Марина Серова

Раб лампы

Пролог ЧЕТЫРЕ СОСЕДА

Толстый круглолицый мужчина прикурил от зажигалки в форме сапожка и, прищурившись, зашвырнул ее в кусты. Потом глянул на двух своих собеседников, сидевших на заднем сиденье машины, стоявшей в просторном дворе, и весело рассмеялся:

— Барахлит, сволочь. Колесико застревает. Ну ее к черту!

— Это та зажигалка, которую ты в Италии купил, Толян? — спросил его рыжий тип, чем-то отдаленно напоминающий кавказца. В его речи проскальзывал едва уловимый акцент. — Что ж ты ее выкинул? Памятная вещица.

— А и фиг с ней, — бизнесмен Толя Мельников неопределенно махнул рукой и произнес: — Тут, мужики, я с вами одну тему хотел перетереть. Не то чтобы уж непонятка, а так — ерундистика какая-то выходит. В общем, мы с вами купили квартиры в одном доме и на одном этаже, чтобы и жить, почитай, вместе, как работаем. А та квартира, которая примыкает к моей… словом, в ней живет какой-то чудик. Хата клевая, трехкомнатная, зачем она ему, я никак не усеку. Я вот хотел ее себе прикупить, стену, значит, проломить, чтобы одна квартира стала — семикомнатная. А что? Хорошая квартирка получилась бы. Я уже все распланировал. Значит, в тех трех комнатах я бы себе тренажерную устроил, еще одну спальню, ну и… видно будет, что дальше. И деньги в принципе есть. Заплатил бы, не обидел. Все путем. Ну вот, звоню я в дверь. Раз позвонил, другой, третий. Никто не открывает. А по лестнице старуха идет, которая где-то на пятом живет, что ли. Ее расселять еще собираются, там этот… Петров, который с нефтянки, все купил. А старушка, пока ей Петров однокомнатную не купил, пока что там живет. Ну вот, старуха мне и говорит: «Да ты, сынок, зря звонишь. Ты дверь посильнее толкни, она небось и откроется».

— И что, ты толкнул, Толян?

— Ага, — ответил Мельников, — толкнул я ее, Леша.

Его приятель и компаньон Алексей Бармин, мужчина лет тридцати пяти, очень представительный и с тем масленым блеском в глазах, который безошибочно выдает дамского угодника, отъявленного бабника, проговорил:

— И там, наверно, обнаружился притон?

— Да если бы! Там было темно, как в негритянской заднице, — «политкорректно» отозвался Мельников.

Третий из приятелей, рыжий, некто Маркарян, осклабил в улыбке большой рот и предположил:

— Темно? Трахались, что ли? Кстати, я до сих пор толком не знаю, кто в двенадцатой квартире живет. Я, правда, свою хату с месяц как купил, но за это время ни разу не видел, чтобы туда кто-то входил или кто-то оттуда выходил.

— Ну вот так и я сначала никого не увидел, — сказал Мельников. — Я же говорю, темно там было. Я зову: «Эй, хозяева, есть кто дома?» Ну, думаю, сейчас меня, Анатолия Мельникова, примут за банального квартирного вора. Но нет. Ничего! Захожу я в последнюю комнату, а там лампа горит. Керосиновая. Я подумал: во дела, электричество вырубили, что ли? Машинально потянулся к выключателю, щелкнул… Свет есть. А тот чудик, что в углу с керосиновой лампой сидел, вдруг подскочил и к стене. С лампой в обнимку, кстати!

— Что, напугался?

— Да он, как оказалось, по жизни напуганный! Рожа у него, знаешь, такая… полоумная. Я ему начинаю говорить, что я вовсе не вор и не налетчик, а его сосед из девятой квартиры. Хочу купить вот эту квартиру его, в которой мы оба находимся. Он ничего не говорит, просто моргает. Я ему повторяю, а он начинает гладить лампу, да не гладить, а тереть, как будто из нее этот… как его… спиртной такой…

— Джинн!

— Во-во. Джин или виски… Как будто этот джинн оттуда выскочить должен, вот так он эту лампу и тер.

— Выскочил? — насмешливо спросил Маркарян.

— Выскочил! Только, конечно, не джинн из бутылки, то есть из лампы, а этот тип — из комнаты. Кинулся он в кухню, я за ним. Кричу: «Да постой ты, придурок! Ты что, бухой, что ли?» Подумал, что он пьяный. У меня так папаша от всех шарахался, когда допивался до белой горячки. Боролся папуля с какими-то чудовищами, бил стекла, говоря, что сражается с призраками, запирался в туалете и там засовывал голову в унитаз… Я подумал, что у этого типа из двенадцатой тоже что-то похожее. Но от него вроде ничем не пахло. Я подумал, что, быть может, он нарк? Вид у него совершенно сумасшедший. Навел справки в ЖКО. Спросил, кто именно проживает по такому адресу. Мне сказали, что квартира принадлежит какому-то Купцову, и, кажется, он ее сдает через риелторское агентство. Дали мне телефон этого Купцова. Я позвонил ему и спросил, он ли является владельцем квартиры по такому-то адресу.

— Ты прямо как сыщик из сериала, — насмешливо заметил Бармин. — Там навел, сюда клюнул, там узнал, тут разнюхал. Ай да Толян! Может, тебе переквалифицироваться и открыть свое детективное агентство?

— Да какое в нашем захолустье агентство, — мотнул головой Мельников, — расследовать дела о пропаже белья с чердака? Масштаб покрупнее тут редко бывает.

— Ну, Толян, ты уж на наш город не греши. Оно конечно, не Москва или Питер, но все-таки!

— Ладно. Речь не об этом. В общем, поговорил я с этим Купцовым. Просил его продать квартиру. Предлагал большие деньги. Он как услышал про эту квартиру и про то, что я хочу ее купить, так аж осекся. А потом бросил трубку. Я тут же перезвонил, и он сказал, что, наверно, связь оборвалась, так бывает… Только я уверен, что это он сам трубку бросил, надеялся, что я не буду перезванивать. А я перезвонил! Ну вот, — Мельников кашлянул с недовольным лицом, — я ему опять о том, что хочу купить. Он помялся и сказал, что не хочет продавать. Я говорю: из-за жильца, что ли? Говорю: «Он ваш родственник, ему негде жить, что ли? Ну так пристроим его! Мне просто та жилплощадь позарез нужна, хочу свою квартиру расширить». А он — в отказ. Я разозлился и говорю ему: «Слушай, мужик, ты гнилой тип, я смотрю? Что ж ты в отказ-то идешь? Я ж тебя добром прошу, бабло предлагаю реальное». — «Не надо мне угрожать! Я в милицию обращусь, если вы себе позволить угрозы!» Я ему ответил: «Ну что ты мне паришь, а, мужик? Я ж сам майор милиции, уволился несколько лет как, но все каналы остались. Я ж тебе такой накат могу устроить, что мало не покажется!» Я его не запугивал, нет, — буркнул Мельников, — просто мне очень не приглянулось, как он все в отказ шел и придумывал гнилые отмазы, чтобы только мне хату не продавать. Если бы он сказал по-мужски: извини, брат, но мне эта хата дорога, не продам — я бы слова ему не кинул! А тут виляет, как блядь задницей. Не дело!

— Да что он тебе скажет? — отозвался Маркарян. — Ты любого запугаешь, Толян, что по телефону, что так. Он, наверно, как услышал твой рык, так и обделался.

— Да нет, — задумчиво сказал Мельников, — по-моему, он другого испугался. Испугался чисто мысли, что эту квартиру вообще можно продать. Как будто этот тип, который там сидит с лампой, и не жилец вовсе, а что-то вроде домового или привидения. Он ведь мне так и слова не сказал.

— Ты, Толя, в детстве сказок братьев Гримм малек перечитал, — сказал Бармин.

— Да признайся, что ты все придумал, — поддразнил его Маркарян, — и никакого типа с лампой, который ни слова не произнес, нет на свете.

— И лампы нет, — сказал Бармин.

— И вообще, Толя, ты просто выпил чуток лишнего и вместо своей квартиры зашел в соседскую, там тебе спьяну и привиделись все эти ужасы. А ты, чтобы отмазаться от жены, и придумал всю эту историю с привидением и продажей квартиры.

— Да ну вас! — махнул рукой Мельников. — Черт знает что! Кстати, о жене: я ведь ее и жду, пока она спустится. А вместо нее вот вас, чертей, дождался.

Лязгнул замок подъездной двери. Мельников повернулся к друзьям и проговорил:

— Ну, слава богу. Наверно, она.

Но это оказалась не супруга Мельникова. Это вообще была не женщина. Существо, которое, озираясь, вынырнуло из подъезда, казалось бесполым, точнее — неопределенного пола. Впрочем, при ближайшем рассмотрении этому существу следовало оказать честь в принадлежности отнюдь не к прекрасной женской половине человечества; следовательно, методом исключения можно было проставить его пол. Как в анкете: МУЖ. Индивид был облачен в длинную, почти до колен, бесформенную болоньевую куртку облезло-серого цвета. Куртка была расстегнута, из-под нее виднелись серые же брюки, которые были определенно коротковаты, и коричневый растянутый свитер. Лицо его, продолговатое, бледное, худое, было обрамлено двумя крыльями грязных черных волос, безвольно свисавших неаккуратными патлами. Подбородок, острый и безволосый, казался каким-то женским. Человек был сутул и худ. Даже болоньевая, давно устаревшая куртка не могла скрыть его худобы.

В руках он сжимал ярко начищенную керосиновую лампу. Судя по тому, как блестела она на солнце, чисткой этого предмета он занимался часто и весьма интенсивно.

— Черт побери! — воскликнул Мельников. — Да вот же он! А вы говорите — его нет! Мхом весь оброс…

Маркарян и Бармин недоуменно переглянулись. Последний сказал, скривив рот в усмешке:

— Это что же, тот тип, что напротив меня живет, в квартире с деревянной дверью? Что-то я никогда не видал этого чучела. А что это он с лампой? Темно ему, что ли?

— Наверно, — отозвался Маркарян, — хотя и щурится. И точно — долбанутый какой-то. Ты на его глаза посмотри. Такие обруленные пешки! Он, наверно, по вене долбится, а? Героинчиком небось балуется?

— А кто его знает, — пробормотал Мельников. — Мне, честно говоря, на этого типа начихать совершенно. Мне бы жену дождаться. Опять, наверно, будет себе лицо рисовать часа два. Ну что за манера?

— Да уж, — сказал Бармин.

— Ты это про кого?

— Да не про жену же твою! Про этого типа с лампой, в болоньевой куртке. Гляди, он в кусты полез. Зажигалку твою подобрал, Толян! Щелкает ею, пиротехник хренов. Наверно, одной лампы ему мало. Света дает недостаточно.

— Какая Света дает недостаточно? — включился в разговор Маркарян. — Та, с задницей, из фармацевтики? Так я с ней только вчера…

— Да молчи ты! — оборвал его Мельников. — Леша говорит, что лампа этого придурка дает недостаточно света, вот он и подобрал мою зажигалку. Эй ты! Ты куда ее поволок?

Он вышел из машины. Чудак с лампой, увидев появившегося владельца зажигалки, присел в кустах и, вытянув вперед одну ногу в вязаном носке, осторожно выглядывал из-за них. Мельников быстро пошел к нему:

— Ты что, немой? Я тебе не про зажигалку толкую! Ты скажи своему хозяину, который Купцов, что у него хотят купить квартиру и ты согласен выселиться. Ну ты, в натуре! Что ты ежишься? Не обижу. Я тебе сделаю квартиру. И зажигалку можешь себе оставить. А лампами я тебя обвешаю от макушки до пят. Ну ты, братец! Что молчишь-то?

— Я не молчу! — неожиданно сказал тот. Голос у него оказался резкий, пронзительный, с необыкновенно крикливыми согласными «м» и «н», которые он проговаривал почти как гласные, вытягивая и выпевая. — Просто мне пока что нечего сказать тебе.

— А что это ты меня на «ты» называешь? — спросил Мельников. — Я, между прочим, с тобой на брудершафт не пил.

— Это оч-чень верно, не пил, — сказал странный человек с лампой. — Это оч-чень верно. Вы вообще в свое время любили говаривать: «Был у меня один знакомый человечек по фамилии Брудершафт — покойничек, — так я и с ним не пил».

Мельников вздрогнул: он явно не ожидал услышать эти слова от малознакомого придурка, которого видел даже не во второй, а, как бы выразился язвительный Бармин, в полуторный раз. Анатолий поднял правую бровь и произнес:

— А ты откуда такой взялся? И откуда знаешь про мои доотставные бакланки? Ты кто вообще такой, парень? Да ты не менжуйся. Я с тобой по-доброму побакланить хочу. Странный ты какой-то.

Из машины вышел Бармин и махнул рукой:

— Да ладно тебе, Толян. Что ты с ним перетираешь? Вон твоя жена идет. Глядишь, сейчас еще скажет, что это тебя все время ждать приходится, пока ты свои дела решишь — и после того, как ты сам ее полтора часа ждал, когда она губы подмалюет и глаза накрасит.

Мельников пристально взглянул на своего странного собеседника с бледным лицом, длинными черными волосами, в старой болоньевой куртке, прищурил глаза и произнес:

— Знаешь, парень, а мог я тебя где-то видеть раньше? У меня такое ощущение, что мы где-то пересекались. Нет, не тогда, когда я зашел к тебе в комнату… то есть в квартиру. Раньше?

Странный тип захихикал, глядя на Мельникова, совершенно идиотским смехом, и начал подпрыгивать на одной ножке. Потом замолк. Глянул себе за спину и отшатнулся, словно увидал там что-то жуткое. Мельников махнул рукой и пошел было к машине, но услышал за спиной высокий пронзительный голос, дошедший даже до какого-то режущего слух свиста, какой бывает у змей:

— Подожди! Ты… ты катаешься на скейтах, да?

Мельников, который в последние пять лет не катался ни на чем, кроме «Мерседесов», отмахнулся от дурачка, но тут же услышал за спиной повтор этого, казалось бы, такого неуместного вопроса. Тогда он повернулся и с досадой ответил тому:

— Да чего ты пристал! Не катаюсь я ни на каких скейтах. Вышел я уже из этого возраста.

— А я вот еще не знаю… наверно, тебе и не нужно на них кататься, — пробормотал дурачок, прыгая на одной ноге и оборачиваясь таким образом вокруг собственной оси. — И на роликах не надо кататься.

Что-то было в интонациях этого странного человека, что заставило не очень-то чувствительного Мельникова замереть на месте. Бармин окликнул его:

— Толян, да что ты его слушаешь? Иди сюда! Жена ждет. Ехать пора.

— Да, Толя, — строго сказала благоверная Мельникова, среднего роста изящная женщина с нарочитой пресыщенностью от жизни, выраженной в мимике и жестикуляции, — нам давно пора ехать. Ты что, заставишь меня ждать тебя?

Мельников задохнулся от негодования. Он промямлил что-то о своем собственном полуторачасовом ожидании, о том, что жене надо бы поиметь совесть, но был немедленно смят и растоптан намного превосходящими силами семейного «противника». Супруга уселась на пассажирское место впереди и строго произнесла:

— Ну, долго мы будем тут стоять? Может, ты еще с друзьями поболтаешь? Мы к маме опаздываем.

У Мельникова искривилось лицо. Он сорвал машину с места так, что неистово завизжали шины, и повел ее к просторной арке в корпусе дома. Бармин кивнул вслед и проговорил, обращаясь к Маркаряну:

— Вот и женись после этого! Ничего и никого Толя не боится, кроме собственной жены. Ждал ее полтора часа, а стоило ему задержаться на тридцать секунд, как он тотчас же получил таких дюлей, что…

— Да, не говори! — согласился Маркарян. — Ленка-то мельниковская вообще стервозная баба. Если бы у меня была такая, то я бы или ее из окна выкинул, или сам выбросился бы.

— Ерунда! — отмахнулся Бармин.

— Что? Ты не согласен?

— Да нет, я о другом. Я о том, что не выгорит дельце с выпрыгиванием из окна. Нет гарантии, что разобьешься. Нет, конечно, если ты поднимешься на пятый этаж к Кольке Шульцу, то — еще может быть…

— Да ну тебя! — рявкнул Маркарян на весело хохочущего красавца Бармина. — Я тебе про Фому, а ты мне про Ерему!

— Вот-вот-вот! — прозвучал сбоку резкий, пронзительный голос. — Вот именно! И я про то же! Баба, Ерема, свежеостриженный затылок — что еще надо для смерти?

Бармин недоуменно повернул голову и просунул нос в приоткрытое окно «мерса».

— Что? — спросил он. — Ты что несешь, придурок?

— Баба, Ерема, свежеостриженный затылок… что еще надо! — проговорил дурачок, ныряя в подъезд. — Да! — сказал он, оборачиваясь к Маркаряну. — А про тебя я еще не придумал, да! Но, наверно, двадцать второго, в субботу, на «переплюйке» — это тебе в самый раз будет!!

— Дурачок, — ошарашенно сказал Бармин вслед, — больной на всю голову. Маркуша, — повернулся он к Маркаряну, — шекспировский ты наш герой, пошли пивка попьем. Что-то разболтался наш сосед. Ты знаешь, мне это чем-то напоминает дурные пророчества. Кстати, — он хлопнул себя в затылку, — совпало-то как, а! Про Ерему! Я сегодня еду в одно местечко, называется «Еремей». Именуется словечком «трактир», а на самом деле — шикар-рное местечко! Там девочки танцуют — пальчики оближешь! Давай сгоняем сегодня, а?

— Да ну, — сказал Маркарян. — Не пойду. Я сегодня в сауну, там и пивка попью. Девок прямо туда подтяну.

— Ну, как знаешь, — сказал Бармин и пошел домой.

Глава 1 «ЕРЕМА», РОЛИКИ И КОРОТКО — О ГЛАВНОМ

На человеке были солнцезащитные очки.

Хотя ни о каком солнце не могло быть и речи — все-таки двенадцать часов ночи, — а задний двор клуба с народным названием «Еремей», в отличие от его парадного входа, освещался только одним полукиловаттным фонарем. Человек вынул из-под куртки моток тонкого троса с металлическим наконечником замысловатой формы на конце — чем-то этот наконечник отдаленно напоминал рыболовный крючок — и, коротко размахнувшись, бросил его вверх. Судя по тонкому свисту и невероятной скорости, с которой трос промелькнул в воздухе, бросок был исполнен прекрасно тренированной рукой, причем с такой силой, что наконечник вошел в кирпичную стену, как в масло.

Человек с силой потянул за трос, проверяя, прочно ли зафиксирован наконечник, легко и бесшумно, как кошка, поднялся по стене и заглянул в окно. Потом уверенными движениями вырезал стекло и проник в коридор.

Здесь никого не было.

Он поднялся по отделанной белым мрамором, зеркалами и позолотой лестнице на второй этаж и прошел по пустынному коридору, застеленному скрадывающей шаги мягкой ковровой дорожкой метров шестидесяти в длину. Здесь было неожиданно тихо и спокойно, по крайней мере, такое ощущение возникало после кутерьмы и звуков ночного разгула, полыхающего в главном зале. Снизу доносились какие-то обрывочные звуки музыки, иногда прорезывался смех и голоса — наверное, тех, кто сидел близко к лестнице.

А тут было тихо. Из номера под цифрой 7 доносились вздохи, стоны, сопение и возня, не оставляя сомнений в том, чем там могли заниматься. Из пятого слышались смех, звон бокалов и женский визг — надо полагать, прелюдия к тому, что уже происходило в седьмом номере.

Взломщик подошел к двери нужного ему номера и потянул на себя ручку двери. Закрыто. Вероятно, предусмотрительный охранник Алексея Николаевича запер ее, чтобы никто не мешал шефу развлекаться. И это даже к лучшему.

Человек прислушался. Ничего нового он не услышал — такая же звуковая гамма, что и в седьмом, только разве что народу участвует больше. Интересно…

Он вынул из внутреннего кармана коробочку с набором миниатюрных отмычек, при помощи которых смог бы открыть и не такой примитивный замок, как тот, что сейчас был перед ним. Этот набор имелся на вооружении еще у специалистов спецназа ГРУ и от обычных урковских инструментов отличался так же, как, скажем, дирижабль от космического «Шаттла».

Открыть дверь удалось приблизительно за семь-восемь секунд. Ночной «гость» тихо приоткрыл ее и проскользнул внутрь, ориентируясь на звуки усилившейся в звучании гаммы на редкость интенсивных сексуальных экзерсисов.

Из маленькой прихожей, на полу которой валялись чей-то пиджак и разорванный надвое черный лифчик, в разные комнаты вели две двери. Причем не оставалось сомнений, что «практиковали» в них одно и то же занятие. В приоткрытой двери одной из комнат он увидел бугристую спину внушительного охранника, усиленно обрабатывающего одну из «еремовских» девиц. По всей видимости, эти люди удачно совмещали приятное с полезным, а также приятное — с очень приятным. Другая девица ублажала вальяжно развалившегося в кресле второго телохранителя, который тупо взирал на экран телевизора.

Значит, шеф во второй комнате.

Человек так же бесшумно отворил следующую дверь. И тут он увидел Бармина.

Тот распростерся на ковре, подмяв своим мощным телом отчаянно стонущую — и определенно не от боли — девушку Катю, которая на фоне внушительной мускулатуры своего любовника казалась еще более хрупкой и изящной. Бармин двигался красиво и ритмично, в такт наполняющей комнату спокойной и мелодичной релаксирующей музыке, и казалось невероятным, что это полное жизненных сил великолепное молодое животное через минуту должно умереть.

Движения Бармина набрали еще большую амплитуду, став еще порывистей и резче, стоны Кати превратились в серию всхлипов, то и дело доходя до какого-то щенячьего визга. Рука киллера поползла во внутренний карман, и когда пара на ковре достигла апогея и из груди Бармина вырвался низкий стонущий рев, а Катя закричала на одной высокой ноте, убийца выстрелил в аккуратно подстриженный затылок Алексея Бармина.

Негромкий хлопок потонул в воплях раскочегарившейся парочки и наплывшей волне музыки. Вероятно, Алексей Николаевич даже не успел понять, что он уже мертв. Голова его коснулась лбом ковра, тело его обмякло одновременно с тем, как расслабилась Катя. Девушка блаженно закрыла глаза и сомкнула руки на спине недвижного Бармина, не понимая, что его уже нет с нею.

Ведь такое поведение любовника — полная «пауза» — было естественно в подобной ситуации…

Киллер беспрепятственно покинул номер, оставшись никем не замеченным, отмычкой закрыв за собой дверь, будто здесь никого и не было. Перед тем как удалиться, он оставил на пороге пистолет, предварительно стерев с него отпечатки пальцев.

Он спокойно ушел тем же путем, что и проник сюда.

* * *

Анатолий Мельников не стал ночевать у тещи. Он вообще терпеть не мог эту въедливую, ворчливую и чопорную бабу, которая любила порассуждать о Моцарте, Сартре и Джойсе, при этом не умея даже поддержать в своей огромной четырехкомнатной квартире элементарного порядка. Это несказанно раздражало Анатолия: он не мог понять, каким образом можно разглагольствовать о Бетховене и о каком-то там Альбере Камю, в то время как в мойке громоздится гора немытой посуды, а в туалете некому убрать за кошкой. Теща презирала зятя, считая его неотесанным мужланом. Это совершенно не мешало ей полностью жить за его счет: она была уверена, что Анатолий обязан содержать ее, так как имеет счастие быть женатым на ее драгоценной доченьке. Дочка никогда не работала, за всю жизнь пальцем о палец не стукнула, а теща, выпятив высокомерную «габсбургскую» нижнюю губу, говорила:

— Он обязан ее обеспечивать!

Как будто Елена была инвалидом и не могла устроиться сама. Анатолий не сразу понял, под какой накат он попал. Бывший сотрудник милиции, сделавший прекрасный прорыв в плане коммерции и теперь отлично обеспеченный, он был бессилен справиться с двумя сварливыми бабами — молодой и старой. Он считал их неизбежным, неустранимым наказанием за свои грехи, тайные и явные. В первые годы после женитьбы он как-то пытался бороться, даже пару раз угрожал разводом, но потом смирился, сдался и уже не мог сопротивляться тому, как его обчищали похлеще любой налоговой и рэкета.

Он отказался ночевать у тещи у поехал домой в третьем часу ночи. Жена, оскорбленная отъездом мужа, не пожелала ехать с таким хамом. Впрочем, если бы он согласился остаться на ночь, то две злобные бабы придумали бы что-нибудь еще. Им доставляло удовольствие ссориться с ним. Когда Мельников злился, он становился грубым, примитивным и злым неандертальцем. Наверно, Нине Владимировне и Елене нравилось, как «ложилась» на его неприкрытую агрессию их тонкая, саркастичная, афористичная ирония. Они считали себя тонкими интеллектуалками. У Нины Владимировны даже в хлебнице лежал то ли Шопенгауэр, то ли Гессе. И бегали крупнокалиберные тараканы.

Он спустился вниз. Шофер Кирилл, он же личный телохранитель (и иногда собутыльник) Мельникова, уже дожидался его в машине. Когда ехали к теще, вел сам Мельников, а потом, поняв, что в обществе жены и тещи он не может не выпить (иначе просто сойдет с ума), он позвонил Кириллу и попросил приехать и дожидаться его в машине. Ключи от мельниковского «мерса» у Кирилла были.

Мельников, тяжело ступая, сбежал вниз по лестнице и вышел из подъезда.

На улице было тихо и звездно. Кирилл посигналил. Мельников помахал рукой и, открыв дверь, сел на заднее сиденье.

— Неприятности? — спросил Кирилл.

— Да так… нет… да… не знаю.

— Ты выпил? Вижу. Нормально выпил? Ну ничего. Ты только не обижайся, Толя, но с такой женой я бы давно уже спился. А ты проявляешь мужество и стойкость!

— Р-р-разговорчики!

— Молчу, молчу, Анатолий Сергеевич, — с преувеличенной покорностью, замешанной на добродушной насмешке, отозвался Кирилл, — я всегда молчу, Анатолий Сергеевич. Ну что, домой везти?

Тот помолчал.

— Везти?

Анатолий посмотрел направо-налево. Его взгляд был каким-то отсутствующим.

— Ну что, поехали! — вдруг прикрикнул он на Кирилла, а потом, засунув руки в карманы брюк, уставился прямо перед собой все тем же неподвижным взглядом. — Включи что-нибудь послушать, чтобы тишина не висела, как топор, — быстро добавил он. — Только не музыку.

Кирилл послушно включил радио. Шли какие-то чепуховые сводки новостей, сообщали курс доллара, погоду, результаты матчей чемпионата России по футболу, которые и без того были прекрасно известны. Потом пошла местная криминальная хроника. Жирный бас снисходительно вещал:

— Как мы уже сообщали пятнадцать минут назад, сегодня ночью в тарасовском ночном клубе «Еремей» был убит известный бизнесмен, управляющий «Волга-банка» Алексей Бармин…

Челюсть Мельникова медленно отпала и опустилась едва ли не до уровня подбородка. То, что он услышал по радио, не сразу уложилось у него в голове. Ему показалось, что он ослышался. Бас продолжал:

— Бармин был убит выстрелом в затылок. При этом в ВИП-апартаментах «Еремея», где был Бармин, находилось двое охранников банка «Волга» и три танцовщицы этого заведения.

Анатолий виртуозно выругался и ударил кулаком по дверце машины так сильно, что образовалась заметная вмятина. На разбитом суставе Мельникова выступила кровь, но он, казалось, этого и не заметил.

— …версия о заказном убийстве не отвергается. Более того, это основная гипотеза, которая…

— Выруби! — заорал Мельников и снова ударил кулаком по двери. На этот раз на ней остался кровавый след. — Выруби, мать твою! Не хочу этого слышать!! Это ошиб-ка… брехня… ошибка!! Выруби! Назад, в арку! Лучше к этим двум сукам, чем…

Кирилл испуганно выключил радио и довольно резко повернул направо — к арке, за которой находился дом тещи Анатолия Мельникова.

Но до него машина Мельникова не доехала.

По встречной полосе на достаточно приличной скорости мчалась серая «девятка» с забрызганными грязью номерами. Казалось бы, она мало чем отличалась от обычной машины, но это была только видимость: придерживаясь за открытую дверцу рукой, параллельно «девятке» ехал человек на роликовой доске. Судя по тому, что он вообще посмел проделывать такой жуткий трюк и мчаться со скоростью чуть ли не девяносто километров в час, он в совершенстве владел своим телом и чувствовал роликовую доску, как если бы она была естественным продолжением его ног.

Примерно в пятидесяти-шестидесяти метрах от мельниковского «Мерседеса» встречная «девятка» начала снижать скорость. Кирилл, шокированный известием о гибели Бармина и тем впечатлением, какое произвела эта новость на Анатолия, широко раскрыл глаза и выговорил:

— Ты глянь, что вытворяет! Толя… ты… гля…

«Девятка» не доехала до «мерса» метров тридцати; она повернула в сторону, противоположную арке, в которую собирался въехать Кирилл, и роллер, отпустив дверцу машины, вылетел на полосу движения, как камень, выпущенный из пращи.

Сидящие в салоне «Мерседеса» Мельников и Кирилл и глазом моргнуть не успели, как человек на роликовой доске поравнялся с ними, и в его руках сверкнуло что-то металлическое. И в следующую секунду длинная очередь прошила навылет салон мельниковской машины. Анатолий гортанно вскрикнул, когда несколько пуль угодили ему в плечо и шею; потом сразу две пули попали в голову, и Мельникова отшвырнуло к левой дверце. Он ударился затылком о прошитое пулями стекло и сполз вниз.

Завизжали тормоза: это Кирилл, раненный в руку и в бок, пытался остановить машину. Ему это почти удалось, но как раз в этот момент роллер-убийца, быстро описав круг радиусом никак не менее полусотни метров, оказался со стороны водителя и дал еще одну плотную очередь.

Одна из пуль угодила в горло Кирилла: брызги из пробитой сонной артерии вспороли салон и косо легли на белоснежные кожаные чехлы кресел… «Мерседес» заскрежетал лакированным боком по бордюру и плавно въехал в стену дома, отклонившись от арки на какие-то полтора метра.

Оба находившихся в салоне мужчины были убиты наповал.

Глава 2 НА РАЗНЫЕ ГОЛОСА

— Нельзя сказать, тетушка, что это удачная идея, — заметила я. — Все-таки нужно было спросить меня. Наверно, это в некоторой степени и меня касается, как вы думаете?

— Я-то думаю, — сердито сказала тетушка Мила, гремя кастрюлями, — а вот ты, Женечка, нисколько не думаешь. То, что я попросила свою подругу познакомить тебя с ее сыном — это моя инициатива, да! Хочу тебя наставить на путь истинный. Ты в последнее время завела себе массу вредных знакомств.

— Почему только в последнее время? — спросила я. — Если говорить откровенно, то у меня всегда были очень плохие знакомства, причинявшие массу неприятностей и мне, и моим близким.

— По крайней мере, раньше твои знакомые были хотя бы более молчаливы и не звонили по телефону в два часа ночи с идиотскими вопросами.

— А что за вопросы?

— Как — что? — гневно переспросила тетушка. — Вот тут недавно один спрашивал голосом Ельцина: «И-игде, панимаешь, Евгения Максимовна? Срррочно, панимаешь, доставить ее в Барррвиху!!»

Я едва сдержала смех и откликнулась:

— Это еще ничего. Я знаю одну историю, так там еще и почище было. В Москве она произошла. Там в одном крупном фонде культуры работала секретарша, глупая как пробка, но красивая. За ней ухаживал студент театрального вуза, тоже ничего, но вот только бедный. А для нашей секретарши Верочки этот момент перечеркивает все остальные достоинства. Студент обиделся и решил над ней подшутить. Парень он артистичный, зовут его Вова. Так вот, этот Вова звонит Верочке в офис, на том конце провода мелодичный голос его корыстной пассии отвечает: «Реставрационный фонд „Александрия“, секретарь Вера». Вова в ответ говорит этаким невнятным баском Леонида Ильича, как полагается, причмокивая и бормоча: «Вы… м-м, м-м… сехретарь, а я — Хенеральный сехретарь! Предлахаю… м-м, м-м… вас нахрадить, дорогой товарищч!..» Естественно, в гневе Верочка бросает трубку. Вову это ничуть не смущает, он перезванивает, и когда Верочка, уже успокоившаяся, мелодично повторяет затверженную попугайскую фразу о реставрационном фонде и секретаре Вере, Вова выдает голосом товарища Сталина:

«Это в корнэ нэправилно, што вы бросаете трубку, когда с вамы говорыт таварыщ Брэжнев. Это уклонэние от аткровенного разговора, а за уклонызм я предлагаю вас расстрэлят!» — Я невольно хихикнула. — Верочка снова бросает трубку, и тут в ее тупых мозгах начинает что-то проворачиваться. Но Вова не дает раскочегариться этому завидному и, что особенно характерно, редкому процессу. Он тут же перезванивает в третий раз и крикливым голоском Владимира Ильича выдает: «Это в когне агхинепгавильный подход к коммуникативному вопгосу! Вы, батенька, тяготеете к этой политической пгоститутке Тгоцкому! Безобгазие! Агхибезобгазие! Вы — оппогтунистка!..» Верочка вновь бросает в трубку. Но тут то ли Вове меньше удалась роль Ильича, чем две предыдущие, то ли она наконец доперла и узнала Вову. Взбеленилась! И тут телефон звонит в четвертый раз, она срывает трубку и слышит там характерный голос Жириновского: «Побыстрее мне… девушка… шефа вашего… давайте, давайте его, быстро!» И тут Вера выдает на полную: «Ты думаешь, я тебя не узнала, Вова? Ах ты, сволочь, работать мешаешь! Сам ты оппортунист и политическая проститутка! Это тебя нужно расстрелять! А еще раз позвонишь, скотина, я тебе… я тебя… не знаю, что я тебе сделаю!» И уже по налаженной технологии брякает многострадальной трубкой.

А через день Верочку увольняют, и когда она узнает, в чем дело, то просто столбенеет. Оказывается, голосом Жириновского действительно говорил Вова, но только не бедный студент-театрал, а самый что ни на есть натуральный Владимир Вольфович Жириновский, который позвонил по какому-то срочному вопросу главе фонда. Тот входил в ЛДПР, что ли. Представляешь, тетушка, каково было Жириновскому услышать, что он политическая проститутка, оппортунист и что его следует расстрелять?! Он, наверно, таких тирад в свой адрес и в Госдуме не слышал!

Тетушка сказала совершенно серьезно:

— Ну, так то студент, молодой совсем, а твои все знакомые, верно, уже великовозрастные балбесы!

— Ну почему же, — уклончиво ответила я, — вот, например, Володе, вот этому самому Вове, который и Ленин, и Сталин, и Брежнев, ему двадцать три. Молодой совсем, так что не такой уж и великовозрастный балбес.

— Погоди, — остановила меня тетушка, — но ведь ты говорила, что он в Москве! И что он эту, как ее, Верочку разыгрывал тоже в Москве!

— Ну, все так, тетушка! Он только учится в Москве, а так-то он местный. Вот, приехал на каникулы в родной город. Он же из Тарасова.

— Двадцать три года, — вздохнула тетушка, которая всех лиц мужеского полу рассматривала сквозь призму того, годится ли очередной кандидат мне в мужья или же нет. — Зеленый совсем. Надо бы посолиднее… а то — студент.

— Что? Так я ж с ним только два дня знакома, — рассмеялась я. — Вы, тетя Мила, напоминаете мне одну девушку, которая в ответ на фразу молодого человека: «Девушка, можно с вами познакомиться?» — чопорно ответила: «Я замужем». На что молодой человек, не растерявшись, тут же уточнил: «Девушка, вы меня не поняли. Я предложил только познакомиться, я ведь не зову вас замуж!»

— Не удивлюсь нисколько, если этим молодым человеком тоже окажется этот твой… Вова.

— Во-первых, он нисколько не мой, а во-вторых, глупых историй, которые он выпаливает с удивительной скоростью, хватит еще на полгода.

Зазвонил телефон. Тетушка проворчала что-то нелестное, а потом, погрозив мне пальцем, добродушно произнесла:

— Ну, смотри, Женька! Если сейчас сниму трубку, а там скажут что-нибудь наподобие: «Товагищ! Агхиважно выпить чайку! И с липовым медком! И непгеменно гогячего!!»… то я тебе… ух! — она махнула рукой, я улыбнулась.

Тетя Мила наконец сняла трубку:

— Да. Да! Простите… да, дома. Тебя, Женя.

— Товарищ Ленин? Или товарищ Сталин? — озорно спросила я.

— Ни тот, ни другой. О фамилии товарища спрашивай у него самого. Солидный такой баритон, — тихо добавила она, понизив голос и весело сверкая глазами, — как у этого… премьер-министра Касьянова.

— Понятно, — сказала я. — Премьер-министр, значит… Слушаю, Охотникова.

— Евгения? — пророкотал в трубке в самом деле весьма приятный мужской голос. — Мне рекомендовали вас как прекрасного специалиста в предоставлении охранных услуг. Правда, это для меня несколько необычно, чтобы женщина охраняла мужчину, а не наоборот… но, во-первых, о вас я слышал только самые превосходные отзывы, во-вторых, ситуация, с которой я хотел бы вас познакомить, тоже достаточно необычная.

— Простите, — мягко прервала его я, — я очень рада, что вам говорили обо мне такие лестные для моего самолюбия вещи, однако же я прежде хотела бы знать, с кем имею честь?..

— Меня зовут Гамлет Бабкенович Маркарян, — сказал он. — Можно просто Гамлет.

— Очень приятно, — проговорила я, с трудом удержавшись от неуместного смеха, — кстати, господин Маркарян, не вы ли владелец гипермаркета «Король Лир»?

— Я. А вы меня знаете?

— Если честно, то нет. Я просто предположила. Довольно логично, если Гамлет будет владеть «Королем Лиром», не так ли?

— А, этот… Шекспир! Мне уже такое говорили, да. А что, красивое название — «Король Лир». У меня сестру зовут Офелия, — добавил он без всякой видимой связи с предыдущим.

— Да? Наверно, ваш отец был поклонником английской драматургии, — с трогательной непосредственностью предположила я. Сидящая на диване тетушка, прислушивающаяся к моим словам, фыркнула в кулак.

— Может быть, — сказал Маркарян, — не знаю… Мне нужно с вами встретиться, Женя. Можно я буду называть вас без предисловий — Женей?.. Срочно встретиться. Я знаю, вы за свою работу получаете по солидным расценкам, но, если честно, деньги тут не главное.

Мой собеседник был явно человеком с философским подходом к жизни.

— Полностью с вами согласна, — сказала я. — Ну что же, если нужно встретиться, не вижу никаких затруднений. Встретимся!

— Немедленно!

— Хорошо, немедленно. Где?

— Приезжайте прямо ко мне. Я сейчас никуда не выхожу. Опасаюсь, понимаете? Странная, глупая ситуация, вы, наверно, будете даже надо мной смеяться. Пью вот со страху и не пьянею. Чего нельзя сказать о моем психоаналитике.

— О вашем… ком?

— Психо… аналитике. Не знаю, какой он там аналитик, но псих он изрядный! Хотите, передам ему трубку? Шучу, шучу. У меня от страха спинной мозг слипся, так что я ничего не соображаю. Вы уж меня извините, Женя. Значит, так. Сейчас я скажу вам свой адрес и номер телефона. Когда вы окажетесь перед моей дверью, наберите мой номер и скажите максимально кокетливо и… развратно, что ли: «Дорогой, я здесь!» В этом деле от вас… гм… потребуются некоторые актерские способности, но мне говорили, они у вас есть.

— Уважаемый Гамлет Бабкенович, а зачем такая… пантомима? — спросила я. — Я что, не могу просто прийти к вам, нет? Или это такая игра?

Он помолчал, а потом, с длинными паузами и придыханием, сказал очень тихо:

— Это не игра. Мне очень, очень страшно. Вы не понимаете. Конечно, я кажусь вам странным, к тому же я не совсем трезв, к тому же пью с собственным психоаналитиком, который лечит меня от фобий… и вообще лечит, по жизни. Он, кстати, еще пьянее меня. Но и вы меня… п-поймите. Если я прошу вас так сделать, значит, это для меня жизненно необходимо.

— Ну хорошо, — сказала я, — какой там у вас пароль, напомните: «Дорогой, я здесь!»? С интонациями элитной проститутки, понятно. Сделаем. Если хотите, — добавила я, не в силах удержаться от снедавшего меня озорного чувства, которое не отпускало, несмотря на все уныние, звучавшее в голосе потенциального клиента. — Если хотите, Гамлет, то я могу прокричать под дверью вашей квартиры… ну хоть: «Да здгаствует геволюция!.. Уга, товагищи!!»— добавила я голосом вечного обитателя Мавзолея. — Или вам, как человеку с горячей кавказской кровью, больше придется по вкусу… ну скажем… — Я напряглась и произнесла голосом Сталина: — Я думаю, што таварища Маркаряна нужно расстрэлят за буржуазные тэнденции!

— Какие еще буржуазные тенденции? — совсем растерялся он.

— А психоаналитик — это что, не буржуазные тенденции? — спросила я своим обычным голосом. — Ладно… Диктуйте адрес и телефон.

Глава 3 КЛИЕНТ НЕАДЕКВАТЕН

Странный владелец «Короля Лира» жил в довольно-таки старом — сталинском! — доме в центре города, на улице Московской, 48.

Мне хорошо был известен этот дом, потому что внизу располагались так называемые предварительные железнодорожные кассы, которыми в связи со спецификой моей работы мне приходилось пользоваться довольно часто.

Войдя в подъезд, я подумала: «Н-да… Владелец такого нехилого магазина, гипермаркета; наверно, у этого Гамлета „Король Лир“ — не единственное детище… а подъезд, прямо скажем, ассенизационного типа. Наверно, и лифт отключен… был бы, если б он вообще тут имелся».

Я поднялась на площадку третьего этажа, на которую выходили двери четырех квартир. Три из них были добротные, железные, в особенности внушительной оказалась дверь под номером 10 — искомая квартира господина Маркаряна. А вот квартира напротив единственная не была снабжена железной дверью: она была старая, деревянная, унылого темно-коричневого цвета, наверно, очень подошедшего бы для окраски гробов. Я вынула мобильный, набрала номер Маркаряна, затаившегося где-то в глубинах своей квартиры, и проворковала на всю площадку нежным голоском:

— Дорогой, я здесь!

В трубке послышалось какое-то неопределенное бульканье, затем неожиданно ясный голос Маркаряна отозвался коротко и по делу:

— Да, открываю.

В истории нашего короткого знакомства пока что это был самый первый случай, когда Гамлет Бабкенович говорил коротко и по делу.

И, забегая вперед, — не последний. К счастью для него самого!

Я чувствовала, что меня разглядывают через «глазок». Более того, я была уверена, что через «глазок» меня разглядывает не только Маркарян. Ведь в других дверях тоже были «глазки», и я очень чутко отслеживала направленные на меня взгляды. Как говорится в таких случаях: отлавливала спинным мозгом.

В этот момент дверь под номером 10 открылась ровно на полметра, оттуда высунулась толстенькая короткая рука, поросшая рыжим волосом, и, впившись в мое запястье, буквально втащила меня в квартиру. Пахло сильным парфюмом и чем-то убойно спиртным. Дверь тут же захлопнулась за моей спиной, я услышала, как проворачиваются, запираясь, замки и входят по своим гнездам засовы.

Господин Маркарян оказался вовсе не таким, какими народное сознание — в том числе и мое — представляет себе кавказцев, в частности, армян. Это был невысокий осанистый мужчина с широкими покатыми плечами, внушительным брюшком и смешным рыжеватым хохолком надо лбом. О его нерусском происхождении говорили только нос — длинный, с загибом у кончика — и разрез выразительных глаз. Глаза его, кстати, были голубыми, а волосы — не жгуче-брюнетистыми, как у всего гомонящего рыночного бомонда («Купы арбуз, слющ!»), а почти что светлыми, с легким рыжеватым отливом. Рыжеватой шерстью густо заросли руки и грудь, видневшаяся из-под халата. Кроме того, господин Маркарян был в очках, в интеллигентной такой оправе, что делало его похожим на заштатного библиотекаря, которого непонятно каким ветром занесло в шикарную квартиру и завернуло в дорогой домашний халат.

