

– Ладно, пять минут у нас есть, – сказал он. – Отвечаю по порядку. Главное отличие: мы со Станиславом действуем не как представители властных структур, а как частные лица. В таком качестве прав у нас поменьше, зато возможностей – диалектика! – в определенном смысле побольше. Степеней свободы! Мне сейчас еще одна интересная задумка в голову пришла. Стас! Ты при потрошении садистского гадюшника по-прежнему играешь роль частного детектива, а я буду представителем заказчика, обиженного толстосума. Скажем, начальником его личной охраны. С самыми широкими полномочиями. Ох, нагоню я на мерзавцев страху! Далее. Виктор Рыжиков, сдается мне, доверенное лицо и заместитель Хруцкого по самым темным делам. Такие в офисах не светятся! Почему атака пойдет через него? Потому что, в отличие от Хруцкого, на Рыжикова есть кое-что конкретное: те же отпечатки, да и аэрологи опознают. Как только он окажется у нас в руках, мы сразу же сбрасываем маски, становимся полковниками милиции, а дальше – дело техники. Тем более, вряд ли у него есть свой адвокат, не того уровня фигура. А вот когда и если он сдаст нам своего шефа с потрохами, тогда появится тема для предметного разговора с господином Хруцким. Рыжиков не имеет отношения к гадюшнику? Увы, вполне возможно. Тогда мы тянем пустышку, от чего в нашей работе никто не застрахован. Но… Что-то подсказывает мне: имеет он отношение! Мой опыт, мое чутье… Самое же главное – ничего более разумного сейчас, этой ночью, мы предпринять не можем, так не бездельничать же, дожидаясь у моря погоды! Ведь время, как всегда, на вес золота. Мы, заметь, так и не знаем, где Белоед и жив ли он вообще. Я убедил тебя, Павел?

– Более чем, – кивнул Косицкий. – Работать с вами, Лев Иванович, одно удовольствие. Остается только пожелать вам удачи. Ни пуха ни пера, охотники!

– К черту! Именно к его друзьям в гости мы сейчас отправимся. Трепотня, друзья мои, закончилась, – решительно произнес Гуров, – каждый знает свое место и маневр. Ты о чем призадумался, Станислав? Вид у тебя шибко глубокомысленный!

– О тушеной капусте с колбасой, – с тоской в голосе отозвался "друг и соратник". – Под пару пивка. Жрать я хочу, понимаешь? Эта дура Дубравцева хоть бы чаю с бутербродами предложила, как майору, так хрен дождешься от нее. Не могу, как ты, на чистом адреналине существовать.

– Потерпи, – серьезно сказал Гуров, но тут же, не выдержав, рассмеялся. – Тебя ждет роскошный ужин вурдалака!

Глава 12

Когда они подъехали к "Жилю де Рэ", уже заканчивался второй час ночи. Гадюшник располагался чуть в глубине двора, в небольшом одноэтажном кирпичном строении с мезонином, явно дореволюционной еще постройки. За темно-красными шторами, закрывавшими окна, пульсировали вспышки света. А вот вывеска над массивной входной дверью не горела. Все правильно. Только для своих.

– Ишь, прямо адское пламя! – Гуров кивнул на багровые вспышки в окнах гадюшника. – Стас, черный ход здесь имеется? Хотелось бы появиться без лишней помпы.

– А как же! Но там тоже охрана, по крайней мере, была в те времена, когда мне приходилось посещать этот притон. Боюсь, без помпы не получится. Как будем действовать в случае сопротивления?

– Жестко. Но осторожно. Класть их холодными мы все же права не имеем. Охрана тоже из своих? Оч-чень хорошо! Значит, должна знать завсегдатаев, среди которых могут быть твои старинные знакомцы. Если удастся пройти тихо, то проходим туда, где у них этот шабаш, радение, словом, «мероприятие» проистекает. И там ты осматриваешься среди публики, ну а когда увидишь знакомую рожу, то – как уговорились. Дави сразу и сурово, а я уж подыграю. А если проникнуть без хипежа не удастся, то – семь бед – один ответ! – прессуем кого-то из охранников на предмет интересующих нас личностей. Так что хоть один должен оставаться в сознании.

Нет, проникнуть в "поганая поганых" садомазохистского гадюшника тихо и незаметно не удалось.

Крячко быстро и ловко отомкнул универсальной отмычкой замок двери служебного хода; на электронный хозяева поскупились. Один полуосвещенный коридорчик, другой… откуда-то спереди доносились монотонная музыка и тоскливые завывания вперемежку с диковатыми повизгиваниями.

Так, запахло съестным, это они кухню миновали. Завывания становились все громче. Ну, еще один поворот…

За этим поворотом их и встретили. Прямо как в популярной дворовой песенке их молодости: "Там, за поворо-отом – два-а мордоворо-ота… Там, трам-тарам, трам-тарам!" Ну, двое на двое – это, если без пальбы, вообще несерьезно. Особого «трам-тарама» не предвидится.

Мордовороты, видать, были вышколенные и соответствующим образом проинструктированные: в разговоры они вступать не стали, насели решительно и сразу.

Себе на горе.

Противник, доставшийся волею судеб Гурову, был тяжелее и физически сильнее Льва, но в рукопашке ни первое, ни второе ничего не решают – это не тяжелая атлетика и не лесоповал. Важна скорость, резкость и техника, которой полковник Гуров владел не в пример лучше. Так что кастет на правой руке мордовороту не помог.

На это стоило посмотреть! Драться грамотно детина не умел: бросился на Гурова с выкинутой вперед рукой, словно бешеный бык на матадора, изначально и безнадежно теряя балансировку. Льву блестяще удался его излюбленный ловкий прием: мягким полуоборотом уйдя от удара и схватив нападавшего за запястье неуклюже выставленной руки с кастетом, Гуров дал его собственной инерции довершить остальное – пронести тяжелую тушу мимо себя. Затем последовала задняя подсечка, после которой охранничек, споткнувшись о носок гуровского ботинка, грузно рухнул на колени. Тут же правая его рука оказалась у Гурова в "замке".

Это очень больно, когда тебе так давят на локоть. А если надавят чуть сильнее, то сустав, который в обратную сторону сгибаться не может, обязательно хрустнет.

