Марина Серова

Найти то — не знаю что

Глава 1

Если так дальше пойдет, то моя «крыша» мне скоро опротивеет.

Судя по этой фразе, кто-то может подумать, что я занимаюсь коммерцией. Но это не так. Я не имею никакого отношения ни к коммерции, ни к какому другому «бизнесу» — в том смысле, в котором принято употреблять это слово у нас в стране.

«Бизнес по-русски» — это непременный сотовый телефон и «шестисотый» «Мерседес», хотя в переводе с английского «бизнес» — это всего-навсего дело, а бизнесмен — деловой человек. Так что все мы в этой стране — бизнесмены, кроме пенсионеров и безработных, или, говоря на родном языке, — трудящиеся.

А тружусь я в настолько засекреченном отделе ФСБ, что временами сама об этом не догадываюсь.

Для прикрытия у меня есть другая работа, ее-то я и называю «крышей», поскольку феня в нашей стране скоро станет литературным языком, а литературный язык — феней. Все к этому идет. И если я немного преувеличиваю, то только потому, что пребываю в отвратительном настроении. И моя «крыша» тому виной.

Дело в том, что официально я являюсь юрисконсультом Комитета солдатских матерей, вернее, — его тарасовского отдела. Но если несколько лет назад я могла этим гордиться, поскольку о нас писали газеты, наша деятельность считалась необходимой и государство ее всячески поощрало, не в силах справиться с беспределом в армии, то теперь благодаря новой установке сверху наша «независимая» пресса готова причислить к лику святых любого генерала уже за одно то, что у него на плечах погоны. И не замечает исходящего от них «серного» духа, принимая его за запах пороха.

Необходима нам армия, кто с этим спорит! Но «неуставные отношения» — не нужны. И не надо путать божий дар с яичницей! И чем больше мы будем изгонять этого «дьявола» из нашей армии, тем скорее она станет действительно замечательной и профессиональной. Но это надо доказывать с пеной у рта, и кое-кто уже начинает вставлять нам палки в колеса! Если раньше генералы боялись моего появления как черт ладана, то теперь иногда пытаются на меня даже покрикивать.

Но не на ту напали! Не родился еще армейский генерал, перед которым я вытянусь по струнке! При случае я могу продемонстрировать такие когти, что будет понятно, за что я получила свое секретное имя — Багира. А именно так называют меня мои секретные товарищи. Вернее, называли, потому что я практически с ними не вижусь — после того как официально ушла из органов и стала секретным агентом.

Но командир у меня остался тот же, что и раньше. Именно он организовал наш секретный отдел, и его я вижу чаще других, хотя и реже, чем мне бы этого хотелось.

Полковник Гром, в миру — Андрей Леонидович Суров, для меня не только командир, но и самый уважаемый и любимый человек на свете. Я могла бы назвать его своим кумиром, но, во-первых, это грех, а во-вторых, с кумиром не ругаются и не соревнуются, а я постоянно делаю и то, и другое.

Хотя ругаются, пожалуй, сильно сказано… Попробуй с ним поругаться! Да и нет у меня повода с ним ругаться, если честно. Просто иногда он бранит меня за безрассудство, а я «тихонько» оправдываюсь.

Ну а насчет «соревнования» — и вовсе дело безнадежное. Он недосягаем, как Юпитер для быка. Положа руку на сердце, могу сказать, что просто пытаюсь хоть немного походить на него, но это мне очень редко удается. Потому что Гром — настоящий профессионал своего дела.

Сегодня на службе я получила очередную порцию отрицательных эмоций: пришел официальный ответ на один из моих многочисленных запросов в войсковую часть, в котором меня в очередной раз отфутболили. По этому поводу я и метала громы и молнии. И чтобы немного успокоиться и прийти в себя, решила посвятить вечер своей «тайной страсти» — кулинарии.

И прежде чем отправиться на кухню, в святая святых моей уютной квартиры, я постаралась привести душу в состояние гармонии и покоя. Не сразу, но мне это удалось.

Дело в том, что приступать к приготовлению пищи в плохом настроении нельзя ни в коем случае, поверьте на слово! Вкус пищи на девяносто процентов зависит от того, кто именно ее готовит и сколько души он в это дело вкладывает. И если, работая на кухне, ты мысленно посылаешь ее ко всем чертям, то рискуешь получить на обед нечто полусъедобное. И сам будешь в этом виноват.