— Здравствуйте, Женя, — сказал он. — Вы уж меня извините, что я в таком затрапезном виде, и вообще… Я когда вам сейчас все расскажу, то вы не поверите… — в свойственном ему ключе принялся он перескакивать с пятого на десятое.

Я спокойно прервала его:

— Господин Маркарян, нужно, чтобы я вам поверила. Если не поверю, то просто не буду на вас работать.

— Ага. Правильно, — проговорил он, — совершенно правильно. Значит, вот что. Вы проходите в комнаты, что я вас тут держу? Э-эй, как тебя… псих…

— Не псих, Гамлет, а псих-хо…анал-литик! — донесся из глубины квартиры чей-то пьяный глас.

— Ну ладно! Аналитик… а-на-лити… А налей, раз ты… а-налитик! Честное слово, — повернулся он ко мне, — я вообще почти не пью, а за последние дни выпил больше, чем за всю свою предыдущую жизнь.

— Это совершенно неважно.

Он провел меня в гостиную, в которой — в полном соответствии со статусом комнаты — обнаружился гость. Гость этот, уже потревоживший мой слух, теперь предстал во всем великолепии моему взгляду. Это был молодой мужчина лет тридцати — тридцати двух, с аккуратной прической, тотальную «оппозицию» которой представляла его одежда. Он был словно склеен из половинок двух разных людей: верхняя представляла вполне культурного на вид человека в черном пиджаке и белой рубашке, вторая же, очевидно, была позаимствована у какого-то раздолбая, промышляющего выступлениями на народных игрищах в роли Петрушки: оранжевые с желтыми полосочками штаны, тапочки с загнутыми носами… в общем, колоритная фигура.

— Здрасте, — сказал он. — Вы, я так понял… э-э… будете нас спасать? Ну что же, дело чрезвычайно п-положительное. Положительно, надо выпить!

— Так, вот этого я и ожидала, — сказала я, усаживаясь в кресло. — Вас как зовут, молодой человек?

— Кругляшов.

— Отлично, Кругляшов. Пить я не буду, а вот зачем вы меня пригласили, выслушаю охотно.

В комнате появился Маркарян.

— Женя, — сказал он, усаживаясь напротив и глядя мне в лицо доверительным взглядом, — вот я даже не знаю, с чего начать…

— Начните с главного, — посоветовала я.

— Хм… с главного. Я бы… это самое… да. Ну хорошо. Только я… у вас хороший слух?

— Вообще-то не жалуюсь, — с некоторым удивлением ответила я. — Сложно представить себе человека моей профессии, который был бы туг на ухо.

— Да уж если честно, — отозвался психоаналитик Кругляшов, — то сложно представить человека вашей профессии, который был бы… хо-хо… женщиной!

— Не будем об этом, — недовольно сказала я. — Если уж я не похожа, на ваш взгляд, на человека моей профессии, то и вы, господин Кругляшов, мало отвечаете профессии психоаналитика в том представлении, какое у меня сформировалось. Но, я думаю, вы меня все-таки пригласили для иного. А не чтобы обсуждать, в какой степени внешность соответствует той или иной профессии! Ну что же, Гамлет Бабкенович, я вас очень внимательно слушаю.

Маркарян встал, присел прямо на корточки напротив меня. Потерев широкой ладонью лоб, он сказал:

— Вы, наверное, заметили, сколько квартир на нашей лестничной площадке, так, Женя?

— Конечно, заметила. Четыре. Почти во всех домах так — по четыре квартиры на одной лестничной клетке.

— Да, да. Как видите, общих коридоров у нас нет, двери квартир выходят сразу в подъезд. Но не в этом дело. На моем этаже расположены квартиры с номерами 9, 10, 11, 12. Десятая — это моя. Вот там, за стенкой — квартира моего друга и бывшего компаньона Бармина, — сказал Маркарян. — Это одиннадцатая квартира. Напротив моей двери расположена дверь квартиры номер девять. Там жил еще один мой друг, Толя Мельников.

— Жил? — переспросила я, тотчас же вычленяя самое существенное, на мой взгляд, слово в этой фразе.

— Вот именно, жил!! — вдруг завопил Маркарян и так врезал кулаком по полу, что я даже вздрогнула. — Жил, жил, жил!!! А теперь Мельников… теперь Мельников там не живет!

— А Бармин?

— И Бармин!!

Я промолчала.

Маркарян несколько успокоился и, приблизив ко мне толстощекое свое лицо, проговорил:

— Вы видели, Женя, на этаже есть еще одна квартира, так?

— Так, — согласилась я, — номер двенадцать. Расположенная по диагонали лестничной площадки.

— А вы заметили, чем дверь этой, двенадцатой, квартиры отличается от всех остальных, которые на нашем этаже, а?

— Заметила. В двенадцатой старая дверь, наверно, установленная еще строителями этого дома. Добротная, конечно, но уже весьма почтенного возраста. А двери в вашей квартире и в квартирах двух ваших соседей, господин Маркарян, — железные.

— Правильно! — возбужденно проговорил Маркарян. — Потому что в моей квартире… в моей квартире живу я! В тех тоже люди жили, и не последние люди! А в двенадцатой живет не пойми что — чмо какое-то! Черт знает кто!..

Я подняла на Маркаряна глаза. Откровенно говоря, прелюдия что-то затянулась. Еще ничего по существу дела я не услышала, хотя с того момента, как переступила порог этой квартиры, прошло уже достаточно времени.

— Гамлет Бабкенович, — терпеливо выговорила я прихотливое имя и отчество Маркаряна, — все-таки вы начали совсем уж издалека. Зачем вы меня сюда пригласили? Да, я вижу, что вы находитесь в тревожном состоянии, что вы напуганы, но, однако же…

— Хорошо! — заерзав на ковре, заявил Маркарян, перебивая меня. — Хорошо, я скажу! Женя, я человек не суеверный, я в церковь хожу, я православный христианин, как все уважающие себя армяне… к тому же моя мама — русская…

— Господин Маркарян! — поспешила прервать его я, видя, что он снова съехал «на обочину» и может начать рассуждать о своей родословной, не затрагивая основного вопроса, из-за которого он меня сюда пригласил. — Вы все-таки уже пошли в нужном направлении, мне кажется. Так не отклоняйтесь!

Гамлет Бабкенович округлил свои светлые глаза. Он потянулся ко мне и, понизив голос, проговорил:

— Женя, в двенадцатой квартире живет дьявол!!

Я откинулась на спинку кресла и несколько принужденно улыбнулась. Все это напомнило мне диалог между мной и моим соседом дядей Петей, который в свое время жаловался на то, что к нему приходят какие-то подозрительные молодые люди криминальной наружности. Молодые люди не были плодом белогорячечного воображения дяди Пети, они действительно приходили, как это установили первые же мои наблюдения. Оказалось, крутые молодцы хотели, чтобы одинокий дядя Петя подмахнул им подпись в дарственной на квартиру, а они взамен обещали заботиться о нем до гробовой доски. Как показывает мой опыт, те, кто подписывал подобные договоры для «опекунов», обычно ждали своей гробовой доски очень недолго. Так вот, мне удалось отвадить этих индивидуумов от моего соседа, после чего я несколько раз вдумчиво спрашивала его:

— Слушай, дядь Петь, а в последнее время с тобой не происходило ничего странного? Ну, никто к тебе не приходил… ничего не предлагал?

— Приходил, — ответил дядя Петя, ложась на коврик в прихожей и поднимая левую ногу, которую он почему-то именовал «задней ногой». — Зеленый черт приходил!

Естественно, подобная ремарка не вызвала у меня ничего, кроме смеха. Смех, правда, куда менее явный, просился наружу и после зловещей фразы Маркаряна о том, что в квартире 12 живет дьявол. Владелец гипермаркета «Король Лир», кажется, немного обиделся.

— Посмотрел бы я, как вы на моем месте посмеялись бы, — буркнул он. — Ничего смешного! В общем, в двенадцатой квартире живет существо, которое… я даже не знаю — блаженный, не блаженный… Кашпировский там или кто… экстрасенс… только я так больше не могу!

— В чем же выражаются экстрасенсорные способности вашего соседа?

Маркарян глянул на меня, как злобная учительница по истории смотрит на ученика, который не знает, кто такой Петр Первый. Потом с силой потер свой небритый подбородок и воскликнул, с еще большей силой ударив кулаком о пол:

— И она еще спрашивает! Да если бы я знал, как он это все угадал! Я не знаю, не знаю! Честное слово, я хотел разобраться… но там — что-то мистическое, что недоступно моему пониманию!!

И он с такой силой стукнул себя по голове, словно хотел размозжить собственный череп.

— Хорошо, — подключился к разговору Кругляшов, — я сам скажу за Гама… м-м-м… за Гамлета Бабкеновича. В общем, примерно полторы недели тому назад Мельников и Бармин… разве вам не доводилось слышать этих фамилий?..

— Бармин — это, кажется, управляющий «Волга-банка»? — предположила я.

— Именно так! Полторы недели назад Бармин, Мельников и Гамлет Бабкенович сидели в этом дворе, в машине Мельникова, ожидали жену Мельникова, с которой он должен был ехать к теще. То есть — ожидал один Мельников, а друзья подсели к нему за компанию, чтобы ему скучно не было. Речь зашла о том, что Мельников хотел бы приобрести квартиру по соседству, в которой живет… непонятно, кто там живет! Он обрисовал непонятную ситуацию, сложившуюся вокруг этой квартиры, и в этот момент из подъезда вышел тип, которого Мельников в той квартире видел. Тип, что и говорить, странный. Ходит в обнимку с керосиновой лампой, понимаете? Не все дома у товарища! Гамлет Бабкенович с друзьями стали типчика обсуждать, шутить, а тут он сам начал плести какую-то чушь. Про то, что Мельникову не нужно ездить на роликовых досках и вообще следует их опасаться, и еще какую-то ахинею про Бармина: «Ерема, баба, свежевыстриженный затылок»! Что это, по-вашему?

— Действительно, какая-то ахинея, — признала я. — «Ночь, улица, фонарь, аптека»…

— Да это еще ничего! — воскликнул Кругляшов. — Интересное после началось! Это мне рассказывала жена Мельникова… в общем, Анатолий Сергеевич не остался ночевать у тещи, вызвал своего личного водителя, Кирилла, и собрался ехать домой. А в этот момент по радио передают сообщение… о смерти Бармина! По схеме — «Ерема, баба, свежевыстриженный затылок»! Бармин был убит в ночном клубе «Еремей» выстрелом в затылок в тот момент, когда он… простите… трахал танцовщицу из этого клуба! И все это «предсказал» полудурок из двенадцатой квартиры, который, кстати, никак не мог знать, что Бармин только что подстригся — потому что Алексей Николаевич все время сидел в салоне мельниковского «мерина» и никуда не выходил, а у «мерина» — тонированные стекла!!

— Странные совпадения, — озадаченно сказала я. — Быть может, Гамлет Бабкенович, вам стоило бы поинтересоваться у вашего соседа, каким образом он получает столь точную информацию о том, кто и при каких обстоятельствах погибнет?

— Это мне пришло в голову сразу же после того, как двое моих друзей отправились на тот свет, — время от времени срывающимся на визг резким голосом проговорил Гамлет. — Я собрался потрясти этого урода. Послал своих ребят к нему на квартиру. Правда, этого типа с лампой в квартире не оказалось. Я сидел дома. Весь на нервах! Это было около недели назад, то есть спустя считаные дни после смерти Бармина и Мельникова. Да какие там считаные! Два или три дня прошло! Так вот, сижу я дома и дергаюсь. А по телевизору, как на заказ, один за другим сводки о гибели моих друзей! Черт знает что!! И тут — звонок…

— Звонок, — машинально повторил психоаналитик Кругляшов.

— Я беру трубку, — продолжал Маркарян. — Звонил один из моих людей, Карасев. Я его зову просто Карась, хотя он и обижается. Дескать, мелкокалиберная кликуха какая-то. Но это неважно. Карасев мне и говорит: видел он, как этот дурачок с лампой зашел в какой-то подъезд. Лампа, кстати, была при нем. Он ее везде с собой таскает! Карасев, значит, «пасет» его возле этого подъезда. Я хотел было приказать, чтобы он ждал дурачка до упора, до тех пор, пока тот из подъезда не выйдет. И тут мне Карасев говорит, что дурень с лампой выходит из подъезда и что он сейчас его перехватит! И тогда ему кранты, он из него всю подноготную выбьет, вместе с ногтями.

— Понятно, — мрачно сказала я. — И вы стали ждать нового звонка вашего Карасева, чтобы узнать, что тому удалось выбить из парня с лампой.

— Да! Стал. Не дождался! Сам начал перезванивать. И никто не отвечал! Я стал тревожиться. Черт его знает, но у меня постоянные страхи в последнее время, и неудивительно!.. Все-таки история дурацкая, а уже три трупа налицо.

— Три? — переспросила я. — Бармин — раз, Мельников — два…

— А Карасев — три, — закончил печальный перечень Маркарян. — Да, да! Мы его долго искали и утром нашли машину. Да и то едва ли нашли бы, не будь тогда с Карасевым еще одного нашего парня, Феоктистова, который выполз на дорогу и потерял сознание на обочине, там его и обнаружили. А машину Карасева откопали в двадцати метрах от этой обочины, в болоте, увязшей по бампера, сам же он лежал с раздробленным черепом в багажнике. Удар был такой, что все мозги наружу!

— А до этого господин Маркарян и вовсе сомневался в наличии у Карасева мозгов, — печально сказал Кругляшов.

— Утром того же дня, когда обнаружили труп Карасева и отправили Феоктистова в больницу, я бросился к этому парню с лампой! — продолжал Маркарян. — Я был в такой ярости, как будто мне в нутро залили кипящий свинец! Ничего перед собой не видел! Я ворвался к нему в квартиру, он сидел и вяло тер свою лампу. Честное слово, я бы пришиб его на месте! Он будто дремал, но при моем появлении поднял голову и начал улыбаться… так бессмысленно, что я никогда бы не поверил, что из-за этого почти что животного погибли трое довольно близких мне людей! То есть не из-за него, конечно, но ведь он тут явно при делах, потому что так точно!..

— Спокойнее, Гамлет Бабкенович, — остановила его я, потому что Маркарян снова сорвался на довольно неразборчивую речь и принялся брызгать слюной. — Все по порядку. Я так понимаю, что вы ему ничего не сделали?

— Да, правда. Я ему ничего не сделал. Мне потом показалось, что даже если бы я захотел что-то с ним сделать, то ничего не СМОГ бы! Ведь не зря же один из тех моих парней, что собирались его прессовать, убит! А второй лежит в реанимации, и неизвестно, когда он придет в себя, чтобы можно было спросить, что за чертовщина с ними обоими произошла, после того как этот придурок с лампой вышел из подъезда. Не из своего, заметьте, подъезда! Да и… — Маркарян понизил голос и, боязливо посмотрев по сторонам, добавил: — Да и, быть может, он совсем не тот, за кого его принимают? Может, он никакой и не придурок?

— То есть Гамлет предполагает, — довольно-таки развязным тоном, представлявшим собой весьма значительный контраст с предыдущими его ремарками, подал голос Кругляшов, — что этот паренек из соседней квартиры только выдает себя за дурачка, а на деле является злобным суперменом, который способен уничтожить на месте кого угодно!

Маркарян злобно сверкнул на психоаналитика глазами, но я поспешила вмешаться:

— А что? Гипотеза, которая имеет право на существование. В моей практике есть случай, когда один алкаш взял на постой старуху, свою родственницу. По крайней мере, на этом он сам настаивал. Так вот, старушка была очень почтенного вида, ездила в инвалидной коляске и, однако же, несмотря на это, оказалась киллером высочайшей квалификации, причем мужского пола! Киллер ранее был актером и в совершенстве владел искусством грима.

— А зачем же он поселился к этому алкашу… да еще под видом старушки? — пролепетал Маркарян.

— Да очень просто. В доме напротив жил крупный бизнесмен, которого киллеру заказали. Киллер денно и нощно наблюдал за окнами клиента, выискивая тот самый единственный момент, когда можно будет выполнить свою работу, спустив курок. А как еще можно изыскать такую возможность — постоянно торчать напротив окон того, кого тебе заказали, не привлекая к себе внимания? Киллер принял весьма свежее решение. Кстати, все составные части винтовки с оптическим прицелом входили в конструкцию инвалидной коляски. Убийца просто отсоединил их и быстренько собрал оружие. Вот такой догадливый малый. Он потом удрал за границу.

— И вы, Женя, думаете, что этот тип, который поселился со мной на одной лестничной клетке, он тоже… может быть… вот этим самым?..

— Вряд ли, — покачала я головой. — В приведенном мной примере киллер совершенно не светился. Вел себя очень грамотно. Сложно предположить, что этот парень с дурацкой лампой стал бы описывать подробности преступлений… в особенности тех преступлений, которые еще не состоялись.

Маркарян зашлепал губами и наконец выговорил:

— Я уже подумывал о том, что он… что…

— Прорицатель? — усмехнулась я. — Сразу вспоминается случай из истории. Иван Грозный трижды подносил Василию Блаженному кубок вина, а тот его трижды выплескивал. Царь разгневался. Впрочем, его можно понять, кому приятно, когда добрый напиток переводят таким неблагодарным образом. А Василий на вопрос о том, в чем, черт побери, дело, ответил: «Тушу пожар в Новеграде». То есть в Новгороде. Поскакали туда гонцы, и выяснилось, что именно в тот час, когда царь подносил блаженному вино, в Новгороде приключился большой пожар, уничтоживший чуть ли не полгорода.

— Я что-то такое и подумал, — стуча зубами, сказал Маркарян. — Хотя раньше в никаких экстрасенсов или там пророков не верил. А вот у этого типа с лампой пока что все сбывается! Более того, уже сбылась первая часть из того, что он мне сказал там, у себя на квартире. После того как я к нему ворвался… после того как нашли мертвого Карасева, с проломленной башкой, в багажнике. Так вот, он мне сказал, что завтра в Оренбурге убьют Башкаева. Знаете, он металлургический магнат?

— Да, его убили. Слыхала. То есть… парень с лампой сказал вам об убийстве этого Башкаева…

— Да! Вот именно! Он сказал об этом еще ДО того, как убили Башкаева!

— Мрачно, — пробормотала я. — Нехорошие у него прорицания. И, что самое печальное, пока что все они сбываются. Но вы сказали, Гамлет Бабкенович, что это была лишь первая часть того, что он вам наговорил?

Маркарян снова стал оглядываться по сторонам. Скверно… Кажется, я понимаю, какое «пророчество» сделал некто с лампой.

Я не ошиблась. Маркарян кашлянул и глухо проговорил:

— Он сказал мне, что двадцать второго числа я умру!

Глава 4 МАРКАРЯН ПРИХОДИТ В НОРМУ

Честно говоря, при этих словах мурашки пробежали у меня по коже. За свою жизнь мне приходилось выслушивать гораздо более зловещие и жуткие вещи, но было нечто в этой фразе, что поневоле притягивало, заостряло внимание, что заставило ощутить некий пузырящийся холод в спине. Более того, в тот момент, когда он произнес изначально неприятное словосочетание: «Я умру», мне вдруг померещился смутный облик человека, который предрек такую неприятную участь Маркаряну. Нет, разумеется, я в глаза не видела этого странного парня, который предпочитал не зажигать света в своей квартире и наслаждаться отблесками керосиновой лампы. Какие-то смутные блики мелькнули в моих глазах, и перед мысленным взором нарисовалась пустая темная комната, мертвая люстра под потолком, лепестки отсветов от керосинки, ложащиеся на пол, на потолок, на черное стекло, на черты лица того, кто неподвижно склонился к лампе. Образ мелькнул, как дьявольское наваждение. Нет, решительно рассказ Маркаряна произвел на меня сильное впечатление, хотя по роду своих занятий мне возбраняется проявлять чрезмерную впечатлительность.

— Двадцать второго, — машинально повторила я. — А сегодня у нас, если не ошибаюсь, двадцать первое?

— Не ошибаетесь! — завопил Маркарян, вскакивая и колотя ногой по подлокотнику кресла со зверским выражением черного дикаря, разносящего дубиной череп бледнолицему пленнику. — Никак не ошибаетесь! Завтра, завтра! Честно говоря, я ошалел от страха… И ведь ничего, ничего нельзя сделать! Скажу вам больше, я даже в милицию позвонил и попросил разобраться с этим типом. Пришел участковый, заглянул к этому… к этому человеку… потом позвонил ко мне в дверь и отчитал меня, сказал, что грешно беспокоить больных людей. Тем более что у него, у этого типа с лампой, все документы на аренду квартиры оказались в порядке. Правда, мне показалось, что у этого участкового было растерянное лицо. Но я ни о чем больше не стал спрашивать. Боюсь. Ведь все, все сбылось!! И, быть может, не в человеческих силах мне помочь!

— Что же вы от меня хотите? — спросила я. — Я, конечно, по мере возможностей стараюсь противостоять злу, но если вы, Гамлет Бабкенович, в самом деле полагаете, что тут дьявольские козни… — Я пожала плечами. — Было бы несколько самонадеянно выступать против самого главного прародителя зла.

— Да я не шучу!!

— Мне уже тоже не до шуток. Хорошо. Предположим, что дьявол тут вовсе ни при чем, а упомянули мы его для проформы… в метафизическом, так сказать, смысле. Значит, имеем следующее. Этот ваш сосед упомянул некоторые подробности гибели ваших друзей. Причем упомянул в их присутствии. А кто видел, как погиб Мельников? Ведь, если я не ошибаюсь, ему было посоветовано опасаться роликовых досок?

— Да, — тихо сказал Маркарян и, выпив очередную стопку, с остекленевшими глазами умолк.

На выручку ему пришел Кругляшов:

— Мы не упоминали одного момента, касающегося смерти Мельникова. Итак, он не захотел ночевать у своей тещи и уехал. Правда, он был пьян, сам за руль не сел, а вызвал своего личного водителя. Так вот, жена Мельникова после ухода мужа услышала по радио о том, что в ночном клубе «Еремей» убит Бармин. Она выскочила на балкон, чтобы крикнуть мужу, и увидела, что мимо «Мерседеса», на котором поехал Мельников, проезжает «девятка». От ее дверцы отцепился человек, едущий на РОЛИКОВОЙ доске, и в упор расстрелял из автомата мельниковский «Мерседес»! Больше жена Мельникова ничего не помнит, потому что потеряла сознание и едва не вывалилась с балкона.

— На роликовой доске? Киллер катил… на роликовой доске? А с какой скоростью ехала эта «девятка»?

— Я не знаю. Это можно уточнить у жены Мельникова. Правда, у нее следователь прокуратуры уже спрашивал, а она мало что помнит. В шоке пребывает.

— Интересно, — пробормотала я. — Чрезвычайно интересно. Ладно, вот что. Гамлет Бабкенович, у вас на меня-то какие планы?

— Какие у меня могут быть планы, если мне завтра помирать велено, — мрачно отозвался тот.

— Ну, уж прямо и помирать! Зачем же такой фатализм? В конце концов, этот ваш сосед может в самом деле оказаться слабоумным типом, а у всех людей с отклонениями время от времени бывают такие прорывы… что-то вроде озарений. Но не будем лезть в экстрасенсорику, мистику и оккультизм. Не мой профиль. Я — телохранитель, вам это хорошо известно. Вы хотите, чтобы я вас охраняла?

— Я о вас много слышал, Женя, — сказал Маркарян, выпивая еще одну стопку и начиная успокаиваться, по мере того как опьянение все более властно вступало в свои права. — У вас превосходная репутация и в нашем городе, и за его пределами. Например, вы довольно хорошо известны в Москве, и немало солидных и уважаемых людей получили в вашем лице содействие и помощь. Причем порой столь неоценимые, что сложно исчислить их в деньгах.

— Ну, в деньгах мои ценные услуги все же исчисляются, — заметила я. — Хотя деньги, надо заметить, и впрямь не самые маленькие. По крайней мере, для такого средней руки губернского центра, как наш Тарасов. Впрочем, со столичных я беру по другому тарифу.

— Готов заплатить сколько потребуется, — поспешил заявить Маркарян. — Это не проблема. Хоть за месяц вперед!.. Если я проживу этот месяц.

— Не надо так мрачно, — прервала его я. — Будем считать, что договорились. Контрактик подпишем, когда вы будете потрезвее. То есть завтра. Или хотите — послезавтра?

Наверно, я сказала довольно удачную фразу, потому что лицо Маркаряна при этих словах если уж не просияло, то заметно оживилось. Так или иначе, но он остается в выигрыше. Если он не доживет до послезавтра, то и никаких денег платить не надо, а если придет время подписания контракта, то это означает, что чертово пророчество не исполнилось! Я даже пожалела о том, что так сказала, но потом устыдилась, решив, что грешно спекулировать на страхе и подавленности другого человека. Пусть и даже далеко не самого бедного.

— Теперь о деле, — продолжала я, отвлекаясь от этической стороны нашего контракта.

— Да, конечно! Я хотел, чтобы вы поработали не только как телохранитель, но и как детектив… чтобы распутали весь этот клубок. Это возможно?

— Если вы перестанете утверждать, что в двенадцатой квартире живет дьявол, то — да. Почему бы и нет? Вы в состоянии отвечать на мои вопросы?

— Да… я — в состоянии. Если честно, у меня голова дурная не столько от бухла, сколько от страха.

— Хорошо. Так бы сразу! Предположим, что этому вашему парню с лампой каким-то образом стали известны детали готовящихся преступлений и он о них по слабоумию выбалтывает. Или же он в самом деле наделен определенными экстрасенсорными способностями. Однако же пуля в затылке Бармина — вещь вполне материальная, и человек на роликовой доске с автоматом — это отнюдь не разболтанный кретин, не расстающийся с керосиновой лампой. Насколько я понимаю, для такого маневра, который проделал киллер, убивший Мельникова и его личного водителя, нужна незаурядная координация движений. Чрезвычайно серьезная!! Да и Карасева с Феоктистовым затащили за городскую черту и там отделали по полной программе отнюдь не силой светлого провидения ситуации. Нет, Гамлет Бабкенович, в вашем якобы мистическом деле все равно нужно искать вполне материальные моменты. Кажется, и Бармин, и Мельников были вашими партнерами по бизнесу?

— Да, у нас есть общие проекты.

— Могли бы вы поподробнее?.. Постарайтесь протрезветь и отвечать на мои вопросы как можно подробнее. Какие общие дела у вас с Мельниковым и Барминым?

Маркарян скривил рот:

— Вы хотите сказать, Женя, какие общие дела у нас БЫЛИ с Мельниковым и Барминым?

— Пусть так.

Маркарян принялся излагать. Не могу сказать, что он делал это с толком и расстановкой, но мало-помалу начала вырисовываться достаточно стройная картина его деловых и дружеских отношений с людьми, которые были убиты при столь примечательных, в чем-то мистических обстоятельствах. Маркарян, ушлый и оборотистый армянин, прекрасно разбирающийся в торговле и имеющий много нужных знакомств, массу каналов, был «двигателем» концессии Бармин — Мельников — Маркарян. Бармин, имеющий прекрасное образование, блестяще разбирающийся в финансах и юриспруденции, был ее мозгом. А Мельников, бывший работник органов, соответственно был ее «крышей». Сотрудничество было тесное, прибыльное и прекрасно налаженное. Троица друзей создала компанию «Траст-плюс», став ее пайщиками. Кроме того, каждый занимался еще и тем, что ему было по душе, имея свое собственное отдельное дело: Бармин управлял «Волга-банком», Маркарян открыл сеть супермаркетов «Король Лир», в которой, как бриллиант особо крупных размеров и значения, блистал гипермаркет с тем же наименованием. Мельников же занимался автомобильным бизнесом, в чем может преуспеть всякий ушлый и предприимчивый человек, имеющий обширные знакомства в орбите ГИБДД. У него было несколько автосервисных мастерских и пара заправок.

Одним словом, вполне обычные бизнесмены, в меру успешные, в меру честные, в меру рисковые. Более того, все трое отличались относительной порядочностью, что в наше время встречается на так уж и часто. Да и сама я слышала довольно много положительных откликов о компании «Траст-плюс», и не только в прессе (в том числе и независимой), но и от людей, заслуживающих всяческого доверия. К тому же никто из совладельцев «Траста» не лез в политику, то есть в сферу, где можно снискать наибольшее количество неприятностей.

— У нас даже не было ярко выраженных недоброжелателей, — подвел итог Маркарян. — По крайней мере, таких, которые могли бы нас заказать. Тем более — всех троих. А что Бармина и Мельникова убили на заказ, лично я не сомневаюсь.

— Ну, если судить по ряду прямых и косвенных признаков, никакого сомнения в этом не остается. Тут вот еще что. Убийца очень хорошо знал ситуацию в личной жизни, скажем, того же Мельникова. Кто мог знать, что он уедет от своей тещи, а не, скажем, останется ночевать? Да очень мало кто знал. Возможно, что одни жена и теща знали.

— Вы что, Женя, думаете, что…

— Да нет, что вы! Я ничего не скажу определенно. Пока что. Слишком мало информации, слишком мало времени, чтобы проникнуть в дело. И опять же — иррациональный фактор…

— Что вы имеете в виду вот под этим выражением: «иррациональный фактор»? — спросил Маркарян подозрительно.

— Иррациональный? Ну конечно, тот, который нельзя постигнуть умом. Который пока что в голове не укладывается. Даже если пойти на самое грубое упрощение и предположить, что ваш блаженненький сосед и есть убийца, то зачем ему в таком случае раскрывать некоторые детали и обстоятельства? Нет у него никаких причин это делать. Во всяком случае, Гамлет Бабкенович, на фигуру вашего соседа следует обратить самое пристальное внимание. Особенно если учесть, что произошло с людьми, которые собрались «выбить из него всю подноготную». Пока что никакого священного трепета ваш сосед у меня не вызывает. Вот что: я попробую разузнать о нем все, что смогу, у меня есть неплохие каналы. Завтра сообщу вам промежуточные результаты или то, что будет в роли этих результатов.

— Завтра? — спросил Маркарян, и его голос дрогнул, а у меня возникло смутное и довольно неприятное ощущение жалости.

— Завтра, — повторила я. — Гамлет Бабкенович, никуда из квартиры не выходите, ни под каким предлогом. Трубку тоже не берите. Есть у кого-нибудь ключи от вашей квартиры, кроме как у вас?

— Нет, — быстро ответил тот. — Я холост, охраны у меня особой нет, потому что я не такой уж и крупный предприниматель. У самых крупных личный телохранитель ведь имеет дубликаты практически всех ключей, какие есть у босса, так?

— Ну, в общем, так, — согласилась я. — Кстати, вы довольно удачно об этом сказали. Мне нужно получить комплект ключей от вашей квартиры. По крайней мере, на тот период, пока я не вернусь сюда завтра. Это как минимум.

— Ключи? — переспросил Маркарян. — Зачем? Это… это обязательно?

Нотки сомнения и, быть может, даже недоверия, смутно проклюнувшиеся в его голосе, разозлили меня. Я наклонила вперед голову и сухо проговорила:

— Уважаемый господин Маркарян! Если вы хотите взять меня на работу, то должны мне доверять, как самому себе! И даже больше, чем себе, потому что я должна делать то, что вы сами делать не можете, или, по крайней мере, пока что не считаете возможным. А вы начинаете сомневаться в первой же моей просьбе. Не впечатляет, знаете ли.

Нечего и говорить, что после этой отповеди ключи немедленно были мне переданы вместе с небольшим (по крайней мере, так назвал его сам Маркарян) авансом. Аванс, впрочем, был довольно-таки приличный, ну, или, на мой взгляд, — сносный.

Я уже хотела уходить, но в последний момент приостановилась и произнесла:

— Дорогой господин Маркарян, а что вы собираетесь делать завтра?

— Я?

— Да, вы. Надеюсь, никаких серьезных планов на завтра у вас нет?

— То есть как нет? — не понял меня он. — Напротив, есть. Я потому так и испугался! Завтра ко мне гости приедут. То есть они уже приехали, уже в городе, но я встречусь с ними завтра. Уже все готово… и вообще. Я всегда пышно отмечаю свои юбилеи. Кавказское гостеприимство, ну и все, знаете ли, такое. Вот. Так что гости…

— Какие гости? — не поняла я. — Наверно… как бы это… вы меня не поняли. Вы меня совсем не поняли, Гамлет Бабкенович! Вам дали серьезную наводку на то, что завтра НЕЧТО будет угрожать вашей жизни, а вы тем не менее говорите мне, что у вас какие-то гости, что вы собираетесь…

— Да, собираюсь, — перебил меня Маркарян. — А куда мне деваться, раз у меня завтра день рождения?

Наступила тишина. Нет, ничего особенного Маркарян не сказал. Просто оказалось, что у него завтра день рождения! У любого человека имеется день рождения. В том числе и у Маркаряна. Просто не у каждого человека так совпадают даты: день рождения с днем предполагаемой смерти.

— Простите, — произнесла я, — но каким образом вы собираетесь отмечать этот, без сомнения, замечательный день?

— Как обычно — в своем загородном доме, — ответил Маркарян, безнадежно улыбаясь. И изложил некоторые подробности будущего юбилея.

— Понятно, — ответила я. — Завтра я буду у вас в семь утра. Вы меня понимаете?

— Да… конечно.

Снабдив Маркаряна последними инструкциями и выйдя из квартиры нового работодателя, я задумчиво глянула на дверь под номером 12, за которой, если верить мнению перепуганного Гамлета Бабкеновича, обитал дьявол. Единственное, что я могла заметить по этому вопросу, так это только то, что дьявол в таком случае оказывался существом довольно скромным и непритязательным. Дверь была весьма старенькой и ободранной. Я пожала плечами и, подойдя к ней, не без некоторого трепета надавила кнопку звонка. Не открывали. Я попыталась толкнуть дверь, думая, что, быть может, мне удастся проникнуть туда, как в свое время Гамлету Бабкеновичу Маркаряну. Не удалось.

Я вздохнула и начала спускаться вниз по ступенькам. В последний момент мне показалось, будто кто-то смотрит мне в спину, и я резко обернулась.

Нет. Померещилось. По чести говоря, что-то много лишнего начало казаться. Гамлет Бабкенович по своей понятной нервозности нагнал панику не только на себя, но и меня погрузил в состояние некой неясной тревоги. И еще этот день рождения, столь УДАЧНО совпавший с напророченным днем предполагаемой гибели Маркаряна… Черт знает что!

Я вышла из подъезда.

Глава 5 БЕСЕДА С ВЛАДЕЛЬЦЕМ КВАРТИРЫ

Вспоминая это дело впоследствии, я понимала: в тот день впервые у меня возникло ощущение, что я бьюсь плечом в дверь, за которой ничего нет. Нет, я не говорю конкретно о том моменте, когда я в самом деле хотела открыть дверь двенадцатой квартиры, которая, как говорил Маркарян, может быть незапертой. Я о другом. Дело в том, что когда я наводила справки о человеке, обитавшем в данный момент в этой квартире, то чувствовала, что хочу узнать… о том, кого словно бы и вовсе не было. Кончилось тем, что я направилась прямо к квартировладельцу Купцову. Вот уж о нем я навела справки без всякого шума и пыли. Купцов Игорь Геннадьевич обитал не особенно далеко от того дома, в котором сдавал квартиру номер 12. Более того, он проживал буквально в двух кварталах от этого здания и на тот момент, когда я к нему пришла, оказался дома. Что не могло не радовать.

Хоть кто-то нашелся!

Игорь Геннадьевич оказался тщедушным потрепанным субъектом в зеленом халате и в тапочках с дурацкой отделкой цвета мышиного меха. Он заморгал, как сова, и спросил, чем обязан. Я с первого взгляда определила, что с этим субъектом лобовые вопросы неуместны, тут нужно заходить издалека.

— Игорь Геннадьевич, — сказала я. — Я, собственно, по делу…

Он смерил меня быстрым взглядом и пробурчал что-то себе под нос. Мне удалось разобрать, что требовалось позвонить заблаговременно, и вообще он передумал, и, наверно, он нечто эдакое продаст, потому что он вообще не в настроении.

— Я, наверно, чего-то не понимаю? — спросила я.

— Я тоже! — раздраженно заявил он. — Вы ведь по поводу квартиры?

— Ну, в некотором роде — да, — сказала я, внутренне усмехаясь этой образцово-показательной проницательности господина Купцова.

— Так вот, я решил ее не сдавать! Конечно, я доставляю вам этим некоторые неудобства…

— Простите, Игорь Геннадьевич, вы о какой квартире говорите? — быстро перебила его я.

— Как о какой? — он пожал плечами. — О квартире на улице Вавилова, конечно!

— А я хотела поговорить о другой квартире. Тем более что я вовсе не хотела ее снимать, потому что вы и без того уже ее сдаете. Московская улица, дом 48, квартира 12.

Он подскочил так, как будто его шилом в зад ужалили. Быстрая тень страха промелькнула по его лицу, тут же сменившись маской панической свирепости.

— Вон! — прохрипел он. — И не надо ко мне больше никого присылать! Я только вчера приехал, я был за городом! Неделю отдыхал от всего этого! Как мне это надоело! Еще раз повторяю, что я не желаю с вами разговаривать! Убирайтесь!

— Вы удивительно милый человек, — ровно сказала я. — Мне кажется, что ваша жена должна быть самой счастливой женщиной в мире! Вы — чудо дивное! Игорь Геннадьевич, того, что вы только что мне сказали, уже вполне достаточно, чтобы обвинить вас в пособничестве убийцам Мельникова и Бармина. Первого, вы, кажется, знаете? Он предлагал вам продать ему вашу квартиру, по соседству с которой жил он сам. А потом вы уехали из города, наверно, чтобы не видеть, как будут решать вашу небольшую проблемку с Мельниковым. Кажется, он сильно вам досаждал с этой двенадцатой квартирой? Несколько больше, чем я? Но ведь, в отличие от него, я все еще жива!

Пока я выкладывала все это, Игорь Геннадьевич Купцов стремительно съеживался, уменьшаясь в размерах, хотя и без того был не слишком-то масштабен по габаритам. Еще чуть-чуть, и он съежился бы до миниатюрных размеров и заполз бы в собственную тапку, как улитка в раковину. Я остановила этот процесс:

— Вы, Игорь Геннадьевич, вижу, многого не знаете.

— А что я такое должен знать? Я… ничего не хочу знать… и…

— Думаю, вам будет нетрудно повторить всю эту дребедень следователю?

Он округлил глаза. Я не стала терять стратегической инициативы, как говорят военные, и продолжала развивать свою мысль:

— Словом, любезный Игорь Геннадьевич, так и будет, если вы не собираетесь ответить на все мои вопросы о вашем жильце из двенадцатой квартиры. Поскольку не исключено, что эта своеобразная личность замешана в двойном заказном убийстве, и к тому же — еще в одном, предумышленном. Ну что, господин Купцов, вы больше не желаете меня выгонять?

— Н-нет, — пробормотал он и сел на табурет. Мало-помалу он успокоился и, махнув рукой, сказал: — Вы меня неправильно поняли. Я вовсе не по этой причине не хотел слышать о двенадцатой квартире. Честно говоря, у меня три квартиры. Одна — вот эта, вторая — на Вавилова, а третья — на Московской. Но та, на Московской, — она самая любимая. Я, честно говоря, видел этого типа, который там живет, только один раз. Мне отчего-то стало жутко, когда я его рассмотрел.

— Не вам одному, — сказал я, вспомнив Маркаряна и то, как он реагировал на своего соседа.

— Он поселился там где-то около полугода назад, — начал Купцов.

— Он сам договаривался с вами об аренде квартиры?

— Нет. Честно говоря, со мной беседовали только по телефону. Я толком не успел дать еще объявления о сдаче квартиры, как мне позвонили и сказали, что хотят снять ее у меня. Я предположил, что мне звонят из риэлторского агентства и хотят предложить вариант со съемщиком, но мне заявили, что это не риэлторы и что арендатор хочет все устроить без оформления письменного договора. И на основе устной договоренности мне предложили хорошие деньги. Заплатили бы сразу вперед за три месяца. Сумма в самом деле была приличная, и я подумал — почему бы не согласиться? Тем более что сумму назвали раза в полтора больше, чем я ожидал.

— Да, уж конечно, господин Купцов, — с известной долей иронии протянула я, — отчего бы и не согласиться?

— Правда, меня просили на квартиру не ходить и аккуратно оплачивать все коммунальные услуги самому. И что меня удивило, — продолжал он, — сколько я ни сдавал две свои свободные квартиры, ни разу так не вышло, чтобы мне потом не приходилось за жильцов доплачивать… знаете, за электричество отдельная платежка… Так вот, за полгода я не заплатил НИ РУБЛЯ за электричество в 12-й квартире! Вообще — странный тип. Я не знаю, в чем он там замешан, но когда человек не пользуется ни электроприборами, ни холодильником, ни телевизором или верхним светом, хотя явно никто не подкручивает счетчик…

— Да, действительно, — сказала я, — странненький у вас жилец. И тем не менее он, похоже, замешан в тройном убийстве.

— И вообще, — продолжал Игорь Геннадьевич, увлекшийся собственным рассказом, — я больше ничего не хочу знать об этом жильце и об этой квартире! Если честно, я полагаю, что тут сильный налет мистики. А что вы думаете? Я ни разу не видел, кто именно отдает мне деньги! Первый раз, вперед за три месяца, я получил деньги по почте: просто бросили конвертик в ящик. А дальше… представляете, вот уже четыре раза в конце месяца я нахожу у себя на тумбочке месячную плату за квартиру. Понимаете? В конце месяца! С двадцать пятого по тридцатое число! Если честно, это не совсем приятно, когда вечером ты запираешься на все замки, на все засовы, все проверяешь, чтобы никто к тебе забраться не мог. А утром, продрав глаза, находишь на тумбочке конвертик, в котором — квартплата за месяц. И я не понимаю, как это происходит! Скажу больше: я пытался не спать по пять ночей, устанавливал скрытые камеры, чтобы заснять все, что происходит ночью… И камера зафиксировала! — с придыханием добавил он. — Записала! Черт-те что!

— И что же она записала? — быстро спросила я.

— Да ерунда получилась какая-то! Кто-то надо мной подшутил. Записался вместо живой съемки… мультик!

— Какой… мультик? — спросила я.

Игорь Геннадьевич оглянулся по сторонам, чем напомнил мне Маркаряна, и произнес, понизив голос:

— Глупости какие-то… «Лампа Аладдина». Вот какой мультик! Черт знает что! Если честно, то я теперь нисколько не хочу копаться во всем этом! Не буду трогать этого жильца, пусть он там без света хоть сто лет живет!

— А почему вы не хотели продавать квартиру Мельникову?

— А потому что я уже хотел один раз ее… продать. Примерно полтора месяца назад. Хорошие деньги давали!! Как назло, я в тот же день попал в больницу с черепно-мозговой травмой, и сделку стало некому подписывать. А потом, когда я вышел из больницы и позвонил покупателю, он заявил, что уже купил квартиру и на мою жилплощадь видов больше никаких не имеет. Я даже спрашивать его не стал, в чем было дело.

— И в чем же? — спросила я. — В чем, на ваш взгляд, Игорь Геннадьевич?

— Да чертовщинкой тут попахивает, вот и все! — отозвался тот. — Как в «Мастере и Маргарите», где была «нехорошая» квартира со всякими мистическими штучками.

«Ну вот, — печально подумала я, — уже второй человек говорит, что здесь не обошлось без мистики, и вообще… Боюсь, что не с моими скромными возможностями бороться с нечистой силой. Хотя, с другой стороны, многие мои оппоненты сто очков вперед дадут этим чертям. Инфернальные ребята!»

— Я так понимаю, что вы даже имени вашего постояльца не знаете? — спросила я.

— Почему? Знаю. Я другого не знаю: настоящее ли это имя? Думаю, нет. Если честно, я на все это просто рукой махнул и заклялся обсуждать… Значит, Мельников убит?