Практика показывает: с разорванным локтевым суставом мало кто хорош в драке!

– Гаси своего! – крикнул Гуров, разворачивая воющего от боли детину так, чтобы процесс «гашения» был тому хорошо виден. Так сказать, предметный урок.

Крячко мгновенно понял, что для дальнейшего потрошения Лев выбрал своего противника. Значит, второй должен отдохнуть некоторое время, а то возиться с ними двумя – замучаешься. Ладно, загасим.

Станислав ушел в полуприсед, разворотом бедер освобождаясь от неуклюжего захвата и одновременно выбивая противника из равновесия. Тот нелепо взмахнул руками, попытался возобновить захват, но тут же сдавленно охнул и осел на грязный пол бесформенной кучей. Крячко нанес только один короткий удар, но если знать, куда его наносить… На ближайшие полчаса его «клиента» можно было не опасаться: гарантированный рауш. Крячко, перепрыгнув через бесчувственное тело, метнулся к Гурову, который, одной рукой продолжая удерживать охранника в «замке» на локтевой сгиб, другой вцепился ему в волосы и оттянул голову назад.

Гуров не терял ни секунды. Коротко бросив Станиславу: "Фотку под нос ему!", он склонился к уху изобиженного мордоворота и нежно зашептал ему на ушко:

– Где мужик, который на фотографии? Здесь? Отвечай, сучонок дрисливый, или я тебе сейчас ухо откушу!

Лев был прекрасным практическим психологом. Угрожай он сейчас охраннику чем другим, более традиционным, хоть бы и немедленной пулей в лоб, тот, может быть, и не растекся бы так мгновенно. Но перспектива оставить в зубах этого непонятно откуда и зачем взявшегося чудовища свое ухо – а в то, что угроза вполне реальна, бедняга поверил сразу! – сломала его, как тонкий прутик, начисто лишая способности соображать, врать, изворачиваться. Несчастным мордоворотом сейчас владел чистый, беспримесный ужас. Еще бы! Налетели два лютых отморозка, Альбертика, вон, то ли искалечили, то ли вообще пришили, лежит напарник, не шевелится. Ему самому, того и гляди, ухо оттяпают под корень, а потом тоже пришьют. Не ухо обратно пришьют, а самого его, и насмерть. А рука, о боже! Боль-то какая!

– Ну! – изо всех сил рявкнул Гуров прямо в обреченное мордоворотово ухо, усиливая нажим на локоть, подводя охранника к самой грани болевого шока. – Где он?!

– И-и-и! – тонко, по-поросячьи, завизжал тот. – Пусти-и-и! Н-нет! Нет сегодня Ржавого. Откуда мне зна-ать! Давно не было! Ой, пусти-и-и!

"Так, – обрадованно подумал Лев. – Вот и кликуха его в местной тусовочке нарисовалась. Ржавый, значит. Выражение "давно не было" подразумевает, что когда-то был. Это самое главное. Теперь пусть-ка Станислав Васильевич эстафету перехватывает, пока мой кадр в таком разговорчивом настроении пребывает!"

Крячко, конечно же, не подвел. Он присел на корточки, взял детинушку за подбородок, с которого стекали слезы вперемешку с соплями, тихонько похлопал по зареванным пухлым щекам. Ну, прямо добрый доктор Айболит на фоне бармалействующего Гурова!

– Отпусти ты его, – укоризненно сказал он Гурову, – зачем животную мучить, он уже не будет рыпаться. Ты ведь не мазохист, милый? Нет? Что же ты, герой, в таком паскудном месте делаешь? Ну а мы с приятелем не садисты. Шут с ним, со Ржавым, нет его сегодня здесь, и слава Аллаху. Его, Ржавого, счастье. А вот кто есть? Ты отвечай, голуба, без вранья, и все твои неприятности закончатся. Вот послушай: кто из них сейчас здесь?

Он в быстром темпе перечислил несколько то ли фамилий, то ли кличек. Мордоворот, отпущенный Гуровым, бессмысленными глазами таращился на Станислава, баюкая больную рученьку и слабо шипя от боли. Казалось бы, никакого толка из блицопроса не получится, но тут удача улыбнулась сыщикам во все тридцать два зуба. Услышав последнюю из перечисленных Крячко фамилий, охранник дернулся, а в побелевших от боли и страха глазах мелькнуло удивление.

– Дык… Дык это ж, – закудахтал он, – это ж хозяин наш! Ну, как это, управляющий. Конкретно, шеф, значится. Здеся он. Он ночами всегда здеся остается, в кабинете сидит, наверху.

– Ого! – Теперь удивление мелькнуло уже в глазах Крячко. – Вот так Гуселкин, надо же, какой карьерный рост! Такой был серенький, незаметненький… Всегда на вторых ролях. Повезло нам, Лев! Кличка у него была в их поганой компашке: «Шварценеггер». По контрасту, так сказать, ну еще зовут соответствующе. С таким объектом, как Арнольд Гуселкин, я берусь наладить взаимопонимание. Так, теперь бери этого фруктика в мягкий захват, чтобы не рыпался, он нас проводит в кабинет господина Гуселкина. Ведь проводишь, а? Тогда больше больно не сделаем, и вообще – отпустим на покаяние, потому как покаяться тебе есть в чем, чудо ты в перьях.

Мордоворот, бледный и слинявший, энергично закивал. Да куда угодно проводит, лишь бы от их общества избавиться! Льва Гурова он боялся сейчас куда сильнее, чем Арнольда Гуселкина, последний никогда не грозился отгрызть ему ухо.

Бедняга, все еще сотрясаемый от пережитого мелкой дрожью, даже сам руку за спину завернул, подставляя ее Гурову, так ему было страшно.

– Действуешь по-прежнему предельно жестко, – тихо сказал Гурову Станислав. – Работаем на контрасте. Но Гуселкин – та еще лиса, учти.

"А я – тот еще охотник", – недобро усмехнулся Лев, поднимаясь вслед за охранником по винтовой лесенке, ведущей в мезонин. Сзади чуть слышно посапывал Крячко.

Резким ударом ноги Гуров распахнул входную дверь небольшого кабинетика. Второй удар, сделавший бы честь нападающему «Ливерпуля», пришелся точно в зад охраннику. Получив мощное ускорение, тот щучкой пролетел через всю комнату и врезался башкой прямо в стол, за которым сидел скромненького вида типчик.