Сегодня я собиралась приготовить себе на ужин калью, и больше чем уверена, что многие впервые слышат это слово. И напрасно.

Калья — это что-то среднее между рассольником и ухой, но гораздо вкуснее того и другого. Приготовленная из жирных сортов рыбы, а лучше осетровых, благодаря огуречному рассолу и небольшому количеству лимонного сока калья превращается из еды в кушанье! А если добавить туда чуточку маринованных каперсов (наши предки именно так и делали), то банальное застолье можно будет по праву назвать пиршеством!

Собственно говоря, именно баночка маринованных каперсов и навела меня на мысль приготовить это забытое ныне блюдо. А если кто-нибудь не знает, что такое каперсы или путает их с памперсами, то должна сообщить, что это замечательная острая приправа, приготовленная из почек вечнозеленого средиземноморского растения.

Все это можно приготовить за какие-то пятнадцать-двадцать минут, если заранее отварить рис. У меня он был, поэтому через полчаса я уже сидела за столом и собиралась совершить грех чревоугодия.

И честно говоря, совершила его и наелась от пуза. Хотя вместо осетрины использовала жирных свежих карпов. В сочетании с горбушей они создают не менее изысканный вкус.

Я уже хотела было побаловать себя чашечкой кофе, когда услышала сигнал сотового телефона. С тех пор, как он появился у меня, я не расстаюсь с ним ни днем ни ночью, хотя его номер по-прежнему не известен никому, кроме человека, подарившего мне это чудо техники конца двадцатого века.

Этим человеком был Гром. И если раздавался сигнал, то это означало одно из двух: либо кто-то ошибся номером, что случается довольно редко, либо Гром выходит со мной на связь, потому что у него есть для меня дело.

И где бы я ни находилась в этот момент, я срываюсь с места и лечу в любую точку нашей страны (а готова полететь хоть в Африку), чтобы приступить к выполнению очередного задания.

На этот раз ожидание не обмануло меня — это был именно Гром.

— Поговорим на дорожку, — сказал он в свойственной ему манере, тем самым сообщив мне половину информации.

Мне уже было понятно, что я должна сегодня же приступить к выполнению задания, которое скорее всего будет связано с дальней поездкой.

— Слушаю, — стараясь быть не менее лаконичной, ответила я.

— Не опоздай в шестую кассу, и до встречи на перроне, — добавил он.

Я подумала, что он тут же повесит трубку. Это вполне могло случиться, но на этот раз он был несколько многословней.

— Не торопись. Ты еще успеешь выпить чашечку кофе, — еще сказал он и только после этого уже действительно повесил трубку.

И я тут же стала собираться в дорогу.

Эти три предложения, по сути, содержали всю необходимую для меня информацию. Разве нет?

Мне нужно, не откладывая, ехать на вокзал, где в шестой кассе на мое имя заказан билет до станции, на перроне которой меня будет ожидать скорее всего сам Гром.

Всю остальную информацию он лично передаст мне из рук в руки, а значит, задание на сей раз было чрезвычайно серьезным и абсолютно секретным.

И времени на сборы у меня, как всегда, не оставалось.

Но у меня всегда наготове стоял мой «тревожный» чемодан. Это название я переняла у Грома, хотя в моем случае это была довольна изящная дорожная сумка с набором одежды на все случаи жизни, оружием и «спецоборудованием».

Проанализировав последнюю фразу Грома, я добавила ко всему этому элегантное платье, которое при необходимости могло сойти за вечернее.

Одетая и обутая в дорогу, я вернулась на кухню.

Срок «командировки» и пункт ее назначения пока были неизвестны, поэтому я на всякий случай прихватила с собой пакет с «сухим пайком» на пару дней.

Кроме того, я действительно выпила чашечку кофе.

* * *

— На мое имя должен быть билет, — сказала я девушке в окошке кассы.

— В каком направлении? — спросила она меня, но я предпочла не услышать ее вопроса, сделав вид, что отвлеклась на разговор с девочкой, что стояла рядом со мной и теребила подол моей юбки.

Девушка в окошке презрительно фыркнула, но я при всем желании ничем не могла ей помочь. А честно ответить, что не знаю, куда заказала билет, я тем более не могла.