— Да. У собственного дома. Это видела его жена. Примерно в три часа ночи. А как имя и фамилия вашего загадочного квартиросъемщика, который не пользуется электричеством и волшебным образом на вашу тумбочку кладет по ночам деньги?

— Аладьин, — быстро ответил Купцов. — Видите, все одно к одному: мультфильм, мистика, лампа, Аладьин. Практически — Аладдин!

Глава 6 ВДОВА МЕЛЬНИКОВА

У Елены Мельниковой оказалось бледное и весьма высокомерное лицо, и по тому, как она косилась в зеркало, я сразу поняла: единственное, что интересует ее в этот момент — идет ли ей траур или не очень? Вот, собственно, и все. С подобными дамочками мне приходилось сталкиваться не раз, и они представляли собой примерно одну и ту же примитивную модель женщины — с большей или меньшей степенью цинизма, с большей или меньшей степенью самолюбования и эгоизма.

— Это ужасно, — сказала она, изгибая тонкие руки в изящном жесте, — это просто ужасно. Честно говоря, я не думала, что ссоры Анатолия с моей мамой, одна из этих ссор может привести к таким страшным последствиям. Честно говоря, — вдруг резко поменяла она тон, — я не понимаю, в связи с чем вы меня посетили? Наверное, я чего-то не знаю, но вы не представляете официальные власти? Тем более что я уже отвечала на вопросы следователя.

По тому, как это было сказано, я поняла: счастье, что меня вообще впустили в квартиру.

— Тут не в этом дело, — сказала я. — Елена, проблема в том, что это может оказаться еще не концом. Смерть вашего мужа может иметь продолжение…

Она искривила рот. Наверно, с таким же лицом критик Белинский читал бы произведения современной бульварно-детективной литературы (сам, кстати, не написав ничего путного). Елена произнесла:

— То есть как это: «смерть будет иметь продолжение»? Вы, наверно, не подумали над своей фразой… м-м-м… Евдокия.

— Меня зовут Евгения.

— Да, да. Я помню… нечто этакое… старообразное. Прошу меня извинить, но я просто высказала свою вольную ассоциацию касательно вашего имени.

Какой великосветский лед плавал в ее мелодичном, тягучем, высоком голосе, словно в бокале изысканного дорогого коктейля! Впрочем, я и виду не подала, что меня это задело.

В конце концов, это действительно мелочь.

— Елена, я действительно не так выразилась. Вы правы. И в том правы, что я неофициальное лицо. Я имею лицензию частного телохранителя и частного детектива, и, кстати, в свое время вы фигурировали в одном из моих контрактов. Конечно, будь жив ваш муж, я бы никогда не упомянула имени некоего господина Астахова, которому я спасла жизнь. Вы ведь были… близким человеком для Астахова, не так ли?

Она вздрогнула.

— Нет, Астахов вовсе ни при чем, более того, мне кажется, он давно уехал то ли в Америку, то ли в Израиль, женившись на еврейке. Просто я хочу сказать, что умею хранить конфиденциальную информацию. Когда я говорила, что история с гибелью вашего мужа не окончена, я имела в виду своего нового работодателя, господина Маркаряна. Партнера вашего мужа. Ему угрожает опасность.

— Кому? Гамлету? Маркаряну? — спросила Елена.

— Да, именно ему. Кажется, я вам прямо с порога сказала, что я от него. Так вот, он нанял меня охранять его и попутно распутывать это дело, потому что в нем есть ряд таких нюансов, которые Маркарян не хотел бы препоручать официальным органам.

— Да, я понимаю, — несколько умерив спесь, проговорила Елена.

— Отлично. Елена, а теперь я хотела бы услышать, что вы видели, когда выбежали на балкон? Ведь вы сделали это потому, что услышали по радио известие о смерти Алексея Бармина, еще одного компаньона и друга вашего мужа, не так ли?

— Да. Я же… — В ее глазах вспыхнул раздраженный огонек, наверное, она хотела сказать: «Я же уже говорила», но вспомнила, что подобными фразами она уже оперировала и ни к чему хорошему это не привело. — Да. Правильно. Так оно и было.

— Это было примерно в третьем часу ночи?

— Да… где-то так. Приблизительно в половине третьего. Я услышала сообщение о Бармине и выскочила на балкон, потому что у меня сразу же возникло очень нехорошее предчувствие. Я увидела, что машина Анатолия выехала из арки и направилась к проезжей части. С балкона моей мамы открывается прекрасный вид, и я наблюдала, как «Мерседес» моего мужа отъехал от дома примерно метров на двести, а потом вдруг развернулся и направился в обратную сторону. А с той стороны, куда ехала машина Анатолия до этого, вдруг выскочил из какого-то проулочка автомобиль…

— Какой? — перебила я.

— По-моему, «восьмерка» или «девятка». Но не поручусь, что это точно.

— А цвет?

— Не запомнила. Такая… неяркая машина. Серая или блекло-голубая. Хорошо еще, что хоть это я как-то разглядела, при нашем-то городском освещении! — вдруг рассердилась она.

— Я тоже думаю, что это хорошо. И что же?

— Машина моего мужа ехала назад, к арке, не очень быстро, а вот другая машина мчалась с довольно приличной скоростью. Но, быть может, я на нее и внимания-то не обратила бы и не успела бы заметить, что это за авто, или хотя бы примерно — какой марки, если бы не одно «но».

— И это?..

— Рядом с машиной на роликовой доске ехал человек! Мне даже показалось, что он едет отдельно от машины, сам по себе, если бы не скорость. Потом я увидела, что он слегка придерживается за стойку машины, а дверца ее чуть приоткрыта. Это авто почти догнало «Мерседес» Анатолия, начало поворачивать, и тут человек на роликовой доске оторвался от «девятки» и, проехав мимо «Мерседеса», открыл огонь из автомата. Стал стрелять, понимаете?

«Хорошо излагает, подробно, — подумала я, — и выражения такие точные, и описание, знаете ли, весьма наглядное. Хорошо держится эта Елена, ничего не скажешь! Говорит так, как будто сама принимала участие в „работе“ по устранению муженька, и хочет теперь себя скомпрометировать нарочно. Ну и дама…»

— Честно говоря, у меня ноги подкосились, когда я увидела, как у меня на глазах расстреливают моего собственного мужа, — продолжала она. — Я, безусловно, не выгляжу слабонервной и вообще стараюсь держать себя в руках, — она внимательно глянула на меня, — но тут я не выдержала.

— И куда делся потом тот человек на роликовой доске, вы, конечно, не видели?

— Нет. А куда он мог еще деться, Ирина… то есть — Евгения? Куда он мог деться? Сел себе в машину, в ту же, на которой приехал, и преспокойно убрался! Вот, собственно, и все.

— Скажите, Елена, — произнесла я, — а вы никогда не занимались спортом?

— А что, заметно? — вопросом на вопрос ответила она.

— Что вы держите себя в форме — да.

— Занималась. В детстве — синхронным плаванием, а теперь виндсерфингом иногда, когда удается выбраться на море, а лучше всего, конечно, — на океан. Только на океан редко когда получается.

— Виндсерфингом занимаетесь? Отлично. Тогда, наверно, вы можете себе представить, какой координацией движений нужно обладать, чтобы оторваться на роликовой доске от автомобиля, на огромной скорости вынуть автомат и расстрелять в упор движущуюся мишень, — проговорила я.

— Вы имеете в виду, что убийца должен обладать профессиональной сноровкой, ведь любое недоразумение могло перечеркнуть всю операцию, — четко проговорила Елена, — и подставить всех своих подельников, не так ли?

— Вы абсолютно точно выразились.

В этот момент в комнату вошла чопорная сухопарая женщина, на длинном носу которой сидели дорогие очки. Она окинула меня взглядом, каким, верно, знатный вельможа осматривает ползающего у его ног нищего.

— Вы говорите о моем зяте, не так ли? — осведомилась она, присаживаясь в кресло и надменно откидывая назад голову. — Честно говоря, ничего успокоительного о нем я сообщить вам не могу. («Да тебя, собственно, и никто не спрашивает, старая мымра, — подумала я. — Принесла же тебя нелегкая…») Анатолий вел такой образ жизни, который максимально способствовал тому, что недавно случилось. Конечно, я сожалею. Ведь он оставил мою дочь… м-м-м… если не без средств к существованию, то, по крайней мере, без того внимания, которого достойна каждая настоящая женщина. Впрочем, чего еще можно ожидать от такого невежественного и грубого человека?

Честно говоря, у меня даже не сразу уложилось в мозгах, что все эти в корне «лестные» вещи сказаны о покойном Анатолии Мельникове. Безусловно, Мельников не являлся идеалом человека и бизнесмена, однако же говорить о нем ТАКОЕ, когда прошла всего лишь одна неделя со дня его похорон, — это надо уметь!

Нина Владимировна, как это свойственно всем недалеким людям, считающим себя мудрецами и «последней инстанцией», даже не почувствовала того ощутимого недоумения, которое источала вся моя персона. Она продолжала вещать дидактическим тоном:

— Наверное, я не совсем права в том, что осуждаю его уже после его смерти, но, право, я высказывала все это еще тогда, когда он был жив, но, однако же, он не прислушивался к моим словам. Что, как видим, сослужило ему дурную службу. Он плохо кончил! Впрочем, не надо быть семи пядей во лбу, чтобы догадаться, что у него имелась масса врагов.

Я поняла, что все это можно было бы слушать бесконечно. Потому и прервала Нину Владимировну:

— Простите, вы могли бы назвать конкретные имена?

Она выставила вперед нижнюю губу и сморщилась. Наверно, так бы поступил изысканный гурман, которому предложили бы угоститься картофельной шелухой.

— Я никого не знаю, — сказала она. — Конечно же, я никого не знаю! Я вообще в контексте знакомств Анатолия не…

— Спасибо, — мягко вмешалась я, — благодарю вас.

Нина Владимировна, видно, обиделась на то, как с ней обращаются. Она встала и гордо вышла из комнаты. Ее дочь холодно посмотрела на меня и свысока произнесла:

— У вас есть еще вопросы? Дело в том, что я хотела принять ванну. У меня мало времени и много планов. Так что, если вам не сложно…

— Нет, не сложно, — быстро отозвалась я. — Спасибо, Елена. Вы мне очень помогли.

— Надеюсь, — сказала она, провожая меня в прихожую, — всего хорошего.

От посещения квартиры Нины Владимировны, близ которой убили Мельникова, и бесед с хозяйкой и ее дочерью у меня остались довольно-таки смутные, неоднозначные и весьма неприятные впечатления. Все-таки из беседы с близким человеком, на глазах которого был убит Мельников, я рассчитывала вынести нечто большее. А с другой стороны — на что я рассчитывала? Достаточно и того, что она вообще видела эту машину, этого роллера и то, КАК был убит Анатолий Мельников.

Да и хозяин квартиры, в которой живет этот загадочный парень с лампой… его поведение и его «показания» с чужих слов тоже не внесли ясности. Разве что гораздо больше тумана нагнали.

А ведь двадцать второе число, на которое была назначена смерть Маркаряна, — уже завтра!

Глава 7 КРАТКОЕ ПУТЕШЕСТВИЕ ПСИХОАНАЛИТИКА КРУГЛЯШОВА

— Короткий психоанализ тррэ… ик!.. требует признать, что я пьян, — бормотал Кругляшов, возвращаясь из гостей.

Непонятно по какому капризу, но он не стал ночевать в квартире Маркаряна, а поперся домой. Нельзя сказать, что он жил уж очень далеко, однако же ему следовало преодолеть три квартала, пересечь площадь и пройти коротким проулком к своему дому. Жил Кругляшов в частном секторе, что ему весьма нравилось. Он был из тех людей, что находили положительные стороны решительно во всем, даже в таком незавидном компоненте старого жилфонда, как туалет на улице.

Кругляшов вознамерился сократить свой и без того не самый длинный путь примерно на четверть и решил полезть через стройку.

— Черт знает что, — бормотал он, — этот Маркарян совсем с ума сошел со своим чертовым соседом. Нормальному человеку с ними… никак нельзя. И главное, какие у него, у этого урода, точные предсказания… у типа из двенадцатой квартиры. Ик!.. Да что ты будешь делать!! Ик!.. Я так и знал, что опять это проклятое икание меня достанет. А кто достанет… кто достанет Маркаряна, ведь ему назначили смерть на завтра?

Выдавая подобные фразочки сомнительного содержания, он лез через отчаянно болтающийся и пригибающийся к земле деревянный забор, которым была обнесена строительная площадка незавершенного дома. Этот забор своей консистенцией весьма напоминал рахитичного долговязого человека — такой же нескладный, а «прочностью» и «основательностью» он сильно не соответствовал своей почти трехметровой высоте.

Забор натужно стонал и скрипел под тощей, но весьма массивной и костлявой тушей психоаналитика, но все-таки держался. Когда же Кругляшов забрался на самый его верх, всем своим видом напоминая композицию «собака на заборе», и с силой оттолкнулся от досок ногами, — несчастное ограждение наконец не выдержало.

Целый его пролет выворотился и, ломая стойки, рухнул на землю, а Кругляшов, которого огрело обломком доски по длинной спине, невольно присел от удара и виртуозно выругался.

— Бля… понастроили тут чудес мусорной архитектуры… — пробормотал он. — Какие-то бревна падают… этих строителей надо было посылать в Грозный, защитные укрепления строить: ни один чеченец не прошел бы… свалился бы от восторга!

Бесспорно, Кругляшов перелез бы через забор так, что тот и не скрипнул — физическая подготовка и координация движений вполне позволили бы, — но сегодня он изрядно перебрал спиртных напитков.

Он тяжело перешагнул через вздыбившийся обломок рельса, невесть кем и неизвестно зачем заплавленный в «коровью лепешку» грязного асфальта, и направился к темной громаде недостроенного дома. Задрал голову. Неизвестно, какая жидкость из числа содержащихся в его организме ударила ему в голову, но Кругляшов пробормотал:

— Мм-м… кирпичиков двадцать бы мне уволочь отсюда… туалет подлатать.

К счастью, он не сумел претворить свое намерение в жизнь, а свалился под многострадальным забором и уснул мертвецким сном, храпя на всю округу. Проснулся он, наверно, около одиннадцати часов вечера от пронизывающего холода. Около одиннадцати — это потому, что его наручные часы показывали семь минут двенадцатого. Впрочем, если бы Кругляшов был чуть трезвее, он бы понял, что часы просто остановились.

Он поднялся и медленно побрел по пустой улице, рассеянно глядя себе под ноги. Он так погрузился в себя, что не заметил, как траектория его передвижения пересеклась с координатами ближайшего фонарного столба.

Бедолага поднял голову только в самый последний момент и подумал, что надо бы свернуть влево или вправо, но, пока мозг выбирал направление, неверные с похмелья ноги уже сделали роковой шаг, и Кругляшов пребольно стукнулся лбом о шершавую прохладную металлическую поверхность.

— Баля-кха-муха…

Это столкновение более-менее привело его в чувство. Психоаналитик потер пострадавший лоб и, ускорив шаги, внимательно огляделся по сторонам, словно человек, только что вынырнувший на поверхность из бурных океанских волн. Самочувствие Кругляшова было далеко от оптимального. Попросту говоря, его банально тошнило от выпитого у Маркаряна разнокалиберного спиртного. И это несмотря на то, что со стороны он выглядел уже достаточно трезвым и даже почти не качался.

Конечно, почти — это по его собственному глубочайшему убеждению. Милиционеры патрульно-постовой службы, в чью обязанность вменяется отлов перебравших алкоголя субъектов, почему-то обычно думают иначе.

Через несколько шагов ощущение тошноты стало совершенно нестерпимым.

Кругляшов свернул в первую попавшуюся подворотню, оперся левым плечом на деревянный столб, поддерживающий какой-то навес, перегнулся вперед, и его вырвало. Рвота оказалась кратковременной. Олег Кругляшов распрямился и в тот же момент почувствовал на своем плече чью-то руку.

Он обернулся и увидел — в размытой белесой дымке, словно то была старинная картина, — смутно знакомое лицо и строгие глаза за затененными стеклами очков.

— Где же это ты так напился, Кругляшов?

Голос звучал словно со стороны, как бы из глубокого гулкого ущелья.

Или из пустой сорокаведерной бочки. Олег тут же поспешил поклясться про себя, что со следующего дня — ни грамма спиртного! Все! Хватит!

Непроизвольно эта здравая мысль прозвучала вслух и была облечена в следующую вербальную форму:

— Ну-у-у… шоп ищщо рраз… да не… я же с сегодняшнего дня… а какое севво… число?

И с места в карьер он принялся рассказывать историю о том, как двое его друзей, приняв LSD-25, долго разговаривали с фонарным столбом, приняв его за профессора философии Геттингенского университета. При этом Кругляшов идиотически улыбался, подмигивал и с ходу предложил неизвестному отправиться в кафе. Нет, они уже закрыты, уточнил он, и следует пойти к нему, Кругляшову, домой. Там хорошо и тепло, хотя туалет — на улице, увы!

Впрочем, он не успел сказать и половины, как был остановлен холодным вопросом:

— Что это ты орешь на всю улицу, болван? Время уже за полночь!

— Д-да? А в-вы… что тут делаете… А?

— Я тут живу.

— Д-да? — Кругляшов запрокинул голову и увидел на стене дома огромный рекламный щит гипермаркета «Король Лир». — З… десь?

— Здесь, — кивнул собеседник.

— А-а-а… так это вы… Алекс… не помню Никола… Сер…

— Узнал? — холодно откликнулся встреченный им человек, и мрачным огнем блеснули его глаза за темными (совсем не для ночного времени суток) стеклами очков. — Даже странно!

— Д-да! Ну-ка… по шампусику! А?

— Ты знаешь: я пью только водку.

— Тут смешная история вышла, в натуре… В доме у моего друга Маркаряна… в двенадцатой квартире… живет а-адин чудик… — начал Кругляшов.

— В этом его существенное отличие от тебя, — прервал собеседник.

— Ч-чего?

— Он живет, а ты — нет!

— Это шутка, да? «А маленькие-е часики смеются: тики-так!» — дурным голосом завыл Кругляшов и вдруг почувствовал, что ему стало трудно дышать: в горле что-то сдавленно забулькало, заклокотало… и с запоздалым ужасом он почувствовал на губах солоноватый привкус…

Через несколько мгновений его рот словно разорвался в беззвучном крике, больше похожем на предсмертный клекот птицы, и выплеснул целую струю горячей темной жидкости.

Кругляшов грузно упал, чтобы больше никогда не встать.

Затянутая в перчатку рука выдернула что-то тонкое и длинное из горла Кругляшова.

— Тики-так… — пробормотал убийца и, поднырнув под рекламный щит маркаряновского магазина, мгновенно растворился во тьме.

Глава 8 УТРО БУРНОГО ДНЯ

Маркарян трясся не столько от холода или страха, сколько от перепоя. Оказалось, что он все утро орал Кругляшову, чтобы тот приготовил ему глинтвейн — средство от всех болезней: и согреться, и похмелиться. Но Кругляшова в квартире не было — выяснилось, что поздно вечером он разругался с Гамлетом Бабкеновичем и ушел ночевать к себе домой, благо жил неподалеку.

Все это я узнала не от Кругляшова, а от самого Маркаряна. Владелец гипермаркета «Король Лир» костерил своего собутыльника почем зря, и не за какую-то конкретную вину, а за то, что его не оказалось под боком в столь критический момент.

Пришлось временно переквалифицироваться в повара и приготовить Гамлету Бабкеновичу и глинтвейн, и завтрак. Сделала я это весьма кстати, потому что, начиная с восьми часов утра, на один домашний и два мобильных телефона Маркаряна обрушился такой шквал звонков, что он едва успевал поворачиваться и что-то лепетать. Из обрывков этих разговоров я и узнала, что к чему. Маркарян хвастался тем, что старый свой загородный дом продал, купил новый, и этот новый — нечто необыкновенное, с изюминкой, с перчиком, и что все гости, друзья и родные просто пальчики оближут, когда увидят, как устроился их Гамлет.

Говоря это, Гамлет Бабкенович и в самом деле облизывал пальцы.

Пока Маркарян принимал поздравления и обещал быть на месте ровно в полдень, я погрузилась в размышления.

«Интересно, что он купил? — думала я. — Что-то и его, и всю его компанию, ныне покойную, тянет на недвижимость. Мельников хотел купить квартиру, в которой живет тот полоумный тип, и так нехорошо кончил. Теперь вот Маркарян делает крупные покупки, и как раз в тот день, когда ему пророчат погибель, он собирается праздновать свой юбилей в новом доме на природе. Интересные зацепочки. Только к чему они?..»

Не знаю, зачем я сделала то, на что меня в следующую минуту подвигла шальная мысль. Маркарян отправился в ванную бриться и умываться, а я выскользнула в общий коридор и бесшумно притворила за собою дверь. На всякий случай закрыла ее на все замки — ключи от маркаряновской квартиры у меня были. Конечно, не следовало оставлять его одного, но интуиция подсказывала, что моя отлучка длительностью в пять минут останется без трагических последствий.

Что-то так и тянуло меня в квартиру напротив.

…Щелкнул замок. Я вздрогнула. Нервы, Женечка, нервы! Приоткрылась дверь. ТА САМАЯ дверь. Наверно, я была готова увидеть в образовавшемся темном проеме все, что угодно. Вплоть до светящихся глаз дьявола или тому подобной чертовщины. Конечно же, ничего похожего я не увидела. Дверь распахнулась еще больше, и я увидела обитателя квартиры номер двенадцать.

У него было длинное, белое, какое-то… мертвое лицо. В глазах — невыразительных, тусклых, неопределенного цвета — светилась ровная блаженная приязнь ко всему миру. Одет был этот овеянный страшными легендами человек в пузырящиеся на коленях брюки и грязную серую рубашку с засученными рукавами. Он взглянул на меня — нет, сквозь меня! — и вдруг проговорил дребезжащим жиденьким голоском (такой звук бывает у струи воды, бьющей в дно пустого жестяного чайника):

— В гости едете? Это хорошо. Я тоже люблю ездить в гости. Только меня не приглашают. Много картин… Как вы думаете, красное на голубом — это красиво?

Я не успела отреагировать, как этот странный тип, видимо, пребывавший в прекрасном настроении, продолжал:

— Мне кажется, что это вульгарно. Знаете, вам никогда не казалось, что ваша голова — чайник?

— Сам ты чайник, — пробормотала я, и мне вдруг стало жутко. А что, если этот тип и мне напророчит, что называется, скромную такую могилку с крестиком? Да еще и назовет точную дату и обстоятельства, при которых меня обеспечат вечным покоем? Я попятилась и услыхала следующее изречение:

— Просто в чайник наливают сначала одну воду, потом другую, потом третью… понимаете? Вода вообще — опасная штука. А вот обои с желтыми бабочками на красном фоне — это, по-моему, ужасно. Согласны?

Я не позволила себе окончательно влипнуть в какие-то глубинные страхи, которые взбаламучивал в моей душе этот типчик. Приблизилась к нему и, глядя ему прямо в глаза, произнесла:

— Мне нужно с тобой поговорить. Кстати, а где же твоя лампа?

Последняя фраза, как оказалось, была сказана не зря: он оживился и даже заулыбался, показывая все свои зубы. Я толком не разглядела, что у него за зубы, свои или вставные, но подумала, что они, по-видимому, не знали щетки и пасты уже лет десять.

— Лампу, — повторила я.

Он попятился и сделал жест рукой, приглашающий следовать за ним в квартиру.

…Не могу сказать, что это далось мне совершенно спокойно.

Пройдя длинным темным коридором, жилец двенадцатой «нехорошей» квартиры нырнул в темный проем, оказавшийся входом в одну из комнат. Окно было завешано тяжелой занавеской, почти не пропускавшей света. Я приблизилась к хозяину, который тотчас же вцепился в закоптелую керосиновую лампу и смотрел на меня, диковато улыбаясь. Я спросила:

— Ты кто?

«Чем проще вопрос, тем быстрее до него дойдет, — подумала я. — А если он только изображает сумасшедшего или имбецила, то на любые вопросы он может отвечать… или, напротив, не отвечать».

— Ты кто? — повторила я.

Он зашевелился и шумно вздохнул. Только после того, как я в третий раз повторила свой вопрос, он облизнул губы и дал следующий ответ. Как оказалось, довольно внятный:

— Я здесь живу. Я рад, что ты пришла. Ты, наверно, не хочешь меня убить? А те люди хотели меня убить.

«Те люди, — с ошеломляющей быстротой промелькнуло в моей голове, — это, наверно, Феоктистов, который сейчас в больничке отдыхает, и Карасев!»

— Я не хочу тебя убить, — почти по слогам произнесла я, — а кто хотел тебя убить?

— Я не знаю. Они подошли ко мне, а потом кто-то подал мне руку, и меня вытащили из цветочной клумбы. Я вообще люблю, как пахнут цветы, — добавил он, совершенно отклоняясь от темы. — А ты?

— Я тоже. Значит, ты не помнишь, что произошло с тобой и с теми людьми, которые хотели тебя убить? Значит, им что-то помешало это сделать, так?

— Да. Так. То есть — нет. И вообще, я ничего не знаю, почему вы меня… ко мне… Уу-у-у… — вдруг сказал он, поднимая глаза к потолку, — вот это шик! Нет, ты посмотри, посмотри!

Я подняла глаза и увидела обшарпанный потолок, который мой собеседник, верно, видел сотни раз и едва ли всегда находил в нем какой-то особенный шик. А он продолжал нести свою ахинею:

— И люстры, и картины… Особенно мне нравится вот эта — «Рождение Венеры». Я в школе учился! — сообщил он мне с такой гордостью, с какой нормальный человек, наверное, сказал бы: «Я закончил Сорбонну». Или — МГИМО, ВГИК… По всей видимости, жилец двенадцатой квартиры объяснял мне, из каких источников ему стало известно о существовании общепризнанного мирового шедевра: картины Боттичелли «Рождение Венеры», которую он упомянул в своей «содержательной» речи.

Я попыталась спросить его еще о чем-то важном — о смерти его соседей и о том, откуда ему стали известны подробности этих смертей, но тип с лампой понес такую околесицу, что я вынуждена была отказаться от мысли выдоить из него что-либо полезное и содержательное.

Вел он себя как человек абсолютно невменяемый. Хотя проблески сознания у него встречались.

…И самое главное!!! Он с ходу сказал, что я собираюсь в гости! Нет, конечно, такое можно просто угадать, все-таки сегодня воскресенье, многие ходят в гости, однако же он сказал это так уверенно… И эти его рассуждения! «Красное на голубом»! «Рождение Венеры»! И обои с желтыми бабочками на красном — совершенно не удивлюсь, если окажется, что в загородном доме Маркаряна есть такие обои и копия именно этой картины!

Жилец корчил рожицы и смеялся. Я поняла, что «сеанс связи» закончен. И вышла из странной квартиры.

* * *

Гамлет Бабкенович был уже выбрит и полностью одет, когда я вернулась из двенадцатой квартиры. Уж конечно, ничего с ним не случилось, более того, он стал выглядеть гораздо лучше, по сравнению с тем, в каком виде я его оставила.

— Гамлет Бабкенович, — с ходу атаковала его я, — вот я хотела поинтересоваться, в вашем загородном доме или вообще на всей жилплощади, которая вам принадлежит, есть такие обои — красные с желтыми бабочками? А? Вы припомните, припомните!

Маркарян втянул голову в плечи, что явно являлось симптомом усиленных раздумий.

— Нет, — наконец сказал он. — Нет у меня таких обоев. Красные? С желтыми бабочками? А что, ничего — красиво. Надо будет такие поклеить.

Я вздохнула. У моего нового клиента, как и у многих богатых кавказцев, да и не только кавказцев, оказался дурной вкус.

— Не надо вам их клеить, — сказала я.

— Почему?

— Не надо — и все. Лучше скажите, любите ли вы картины?

— Картины?

— Ну да.

— Люблю. Особенно эти… натюрморты. В натуре, значит. Где голые бабы. — Он подозрительно посмотрел на меня и осекся.

Я не стала переубеждать его в том, что натюрморт не имеет никакого отношения к обнаженной натуре, скорее уж, к «ню». Но курс искусствоведения в мои обязанности не входит. Думаю, не имеет смысла спрашивать, есть ли у Маркаряна картина «Рождение Венеры». Едва ли он о ней знает. В отличие от его соседа, кстати. Я пошарила по комнате глазами и неожиданно для себя наткнулась на толстый альбом с надписью «Ренессанс». Я сняла его с полки под недоумевающим взглядом хозяина «Короля Лира», раскрыла и, быстро найдя нужную репродукцию, показала Маркаряну:

— Вот. Боттичелли, «Рождение Венеры». Нет ли у вас такой картины… точнее, ее копии?

Он некоторое время рассматривал шедевр итальянского художника, а потом вдруг всплеснул руками и обрадованно произнес:

— Видел! Видел я такую!

— Значит, у вас она есть?

— Да нет, зачем у меня? В клипе видел. Где Меладзе и эти три… «Виа-гра». Там еще песенка такая, сейчас ее постоянно гоняют: «А три реки впадали в океа-а-ан», — пропел он.

— Гм, — протянула я. — Клип… да.

— А ничего тут дэвушка, да, — продолжал развивать «мысль» Маркарян. — Грудь, правда, маловата. А так — ниче!

…Богиня Венера не могла и надеяться на такую «похвалу» со стороны тарасовского торговца Маркаряна!

Через час мы выехали по направлению к загородному дому Гамлета Бабкеновича. Кажется, он оттаял: мое ли присутствие, или же ясный, светлый, радостный денек придали ему оптимизма; или факт того, что у него день рождения, — но всю дорогу он был бодр, весел, обуреваем многочисленными планами, вещал что-то «в тему» и «не в тему», а под конец сообщил мне, что, помимо отмечания юбилея, пройдет также церемония освящения его нового дома, в связи с чем приглашен священник.

— Отлично! — отрывисто сказала я.

* * *

Маркарян не обманул.

Вилла армянина в самом деле заслуживала того, чтобы отпраздновать на ней славный (не особенно круглый, тридцативосьмилетний всего) юбилей одного из крупнейших бизнесменов нашего города и всего нашего региона. Не зря он ею хвастал. Такого дома, верно, не было даже у покойного Алексея Бармина, хотя банкир был и побогаче Гамлета Бабкеновича. Впрочем, дом впечатлял только по размеру, но отнюдь не по архитектурным своим достоинствам. Эти «пропилеи» представляли собой внушительнейшее сооружение, изрядно смахивающее на средневековый замок — то ли остроконечными башенками с круглыми окнами по углам здания, то ли стенами с контрфорсами и стрельчатыми окнами.

К тому же, по всей видимости, строение изначально состояло из двух корпусов разного возраста и назначения. Здание с башенками и контрфорсами, без сомнения, представляло собой типичный образчик новорусской архитектуры. В свое время, а именно, в 1998 году, такие «коробки» можно было покупать за бесценок, поскольку хозяева, опрометчиво отгрохавшие эту роскошь в расчете на лучшую жизнь, разорились в результате августовского дефолта. Надо сказать, загородный дом Маркаряна был высотой с пятиэтажку, да и габариты его были впечатляющими.

Но за этим зданием я углядела второй корпус, примыкавший к нему вплотную, и, без сомнения, постарше возрастом. Я прищурилась. Второй корпус был с прозрачной полукруглой крышей и, насколько я смогла разглядеть, чрезвычайно напомнил мне центральный городской бассейн Тарасова. Маркарян проследил направление моего взгляда и сказал:

— Ну да! Это папа прикупил. Тут была база для пловцов, еще при совке. Хорошая база, ничего не скажешь. Пятидесятиметровый бассейн — это тебе не шутка! Наверное, и в Москве мало у кого есть такие бассейны в личной собственности. Отец говорил, что сюда в семьдесят втором, что ли, заезжала сборная СССР по плаванию.

— Надеюсь, бассейн уже тогда принадлежал твоей семье? — поддела я.

— Да нет, конечно! — буркнул Маркарян. — И вообще, я в семьдесят втором году был совсем мелкий, пять лет всего.

— А меня вообще еще не было.

Маркарян покрутил головой.

— Правда, круто? — гордо взглянул он на меня. — Впечатляюще, правда?

— Лепота-то какая, — вяло выдавила я и вышла из машины. В этот момент рядом с нами припарковалась еще одна роскошная машина, точно такой же, как у Маркаряна, черный 600-й «мерс». Он подъехал довольно разухабисто, едва не чиркнув боком по блистающему боку маркаряновского авто. За ним подъехали два джипа, вероятно, с охраной.

«Нахальные друзья у Гамлета Бабкеновича, — подумала я, осознав, что только несколько сантиметров отделяли машину, на которой мы сюда приехали, от центра техобслуживания. — Ничего не скажешь…»

Возмутился и сам именинник. Верно, ему в голову пришла сходная мысль, потому что он отчаянно замахал руками. Однако тут же умерил жестикуляцию и даже расплылся в улыбке. Впрочем, я успела подметить, что улыбка его была несколько натужной.

Из подъехавшего «Мерседеса» не торопясь извлек весьма упитанные телеса высокий рыхлый мужчина лет сорока. Круглое самоуверенное лицо с двойным подбородком, модной трехдневной небритостью и сытым выражением вальяжного и снисходительного довольства жизнью типа. Именно ему делано улыбался Маркарян. Погладив нависающее над ремнем вместительное брюшко, мужчина пристально посмотрел на дом Гамлета Бабкеновича и произнес:

— Это я удачно заехал!

— Ай, спасибо, дорогой, что приехал! — кинулся к нему навстречу Гамлет Бабкенович. — Большая честь для меня, дорогой, спасибо, да!

— Ну, с днем рождения тебя, — сказал толстяк. — За мной подарок. Сейчас выгрузят из машины.

Я скептически посмотрела на цветущее лицо самодовольного господина, окинула взглядом сухощавого невысокого мужчину довольно-таки пуританского вида, стоявшего у плеча толстяка. Этот был сдержан и сконцентрирован. Не иначе — начальник охраны, подумала я. Меж тем толстяк высказал свои поздравления имениннику и пошел к парадному входу в дом; на самой верхней ступеньке широкой белоснежной лестницы стоял представительный бородатый швейцар в белоснежном же фраке и, приветствуя всех входящих поклонами, придерживал массивную трехметровую дверь.

— Хорошо живешь, дорогой, — провозгласил толстяк и прибавил куда тише, но я расслышала, — а вот долгов почему-то не платишь!

И он пошел обратно к автомобилю: верно, позабыл там что-то важное.

«Кредитор на юбилее? — подумала я. — Это интересно! Особенно в сочетании с тем, что кто-то постоянно „гасит“ друзей нашего Бабкеновича, да и на него самого замахивается. Чрезвычайно интересно!»

Мы вошли в дом. Интерьер превзошел экстерьер на целый порядок.

Даже я, привычная к роскоши моих нанимателей, вынуждена была признать, что родня Маркаряна подготовилась к его приезду изрядно. Встретили именинника музыкой грянувшего ансамбля, громкими аплодисментами и хлопаньем пробок от бутылок шампанского. Без виновника торжества за яства пока что не принимались, «разминались» легким вином.

Банкетные столы были накрыты в главном приемном зале виллы, по своему великолепию мало чем уступающему иным бальным залам прославленных исторических дворцовых комплексов. Под потолком раскинулись в вычурном хрустально-золотом великолепии огромные роскошные люстры. По краю зала шла обведенная фигурным мраморным портиком балюстрада, вдоль которой на белоснежной стене красовалось несколько картин — довольно удачных копий мировых шедевров.

Среди них я без особого уже удивления увидела и «Рождение Венеры». Еще одно совпадение. Этому парню с лампой надо в лотерею играть! Все «джек-поты» его будут!

«А роскошь тут изрядная, — подумала я, — конечно, Маркарян — крупный бизнесмен, но это по провинциальным меркам, но таким домом не побрезговал бы и столичный олигарх… какой-нибудь Абрамович или Потанин. Где деньги, Зин?»

И я продолжила тщательный осмотр помещения.

С балюстрады широкие арочные двери вели на огромный балкон с дорическими колоннами, впрочем, сработанными довольно грубо. На этом-то балконе в окружении нескольких дам в вечерних (хотя день был еще в полном разгаре) туалетах стоял… чуть не сказала — виновник торжества. Нет, не он, потому что сам Маркарян находился рядом со мной. Стояла же там его точная копия, только несколько постаревшая, с седеющими, аккуратно зачесанными назад волосами. «Отец, — подумала я. — Похож».

Маркарян-старший чем-то напоминал Вахтанга Кикабидзе, только без бороды. Выглядел он весьма представительно — высокий, широкоплечий, куда выше и осанистее сына, в идеально пригнанном по фигуре дорогом темном костюме. Разговаривая с женщинами, он время от времени оглядывался и искал кого-то взглядом.

— Где этот чертов Ашот? — наконец бросил он одному из стоящих чуть поодаль охранников, и в его голосе, несколько секунд назад бархатно-мягком, явственно прозвучало глухое раздражение. — Я же поручил ему сопроводить Пугачева, а то, не ровен час, заблудится.

— Пугачев только что подъехал. С ним и Ашот Гургенович, — почтительно доложил охранник. — А вот и ваш сын, Бабкен Борисович.

— Ага… отлично. Подъехал, значится! Вот и чудно, дорогие россияне. Ну здравствуй, здравствуй, дорогой, — широко улыбнулся Маркарян-старший сыну. — Многих лет тебе! Поздравляю, дорогой! Ну, обо всем еще успеем поговорить, поздравить тебя как следует успеем. Это кто? — повернулся он ко мне.

— Она — мой новый телохранитель, — без запинки выговорил Маркарян-младший.

— Да? А я подумал, что уж теперь вскоре и на твоей свадьбе погуляем. Жаль, ошибся. Вы действительно телохранитель? — обратился он ко мне. — А если представить себе, что я злобный киллер и хочу убить вашего подопечного… и…

Он резко вытянул перед собой руку, сжав пальцы в кулак. И кулак этот попал бы имениннику прямо в солнечное сплетение, если бы я не перехватила руку Маркаряна-старшего за запястье и крепко не сжала ее. Он поморщился и распустил губы в улыбке:

— Ну будет, будет! Верю. Хорошая у вас реакция, девушка. И хватка такая… приличная. Хотя я в свое время тоже не в последних войсках служил, да. Ладно, сын, пойдем встретим дорогих гостей. Все-таки сам Пугачев приехал — это вам, понимаешь, не Алла Борисовна!

Выдав этот набор трюизмов, Маркарян направился в дом — встречать дорогих гостей.

…Пугачев, как это несложно предположить, оказался вовсе не бешеным мужицким царем, взбунтовавшим в свое время всю Россию. И не родственником упомянутой эстрадной примадонны. Пугачев был тот самый толстяк, «мерс» которого чуть не протаранил машину Маркаряна, на которой мы прибыли в загородный дом именинника.

Именно его пошел встречать Бабкен Борисович, который вел себя как хозяин дома (чего я не могла бы сказать — согласно своим наблюдениям — о его сыне). Он столкнулся с толстяком на лестнице. Тот медленно поднимался по ступенькам, опираясь на руку сухощавого господина, который, несмотря на то что был почти на голову ниже своего босса, вероятно, отличался большой физической силой. По крайней мере, так решила я.

Да и толстяк этот не так малоподвижен, как это кажется с первого взгляда. Просто ленивый по природе человек, бережет свои силы.

Бабкен Борисович раскинул руки:

— Мое почтение, Сергей Глебович! Рад, что вы приняли предложение моего сына и приехали.

— И уже сейчас не жалею об этом, — приятным, чуть хрипловатым вальяжным голосом ответил тот. — Не так ли, Савва Николаевич?

Сухощавый господин с диковинным именем еле заметно кивнул и помог Сергею Глебовичу вскарабкаться на последнюю ступеньку.

— Прошу, господа, — проговорил Бабкен Борисович и жестом радушного хозяина указал на широко распахнутые бородатым швейцаром двери. — Надеюсь, то, что приготовили наши люди, вам понравится.

Я наклонилась к самому уху моего нового работодателя и проговорила тихо:

— Вот о существовании этого Сергея Глебовича Пугачева вы почему-то не упоминали! А совершенно напрасно, как мне кажется! И много денег вы ему должны?

Маркарян вытянул губы трубочкой. Вопрос был ему определенно неприятен.

— Да так, — сказал он, — должен… Это мелочи, ерунда. По крайней мере, я понимаю, куда вы метите, Женя. Не мог он, не мог!.. Тем более что ведь это я ему должен, а не Бармин и не Мельников, которых убили! Да и сумма не такая крупная, чтобы из-за нее убивать…

— Понятно, — сказала я не очень уверенно. Маркарян не был очень хорошим лицедеем, в отличие, скажем, от моего знакомого Вовы Крамера, бывшего актера одного из тарасовских театров. По лицу Маркаряна и некоторым интонациям его голоса я поняла, что сам он не слишком верит в то, что говорит, и вполне допускает ту ужасную возможность, которую сам только что вслух отверг.

В этот момент я услышала голос Маркаряна-старшего:

— Мама не приехала, она болеет, так что, Гамлет, я пригласил тех, кого ты просил!

— А кого ты просил? — спросила я у Маркаряна, незаметно для себя, да и для него, переходя на «ты».

— Кого я просил? — машинально повторил он. — А, ну да… этих просил. Которых…

— Исчерпывающий ответ, — сказала я.

Но в ту же минуту увидела, кого именно просил пригласить Гамлет Бабкенович среди всех прочих. Эти люди к гостям явно не относились. Это были около десятка моделей, возглавляемых манерным молодым человеком. Наверно, он отвечал за выводок своих сотрудниц. С некоторым удивлением я признала в нем того самого Вову Крамера, которого только что вспоминала.

Крамер приближался к нам, ведя под руку девушку весьма впечатляющей внешности. Конечно, все приглашенные модели были ничего себе, но у той, что шла с Вовой Крамером, помимо ног, растущих «от ушей», и точеной фигуры, было выразительное, тонкое лицо с яркими глазами. Какой-то особый, неуловимо изысканный флер женственности окутывал эту даму. Это была молодая женщина лет двадцати с небольшим, с короткими рыжими волосами, глазами цвета морской волны и чуть вздернутым точеным носиком. На ней было довольно-таки вульгарное платье, отвечающее примитивным вкусам Маркаряна и его братии, но так удачно подчеркивающее все достоинства и формы ее стройной и статной фигуры, что все присутствующие мужчины невольно обратили на нее свои пристальные взгляды.

На нее и на ее спутниц.

«Все понятно, — подумала я, — не исключено, что всех этих дамочек „преподнесут“ Маркаряну в качестве подарка! А так как на всех его не хватит, то он, как истинно гостеприимный хозяин, поделится с некоторыми из гостей, самыми ему близкими. Ну вот, к примеру, с психоаналитиком и собутыльником Кругляшовым. Кстати, что-то его здесь нет! Или не приглашен, или все же приглашен, но до сих пор встать не может и отсыпается где-нибудь в углу своего домика…»

Маркарян словно прочитал мои мысли.

— А где Кругляшов? — спросил он. — Ты не видела Кругляшова?

Вопрос был адресован мне.

— Нет, но я о нем как раз подумала, — сказала я. — Ты, наверно, его и не приглашал. Хотя, я смотрю, тут русских полно.

— Конечно, полно! — даже слегка обиделся Маркарян. — Я и сам наполовину… у меня мама русская. А Кругляшова я приглашал, причем говорил, чтобы он дурака не валял и приходил без подарка.

— По принципу: «лучший мой подарочек — это я сам», — усмехнулась я.

— Вот именно. Только я его тут что-то не вижу. А я у него хотел спросить… м-м-м… Ну ничего, подъедет часам к трем, как проснется. Похмелиться ему все равно не на что, так что куда он без меня денется — приедет!

Установив этот лестный для своего самолюбия факт, Гамлет Бабкенович дал «отмашку», и действо закипело. Вынырнувший из толпы гостей тамада ухватил микрофон.

И понеслось!

Глава 9 ЮБИЛЕЙ

За столом я оказалась поодаль от Маркаряна — рядом сесть было невозможно, потому что к нему должны были постоянно подходить с поздравлениями, и он сидел между своим отцом и какой-то старой бабушкой, которая все время трясла головой и, кажется, ничего не соображала. Впрочем, не приходилось сомневаться в том, что мое присутствие в метре от Гамлета Бабкеновича в данный момент не обязательно. Он выглядел счастливым, беззаботным, и, уж конечно, в этом доме, до самой крыши напичканном охраной, едва ли что-то или кто-то могло бы ему повредить. Потому я сумела расслабиться и выпить немного вина.