Внешность у него была какая-то стертая. Ничем не приметный тихий человечек. Такие обычно бывают подкаблучниками у своих крикливых жен, очень любят детей и молчаливо сносят любые обиды. Разве что глаза, которые он в изумлении выпялил на ворвавшихся сыщиков, портили все впечатление.

Его глаза напоминали глаза японской болонки: такие же круглые, навыкате и злые. Белки покрыты кровяными прожилками, а радужка какого-то неопределенного водянисто-голубого цвета.

– Шеф! – взвыл с трудом поднявшийся на трясущиеся ноги охранник. – Шеф, это отморозки какие-то! Беспредельщики, волки бешеные! Ворвались, Альбертика мочканули, меня избили… Крышу вызывай! Или ментов, а то они…

Соображал человечек с неприметной внешностью быстро. Он сунул руку куда-то вниз, под столешницу. Ствол хотел достать? На хитрую кнопочку нажать? Как бы то ни было, ничего он сделать не успел.

Гуров двумя быстрыми скользящими шагами покрыл разделяющее их расстояние и как-то сразу оказался рядом со столом. Он коротко и экономно, без замаха ткнул невезучего мордоворота под грудину сложенными щепотью пальцами. Тот изумленно икнул и повалился Льву под ноги. На ближайшее время он должен был составить компанию пребывающему в глухом беспамятстве, хотя вполне живому Альбертику. Так, на всякий случай. Чтобы не мешал спокойному разговору.

А в руке у Гурова, словно по волшебству, возник "штайр".

– Руки на стол, быстро! Вот так… А теперь я тебе оч-чень рекомендую не делать резких движений и вообще не шевелиться, – сказал Лев, улыбаясь ласково, как бабушка при виде любимого внучка. – Иначе твои тупые мозги придется отскабливать со стен этой забегаловки. Помнишь лозунг времен нашей юности: "Уважайте труд уборщиц"? Так вот, уважай! Сиди тихо… В противном случае труп из тебя получится – просто загляденье! Настоящее украшение вашего гадючьего гнезда! Как думаешь, впишется твое мертвое тело в интерьер "Жиля де Рэ"?

Глаза господина Гуселкина, и без того выпученные, совсем повылезали из глазниц, опасливо кося то на неподвижное тело охранника, то на черную дыру ствола гуровского пистолета. На лысоватом лбу выступил крупный пот, щеки побледнели и затряслись.

– Стоп, стоп! – решительно возразил Крячко, незаметно подмигивая Гурову. – Мы так не договаривались! Почему по-доброму не попробовать? Узнал меня, Арнольд? Вижу, что узнал. А теперь узнай, милый мой, еще одного человечка. Вот, полюбуйся! И поведай нам, где его можно найти. Зачем, спрашиваешь?

Тут Станислав, не жалея красочных подробностей, изложил Гуселкину разработанную Гуровым легенду.

– А это, – Крячко плавным жестом указал на мрачного Гурова, который «штайр» так и не убирал, держал под носом хозяина кабинетика, – старший в секьюрити моего нанимателя, понял, Арнольд? Крутоват, да? Это еще что! Если бы ты знал, на какие подвиги его ребята способны… У-у! Лучше тебе такого не знать. И ему, видишь ли, желательно поговорить с Виктором Рыжиковым. Лично поговорить, без свидетелей, без лишнего шума и огласки. Чем скорее, тем лучше. Для Рыжикова лучше, но не только для него, для тебя тоже. Иначе с Рыжиковым может случиться большая беда. С тобой – не такая большая, жив ты останешься. Но… Ребята из службы безопасности разнесут вдребезги твой кабак, а он ведь доход приносит, а? Ты же, как я догадываюсь, отошел от ваших мерзопакостных игрищ, тебе и тогда все садо-мазо закидоны по барабану были, ты делец, верно? Потихоньку подгреб "Жиля де Рэ" под себя, наживаешься теперь на сдвинутых извращенцах и прочих разных любопытствующих.

– Бизнес как бизнес, – злобно проскрипел Арнольд, понявший, что прямо здесь и сейчас его не угробят. – Никакого Рыжикова я знать не знаю. И лицо на фотографии впервые в жизни вижу! А за наезд…

По тому, как чуть дернулся его кадык, как по лицу мелькнула неуловимая тень, Гурову стало ясно: им врут.

Лев улыбнулся. Очень неприятно улыбнулся, так что у господина Гуселкина снова ручонки затряслись.

– Ай-яй-яй! Обрати внимание, Станислав, – врастяжку произнес Гуров, поигрывая "штайром", – врет, сук-кин сын, как по нотам. Ну ты, глиста неубитая, кончай меня напрягать! Твой же охранничек сказал, что Ржавого здесь недавно видели! Ага, стервец, завилял глазенками-то! Да знаю я погоняло Витьки Рыжикова, знаю. А от тебя сейчас узнаю, где его искать.

– Ах, Арнольд, – будто бы не услышав слова Гурова, продолжил Крячко свою тему в их дуэте, – да ведь не ответим мы за наезд, и не надейся. Крыша твоя нам трижды по фигу, ручонки у них коротки, в случае чего – пообломаем. А в официальные органы ты сам не пойдешь. Ты же не полный идиот, хоть мерзавец редкостный. Представляешь, сколько грязищи выплывет? Да еще я от души по старой памяти добавлю, у меня с тех давних пор мно-ого чего интересного про тебя имеется. Нет, под суд ты не пойдешь. Но, представь, если раскрутить в СМИ мои заначки, имея деньги и возможности моего нанимателя? Подав под соответствующим соусом, а? Гроб ведь твоему бизнесу, Гуселкин! Хрен какие высокие покровители отмажут. Не полезут покровители в совсем уж запредельное дерьмо, а то, что ты в него сядешь, я гарантирую. И ради чего? Тебе Рыжиков сват, брат или любовница? Да знаю я, что ты нормальной ориентации, пошутил так. Это у тебя клиенты сплошь ненормальные. Не ошибись, Арнольдик. Ошибка дорого тебе обойдется, потеряешь все. Не так, так эдак! А если будешь умным, так можешь считать, что нашего визита вообще не было. Приснились мы тебе в ночном кошмаре. И пусть твои чокнутые клиенты сколько угодно продолжают друг друга паяльниками в задницы удовлетворять и плетками полосовать, даст господь, доудовлетворяются… А ты будешь по-прежнему снимать сливки с их извращений, дьявол с тобой. Нам не ты нужен, пойми, а Рыжиков – Ржавый. По складам повторить, для доходчивости? Нет, ты прикинь то, что там у тебя имеется в штанах, к носу и сделай выводы. Стоит ли Рыжиков того, чтобы из-за него упираться, рисковать своим бизнесом и репутацией?