Через пару минут она потребовала мизерную сумму и, получив ее, мстительно прошипела, передавая мне билет:

— Надеюсь-с-сь, все правильно, — сильно нажимая на шипящие.

— Разумеется, — обезоружила я ее доброжелательной улыбкой, от которой она чуть не откусила себе жало.

И только отойдя от кассы на безопасное расстояние, я позволила себе взглянуть на билет.

— «Тарасов—Шабалов», — прочитала я на нем и не поверила своим глазам.

Шабалов — маленький городок в Тарасовской области, до которого рукой подать, но добираться до него крайне неудобно. Поезд, на котором мне предстояло трястись чуть ли не всю ночь, делал такие «круголя», прежде чем оказаться в пункте назначения, что легче было дойти туда пешком.

И я не могла понять, почему не добраться до него на автобусе, если уж Гром решил сэкономить мне несколько сотен и не предложил отправиться туда на такси.

Но, видимо, для этого была веская причина. А приказы не обсуждаются. Это правило я знала назубок. Тем более что я находилась в прекрасном состоянии духа, как всегда, перед возможной встречей с Громом.

Единственное, что немного озадачило меня, — это то, что до отправления поезда оставалось почти два часа. Значит, я не совсем точно поняла фразу Грома про кофе.

— Ну да, сама виновата, — ругала я себя. — Тебе сказали, что можешь не торопиться, а ты помчалась очертя голову! Вот и сиди теперь на вокзале, как баба с арбузами.

Какая баба и почему с арбузами, этого я объяснить не могу, потому что сама не очень поняла, почему это сказала. Но другого сравнения мне просто не пришло в голову.

* * *

Совершенно не хотелось спать, когда я наконец села на поезд, взяв у проводницы влажное белье и постелив его на второй полке. Но беседовать о жизни с двумя веселыми подругами, которые возвращались домой после бурно проведенной недели в Тарасове и теперь тешили друг друга воспоминаниями, мне и вовсе не хотелось.

И я приказала себе заснуть, невзирая на их гоготанье и запах дешевых духов.

Проснулась я за полчаса до прибытия поезда в Шабалов, умылась протухшей водой в туалете, оставила на полотенце серые разводы, содрогнувшись от отвращения, и приготовилась выскочить из вагона, как только поезд остановится.

Когда-то я очень любила поезда, но, отъездив первую сотню тысяч километров по железной дороге, растеряла эту любовь по заброшенным полустанкам. И теперь предпочитаю самый невзрачный самолетик самому роскошному поезду.

Единственная за последние годы поездка, которая оставила у меня незабываемые воспоминания, — эта дорога из Югославии в Россию несколько лет назад, когда мы двое суток находились с Громом в одном купе, пили вино, и он рассказал мне всю свою жизнь.

Никогда прежде и, скорее всего, никогда в будущем у меня уже не будет такой возможности.

Мы переживали тогда не самые лучшие дни: скандал в Югославии заставил нас на время уйти из органов, и, может быть, именно благодаря этому Гром был разговорчив и откровенен со мной, как никогда.

А теперь одна лишь мысль о самом коротком железнодорожном путешествии в состоянии надолго испортить мое настроение. Хотя время от времени мне приходится делать это по долгу службы.

Не успела я поставить ногу на перрон, как меня подхватила сильная рука, и я несколько секунд приспосабливалась к размеру шагов моего командира. Шаги были немаленькие даже для его роста, так что мне приходилось иногда совершать прыжки. Технология такого перемещения напоминала старинную забаву под названием «гигантские шаги»; если ты устаешь перебирать ногами, то можешь поджать колени и несколько метров пролететь над землей. Так же и я теперь порхала, повиснув на руке Грома.

Рядом со зданием вокзала он посадил меня на заднее сиденье «газика» защитного цвета и уселся рядом со мной.

— Ну здравствуй, Багира, — улыбнулся он, а я улыбалась с первой секунды пребывания на шабаловской земле, поэтому выражение моего лица не изменилось.

— Привет, — ответила я, разглядывая его квадратный подбородок.

Гром поглядел в сторону, продемонстрировав свой греческий профиль. На его висках прибавилось седых волос, и он напомнил мне супермена с рекламных роликов сигарет «Кэмел», хотя тот ему и в подметки не годился.