Села я рядом с Вовой Крамером. Он был моим старым знакомым. То есть не то чтобы он был старым — ему было что-то около тридцати, как, собственно, и мне. Вова Крамер был весельчак и любитель розыгрышей. Когда моя тетушка сетовала на то, что кто-то звонит и голосом Ленина или Сталина требует меня к телефону, то с вероятностью в девяносто девять процентов это был именно он. И, кстати, вспомненная мною историю про секретаршу Верочку и влюбленного в нее студента, который подставил ее, касалась тоже господина Крамера. В свое время он действительно учился в Москве, но немного недоучился и вернулся на историческую родину, в Тарасов. Здесь, помыкавшись по театрам, он нашел, наверное, более высокооплачиваемую работу. Я слышала о том, что нашел, но не знала точно, какую именно. Теперь вижу! Работу организатора в модельном агентстве. Ну что ж, Вова всегда был не только замечательным актером, но и прекрасно умел развлекать людей.

Сейчас он занимался тем, что непрерывно болтал:

— Надо сказать, что у нынешнего именинника прекрасный домик! Кстати, обрати на него внимание. Он уже нехило выпил. Не совсем характерно для армян, правда.

— Он наполовину русский, — озабоченно сказала я и, увидев, что именинник встал и куда-то направился в одиночестве, последовала за ним.

Маркаряна я нагнала на балюстраде, по которой он брел, заметно пошатываясь.

— Куда собрался? — спросила я, беря Гамлета Бабкеновича под руку. — Выпил, что ли? Все еще только начинается, а ты уже, что называется, на взводе. Непорядок! В комнату отдыха?

— Да, — сказал он. — Чуть-чуть прилягу. Я отпросился у отца.

— Отпросился? Как в детстве, — усмехнулась я. — Ну ладно. Отдохнешь.

— Через четверть часа буду как огурчик, — заверил Маркарян, открывая дверь комнаты отдыха. — Я днем люблю, знаешь ли, прикорнуть.

Я вошла вслед за ним и тут же почувствовала, что по коже меня продирал легкий морозец. Маркарян улегся было на диван, но тут же с живостью приподнялся и воскликнул:

— Ну надо же! Все как по заказу! Не успели подумать, как оно тут как тут, знаете ли!

Гамлет Бабкенович имел в виду красные с желтыми бабочками обои довольно вульгарного образца — обои, которые оказались в этой комнате!

Я наклонилась к нему и быстро проговорила:

— А других комнат отдыха у тебя в доме нет?

— Что, тоже решила прикорнуть? Ты же вроде почти ничего не ела и не пила, это меня от поздравлений и от выпитого клонит в сон, а ты-то чего? Да что, ложись рядом со мной, вместе и вздремнем!

— А кто твой отец? — спросила я, видя, что Маркарян, приобретя горизонтальное положение, спать вроде бы не собирается. — Он, наверное, тоже бизнесмен?

— Да… он ничего себе, — расплывчато ответил Маркарян. — По чести сказать, я и сам не знаю толком, кто мой отец. Понимаешь? Хороший человек, это я знаю твердо, а все остальное — это его дело. Но что он не вор в законе, как почему-то думают многие, — это точно. У вас, русских, другие понятия. У нас на Кавказе отец — глава семьи, хоть у него может и денег быть меньше, чем у детей, и в обществе не такое важное положение он может занимать. Вот у моего отца нет магазинов и фирм, как у меня. Тем не менее я чувствую себя здесь так, как будто не я, а он — хозяин.

— Я тоже, — призналась я.

— А кто этот парень, с которым ты перешептывалась за столом? — вдруг, лукаво подмигнув, спросил Маркарян. — Хитрый такой тип, себе на уме.

— Это Вова Крамер, мой старый знакомый, бывший актер. Он отвечает за девушек из агентства, да и сам массовик-затейник, каких поискать.

— А девушки с ним — пальчики оближешь! — отметил Маркарян.

— Особенно та, рыженькая.

— Да? — удивился Маркарян. — А мне больше понравилась та, с задницей… ну, в синем платье. Мы потом с ними в бассейн пойдем купаться! — Тут он воззрился на меня так, как будто видел впервые, и проговорил осторожно: — Ты на меня не обижайся, Женька… ты — красивая, только я тебя не воспринимаю как женщину. Как-то я не привык, чтобы мой личный охранник был женщиной, ну и… не воспринимаю. Вбилось в мозги, и…

— И совершенно правильно, — сказала я. — Мы же с тобой вместе не потому, что хотим пожениться, а потому, что я должна обеспечить твою безопасность. А для этого вовсе не обязательно подчеркивать разницу полов.

— Угу, — сказал Маркарян. Сытый желудок брал свое: именинник начинал задремывать.

Правда, полежать ему долго не удалось. В дверь постучали, и вошел высоченный Ашот, начальник охраны.

— Гамлет Бабкенович, гости просят, — вежливо сказал он. — Вы уж потом отдохнете, как положено.

— Э-э! — воскликнул Маркарян. — И нэт нам покоя, черт побери!

* * *

К восьми часам празднество начало переходить в новую фазу. После торжества, сопровождаемого обильной выпивкой (в плане которой особо усердствовали, как отметила я, сам именинник, а также Вова Крамер), гости разбрелись по дому, решив заняться тем, что кому по душе. Кое-кто остался за столами (а двое или трое — под столами), многие предпочли оккупировать бильярдную, в которой располагалось пять столов для русского бильярда, три стола для пула, то есть американского бильярда, и роскошный бар, в коем были представлены все виды спиртных напитков в практически неограниченном количестве. Кое-кто пошел играть в кегельбан, кто-то направился в сауну и бассейн.

Я не сводила глаз с Маркаряна. Честно говоря, он был сильно пьян. Кроме того, из моей головы упорно не выходило длинное продолговатое лицо со свисающими прядями черных волос, мутный взгляд и высокий дребезжащий голос: «Обои с желтыми бабочками на красном — это, по-моему, ужасно. Согласны?»

Откуда, ну откуда этому типу из двенадцатой квартиры известны такие подробности? Значит, он был здесь? Но кто сюда пустит такое чучело? Едва ли, едва ли! Мысленно я решила, что по возвращении в Тарасов нужно насильно умыкнуть в больничку этого парня из двенадцатой и обследовать по полной программе!

«Однако же, — думала я, — верно, сходные мысли были и у Карасева с Феоктистовым, и вот — Карасев убит, а Феоктистов попал в больницу, и выберется ли — пока неизвестно».

— Как бы сам Гамлет Бабкенович не начудил, — пробормотала я, следуя в извилистой кильватерной «струе» траектории Маркаряна-младшего, — а то вон он как за праздничным обедом, то есть за ужином… набрался. На свежие дрожжи плеснул! Не дай бог, еще этот Кругляшов проклюнется, тогда вообще пиши пропало!

Впрочем, худшие мои предположения не оправдались: Кругляшов так и не появился. А Маркарян, выпив еще немного водки и виски сверх своих обеденных норм, не стал больше злоупотреблять алкоголем и пошел играть в бильярд. Тут он удостоверился, что не может даже толком попасть кием по шару, не говоря уж о том, чтобы загнать последний в лузу. Хотя, надо признать, Гамлет Бабкенович изрядно паясничал, кроме того, он омерзительно играл в бильярд и в кристально трезвом виде.

Поняв таким образом, что его присутствие в бильярдной совершенно излишне, он присоединился к группе гостей, которой сам Бабкен Борисович, раскрасневшийся от застолья отец хозяина, решил показать дом. Собственноручно выступив в роли гида.

Важный пузатый гость с фамилией Пугачев (как оказалось, он был из соседнего города, из Самары) и его тень с диковинным именем Савва Николаевич также были в группе «экскурсантов».

Здесь же вились Вова Крамер и две или три его модели.

Забрели в тир, по совместительству являвшийся и кегельбаном. Маркарян взял в руки пистолет, водрузил на голову наушники и несколько раз выстрелил в мишень, висевшую примерно в тридцати метрах от него.

Результаты оказались неожиданными даже для него самого.

— А вы прилично стреляете, Гамлет Бабкенович, — проговорил Пугачев, рассматривая в бинокль пораженную Маркаряном мишень. — А что, Савва Николаевич, постоим за честь Самары, а?

Тот молча кивнул, взял в руки пистолет и, тщательно прицелившись, трижды выстрелил. Я не спускала с него глаз.

— Ну-с, Бабкен Борисович, потрудитесь посмотреть, — торжественно объявил Пугачев. — Как по заказу. Три из трех! Все в десяточку. Лучше, чем ваш сын. Но Гамлет Бабкенович для предпринимателя стреляет просто поразительно. Ничего не скажешь!

Бабкен Борисович помрачнел: вероятно, его сильно задело, что телохранитель заезжего бизнесмена оказался более классным стрелком, чем его сын. А сам Маркарян-младший качнул головой, и его взгляд медленно пополз по лицам столпившихся за его стеной гостей, на секунду остановился на бледном лице рыжеволосой модели, в ухо которой отчаянно заливал какую-то апокалиптическую чушь изрядно пьяный Вова Крамер, а затем его взор упал на меня. Какая-то губительная нерешительность промелькнула на властном лице Маркаряна, а твердая сардоническая складка губ дрогнула и распустилась в жалкой, кривой полуулыбке. Он качнулся вперед и, словно чувствуя на себе чей-то буравящий взгляд, негромко произнес, уже не смотря на меня, но таким тоном, что все поняли, кому адресованы эти короткие смятые слова:

— Ну что… может, ты… Женя.

— Э, щаз я тряхну стариной, — вдруг прогрохотал Вова Крамер, которого никто ни о чем не просил.

И, поставив на пол недопитую стопятидесятиграммовую бутылочку виски, двинулся к стойке тира. Маркарян задохнулся от неожиданности и открыл было рот, чтобы возразить представителю модельного агентства, но в этот момент кто-то выкрикнул тонким женским голоском:

— А покажи им, Вова! Помнится, как-то раз, когда с хозяином ездили, ты на охоте… мы с тобой неплохо уложили кабана. То есть…

— Это в-верно, — проговорил Крамер и, отодвинув попавшуюся на пути к тиру девицу со словами: «Уйди, старушка, я в печали», — взял в руки пистолет.

Маркарян-старший недоверчиво посмотрел, как пляшет в руках подвыпившего актера ствол, и выговорил:

— Ну попробуй. Только если не попадешь… Поставишь крест на многом, дорогой. Не люблю я проигрывать.

— Не говори под руку, Борисыч, — пробормотал Крамер и, вытянув вперед руки с зажатым в них пистолетом, внезапно застыл, как влитой. Дрожание его рук внезапно прекратилось, уступив место сосредоточенной, упругой окаменелости, за которой угадывалось напряжение натренированного, опытного стрелка. Стрелявший только что Савва Николаевич пристально посмотрел на Крамера и отвернулся…

Бах! бах! бах… — шесть выстрелов, следующих один за другим, почти без временного интервала, в ушах подвыпивших и непривычных к стрельбе гостей слились в один непрерывный лающий грохот.

Я, прищурившись, посмотрела на мишень, Бабкен Борисович тоже, и по его губам скользнула одобрительная кривая усмешка:

— Артист…

Крамер опустил пистолет и, тяжело привалившись боком к стойке, проговорил:

— Ну-ка… подгоните сюда мишень, чтобы и я мог поглядеть. Побыстгее, товагищи, побыстгее! — добавил он крикливым тенорком Владимира Ильича Ленина.

Мишень оказалась аккуратно прострелена в шести местах таким образом, что дырочки образовали четкий крест. Такой, который обычно носит на груди каждый православный христианин. Крамер довольно ухмылялся.

— Поставил крест, — сказал он. — Ты же сам просил, Бабкен Борисыч!

— Эй, святотатствуешь, Вова? — негромко произнесла я. — Не ожидала от тебя такого.

— Такого святотатства… или такой стрельбы? — съязвил Крамер.

Сергей Глебович Пугачев посмотрел на то, что «нарисовал» на мишени последний стрелок, и повернулся к допивающему бутылочку Крамеру.

— Н-да-а… впечатляет, — резюмировал он. — Ваша взяла, Гамлет Бабкенович. Мы проиграли честно. Ай да парень! Чему же это вас в модельных агентствах учат, хотел бы я знать?

— Звиняйте, дядьку, коли шо не так, — отозвался Вова быстрым украинским говорком, в очередной раз меняя манеру речи. — Я сегодня немного не в форме… наверно, съел чего-то не того…

Маркарян-младший беззвучно хохотал за его спиной.

После этого инцидента все дружно отправились в бассейн.

* * *

— Ниче бассейн, а? Шесть метров глубиной, по олимпийским стандартам. Здесь была спортивная база. Он ничуть не хуже центрального городского бассейна Тарасова. А мы его чрезвычайно удачно откупили. Впрочем, господа, все, что я показал, это так… ерунда. Теперь, как говорится, о главном, — сдержанно проговорил Бабкен Борисович, которого я уже называла про себя «Тенью отца Гамлета». — У нас имеется одна совершенно эксклюзивная достопримечательность. Как говорится, секрет фирмы. Показать, а, Гамлик?

— Покажи, — кивнул сын.

Мы сидели на берегу бассейна вокруг накрытых столиков пляжного типа, заставленных всеми мыслимыми роскошествами продуктово-питьевого фонда. Мы — это Маркарян, Пугачев, Савва Николаевич, еще четверо гостей, чьи имена не имеют значения, и несколько девушек из агентства Вовы Крамера.

Во главе столов сидел, разумеется, сам Бабкен Борисович с чуть ли не голой девицей на коленях. У него явно не было повода сетовать на отсутствие матушки именинника. Впрочем, как оказалось, Бабкен Борисович был мужчина свободный и уже двадцать лет находился в разводе, в связи с чем мог позволить себе известные вольности. Отец Маркаряна разглагольствовал, а я пила шампанское и время от времени поглядывала в сторону бассейна, на ровной бирюзовой глади которого качался огромный надувной понтон, на котором вповалку лежали Ашот Гургенович (черт знает что за охрана!), двое работников головного офиса Маркаряна, два каких-то их усатых родственника и с ними четыре девушки в ярких купальниках.

Компания пила пиво и хохотала.

На противоположном бортике бассейна в цветных шезлонгах развалились Вова Крамер и рыжеволосая девушка, которую звали Аней. Они забавлялись еще непринужденнее и изобретательнее, чем компания на понтоне: взяв по бутылке открытого шампанского, они зажимали пальцем горлышко и, встряхнув бутылку, направляли струи пенистого напитка в хохочущие физиономии друг друга. Периодически Крамер срывался со своего лежбища и, подскакивая к девушке, начинал облизывать сладкую липкую жидкость с ее влажного загорелого тела. Она смеялась и отталкивала его. Один из толчков привел к тому, что Вова упал в бассейн и был выловлен компанией на надувном понтоне. Он попытался было вырваться, но его не пускали. Крамер под хохот всего бассейна кричал голосом Ленина: «Агхибезобгазие, что твогят меньшевики и эта политическая пгоститутка Тгоцкий!» После этого он попытался было применить силу, но одним коротким неуловимым движениям ему завернули руку за спину и уложили носом в упругую красную резину понтона, а здоровенный Ашот схватил Вову за ноги и легко, как выловленную из реки рыбу, поднял вверх и швырнул обратно в воду.

— Умеют ваши гости отдыхать, а вы — создавать уютную атмосферу, Гамлет Бабкенович, — одобрительно проговорил толстый самарский бизнесмен. — Это не всем дано. Так что вы хотели нам показать? Или желаете перейти к делам?

Похоже, Гамлет Бабкенович немного побледнел. Я перехватила его тревожный взгляд, а Пугачев сказал, адресуясь в том числе и ко мне:

— Наверное, стоит совмещать приятное с полезным. Нашел себе прекрасного телохранителя, причем слово «прекрасный» в данном случае богаче смыслом, чем обычно… Евгения, не так ли?

— Да, — сказала я.

— Отлично! Ну что же, за вас, Гамлет Бабкенович, и за тот подарок, который вы себе сделали в лице вашего нового телохранителя! — Пугачев выпил. — Значит, о делах ни-ни?

— Нет-нет, о делах — завтра, — сказал Маркарян. — После обеда. Куда спешить, Сергей Глебович? Дело важное, обстоятельное, и гнать тут совершенно ни к чему. К тому же у меня эти дела во где уже сидят, черти б их драли! Вы, конечно, слышали, Сергей Глебович, что у нас в городе творится, да?

— Слышал, — подтвердил тот, и я быстро взглянула на него из-под полуприкрытых век, — слышал, конечно. Не хотел об этом говорить, зачем портить праздник? Но все-таки примите мои соболезнования по поводу гибели ваших компаньонов.

— Как идет расследование? — спросил сухощавый Савва Николаевич.

Маркарян-младший махнул рукой:

— Да какое там, к чертям, расследование! Менты ничего не нароют! Разве что вот только она…

Он указал на меня. Пугачев приподнял брови, но никто ничего не сказал, а я подумала: «Да, все-таки мой новый босс набрался. Как и вчера, черт побери! Мелет не пойми что».

— В общем… м-м… все со мной согласятся, что не надо об этом говорить, — буркнул хозяин «Короля Лира».

— Это верно, — согласился толстый Пугачев, поглаживая жирные складки на шее. — Разрешите нескромный вопрос, любезный хозяин…

Маркарян вздрогнул:

— Это смотря какой.

— Что это за тип из модельного агентства, который стреляет, как дай бог любому спецназовцу?

Маркарян пожал плечами, а его родитель, «Тень отца Гамлета», широко и неестественно улыбнулся:

— А-а-а, Вова Крамер? Он у нас артист! Он ко мне еще в Армению приезжал со своими девчонками, в Ереван. Это, можно сказать, особенный человек. Откровенно говоря, я как бы… не очень хорошо наслышан о том, чем он занимался раньше, но он учился во ВГИКе, и его оттуда выгнали. За пьянство, по-моему. Это у вас, русских, часто встречается. Вот, среди родственников Гамлетовой матери полно таких, которые без бутылки на свет белый взглянуть не могут.

— Алкоголизм — страшное социальное зло, — понимающе кивнул Пугачев и переглянулся с Саввой Николаевичем. — Ну ладно… так что же вы хотели нам показать?

— Одну минуту, — Бабкен Борисович буквально стряхнул со своих коленей девицу из модельного агентства и, подойдя к краю бассейна, крикнул: — Эй, уважаемые, кто хочет посмотреть чудо архитектуры эпохи застоя?

— Эпохи отстоя, — пробурчал Крамер, который к тому времени успел выпить три литра пива и обшарить все укромные местечки двух лежащих рядышком с ним дам. Те слабо попискивали, но признаков возмущения не подавали. — Ну что он там еще придумал? Пойдем глянем одним глазком, Аня?

Рыжеволосая модель ответила:

— Да куда угодно.

— У Борисыча всегда интересные идеи. По крайней мере, устройство этого чуда архитектуры может оказаться куда более непредсказуемым, чем анатомическое строение Лены и Светы, — заявил Вова Крамер. Леной и Светой звали девушек, акт публичного домогательства к которым с редкостной целеустремленностью демонстрировал бывший студент ВГИКа.

«Куда же собирается завести нас почтенная „Тень отца Гамлета“?.. — подумала я. — Посмотрим».

Глава 10 ЭКСКУРСИЯ

Маркарян-старший открыл тяжелую металлическую дверь, ключи от которой ему заботливо вручил один из охранников виллы. За дверью оказалась металлическая же винтовая лестница. В обработанном кондиционерами чистом теплом воздухе помещения бассейна разлилась сырая прохлада, характерная только для подвальных помещений.

— Идемте за мной, — проговорил Маркарян. — Только накиньте халаты… тут холодновато.

Проем осветился мягким молочно-белым светом люминесцентных ламп, и процессия медленно начала спуск. Лестница оказалась довольно крутой. Последнее обстоятельство вызвало определенные проблемы у господина Пугачева, потому что если — по причине алкогольного пресыщения — лежал он на шезлонге с явным удовольствием, то процесс прямохождения давался ему с изрядными сбоями и пробуксовками.

Впрочем, на его счастье, кончилась лестница довольно быстро, всего лишь через несколько оборотов вокруг собственной оси. Хотя, как подсчитала я, шедшая последней, это соответствовало примерно тридцати метрам ниже уровня поверхности бассейна.

Маркарян проскользнул в полуоткрытую дверь, за ним последовали заинтригованные гости, и…

Мы оказались в огромном зале, размерами значительно превосходящем тот, в котором началось наше застолье. Вдоль его стен тянулись ряды плотно запертых мрачных дверей — с интервалами примерно в десять метров одна от другой. Впрочем, эти двери казались просто какими-то крысиными дырами по сравнению с колоссальными размерами этого зала, вероятно, не менее грандиозного, чем иные пещеры естественного происхождения.

Его длина составляла около ста пятидесяти — двухсот метров. Ширина — не менее семидесяти. Пустые серые стены вздымались вверх на высоту девяти — или даже десятиэтажного дома.

Раздались возгласы удивления. Проклюнулся Володя Крамер, сказавший голосом Сталина: «Ви пастроылы нэплохой бункер, таварищ Жюков!»

Толстый Сергей Глебович присвистнул, даже не пытаясь скрыть восхищение.

— Это что за бункер? — наконец спросил он.

— А это я специально прикупил и подарил сыну, — сказал Маркарян-старший. — Меня в свое время гноили в чем-то похожем…

— В тюрьме? — пробулькал Крамер.

— На секретном объекте, — досадливо поморщившись, проговорил Бабкен Борисович. — Вроде этого, только немного поменьше. Не знаю, что тут было раньше… может, несколько шахт для ракетных установок, супербункер на случай ядерной войны или секретное хранилище — нам с сыном без разницы. У нас тут оборудованы склады и автостоянка. Такого подземного гаража, вероятно, нет и у султана Брунея! Хотя машин, надо признать, у нас существенно поменьше. Впрочем, Гамлик, какие такие твои годы — купишь еще!

— То есть вы уже знали, что тут находятся такие подвалы… когда покупали участок земли для строительства дома? — пискнула одна из девиц.

— Разумеется, — важно отозвался мой подопечный, вылезая поперед батьки. — Знал.

— А это шо такое? — по-брежневски вопросил Вова Крамер.

Все повернулись в направлении, указанном одним из гостей, и увидели идущую вдоль стены до самого потолка лестницу с несколькими маленькими, не больше квадратного метра, горизонтальными площадками на высоте примерно восьми и шестнадцати метров. Вдоль лестницы протянулись несколько толстенных труб с огромными кранами.

«Ничего себе, — подумала я. — Кажется, я начинаю понимать, что это такое!»

Потолок в этом месте выглядел весьма странно. Он шел как бы уступом метра в четыре по отношению к остальной своей площади, зависая на высоте примерно двадцати метров, словно корпус внушительного корабля непривычной прямоугольной формы. Металлическое покрытие этого «корпуса» резко выделялось на фоне ровной темно-серой бетонной поверхности свода бункера.

Вдоль металлического покрытия проходило несколько параллельных труб, оплетенных вязью других трубочек существенно меньшего диаметра. Выглядело все это страшновато.

— А-а, это, — протянул Маркарян, — там мы уже были. Это же дно бассейна!

— Дьявольщина! — вырвалось у Крамера. — То есть твой бассейн висит над этим бункером, черт побери? Матка боска ченстоховска!

Вова хватил здоровенный глоток из вновь початой бутылки виски и полез обниматься к Ашоту Гургеновичу, видимо, перепутав его в полумраке с рыжеволосой Аней.

— Ну и что? — пожал плечами Маркарян. — Просто через бункер было проще наладить прямое водное сообщение с Волгой. К тому же у меня в задумке есть кое-какие интересные штучки… А этот бункер хорошо использовать для хранения продукции, проходящей через мой магазин «Король Лир». Знаете, разная там неучтенка… ну, вы меня понимаете.

Конечно, все его поняли, отметила я.

— А если бассейн прорвет? — спросил до этого момента молчавший Савва Николаевич. — Ведь в таком случае его содержимое сработает по принципу водоворота и может засосать тех, кто будет в этот момент плавать! И несложно представить, что будет с ними в таком случае. Падение с высоты метров этак в двадцать пять — это не шутка.

Гамлет Бабкенович повернулся к Пугачеву и тускло посмотрел на него взглядом, который мог означать только одно: уйми ты своего горе-пророка!

— Я думаю, вы погорячились, Савва Николаевич, — произнес толстяк, — у господина Маркаряна все сделано на совесть.

— Особенно стэны этого бункэра, которые строили еще в мое правлэние, — голосом Иосифа Виссарионовича вклинился в беседу Крамер. — Кстаты, а кто украл мою трубку? Таварыщ Бэрия, займытэсь этим бэзобразием!

Но ни на Крамера, ни на его «Сталина» не обратили внимания.

— Хотя, конечно, если сунуть в стык листового дна бассейна килограмма два пластита… хороший водоворотик получится! — буркнул себе под нос кто-то из самых умных гостей, а Вова Крамер, потерявший аудиторию, при этих словах запутался в собственных ногах и спикировал на холодный бетонный пол.

Савва Николаевич медленно повернулся к «умнику» и окинул его холодным взглядом, затем оглядел распростершуюся на полу фигуру Крамера внимательным взглядом.

— Заберите этого артиста, — кивнул Маркарян-старший. — Отнесите его в одну из спален, пусть проспится. Он мне часам к одиннадцати вечера будет нужен. Отужинаем, а потом — куда ж нам без Вовы Крамера и его девочек?

Я присмотрелась получше и тронула ладонью холодную стену. Подошел Гамлет Бабкенович, молча постоял рядом со мной и сказал:

— Если бы не папа, то я никогда бы не купил этот чертов бункер, да еще с расположенным наверху домом. Честно говоря, я здесь, в этом подземелье, был всего два раза, и меня почему-то преследовало смутное ощущение неминуемой беды…

— Это у вас нервное, — коротко сказала я. — А вашего психоаналитика, Кругляшова, все что-то нету.

— А я ему сейчас позвоню! — спохватился Маркарян, выхватывая из кармана мобильник. — Он на меня действует благотворно… как успокоительное. Сейчас я его спрошу, что за дела… Ай, нехорошо! — прищелкнул он языком. — Приема-то тут нет! Этот проклятый бункер начисто сигнал блокирует!

— Прозвонитесь, как выйдем наверх, — посоветовала я очевидное.

Гости разбрелись по гигантскому бункеру, в самом конце которого за чисто символической оградкой стояло несколько машин, составляющих автопарк Маркарянов. Их было около десятка, но и это довольно внушительное количество личного автотранспорта выглядело просто жалко на фоне громадного пустого пространства, пронизанного рассеянным светом нескольких мощнейших, киловатт на десять каждая, ламп, и яркими лучами четырех армейских прожекторов, сходящимися к центру бункера, посреди которого стояла сравнительно небольшая, метров на пять, вышка с вмонтированной в нее жилой секцией.

— А это еще зачем? — спросил Пугачев.

— Охрана, — коротко ответил Маркарян-старший. — Тут стоит машин чуть ли не на «лимон» «зеленых», да еще хранятся всякие прибамбасы на равноценную сумму.

— Это что же именно вы храните? — прищурился Сергей Глебович.

— А что конкретно вас интересует?

— Ну… об этом мы можем поговорить завтра, — усмехнулся самарец. — С вашим сыном.

И он обменялся выразительным взглядом с Саввой Николаевичем.

Тем временем я проследила взглядом, как двое парней выносят окончательно разложившегося морально и физически Вову Крамера, и, подойдя к Маркаряну, негромко произнесла:

— Честно говоря, Гамлет, ты прав. Этот бункер наводит смутную тоску. Он, наверно, хорош в качестве постановочной площадки для какого-нибудь фильма ужасов…

— А это мысль! — воскликнул тот.

— …Но в качестве объекта для экскурсии — мрачноват, — закончила я свою мысль. — Просто какая-то гробница фараонов. Да и холодно тут.

— Возвращаемся, — кивнул он. — Э-ге-гей, дорогие гости, папа, все наверх! Ашот, проследи, чтобы все гости вышли из бункера, и закрой двери!

Глава 11 ГОЛУБОЕ И КРАСНОЕ

— То, что ты меня пригласил, — это правильно, — негромко говорил Сергей Глебович Маркаряну. — А вот что долг не отдаешь — это неправильно, дорогой. Ты что, своему отцу не сказал, сколько ты мне денег должен?

— Не сказал, — угрюмо ответил Маркарян.

— И правильно. Иначе он не стал бы передо мной так хвастаться. А эта твоя новая телка… она что, и вправду телохранитель?

— Лучший в городе, — буркнул Гамлет.

— Да ну! Можно, конечно, проверить, но жалко такую красоту портить.

— Попробуй! — огрызнулся Маркарян, отхлебывая из бокала вино. — Жаль, у моих компаньонов таких телохранителей не было, вот что!

Толстое лицо самарского гостя помрачнело, две тяжелые вертикальные складки залегли на переносице.

— Ты что же это, — медленно выговорил он, — на меня тянешь, я так понимаю? Нет, ты не крути, именинник, так и скажи: на меня подумал, что ли?

— Если бы я на тебя подумал, — медленно выговорил Маркарян, — то тебя тут точно не было бы, у меня-то в новом доме на дне рождения!

— Верно! А какой резон мне убивать твоих друзей, спрашивается? Заказуха — это дело серьезное. Если бы я на нее решился, то разве стал бы убирать твоих друзей? Да нет, я бы тебя самого завалил, и дело с концом!

— Да ну, Сережа! А долги мои тебе тоже… «конец» отдавать стал бы? — спросил Маркарян. — А компаньонов моих ты мог и так завалить, по своим делам, ведь у вас было с ними что-то, по крайней мере, с Барминым. Ладно! — он хлопнул Пугачева по толстому плечу. — Ты не грузись! Это я просто так говорю.

Оба бизнесмена сидели посреди бассейна на резиновом плоту и пили вино. Оба были изрядно пьяны. Я дрейфовала поблизости на маленьком резиновом матрасике. Слышала обрывки разговоров, которые лишний раз подтвердили, что Маркарян должен Пугачеву крупную сумму денег.

…После посещения бункера все вернулись в бассейн, которому вскоре суждено было стать основной ареной событий. Прыткий дуэт друзей-врагов — Маркарян-младший и Пугачев — уже успел выпить немереное количество кальвадоса, рома и водки «Кристалл» с яблочным соком, а также плотно пообщаться с девицами, катавшимися на понтоне с Вовой Крамером, подняв себе этим настроение.

Затем я стала свидетельницей банальной по существу и забавной по составу участников батальной сцены. Взъерошенный и в доску пьяный Вова Крамер вцепился в оторопевшего от такой прыти Бабкена Борисовича и отчаянно пинал его ногами, при этом издавая звуки, которые исторгал бы воинственный троглодит, колотящий дубинкой подстреленного мамонта:

— Ы-ы-ы… в-в-в… гы-нида!!

Причиной такого поведения, по всей видимости, была рыжеволосая Аня, которая стояла в трех шагах и поправляла купальник, который и без того мало что прикрывал, а теперь и вовсе сполз.

Впрочем, силы соперников были неравны. Атлетически сложенный Бабкен Борисович, хоть и изрядно подшофе, но все-таки несравненно более трезвый, чем Крамер, к тому же бывший в куда лучшей физической форме, быстро показал, «кто в доме хозяин».

— Я думаю, щьто вас нужно рррасстрэлят, товарищ Бухари-и-ин! — взвыл Вова, получив сильнейший удар под ребра.

Больше он ничего сказать не успел: прекрасно выполненным хуком с правой Маркарян-старший отправил его на пол.

Потом оказалось, что все это — просто шутка, и что у Маркаряна любимейшей забавой были такие спарринги с Крамером. «Тень отца Гамлета» добродушно поднял Вову с пола, а потом легко забросил его в бассейн, куда и нырнул следом.

Я продолжала исподтишка наблюдать за общением Гамлета Бабкеновича и Пугачева, хотя я немного расслабилась. Нет ничего более умиротворяющего, чем просторный голубой бассейн и прозрачная вода, в которую так приятно окунуться. Мой матрасик легонько покачивался на волнах, которые шли от резвящихся на воде гостей, и я дала волю раздумьям.

«Итак, — думала я, — легче всего допустить, что у парня из двенадцатой квартиры имеются какие-то провидческие данные и что он, не имея ни малейшего отношения ко всему происходящему, просто способен угадывать ход событий в силу своих паранормальных способностей. Но подобное предположение — это уход от проблемы, а не ее решение, мне так кажется. Однако иначе этого парня с лампой вообще не приткнешь к проблеме никаким боком! А ведь он знал все, до нюансов! Как?! Каким образом? Остается только предположить, что он все же способен предвидеть будущее… Сколько сейчас времени? Около десяти вечера. Если пройдет еще два часа и Гамлет Бабкеныч будет жив — значит, хоть что-то не сбудется. Но, черт побери, как этого добиться?!»

Я подняла глаза на рыжеволосую Аню, которая несколько нервным движением подняла бокал и выпила немного мартини, потом долила туда водки и махнула все разом. Ее бледное лицо порозовело, и она, вскарабкавшись на вышку для прыжков, красиво изогнулась в воздухе и почти без всплеска — по сути профессионально — вошла в воду.

— Какова, а? — донесся до меня голос Маркаряна. — Ничего девочка, Пугачев?

— Да, — неопределенно ответил тот, — главное, чтобы вовремя распознать, для кого она — ничего.

«Так, — подумала я, — кажется, наши бизнесмены дофилософствовались. Ладно… почти все гости уже ушли, около бассейна и в воде остались только три девочки, еще какие-то два типа, Крамер, я и Пугачев с двумя Маркарянами. Нужно окунуться и приступать к ужину».

— Сергей Глебыч, дорогой!.. — крикнул резвящийся Маркарян-старший. — Ты не грузи моего сына. Давай лучше поплаваем, и пора возвращаться к столу. Там повара столько наготовили, нужно все съесть!

— Да в меня уже больше не лезет. Сколько ж можно жрать-то?

— А иначе нельзя, кровная обида, дорогой. Купайтесь и вылезайте!

— Сейчас! — отозвался тот. — Но пить я больше не буду!

Я не дослушала и нырнула.

И вот тут-то произошло нечто из ряда вон выходящее.

Мне показалось, что тугая волна, накатив из глубины бассейна, словно разжатая пружина, зацепила и дернула меня к краю бассейна… послышался сдавленный глухой грохот, как будто где-то далеко ворочались гигантские жернова. Промелькнула мысль, что в самом деле следовало бы поменьше пить (как только что изрек Пугачев), но в этот момент я больно стукнулась о бортик и поняла, что мне ничего не примерещилось.

На поверхность воды вырвался огромный, тускло отливающий пузырь… он поднял понтон, на котором находились Маркарян и Пугачев, примерно метра на полтора, а потом пузырь взорвала изнутри свистящая струя воздуха, и он с плеском и клекотом осел, расшвыривая во все стороны тугие концентрические волны, захлестнувшие борта бассейна и смывшие в воду два шезлонга.

Я вскрикнула — в голове молнией промелькнула чудовищная мысль. Выскочив на бортик бассейна и широко открыв рот, я заорала во всю мощь своей глотки (уж тут не до церемоний!):

— Вылезайте из бассейна, мать вашу! Быстрее, быстрее, вперед!

Впрочем, мои вопли касались только четырех человек: большинство тусующихся в помещении людей находились поодаль от воды и с аппетитом пожирали ужин, запивая его неумеренным количеством вин и прочих спиртных напитков. А те четыре человека, которые плавали в бассейне, были: Вова Крамер, уже кое-как вылезающий из бассейна, сам Маркарян-старший, пребывавший все еще где-то там, в глубине вместе с Пугачевым, и Гамлет Бабкенович на надувном понтоне в самом центре бассейна.

— Да что же, черт побери, творится такое!

Уровень воды в бассейне вдруг начал понижаться так стремительно, что все просто не успели понять, что же, собственно, происходит — а ее убыло уже почти на два метра. В центре бассейна начали вырисовываться угрожающие круговые контуры водоворота, быстро притягивающего к себе все, что ни находилось на поверхности воды.

Словно паук, сидящий в центре погибельной паутины и подбирающийся к угодившим в липкие нити жертвам…

— Господи! — оцепеневшими губами еле выдавила я и, одним движением сорвав с себя полотенце, бросилась обратно в воду. Туда, где барахтался наконец-то всплывший на поверхность Пугачев и болтался на понтоне окаменевший от ужаса Гамлет Бабкенович.

Впрочем, последний быстро понял, чем грозит ему промедление: он бросился в воду и поплыл изо всех сил, но еле сумел остаться на месте.

Уж слишком близко от него оказалась страшная воронка водоворота.

Я вцепилась в Макаряна-младшего хваткой бешеного питбуля в момент эпилептического припадка в то мгновение, когда его (Маркаряна, а не питбуля) уже начало затягивать в глубину, и рявкнула:

— Веревку! Быстро!

Присутствующие вели себя странно: вместо того чтобы помочь попавшим в беду, они бегали по краю бассейна и громко вопили. Один даже сорвался в воду, но его тут же вытащили.

Охранники беспорядочно суетились, один зачем-то начал раздеваться, и в этой кутерьме, подавляя все звуки, нарастал глухой, сдавленный рев чудовищного водоворота, в воронке которого уже — почти без шанса на спасение — вертелись в смыкающейся в одной точке смертельной спирали Маркарян-старший и Пугачев…

В этот критический момент на арене событий снова появился Вова Крамер в длинных, до колен, шортах, с мобильником и почему-то с отломанной ножкой от стола. Он шел с блаженной улыбочкой на лице, поддерживая под руку мертвецки пьяную модель, заплетавшуюся в собственных ножках, растущих «от ушей».

— Вова! — закричала я.

Крамер повернулся и, увидев, что я отчаянно плыву к бортику бассейна, помахал мне рукой:

— Красиво плывет группа в полосатых купальника… а-а-а, Женька-а!!

Ужас его оказался не меньшим, чем у отдыхающих в «Полосатом рейсе», когда на побережье высадилась команда тигров.

Впрочем, надо отдать должное Крамеру — соображал он быстро.

Пока остальные метались в поисках чего-нибудь мало-мальски смахивающего на веревку, он отпустил руку своей дамы, после чего она свалилась на мокрый кафель и тотчас заснула. А Вова опрометью бросился к пожарному шлангу, находившемуся в коробке, застекленной тонированным стеклом. Вероятно, шланг хранился там скорее для антуража — весьма сложно представить возможность пожара в бассейне, но сейчас он оказался как нельзя более кстати.

Крамер разбил локтем стекло и, вытащив шланг, молниеносно размотал его и кинул мне конец. Я находилась в каких-то двух метрах от бортика, но сила всасывания водоворота все увеличивалась — и, вероятно, мне и Гамлету Бабкеновича все-таки не удалось бы достичь борта бассейна…

Вова подоспел вовремя.

Я перехватила конец шланга, Крамер с силой потянул его на себя, и уже через две секунды трясущийся Маркарян оказался спасен из водной стихии — я, ухватившись за спусковой поручень, буквально вытолкнула его из бассейна, а потом, крепко ухватив шланг, скользнула обратно, туда, где в трех метрах ниже обычного уровня бассейна тугой струной бился губительный водоворот.

В него неудержимо затягивало Маркаряна-старшего и толстяка Пугачева.

В толще воды уже вырисовался смерчевидный спиральный хоботок, и клокотание, похожее на сморкание простуженного великана, указывало на то, что между воздушным пространством бассейна и бункером внизу образовался прямой воздушный канал.

Я думаю, все часто видели многократно уменьшенную модель такого воздухотока, когда спускали воду в ванной и вода уходила сквозь сливное отверстие.

Водоворот достиг максимальной силы.

Он засосал понтон, на котором еще недавно плавали Пугачев и Гамлет Бабкенович, и втянул его в себя…

Маркарян что-то крикнул, но его голос потонул в грохоте бушующей воды, низвергающейся с более чем двадцатиметровой высоты на бетонный пол огромного подземного зала в огромный пробой вытянутой формы. Который к тому же расширялся за счет того, что листы, прилегающие к его краям, прогибались под чудовищным давлением проносящихся по ним кубометров воды.

Мне осталось буквально два-три метра до мечущегося на гребне спиральной волны отца именинника и вцепившегося в него Пугачева, но тут раздался металлический хруст, скрежет, слышный даже сквозь мерный грохот воды.

И тяжеленный фрагмент металла, выворотившись из креплений, рухнул вниз, в бункер.

Вода буквально завизжала, словно кромки металла больно полоснули ее туго спеленутое тело. Захрипел водоворот, со страшной скоростью глотая остатки воды, и Маркарян с Пугачевым, даже не успев вскрикнуть, скрылись в клокочущем зеве пролома.

Я только чудом избежала такой же участи. Меня с непреодолимой силой повлекло в водоворот, но несколько человек, вцепившись в пожарный шланг, не отпускали его. К счастью, меня спасло расстояние, отделяющее меня от воронки — иначе не помогли бы никакие усилия.

Вода слепила меня, рвала мое тело, неистовствовала… Последние конвульсии уходящего в провал водоворота швырнули меня на обнажившееся дно бассейна…

* * *

Когда я пришла в себя, то обнаружила, что лежу на самом краю пролома. Листы толстенного металлического дна на самом краю провала прогнулись, словно жесть консервной банки. Так велика была сила, бушевавшая здесь.

Я встала на четвереньки и скованными движениями кое-как привела свое тело в вертикальное положение. И первое, что увидела, — пятна крови на окрашенном в голубой цвет металле бассейна.

Красное на голубом!!

Координация движений сразу же вернулась ко мне, мысли захлестнули мозг мощной волной, но я не дала ходу паническим предположениям — почему опять сбылись дурацкие, казалось бы, слова обитателя двенадцатой квартиры…

КТО он?! Как ему это удается, черт побери?

Я подошла к пролому в дне бассейна. С трудом преодолевая сильное головокружение и острую боль в правом плече, глянула вниз, туда, где в двадцати метрах внизу в тускло отливающей свинцовой воде распростерлась неподвижная фигурка. Рядом с ней, словно сломанный игрушечный солдатик, застыло еще одно тело.

— Как же так? — пробормотала я и увидела, как у него из носа капнула кровь, пятная голубой с серебристыми проблесками металл. — Ну… ну как же так? Этого не может быть… не могло быть!

— Ты сама уцелела только чудом, — серьезно сказал спустившийся вниз Крамер.

Я подняла голову, вытерла кровь с рассеченного лба и увидела в пяти шагах от себя — точно так же на дне бассейна — неподвижного Маркаряна. Он стоял, как-то по-детски опустив голову и свесив руки.

— Да! — вырвалось у меня. — Первый раз сталкиваюсь с подобным!

Я поднялась по узкой вертикальной лестнице на бортик бассейна и произнесла:

— Нужно спуститься вниз!

…И в тот же момент раздался чей-то сдавленный вопль: на кафель, лицом вниз, был с силой брошен какой-то человек. Он упал, вытянув вперед руки, и я увидела, что они, эти руки, перепачканы в крови. Это был один из охранников, находившихся под командой Ашота Гургеновича. Ашот подскочил к нему и, схватив за шиворот, легко поднял в воздух и зашипел в лицо:

— Что там было? Почему у тебя руки в крови? А ну-ка пойдем глянем… ска-атина!

Тот что-то отвечал по-армянски, однако мне было совершенно очевидно, что он тут ни при чем. Ашот с перепугу кинулся на первого попавшегося, на ком увидел кровь. А она, похоже, шла у охранника из носа.

Нелепость, чудовищность… но двое, двое погибли таким невероятным образом!

Послышался неясный шум. Я обернулась.

В этот момент одна из дверей, ведущих во внутренние помещения дома, распахнулась, и из нее хлынули вооруженные люди. Впереди широкими, решительными шагами шел Савва Николаевич, и как эта размашистая походка была не похожа на тот осторожный, вкрадчивый шаг, которым он вступил в дом Маркаряна!