"Шварценеггер" призадумался. Последние аргументы Станислава попали, что называется, в яблочко, в десятку. Гуровский пистолет Гуселкин с грехом пополам выдержал бы, не верилось ему в столь крайние меры, но вот перспектива оказаться по уши в крайне вонючих помоях… Да и впрямь, какого дьявола ради? Тем более эти двое, похоже, знают, что Ржавый у него бывал не раз.

"А может, – думал Арнольд Гуселкин, – это и к лучшему? Не пора ли от Витька избавляться? Вместе с его молодой порослью? Он ведь допрыгается до чего-то очень нехорошего! Если этого уже не случилось… Так вот, чужими-то руками… Одно дело относительно невинные с точки зрения УК забавы с цепями-плетками да черными свечками, в конце концов, никто моих клиентов друг над другом изгаляться не заставляет. Совсем другое – то, чем, по слухам, Ржавый в Расторгуевском занимается с подрастающим поколением. Оно мне надо, чтобы меня и мой бизнес с этим связывали? Умный человек на то и умный, что любую ситуацию обращает себе на пользу. Так чего я кобенюсь? Выдам его? Так ну и что? Он не Штирлиц, а я не радистка Кэт. Решено!"

– Хорошо. Пес с вами. И с ним – тоже. Слушайте. – Арнольд оскалился в злобной усмешке. – Я Ржавого, конечно, знаю. Но, учтите, никакого участия в его делишках не принимал. Мой контингент тут, в «Жиле», так… резвится потихоньку. А Витька набрал себе шайку малолетних шпанцов, задурил им мозги, они его чуть не за воплощение антихриста держат. Хотите встретиться с Витюшей? Имеете шанс увидеть его прямо сегодня, до рассвета. Но сперва, Станислав Васильевич, пообещайте мне, что мое имя никогда и нигде не будет упоминаться. Я, вообще говоря, не верю никому, но вы – исключение. Я помню, что, когда я имел несчастье встретиться с вами в прошлый раз, вы вели себя честно.

– Обещаю, – серьезно сказал Крячко. – Но главное – подумай, Арнольд, – зачем мне тебя топить? Смысла нету! Ты мне еще очень пригодишься здесь, на своем месте, живой и здоровый. А теперь, как Галич пел, "давай подробности".

Плеваться от омерзения хотелось, такие подробности выслушав!

После того как единственно верное марксистско-ленинское, научно-материалистическое мировоззрение приказало долго жить, произошел естественный, вполне предсказуемый «откат», к сожалению, слишком оголтелый, а потому донельзя вульгарный. Безумно модными стали чудотворство, магия всех цветов радуги, заговоры – заклинания, ворожба, наведение и снятие порчи, причем неустанно придумывались все новые способы и формы всей этой ахинеи. Смотаться между делом в астрал россиянину стало легче, чем к тетке Дарье в Кологривовку. Любая печатная продукция: книжки, брошюрки по демонологии, колдовству, шаманству, оккультизму расхватывались в мгновение ока, как горячие пирожки на морозе, несмотря на фантастическую убогость содержания.

Мутная волна конъюнктурщины выплеснула на телеэкраны легион жуликов, шарлатанов и просто откровенных клиентов дурдома, однако "пипл хавал" – внимали им, раскрыв рот. Экстрасенсы, духовидцы, пророки, оракулы, прочие разные контактеры с Вселенским Разумом плодились, как комары на гнилом болоте. Предсказания астрологов, хиромантов, гадалок, исполненные в технике от карт Таро до разбора внутренностей крупного рогатого скота, имели шумный успех, а конец света с последующими неприятностями разве что ленивый из этой публики не предрекал. Вся страна слегка рехнулась. Все мы оказались в своего рода идеологическом вакууме.

Но в особенно поганую и тяжелую ситуацию угодила молодежь. Откуда у подростка взяться иммунитету? То-то и оно, что неоткуда! Зато в переизбытке присутствует чувство отверженности и одиночества, острое ощущение беспокойства и страха, обусловленное низкой самооценкой и неумением – да и нежеланием! – адаптироваться в обществе. И ведь можно понять: стоит ли такое общество того, чтобы пытаться приспособиться к нему?

Не у всех так? Ясное дело… А что, мало таких, чье детство омрачено бесконечными родительскими ссорами, алкоголизмом отца, истерией матери, постоянными неудачами в школе, презрительным отношением ровесников?

А непонимание собственных поступков, становящихся все более и более непредсказуемыми, страх за их последствия, это вам как? А то, что подросток не может сыскать хоть сколько-нибудь удовлетворительный смысл собственной жизни? От этого ни самая благополучная семья, ни достаток, ни… Ничего от этого не защитит!

Наука? Философия? Так они далеко не для всех доступны. Мало того! Современная наука и философия дают основания для чего угодно, но только не для оптимизма. Не говоря уж о текущей политической и общественной жизни, тут попросту: "Прочитал передовицу – захотелось удавиться!" И чем подросток умнее, тем сильнее ему этого захочется. Весь мир вообще и собственная жизнь в частности – кстати, и чужие жизни! – становятся вещами ненужными, бессмысленными и не стоящими ломаного гроша.

Точка опоры потеряна безвозвратно… Бог мертв! Так на кого же полагаться? Может быть, на самого себя? Э-э… Пробовали! И что вышло?

Хреново вышло!

Бездны зла, индивидуального и коллективного, разверзшиеся в минувшем столетии, обнаружили глубокую порочность идеи создать абсолют из человека. Негоже, когда "свято место" становится пусто. Потому что на вакантное место бога является, во всем своем мерзостном величии, кто?

Правильно – его оппонент. Со своими заповедями.