Точно так же и с той же самой улыбкой Гром много лет назад впервые заметил меня в строю, на секретной базе Министерства обороны СССР. С тех пор прошло много лет, молоденькая курсантка превратилась в секретного агента Багиру, а улыбка, когда-то обижавшая меня, стала своеобразным ритуалом при наших нечастых встречах, знаком особого расположения ко мне любимого командира.

— Как прокатилась? — поинтересовался Гром. Это означало, что у нас еще есть время, и я откинулась на спинку сиденья.

— Как на танке, — ответила я, продолжая улыбаться.

— Считай это маленькой репетицией, — сказал Гром, и улыбка исчезла с моего лица.

— Куда? — спросила я, предчувствуя недоброе.

Он достал из кармана железнодорожный билет и передал мне его без лишних слов.

«Шабалов—Владивосток», — прочитала я вслух.

— Отправление через тридцать минут, — уточнил Гром, давая понять, что неофициальная часть на этом закончена. — Тебе предстоит исправить идиотскую ошибку наших коллег. Они полгода «пасут» одну странную фирму и до сих пор не смогли выяснить, чем она занимается. Ясно дело — это наши подопечные. И они собираются сделать подарок нашим японским коллегам.

Мне ужасно хотелось задать сразу несколько вопросов, но я сдерживала себя изо всех сил.

— И они совершенно спокойно передали бы свой подарок, если бы не случайно перехваченная нами фраза из телефонного разговора. Из нее нам стало известно, что их человек выедет из Харькова, и по дате прибытия мы определили поезд. Поэтому задание твое на этот раз почти сказочное: «Найди то — не знаю что». Скорее всего это секретные документы, но полной уверенности у меня нет. Однако в телефонном разговоре они фигурировали как «посылка» и, что удивительно, «весом в четыреста граммов». Надо попробовать вычислить этого человека, ни одной приметы которого я не могу тебе дать, а дальше действовать по обстоятельствам. Важно одно: что бы это ни было, оно ни в коем случае не должно попасть к японцам. На все про все у тебя — неделя. Можно было подсадить тебя на поезд в Самаре, но тогда мы потеряли бы сутки.

Гром сделал небольшую паузу, и я тут же воспользовалась ею:

— Но известно хотя бы, в каком он едет вагоне?

— К счастью, да. Иначе бы мы не имели никакого шанса. В поезде тринадцать вагонов, а это почти четыреста человек. Иголку в стогу сена искать легче. Скорее всего он находится в одном с тобой вагоне. Это СВ, и, кроме тебя, в нем едут семнадцать человек.

Гром достал из папки на переднем сиденье листочек размером с игральную карту и передал его мне:

— Это список всех пассажиров, все, что мы смогли сделать за полдня. Не густо — но, как говорится, чем богаты…

Я спрятала листок в сумочку, продолжая слушать командира.

— На границе наши ребята перерыли весь вагон, но ничего не обнаружили. Хотя с ними были психологи и экстрасенсы.

«Что-то новенькое», — подумала я, поскольку еще полгода назад слово «экстрасенс» вызывало у Грома презрительную гримасу.

— Я совсем не уверен в успехе, — добавил Гром, — но надеюсь на твое чутье…

Я тоже на него надеялась, так как не раз выполняла задания именно благодаря ему, вопреки всем доводам разума.

Гром уточнил еще кое-какие детали задания и возможные средства связи, когда послышался звук приближающегося состава. Он положил мне на плечо руку «на счастье» и уже по-отечески проворчал:

— И без глупостей.

А чтобы смягчить впечатление, добавил уже с улыбкой:

— И, пожалуйста, не пускай под откос состав, неудобно получится…

А на дорожку сообщил о том, что я могу не беспокоиться о своей «крыше», поскольку на столе у моей начальницы уже лежит письмо от Генерального прокурора (ни больше ни меньше) о необходимости моего присутствия в течение десяти дней в столице нашей родины, начиная с сегодняшнего дня.

* * *

Мой новый вагон не шел ни в какое сравнение с тем, в котором я провела предыдущую ночь, и это немного ободрило меня.

Чистые двухместные купе, к вашим услугам газеты и журналы, приветливые проводницы, чай-кофе по первому требованию — все это добавляло пассажирам положительных эмоций.

По дорожным понятиям, было еще даже не раннее утро, поэтому мой сосед по купе дрых на своей полке, и я не стала его будить.