— Эт-та что за похоронная процессия, — процедил сквозь зубы Вова Крамер при появлении новых действующих лиц, среди которых он заметил немало маркаряновских охранников. Но то, что во главе их шел неприятного вида сухощавый телохранитель погибшего — это нас почему-то смутило. Гамлет же Бабкенович по-прежнему находился в состоянии полного ступора.

— Всем оставаться на своих местах, руки за голову, и ни одного резкого движения! — тоном, далеким от того, какой должен выдерживать даже самый важный гость, проговорил Савва Николаевич.

— Если это и похоронная процессия, то хоронить будут, скорее всего, нас, — вполголоса откомментировала я предыдущее замечание Вовы, а потом повернулась к Маркаряну-младшему и произнесла: — Гамлет, ты как… цел?

Он молчал. А что он мог сказать? У него был какой-то остолбенелый, мутный, неживой взгляд. Я даже на мгновение испугалась за его душевное здоровье. Да что там на мгновение — серьезно испугалась, а не на мгновение! Можно понять несчастного Маркаряна: убили друзей, а теперь — в собственный день рождения — земля в буквальном смысле разверзается под ногами, и вода, завившись упругими гибельными жгутами, едва не утягивает его в преисподнюю!

— И что же дальше? — пробормотал Крамер.

— Это выяснится в ближайшие несколько минут, — отозвалась я. — Но мне почему-то кажется, что один из людей, собравшихся в этом доме, — хладнокровный и изощренный убийца. Причем я не исключаю, что таких замечательных людей может оказаться несколько.

Вова вздрогнул и облизнул губы.

— То есть…. ты думаешь, что это убийство?

— Вот именно. Взрыв, пробоина в дне бассейна — и Гитлер капут!

— Вы что-то сказали? — вкрадчиво спросил Савва Николаевич, приближаясь ко мне.

— Я сказала, что тут произошло убийство. Вот и все.

— И убийца вам известен?

Я прищурилась, глядя на наглеца, и медленно, чеканя каждое слово, проговорила:

— Мне кажется, у вас должны быть очень веские основания, чтобы разговаривать в этом доме в подобном тоне.

— Майор федеральной службы безопасности Бессонов, — последовал немедленный ответ, и перед моими глазами появилось внушительное удостоверение сотрудника ФСБ.

— Вам неплохо удается совмещать работу в спецслужбах с ударными вахтами у господина Пугачева, товарищ майор, — без тени насмешки проговорила я. — Но если так, конечно, вам и карты в руки. И я со всей ответственностью заявляю, что тут произошло убийство. И если бы не я и не господин Крамер, то к двум погибшим присоединился бы и сам виновник…

— Что?!

— И сам виновник сегодняшнего торжества, — медленно договорила я, — Маркарян Гамлет Бабкенович!

Савва Николаевич обернулся.

— Оцепить помещение! — скомандовал он, но произнес это, как отметила я, больше для того, чтобы подчеркнуть свою роль в происходящем. Потому как огромный зал бассейна был давно оцеплен. — Вниз!

— Именно это я и собиралась сделать, — с удовлетворением (хотя о каком удовлетворении может идти речь?) проговорила я.

Глава 12 ПОД ПОДОЗРЕНИЕМ — ВСЕ

В бункере нас ждала страшная картина.

Посередине, совершенно теряясь в этом огромном пространстве, лежало тело Маркаряна-старшего. Он лежал на том самом обломке металла, который сыграл столь роковую роль в его жизни. А вверху, на потолке, светлела страшная рваная клякса пробоины, и клин блеклого голубоватого света от нее рассекал пол, затопленный водой примерно на уровне щиколоток, как раз на том месте, где застыл труп несчастного хозяина виллы.

В нескольких метрах от Маркаряна валялось все, что осталось от резинового понтона. Подойдя к Бабкену Борисовичу, все увидели, насколько обезображено его тело.

Лицо перечеркивал глубокий рваный шрам, даже не шрам, а скорее разруб, снесший нос, проломивший переносицу, лоб и выколовший глаз. Вероятно, рана сама по себе смертельная, даже если бы после этого Маркарян-отец не падал с двадцатипятиметровой высоты.

— Наверное, его занесло на острый край листа, — проговорила я.

— Н-да, — процедил Савва Николаевич, в котором так неожиданно проклюнулся майор ФСБ Бессонов. — Видимо, так и было. И главное — разыграно как по нотам!

У вышки нас ждало еще одно малоприятное зрелище. Возле нее ничком лежал Пугачев с пробитой головой. Вся левая часть его черепа, включая вдавленный висок, представляла собой исключительно малоприятное зрелище и была сплошь залита кровью. Его отшвырнуло куда дальше, чем Маркаряна: наверно, поток засосал его первым.

— Так, — коротко сказал Савва Николаевич, — чудесно. Ну что же, придется взяться за все это самому.

«Если уже не взялся, — подумала я, — кто мне поручится, что этот сухопарый дяденька из ФСБ ну совершенно непричастен к смерти Маркаряна-старшего и Пугачева? Тем более он так прытко приступил к исполнению своих обязанностей, что осталось только порадоваться за него. А какие у него обязанности? Мне кажется, деятельность по обеспечению госбезопасности как-то слабо сочетается с этим убийством. Сюда угрозыск надо, а не этого комитетчика».

— Надо вызвать милицию, — сказала я.

Бессонов глянул на меня недоуменно и проговорил:

— Милицию? В воскресенье, ближе к полуночи? Так они будут тут только к утру, не раньше. А нужно действовать по горячим следам. Неужели вы сами не понимаете?

— Понимаю, — коротко сказала я. — И что же по горячим следам? Кого вы собираетесь подозревать в первую очередь?

Он быстро взглянул на меня и ничего не ответил.

В следующий час все стали свидетелями бурной энергии Бессонова. Люди майора ФСБ, которых оказалось неожиданно много, в спешном порядке распихали гостей по многочисленным комнатам, к каждой из них поставили охрану — так что теперь все могли почувствовать себя в роли арестованных.

Исключением не стал никто.

В том числе и я.

Да что я? Даже именинник, Гамлет Бабкенович Маркарян, не стал исключением!!

Впрочем, как отметила я, действия Саввы Николаевича не были лишены логики. Даже распоряжение отобрать у всех гостей мобильные телефоны.

И еще — оставалось только поражаться, как молниеносно Бессонов сумел взять ситуацию под свой контроль и с какой готовностью подчинилась ему, фактически незнакомому человеку, охрана виллы. Как будто он только и ждал этой ситуации и всеми мыслимыми способами предвидел ее.

А может, он и есть виновник всего?..

Хмель (и без того не ахти какой!) как-то сразу улетучился из моей головы, а уж окончательно я протрезвела после того, как меня, Вову Крамера и еще нескольких человек из числа присутствующих в бассейне в момент несчастья проконвоировали в одну из спален, обыскали и, несмотря на возражения гостей, неожиданно ставших заложниками в корне изменившейся ситуации, банально заперли на ключ.

— Ничего не понимаю, — проговорил рослый лысеющий мужчина с длинным узким носом и впалыми щеками — один из тех, кто успел выпрыгнуть из бассейна незадолго до мгновения, когда воду начало неудержимо всасывать в пролом. — Что же все-таки произошло? Почему нас, как баранов, загнали сюда? Это черт знает что!

— На первый ваш вопрос ответить не так уж и сложно, — отозвалась я. — Просто какой-то преисполненный гуманистических идей доброжелатель прикрепил ко дну бассейна взрывчатку… вероятнее всего — пластит килограммчика этак на полтора-два. Или гексоген в применимом эквиваленте. Количество довольно невинное, но, как вы знаете, содержимое всяческого резервуара подчиняется определенным физическим законам. Так произошло и здесь: вода устремилась в пролом и начала затягивать туда всех, кто плавал в бассейне.

— Хитро придумано, — пробормотал растревоженный Вова Крамер, который уже успел где-то раздобыть бутылку водки и теперь прикладывался к ее горлышку.

— Ничего не понимаю… — пробормотала одна из «модельных» девиц Вовы, в чью хорошенькую головку, к тому же изрядно затуманенную алкоголем, упорно не укладывалась жестокая фантасмагоричность происшедшего.

— Объяснят, — вежливо сказал кто-то.

«Где же Маркарян? — думала я. — Ведь его запросто могут… Кто поручится за то, что этот Бессонов?.. Впрочем, что я могу? Тут все напичкано охраной. И откуда их столько понагнали? Скорее всего, они тут уже были… под видом ли гостей, или же… Неужели это организовал майор? Убийство, подставу! Может быть. Сейчас все может быть! Сколько тут гостей? Около восьмидесяти человек, не меньше. Из них примерно половина — родственники Маркаряна с обеих сторон.

И кто-то из них и устроил весь этот дурдом!

С другой стороны, зачем убивать таким опасным, трудным, а главное — ненадежным способом? Ведь чтобы быть уверенным в том, что нужный человек погибнет при ТАКОМ взрыве, нужно провести серьезнейшую подготовку и соблюсти несколько условий: 1) доставить в бункер взрывчатку и прикрепить ее ко дну бассейна; 2) активировать ее в тот самый момент, когда намеченная жертва будет плавать в бассейне; 3) для соблюдения второго условия — видеть бассейн и все, что происходит в нем и близ него. А для этого нужно находиться или в самом бассейне, или около него».

И я стала припоминать.

В бассейне плавали на тот момент только оба Маркаряна и Пугачев — что называется, высокое начальство. Около бассейна болтались несколько крамеровских моделей, несколько же гостей, в том числе и сам Вова, и Ашот Гургенович, и вообще… Нет. Таким способом не вычислишь. Слишком много людей могло видеть тот момент, когда в бассейне плавают те, кого хотели убить.

А кого хотели убить? Старшего Маркаряна? Или младшего? А может, оба они ни при чем, а убрать хотели толстого Пугачева? Так или иначе, но убийца хорошо изучил предмет своего внимания. Почему бы, скажем, не предположить, что потенциальная жертва вообще не купается? Тогда неописуемый риск, связанный с проникновением в бункер и прикреплением ко дну бассейна взрывчатки, был бы впустую. Впрочем, чтобы взорвать дно бассейна, достаточно было нырнуть и прикрепить к металлу взрывное устройство, снабженное магнитом. Но кто? Как?

И опять же — отчего такой неудобный способ убийства? Неслыханный! К тому же, чтобы его применить, нужно знать особенности конструкции бассейна — знать то, что дно зависает над пустотой… А это знали только немногие!

Как выяснилось чуть погодя, майор ФСБ Бессонов, взявший на себя все следовательские функции, исходил из тех же соображений.

* * *

— Проходите.

Я вошла в комнату, где сидели майор Бессонов со своими людьми (которых оказалось неожиданно много и в ближайшем окружении обоих Маркарянов). Рядом с ним расположился Ашот Гургенович. Наверно, руководитель маркаряновской охраны оказался сопричастен к следственному процессу, подумала я иронично. Впрочем, скоро мне стало не до иронии.

— Присаживайтесь, — вежливо сказал Бессонов. — Вы — Евгения Охотникова, частный телохранитель из Тарасова?

— Да.

— При каких обстоятельствах вы оказались в этом доме?

— Об этом вам лучше рассказал бы виновник торжества, господин Маркарян Гамлет Бабкенович.

— Спросим и у него. Отвечайте на вопрос.

— А что тут отвечать? Он нанял меня как телохранителя, после того как погибли его друзья и он почувствовал, что существует угроза для его жизни. После этого, собственно, он меня и нанял.

— Отлично. Во сколько вы приехали сюда?

— Да одновременно с вами и с господином Пугачевым! Вы же видели.

Нельзя сказать, что это напоминание выбило хоть искру эмоции из Бессонова.

— Да, правда, — сказал он.

— Я не понимаю, Савва Николаевич, вы что, хотите предъявить мне какое-то обвинение?

— Почему же? — отозвался он. — Я просто хочу разобраться. Насколько я понимаю, вы специалист достаточно высокой категории. Как вам кажется, что случилось в этом доме и как стало возможным то, что произошло?

— Роскошные у вас формулировки. Ничего не скажешь! Мое мнение, что здесь провели просто-напросто террористический акт. Более того, подготовили его на основе большой базы данных. Да тут все от и до нужно изучить, чтобы такой взрывчик организовать! Во-первых, взрывчатку доставить. Конечно, когда сюда везли продукты, то можно было запрятать среди них, ведь известно, что гексоген внешне похож на сахар, и не отличишь толком! Но если так, значит, работали свои. Или с ведома своих.

— Многие гости, — тихо произнес Савва Николаевич, — приехали сюда рано утром. Некоторые — вчера вечером. Времени для подготовки было более чем достаточно. Но меня интересует не это. Погиб господин Пугачев. А известно, что господин Маркарян должен Пугачеву крупную, о-очень крупную сумму денег. Несколько миллионов. Понятно, что не рублей. Маркарян, конечно, крупный предприниматель, и в обороте у него, быть может, стоит сумма и большая, но вынуть из оборота такой огромный капитал — это почти катастрофа. Или полная катастрофа, смотря как вынимать. Отсюда напрашивается вывод: а что, если?..

— Вы хотите сказать, — нарушила я эффектную паузу, которую затянул Бессонов, — что Маркарян-младший организовал это ужасающее преступление сам? Да вы что, товарищ майор! Я могу понять, что с недосыпу и от стрессов разные мысли в голову могут прийти, однако же, дорогой мой Савва Николаевич, ну никак не мог Гамлет Бабкенович осуществить ТАКОЕ! У меня нет прямых доказательств того, что я говорю, однако же я видела, в каком подавленном состоянии находился Маркарян последнее время. У него погибли двое лучших его друзей и компаньонов, Бармин и Мельников! Маркарян и тогда пребывал, а сейчас ситуация и того хлеще, в состоянии сильнейшей депрессии. И пусть вас не обманывает то бодрое расположение духа, которое он демонстрировал на собственном дне рождения. А как ему еще себя вести? К нему пришли в гости люди, чтобы приятно провести время, поздравить юбиляра… а он будет грузить их своими проблемами? К тому же многие гости и не знают, что Бармин и Мельников вообще имели непосредственное отношение к Гамлету Бабкеновичу.

— Продолжайте, вы интересные вещи говорите.

— Еще бы! Но мне далеко до вас, Савва Николаевич. Те идеи, которые выдвигаете вы, можно чуть ли не на «Оскар» номинировать — за лучший сценарий. Вы, я так понимаю, основной версией представляете следующее: Гамлет организовал убийство Пугачева — именно он, Гамлет Бабкенович Маркарян. Никто другой. Да, конечно, ну вот не нашел он другого места и другого способа устранить Пугачева, кроме как в собственном доме и собственном бассейне! Все сделал так, чтобы все, как вот сейчас вы, подумали как раз на него!

— Дело в том, — медленно проговорил Бессонов, — что если встать на его точку зрения, то никто на него и не подумает. Подумайте сами, Женя. У человека несчастье: взорван дом и при взрыве погибли близкий друг и родной отец! Конечно, никто и предположить не посмеет, что сам хозяин все это и провернул. Никто не предположит, даже такое циничное существо, как следователь из прокуратуры. Ну как же? Родной отец погиб, друг тоже погиб, дом пострадал, вах-вах-вах!! Только не все так просто и однозначно. Потому я и не стал дожидаться милиции.

— Более того, вы ее даже вызывать не стали, — ввернула я.

— Да! Они приедут к утру, но к тому времени основная часть работы будет выполнена. Я уверен, что ваша тарасовская милиция и прокуратура будут работать так, как им скажут. А ведь Маркарян имеет хорошие связи у вас наверху, так что ничего особенного ему не предъявят, да еще и посочувствуют. Может, выдадут даже беспроцентный кредит на восстановление утраченного, за счет бюджета выдадут, понятно. Это все легко допустить, — Савва Николаевич потряс в воздухе указательным пальцем. — Но я был при этом! И я не допущу фальсификации следствия! Я могу действовать по своему усмотрению, и мои полномочия подтвердят!

— Ага, — кивнула я, — задним числом.

Он не обратил внимания на мою ремарку.

— Для следствия в деле будут фигурировать жертвы — родной отец и близкий друг, компаньон по бизнесу: Маркарян-старший и Пугачев соответственно. И никто не увидит второй стороны медали, да и никто не захочет ее разглядеть, даже если представится возможность. Никто не знает о долге Маркаряна Пугачеву, о долге, который он не может погасить, и если бы не смерть Сергея Глебовича, то Маркаряну пришлось бы очень непросто. Возможно, для списания части долга пришлось бы отдать часть дела. Кроме того, мне известно, что и этот дом, в котором мы в данный момент находимся, должны были передать Сергею Глебовичу. Таким образом, ситуация определенно меняется: Маркаряну становится наплевать на дом, который все равно не будет ему принадлежать, останься жив Сергей Глебович Пугачев. А друг и компаньон, которым будет считать Пугачева милиция по отношению к Маркаряну, превращается в злобного кредитора, которого легче убить, чем удовлетворить материально. Я, кажется, доступно излагаю свою мысль?

— Да, — сказала я. — Очень доступно.

— Очень хорошо. Подвожу вас к главному. Главным аргументом в пользу Маркаряна можно считать смерть его отца. Но тут можно найти два возражения. Первое — случайность. Бабкен Борисович не должен был погибнуть, к этому привел недосмотр. Но лично я даю ничтожный процент, что это — случайность. Гораздо более правдоподобной я нахожу другую версию. Маркарян-старший был убит намеренно, чем были достигнуты сразу же цели: отводится подозрение от Маркаряна-младшего и… Конечно, — продолжал Бессонов, — можно развести истерию, кричать: «Как, кто может допускать, что он убил родного отца? Это абсурд, это нелепица!»

— Вы закончили многозначительным «и»? — подсказала я. — Какую истерию можно развести вокруг смерти Бабкена Борисовича, я представляю. Вы сказали — «и…»

— …И! И устранение Маркаряна-старшего было выгодно самому Гамлету Бабкеновичу. Вы понимаете, что когда человек должен столько денег, сколько был должен Пугачеву Маркарян, такого должника нужно лелеять и беречь, чтобы, упаси боже, он не позволил себе вольности умереть. Вольности и наглости. У меня были и есть свои люди в ближайшем окружении Маркаряна. Вот Ашот Гургенович давно работает на меня, и он записал интересный разговор между отцом и сыном. Ашот Гургенович, воспроизведите, пожалуйста, что вы записали не далее как на прошлой неделе. Кстати, разговор касался и убийства Бармина и Мельникова, в том числе.

Ашот Гургенович вынул диктофон и поставил на стол.

Глава 13 ИСПОЛНИТЕЛЬ

Хочу заметить сразу, что разговор между отцом и сыном Маркарянами в самом деле оказался куда более интересным, чем я могла предположить, и поколебала мою уверенность в том, что Гамлет Бабкенович абсолютно не причастен к катастрофе в бассейне. Итак, Ашот Гургенович включил диктофон. Разговор велся на русском языке, да Маркарян-младший, как он сам мне признался, и не знал армянского, более того, ни разу не был на исторической родине, в частности, в Ереване, где родился его отец, Бабкен Борисович.

Маркарян-отец (в дальнейшем — отец ): Ты, Гамлет, вроде и умный человек, а вроде и дурак. Иногда такую херню сморозишь, что никаких слов нет.

Маркарян-сын (в дальнейшем — сын ): Нет, так и не говори.

Отец: Ну, что вы такое натворили?

Сын: Ты о чем?

Отец: Да все о том же, болван! Думаешь, я поверю, что ни за что ни про что убили двух твоих компаньонов, а?

Сын: Я не знаю, кто их грохнул! Честное слово, никаких мыслей нет! И вообще, мне кажется, что тут какая-то мистика!

Отец: Вот-вот, я и говорю — дурень ты, сын. Мистика! Какая, к черту, мистика! Пуля, мне кажется, вполне материальная вещь, а отнюдь не мистическая! Комочек свинца в девять граммов. А твоего Толяна Мельникова этими комочками свинцовыми так нафаршировали, что живого места нет! Честно говоря, Мельников меня мало заботит, а вот почему ты до сих пор жив, это мне определенно непонятно.

Сын: Ты о чем?

Отец: О том! Кто должен Пугачеву пять с половиной миллионов баксов? Ты хоть понимаешь, что за такие деньги им весь наш род вырезать будет не жалко! И когда ты только успел в такие долги влететь, поросенок!

Сын (несколько сконфуженно ): А откуда… откуда ты знаешь-то?

Отец: Откуда знаю я, неважно! А впрочем… В общем, позвонил мне Пугачев. Выражал легкое недоумение. Впрочем, не легкое! В претензии он на тебя, Гамлет. Говорит, нехорошо это — долги не отдавать. Кредит этот пугачевский как шел, через Бармина?

Сын (неохотно ): Ну а через кого же?

Отец: Вот и шлепнули твоего Бармина за такие дела. А ты еще строишь морду ящиком, не знаешь, мол, откуда ветер дует. Да это Пугачев твоих друзей грохнул, тебе, дурню, дает понять, как мало времени осталось!

Сын: Мне бы тоже такая мысль в голову могла прийти, если бы не одно «но»…

Отец: Какое еще «но»?

Сы<D% — 2>н: Да ты, папа, меня опять дураком будешь обзывать.

Отец: Если будет за что, то почему бы и не назвать? Тем более что в последнее время ты действительно ведешь себя просто по-дурацки.

Сын: Посмотрел бы я на тебя, когда бы ты…

Отец: Ну так расскажи, что ты все яйца мнешь!

Сын: Первое, что мне пришло бы в голову, не будь у меня этого проклятого соседа из 12-й квартиры, что Мельникова и Бармина убрали по приказу Пугачева. Конечно, тогда бы все сходилось!! Но все дело в том, что еще до убийства Бармина и Мельникова некоторые подробности их смерти предсказал… один парень, который живет в квартире напротив меня. Про Бармина он сказал что-то о бабе, Ереме и еще чем-то. И что же? Бармина убили…

Отец: В ресторане «Еремей», верхом на голой телке он лежал, мне это прекрасно известно. И что же?

Сын: Мельникову этот тип посоветовал бояться роликов. А жена Мельникова видела с балкона, как расстреляли ее мужа, и киллер был… на роликовой доске.

Отец: Правда, что ли? А что за парень?

Сын: Да так, один дурачок. Ходит в обнимку с лампой, никогда не включает верхнего света.

Отец: И что же? Из-за этого придурка ты отказался от предположения, что тебя Пугачев заказал?

Сын: Ты просто не понимаешь. Этот тип предсказал все до точности! Если бы он не был таким дебилом, то я бы предположил, что это он и убирал Бармина и Мельникова! Только, конечно, какой-то странный из него киллер получается. Даже если откинуть его видимую дебильность. Сначала, значит, приоткрывает некоторые детали того, как будет происходить убийство, а потом по этому рецепту всех и месит. Забавно… если бы не было так жутко.

Отец: Говоришь, все сбывается?

Сын: Да практически под копир!!

Отец: А ты что же, Гамлет, не пробовал этого прорицателя пощупать, почувствовать, чем живет, откуда у него такие данные?

Сын: Да пробовал! Послал Карася и с ним еще одного парня, чтоб, значит, немножко этого козла трамбануть! И что? Одного убили, а Карась в больничке откисает, в реанимации. И никаких концов, понимаешь? Честно гворя, я к этому типу в его двенадцатую квартиру и соваться-то боюсь, хоть он по виду и чистый лох. Только Толян Мельников на его лоховстве уже спалился. Толян хотел его хату себе прикупить, стал хозяина разыскивать: хата-то съемная. А хозяин перепугался, в отказ пошел, сказал, чтоб от него отстали все… понимаешь, странность какая? А мужик-то по виду полный дурак, этот, из двенадцатой-то, и из дома практически не выходит, да если бы и выходил, его наши подъездные старушки враз «пропасли» бы. У нас одна чокнутая бабка живет на пятом этаже, так ей по ночам не спится, она сидит с подзорной трубой и двор разглядывает: кто куда, кто с кем, кто ведет себя развратно и проституток вызвал… все ей надо знать, этой старой кадушке, понимаешь? И странно как-то… не чую я концов во всем этом бреде. И мне кажется, что это не Пугачев вовсе, хотя, конечно, на него подозрение кинуть — в самый раз приходится.

Отец: Да ты, Гамлет, думаешь, что на тебя только один Пугачев зуб имеет?

Сын: Ты на что это намекаешь?

Отец: Да ни на что. Собирался просто тебе напомнить, что многовато у тебя кровников. Например, когда ты несколько лет назад, когда только поднимался, Кольку Акимова на ножи поставил, а его должок, который он тебе, кстати, отдал, на его родню перекинул. Ты и твои эти… орлы. Сынку его башку проломил, а дочку его «на хор» поставил своим быкам.

Сын (ядовито ): Да ту блядь, папаша, ты сам с Ашотом в два ствола жучил!

Отец: А кроме Акимова, еще Стрельников на тебя зуб имеет: ты его брата взорвал. А Пашка Симонянц, которого ты в землю зарыл, добрый человек, думаешь, родственников не имеет? А Макс Самсонов, которого вы с Барминым на кредите прокинули, а потом Толян Мельников тому Максу все зубы повыбивал и ребра покрушил… это, думаешь, тебе забыли, если кто в живых с той стороны остался, конечно?

Сын: Вот только не надо, папаша, строить из себя праведника! Между прочим, на того же Макса Самсонова ты меня навел! А Колька Акимов с тобой работал, а потом ты его решил прищучить, и так получилось, что всю его семейку — под корень! Ты сам руку-то приложил!

Отец: Да дались тебе эти Акимовы! Крушат-то твоих подельников!

Сын: Погоди, еще и до твоих доберутся! (Слышен звон разбитой посуды. ) Кстати, о твоих подельниках. Думаешь, я не знаю, сколько ты с Сережкой Пугачевым вместе терся?

Отец: Не терся, а работал. Я его в курс дела вводил, когда он еще зеленый был, послеперестроечный.

Сын: Не знаю, куда ты там ему вводил и что именно, да только, дорогой папаша, была маза, что ты меня прокинуть решил и в том долге, который мне Пугачев выставил, свой интерес и даже свою долю имеешь!! Значит, такие подлянки мне ставишь? Решил меня разменять? Думаешь, слишком много на мне завязано, чтобы меня дальше терпеть, так сказать, у руля?

Отец (презрительно ): Да у какого ты руля? Ты как был моськой, так и остался. Только временами та моська воображает, что она вровень со слоном.

Далее слышится грохот разбитой посуды, невнятные вопли, всплески десятиэтажного мата и тому подобное звуковое сопровождение; на этом Ашот Гургенович выключил запись.

* * *

Савва Николаевич откинулся на спинку кресла и проговорил:

— Ну вот, собственно, и весь разговор между любящим сыном и взыскательным, но справедливым отцом. Приятная семейная сцена, не правда ли, Женя?

— Правда, — сказала я. — И что же, этой записью вы хотите убедить меня в том, что Маркарян в самом деле хотел устранить своего собственного отца и организовал этот взрыв? Тогда как объяснить то, что он едва сам не погиб, и если бы не я и Вова Крамер, то он разделил бы участь своих, как вы говорите, жертв?

Бессонов приподнял веки, и в его глазах блеснул огонек:

— А вот об этом я и хотел с вами поговорить. Тут, как мне кажется, очень плодотворная и интересная тема нащупывается. Только пусть прежде приведут сюда нашего спасателя, господина Крамера.

И в комнату в самом деле втолкнули растрепанного и бледного Крамера. Из угла его рта струйкой текла кровь. Приглядевшись, я поняла, что следа удара нет, скорее всего, Вова сам прикусил себе губу.

— Отлично, — сказал Бессонов. — Вот что, Крамер. Меня чрезвычайно интересует, при каких обстоятельствах вы приехали сюда накануне юбилея вечером и что делали вместе с пятью вашими моделями. Хотя нет, еще две девицы подъехали сегодня утром, вы ездили за ними в Тарасов. Имеются показания Ашота Гургеновича, который видел вас вчера утром в бункере. И не где-нибудь, а под самым бассейном! Там, у металлической перемычки, которая была взорвана сегодня ночью.

Вова Крамер вздрогнул и заморгал.

— Черт! — пробормотал он. — Я так и думал, что он это вспомнит!

Я резко повернулась к нему:

— Вова, ты что, в самом деле вчера утром, в день юбилея, залезал туда, на верхотуру?

— Да… мне просто было очень интересно, как все это устроено. И я рассказывал потом об этом девчонкам. Я туда и вечером, и утром залезал, два раза. Но я… но я ничего не подкладывал. Откуда у меня взрывчатка, да еще в таком количестве? Я всего лишь простой охранник в модельном агентстве. Сопровождаю девчонок на выездах, обеспечиваю безопасность. Я даже догадываюсь, — торопливо продолжал он, — что вы поставите мне в вину следующим пунктом. То, что я так метко вчера стрелял… да? Так должен же охранник уметь хорошо стрелять? Охранник — это, конечно, не все мои обязанности, но…

— Нам еще известно, — перебил его Бессонов, — что ты хороший актер. Вот и сейчас ты, очевидно, изображаешь бедную, невинную овечку. Только из-под овечьей шкуры проглядывают волчьи зубки и когти. Одного ты, Крамер, не учел: что с Пугачевым могу приехать я.

— Вы что же… — пробормотал Вова, — в самом деле считаете, что я взорвал этот…

— По заказу Маркаряна.

— Маркаряна? — совершенно искренне выпучил он глаза, но я знала Вовины актерские данные и особенно не обольщалась: даже если он виновен (черт все это разберет!), то все равно сумел бы скроить настолько невинную мину, что никто и никогда не догадался бы. — То есть как — Маркаряна? Он что, сам себя убил?

— Да не о старшем речь, — буркнул Бессонов, — а о младшем! И не надо строить из себя дурачка. Ты лазал в бункере под бассейном, ты помогал привозить продукты, среди которых легко можно было спрятать взрывчатку. Наконец, ты был у бассейна в момент взрыва и легко мог видеть, КТО находится в воде и КТО может погибнуть в тот или иной момент, если произвести взрыв. К тому же, милый Вова, ты чрезвычайно удачно поучаствовал в спасении Маркаряна и госпожи Охотниковой.

— Гладко излагаете, — пробормотал Крамер, и на его лице проступили красные пятна.

Неужели это он? Вова Крамер, одно из самых безобидных существ, которых я когда-либо знала? Который если и мог причинить кому-либо беспокойство, то только своими бесконечными розыгрышами, мастером которых он, бесспорно, являлся. Но чтобы такое…

— Значит, я взорвал Маркаряна и Пугачева? — пробормотал он.

— Гм, — проговорил Бессонов, — я полагаю, что вы только прикрепили взрывчатку. А произвел взрыв другой человек.

— Кто? — вырвалось у меня.

Повисла тягостная тишина. Потом Бессонов сделал быстрый жест правой кистью. В его руках оказалась черная сумочка, в которой я с удивлением узнала свою собственную. Он раскрыл ее и вынул оттуда сначала мой любимый пистолет марки «беретта», потом удостоверение, потом еще одно удостоверение, затем — связку первоклассных отмычек, которые я всегда и везде носила с собой, и произнес:

— Вот уж набор для истинной леди — современной деловой женщины! Пистолет… отличный пистолет, между прочим!.. Удостоверение частного детектива Охотниковой Е. М., в которое вложена лицензия частного телохранителя Охотниковой. Присутствует поддельное удостоверение сотрудника ФСБ, еще одно поддельное удостоверение сотрудника МВД…

— Кому нужно, тот в курсе, что у меня есть эти корочки! — резко сказала я. — Это мне требуется по работе, и соответствующее тарасовское начальство позволяет их иметь при себе, вы, господин из Самары!

— Есть также отмычки, — неспешно продолжал Бессонов, — а еще косметичка весьма занимательного образца… если не ошибаюсь, в состав этой косметички входит небольшой заряд пластита, так что, если возникнет затруднение — никому мало не покажется. Но это все еще цветочки!.. — возвысил он голос. — По сравнению вот с этим!

И в его руке оказалась продолговатая коробочка, издали похожая на пульт дистанционного управления телевизором или видеомагнитофоном. Но, уж конечно, это был вовсе не пульт.

— Всем известно, что это такое? — вопросил Бессонов, но мне показалось, что вопрос нес в себе риторический смысл, потому что решительно все присутствующие могли определить, что же именно держит в руке Савва Николаевич. Я не могла понять другого: как ЭТО попало в мою сумочку?!

— Всем известно, что это такое? — повторил Савва Николаевич. — Если кто не знает, я поясню. Это — дистанционный взрыватель. Именно при помощи него взорвали Сергея Глебовича Пугачева и Маркаряна-старшего, именно это послужило причиной их смерти. И вы еще спрашиваете, Женя, кто произвел взрыв, кто исполнитель. Так вот, я скажу, кто. Это — вы!

Честно говоря, волосы зашевелились у меня на голове и мороз упругой, до костей продирающей волной пробежал по телу.

— Вы, — повторил Савва Николаевич, — и даже если откинуть факт нахождения этого взрывателя в вашей сумочке… вы ведь можете сказать, что его вам подкинули… все равно — слишком уж много подозрительных штрихов в вашем появлении здесь. Вы — профессионал высокого класса, Женя. Вы можете не только защищать, но и проламывать любую защиту. Маркарян рассчитал все очень точно, пригласив вас на место личного телохранителя. На этом месте вы все видите, всегда в гуще событий… и… и вообще.

— Я — убийца? Да я, в отличие от ваших амбалов, которые смотрели, как истуканы, на гибель людей, первая бросилась на помощь!! И Крамер тоже! — на мгновение потеряв контроль над собой, выкрикнула я.

— Конечно. Конечно, вы бросились на помощь, и еще бы вы этого не сделали. Вы-то знали, ЧТО сейчас должно произойти, а они нет. И Крамер знал, потому вы ничуть и не удивились и спасли как раз того, кто не должен был умереть. То есть — Гамлета Бабкеновича Маркаряна.

Усилием воли я взяла себя в руки.

— А сам Гамлет Бабкенович подозревает, что вы тут вокруг него накрутили, любезный Савва Николаевич? — спросила я.

— Конечно. Мы его уже посадили в машину. Будем вести разбор на месте. Все равно менты вас выпустят. Так что мы сами совершим правосудие.

— И такое говорите вы, офицер госбезопасности, — с горечью сказала я. — Чем же тогда, позвольте сказать, вы отличаетесь от обычного бандита? Ведь вы, если не ошибаюсь, собираетесь нас убить, не так ли? Обычный самосуд, правда? Чтобы хоть на кого-то повесить смерть вашего Пугачева. Ведь вам, Савва Николаевич, судя по всему, тоже предстоит держать ответ… уже у себя, в Самаре: как так случилось, что вы приехали без денег, зато с трупом крупного предпринимателя, которому и были должны деньги?

— Нечего разбираться, — сказал Савва Николаевич. — Нет времени. Уведите этих! В бункер. Кажется, он им нравится. Сделайте все, как надо.

И я почувствовала, как мои ноги становятся ватными. Я рванулась, и лучшего выдумать не могла — наверное, это было квалифицировано как попытка побега, потому что я тотчас же получила по голове прикладом автомата и упала на пол!.. Плохо, очень плохо…

— Вставай, соска, — грубо сказали надо мной.

Глава 14 МЕТОД КОЛОБКА

Глухо лязгнула массивная железная дверь, где-то там, за ней, прокатился мерзкий смешок, и меня с Крамером подтолкнули к лестнице, по которой все мы уже спускались несколько часов назад.

— Кажется, влипли, — пробормотала я, оглянувшись на непроницаемые лица и автоматы двух конвоиров, идущих за ними. — Н-да… кажется, сейчас нас будут убивать… а потом зашвырнут куда-нибудь в конец галереи, за эти двери, и — «усе»! Наши замечательные менты, если и приедут в дом Маркаряна… а они приедут, куда они денутся… они никогда не найдут нас. М-м-м… Интересно, это в самом деле стратегический объект?

— По-видимому, да. Причем не исключено, что здесь и сейчас хранятся запасы радиоактивных изотопов… — с чрезвычайно умным лицом отозвался Вова Крамер.

— Да хватит тебе! Не до шуток! Навешали на нас всех собак, и теперь изволь доказывать, что ты не верблюд.

— Вот это совершенно справедливо, — сказал он. — Ты ведь, наверно, думаешь, что я в самом деле подложил взрывчатку, а? Потому что я лазал туда, на верхотуру.

— Хватит базарить, — внушительным басом проговорил один из конвоиров и подтолкнул меня дулом автомата в спину, так что я едва удержалась от того, чтобы не свалиться с крутой лестницы и сломать себе шею. — Еще успеешь наговориться.

Вова Крамер всплеснул руками и отозвался:

— А, значит, нас не собираются пришить?

— Зачем? — хохотнул тот. — Мы поступим по методике вашего замечательного общего друга, господина Маркаряна-старшего. Оказывается, юморным человеком был покойничек! Он сажал своего должника или просто недоброжелателя в лабиринт, и через пару суток тот готов был не то что долг выплатить или больше на Маркаряна не наезжать, а всю жизнь бомжевать, лишь бы больше не видеть вокруг себя замкнутое пространство. «Клаустрофобия» называется.

— Ага, — угрюмо добавил второй конвоир. — Мы там пошарились влегкую и набрели на такое кладбище… скелетов десять, не меньше, по всей этой галерее. Ну да че я вам рассказываю… сами увидите.

Под аккомпанемент этой милой беседы я и Вова Крамер спустились до самого центрального зала бункера и медленно направились вдоль ряда массивных железных дверей в глубь огромной искусственной пещеры. Трупов Бабкена Борисовича Маркаряна и Пугачева, конечно же, уже не было, но вода все так же хлюпала под ногами, и все так же лежал на сером бетоне огромный фрагмент металла со дна злосчастного бассейна.

…Именно на этом фрагменте и навернулся конвоир, шедший со стороны меня. Споткнулся и, стараясь удержать равновесие, схватился за мою руку. Конечно же, это было последним, что ему следовало бы сделать.

«До свиданья, мой ласковый Миша, до свиданья, до новых встреч», — как поется в олимпийском гимне Москвы-1980. И пропела бы я этот гимн, если имела бы на это время.

Но…

…Я перехватила шею опростоволосившегося парня в жестком захвате и буквально швырнула конвоира в его напарника. Который, по всей видимости, даже не успел заметить, что первый споткнулся. В шее у амбала что-то хрустнуло, и он с полного разгону врезался в своего напарника, который значительно уступал ему в размерах.

Туша первого подмяла второго, и в считаные доли секунды, пока это барахтающееся переплетение конечностей извивалось и конвульсивно разбрызгивало во все стороны холодную воду, мгновенно отреагировавший на нежданный зигзаг фортуны Вова Крамер подскочил и ударил нижнего конвоира правой ногой прямо в голову.

А я синхронно схватила за волосы его более массивного товарища и с силой ткнула того лбом в бетон. Все было кончено в какие-то доли секунды.

Парень потерял сознание.

А я уселась прямо на пол, проигнорировав, что мое платье насквозь промокло, и истерически рассмеялась. В голове брызнула оглушительная пронизывающая боль, словно раскачивались и надсадно вопили большие и малые колокола да лениво разворачивались в разные стороны ленивые веера фейерверков.

— Вот теперь верю, что ты в самом деле была на обучении в спецшколе… леди киллер! — наконец произнес Вова Крамер, резко меняя прежний свой тон на совершенно серьезный, почти угрюмый.

Я буркнула:

— У тебя-то откуда такая информация… деятель? И не надо называть меня киллером. Я никого не убивала, если только ты, не дай бог, поверил этому Савве Николаевичу. Ладно. Ну что… пошли? Надо сваливать отсюда, пока нас не пустили в расход окончательно!

— Но…

— Вова, драгоценный! Разберемся попозже! А сейчас пойдем-ка наружу… у нас там еще много дел!

— Но… что нам делать?

Я сверкнула мгновенной кривой усмешкой и, приблизив свое лицо к лицу Вовы Крамера так, что почувствовала на своих губах его легкое дыхание, проговорила:

— Есть замечательный способ… именуемый методом Колобка. Для него необходимо иметь быстрые ноги… Реализуется этот метод по известной с детства схеме: я от бабушки ушел, я от дедушки ушел, а от тебя, мусор поганый, и подавно уйду! Впрочем… еще посмотрим, кому от кого придется бегать. Хотя нет ничего неблагодарнее и глупее, чем строить из себя Рэмбо во Вьетнаме.

Я подцепила носком туфли автомат, легко подкинув его, поймала и каким-то приглушенным голосом — словно боялась, что его кто-то услышит в этом огромном пустынном бункере, так похожем на склеп ужасного великана, — добавила:

— А ведь есть человек, который знает настоящего убийцу.

* * *

— Ну где эти уроды? — Савва Николаевич, уже собирающийся сесть в машину, вопросительно глянул на широченную лестницу парадного входа, светло-серую в преддверии рассвета. — Неужели так долго открыть и потом закрыть две двери? Какой-то кретинизм.

— Может, что случилось? — предположил кто-то, а стоящий в группе своих (и не только) подчиненных Ашот пожал широкими плечами: дескать, мало ли что может еще произойти в этом доме, в котором разве что только землетрясения да извержения вулкана еще не было.

— Я не думаю, что это вероятно, — сказал Савва Николаевич. — С травмой головы многоуважаемая Евгения Максимовна, прямо скажем, не в лучшей форме… к тому же против двух вооруженных профессионалов. Нет, это маловероятно. Скорее всего, там заминка с замками. Господин Маркарян жалел на них смазки.

Сидевший в салоне «мерса» бледный, нет, прямо-таки зеленовато-бледный Гамлет Бабкенович вздрогнул. И тут же у него появился еще более основательный повод для страха.

Майор Бессонов повернулся к нему и, щелкнув пальцами, сказал:

— Ах да, чуть не забыл. Вы меня потом еще и благодарить будете, уважаемый Гамлет Бабкенович. Дело в том, что сегодня утром обнаружен мертвым неподалеку от своего дома ваш друг и по совместительству психоаналитик, некто Кругляшов. Проникающее ранение в мозг, сразу насмерть.

— Что-о? — тихо уронил Маркарян. — Как же… как же это? Этого не может быть!

— Вы сами прекрасно понимаете, что может, — отозвался Савва Николаевич. — После того как были убиты ваши друзья и ваш отец, после того, что случилось здесь, в вашем загородном доме, вы должны понимать, что с вами может произойти все, что угодно. Так что мы возьмем вас с собой, уважаемый.

— Я… ведь…

— Савва Николаевич, — подошел к нему один из его людей. — Тут вот с внешнего поста сообщают, что подъехали менты. Две машины.

— А, прекрасно, — проговорил Бессонов. — Пропускайте их. Им будет чем здесь заняться. И все-таки… где же эти два дегенерата, которых я столь поспешно назвал профессионалами?

* * *

— Я не понимаю только одного, — сказала я. — Если тут стоят все эти машины, то они каким-то образом выезжают на поверхность, так? Если, конечно, Маркарян не решил их законсервировать.

— Я спрашивал у него об этом. Он сказал, что тут имеется специальный лифт. Но он блокирован. Код от него известен только самому Маркаряну, то есть обоим Маркарянам, так что угнать машину… а ты планировала, вероятно, именно это, Женя… угнать машину тебе не удастся.

— Идиотизм какой-то, — пробормотала я. — И охота ему было ставить охрану, если эти чудеса автомобилестроения все равно невозможно позаимствовать? Хотя да… они, наверно, охраняли не столько машины, сколько сам бункер и содержимое его галерей за железными дверями.

Мы быстро и бесшумно поднялись вверх по лестнице, по которой нас проконвоировали двумя минутами раньше в противоположном направлении, и вышли в знакомый зал бассейна.

— Вот оно, начало всех неприятностей, — сказала я. — Та-а-ак!

Из выходящего на стоянку перед домом окна я увидела, что возле пугачевского «Мерседеса» остановились две милицейские машины. Захлопали дверцы, и на свет божий вылезли около десятка служителей правопорядка — и в форме, и в штатском.

Я не могла слышать, о чем говорят начальник прибывшей опергруппы и майор ФСБ Савва Николаевич Бессонов. Но эта беседа наверняка бы меня заинтересовала.