А поэтому, если ты хочешь украсть – укради, любишь ложь – лги всегда и везде, решишь кого-нибудь убить – пожалуйста, убивай. А главное – трижды наплюй на всех, кроме самого себя!

И трудно ли увлечь озлобленного на весь мир подростка такой программой? Ведь нетрудно! Но каким же подлецом надо для этого быть.

– Есть у них, у Ржавого с малолетками, такая специальная квартирка в Расторгуевском переулке, – понизив голос, закончил Арнольд. – И коли вам так уж приспичило пообщаться… Сегодня, да вот прямо сейчас, они там. Типа черной мессы у них. До раннего утра беситься будут. Почему я уверен? Эх вы, темнота! Ночь на первую пятницу марта посвящена демону Велиалу, не знали? А я вот, со своим контингентом, шибко подкованный стал в демонологии. Вот вам адресок…

Глава 13

– Как думаешь, Лев, – спросил Крячко, подождав когда Гуров захлопнет дверцу «Пежо» и подойдет к нему, – не мог этот Шварценеггер недоделанный нас подставить? С адресом он, конечно, не наврал, но мог ведь позвонить на сотовый Рыжикову, предупредить.

Сыщики стояли перед унылого вида шлакоблочной хрущобой, спрятавшейся в глубине двора. Ветер нес вдоль по Расторгуевскому переулку серые клочья тумана. Наступил самый глухой час ночи.

– Не думаю. Сволочь он, конечно, преизрядная, но на полного идиота не похож. Должен был сообразить, что подобное предупреждение ему дорого обойдется. А вот мы с тобой кое-кого предупредим.

Гуров достал мобильник, набрал номер квартиры Дубравцевой.

– Павел? Как там твоя подопечная, спит? А ты, значит, бдишь. Правильно делаешь… Все подробности наших подвигов узнаешь при личной встрече, а сейчас организуй пару групп ППС в Расторгуевский, к дому номер восемнадцать. Ты говорил, что есть у тебя такая возможность. Что? А, вот и отлично. Через двадцать минут будет в самый раз. Инструкции следующие: пусть они подгонят машины ко второму подъезду, где стоит «Мерседес» Станислава и мой «Пежо». А потом пусть тихо сидят в машинах и ждут. Возможно, мы управимся сами. Но, кто бы из этого подъезда ни выскочил, пусть немедленно берут. Это я страхуюсь на случай, гм-м… непредвиденных обстоятельств. Да, похоже, мы на него вышли. То есть как – что будем делать? Брать мерзавца, чего ж еще?

Кодового замка подъездная дверь не имела. Гуров и Крячко поднялись на второй этаж, к нужной им квартире. Звонить они, естественно, не собирались, не рассчитывая встретить теплый прием. Нужно было оценить обстановку и решить – как проникнуть в квартиру?

Дом, где располагалось гнездо сатанистов-малолеток, прирученных Виктором Рыжиковым, поражал воображение своей редкостной запущенностью. Почти в центре столицы такое увидишь нечасто. По пролетам подъездной лестницы нагло, не скрываясь, шастали здоровенные ржаво-рыжие крысы. Неистребимая кошачья вонь – еще одна характерная черта подъезда – нимало их не пугала. Хватало живности помимо крыс: тараканы, мокрицы, мелкие, но злобные подвальные комары, которые плодятся даже зимой.

Трубы и батареи отопления давно сгнили на корню и подтекали мутной, чуть теплой водицей, которая стояла небольшими лужицами на лестничной площадке. Или то была моча? Унылая темно-коричневая краска пошла пузырями, отслаивалась целыми пластами. Из колонны мусоропровода с оторванной крышкой лючка несло застарелой гнилью.

Но дверь однокомнатной квартиры номер двадцать семь оказалась, как на грех, вполне добротной. Листовая сталь, шведский ригельный замок. Такую универсальной отмычкой не возьмешь!

Гуров прижался ухом к двери, долго прислушивался. В квартире явно кто-то был, и там не спали. Слышался ослабленный стальным листом рокот музыки. Значит, действие в полном разгаре.

– Второй этаж, – потрогал его за плечо Станислав. – Если балкон не обрешечен, то имеет смысл прорываться оттуда.

Лев согласно кивнул. А что тут еще придумаешь? Знать бы, сколько в квартире человек и есть ли хоть у кого-то из них оружие?

Они вышли из подъезда, обогнули хрущобу с торца и оказались во дворике, таком же безобразно запущенном, как и дом. Ага, вот он, балкон нужной квартиры. Нет решеток! Зато на балконе первого этажа их понавешано с избытком. Замечательно.

Лев поглядел на часы: через пять-семь минут должна была прибыть подмога. Так, последние прикидки и приготовления перед штурмом.

– Берем жестко, – тихо сказал он Станиславу. – Малолетки нас не интересуют, сдадим пэпээсникам, я для того и просил майора их прислать. Сам понимаешь, Рыжиков нужен нам живым и готовым к немедленному употреблению. Так что, если придется его дырявить, делай это аккуратно. Лишь бы не навалились всем гамузом… Перекладывай свой «макар» поближе, и вперед!

– Лев! – окликнул его Крячко, когда Гуров уже изготовился к подъему на балкон по нижней решетке.

– Ну?

– А я ведь так и остался голодным, как бродячая Жучка! Не накормил меня жадина Арнольдик фирменным ужином вурдалака. – Станислав беззвучно рассмеялся. – Так что я сейчас голодный и злой. Берегись, Виктор Рыжиков!

В этом был весь Крячко! Чувство юмора и желание похохмить не покидали его ни в какой ситуации.

Они оказались на захламленном балконе одновременно, быстро и бесшумно вскарабкавшись с противоположных, торцевых сторон решетки первого этажа. Шторы окна и балконной двери были плотно задернуты, никто в нехорошей квартире не заметил их появления. Но несколько минут сыщики выжидали. Все тихо. Во дворике в такой час тоже никого, так что первая часть операции по захвату двадцать седьмой квартиры прошла, как и задумывалось, скрытно.

В ночной тишине раздался звук моторов подъезжающих к фасадной стороне хрущобы автомашин, скрип тормозов.