Решив воспользоваться редкой в поезде возможностью остаться в одиночестве, я присела на откидной стульчик рядом со своим купе.

Достав из сумочки список пассажиров, я несколько раз внимательно прошлась по нему, пытаясь «навскидку» определить имена потенциальных «клиентов». Это было не так-то просто, поскольку теоретически каждый из них мог быть моим подопечным, если не подходить к подбору претендентов с излишней строгостью. А с другой стороны, все они были моими согражданами, людьми обыкновенными, и никто из них не был отмечен каиновой печатью. Единственное, что отличало их от большинства российских трудящихся, — это довольно высокий уровень благосостояния, иначе бы они не оказались в этом дорогом вагоне.

Мне даже удалось составить нечто вроде словесного портрета среднестатистического пассажира вагона СВ. Это мужчина тридцати пяти—сорока лет с образованием не ниже среднего специального, состоящий на службе либо негосударственной, либо сугубо государственной, то есть представитель власти того или иного уровня, или, как теперь говорят, представитель администрации.

Во всем вагоне мне не попалось ни одного врача или учителя, зато в избытке присутствовали коммерсанты всех мастей — от крупных предпринимателей и представителей солидных фирм до челноков.

Женщин ехало всего четыре, включая меня, причем две из них путешествовали с мужьями.

Детей в вагоне не было, стариков и старушек тоже, молодежь была представлена двумя, двадцати с небольшим лет, молодыми людьми, которые занимали отдельное купе. Неизвестно, что они делали в пути, но меня они не очень интересовали, поскольку ехали только до Новосибирска, следовательно, не могли быть связаны с японскими спецслужбами.

Один человек ехал в Самару, двое — в Красноярск. Оставались двенадцать потенциальных «клиентов». У Грома не было точных данных о том, что потенциальный преступник едет в одиночестве. Он вполне допускал, что их может быть и двое, и трое. Если бы я выбирала посыльного для такого деликатного поручения, то не рисковала бы понапрасну и нашла бы надежного одиночку, не обремененного семьей.

Однако, чтобы задурить нам мозги, эти люди могли предпринять и парадоксальный ход — послать милую семейную парочку, и в этом тоже просматривалась бы определенная логика.

Чем больше я размышляла на эту тему, тем меньше шансов у меня было «почувствовать» своего противника. Чутье и логика исключают друг друга, и надо либо довериться чутью, либо использовать дедуктивный метод, уподобившись великому Шерлоку Холмсу. Хотя в большинстве случаев преступления раскрываются благодаря логике, интуиции, вещественным доказательствам, нелепым совпадениям и внезапным озарениям. Поэтому я бросила это бессмысленное занятие, тем более что один за другим пассажиры моего вагона начинали просыпаться и проходить мимо меня с той или иной степенью равнодушия или заинтересованности моей персоной.

И я отправилась будить своего соседа.

* * *

После пары часов общения я знала о своем соседе не меньше, чем о Громе, а может быть, и больше, благодаря тому что он являл собой полную противоположность моему командиру.

Это был длинный небритый мужчина около сорока с шевелюрой неухоженных, густых волос. Довольно симпатичный, с чьей-то точки зрения, но явно не в моем вкусе. Его мягкая интеллигентность граничила с женственностью, а манеры в чем-то грешили чрезмерной безукоризненностью.

Он назвал мне свою профессию буквально через пять минут после нашего знакомства — театральный художник, звали его Андрон. Я сразу поняла, что никакой он не Андрон, а Андрей Шестопалов, потому что больше доверяла сведениям Грома, чем словам случайного попутчика из мира искусств. Мне казалось, что в последнее время прошла мода на славянские посконные имена, но Андрон, видимо, об этом еще не догадывался.

Он возвращался домой из Харькова, где заработал неплохие деньги на оформлении оперного спектакля, не такие большие, чтобы ехать домой в СВ, но достаточные, чтобы почувствовать себя состоятельным на несколько дней.

Андрон не был счастлив в семейной жизни или прикидывался таковым, на всякий случай. Опыт подсказывал мне, что мужчины наедине с эффектной девушкой в двухместном купе часто настроены более критично по отношению к своей «второй половине», а иногда и вовсе забывают о ее существовании.