— Что тут произошло? — угрюмо спросил капитан МВД. — Убили, что ли, кого? Если скажете, что самого хозяина, все равно не поверю.

— Да и не верьте, — отозвался Бессонов и сунул в нос капитану свое внушительное удостоверение. — Но, тем не менее, все именно так и произошло. Убиты отец хозяина дома, Бабкен Маркарян, и крупный самарский бизнесмен Пугачев. Хорошо еще, что я успел воспрепятствовать беспорядкам. Вот мое удостоверение, капитан.

— А, ФСБ? — без особого энтузиазма протянул капитан. — Пострел везде поспел… Так вы что, в гостях, что ли, у него были?

— Совершенно верно. Как видите, у Маркаряна широкий спектр гостей — от офицеров ФСБ до наемных убийц.

— Значит, Маркарян убит? — так и подпрыгнул на месте капитан и повернулся к своим подчиненным: — Слыхали, мужики… вот говорят, пристрелили папашу Маркаряна!

— Да не пристрелили, — покачал головой Бессонов, садясь в машину. — Там все гораздо веселей… сами посмотрите, это надо видеть собственными глазами! Всего наилучшего! Вероятно, мы еще вернемся, чтобы более плотно заняться этим делом.

— А двоих, которые повели тех в бункер, что… ждать не будем? — тихо произнес один из подчиненных Саввы Николаевича.

— Им осталась машина. Сами доедут. Сколько можно, — как-то странно проговорил Бессонов и отрывисто приказал водителю: — Поехали!

— Э, погоди, — начал было милицейский капитан, шагнув к задней дверце машины с приспущенным тонированным стеклом, но «мерс» с Бессоновым уже тронулся и в сопровождении черного джипа «Опель Фронтера» выехал на дорогу, ведущую от виллы Маркаряна на основную автотрассу.

* * *

— Я вспомнила, где оставила свою сумочку, в которую подсунули этот идиотский взрыватель, — проговорила я. — Она была в гардеробе при бассейне… там, где вы с какими-то шалавами позаимствовали понтон. Подкинуть мне туда взрыватель мог любой. Кто угодно мог. Гниды!

— Злобность — нехорошее чувство, — откомментировал Крамер, продолжая с интересом наблюдать за действиями ментов и фээсбэшников. — Кому уж тут злобствовать — так это мне. Всех моделей растащили, теперь их еще и менты буду прессовать. Как бы те товарную форму не потеряли.

— О своих девочках не беспокойся, — усмехнулась я. — Их, в отличие от нас, не водили в бункер, чтобы то ли завалить, то ли запереть в подземелье, что в принципе почти одно и то же.

— «Нас водила молодость в сабельный поход, нас бросала молодость на кронштадтский лед», — пропел Вова, а потом, с привычной шутовской миной перейдя на характерный говор Леонида Ильича Брежнева, проговорил: — Ну шо, дарагие таварищчи? Предлахаю нахрадить товарищчей Охотникову и Крамера!

Он быстро взглянул на меня и усмехнулся, но тут же усмешка исчезла с его лица: я раскрыла сумочку и вынула из нее маленький серебристый пистолет, а потом проверила наличие в нем полной обоймы.

— Это что… твои киллерские принадлежности?

— Да, — коротко ответила я. — Возьми себе еще автомат. Ну что, поехали за ними? И о киллерах… не надо больше.

— Я смотрю, у тебя есть конкретные предложения, на чем именно ехать. Да… на «Паджеро»! Мы на нем с девчонками сюда приехали. Хозяину он все равно пока что не понадобится, а мне вот очень даже… Тем более что у меня есть ключи, пульт управления от сигнализации и от бортового компьютера. Да там и не заперто.

Я вскинула на плечо автомат Калашникова и молча кивнула головой.

…Мы вылезли из окна первого этажа, потому что воспользоваться главными дверями не представлялось возможным. Нам удалось, оставшись незамеченными, залезть в машину и завести двигатель. Вот здесь нас и заметили люди Ашота и бросились наперерез с явной целью схватить нас, обезоружить и навешать нам так, чтоб другим было неповадно. Увидев действия службы безопасности виллы, несколько человек из опергруппы бросились вслед за ашотовскими парнями — принять участие в поимке темных личностей, собирающихся незаметно покинуть дом, в котором произошло убийство.

Мы впрыгнули в машину и… увидели там рыжие волосы и бледное, напуганное лицо Ани. Той девушки, на которую положил глаз сам Бабкен Маркарян. Ныне покойный.

— Ты… откуда здесь? — изумленно спросил Крамер. — Тебе как удалось ускользнуть?

Она пробормотала что-то неразборчивое. В глазах модели горели настороженные, пугливые огоньки.

— Понятно, — сказала я. — Молодец, Анька! Под шумок…

— Лезут!! — предостерегающе засипел Вова, толкая меня в бок и включая зажигание.

— А глаза добрые-добрые!! — не по-детски громко заорала я и, высунув из окна автомат, дала короткую очередь по преследователям — нет, не на поражение, а для оказания устрашающего морального эффекта.

Те дружно бросились на землю, а двое, вероятно, самых продвинутых, пригнувшись, продолжили передвижение короткими перебежками. Один оказался в нескольких метрах от машины, когда Аня широким жестом открыла дверцу со своей стороны и ласково проговорила:

— Ну че, козел… добро пожаловать!

Тот машинально вскинул ладони, увидев в руках молодой женщины маленький пистолет, и тут же негромкий хлопок выстрела бросил его на колени… парень вздрогнул, словно к его телу приложили раскаленное железо, и упал лицом вперед. Убит?!

— Да ты что же это, сука! — взревел Крамер. — У тебя что, руки чешутся?!

— А что же я должна была…

— Да заткнись ты, блядь! — грубо рявкнул Вова, въезжая прямо в забор и снося два его пролета. За нашим «Мицубиси Паджеро» уже поспешно трогались с мест автомобили и людей Ашота, и оперативников. — Зачем ты стреляла в этого парня? Это же охранник Маркаряна… что он тебе…

— Да что ты читаешь мне мораль? — в свою очередь вспылила она, прерывая его на полуслове.

Крамер буркнул что-то под нос. Машина набирала скорость, мы понеслись вперед.

Я взглянула в зеркало заднего вида и произнесла:

— Ну ладно… будем считать, что от этих мы оторвемся. Жалко, что мне не удалось взять из бункера маркаряновскую «Порше»… я там уже присмотрела.

— «Порше»? — угрюмо переспросила Аня.

— Это такая колымага, которая берет с места сто километров в час за три с половиной секунды, — отозвался Вова Крамер. — Конечно, не по такой дороге на ней ездить, но все равно… двести, а то и двести пятьдесят и по нашим колдобинам можно врубить. Конечно, если за рулем буду сидеть я.

— А на этой мы догоним Бессонова? Они выехали за несколько минут до нас.

— Быть может. Не оставлять же им Гамлета Бабкеныча? — буркнула я.

— Зачем он нам?..

— Нет, если вы чего-то опасаетесь, то можете выйти, — буркнула я.

— Выйти? Так это ведь наша машина!

— Ладно, Вова, — проговорила я, — вот только не надо стоить из себя напуганного хомячка. Я знаю, ты тоже не лыком шит. Помоги! Все-таки нужно попытаться забрать у них Маркаряна, ведь они его убьют!

Крамер что-то негромко буркнул себе под нос…

* * *

— Куда мы едем? — пугливо спросил Маркарян.

— Дела решать.

— Какие дела?

— А что, у нас мало дел?

— Я не… не понял… Я, конечно, выпил… но куда… ведь папа, он…

— Репертуар не изменился, — насмешливо проговорил кто-то из сидящих с Бессоновым и Маркаряном в одной машине. — Все тот же набор: «не понял», «че за дела?» и «кажется, я выпил больше нормы». И вообще, Савва Николаевич, все-таки напрасно вы посадили его в одну машину с нами. Окружающей атмосферы он явно не озонирует.

— М-м-м… — пробурчал Маркарян.

— За нами едет какая-то тачка, — объявил шофер. — Метров триста от нас. Наверно, нагоняет.

— Это, вероятно, наши отстающие.

— Пока не видно. На чем они должны ехать, Савва Николаевич?

— На «Волге».

— Черной?

— Да.

— Машина черная, но «Волга» это или нет — непонятно. Слишком далеко.

— Да это, наверно, Женя, — вдруг пробурчал Маркарян, который со свойственной нервным натурам быстротой мгновенно перешел от полного отчаяния к столь же полному пофигизму. — Просекла, что вы меня куда-то этапируете, и соскочила от ваших недоделков. Щас она вас разделает под орех!

Шофер рассмеялся, а Бессонов, напротив, угрюмо насупился и, повернувшись к Маркаряну, негромко, вкрадчиво спросил:

— Простите, Гамлет Бабкенович… вы что, так уверены в профессионализме вашего телохранителя? Как я успел заметить, выглядит она недурно, да и язык у нее подвешен, но что касается… кто она вообще такая?

— А пусть она сама ответит на этот вопрос, — уже вполне ясным и осмысленным голосом ответил Маркарян. — Вот сейчас подъедет — и ответит.

Савва Николаевич поджал губы и сухо бросил водителю:

— Увеличьте скорость.

— А-а-а, — почти радостно протянул Маркарян. — Вот то-то же! Кстати, ребята… я, конечно, понимаю, что вы можете меня замочить, но любой вид смерти я предпочту помиранию от похмелуги и сушняка.

— Это джип, — вдруг заговорил водитель. — По-моему, на этом джипе приехал тот тип, с телками из агентства.

— Крамер? Но его там не может быть, он же в бункере с…

Бессонов резко повернулся к Маркаряну и, неожиданно схватив его за ухо, выхватил из внутреннего кармана пистолет и приставил его к левому виску Гамлета:

— Ты у меня сейчас собственные мозги жрать будешь, сука! Кто все это устроил, говори!

Маркарян засмеялся хриплым, каркающим смехом и пожал плечами с таким беззаботным видом, словно у него спросили, который час, а у него не оказалось часов:

— Ты же умный, вот сам и выясни!

Бессонов оттолкнул владельца гипермаркета «Король Лир» и, опустив стекло, высунул голову и посмотрел назад — туда, где уже буквально в нескольких десятках метров позади стремительно мчался джип «Мицубиси Паджеро». Джип двигался с поразительной скоростью, нагоняя «Мерседес» покойного Пугачева буквально на глазах. Вероятно, за рулем был очень хороший водитель. Потому что по этой раздолбанной дороге делать примерно двести с хвостиком километров в час мог только безумец или же человек, способный буквально срастаться с машиной в одно целое.

Бессонов вынул мобильный телефон и, быстро набрав номер, проговорил:

— Николаев, видишь «хвост»? Черный джип «Мицубиси Паджеро». Он следует за нами. Сними его с трассы. Да… совсем сними!

— А вы уверены, Савва Николаевич, что это… не наши же люди? — встревоженно спросил кто-то.

— Уверен. Если бы это были мои, то они позвонили бы мне на мобильный!

«Опель Фронтера», который ехал перед «шестисотым», пропустил авто с шефом вперед и, снизив скорость, в один момент поравнялся с «Мицубиси». Тонированные стекла синхронно опустились, и из-за них вынырнули дула автоматов.

Вова Крамер затормозил так резко, что у меня перехватило дыхание от врезавшегося в грудь ремня безопасности. «Опель Фронтера» с людьми Саввы Николаевича пролетел вперед, но тут же резко сбросил скорость… его развернуло поперек дороги, но подчиненные Бессонова быстро выправили ситуацию и снова почти поравнялись со снизившим скорость «Мицубиси».

Из окон хлестнули сухие автоматные очереди, но Крамер успел вывести свою машину из сектора обстрела, снизив скорость еще больше.

— Держи руль! — проговорила я, после того как Вова с трудом удержал машину на трассе после такого резкого торможения, которого не постыдился бы и сам Михаэль Шумахер.

— Что-о?

— Держи руль прямо, чтобы мы не скатились в кювет!

И я, опустив стекло со своей стороны, высунулась едва ли не до пояса — на что не осмеливались фээсбэшники или кто они там были на самом деле — и засадила едва ли не целую обойму в упор — в заднюю панель «Опеля».

С грохотом разлетелось заднее стекло, выбитым глазом вытекла правая фара, и «Опель Фронтера», взлетев на маленький мостик с предваряющим въезд кривым знаком «10 т», внезапно отвернул куда-то влево и, сокрушив хлипкие перильца, пролетел по воздуху не меньше двадцати метров и, со всего размаху ударившись передним бампером о землю, перевернулся… Несколько раз прокатившись по земле, он снес с десяток молодых березок, переломал тучу разлапистых пыльных кустов черной смородины — и, проутюжив несколько метров грунта на одном боку, застыл неподвижно. Нет, он не взорвался, как это обычно происходит в голливудских боевиках, несмотря на то что бензобак его был прострелен моей автоматной очередью. Просто, для того чтобы произошел взрыв, нужен целый ряд условий: неполный бензобак, определенная концентрация бензиновых паров, которые, собственно, и взрываются, и хотя бы незначительный доступ воздуха. А не просто одна пуля в бензобак — раз, и готово.

Но «Опелю» и без того хватило — вероятно, одна из пуль, выпущенных мной, убила или тяжело ранила его водителя.

— Стреляй, стреляй, Женя!! — завопила Аня, увидев, что наши визави на полном ходу слетели с трассы, и я, пустив вдогонку еще одну — последнюю — очередь, рухнула обратно на сиденье.

Вова Крамер снова увеличил скорость, потому что «мерс» с Бессоновым успел довольно неплохо оторваться.

Как ни старались они уйти, им это не удавалось. Крамер выжимал все возможности из своей машины, а вот у водителя Бессонова, по всей видимости, никак не получалось употребить всю мощь великолепного мерседесовского двигателя на святое дело отрыва от погони — громадное шикарное авто то и дело подбрасывало на колдобинах, и он волей-неволей был вынужден снижать скорость из-за угрозы загреметь в кювет. Проклиная при этом своего преследователя и удивляясь, как мы успеваем объезжать эти проклятые российские выбоины!

— Попробую по колесам, — сказала я, отдышавшись. — Сейчас…

И, вынув свой маленький серебристый пистолет, я сняла его с предохранителя.

— Только будь осторожна, — проговорил Вова. — Они могут ответить.

Словно в подтверждение его слов, из окна «мерса» высунулась рука с пистолетом, и раздалось несколько одиночных выстрелов. Крамер резко отвернул в сторону, отчего машина только каким-то чудом не вылетела в кювет — вероятно, потому что в последнюю секунду он все-таки успел обуздать «железного коня». Но, несмотря на все эти предосторожности, одна из пуль все-таки попала в лобовое стекло. Более того, она задела правое плечо Ани, и оно немедленно начало обильно кровоточить.

Вова Крамер злобно выругался, а я, сжав зубы, высунула руку из окна и несколько раз выстрелила, метя по колесам.

— Е-есть! — дурным голосом заорал Вова Крамер, увидев, что внезапно огромное литое тело «Мерседеса» вдруг занесло влево, завизжали тормоза, и автомобиль — словно в замедленной съемке — юзом сполз с трассы, поднимая тучи пыли. — «И нет нам покоя-а… га-ари, но живи… погоня, погоня, погоня, погоня… в горррячей кррови!»

Машины остановились.

Глава 15 ОБМЕН МНЕНИЯМИ

В «Мерседесе» тем временем имели место не менее захватывающие вокальные партии.

Когда сам Бессонов начал стрелять по «Мицубиси», сидящий с правой стороны от Маркаряна мужчина синхронно приставил пистолет к голове Гамлета Бабкеновича, вероятно, для того чтобы тот не подумал сделать какое-нибудь лишнее движение.

Маркарян осознал весомость аргумента и вел себя тихо, но только до того момента, когда «мерс» с простреленным колесом не поволокло в сторону, а потом, когда охреневший водитель начал тормозить, его и вовсе не потащило на обочину.

Бессонов ударился головой в боковое стекло, парень, приставивший к голове Маркаряна пистолет, ткнулся носом в переднее сиденье — и тут уж затурканный Гамлет Бабкенович не сумел удержаться и сделал пару-тройку лишних движений.

Он выбросил перед собой скованные наручниками руки и ударил ими в голову своего сторожа — чуть пониже левого уха. Этот удар, сильно, умело и точно нанесенный Маркаряном, вырубил парня. Так опытный лесоруб вырубает в бору тонкую, молоденькую сосенку. Маркарян немедленно ударил локтем сидящего слева от него Бессонова, еще не пришедшего в себя после тычка в стекло, и окончательно поверг его в сомнамбулическое состояние.

Водитель, однако, успел уклониться от смертельно опасного захвата мощных рук Гамлета Бабкеновича и выскочить из машины. Но только для того, чтобы попасть под удар подбежавшего Крамера — и такой мощный, что водила не устоял на ногах и ткнулся носом в придорожную пыль. И получил еще один прямой в голову, от которого потерял сознание окончательно и отправился в коматоз. Уже от меня.

Самым расторопным оказался Ашот Гургенович, бывший начальник маркаряновской охраны. Он успел перехватить пистолет, выпавший из ослабевшей руки оглушенного Гамлетом Бабкеновичем человека, и, выскочив из машины, открыл стрельбу.

Мы с Крамером и Аней едва успели пригнуться, когда две пули просвистели над головами и разбили лобовое стекло «Мицубиси Паджеро». Я прыгнула, изогнулась всем телом у самой земли, фонтанчики пыли взлетели буквально в нескольких сантиметрах от него… я перекувырнулась и, встав на колено, несколько раз выстрелила в Ашота.

Массивный армянин выронил пистолет и с каким-то детским изумлением перевел взгляд ниже, на свой толстый живот, на котором проступило кровавое пятно и быстро расплылось на кипенно-белой рубашке. Потом шагнул вперед и упал на одно колено.

— Ты что же это, сука? — удивленно спросил он, отнимая от раны перемазанные в крови кончики пальцев. — Ты что же это…

Фраза осталась незаконченной: Ашот Гургенович перегнулся вперед и упал на землю.

— «И тогда главврач Маргулис-сь… телевизерр запретил!» — прямо-таки в крамеровском духе торжествующе заорал Маркарян, выскакивая из «мерса» и таща за собой полуоглушенного Бессонова. — Ну что, тварь… взял? — И он швырнул Савву Николаевича на землю. — Не того искал, придурок!

Бессонов оторвал от земли перепачканное пылью лицо и тихо спросил у подошедшего Вовы Крамера:

— Значит, ускреблись все-таки?

— Ускреблись, сволочь, — сказал тот. — Что же ты, гнида, нас в расход поставить хотел, так? Это ты зря.

— Ладно, — бросила я, — не надо долго базарить. А то еще «друзья» из той же команды подъедут. Гамлет Бабкенович, ты там живой?

Бессонов скрипнул зубами и проговорил:

— Значит, забираете? Только смотрите, Евгения Максимовна… как бы вам потом не пришлось пожалеть. Гамлет — человек конченый.

— Звучит философски, — отозвалась я. — Это, собственно, еще у Шекспира прописано. Но мы как-нибудь сами разберемся. Радуйтесь, Савва Николаевич, что мы не такие кровожадные, как вы. А то ведь могла бы я сейчас вас пристрелить, и все списали бы на авральную ситуацию… дескать, защищались. Тем более у нас все стекло располосовано, лобовое. Менять придется. Поехали.

* * *

Маркарян несколько километров молчал. Жуткое, какое-то тягучее молчание царило в салоне, не желая выдавливаться сквозь приоткрытые стекла. Его нарушил Крамер. Он оглядел всех присутствующих — меня, Маркаряна, руки которого все так же были скованы цепью, зеленовато-бледную Аню, которая отвернулась и, зажав простреленное плечо, только время от времени страдальчески морщилась. Крамер произнес:

— Предлагаю все-таки поговорить. А то когда все молчат — менты, говорят, рождаются. А может, и такие гниды, как Савва Николаич Бессонов.

— Маркарян, — произнесла я, — вот что. Ты в самом деле имел зуб на своего отца?

Тот нерешительно глянул на меня, пожевал губами, но я повысила голос и холодным, режущим тоном проговорила:

— Только не мнись! И не темни. Нас из-за тебя чуть не завалили в том самом бункере. Ну!!

— Я только хотел сказать, что если Бессонов все валил на меня, то это неправда. Я догадываюсь, что он вам мог наговорить. Только… я никого не… не заказывал. Безусловно, у меня были с моим отцом проблемы, даже много проблем, но только я никого в это не посвящал, думая, что это мое, семейное… — Он оглянулся на меня, на Крамера, задержал свой взгляд на Ане, а потом добавил: — В общем, да. Но я хотел бы поговорить обо всем этом попозже. Мне нужна медицинская помощь. Да и не мне одному.

И он снова выразительно посмотрел на Аню, которая зажимала ладонью плечо, а меж пальцев сочилась кровь.

— В больницу нельзя, — заметил Крамер. — Черт, как же мы все влипли! Женька, ты же знаешь всех этих… которые в погонах! Ты же можешь разрулить?

— Гамлет Бабкенович тоже не из последних граждан нашего города Тарасова, — скупо заметила я. — Он, я думаю, тоже мог бы помочь разрешить общие проблемы… тем более они, кажется, становятся все более и более нашими общими.

— Это правда.

— В общем, так, — сказала я. — Поедем ко мне. Нет, не на ту квартиру, где я живу с тетушкой. В другую. Она у меня, так сказать, в роли конспиративной. Там все и обсудим, прикинем, ну и решим, кто из нас дурак, а кто нет. Светиться пока что никому нет смысла. Конечно, прозвонимся по своим каналам, но только не с домашнего, а с мобильного.

— У меня есть мобильный, — сказал Крамер. — Только он подсел.

— Да у меня тоже есть. Черт побери! Ну и загадали же вы нам всем загадку, Гамлет Бабкенович! — вырвалось у меня. — Я и не думала, что можно влипнуть так дешево и, что самое характерное, так сердито. Нет, всякое бывало, но чтобы непосредственно со дня рождения подхватывали и вели чуть ли не на расстрел, предварительно раскроив башку! Аня, как ты там себя чувствуешь? Как плечо?

— Да так… Ничего…

— Понятно. Кровопотеря. Ничего, будешь как новенькая, — подбодрила я ее. — Правда, придется прогуляться пешком. Джип оставим на стоянке. Твой джип, Вова?

— Босса.

— Ну вот видишь. Похерить его никак нельзя. Загоним куда-нибудь, и дело с концом. Сейчас пять утра, на ногах только собачники. Впрочем, я везу вас на окраину города, там народу в такое время практически нет. Отлежимся, отдышимся, подумаем, как быть. Собственно, Аню можно и отпустить, и в больницу отправить, что ей с нами в одной упряжке быть? Правда, ее этот урод Бессонов видел с нами, да и огнестрел… могут начать задавать много нужных и неприятных вопросов. Нет, Анечка, поедешь с нами. Квартира там большая, так что ничего — разместимся.

В этом я была совершенно права. Разместились. Места действительно хватило с избытком. Анино плечо забинтовали, и девушка, уложенная в постель с сильнейшим припадком слабости, забылась. Вова же Крамер от изобилия впечатлений поспешил напиться. В этом начинании он преуспел и уже через час после нашего приезда на мою вторую (конспиративную) квартиру превратился в труп, с той только разницей, что этот «труп» храпел и время от времени падал с кровати. Два раза Маркарян и я взгромождали беспокойного «покойника» обратно, но, когда Вова повалился в третий раз, решили оставить его на полу. Тем более что были другие, куда более важные заботы, чем транспортировать Вову Крамера, напившегося для успокоения своей нервной системы.

Мы сидели на кухне с Маркаряном. Сказать, что Гамлет Бабкенович был подавлен — просто ничего не сказать. На смуглом лице его проступили пятна зеленоватой бледности, в глазах плясали мутные огоньки. Я спросила:

— Ну что, Гамлет, — быть или не быть? Я имею в виду, быть продолжению сотрудничества или не быть? Если ты уже забыл, за последние два дня я дважды спасала тебе жизнь.

— Дважды? — вскинул он голову.

— Да. Один раз в этом проклятом бассейне, а второй — когда мы с товарищами, ныне спящими за стеной, отбили тебя у Бессонова. Он же тебя явно не с днем рождения поздравлять вез! Может, ты все-таки хочешь быть со мной более откровенным?

Он молчал.

— Может быть, ты все-таки перестанешь делать из меня дуру набитую и расскажешь, что к чему? Кажется, в субботу, когда я к тебе пришла, а ты сидел в своей квартире и пил горькую с этим своим Кругляшовым, я просила тебя назвать возможные источники угрозы. Про Пугачева ты и не заикнулся, а ведь ты ему должен та-а-акую-ю сумму! — Я даже присвистнула. — Это же черт знает что!

— Вот именно… Кругляшов, — сказал он.

Ну совсем не в тему. Я поморщилась:

— Я, кажется, тебя не о нем спрашиваю. При чем здесь Кругляшов?

— А ни при чем. Уже. Его убили. Мне Бессонов сказал, а он не стал бы врать по такому поводу. Убили в ночь с субботы на воскресенье, на улице… то есть — когда он возвращался от меня. Вот так.

— Убили? — переспросила я. — Как же так?

— А никто не знает!

— Хорошо, проехали, — сказала я, — впрочем… ничего хорошего, о чем это я? Ничего хорошего!! Более того, мы теперь все под угрозой. И если раньше ты, Гамлет Бабкеныч, говорил, что боишься своего мистического соседа, то теперь следует бояться вполне материальных вещей! И вполне конкретных людей! Несмотря на твои связи, несмотря на мои собственные связи, я недорого дам за наши жизни, если мы будем куролесить в том же духе!

— Но… но что же нужно? — простонал он.

— Что нужно? Прежде всего тебе нужно перестать играть в партизана! Я что, клещами из тебя должна вытягивать то, что ты, по идее, сам должен мне рассказать? Я прекрасно понимаю, что ты, мягко говоря, не ангел, но меня твоя духовность мало интересует, ведь ты, кажется, нанимал меня не в духовники, а в телохранители. Так что изволь!..

— Хорошо, я все расскажу, — пробормотал он. — Спрашивай… что тебя интересует?

— Прежде всего главное: ты на самом деле не имеешь НИКАКОГО отношения к взрыву в твоем загородном доме?

Он отвел глаза и скривился.

— Ну, — проговорил он, — если между нами не будет доверия, то какой смысл продолжать работу? Я не имею никакого отношения к этому проклятому взрыву, но ты ведь можешь мне не верить… тебе эта скотина Бессонов такого наговорил, наверное!

— Да уж, — сказала я, — он обвинил меня в том, что это я активировала взрыватель. А Вова Крамер подготовил взрывное устройство. Вот такие дела. Ты об этом не знал, что ли? Так вот знай: ты — заказчик, а мы, оказывается — исполнители. Нас и повели под автоматами в бункер, где, по слухам, твой папа, царствие ему небесное, хранил скелеты каких-то заезжих коробейников, наверно.

— Этого уж я не знаю, — откликнулся Маркарян, — у отца были свои проблемы. То есть, я хотел сказать, свои дела.

— На дно вам придется лечь серьезно, Гамлет Бабкеныч, — кивнула я, — видно, врагов у вас гораздо больше, чем можно было предположить. А что за людей перечислял в том разговоре твой отец? Я имею в виду все эти фамилии: Акимов, Стрельников, Симонянц, Самсонов?

Гамлет Бабкенович поморщился, но мой пристальный и очень далекий от восторженного взгляд не давал ему пространства для маневра.

— Это люди, которые в свое время с нами работали. Со мной, с отцом, с Мельниковым и с Барминым. Правда, отец давно перестал работать с нами, еще с середины девяностых. Он успел поработать только с…

— С неким Николаем Акимовым, если я не ошибаюсь, — произнесла я, потому что Маркарян несколько замялся, — я только приехала в Тарасов из Москвы на постоянное место жительства к своей тетушке. И как раз был жуткий скандал по факту убийства известного тарасовского предпринимателя Акимова. Это около пяти или шести лет тому назад случилось, не так ли?

— Да, — сказал Маркарян. — Скверная была история. Этот Акимов тогда попал в полосу невезения, занял денег у моего папаши, который только что реализовал водочный комбинат и имел много нала.

— Никогда не слышала, чтобы во главе одного из пяти водочных комбинатов Тарасова когда-то стоял человек по фамилии Маркарян. Хотя, что там правят бал выходцы с Кавказа, конечно, мне прекрасно известно, — пробормотала я.

— Да как будто мой отец когда-нибудь работал от своего имени!! — почти выкрикнул Маркарян. — Отец занимал одно из ведущих мест в армянской областной диаспоре, распределял большие денежные потоки, стремился наладить рычаги воздействия чуть ли не на губернатора и правительство области. Многое ему удавалось. Потом он захотел отойти от дел, деньги перевел в московские структуры и решил, что можно и отдохнуть. Ну, и принялся отдыхать.

— Дальше!

— А что дальше? Все и так понятно. В том разговоре, который тебе прокрутил этот Бессонов, упоминались имена людей, которые в свое время пострадали… гм… в результате работы с нами. Со всеми нами — обоими Маркарянами, то есть мной и отцом, и Барминым с Мельниковым. Там было нечисто, да… но если бы не мы, тогда — нас! Согласись! Там была мерзкая история с Акимовым, да! Акимов отдал долг отцу, а его, Акимова, в тот же день убили. Не знаю, кто убил, да только сдается мне, что это — Ашот, старый папашин подельник, продажная сука, который сейчас принялся тереться с Бессоновым.

— Уже — нет. Не трется.

— Ну да… Акимова поставили на ножи, никаких свидетельств, что он отдал долг, не было, ну, Ашот и предложил папаше перекинуть должок на семейку Акимова. Там такая порядочная семейка была, с деньгами: дочка фотомодель, в Москве работала, хотя и малолетка, сын был головастый, несмотря на свои двадцать лет, деньги зашибал только так… хотя, кажется, тоже был не без греха. Мать их, жена Акимова, салон открыла свой парикмахерский. Тоже, стало быть, не бедствовала…

Пока он рассказывал эту грязную историю, я припоминала то, что сама знала о происшедшем с семьей Акимовых пять лет назад. Из моих собственных воспоминаний и из рассказываемого Маркаряном вырисовывалась довольно полная и гнусная картина преступления. Тогда глава семейства был найден убитым, на его теле обнаружили двадцать пять ножевых ранений, причем экспертиза показала, что резали его умело, чтобы сразу не умер. Вдова Акимова была убита через несколько дней способом, о котором просто страшно вспоминать. Помнится, ужаснулись даже спецы из уголовки. Дети Акимовых, сын и дочь, несмотря на довольно юный возраст, жили самостоятельно в Москве, но тотчас же приехали, узнав о смерти отца и о накате на мать, с которой требовали большую сумму денег. Правда, ничего им решить не удалось. Сын был изуродован, над дочерью надругались, она, кажется, умерла потом в больнице. Во всяком случае, о судьбе обоих ничего не известно. Жуткая и, к сожалению, ставшая весьма банальной история гибели семьи умных и предприимчивых, умеющих рисковать, зарабатывать и думать людей.

— Я там был не при делах, — говорил Маркарян, — я самого Николая видел два раза, а его жену и детей — так и вовсе один раз, когда мы приехали к ней в офис с папашиным ультиматумом. Расправлялись уже папашины головорезы. Да, кажется, еще Мельников помог. Акимов осторожный был, так Мельников его по ментовской линии прижал, а потом отцовским бандюкам слил.

— А Бармин?

— А что Бармин? Бармин был чистоплюй, он своими руками и мухи никогда не трогал. Только… — он наклонился ко мне, — не думаешь же ты, что ниточка к Акимовым тянется? Их же всех вырезали тогда эти сволочи!..

— А остальные фамилии? — спросила я холодно. — Вот эти: Стрельников, Симонянц?

— Нет, — покачал головой Гамлет Бабкенович, — они точно не при делах. Не тот калибр. Был там еще один уровня Акимова… Макс Самсонов по прозвищу Бриг. Тот мог бы провернуть то, что с Барминым случилось, с Мельниковым и особенно с Сережкой Пугачевым и моим папашкой. Из спецназа он был. Только одно «но»: убили его давно. Самсонова Бармин на кредите кинул. Жестко кинул, и Самсонова прессанули. Никакие связи и примочки спецназовские ему не помогли. А потом Брига шлепнули, и все, с концами. Что касается тех, кто мог бы за него посчитаться, кажется, был у него сын. Только кто он и где, никто не знает. Да глупости все это! — взорвался Маркарян. — Какие такие вендетты, кровные мести, сын за отца! Гнилая романтика, в которую могут поверить только те, кто кина насмотрелся да бульварщины начитался-наглотался. Вот долг Пугачеву — это вещь вполне реальная, и со смертью Пугачева ничего особенно не изменилось. Особенно если учесть, что Бессонов жив.

— Да я понимаю, — задумчиво сказала я.

— Что ты на меня так презрительно смотришь, а? — буркнул он. — Не нравлюсь, что ли? Так что-то я не слыхал, чтобы к тебе за помощью профессора философии обращались! Все больше бандиты!

— А какая тут, собственно, разница, нравишься ты мне или нет? — ответила я. — Я подписала с тобой контракт и собираюсь аккуратно и профессионально его отрабатывать! Что касается того, нравишься ты или не нравишься, так мне за тебя не замуж идти. Тем более что меня нанимали такие люди, по сравнению с которыми ты ангелом покажешься.

— Да ну?

— Точно говорю. Ладно, давай спать. Окончательный разбор полетов будем проводить завтра.

Маркарян проворчал что-то и, надев на себя дурацкие желтые вязаные носки (их выдала ему я, потому что у Гамлета Бабкеновича мерзли ноги), улегся спать.

…А на следующее утро нас ждало потрясение: ни Крамера, ни Ани в квартире не оказалось. Более того, они вышли явно не через дверь. На своем балконе (третьего этажа) я обнаружила обрывки веревки, скрученной из простыни.

Вот это номер!

Глава 16 БУРНЫЙ ВЕЧЕР ВОВЫ КРАМЕРА

Конечно же, я сразу набрала мобильный номер Вовы Крамера. Еще бы! Маркарян, которому было все равно, на кого подумать, лишь бы кого-то заподозрить, тотчас же начал кричать, что Вова причастен к убийствам, что он водил знакомство с Маркаряном-старшим!.. К тому же он показал, как стреляет. Я не стала возражать, а просто позвонила Вове. Ответили тотчас же, причем один в один голосом Бориса Николаевича Ельцина:

— А меня, понимаешь, отправили в отставку. Вот такая, понимаешь, загогулина, уваж-жаемая Евгения Максимовна! Кстати, а вы не родственница Примакова? Он ведь тоже, значит, Евгений Максимович!

— Вова, хватит придуриваться! — сказала я. — Не до того. Ты почему сбежал? Да еще и девчонку прихватил? Сдурел? Ты хоть понимаешь?..

— Я-то понимаю, — обычным своим голосом сказал Вовка, — только меня на самом деле отправили в отставку. Звонит сегодня на мобильный мой шеф и начинает пузыриться, вопить что-то!.. Всех девочек, оказывается, по камерам менты распихали, так что они товарный вид надолго могут потерять. А мне он велел немедленно приехать в офис, любой ценой… кричал, что не хочет, чтобы подумали на него… в смысле, что он причастен к смерти Маркаряна.

— Да Гамлет Бабкенович тут уже так и подумал, — отозвалась я, — только не про твоего шефа, а про тебя самого.

— Вот и чудно. Меня почему-то это нисколько не удивляет! Я все утро тебя пытался растолкать, а потом мы вылезли через балкон. Ты уж извини, но если бы я не явился, было бы хуже. Хотя хуже, как говорится, уже некуда. Тут все на ушах. В общем, Аня в шоке, а я в офисе, и через несколько минут меня, кажется, отправят на допрос. Тут, кстати, и про тебя спрашивали. Привет вот передают.

— Черт! — пробормотала я, бросая трубку. — Ну не идиот ли?!

«Или он нарочно так поступил, — мелькнула мысль, — чтобы предупредить меня, что эта квартира срисована, и… Некогда думать! Так или иначе, надо утаскивать отсюда Маркаряна, иначе он быстро может сменить температуру тела на нормальную, комнатную».

И я бросилась будить своего подопечного. Это заняло у меня чуть ли не четверть часа. Наконец чудо в желтых вязаных носках крякнуло, потянулось и отверзло припухлые очи…

* * *

Вова Крамер пришел домой затемно. Его только что выпустили из камеры предварительного заключения, где он отсидел (причем куда меньше времени, чем предположил) несколько часов в роскошном обществе всяческих человеческих отбросов. Но, перед тем как выпустить под подписку о невыезде, его протащили через долгий, подробный и довольно-таки унизительный допрос.

Улица была тиха и безлюдна. Вова пересек ее и вошел во двор своего дома. Уже издали слышались пьяные выкрики соседа, деда Егорыча, мат-перемат в исполнении соседки Маньки и мерзкий фальцет ее то ли сына, то ли сожителя.

По всей видимости, компания и сегодня раздобыла необходимый для создания праздничной атмосферы запас алкоголя и теперь пожинала плоды их неумеренного потребления.

— Уволили с работы, — бормотал Крамер себе под нос старательно и раздраженно, — черт бы вас всех подрал, сволочи! Ну что я, виноват, что у этого Маркаряна такие кикозы на дне рождения случились и девочек помяли, а Аньку совсем подстрелили? Что автоматной очередью распороли лобовое стекло джипа моего босса? Меня обвинили в организации заказного убийства, хотя ни хера подобного я не делал!

Он перечислил все это, и ему самому стало смешно. Будь он боссом, он такого работничка точно бы уволил. Но теперь изволь убираться из квартиры, которую снимала фирма, и возвращаться по месту прописки!..

Крамер пнул ногой ветхую дверь коммуналки так, что она едва не сорвалась с петель. Его глазам предстало некое зрелище — как говорится, еще то. На полу в так называемой прихожей копошились две щуплые фигурки… по всей видимости, семейство алкоголиков из третьей комнаты решило испробовать радости секса, а до своей кровати так и не добрело.

Впрочем, обитатели третьей комнаты пропили кровать еще на прошлой неделе. Но Вова этого не знал.

Он брезгливо перешагнул дрыгающуюся и мычащую парочку, от которой исходил густой, валящий с ног запах давно не мытого тела и какой-то жуткой сивухи. «Да, хоромы — то тесноваты!» — «Да уж конечно, не царские палаты!» — «Да уж конечно!» — не преминул бы процитировать Вова Крамер диалог из своего любимого фильма «Иван Васильевич меняет профессию», будь он в ином настроении.

Но перед глазами его было совсем не кино, а лишь этот негигиеничный секс для нищих и восторженное распитие самогона старика Егорыча на кухне.

— Вот помнитца… когда мы с Жуковым… Георгием Константинычем… брали Халхин-Гол… помнитца…

— Помнится, в молодости вы были членом суда! — громко сказал Вова Крамер, наклоняясь, чтобы не задеть за притолоку, входя в кухню. Бравые собутыльнички прервали галдеж и недоуменно воззрились на него.

— Это просто есть такой старый-престарый анекдот, — сказал Вова, присаживаясь на табурет. — Встречаются два старых пердуна, типа вот как ты, Егорыч, и один другому говорит: «Помнится, в молодости вы были членом суда?» — «Да-а-а… членом сю-у-уда, членом ту-уда… мо-олодость!!» А вообще, Егорыч, — продолжал Вова, не давая алкашам возможности выдавить из себя жиденький смех, — вообще, хватит тут жабать. Орете так, что за квартал слыхать. Расходитесь, а то мне завтра на работу рано, да и вообще день трудный был. Я теперь тут снова жить буду, сволочи.

— Да ты че, Воло-ди-мир Маркыч? — недоуменно начал было Егорыч, но его перебил вопль уже в дупель набравшегося юнца, примостившегося под теплым жирным боком Маньки:

— Да я щас тебе, уррод!! Ах ты, жадовская морда!!!

Не вставая со стула, Вова одним коротким, без замаха, плотным тычком в харю пьяного дебила отшвырнул того к противоположной стене прямо на какую-то грязную алюминиевую бадью, до краев наполненную водой. Бадья перевернулась, вода разлилась по полу, а пострадавший от действий Крамера ублюдок завыл от боли во всю силу своих легких. Вова встал с табурета и вышвырнул юнца из кухни. Баба попыталась было вцепиться Крамеру в лицо, но тут же была развернута на сто восемьдесят градусов, установленных задом, и Вова дал ей такого пинка, что она рыбкой вылетела вон и впечаталась лбом в фанерную стену, которую еще лет двадцать назад соорудил покойный брат Егорыча.

Фанера громко треснула и с грохотом рухнула, открыв ободранные стены и закопченный потолок находившейся за ней каморки.

— А кто это там в прихожей безобразничает, дед? — устало спросил Вова.

— А-а… это Васька с Таськой из третьей комнаты… кровать-то того… на первачок поменяли.

— А-а-а… — тоном, далеким от восторженного, протянул Вова.

— Да ты чего-то сегодня не в духе… — констатировал Егорыч, а потом не нашел ничего лучшего, как налить себе стакан самогонки и одним залпом одолеть его, как один залп орудий нахимовской эскадры одолел турецкую эскадру в бою под Синопом. После сего подвига Егорыч дополз до лежанки в самом углу кухни и свалился на нее, как бревно.

— Да меня сегодня с работы уволили… — вслед ему сказал Вова Крамер.

Разогнав дикую компанию, Вова Крамер выпил — на этот раз чай, и цветом, и запахом, и вкусовыми характеристиками больше смахивающий на ослиную мочу, заел принесенным с собой куском колбасы и после этого отправился спать.

Впрочем, ему не спалось.

Он сделал все возможное, чтобы успокоиться и заснуть, но, как назло, чем больше он пытался отмахнуться от буравящих мозг назойливых мыслей и смутно роящихся обрывочных отголосков пережитых вчера и сегодня жутких минут, как тревога подступала вплотную и давила, как ватное одеяло в жаркую летнюю ночь.

Вова вытянулся во весь рост, лежа на спине, и закрыл глаза. Пусто. В голове — ни одной путной мысли относительно того, что же ему делать дальше, во рту сухо. Он открыл глаза и стал следить за игрой теней на потолке. Вообще-то они были неподвижны, но Вове Крамеру почему-то казалось, что они медленно движутся, слагаясь в какую-то прихотливую комбинацию.

Потом тени отступили. Но глухой грохот в голове, словно там ворочались тяжелые жернова, не ушел. Напротив, он стал еще явственнее.

И тут на Вову навалился такой безотчетный, липкий, животный страх, что он попытался сорваться с места и убежать. Но ноги словно прикипели к скомканной постели, руки не желали двигаться, а на лбу проступали капельки пота…

…и только, как накрытая шляпой птица, загнанно билось и трепетало сердце.

Вова поднялся с постели, и вдруг по всему дому, разрываясь, прозвенел истошный вопль, затем послышался глухой грохот, звон разбитого стекла, и пьяный рык соседа, разросшись до визга: «Что за сука, твою м-мать?..» — и вдруг рев оборвался коротким хрипом.

«Ой, е-о-о!! — подумал Вова. — Продолжение мультфильма следует, дорогие Хрюша и Степашка…»

Утлая дверца крамеровской каморки треснула, вылетела от страшного удара, и несколько сухих автоматных очередей разнесли ее, повисшую на одной нижней петле, буквально в клочья.

Двое парней с автоматами наперевес ворвались в комнату Крамера и начали в упор расстреливать кровать, комод, ободранный деревянный сундук, стоявший тут с незапамятных времен…

— Где он?

— Да тот синий черт сказал, что он спит у себя.

— Перекрылся где-то. Надо весь дом перевернуть.

— Савва сказал, чтоб работали тише, потому что, не дай бог, мусора ластанут. Мы ведь не на своей территории.

— Тогда кранты…

Свистящий, напряженный, диалог этот прозвучал, когда в комнате Крамера не осталось ни одной целой вещи. Все было расстреляно в упор, в щепы.

В этот момент в разгромленную комнату вошел третий парень.

Он волок за шкирку совершенно не сопротивляющегося и ничего не соображающего Егорыча. Деда ткнули носом в расстрелянную Вовину постель и рявкнули:

— И где же он, ты, синий сморчок? Ты же сказал, что он тут!