– Порядок, – шепнул Гуров Станиславу. – Доблестные пэпээсники прибыли. Пора начинать танцы с волками. Высаживаем обе балконные двери, потом я первый, ты – страхуешь. И запомни: если там детишки малые, неразумные, займись ими. Выпиши им разумности по известным местам, но, по возможности, без членовредительства. Рыжикова оставь мне. В любом случае. Есть… соображения.

Станислав только коротко кивнул. Догадывался он, что за соображения появились у друга, чай, не первый год Гурова знал.

Пришла пора немного пошуметь! Сыщики изготовились. Ну, на счет «три»! Раз… Два…

Куда там балконным дверям! Хлипкие они, а запираются на примитивные шпингалеты. В грохоте водопадом посыпавшегося стекла и треске деревянных рам Гуров и Крячко ввалились в комнату.

Да-а! Та еще получилась сценка из фильма ужасов. Даже появись перед собравшимися собственной персоной Велиал, коего они хотели почтить этой ночью, они не были бы так изумлены и ошарашены.

Антуражик в помещении наблюдался соответствующий. В нос шибал застарелый сивушный дух, перемешанный с запахом расплавленного воска. А как же, все правильно: вон черные свечи по углам грубо нарисованной прямо на полу пентаграммы. И тонкая нотка чуть заметного, но такого характерного приторного аромата. Нет, сразу же машинально отметил Лев, тут не только примитивной конопелькой дымили, тут без псилобицина не обошлось!

Комната совершенно пуста, только в центре – что-то вроде алтаря, небольшого столика, задрапированного красным бархатом. По стенам, тоже грубо покрашенным карминовой водоэмульсионкой, вперемешку черным цветом кресты Нерона, тройные шестерки в разных видах и сочетаниях да граффити такой редкостной похабщины, что ни в одном общественном сортире не найдешь. «Кама-Сутра» мелко плавала.

Шесть человек. Пятеро – по углам пентаграммы – полная пацанва. То ли в наркотическом трансе пребывают, то ли чего похуже, но глаза у них… Не дай бог никому видеть такие глаза на человеческом лице! Словно абсолютная пустота застыла в глубине расширенных зрачков.

А в центре пентаграммы, рядом со столиком, вдохновитель всего этого безобразия, гражданин Рыжиков по кличке Ржавый. Нет, не так уж он изменился внешне по сравнению со своей фотографией пятилетней давности. Вот у него и глаза, и общее выражение паскудной физиономии вполне осмысленные! И сориентировался в ситуации он практически мгновенно, лишь только услышал бьющий по ушам и нервам выкрик Гурова: "Не двигаться! Всем стоять! Уголовный розыск!"

Рука Рыжикова нырнула во внутренний карман кургузого пиджачка.

У полковника Гурова было, по крайней мере, полторы секунды, чтобы спеленать негодяя без излишних эксцессов, но… Почему-то он этим – очень в такой ситуации солидным! – временем не воспользовался.

Крячко, верный разработанной на балконе диспозиции, ураганом прошелся по углам пентаграммы. Молодые сатанисты валились сбитыми кеглями, даже не успев осознать, что такое с ними произошло. Впрямь, что ли, демон из преисподней на их зов явился?

А ожидания Гурова оправдались, наконец, в полной мере. Из внутреннего кармана рука Ржавого появилась не пустой, а с зажатым в ней «глоком». Лев даже позволил противнику проделать половину движения, заверши которое Рыжиков, ствол ранее принадлежавщего Степану Владимировичу Белоеду пистолета оказался бы нацеленным аккурат Гурову в лоб.

И только тогда, ни мгновением раньше, раздался сухой треск "штайра".

Стрелял Лев Иванович Гуров ювелирно. Пуля по касательной прошла через запястье Рыжикова, надколов, но не сломав лучевую кость. И, взыкнув, после рикошета от стены ушла через проломленные балконные двери в темное ночное небо. Чистый бильярд! К букету ароматов сатанистского притона добавилась тухлая вонь сгоревшего пороха.

Рыжикову гуровского угощения за глаза хватило. Пистолет Белоеда выпал из простреленной руки, а сам Ржавый тяжело осел на пол, свалив попутно похабный столик. Что и требовалось доказать!

В себя он пришел уже на заднем сиденье мчащегося куда-то автомобиля. Ноющая рука была небрежно перевязана, но повязка подплывала кровью. Рядом, прямо над собой, Рыжиков увидел склонившееся к нему лицо стрелявшего в него человека. И ощутил такой ужас, который не испытывал никогда в жизни.

– К-куда мы едем? – Голос его дрожал, слова не выговаривались. – Кто вы? Врача скорее, я ведь кровью истеку!

– Это всенепременно, – добродушно подтвердил Гуров. – Истечешь, стервозина. Кровью, слезами, соплями… Но нам-то что до этого? Да, забыл представиться. Полковник Гуров, старший оперуполномоченный Главного управления уголовного розыска МВД. А за рулем – еще один полковник. Гордись, насекомое, видишь, кто тобой занимается?! Едем понятно куда, к нам, в управление. Побеседовать о твоих и твоего хозяина художествах и составить пару официальных бумажек. Чтобы у нас неприятностей не возникло, когда ты от потери крови околеешь.

С места водителя раздался короткий, ехидный смешок Крячко.

Четвертью часа назад, распределив так толком и не очухавшихся юнцов по двум «уазикам» ППС, сыщики загрузили потерявшего сознание от кратковременного болевого шока Рыжикова в «мерс» Станислава. Гуровский «Пежо» тех же безотказных подчиненных майора Косицкого попросили отогнать на служебную стоянку райотдела. Сейчас им – Льву и Станиславу – нужно было быть вместе. Тут, в салоне допотопного крячковского «Мерседеса», предстояло разыграться следующему акту затянувшейся криминальной драмы. Ржавого необходимо доломать, и сделать это поскорее.

– Но вот если ты, Витя, будешь с нами до конца откровенным, – Гуров резко изменил тон, в его голосе даже сочувствие послышалось, – и расскажешь нам о некоторых деталях двух организованных твоим шефом убийств… Тогда будет тебе и врач, и гуманное отношение.

Гуров прекрасно знал, что смерть от кровопотери Рыжикову ни в коей мере не угрожает. Но рассчитал верно: жестокие люди обычно отличаются патологической трусостью. Это над другими измываться легко, а когда в опасности собственная шкура… Совсем другим взгляд на мир становится!..