И когда я ему об этом прозрачно намекнула, он залез на вторую полку с обиженным видом непонятого гения и отвернулся к стенке. Меня это очень даже устраивало, потому что мне давно надоела его утомительная болтовня, и я наслаждалась наступившей тишиной, придумывая себе имидж. А это было дело серьезное и традиционное для секретного агента.

От того, в каком качестве я собиралась предстать перед своими спутниками, во многом зависел успех или неуспех всего моего «предприятия», и тут нельзя было ошибиться. В моем «репертуаре» накопилось с десяток проверенных образов, я мысленно перебирала их один за другим.

При необходимости максимальных контактов лучше других подходил образ «прожигательницы жизни» или «искательницы приключений», но имел один существенный недостаток: на определенном этапе требовалось остужать не в меру распалившихся мужичков, применяя — в зависимости от ситуации — ту или иную меру воздействия, иногда довольно жесткую.

Менее рискованной в этом смысле была роль «невинной простушки» той или иной степени наивности, граничащей с идиотизмом. На нее тоже охотно клевали представители сильной, но наивной половины человечества. И явным преимуществом было то, что при этом полудебильном создании мужчины могли говорить все что угодно, твердо уверенные в том, что оно все равно ничего не поймет.

«Роковая женщина» — сильный образ, но на любителя. Перевоплотившись, нужно действовать всякий раз с максимальной осторожностью и иметь для этого партнера под стать этому «крутому» имиджу. Иного роковые черты могут испугать до заикания, и тогда, считай, все пропало.

«Деловая женщина» очень к месту в тех случаях, когда требуется оставаться сторонним наблюдателем. Вот тогда пригодятся и дымчатые очки, и гордая неприступность, и органайзер в руках.

«Затурканная семьей и детьми» более подходяща в женской компании да и костюмчика под стать этому образу у меня с собой не было. Хотя я люблю эту роль за эффектный финал. Представляете, когда, весь вечер занятая только ветрянками и коклюшами, неряшливая мамаша достает из-за пазухи «кольт» тридцать восьмого калибра, хотя лично я предпочитаю «магнум».

Была в моем репертуаре и «неформалочка» для молодежных тусовок, любительница выпить на халяву и затянуться травкой, но о ней в этой компании не стоило и вспоминать.

Можно было попробовать роль «начинающего предпринимателя», она прошла бы с небольшими добавочками невинности или авантюрности в зависимости от партнера.

«Фартовая девочка» более подходила для криминала…

«Путана» со знанием иностранных языков годилась только на «экспорт», здесь же, слава богу, не было китайцев.

«Спортсменка», «спиритка», «дочка крутого папаши», «жена дипломата», «комсомолка в душе», «феминистка», «розовая пантера» — была даже такая, — «тихая идиотка», «взбалмошная дура», «непризнанная поэтесса», «загадочное создание» — образов было сколько угодно… С Андроном, например, я интуитивно перевоплотилась в «деловую дочь ответственного работника», поэтому он и завял так быстро. Но этот «образок» не лишний, когда тебе предстоит целую неделю провести рядом с неприятным и несимпатичным тебе мужиком, чуть ли не в одной с ним койке. Для остальных он был бы очевидной ошибкой.

«Наблюдающая из кустов нимфа», — назвала я избранный мной образ в первый день путешествия. Это был очень удобный имидж, привлекающий к себе всеобщее внимание, из которого в дальнейшем можно было плавно перейти практически в любой другой. Кто сказал, что «нимфа» не может оказаться полной дурой или же «деловой женщиной»? Нимфы — они разные бывают.

Глава 2

Мне сразу показалось странным, что все места в вагоне были заняты, и оставалось одно свободное место, будто специально для меня. Кроме того, оно находилось в пятом купе да еще ровно посередине вагона!

Всякие бывают в жизни совпадения, но не до такой же степени! Уж больно все удачно складывалось. Не иначе как «наши ребята» постарались. Только каким образом они освободили мне место? Я предполагала несколько вариантов.

Во-первых, они могли кого-то не допустить до поездки, а для этого существует масса способов: человек может внезапно передумать и сдать билет, командировку могут неожиданно отменить, потенциального пассажира, наконец, могут вызвать на военные сборы, ну и так далее, вплоть до несчастного случая. Надеюсь, что к этому средству прибегать на этот раз не пришлось.