— Вы… выродок ты!

— Погоди, — сказал один из молодцов, — постель-то совсем теплая. Тут он был. Куда же он мог деться? Эй, дед, мать твою!

— Да брось ты его! — брезгливо сказал один из молодцов и замахнулся было на старика, но тот с неожиданной резвостью высвободился из рук гоблина и ногой пнул налетчика прямо в живот, да так удачно, что того просто согнуло пополам. Старик, подскочив на месте, как горный козел, прыгнул на второго гоблина с невнятным воплем.

Тот попытался было смахнуть с себя не в меру прыткого старикашку, но в этот момент буквально с потолка на бандита обрушился Вова Крамер.

Все это время он прятался над дверью в жалком подобии антресолей, которые были хороши тем, что со стороны никак нельзя было заподозрить их наличие в этой комнате.

Крамер размахнулся и ударил амбала в основание черепа сложенными в «замок» кулаками. Тот крякнул и свалился наземь, увлекая за собой и мертвецки пьяного Егорыча.

Налетчик, которого Егорыч так удачно ударил в живот, пересилив боль, поднял дуло автомата… Крамер успел схватить его и отвести от себя, и в ту же секунду за спиной амбала раздался утробный вопль, с которым, наверное, троглодиты шли войной на мамонтов — и глиняный горшок с рыжим от старости и засухи кактусом разбился о его бритый затылок. Верзила мешком свалился на Егорыча.

В дверном проеме возникла шатающаяся фигура Маньки в облезлой ночной рубашке, в которой, похоже, еще ее бабка рожала ее мать. Очевидно, именно героическая Манька молодецки сразила кактусом боевика.

Крамер только глаза выпучил.

— А-а-а!!! — вдруг раздался дикий вопль, и по коридору мимо Вовы промчался третий амбал — без автомата, с окровавленным плечом и распоротой на спине кожаной курткой. Он летел с такой скоростью, что ног его почти не было видно.

Вслед за ним по коридору фурией неслась почти голая баба — та самая, из третьей комнаты, что на пару со своим мужем резвилась на полу в прихожей. Страшна она была, как все семь смертных грехов. Но, как выяснилось, амбала испугало вовсе не это: в руках у героической дамы была включенная бензопила «Дружба».

— Фтой, фука-а-а!!! — орала баба с бензопилой, гонясь за амбалом и брызгая слюной сквозь уцелевшие зубы.

Налетчик со всего размаха врезался в окно, выворотил раму и вывалился со второго этажа прямо в благоухающий под стеной мусорный контейнер. Беззубая баба взмахнула своим оружием и одним махом перепилила столб, подпирающий гнилую балку. Балка не выдержала и рухнула на пол.

Вова Крамер ошеломленно окинул взглядом соседей, с чьей активной помощью он расправился с тремя здоровенными парнями, вооруженными автоматами, и произнес:

— Ну что… пойдем, что ли?

— К-куда? — осведомился Егорыч и поднялся с пола.

Вова Крамер широко улыбнулся:

— С меня литр!

Глава 17 ШУТКИ С ЭЛЕКТРИЧЕСТВОМ

Я понимала, что без изменения внешности мне не обойтись.

Мое имя в данный момент устойчиво ассоциируется с Маркаряном-младшим, и малейшее мое появление на людях вызовет последствия, мягко говоря, нежелательные. По чести сказать, даже если бы я захотела разорвать контракт с Маркаряном и выключиться из этого дела, мне все равно бы не удалось отойти от него в сторону. Я завязла плотно. И развязаться с Гамлетом Бабкеновичем можно только одним способом: распутать дело.

Фактического материала было с избытком, а вот зацепок — минимальное количество. Самой странной и малоперспективной зацепкой могла бы послужить фигура человека, который никак не мог являться киллером, и тем не менее — он точно указал детали четырех убийств. И не забыть мне «красного на голубом» и обои с желтыми бабочками, нет!.. Слишком уж все точно сбылось.

Пунктом первым на повестке дня стояло: перевести Маркаряна на другую квартиру. Это удалось сделать довольно быстро и безболезненно. Новая квартира на окраине города была снята, и Маркарян там поселился. Еды у него было с избытком, так что из квартиры ему выходить не требовалось. Я запретила ему даже нос высовывать за порог.

Деньги на расходы мне были выданы приличные, в моем распоряжении была кредитка Маркаряна, так что с этим пока все обстояло благополучно.

Я вернулась домой под видом средних лет женщины в вязаной кофте и бесформенной юбке, в туфлях, которые вышли из моды много лет назад. Маскарад мой, как всегда, оказался удачен, так что я в очередной раз вызвала удивление тетушки, сказав своим голосом: «Не удивляйтесь, тетя Мила, что я в таком виде. Так надо».

Я села за свой стол и крепко задумалась.

Прежде всего следовало систематизировать фактический материал. Факты, следствия, мотивы, хитросплетения обстоятельств вели себя как обитатели муравейника, в который бросили камень: расползались, не желали укладываться в стройные логические схемы, и вообще — плохо уживались меж собой. Я притянула к себе лист бумаги и набросала основные моменты этого дела, чтобы сделать мыслительную базу как можно более наглядной. Итак!

ПРЕСТУПЛЕНИЯ:

1. Бармин, компаньон Маркаряна (застрелен в ночном клубе «Еремей», обстоятельства предсказаны человеком, фигурирующим в деле под условной фамилией Аладьин).

2. Мельников, второй компаньон Маркаряна (расстрелян из автоматического оружия у дома своей тещи в два часа ночи; погиб и водитель. Некоторые обстоятельства также предсказаны Аладьиным).

3. Карасев и Феоктистов, люди Гамлета Маркаряна (один убит ударом по голове, второй лежит в реанимации и едва ли оклемается; оба втянулись в тайну Аладьина, став следить за ним, после чего и нажили проблем на свои головы — в буквальном смысле).

4. Кругляшов, психоаналитик и приятель Маркаряна (убит на пути от квартиры Маркаряна к своему дому ударом острого предмета. Убийство вроде бы и не выдающееся, если не учитывать связей со всем вышеперечисленным…).

5. Маркарян-старший и Пугачев, кредитор Маркаряна-младшего (оба погибли при взрыве в доме Маркаряна; некоторые обстоятельства предсказаны фигурантом, Аладьиным. Наверное, наиболее изощренное преступление, с самым широким спектром подозреваемых. Тут можно заподозрить и Бессонова, и Маркаряна-младшего, и даже любого из гостей, а ведь среди них было немало серьезных людей).

Я еще раз перечитала написанное и начала рассуждать: «Если отбросить мистическую подоплеку, получается — кто-то целенаправленно мстит всей этой компании. Оба Маркаряна, отец и сын, затем Бармин, Мельников… наконец, Кругляшов. Что между ними общего? Работа! Хотя Кругляшов не принимал никакого участия в коммерческих проектах Маркаряна — Бармина — Мельникова, а с покойным Бабкеном Борисовичем так и вовсе не был знаком.»

Есть общая фамилия из прошлого всех этих людей: Акимов. Но прошло много лет, и едва ли туда тянется ниточка… Хотя эту версию отработать безусловно следует. Далее: некто Самсонов, к смерти которого причастны почти все из вышеперечисленных граждан. Ну и, наконец, самое загадочное и непонятное лицо во всей этой катавасии — Аладьин! Человек, которому непостижимым образом удается заранее узнать подробности смертей самых разных людей, человек, который чуть ли не заглядывает в будущее! И ведь нет никаких зацепок с этим Аладьиным! А чего стоит прелестный момент с оплатой квартиры, на которой живет Аладьин, раз уж хозяин жилья, Купцов, даже камеру установил, чтобы узнать, КТО и КАК приносит ему деньги! Да и сам Купцов…

Итак, Акимов, Аладьин, Купцов, Самсонов. По алфавиту! О покойных же Мельникове, Бармине, Маркаряне, Пугачеве, жертвах преступления… Хотя!! Еще непонятно, кто же в этой дьявольской свистопляске охотник, а кто добыча! «Кто тут охотник, кто добыча? — все дьявольски наоборот…» — как пелось в одном известном фильме. Я вновь переключилась с лирики на криминалистику.

Начнем по алфавиту. Акимов. Я подключилась к базам данных РУОПа, МВД и прокуратуры, к которым у меня имелся доступ (хотя и нелегальный, как мои ментовские и даже фээсбэшные «корочки», на которые закрывали глаза мои знакомые «шишки» в органах). Выяснилось, что Акимов Николай Сергеевич был задержан 19 июля 1997 года по подозрению в хранении оружия (распространенный повод для задержания). Задержание производил капитан Мельников. О-па! Вскоре Акимов был отпущен, а через три дня нашли его труп.

«Не исключено, что Акимов был передан людям Маркаряна, а это было оформлено как освобождение, — думала я, щелкая „мышкой“. — Ведь Мельников уже тогда был связан с… понятно, с кем!»

Данные по смерти Акимовой Светланы Петровны, супруги Акимова, были весьма пространны, но ничего определенного выжать из этого не удалось. А вот данные по их детям — Акимовой Ирине Николаевне и Акимову Сергею Николаевичу — были весьма любопытны. На Сергея имелось обширное досье из ОБЭПа: московские источники утверждали, что Сергей Акимов отмывал грязный нал. Примечательно не это банальное утверждение, и даже не детали, а возраст Сергея, когда им заинтересовались серьезные структуры: 17, 18 и 19 лет. Когда Акимов приехал из Москвы вместе с сестрой, им было по 20 лет. Более того, у них совпадали год, число и месяц рождения. Из чего следовало, что Сергей и Ирина Акимовы были близнецы.

— Близнецы, — машинально повторила я вслух. — Мальчик, девочка… близнецы!

Про Ирину Акимову сведений было мало, никаких медицинских заключений и экспертиз (хотя в свое время много писали в прессе о зверской расправе с семьей тарасовского предпринимателя). О Сергее фактуры было больше. Имелось заключение, в котором была указана дата поступления С. Акимова во вторую клиническую больницу с обширными черепно-мозговыми травмами и травмами грудной полости. Поступил он в больницу 25 июля 1997 года, через шесть дней после ареста его отца и спустя три дня после его гибели.

Прилагался список сотрудников больницы, среди которых я наткнулась на знакомую фамилию: Кругляшов.

Это уже интереснее! Это был тот самый Кругляшов, друг Маркаряна! То, что он фигурировал в досье Акимова, могло, конечно, быть случайностью, а могло… и не быть!

Информации о том, когда и как Сергей Акимов был выписан из больницы, в досье не содержалось.

— Веселые дела, — пробормотала я. — Отца и мать убили, сестру, по-видимому, тоже, брат исчез в неизвестном направлении, а несколько лет назад был изуродованным доставлен в больницу. И никакого ответа и привета! Прекрасная российская действительность…

Я позвонила во вторую клиническую больницу. Мне подтвердили, что в 1997 году к ним действительно поступил некто С. Акимов, но потом выписался. Сказать более определенно мне ничего не могли, потому что в подвале, где хранились архивы, недавно прорвало канализацию, и все затопило.

— Впрочем, даже прекрасно, что так случилось, — добавил явно подвыпивший доктор, — в этом архиве жило столько крыс, что мы не знали, куда от них деваться. Двух кошек съели и покусали нескольких больных. А однажды чуть не загрызли пьяного сторожа, который полез туда ночевать. Акимов… могу вам только сказать, что был какой-то московский запрос о нем. Вряд ли кто вам тут скажет подробнее. Вот был у нас такой доктор Кругляшов…

— Ну да!!

— …он бы вам рассказал поподробнее. Но доктора Кругляшова недавно убили на улице. Я сам сегодня утром узнал. Вот, помянули его! Ужасно!

— Да, я слышала, — подавленно произнесла я.

— Впрочем, меня это ничуть не удивляет: Кругляшов всегда крутился с бандюками, подрабатывал у них, кажется. Он же был неплохой хирург, ассистировал на операциях на головном мозге, до большего, правда, не дорос… ушел в личные психоаналитики к какому-то бандиту. Не по профилю работа. Ну вот, собственно, и все, что я знаю. До свидания.

И врач положил трубку.

«Вот какие вещи-то открываются, — подумала я, — Кругляшов работал с Сергеем Акимовым, а потом тот куда — то исчез из больницы. И главное, теперь у Кругляшова ни о чем не спросишь! Материалы по его убийству я еще могу затребовать, но это, конечно, будет мелочь в общей куче преступлений, совершающихся вокруг Маркаряна и приближенных к нему людей. А что, если… а что, если попробовать расколоть этого Аладьина?»

От этой мысли захватило дух. Как будто в моем мозгу, до того пребывавшем в зябких сумерках, вдруг вспыхнул яркий свет. Ассоциации с включением и выключением света были навеяны типом с лампой.

Я продолжила размышлять уже почти вслух:

— А почему бы и нет? Ведь попробовали же эти Карасев с Феоктистовым его выследить, прессануть… а потом с ними что-то произошло, и Маркаряну потом стало совершенно не до того! Ведь кто-то отделал этих двух не самых слабеньких типов так, что один просто умер, а второй до сих пор болтается где-то между небесами и реанимацией. А что, если самой подставить себя под какую-то неведомую угрозу и… Сработать, так сказать, «на живца»!

В голову пришла еще какая-то мысль, но тут вдруг экран компьютера погас, а вместе с ним погасли и мысль, и весь свет в квартире. С кухни донесся недовольный голос: «Ну вот, опять веерное отключение электричества! За такие штучки в суд надо подавать!»

В комнату вошла тетушка.

— Пойду-ка я к подруге, в соседний дом, — сказала она. — Там, я смотрю, свет есть. А ты как, Женечка? Ты еще и из образа не вылезла… у тебя вид пятидесятилетней просто-таки.

— Рада, что ты разглядела в этой темноте, — сказала я. — Я тоже прогуляюсь. К подруге. То есть к другу. Там такой друг у меня, знаешь ли…

Тетушка подозрительно взглянула на меня, но обошлось без комментариев.

Глава 18 ОДИН ЗВОНОК И ДВА СВИДАНИЯ

Не припомню, чтобы я участвовала в более нудной, странной и бессмысленной слежке, чем в этот раз. Я направилась к дому, в котором располагалась такая странная, такая роковая лестничная площадка. Две квартиры были пусты уже к тому моменту, как я включилась в дело Маркаряна. Третья тоже опустела: гость, Кругляшов, был убит, хозяин, Гамлет Бабкенович, сидел, трясясь, в безымянной съемной квартирке на окраине города. Оставалась одна, та самая двенадцатая, с которой все и началось.

Некоторое время я стояла столбом перед этой роковой дверью с таким, казалось бы, счастливым номером — 12. А что, если этот человек, этот блаженненький сейчас дома, и легко опознает меня, не взирая на маскарад? А впрочем… ну и что, если даже он меня и узнает? Лично мне он не говорил пока что ничего плохого.

Пока… пока что не говорил.

Я решительно позвонила в дверь. Будь что будет, но я постараюсь применить к нему самые современные методы, вызову его на откровенность. Нет, никакого насилия. Обычная таблетка, которая заставляет человека выбалтывать самые страшные свои секреты. Только подействует ли она на этого неадекватного типа? Да и вообще… удастся ли мне что-либо предпринять и оказаться удачливее Мельникова, Карасева, Маркаряна? Пока что этот человек как проклятие для всех, с кем он соприкасается. Даже его квартирный хозяин избегает о нем говорить!

Дверь открылась. Голова с двумя печальными крыльями волос вынырнула наружу. Человечек был оживлен, его длинный подбородок шевелился, как будто он что-то жевал. Я превозмогла волнение и выговорила:

— Мне нужно к вам пройти. Я хотела бы поговорить с вами.

Он смотрел на меня и улыбался.

— Вы — моя тетя из Воронежа? — осведомился он.

Он выглядел точно так, как в последнюю нашу встречу. На нем была та же самая одежда: коротковатые, пузырящиеся на коленях старые брюки и грязная серая рубашка с засученными рукавами. Говорил все тем же дребезжащим жиденьким голосом. Но я вдруг почувствовала, что в нем что-то неуловимо изменилось.

Нечто такое, что не определяется словами.

Он улыбался, показывая зубы. Я только сейчас обратила внимание на то, какие у него зубы. Черт побери, очень хорошие зубы, явно искусственного происхождения, потому что были они слишком белыми. Ну и ну, подумала я, этот тип — за свой ли, за чужой ли счет — имеет просто голливудскую улыбку. Как я раньше этого не заметила?

…Неужели киллер — все-таки он? Дурацкий киллер, не заботящийся о конспирации?

Впрочем, легко проверить, в самом ли деле он слабоумный или только притворяется. Конечно, я не институт Сербского в одной отдельно взятой человеческой особи, но тем не менее…

Я вошла в квартиру. Тут все так же пахло затхлостью и все так же был выключен свет.

Свет!

А что, если попробовать включить в этой квартире электрический свет… какой-то другой, помимо того, что теплится в этой дурацкой керосиновой лампе, которую он продолжает держать в руках. Я внимательно взглянула на его руку и вдруг увидела, что на ней не хватает двух пальцев. Отлично… никто не удосужился заметить это до меня. Или никто не придавал этому значения. А теперь очевидно, что для разрешения дела нужно придавать значение не таким масштабным фактам, как чудовищный взрыв в доме Гамлета Маркаряна, а мелочам… Впрочем, обо всем по порядку.

— Да, я ваша тетушка из Воронежа, — осторожно произнесла я, — как поживаете, уважаемый племянник? У вас нездоровый вид. Выпейте вот таблетку.

Я решила действовать напролом.

Он моргал глазами и смотрел на меня, прижимая к груди лампу. Потом сказал:

— Да, у меня болит плечо. А откуда вы знаете? Посмотрите вот здесь. У меня болит плечо. Правое плечо. Наверно, сегодня сырая погода. Давайте я выпью таблетку.

Он безропотно выпил то, что я собиралась чуть ли не силком запихивать в его глотку. Первый раз видела, чтобы человек пил этот препарат по СВОЕЙ воле! Это было средство определенно психотропного действия, которое ломало пороги волевой сопротивляемости и в конечном итоге делало человека, принявшего его, откровенным, как младенец.

Препарата у меня было немного, и я употребляла его только в самых крайних случаях. И никогда еще не было так, чтобы человек принял таблетку, не спрашивая — что это такое? А если я подсунула бы смертельный яд? По всей видимости, подобные мысли Аладьина просто не заботили.

Я уселась и стала наблюдать за происходящими с ним метаморфозами. Он смотрел на меня и бессмысленно улыбался. Наверное, он полагал, что для общения не обязательно говорить. Если он играл РОЛЬ, а не был таким на самом деле, следовало признать, что он был лучшим актером, чем я (прозванная в спецгруппе «Сигма» Хамелеоном) и Вова Крамер, вместе взятые.

Я отследила по часам временной срок, который должен был истечь для полного усвоения организмом препарата, и произнесла:

— Я хотела с тобой поговорить. Как тебя зовут?

Он ничуть не удивился тому, что я, которую он посчитал своей воронежской теткой, задала такой вопрос. Он улыбнулся еще шире, ковырнул пальцем стену и наконец ответил:

— Меня уже спрашивали об этом. Это нехорошо. Ведь я всем сказал, что меня зовут Аладьин.

— Это фамилия или кличка, а имя-то у тебя есть? Ваня, Петя, Саша, Костя, Антоша, Дима?

— Меня зовут Аладьин, — покачав головой, повторил он без тени раздражения.

— Понятно, — сказала я. — А откуда ты узнал о том, что Бармин, твой сосед, будет убит в ночном клубе «Еремей» при весьма пикантных обстоятельствах? И откуда ты узнал, что Мельникова расстреляют с роликовой доски?

Он, улыбаясь, покачал головой:

— Я не знаю никаких Мельникова и Бармина. Это кто такие? Наверно, если ты спрашиваешь… они мои родственники?

Я не могла прийти в себя от удивления: если он говорит все это, то он… говорит правду, потому что, находясь под воздействием этого препарата, человек не мог бы говорить что-то иное. Нет, он не притворяется! Он никакой не киллер. Действительно, это несчастный слабоумный человек, который непонятно как предвидел грядущую судьбу своих соседей. Но тут в моей голове хором зазвучали некие протестующие голоса: а тогда кто же платит за квартиру? Кто убил Карасева и Феоктистова, которые пытались вытрясти из парня всю подноготную, и при этом едва ли они стали бы пользоваться такими же мягкими методами, как я сейчас? И кто оплатил его зубы? И кто-то умудрился до такой степени законспирировать этого человека, что никто, решительно никто не знает, кто это, собственно, такой? Значит, за ним тщательно присматривают. Кто? И, быть может, эти люди сейчас появятся, спровоцируй я их на появление здесь?

А как?

ВКЛЮЧИ СВЕТ, сурово произнес кто-то в моей голове.

Я оборвала на полуслове очередной вопрос и, резко встав, потянулась рукой к выключателю. Неописуемый ужас вдруг вспыхнул на лице Аладьина, и он, замахав руками, вдруг стал знаками показывать мне, чтобы я ни в коем случае не делала этого.

— Н-не… — протянул он. — Не надо!!

Я включила.

Свет загорелся — обычный электрический свет, довольно мягкий, в меру тусклый (опять в сети пониженное напряжение дают, энергетики хреновы!). Но что стряслось с жильцом? Он закрыл обеими руками лицо и, упав на колени, с глухим сдавленным стоном полез под кровать. Я схватила его за ногу и принялась вытягивать оттуда. Злой кураж охватил меня, он влился в мою кровь, как при бешеной погоне или азарте, охватывающем человека в казино, когда он крупно выигрывает! Аладьин мычал и слабо отбивался, но я все-таки не позволила ему забраться под кровать. Он вдруг молча перевернулся и сел на пол. Лицо его, казавшееся спокойным и даже безжизненным, было страшно бледным. Глаза почти закрыты. Из-под прижмуренного века виднелась мутная полоска глазного яблока. Волосы, грязные и сальные, растрепались. Но я-то знала, что под этими грязными и сальными волосами, в этом черт знает какими бесами одержимом черепе, живет загадка многих убийств. Живет тайна, которая многим стоила жизни и в том числе может стоить жизни мне самой!

— Ну, — процедила я сквозь зубы, — скажешь? Говорю тебе: Бармин и Мельников, Маркарян и еще два парня, которые хотели на тебя напасть.

Он заговорил:

— Тех… они напали на меня. Я упал. Я шел… в подъезд, потому что испугался фонаря. В подъезде я сидел у стены, а они вышли, а потом… потом стало больно, и меня привели сюда.

— Кто? — заорала я. — Кто тебя привел? Кто снимает тебе эту квартиру? Кто ты такой? Отчего по твоему слову умирают люди, которым бы еще жить да жить?

Я вела себя абсолютно неверно. Нужно было успокоиться, задавать вопросы строго по одному, потому что он был полностью открыт мне. Не нужно было вываливать на него все то, что скопилось у меня внутри. Но мое агрессивное, взвинченное состояние требовало выхода. Примерно то же самое было, когда еще в «Сигме» нас проинъектировали сильным стимулятором на базе амфетаминов. Помню, как мой старый друг и напарник Костя Курилов исследовал все уголки казармы, где мы временно дислоцировались, а потом, не зная, куда себя девать, стал отжиматься на кулаках, а сверху, на спине Кости, лицом в потолок, сосредоточенно лежала я и выполняла какое-то китайское хитрое упражнение — синхронно с тем, как Курилов отжимался, поднимая и свой, и мой вес.

Аладьин не двигался. Я трясла его и сыпала вопросами, стараясь разбудить дремавшие в нем информационные потоки. Ведь я хотела узнать от него так много! И если он знает, он все-все мне скажет! Все! Ну вот. Кажется, задвигался. Он разлепил сырые, серые, словно плохо пропеченные губы и сказал:

— Калейдоскоп. Это такая детская игра, когда из осколков разноцветного стекла собирается картинка. Я тебя узнал. Ты вышла из той квартиры, из квартиры того, толстого, носатого. Его должны убить, да? Он умер. Или он не умер?

Он открыл сначала один, потом второй глаз. Аладьин говорил про Маркаряна. При этом он сказал это с таким видом, как будто недоумевал: «Как это — его не убили?» С таким выражением раздосадованный отец говорит дочери: «Как, ты не купила кефир? Это безобразие!»

Я сказала:

— Вот теперь ты начал говорить ближе к теме. Я вот хочу у тебя спросить…

— Тс-с-с!!! — перебил он меня, приложив к губам длинный тощий палец с обгрызенным ногтем. В его приоткрытых тусклых глазах промелькнуло лукавое выражение. — Тс-с, тихо. Я все равно прогуляться хотел. Так что нет времени. У тебя нет времени, да! Тебе должны позвонить! Вот сейчас. Дз-з-з!!

Я машинально потянулась рукой к сумочке, в которой лежал мобильный телефон, и тотчас же услышала божественную мелодию из балета Чайковского. Ту самую, на которую Боря Моисеев и Коля Трубач, кривляясь, пропели: «Проста-а-а-а Щелкунчик! Щел-кун-чик!» Нет, побледнела я не оттого, что мне не нравилась эта мелодия.

Просто именно она была установлена на все входящие на моем мобильном телефоне.

Кто-то мне звонил.

* * *

Честно скажу: у меня вдруг онемели руки.

Что-то холодное прокатилось по моей спине, выбивая из позвоночника ледяные искры. Конечно, я далеко не робкого десятка, в ином случае я просто не работала бы по своей профессии, а до того меня не взяли бы сначала в секретный режимный институт, а потом — в спецгруппу «Сигма». Честно говоря, я боялась даже посмотреть на дисплей, где высветился бы номер звонившего. Наверно, я нисколько не удивилась бы, если бы увидела номер: 666-13-13, Преисподняя, абонент Сатана.

Сидя на полу, Аладьин улыбался мне во весь свой кривоватый рот, показывая новые белые зубы. Мне вдруг стало так жутко, что я выбежала из комнаты в прихожую, а оттуда машинально вывалилась на лестничную клетку. Только тут я глянула на трезвонивший телефон и увидела, что это… Вова Крамер.

Он звонит в самое неподходящее время!

Я нажала кнопку и приложила телефон к уху:

— Да, Вова!

— Привет, Женя. Ты где?

— Да так, — сказала я сквозь зубы, — практически… нигде. А ты что звонишь, по делу или просто так?

— По делу.

— Да?

— Да. А дело такое: давай напьемся, а? А то последнее время я просто как на иголках. Ты же ведь слышала, что на мою квартиру… то есть не квартиру, а халупу по месту прописки… напали. Меня чуть не убили.

— Правда, что ли? — осведомилась я. — Кто?

— Не, о таких делах — не по телефону. Давай встретимся.

Я оглянулась в сторону захлопнутой двери квартиры, из которой я только что вышла, и почувствовала невероятное желание бежать от нее, бежать как можно дальше. В голове вдруг всплыла одна из фраз этого жуткого типа, этого Аладьина: «Я все равно прогуляться хотел…» Тем более, он сейчас под препаратом. Выследить? А будет ли толк? Вова звонит, а в его присутствии моя нервная система всегда расслаблялась. Правда, в последнее время Вова сам стал попадать в неприятности и заодно меня вовлекать… Так или иначе, решение созрело.

— Вот что, — сказала я. — Буду стоять на Московской, у кафе «Брудершафт». Знаешь такое?

— Да. Я там неделю назад справлял день рождения своего друга. Там пиво хорошее подают и бифштекс.

— Я буду поблизости, в машине.

— В своей машине? — лукаво спросил Вова Крамер. — Или в чужой?

Но мне было не до его двусмысленных шуток.

— В своей, — отозвалась я. — Красный «Фольксваген Пассат».

— У тебя же был «Фольксваген-Жук», и ты его очень хвалила, хоть и старенькая модель. Значит, сменила машину?

— Да, новую купила, — на автопилоте ответила я. — А «Жук» у меня и сейчас есть. На нем тетушка иногда ездит за город.

— Ездит? Сама? Да, она у тебя современная женщина. Ладно, договорились. Я минут через тридцать буду.

— Ты далеко?

— Не очень.

Я сложила телефон и нервно сунула его в сумочку. «Я все равно прогуляться хотел…» Эта аладьинская фраза криво и размашисто выцарапалась в моем мозгу, как ржавым гвоздем накорябанная на заборе. Куда он пойдет? Он до сих пор не сказал еще ни одного лживого слова: сбылось все! Даже то, что касалось моего телефона и входящего звонка, который на него и поступил.

Я не очень верю в экстрасенсорику, хотя в моей практике случались прецеденты, которые с некоторой натяжкой можно было отнести именно к этой сфере человеческого бытия. Нет, в экстрасенсорику я все-таки верю! А не верю я предсказаниям о будущем. Даже о ближайшем. Вроде того, что в следующие пять секунд на мой мобильный поступит входящий вызов.

…Когда я выходила из подъезда Аладьина, я была очень близка к тому, чтобы уверовать в предвидение будущего. Только что пообщалась с одним таким Нострадамусом…

* * *

Я недаром назначила Крамеру встречу возле бара «Брудершафт». Бар был в самом деле весьма приличный, однако же кое-что другое послужило решающим фактором для этого выбора: со стоянки прекрасно просматривалась арка аладьинского дома. Если Аладьин и правда пойдет погулять, то он выйдет только из нее. Если, конечно, не будет крутиться во дворе. Впрочем, если он будет топтаться там, он мне будет неинтересен. Он собрался куда-то. Куда же он пойдет?

Да еще в таком состоянии — под моим препаратом!

Без сомнения, на него как-то действует свет. Не зря он никогда не включает верхнего освещения. На улицу выходит, но в пасмурные дни. И эта фраза: «Испугался фонаря». Включенный электрический свет подействовал на него даже больше, чем мой препарат! Черт знает что! Одно неоспоримо, — я тряхнула головой, — одно не вызывает никакого сомнения: исполнитель — не он, и не мог человек, который на самом деле является неадекватным ли, блаженным ли, слабоумным, проделать все те сложнейшие операции по устранению лиц, перечисленных в моем списке.

Я вытащила список из кармана. Смутные, не до конца оформившиеся мысли вызревали в моем мозгу. Но будет ли логический конец этому процессу? Хотелось бы получить наконец ключик — невесомый такой, внешне малосущественный ключик, который отомкнул бы ситуацию, словно большой, добротный и неподатливый сейф.

В салон моей машины заглянули. Я даже вздрогнула, так углубилась в свои мысли. Впрочем, это, разумеется, был Крамер. Взял моду пугать меня!

Он прищурил глаза и некоторое время разглядывал мой грим. Я пришла ему на выручку:

— Я это, я! Садись. Машину узнал, а владелицу — не очень?

— Я думаю, — неспешно начал Вова с грузинским акцентом, неспешно усаживаясь в машину, — что такая маскировка свыдетельствует о ващей прынадлежности к левотроцкистскому блоку. Ми вас расстреляем. Как ви думаете, таварыщ Берия?

Я махнула рукой:

— Кроме товарища Берии, имеется еще сто претендентов на то, чтобы нас грохнуть. Ну, рассказывай, что там с тобой произошло?

— А что? — буркнул Вова. — Да ничего особенного! Пришел домой после того, как выпустили после допроса. Тебя-то вызывали?

— Да, я переслала показания, — неохотно отозвалась я. — У меня в этом ведомстве много знакомых. Лично светиться не стала. Так что у тебя произошло?

— Из квартиры меня выкинули, — сказал Вова. — Ее же для меня фирма снимала. И всех девчонок, которые со мной были, уволили. Разогнали всех.

— Как у Ани плечо? — спросила я.

— Нормально… Никак не можешь простить нам побега из твоей конспиративной квартиры? А плечо у нее ничего. До полного выздоровления далеко, но правой рукой шевелить уже может.

— Правое плечо… правая рука, — пробормотала я и вдруг увидела выходящего из арки человека. Человека в сером плаще, того самого, которого я ждала. Это был Аладьин.

— Вот что, Вова, — поспешно произнесла я. — Меня интересует один человек. Вон он идет. Я его выследить хочу. Боюсь, что он большой интерес для меня может представлять.

Крамер глянул в указанном мною направлении.

— А, этот? — осведомился он. — Который садится в троллейбус?

— Этот самый. Я еду за ним, а ты рассказывай по пути о своих злоключениях.

— Э, а «Брудершафт»? — разочарованно протянул он. — Я это… выпить хотел пивка, только… деньги вот…

— И ты хотел выпить за мой счет, — резюмировала я. — Это ясно. Ну не пойду же я туда в таком виде? Мне сейчас лет пятьдесят в таком прикиде можно дать. Подумают: мать с сыном. Или, того хлеще, старая кляча молоденького спаивает. Ладно, — махнула я рукой, — если все нормально закончится, будет тебе пиво. И даже водка. Только не сию минуту.

— Ну так поехали за троллейбусом, — буркнул он.

Аладьин вышел у автовокзала. Там он некоторое время потоптался у кассы, потом купил билет и сел на лавочку. Подошел автобус номер 256. На нем честь честью красовалась табличка: ТАРАСОВ — КРАМИНСК.

Краминск — городок в сорока-пятидесяти километрах от Тарасова. Ну что ж, последую за Аладьиным до конечного пункта. «Решил совершить прогулку…» Хорошенькая «прогулка»! Но ведь и тут — не обманул.

Глава 19 ГОРОДОК КРАМИНСК

— Наверное, показалось, — настороженно сказал Крамер, когда мы въехали на окраину небольшого городка, название которого отложилось в памяти каким-то раздавленным кляксовым пятном. — Может, никакого «хвоста» и не было?

Полдороги Вове казалось, будто нас кто-то «ведет». Хотя я, со своей профессиональной наблюдательностью и чутьем на подобные «хвосты», ничего не заметила.

— Теперь уже не суть важно, — сказала я. — Я за рулем больше трех часов, и что-то есть захотелось. Только кажется мне, что с этим Аладьиным мы еще досыта наедимся и завтраков, и обедов, и ужинов — по самое «не хочу»!

Вова взглянул на часы и сказал:

— Да уж, пора пожрать. Восьмой час. Пригородные автобусы вряд ли пойдут обратно так поздно. И куда этот твой Аладьин поперся на ночь глядя? Ты говорила, что он прогуляться хотел? Нехилая прогулочка!

— Это верно.

На улице было сумрачно. Густые, словно прокуренные сизые тучи висели низко, словно угрожали упасть с неба на тротуары. Черные полосы, делавшие небо похожим на шкуру леопарда, протянулись через серые покрывала осенних туч, моросил противный дождь, не сильный и не мелкий, напоминавший щупальца грязных медуз, шарящие по стеклу. Я включила «дворники», но все равно лобовое стекло залепляло мутной изморосью. Вести машину по сырой трассе было трудно и неприятно, неприятно тем более что нельзя было поддерживать высокую скорость на всех участках пути. Да и автобус, в котором сидел Аладьин, едва ли смог бы соревноваться в скорости с моей машиной. А я не любила тащиться, как говорится, почти пешим ходом: хорошая машина — она на то и существует, чтобы питать кровь адреналином скорости.

Но приходилось терпеть.

Автобус проехал мимо стелы с надписью «Краминск», похожей на огромный кариесный зуб, свернул направо и двинулся к конечной остановке примерно в двухстах метрах от стелы.

— Может, он в какую закусочную или гостиницу зайдет, — непонятно почему предположил Крамер, имея в виду, конечно, нашего странного фигуранта. Бедный Вова, кажется, тоже страшно оголодал. Он собирался еще в «Брудершафте» перекусить, да вот не сложилось.

Мы проехали вслед за автобусом по грязной улице, изобилующей колдобинами. Никаких закусочных я на ней не увидела, равно как не оказалось тут ни одного человека. Зато скелетом вымершего динозавра застыл металлический остов какой-то искореженной ржавой громадины: то ли краном был при жизни, то ли еще чем-то механизированным…

Единственным живым существом, которое я заметила, пока выворачивала на эту улицу (помимо тех, кто сидел в медленно тащившемся автобусе), был большой поджарый пес с облезлыми боками. Он копался в опрокинувшемся мусорном контейнере. Лежавшего возле той же мусорки мужика в рваной телогрейке и тапочках на босу ногу, густо выводящего носовые трели, я не сочла разумной живностью.

— Н-да… — разочарованно пробормотал Крамер. — Кажется, закусочную тут надо еще поискать… А этот Аладьин уж…

— Что за городишко! — вздохнула я, провожая взглядом и бомжа, и собачку, и ржавый скелет крана, и резко увеличила скорость. Фиксировать наличие живых существ на улице населенного пункта было делом довольно-таки затруднительным. Когда я, включив вторую передачу, пристроилась вслед за автобусом, на дорогу выкарабкалась какая-то ретивая старушка-аборигенка. Она приволакивала ногу и тащила внушительную тележку с каким-то скарбом. Машины она, по всей видимости, не видела, и мне стоило большого труда затормозить и не вылететь при этом с дороги, впечатавшись в деревянный заборчик или тем паче в стену дома.

Мою машину развернуло задом наперед и юзом протащило до еще одного мусорного контейнера, который тут же и опрокинулся. Крамера отбросило на спинку сиденья, он охнул, а старушка облаяла меня трехэтажным матом — о, наш провинциальный фольклор! — и скрылась за углом дома. Автобус в этот момент причалил к конечной остановке.

— Выходят, — буркнул Вова.

— Да вижу я!

Крамер отмахнулся от меня, и в этот момент из проулка прямо на нас выскочил черный джип. Он свернул прямо перед нами и, старательно объезжая все колдобины, медленно поехал по дороге. Эта, с позволения сказать, дорога была так узка, что я не могла обогнать невесть откуда появившегося монстра. Крамер затеребил мой локоть и стал бормотать что-то о том, что номера, кажется, те же, что у «хвоста» на трассе. Черный джип резко увеличил скорость, я, обрадовавшись, что можно ехать побыстрее, синхронно перешла на следующую передачу… но тут вдруг авто впереди резко затормозило, полетели ошметки грязи, я вдавила до упора педаль тормоза, но это уже не помогло. Моя машина проползла по грязи и послушно ткнулась в задний бампер джипа.

Судя по побелевшему вытянувшемуся лицу Крамера, звук удара прозвучал в его ушах погребальным звоном.

Кажется, все ясно…

Это случилось в пятидесяти метрах от злополучного автобуса, в котором сидел Аладьин.

— Твари, — выговорила я в сердцах, — подставились под меня! Точно, подставились. Быть может, это те самые, которые отделали под орех Карасева и этого, второго… Феоктистова. А может, и…

И я выразительно глянула на Крамера. «Может, и те самые, что посетили тебя, Вова, в твоей коммуналке», — вот что я хотела сказать, да не успела.

— Странно только: раз они пасут и охраняют этого Аладьина, почему он поехал на автобусе, а не в джипе, — проговорил Вова.

Впрочем, тут нам стало не до рассуждений.

Из джипа, отчаянно матерясь, вышел здоровенный толстый парень и в остервенении хлопнул дверью так, что едва не вылетело стекло. Я осталась сидеть на месте, Крамер, кажется, вцепился в собственные коленки, как утопающий за соломинку, и тихо осквернял пространство салона ругательствами. Парень из джипа бросил на меня злобный взгляд.

— Ты что же это, сука! — заорал он и со стремительностью, которую сложно было заподозрить в этом грузном, неуклюжем теле, подскочил к моей машине. — Ты куда прешь, шалава драная!

И, не утруждая себя дальнейшими разглагольствованиями, он рванул на себя дверцу моей машины так, что та с жалобным стоном сорвалась с петель и осталась в его руках. Крамер икнул, а мне подумалось, что, кажется, это вполне могут быть ребята из той же епархии, что накануне разгромили его дом. Кажется, он кого-то из них узнал.

Из джипа не спеша извлекли свои телеса еще три типчика: двое малопривлекательной внешности молодых людей с обритыми питекантропскими черепами, с телосложением по образцу «косая сажень в плечах», и невысокий белокурый хлопец со смазливым нахальным лицом и такой ядовитой улыбкой на красивых губах, что предыдущая парочка показалась мне вполне добродушной и безобидной.

Толстяк, оторвавший дверь моей машины, швырнул ее о грязный асфальт с такой силой, что стекло веерными брызгами разлетелось по всей улице, а в моих ушах поплыл жалобный звон.

Я нарочито медленно вышла из машины (сумочка с пистолетом — на плече) и произнесла, стараясь говорить сдержанно и миролюбиво:

— Куда же вы лезли? Смотреть надо, куда едете. Что ж ты не смотрел в зеркало, когда я на обгон пошла?

При этом я посматривала в сторону автобуса, где должен был сидеть Аладьин. Из него уже вышли несколько старушек и один пьяный мужичок в грязных донельзя сапогах.

Все вышедшие из автобуса смотрели в нашу сторону.

— Так что, ребята, давайте разойдемся миром, — предложила я.

— А она еще и речи говорить умеет, — произнес белокурый со все той же препоганенькой улыбочкой. — Мамаша (я была во всей той же «пятидесятилетней» амуниции), ты же попала, как Вильгельм Телль в яблочко на голове своего сынули! На такие бабки влетела, что и Бен Ладен не позавидует, будь он неладен. Кстати, с тобой вот хороший человек едет. Ты даже не знаешь, какой он хороший!

Я улыбнулась, хотя поводов для улыбок у меня было гораздо меньше, чем, скажем, у того же белобрысого. По крайней мере, так полагал он сам.

— Вот что, — проговорила я, — давайте-ка вызовем сюда молодых людей из ГИБДД и тогда и разберемся, кто куда попал и кто кому не позавидует.

Крамер, наверно, подумав, что негоже женщине объясняться, в то время как мужчина сидит в машине, высунулся из окна и сказал судорожно:

— Мужики, давайте спокойнее. Нужно сюда автоинспекцию, а если угодно, вот удостоверение у нее есть, и…

— Тогда уж сразу затребуем санкции международного Гаагского суда, — проговорил белобрысый и, достав из кармана небольшой синий футляр, нацепил извлеченные оттуда очки на переносицу и воззрился на меня с оскорбительным, откровенно издевательским интересом.

— Я вижу, что вы получили образование сверх положенных по профилю вашей деятельности пяти классов в десятилетке плюс пяти лет по ходке, — не удержавшись от сарказма, проговорила я.

— Так эта шалава еще и крысится, — проговорил один из бритого дуэта. В его голосе звучало удивление: вероятно, он, профессиональный выколачиватель денег из своих меньших (по размеру) братьев и сестер, не понимал, как одна женщина может возражать сразу четырем мужчинам. — Ладно, ты, баба, поезжай, а этого хлопца нам оставь. Понятно тебе, мамаша? Тебя мы не знаем и знать не желаем, а вот этот цыпик…

— В общем, так, — проговорил белобрысый, который, очевидно, был у них за главного. — По-хорошему не понимают. Я думаю, вам придется проехать с нами.

— Это куда еще? — тихо осведомилась я.

— Для решения проблемы долга. И оплаты моральных затрат, — сладко продолжал очкастый.

— А выломанная дверца будет включена в сумму долга? — неожиданно вмешался Крамер, не торопясь вылезать из машины.

Белобрысый равнодушно пожал плечами и произнес:

— В машину этого козла. А баба сама нарвалась. Ее тоже забираем, мало ли что…

И пошел к джипу, даже не дожидаясь начала исполнения своего приказа.

Толстый рванулся ко мне, и если бы я не выскользнула из зоны досягаемости его внушительного брюха, по-видимому, являющегося главной ударной силой этого молодого человека, то мне пришлось бы плохо: меня просто размазало бы по стойке кузова собственной машины. Но я успела — успела броситься влево и в полете врезать толстому под ребра, как «ножницами» бьют по мячу в падении футболисты. Взвилась моя старомодная плиссированная юбка. Толстый парень выпучил глаза, а вслед за ним — и все остальные. Наверно, никто не ожидал такой прыти от старой клуши! Хорошо еще, что я в полную старуху не загримировалась. Бабку-воительницу.

Участь футбольного мяча, по всей видимости, не вдохновила толстого, потому что он икнул, перегнулся вперед и впечатался лбом в ту самую стойку, тесного контакта с которой я только что избежала. Ударившись, он осовело попятился, поскользнулся в грязи и упал — да надо же, так неудачно, что его приложило — вновь головой, но уже затылком! — о бампер собственного джипа. Удар был такой силы, что отскочили и повисли номера, болтаясь на одном уцелевшем креплении.