– Какой шеф?! – завизжал Рыжиков, пытаясь приподняться на сиденье. – Какие убийства?!

– Шеф – Хруцкий Сергей Аркадьевич. А убийства, понятное дело, журналиста Леонида Рашевского и главного бухгалтера "Русского зодчего" Валерия Егорова, – спокойно ответил Гуров, вновь приводя Ржавого в горизонтальное положение. – Ты лежи, Витя. Насидеться еще успеешь! Кстати, от тебя зависит, на сколько ты сядешь.

Рыжиков сдавленно замычал.

– Где Белоед? – вновь резко, словно кнутом щелкнул, спросил Гуров.

– Отвечай, Виктор, – вмешался из-за руля Крячко. – Хочешь своего шефа выгородить? Зря! Сдаст он тебя со всеми потрохами при первом нашем нажиме.

– Вот послушай, голубь сизокрылый, что у нас на тебя имеется, – вновь увещевающим тоном проговорил Гуров. – Пальчики твои на пиропатроне, которым вы с Хруцким главбуха уконтрапупили. Показания ребят, у которых ты шар-пилот с гелием сторговал. Много чего еще… Хотя бы попытка вооруженного сопротивления работникам милиции.

– А я знал, что вы менты?! – дурным голосом заорал Рыжиков. – На лбу у вас написано?! Врача мне, помру ведь, гады.

– Будет врач. Все тебе будет. За хорошее поведение, – продолжал гнуть свою линию Лев. – А про твои шалости с пистолетиком я готов забыть.

– Что там! – поддержал Крячко. – Мы согласны даже явку с повинной тебе оформить! Подъезжаем уже… Так что надумал, Рыжиков?

– Либо ты сейчас отправишься в камеру до завтрашнего полудня, – равнодушно сказал Гуров, – есть у нас в управлении такая спецкомнатушка для особо упрямых, и к приходу врача впрямь околеешь… Околеет он, как думаешь, Станислав?

– Куда ж он денется! – с оптимизмом ответил Крячко. – Вон, все заднее сиденье мне кровищей своей поганой перемазал.

– Либо мы отнесемся к тебе по-человечески, пойдем ради гуманности, – Гуров лицемерно вздохнул, – на прямые служебные нарушения. Не дрейфь, я тебя сам перевяжу. Где Белоед? Ну? Он живой?

– Жи… Живой, – раздался заикающийся голос Рыжикова. – У Хруцкого он. Это Хруцкий все придумал! И с журналистом, и с этим… А я…

– Вот ты сейчас и продиктуешь, что ты, а что – он, – ласково проговорил Гуров. – И лапкой забинтованной подпишешь.

* * *

Сергей Аркадьевич Хруцкий привык просыпаться рано. Вот и сегодня уже в семь утра он был на ногах, свеж, бодр и готов к очередным свершениям.

Жило в Сергее Аркадьевиче неистребимое ощущение эмоциональной пустоты, которую нечем заполнить. Друзьями Хруцкий не обзавелся, потому как в дружбу не верил. С женщинами… О, это вопрос особый! Их он ненавидел и презирал, всех, скопом. А вот немногих оставшихся врагов Хруцкий даже ненавидеть не мог. Зачем? Враг – это всего лишь объект, подлежащий нейтрализации либо уничтожению. При чем тут эмоции? К зависти и страху, которые он внушал своим людям, Сергей Аркадьевич относился холодно-безразлично. И лишь с той поры, как пять с небольшим лет тому назад он случайно наткнулся на прозябающего, как подзаборный щенок, Витюшу Рыжикова и подобрал его, жизнь для Сергея Аркадьевича заиграла новыми красками. Цвета крови.

Точка зрения Хруцкого на мироустройство не отличалась особой оригинальностью и новизной: правота – в силе, а сила – в деньгах и власти. Так было, есть и будет, ибо так и должно быть.

Но как лучше всего проявить свою власть над людьми? Спасибо Витюше, просветил на старости лет… Делая им больно! И чем больнее, тем лучше. Великие тираны прошлого отлично это понимали.

Сейчас он предвкушал детали грядущей расправы с хлюпиком и придурком Белоедом, который дозревал до нужной кондиции у него в подвале. Часам к девяти вернется Виктор с очередной встречи с «волчатами», и можно будет вплотную заняться бывшим однокурсником.

А здорово Рыжиков с пацанами придумал, внутренне усмехнулся Хруцкий. И на охрану тратиться теперь почти не надо, не беда, что «волчата» пока что силенкой обделены, зато преданы Витюше фанатично, ничего не боятся, готовы на все. Еще бы! За воплощение самого антихриста Рыжикова принимают! Хорошо бы акцию с Дубравцевой они осуществили прямо сегодня, тогда, со смертью Белоеда, последние ниточки клубка, намотавшегося вокруг "Русского зодчего" и несостоявшейся ассоциации, будут оборваны. Никогда и никому этот клубок не распутать!

Ворота им открыли только после того, как Станислав минут пять оглашал округу кошачьим завыванием клаксона своего автомонстра. Удостоверение Гурова произвело на охранника надлежащее впечатление, черный «мерс» с двумя сыщиками въехал на территорию врага. Был в машине еще один человек, в низко надвинутой на брови кепке, чтобы не узнали раньше времени. Бледное лицо Рыжикова мучительно кривилось, встреча ему сейчас предстояла не из самых приятных.

Двухэтажный особняк, построенный из светло-желтого кирпича, сияющий чисто вымытыми стеклами окон, выглядел очень солидно. За мощным забором с колючей проволокой поверху – обширный двор с высокими старыми липами. Среди деревьев вьется асфальтированная дорожка, ведущая к гаражу, около которого две машины – бирюзовая «девятка» и черный "БМВ".

Крячко припарковался рядом.

– Остаешься с ним в машине, – коротко бросил Гуров, – и появляешься ровно через десять минут. Люблю драматические эффекты. От Маши нахватался.

"Вот те на, – растерянно подумал Хруцкий, вглядываясь в стройного высокого мужчину со строгими глазами. – Ждал Виктора, а вместо него… Хм, имею ведь полное право выгнать этого полковника Гурова в шею, как бы он своим удостоверением ни размахивал! Неприкосновенность жилища и прочее… Но не стану, надо выяснить, в чем дело. Неужели Рыжиков где-то напортачил? Тогда просто откажусь от него. Не знаю такого и не знал никогда. Нет у них на меня ничего. Не может ничего быть".

– Я присяду, – не столько спросил, сколько сообщил Гуров, пододвигая поближе стул с высокой спинкой. – В ногах правды нет, а наш разговор может затянуться.

Полковник Гуров редко бывал бесцеремонным, но уж слишком не нравился ему хозяин особняка.

– Не вижу, о чем мы можем говорить с вами, – презрительно процедил Хруцкий.

Лев молча, пристально смотрел на него. Вот какой ты, северный олень!.. Лицо бледное, несколько обрюзгшее, хотя и тщательно холеное. Тонкие губы поджаты, а их уголки презрительно-брезгливо опущены. Взгляд холодных серых глаз пристальный, но какой-то остановившийся. Жутью веяло от его взгляда.

– Так что вы хотели сказать мне? – Хруцкий начинал нервничать. Именно этого добивался Гуров.

Напряжение стало таким ощутимым, что меж ними, казалось, проскакивали искры.

Гуров на какое-то мгновение посмотрел прямо в глаза Хруцкому. Тот перехватил его взгляд и глаза сразу опустил. Но Льву этого мига хватило, как ледяной волной обдало.

– То, что мне известно все, Хруцкий, – сказал, наконец, сыщик, разрывая до предела натянувшуюся струну. – Молчите и слушайте. Мы разобрались с тем, как вы с помощью одураченных подростков проворачивали диверсии на объектах различных стройфирм. Нам известно: узнав о том, что журналист Рашевский готовит ваше разоблачение, вы зверски убили его. Известно и то, что вы устранили своего информатора, главного бухгалтера "Русского зодчего". Как устранили, мы тоже знаем. Мы знаем, что вы удерживаете здесь, в своем особняке, Степана Белоеда. Наконец, мы знаем, что вы планировали убийство Татьяны Дубравцевой, любовницы журналиста. Она ожидает вас в управлении, для проведения очной ставки.

Лицо Хруцкого страшно исказилось… Но он выдержал!

– Вы бредите, – произнес Хруцкий запинающимся голосом. – Вам… Вам никогда этого не доказать!

– Доказать? – усмехнулся Лев. – Не проблема. Кстати, отсюда вы поедете с нами как задержанный по подозрению в совершении тяжких преступлений. В наручниках. Но мне бы хотелось получить ваше признание.

– Никогда не получите! – вскинул голову Хруцкий.

– Как знать… – Лев посмотрел на часы. Десять минут истекали. Ну где ты, "друг и соратник"? Сейчас мы нанесем этому мерзавцу психологический удар мегатонной мощности!

Дверь холла первого этажа открылась. На пороге появился Виктор Рыжиков, заботливо поддерживаемый под ручку Станиславом.

Лицо Хруцкого залила меловая бледность, он вскочил и тотчас же снова тяжело рухнул на стул.

– Шеф, – тягучим, мертвым каким-то голосом проговорил Ржавый, – сознавайтесь, шеф. Я признал все. Я подписал им все протоколы.

– Ты… Ты предал меня! – заревел Сергей Аркадьевич, лицо которого теперь окрасил синюшный багрянец.

– Разве можно предать отца предателей? Хозяина самого последнего, девятого круга ада? – с холодным презрением сказал полковник Гуров.

Эпилог

– Я рассчитал психологически точно, – с гордостью сказал Гуров, подходя к окну генеральского кабинета. – Этого удара он не выдержал. Растекся, как медуза на солнцепеке. Признал все.

День за окошком стоял прекрасный – чуть ли не первый настоящий весенний день. Голубовато-белесое небо, мягкий мартовский воздух и теплый, едва ощутимый запах вливающегося в приоткрытую форточку ветра, запах пробуждающейся природы. В своем углу, почувствовав близкую весну, заливался трелями Капитан Флинт.

– Хорошо, – произнес генерал Орлов. – Но я до сих пор не пойму роли Егорова в этом деле. При чем тут он? Вы же, выходит, попутно и его убийство раскрыли!

– Сначала я было решил, что Егоров – циничный мерзавец, обманутый еще большим мерзавцем, – задумчиво сказал Гуров. – Но все оказалось не так просто. Валерий тогда жутко запутался, друзья. У него изменился характер: Егоров стал нервным, психически неустойчивым, склонным к истеричности. Зададимся вопросом – мог ли Валерий стать орудием в чьих-то руках? Вне всякого сомнения. Такими людьми, доведенными до отчаяния, со сломанной волей, легко могут манипулировать более сильные личности. В нашем случае – Хруцкий, который начал использовать Егорова для своих целей около полутора лет назад. А потом у Валерия проснулась совесть. Он бросил в лицо Хруцкому обвинение в связи того с молодежной садомазохистской, сатанистской группой, в том, что Хруцкий использует их. Не явно бросил, но показал, что знает, вернее, догадывается об этом. И поплатился… Что до раскрытия этого убийства, то нам чужого не надо. Пусть вся слава и прочие переходящие шоколадки достаются майору Косицкому. Отличный мужик, кстати, и здорово нам помог.

– Что ж, лихо вы со Стасом это дело раскрутили. Но методы… Ваши методы, друзья, заставляют задуматься, – чуть поморщился в конце фразы Орлов.

– А хочешь, Петр, я признаюсь тебе в еще одном страшном нарушении? – хитро улыбнувшись, спросил Крячко. – Когда я выпустил Белоеда из подвала, он слезно умолял меня только об одном: чтобы я дал ему возможность лично въехать в морду бывшему однокурснику!

– И ты?.. – В глазах Орлова сверкнули озорные искорки.

– Я дал ему такую возможность! – рассмеялся Станислав. – Полковник Гуров не стал возражать. А рука у строителя тяжелая!

Content

Николай Леонов, Алексей Макеев
Крайние меры

Пролог

Глава 1

Глава 2

Глава 3

Глава 4

Глава 5

Глава 6

Глава 7

Глава 8

Глава 9

Глава 10

Глава 11

Глава 12

Глава 13

Эпилог