Кстати, номера-то оказались навесными, фальшивыми. Под ними были другие — чистенькие, не забрызганные грязью. Московские!

Я успела бросить только один взгляд на эту картину. Двое бритых оказались не такими уж медлительными и громоздкими, как можно было предположить. Один мгновенно встал в боевую стойку каратиста и попытался достать меня ударом правой ноги. Второй оказался еще оперативнее: он выхватил из-под куртки пистолет и, направив на меня, заорал:

— Лежать, сука, замочу!

Но выстрелил не в меня, а в Крамера, который сидел в машине. Хотя Вову, кажется, белобрысый потребовал взять живым. Пуля рассадила лобовое стекло и наверняка угробила бы Вову, если бы он сохранял прежнее положение. Но, на его счастье, он слишком впечатлился моим мастерским ударом, отчего и высунул в окно физиономию с всклокоченными волосами и выпученными глазами. Пуля всего лишь продырявила подголовник кресла.

После этого и худший идиот, чем мой Вова Крамер, понял бы, что из машины пора вываливаться — с прямой целью сохранить в целости и сохранности голову, задницу и прочие органы. Он открыл единственную уцелевшую переднюю дверцу — и плюхнулся в грязь, разбрызгивая жирные ошметки. Дальше наблюдать бултыхание г-на Крамера в грязи и водяных брызгах я не могла. Потому что один из амбалов накатил на меня, как на шарнирах, на коротких мускулистых ногах и выбросил вперед мощный, размером с недозрелый арбузик, кулак. Если бы он попал мне в лицо, то мне, несчастной хрупкой девушке, потребовались бы в лучшем случае услуги стоматолога и пластического хирурга, а в худшем я просто поступила бы на попечение патологоанатома. Но, к счастью, я не была ни несчастной, ни такой уж хрупкой. И потому я успела уклониться от наглого выпада. Дикая ярость вскипела во мне. Тем более — пока я тут барахтаюсь, может ускользнуть Аладьин, на которого я потратила столько времени.

А тут эти уроды мешают!

Ничтоже сумняшеся я ударила моего соперника в солнечное сплетение. Он молча отскочил и, приложив ладонь к животу, согнулся «крючком». Второй здоровяк, стрелявший в Вову, увидев, как я приложила его напарника, не стал мудрствовать, а просто прицелился в меня. Я упала и бросилась ему в ноги. Ничего иного мне не оставалось. Мой хитрый маневр сбил его с копыт. Я изогнулась и пнула его ногой в кисть, выбив пистолет.

Он рыкающе взвыл и схватился за покалеченную кисть. Подоспевший Крамер с силой ударил его ботинком под коленную чашечку. Парень рухнул, как будто его приложили остро отточенной косой.

Были в моем горизонтальном положении два минуса. Во-первых, я вся перемазалась в грязи. Во-вторых, я не успела уклониться от тычка толстяка, который очухался от удара о стойку и с багровым, оплывающим кровью шрамом на лбу ринулся в атаку. Здоровенная ладонь с короткими пухлыми пальцами, как резак гильотины, рухнула мне на шею жестким, как полено, ребром. Ощущение было примерно таким же, как если бы на меня из окна сбросили массивный цветочный горшок, скажем, с карликовой пальмой.

Я рухнула на асфальт и в ту же секунду почувствовала непереносимую, раздирающую боль в левом боку — вероятно, мне хорошо всадили под ребра. Несдобровать бы мне совсем, но тут на меня полилось что-то теплое, липкое, я машинально дернулась в сторону, и на асфальт, где я только что лежала, рухнула массивная туша толстяка. И вдруг промозглый воздух был словно рассечен пронзительным воплем. Глухой всхлип липкой осенней грязи резко оборвал его.

Превозмогая боль, я поднялась и стряхнула с одежды грязевые лепешки. Осталось на мне раза в три больше мусора. Я увидела Вову Крамера: держа в руке монтировку, он как раз замахивался на одного из амбалов. А перед этим он, похоже, проломил череп толстяку. Тот, на кого замахивался Крамер, вдруг взвизгнул тонко, по-бабьи, но этот звук был заглушен внезапным ревом движка джипа, вееры грязи полетели из-под колес, взвился мутный сноп брызг, и джип унесло. Уехали!

В грязи остался валяться только толстяк, которому Крамер действительно проломил череп злосчастным ударом монтировки. Туша его неподвижно валялась на бордюре, и из-под нее выбегал тоненький темный ручеек, растекаясь на несколько струек. На обочине дороги перекатывался с боку на бок один из амбалов с поврежденной Крамером ногой. Он стонал и корчился на асфальте, схватившись обеими руками за колено. Несчастного, кажется, посчитали лишним в салоне джипа. Этот белобрысый посчитал. Да, он у них главный.

Крамер встал на четвереньки и начал как-то по-собачьи отряхивать грязь с плаща.

— Ну и ну… — выдохнула я. — А ты еще говорил… что тебе показалось насчет «хвоста»!

Крамер, все еще сидя на асфальте, взглянул на картину недавнего побоища и, разведя руками, выговорил лишь:

— Ну, блин!..

— Как сказал слон, наступив на Колобка, — зло откомментировала я.

— Эти уроды были в моем доме, они хотели меня сцапать или просто грохнуть, — сказал он. — По крайней мере, вот этот, белобрысый, там был! Честное слово, мне надоели эти батальные сцены! Ну сколько можно! Хотели, называется, попить пивка в хорошем кафе, в «Брудершафте»!

Я оглянулась в сторону автобуса и увидела удаляющуюся от него фигурку в сером плаще. Аладьин, конечно же, это он! Я кивнула Вове:

— Последи за ним! Потом звякнешь мне на мобильный.

— Раскололи твой мобильный, — сказал тот без особого оживления. — Черт с ним. Постараемся быть побыстрее! Но только прежде я пару вопросов задам ребятишкам…

Задавать эти вопросы толстяку с пробитой головой, лежащему носом в луже, было бы явно бессмысленно. Потому я и Крамер направились к парню с поврежденной ногой.

Я, наклонившись над ним, приставила пистолет к его голове и сказала:

— Ну, кто вас послал? Кто?

— Да пошла ты! — прохрипел он, не проявляя ни малейшей фантазии в своем коротком ответе.

— Вы из Москвы, — сказала я. — У вас московские номера под фальшивыми тарасовскими. Кто вас сюда прислал?

Белобрысый продолжал отрицать все на свете.

— Вот что… ты, — с трудом проговорил парень, — я вам все равно… так что не… а ты, сука!.. — рявкнул он на меня так, как будто не лежал в грязи с перебитой ногой, а стоял надо мной с пистолетом и выбивал из меня нужные сведения. — Ты, тварь, вообще радуйся… ты полезла не в свое дело! А я, — неожиданно спокойно прибавил он, — а я все равно ничего не знаю, так что можешь не корчить из себя следака.

Крамер вдруг коротко размахнулся и пнул его ногой с такой силой, что парень дернулся и потерял сознание.

— Зачем? — воскликнула я. — Он… сказал бы…

— Что я, с ним сюсюкаться буду, они меня чуть не убили… — ответил он с яростью. — К тому же, ты сама говорила, что у нас нет времени. Посмотри, где он, Аладьин этот. Кажется, пошел туда.

И он ткнул пальцем в серую пелену усиливающегося дождя.

— Ты прав, — решительно сказала я. — Нечего терять время. Поехали!

И я направилась к машине. Видок у нее был еще тот: дверь со стороны водителя оторвана, лобовое стекло прошито пулей, капот забрызган грязью — не определить, какого, собственно, цвета моя многострадальная машинка.

Старушки и пьяный дедок промокли под дождем, но от интересного зрелища оторваться не смогли. Теперь же медленно потянулись в разные стороны. Тема для разговоров на ближайший год теперь у них появилась. И превосходнейшая! Крамер подобрал валяющуюся в грязи дверцу и сунул ее в багажник.

— Агхиневегно, — визгливо добавил он, выбрасывая вперед руку с указующим пальцем, — не по-магсистски! Опогтунисты! Это меньшевистские штучки!

— Ты, Вова, неисправим, — устало сказала я.

Глава 20 ПРИЯТНЫЙ РАЗГОВОР НА НАДГРОБНОЙ ПЛИТЕ

Аладьин шел по дороге. Его серый плащ развевался на ветру. Я задумчиво произнесла:

— Кажется, понятно, куда он направляется.

— И куда? — осведомился Вова.

— На кладбище!

— Как бы нам с тобой туда не загреметь не вовремя, — буркнул он, — а то в последнее время все словно сговорились отправить нас в этом направлении. Вот и сегодня…

— Ты, кстати, так и не сказал, что они к тебе так привязались? Да еще с московскими номерами. Ты же в свое время жил в Москве?..

Он заметно скривился:

— Да ты в свое время тоже жила в Москве, если уж на то пошло, Женя. И вообще…

— Ладно, — сказала я. — Потом поговорим.

А Аладьин все шел вперед. Он брел, опустив голову, и глядел себе под ноги.

Я оказалась права относительно его маршрута.

Маленькое местное кладбище располагалось на холме, рядом с котловиной, которую последние дожди превратили в настоящее болото. Несколько участков, размещенных на просевшем пласте почвы, ушли под воду. И то, что предстало передо мной в рассеянном вечернем свете сквозь клочковатые тучи, уцелевшие после недавнего дождя, оказалось неожиданно жутким. Черная громада кладбищенского холма, изогнутый металлический хребет ограды, черная щетина леса неподалеку — все это казалось неописуемо далеким от малейшего очага цивилизации.

— Мрачновато тут, — сказал Вова Крамер. — А наш подопечный-то куда делся? Включи фары!

Дальний свет фар отразился от спокойной глади воды, над которой там и сям торчали покосившиеся разлапистые деревца, черные кресты и ограды — и выхватил из клубящегося полумрака несколько могил, силуэты деревьев и метнувшуюся вдоль ограды темную фигурку. Свет вспугнул ее, словно зайца. Фигурка качнулась и побежала в глубь кладбища.

— Ну вот, спугнули! — недовольно сказала я.

— Таинственный тип, — отозвался Крамер. — Только мне кажется, зря мы сюда приперлись. Только проблемы себе заработали! С этими уродами! Единственное, конечно, что мы можем узнать… чью могилу он посетит? Потому что…

— Мне тоже кажется, — перебила я, — что Аладьин — это кличка, псевдоним. Наверно, ходил с этой лампой, а самая известная по сказкам лампа — лампа Аладдина. А кто-нибудь не понял, решил, что Аладьин — просто фамилия такая.

Крамер неуверенно кивнул.

Я вышла из машины.

— Пойдем. Глянем, где он там. Только, толку от этого будет…

Под ногами была чахлая, словно изжеванная желтая травка. Торчали лопухи. Покосившийся, ушедший в воду край маленького кладбища выглядел жутко: торчащие из воды, словно призрачные тени из слепого матового зеркала, кресты, памятники, голые осклизлые кусты и оградки. А над всем этим в напоенном стылым безмолвием воздухе висела впаянная в черный холм тень старой часовенки, вокруг которой было сосредоточено наибольшее количество могил.

Кажется, именно в том направлении ушел таинственный человек, которого мы так тщательно (и, похоже, безуспешно) преследовали.

— Да, тут невесело, — сказал Вова, оглядываясь по сторонам. — Лично мне даже больше нравилось в бункере у этого… у Маркаряна. Хотя кисло и там, и там. Хрен редьки не слаще, что называется.

— Вова, не зуди под ухо, — раздраженно сказала я. Под ногами чавкала вода, а я была так изваляна в грязи, что любая свинья на моем фоне показалась бы английской леди. — И так тошно, а тут еще ты со своим хреном!

Фраза прозвучала двусмысленно, Вова фыркнул. На этом обсуждение прекратили, и дальше наша прогулка по кладбищу проходила в молчании. На одну секунду мне пришла в голову идиотская мысль, что Аладьин на самом деле — покойник и пришел по месту прописки, на здешнее кладбище. Отсюда и все мистические штучки в этом деле!

Нет надобности говорить, что я ненадолго застряла на такой точке зрения.

Мы прошли еще немного и почти наткнулись на Аладьина. Быть может, мы и не заметили бы его, приняв его фигуру за валун или за неуклюжий памятник, так он сливался с грязью… но Вова Крамер вынул из кармана электрический фонарик. Луч этого-то фонарика и выхватил из темноты коленопреклоненного Аладьина.

Он был внутри небольшой, слегка покосившейся оградки. Стоял прямо на надгробной плите, спиной к памятнику. Он опустил голову низко-низко, с длинных черных волос стекала вода, попадая ему за воротник, но он, казалось, не замечал этого.

Лампа — поцарапанная, в нескольких местах закопченная керосиновая лампа — стояла рядом с ним на надгробной плите. Я некоторое время разглядывала его, он поднял голову и, не выказав никакого удивления, сказал:

— А, это вы. Ну зачем светить мне в глаза? Я не хочу светить в глаза, и вы не светите. Вас не хотят убивать, — вдруг взглянул он на меня, — но, наверное, придется, потому что вы разрушаете все.

Я застыла в неподвижности от этих диких слов. Язык мой сперва закостенел, а потом вдруг сам по себе брякнул:

— Может быть, Аладьин, вы мне и скажете, как именно я умру, а?

— Солнце светит, — бормотал он, — вода течет, снег идет… Все, все за меня. Что? — вскинулся он, и его длинный безволосый, почти женский подбородок попал в полосу света Вовиного фонарика. — А, это? Я не хочу ничего знать. Мне просто говорят, а я не могу уклониться. Хотите… вы умрете сегодня ночью? — спросил он. — Впрочем, вместо вас может умереть кто-нибудь другой, если у него желтые носки. Да, может быть, и так.

— Что-о? — воскликнула я. — Как? Откуда ты узнал про желтые носки? Что значит — желтые носки?!

— А что ты так всполошилась, — произнес Вова, — какие еще желтые носки?

— Дело в том, — волнуясь, произнесла я; Вова меня внимательно слушал, в то время как Аладьин сидел с совершенно отсутствующим лицом, — дело в том, что, когда мы удрали из загородного дома Маркаряна и ночевали на моей, так сказать, конспиративной квартире, я дала Маркаряну…

— Чев-во? — возопил Вова.

— …я дала Маркаряну желтые вязаные носки, — продолжала я, не замечая еще одной сомнительной двусмысленности Крамера, — потому что у него, у Гамлета, мерзли ноги. А ты слышал, что только что сказал вот он… Аладьин.

— Слышал… А что он сказал?

— Он сказал, что я, если захочу, могу умереть сегодня ночью. Но вместо меня может умереть кто-нибудь другой, если у него есть желтые носки! Понимаешь? У него, — я кивнула на Аладьина, все так же безучастно сидящего на могильной плите, — не бывает обмолвок, случайных фраз и слов, которые говорятся просто так. И все — ВСЕ — сбывается! Это тебе могли бы подтвердить хотя бы Бармин и Мельников. Если Аладьин упомянул про желтые носки, то он упомянул про ТЕ САМЫЕ желтые носки. Мелочь, но на таких вот жутких мелочах строится все!

— Ну, Женька, ты совсем встала на точку зрения мистиков, фаталистов и оккультистов, — небрежно сказал Крамер, но нечто в его тоне показало, что он сам относится к этим совпадениям серьезнее, чем говорит.

— Я не понимаю, откуда он взял идею про эти проклятые желтые носки, — продолжала я. — И у него спрашивать бесполезно. Но знать о них и о том, что Маркарян спал в них, мог только тот, кто был на конспиративной квартире в ту ночь, когда там ночевали я, Аня… ну и ты, Вова!

Крамер недоуменно кашлянул.

— То есть ты хочешь сказать, — запинаясь, начал он, — что или я, или Аня… сообщили этому типу, которого я вижу в первый раз…

— И я его вижу в первый раз, — вдруг заявил Аладьин, — а татуировка у тебя дурацкая. Забей ее! Не люблю огорчать людей, — как-то потерянно добавил он.

Вова только развел руками и пробормотал:

— Чертовщина какая-то… откуда он…

— Вот что, Вова, — резко выговорила я. — Мне кажется, что нам не сейчас нужно копаться во всем этом дерьме, а необходимо вернуться в Тарасов. И я знаю, куда мы поедем! Нельзя терять ни минуты. Двигай!

Мы уже почти дошли до машины (отстал только Аладьин), как вдруг я резко развернулась и направилась назад. Крамер непонимающе окликнул меня:

— Ты куда?

— Сейчас вернусь.

— Сама же говорила, что надо побыстрее возвращаться в Тарасов…

Но я только отмахнулась от него и решительно направилась в ту сторону, откуда мы только что пришли. Пелена дождя застилала обзор. Я вошла в ограду и, наклонившись, протерла табличку на могиле, возле которой сидел Аладьин. И прочла: «Николай Сергеевич АКИМОВ. 1951–1997».

Глава 21 РАЗВЯЗКА

Неудивительно, что всю дорогу в Тарасов я молчала. Фамилия, написанная на могиле, располагала именно к молчанию. И я не хотела озвучивать снедающие меня подозрения. Более того, молчал и Аладьин. Он, кажется, вообще уснул на заднем сиденье, что, собственно, было неудивительно. Вряд ли он мог сделать то, что я посчитала бы удивительным. Сильнее, чем он, меня уже не удивишь.

На въезде в Тарасов Крамер сказал:

— Мы едем к Маркаряну?

Я повернулась и произнесла:

— А ты с чего это взял?

— Да так, знаешь ли. Наверное, нам в голову пришли сходные мысли…

— Не думаю, — сухо сказала я. — И вообще, когда в голову приходят одинаковые мысли, это чрезвычайно скверно.

Не знаю, отчего, но тут Вова Крамер, к которому я всегда относилась с доверием, засмеялся, и его смех дребезжаще звякнул, как треснувшее стекло.

Я сжала зубы…

Маркарян обитал в пятиэтажном доме на окраине Тарасова. После дождя дорога превратилась черт знает во что. Проехать по ней без проблем, вероятно, было бы возможно только на танке. Танком я не располагала, но стремилась вперед с диким упорством. Не доехав метров тридцати до подъезда Маркаряна, я увязла в грязи настолько, что поняла: дальше не продраться. Ничтоже сумняшеся я выскочила из машины и припустилась по лужам, благо терять мне было уже нечего. Ведь на окраине городка Краминска я извалялась так, что хуже просто некуда было. Я ворвалась в подъезд и одним махом оказалась на третьем этаже. Жуткое предчувствие сжало мне грудь.

Простенькая крашеная дверь квартиры, снятой мною для Маркаряна (на его деньги, конечно)… С одного взгляда я поняла, что она только прикрыта, а не заперта на замок. Очень плохо! Мягким тычком ноги я распахнула дверь настежь, синхронно наставив туда дуло пистолета. Никого и ничего. Конечно, могло такое быть, что неизвестный киллер хитроумно оставил бы здесь мину, взрыватель которой срабатывал бы при открывании двери — после взрыва в бассейне Маркаряна можно было ожидать решительно всего. Конечно, едва ли… На этот случай я отскочила тотчас же, как дверь с легким скрипом отворилась. Подождала, проскользнула в прихожую, четкими движениями предусматривая малейшую возможность нападения. Дуло пистолета мелькнуло в воздухе, поочередно фиксируясь во всех направлениях.

…Наверно, смешно и странно было бы смотреть со стороны, как отточенно и плавно двигается перепачканная в грязи женщина, выглядевшая на пятьдесят лет и одетая черт знает во что.

В последней комнате двухкомнатной квартиры меня ждал сюрприз. И сложно было бы отнести его к приятным.

В кресле сидел Маркарян. Неподвижно. Да и не мог бы он сидеть «подвижно». Он был опутан леской, конец которой был протянут через абажур. Свешиваясь с лески, перед самым носом Маркаряна красовалась граната. Гамлет сидел в чрезвычайно неудобной позе, приподняв руки и откинув назад голову: так была натянута леска. Он, конечно, мог попробовать занять более удобное положение, однако при таком раскладе леска потянула бы за чеку гранаты и выдернула бы ее.

Естественно, Гамлет Бабкенович не хотел такого исхода. Потому он сидел, выпучив глаза, и не сводил глаз с угла комнаты.

Я тоже посмотрела туда и тут же отпрянула за дверной косяк. Впрочем, тех долей секунды, за которые я «засекла» мизансцену в комнате, мне хватило, чтобы разглядеть, КТО сидит в углу.

Без сомнения, это был киллер. Это он убил Маркаряна-старшего и Пугачева, потому что он был в загородном доме на юбилее Гамлета Бабкеновича. И, быть может, это он убил Бармина и Мельникова. Наверное, без его участия не обошлось и происшествие с незадачливыми Феоктистовым и Карасевым. Судьба бывшего хирурга, бывшего психоаналитика и уже бывшего человека Кругляшова, быть может, тоже оказалась вложена в эти ладони, в которых я успела увидеть пистолет. Да, настоящая машина для убийства. Настоящий киллер. Он… впрочем, почему ОН, если «машина для убийства» — женского рода. ОНА. Да, она.

Аня. Девушка с перевязанным плечом. Она.

* * *

— Не прячься за косяком, Женя, — выговорила она, не шевелясь. — Ты одна?

— Там, в машине, остались Крамер и…

— Я поняла, — перебила она. — Только вряд ли в машине. Вряд ли.

Словно в доказательство этих слов за моей спиной возник Крамер, но я неуловимым движением сшибла его с ног и толкнула в комнату. Он упал на ковер, едва не отдавив ноги Маркаряну. Ноги, на которых красовались желтые носки.

Я направила на него пистолет. Крамер сплюнул кровь с прокушенной при падении губы и сказал с досадой:

— Нет, ну зачем же… Мы все хотели тебе объяснить. Если бы было иначе, то мы не присутствовали бы. Тогда из всех тех, кто присутствует здесь сейчас, скорее всего, некоторые были бы уже мертвы. А может, и все.

— Я буду вести с вами разговор только в том случае, если Аня… или как тебя лучше называть?.. выкинет из своих мозгов глупые мысли, а из рук — пистолет. А Вова пла-авненько снимет гранату и передаст ее мне. После этого уже можно о чем-то говорить.

— Хорошо, — сказала Аня, кидая пистолет к моим ногам и морщась от боли в простреленном плече. — Возьми его, он даже с предохранителя не снят. Вова, делай то, что она тебе сказала.

— Я что-то не поняла, ребята, кто из вас главный.

— А это важно?

— Да нет, — покачала я головой и убрала подальше гранату, осторожно переданную мне Крамером. — Ну, хорошо. Теперь можно и поговорить. Честно говоря, я не надеялась, что может обойтись без стрельбы. Но вы оказались более предусмотрительными.

— Ты что, раскусила Вову?

— Были подозрения, но они материализовались только там, на кладбище в Краминске.

— Да, там наши похоронены, — серьезно и спокойно сказала Аня, — по папиной линии. Он ведь родом из Краминска. Честно говоря, я рассчитывала на то, что ты сюда приедешь…

— Да, я вижу. Дверь оставила открытой. К тому же если бы ты хотела убить Маркаряна сразу, то не стала бы обматывать его леской и привязывать гранату для вящего психологического эффекта. Ясно. Я так понимаю, что тебе, Аня… или лучше звать тебя Ирой?.. — я выразительно оглянулась на Крамера и добавила: — …и тебе, Вова, что-то от меня надо. Не могу пока что четко сформулировать, но, наверно, это связано с теми наездами, которые на Вову покатились один за другим. Вот, например, сегодня.

— Сегодня? — вскинула голову девушка.

— Да, Аня… — Тут Крамер махнул рукой и с усилием поправился: — Ну, Женя уже поняла… Да… Ира.

— Я поняла ровно столько, чтобы приехать сюда вовремя, — я особенно выделила голосом слово «вовремя». — Хотя многие из отсутствующих здесь не согласились бы с таким определением. Насколько я понимаю, — медленно произнесла я, глядя на Аню-Иру, — ты Ирина Акимова, а человек, который проживал в квартире 12 под полуфамилией-полукличкой Аладьин, — это твой брат Сергей?

— Да, — сказала она. — Сергей. Иди сюда, Сережа! — позвала она, и показалась знакомая фигура в сером плаще. Я обернулась и увидела, как дрогнули и поползли черты его лица при этом имени. Аладьин сел на ковер. Отвернувшись к стене, он молчал. Ира проговорила:

— Вот что с ним стало. Я думаю, Женя, что ты уже раскопала многое про нашу семью, мне Вова говорил…

— Вова вообще много говорит, — процедила я.

— Ровно столько, сколько нужно для того, чтобы выжить, — с нетипичной для него (по крайней мере, в моих глазах) серьезностью ответил он.

— Ладно! — перебила его я. — И так понятно. В свое время группа Маркарян — Бармин — Мельников поставила на большие бабки вашего с Сер… вот с ним отца. Вдохновителем «кидалова» был Маркарян-старший. Он получил деньги сполна, но группа товарищей, которым был нужен капитал для продолжения бизнеса, решили — пусть барыга поделится. Дескать, сумел отдать жадному старому армянину Бабкену, который не хотел делиться деньгами даже с собственным сыном, — даст и нам. Николая Акимова задержали, — продолжала я, — и задержание оформлял Мельников, который тогда еще работал в органах. Потом тот же Мельников выпустил Акимова под подписку о невыезде, то есть оформил его освобождение именно таким образом. На самом деле Акимов перекочевал в руки людей Маркаряна, а вскоре он был найден мертвым. Зверски убит. Несмотря на горе семьи, однажды в офис вдовы Николая Сергеевича, владелицы салона и наследницы капиталов покойного, Светланы Петровны, явились трое хорошо одетых и чрезвычайно учтивых молодых людей…

— Так все и было! — вырвалось у Иры.

— Трое молодых людей, а именно, присутствующий здесь Гамлет Бабкенович Маркарян, далее — Алексей Бармин и Анатолий Мельников, и заявили вдове, что ее покойный муж остался им должен. Говорил, наверно, Бармин, человек чрезвычайно компетентный в вопросах финансов, заемов и кредитов. То есть — БЫЛ компетентным.

— Да, он представил документы, что отец брал большой кредит, и… В общем, к документам не придерешься. А ведь отец уже отдал долг Маркаряну-старшему! Но его убили, а оформить возвращение денег документально то ли не успели, то ли не захотели.

— А скорее всего, и то и другое, — отозвалась я. — И сколько они вам поставили на выплату?

— Миллион, — сказала Ира. — Ровно миллион долларов. Нет, мы не бедствовали, если бы мы собрали все наше имущество, то смогли бы отдать, и еще что-нибудь осталось… мало, но осталось бы. Но мы не стали отдавать, потому что знали: отец рассчитался с ними! Другое дело, что мы не могли этого доказать. И тогда нам поставили ультиматум. Мама хотела отдать деньги, но мы с Сергеем молодые тогда были, амбициозные, только что из Москвы приехали, мы ей и сказали: не грусти, мама, мы с этими провинциалами разберемся. Мы ничего никому не должны!

— И ошиблись.

— Да, — подтвердила она. — Ну что ж… остальное ты знаешь, Женя.

— Знаю, — сказала я. — И что стало с вами дальше… после всего этого?

— Мне… мне удалось убежать из города, — быстро заговорила Ира. — После того, что они со мной сделали, я хотела покончить с собой… но… взяла себя в руки. В Москве я до того работала моделью, понятно, что теперь путь назад в модельный бизнес был закрыт. Сильно они меня… изуродовали, эти!.. Но все-таки не так, как… вот его, Сережу. Сережа долгое время находился в больнице, потом его перевезли в Москву. Уже с помощью моих… новых покровителей. Мне удалось отлежаться, привести себя в порядок… правда, над моей внешностью пришлось изрядно потрудиться. Сделать несколько пластических операций. Естественно, не за просто так. Добрый дядя, который давал мне деньги на операции, оказался руководителем частной силовой структуры, которая вербовала себе кадры из… из людей с особой психологической… В общем, вы меня понимаете! — вырвалось у нее. — Его фамилия Рюмин. Может, когда-нибудь приходилось слышать?

— Насколько я могу сказать, — медленно произнесла я, — Александр Сергеевич Рюмин, отставной полковник КГБ, до последнего времени курировал в Москве некую организацию, которая именовалась красивым словом «Светотень». Я с ним лично не знакома, но, когда я работала в спецслужбах, его как раз увольняли по одному разгромному делу. Расстреляли бы, не рухни Союз.

— Я и попала в эту «Светотень», — сказала Ира. — Там готовят киллеров. Очень просто. Если человек зажился и его надо убирать, посылают киллера. Как разносчика пиццы — на том же бытовом уровне. Вот так.

— И тебя послали в Тарасов. Кто был главной мишенью?

— Главной мишенью был Пугачев, — коротко ответила она. — Желательно вместе с Маркаряном-старшим. В его родном городе Самаре к нему не очень-то подберешься, но он часто выезжал в Тарасов, и решено было «зачистить» его здесь. Все было подготовлено так, что не подкопаешься. Я приехала в Тарасов за месяц до этого дня. Меня тут же устроили в модельное агентство, где работал Вова. Крамер — тоже наш человек, только на другом уровне. Пониже. Я начала подготовку. Детали выкристаллизовывались. Я не боялась, что меня узнают: стала совершенно неузнаваемой, после того как меня чуть ли не всю перекроили под ножом пластического хирурга. Так вот, Вова, оказывается, был давно и близко знаком с Маркаряном-старшим. Поставлял ему девочек из собственного агентства. Он знал про этот бункер под бассейном. Я уже решила, что Маркарян не умрет просто так. Конечно, это проявление непрофессионализма, когда основной целью поставлен Пугачев, а все мысли сосредоточены на подобной мишени, на Бабкене Маркаряне…

— Я вижу у вас еще одно проявление непрофессионализма, — сказала я. — Об устранении Мельникова, Бармина и прочих вас вообще никто не просил. Это ваша собственная инициатива. Не так ли, Ирина?

— Называй меня лучше Аней, как прежде, — сказала она, отворачиваясь.

— Хорошо, Аня. Пусть будет Аня…

— Дело в том, что все эти Бармины, Мельниковы и прочие сволочи могли остаться в живых, если бы… Словом, в Тарасове уже около года жил мой брат. Он дал мне понять еще тогда, в Москве, что хочет жить здесь. Он настаивал. Я и отправила его в Тарасов. Вова все сделал как надо.

— Так это ты, Вова, снимал ту квартиру… двенадцатую?

— Да, — сказал он. — Очень просто. У своего же хозяина. У своего босса, господина Купцова, мерзкого сутенера… То есть хозяина модельного агентства.

— Так вот оно что! — воскликнула я. — Владелец квартиры и босс Крамера — одно и то же лицо, Купцов Игорь Геннадьевич?!

— Да. Я знал, что он сдает квартиру в доме на Московской. Снял. Деньги прислала Аня. Сережа там поселился. Ему понравилось, и он сказал, что будет там жить всегда. А чтобы Купцов не вздумал валять дурака, выселять его или еще что, Аня попросила меня немножко прессануть босса психологически… Ну, ты это тоже знаешь.

— Да, конвертики на тумбочке, видеокамера, мультфильм про Аладдина.

— У меня были ключи от его квартиры, — сказал Вова. — Вот и все. Как я их получил, это неважно. Они у меня уже давно. В общем, Купцов мне их по пьянке дал, чтобы я ему девочек привез еще до его прихода. Я и сделал копии. Мало ли… Ну, вот и пригодились.

— Понятно, — мрачно сказала я. — А потом так вышло, что по соседству с Сережей купили квартиры все его…

— Все его палачи, — быстро сказала Аня. — Я думаю, все — таки есть бог на свете! Я подумала: если из всех вариантов эта троица купила квартиры именно там, рядом с моим братом, значит, в этом что-то есть.

— А теперь главное, — сказала я. — Я так понимаю, что Сергей ничего никому не предсказывал. Он просто… каким-то образом… слышал ваши, Аня, мысли. Точнее — их обрывки.

— Это у нас с детства. Мы же близнецы! А подобный феномен близнецов известен и закреплен медицински. Близнецы могут чувствовать одно и то же. Если у одного что-то болит, у второго может заболеть то же самое. Мне прострелили правое плечо…

— А у него тоже ныло это самое плечо, — задумчиво сказала я. — Ясно. Я до последнего отбрасывала мысль об этой… телепатической связи между вами. Не люблю я таких штук. Но что делать, коли уж они существуют? Теперь все понятно. Когда он говорил о роликах, о Ереме, то просто потому, что вы, Аня, в этот момент думали о том, как будете устранять Бармина и Мельникова. Например, он смог угадать, когда именно мне позвонят на мобильный, потому что в этот момент Крамер, который и звонил, сидел рядом с тобой, Аня, и ты знала, куда и кому он звонит.

— Совершенно верно…

— Да, и этот штрих вызвал у Маркаряна-младшего мистический ужас. Он не мог понять, как это его сосед угадывает самые тонкие детали будущих смертей его друзей! А он просто доносил до вас обрывки размышлений киллера: его собственной сестры. Действительно, это поражает. А ты… ты ведь тоже должна его чувствовать?

— Да. Немного. Он слышит и ощущает меня гораздо острее. Особенно после того, как его… как с ним… Этот ублюдок Кругляшов пытал его светом и жуткими препаратами, ломающими волю. Хотели узнать номера счетов… и вообще… Сережа у многих вызывал злобу. У него был блестящий интеллект! С тех пор как он превратился в этого Аладьина, он боялся электрического света… и с тех пор он стал чувствовать меня так, как будто в него впихнули еще и мои собственные ощущения. Я, например, чувствую боль как-то ослабленно, как бы приглушенно. Я подозреваю… не знаю, как это получается, но мне кажется, что он часть моей боли берет на себя. Поэтому… поэтому все… вот так.

— Значит, Кругляшов…

— На Кругляшова я наткнулась совершенно случайно, — сказала Аня. — Мне не спалось в ту ночь, и я бродила по городу. И столкнулась с ним. Я же говорю, есть бог на свете! Особенно если учесть, что я встретила его под щитом «Короля Лира», гипермаркета, который принадлежит вот этому козлу…

Она кивнула на Маркаряна.

— Да, — сказала я. — Все сходится. Киллер выехал на задание, а вместо этого устроил вендетту по личным соображениям. Близость родных мест встряхнула старые воспоминания и растравила старые обиды. Наверное, именно из-за этих отклонений от задания у вас и возникли неприятности. Так?

— Так, — сказал Вова Крамер. — Наверно, прослышал наш гражданин Рюмин, что мы тут беспредел творим, и прислал своих людей. Только по ряду причин, то смешных, то печальных, им не удалось нас достать. Сегодняшние ребята, те, на дороге, из рюминской команды.

— Да, я уже давно подозревала, что ты очень непрост, Вова, — сказала я. — Кстати, а какую роль сыграл во всем этом гражданин Бессонов?

— А, этот? Он обеспечивал прибытие Пугачева. Конечно, он не знал, для чего. Но, наверное, предполагал. Имен исполнителей ему, конечно, не говорили. Мотивов «зачистки», конечно, я не знаю. Я ведь только винтик во всей этой системе, — сказала Аня. — Разумеется, меня и Крамера собираются теперь убрать. Все-таки напачкала я тут, в Тарасове, много, и теперь нужно все это подчистить.

— Понятно. Последний вопрос. После того как ты взорвала бассейн, ты, именно ты подкинула дистанционный взрыватель ко мне в сумочку? Нет, я понимаю, знаю — ты. Зачем?

Она ответила без промедления. Жестко и решительно:

— Потому что ты была новым телохранителем Маркаряна-младшего. Часть подозрения ложилась и на него… ну и вообще… я тогда думала вовсе не о тебе. К тому же твоя сумочка подвернулась так удачно.

— Спасибо за откровенность. Ладно. Закрыли тему! Чем я могу быть вам полезна?

— Дело в том, что ты имеешь большой опыт. Ты могла бы нам кое-что посоветовать. Тем более — я чувствовала, что рано или поздно мы с тобой схлестнемся. А не хотелось бы тебя убивать или просто причинять вред… ведь ты спасала мне жизнь. А уж сколько раз ты спасала жизнь этому уроду! — Она кивнула на Маркаряна. — Только теперь его нужно «зачистить», Женя. Он многое слышал. Многое узнал. Боюсь, что живым его выпускать нельзя. Вот так.

И она сложила руки на груди. Даже несмотря на то, что это движение не могло не причинять ей боль в простреленном плече. Маркарян отчаянно заморгал и с мольбой уставился на меня.

— Я вот что скажу, — произнесла я. — Из города вам нужно уезжать в любом случае, будет жив Маркарян или нет. Но я все-таки предлагаю его не убивать. После всего того, через что он прошел, думаю, что он продаст свой бизнес и умотает куда-нибудь в теплые края, чтобы никогда больше не совать сюда свой длинный нос!

Маркарян отчаянно закивал. Я думаю, что если бы граната, которую подвесила на леске Аня, оставалась на своем прежнем месте, она тут же взорвалась бы.

— Он теперь у тебя, Аня, два раза в должниках, — продолжала я. — Во-первых, вы убрали человека, которому он был должен огромную сумму денег. В шесть раз большую, чем твой отец задолжал его отцу! (Аня при этом скрипнула зубами.) Во-вторых, ты оставишь его жить. Все-таки он и так потерял всех дружков. Нет, я не из соображений ложного человеколюбия это говорю. Может, он и заслужил! Только… не надо. Я помогу вам замести следы, хотя сама по уши увязла в этом проклятом деле. Но я помогу вам только в случае, если Маркарян останется жив.

Я подошла к своему клиенту и вынула из его глотки кляп.

— Гамлет Бабкенович, — проговорила я. — Думаю, будет справедливо, если вы передадите вот этой женщине, которая имела все возможности и, что самое характерное, все основания вас убить… передадите ей, скажем, определенную сумму денег. Оговорим эту сумму. Впрочем, для вас теперь эта цифра не столь важна. Вы же понимаете? Видите, как я хорошо выполняю свою работу? Даже мои ошибки поворачиваются таким образом, чтобы сохранить… сохранить ваше тело. Ведь я же тело-хранитель!

Крамер скрипнул зубами. Неожиданно подал голос сидевший в углу Аладьин. Он поднялся и, посмотрев сначала на свою сестру, а потом на меня, проговорил:

— Кончен бал, погасли свечи… что-то там… умолкли речи. Не надо… не нужно никого убивать. Желтые носки… смешно… свет.

— Он смотрит прямо на лампу, — сказала я. — Он что, уже не боится электрического света? Н-да… С вами не соскучишься!

— Жит стало лучше, жит стало вэселее, — грустно подытожил Крамер голосом Иосифа Виссарионовича Сталина.

Эпилог

Осталось сказать лишь несколько слов о том, что было дальше.

Во многом я оказалась права. В частности, в предположениях о дальнейших действиях Маркаряна, буде он останется в живых. Гамлет Бабкенович в самом деле продал весь свой бизнес и уехал в неизвестном направлении. Сказали, что он перебрался то ли в Грецию, то ли в Турцию. С перепугу он отстегнул огромную сумму Ирине Акимовой, цифру я не уточняла, но, думаю, речь шла о сотнях тысяч, а то и о миллионе долларов. Меня он тоже не обидел, конечно… Еще бы!

Ира Акимова и Вова Крамер благополучно уехали в Канаду. У Вовы оказались там родственники, в частности, родная бабушка, и это облегчило оформление виз. Хорошо, что оформление шло через Вову, а не через Иру, потому что она не могла выступать под своим настоящим именем, да и ее псевдоним — Аня — был изрядно испачкан кровью участием в «светотеневских» акциях. Честно говоря, даже несмотря на Вовину бабушку, мне пришлось подключить все свои связи, чтобы обеспечить им переброску за океан. Вскоре они прислали мне письмо по электронной почте, а потом еще одно. Не далее как вчера я получила сообщение, что они с Вовой поссорились из-за того, брать им кошку или нет. Честно говоря, когда я это прочитала, слезы выступили у меня на глазах. Наконец-то люди спорят о том, о чем спорят во многих семьях — из-за пустяков, из-за полной ерунды, из-за кошек и обычных бытовых мелочей. А не из-за того, убивать ли человека или оставить его жить!

Человек с керосиновой лампой тоже исчез с горизонта. Не знаю, случайно или нет, но Ира и Вова ни разу не упомянули его в своих весточках из-за океана. Нет, не потому, что они о нем забыли. Я более чем уверена, что о нем заботятся, что он или живет с ними, или помещен в пансион, или точно так же — отдельно — проживает в какой-нибудь канадской квартире, где по-прежнему не зажигает свет. А соседи считают его чудаком, помешавшимся на экономии…

Теперь о том, что происходит у нас, в Тарасове.

Следствие по делу о взрыве в доме Маркаряна, как это водится, зашло в тупик. Слишком много было оборванных концов, которые вели то не туда, то не так, то не в те сферы. Смерть Кругляшова признали бытовым убийством, произошедшим вследствие пьяной ссоры в ночное время. Ну что ж, в этом есть какая-то доля истины. А вот дело с Карасевым и Феоктистовым, которых так отделала Аня (и Крамер, как выяснилось позже), все-таки кончилось печально. Один из маркаряновских парней ведь умер сразу, и второй тоже — он так и не вышел из реанимации.

Жестокой, очень жестокой была месть Иры Акимовой…

Коммерцию Бармина и Мельникова, кажется, помаленьку прибирает к рукам вдова Мельникова, оказавшаяся чрезвычайно ушлой дамочкой. Впрочем, я нисколько не сомневалась в ее способностях. Особенно после того, как она спокойно наблюдала, как у нее под окном расстреливают ее мужа.

Видела я недавно по телевизору Савву Николаевича Бессонова. Он вещал что-то о преступности. Ну-ну. Ему виднее! Особого раздражения его рожа не вызвала. Честное слово, хоть кто-то выбрался живым из всех передряг, которыми изобиловало это дельце.

И теперь о самом хлопотном, что беспокоит меня в последнее время больше всего. Так вот, похоже, тетушка опять принялась за поиски кандидата в мужья. Мне, конечно! Я слышала, как она созванивалась с какой-то своей подругой и говорила:

— Сколько? Тридцать три года? Положительный, говоришь? И зарабатывает хорошо? Три месяца как развелся? А ничего, в самый раз! В Москву? Ну так Женечка переедет в Москву. Тем более, кажется, она давно хотела. Ну да, дорогая…

Я вздохнула. Кажется, дорогая моя тетушка Мила в очередной раз принялась решать мои личные дела за меня! Надо срочно что-то придумать…

Content

Марина Серова
Раб лампы

Пролог ЧЕТЫРЕ СОСЕДА

Глава 1 «ЕРЕМА», РОЛИКИ И КОРОТКО — О ГЛАВНОМ

Глава 2 НА РАЗНЫЕ ГОЛОСА

Глава 3 КЛИЕНТ НЕАДЕКВАТЕН

Глава 4 МАРКАРЯН ПРИХОДИТ В НОРМУ

Глава 5 БЕСЕДА С ВЛАДЕЛЬЦЕМ КВАРТИРЫ

Глава 6 ВДОВА МЕЛЬНИКОВА

Глава 7 КРАТКОЕ ПУТЕШЕСТВИЕ ПСИХОАНАЛИТИКА КРУГЛЯШОВА

Глава 8 УТРО БУРНОГО ДНЯ

Глава 9 ЮБИЛЕЙ

Глава 10 ЭКСКУРСИЯ

Глава 11 ГОЛУБОЕ И КРАСНОЕ

Глава 12 ПОД ПОДОЗРЕНИЕМ — ВСЕ

Глава 13 ИСПОЛНИТЕЛЬ

Глава 14 МЕТОД КОЛОБКА

Глава 15 ОБМЕН МНЕНИЯМИ

Глава 16 БУРНЫЙ ВЕЧЕР ВОВЫ КРАМЕРА

Глава 17 ШУТКИ С ЭЛЕКТРИЧЕСТВОМ

Глава 18 ОДИН ЗВОНОК И ДВА СВИДАНИЯ

Глава 19 ГОРОДОК КРАМИНСК

Глава 20 ПРИЯТНЫЙ РАЗГОВОР НА НАДГРОБНОЙ ПЛИТЕ

Глава 21 РАЗВЯЗКА

Эпилог