Во-вторых, человека могут ссадить с поезда за «неблаговидное» поведение, но для этого, как минимум, нужно, чтобы пассажир хоть как-то себя проявил. Рассчитывать на это трудно. Можно, конечно, напоить его на вокзале, но это целая операция, а, насколько я понимаю, на это просто не было времени.

Ну и, наконец, пассажира могут высадить таможенники на российско-украинской границе «по подозрению в контрабанде», и это никого сегодня не удивит. Случается подобное на пространствах СНГ и без вмешательства спецслужб. Через пару часов перед контрабандистом можно вежливо извиниться и даже посадить его на следующий поезд, но его место останется свободным до самого Владивостока, потому что, как говорится, поезд ушел!

Скорее всего именно это и произошло, и оставалось только надеяться, что «наши ребята» не высадили по ошибке того самого курьера, которого мне нужно было обнаружить и «разминировать». Вот было бы забавно!

Я не могла успокоиться, пока не выяснила этого наверняка, и поэтому отвлекла своего соседа от печальных раздумий.

— Андрон, а кто на этой полке ехал до меня? — спросила я его.

Он недоверчиво посмотрел на меня, не понимая причины внезапно произошедшей во мне перемены.

— А его чуть ли не сразу на границе ссадили, мы и по сто граммов выпить не успели, — печально сказал он. — Чего привязались? Сами не знают.

— За что же его, бедного?

— Кто ж тебе скажет? — оживился он и соскочил со своей полки на пол. — Забрали паспорт, «пройдемте для выяснения». Правда, вежливо, без хамства.

— Повезло мне, что и говорить.

— Это судьба, — загадочно сказал он, и глаза его слегка затуманились.

— Андрон, а не выпить ли нам по чашке кофе, — предложила я, — а то я с утра не успела перекусить.

Эту просьбу он выполнил молниеносно, приняв ее за добрый знак, и через секунду уже кокетничал в коридоре с проводницей, отвлекая ее от плановой уборки.

Я действительно проголодалась, поскольку не ела со вчерашнего вечера. И как ни питательна калья, на два дня сытости от нее не растянешь, а до обеда было далековато. Не напрасно же я тащила с собой «сухой паек».

Когда Андрон вернулся в купе с двумя чашками кофе в руках и чуть не вылил их мне на колени, на столе на красивой салфеточке уже были разложены угощения.

Сосед во время завтрака ел за двоих, а болтал за троих, благодаря чему я узнала все подробности «ареста контрабандиста», после чего снова слегка подкорректировала свой имидж в сторону ужесточения и, оборвав его на полуслове, заявила, что мне захотелось вздремнуть.

— Что-то не спится, — сказала я уже через пять минут, и Андрон собирался было возобновить нашу беседу, но я не дала ему такой возможности.

— Пойду прогуляюсь, — зевая, сказала я, и не знаю, что он подумал, но не последовал за мной в коридор, чем меня сильно обрадовал.

Стоя у окна, я могла видеть каждого пассажира, выходящего из купе по той или иной надобности. А пассажиры уже успели перезнакомиться между собой и разгуливали по всему вагону, словно у себя дома.

Через какие-то полтора часа я знала в лицо каждого, а с некоторыми даже перекинулась парой слов, мысленно делая пометки в громовском списке напротив каждой фамилии.

Те мужчины, которые пытались познакомиться со мной наиболее откровенно, почему-то вызывали у меня меньшее подозрение. Я не могла представить себе серьезного курьера, который бы искал дорожных приключений даже с такой красоткой, как я. В конце концов, у него было не менее серьезное задание, чем у меня, и если при этом у него еще могли возникнуть какие-то игривые мысли, то это должен был быть либо супермен в стиле Джеймса Бонда, либо отъявленный «павиан».

Не реагировали на меня, по понятным соображениям, в основном женатые мужчины, поскольку обе супруги не отпускали их от себя ни на шаг и сопровождали повсюду, вплоть до туалета.

«Транзитных» пассажиров я отгоняла от себя недоумевающим взглядом, не желая тратить на них энергию и время.

Так что на мое «расположение» могли рассчитывать только семь одиноких мужчин, включая моего лохматого художника. Но он всегда был при мне, к тому же настолько не вязался в моем представлении с потенциальным противником, что я оставляла его в списке только из любви к искусству.

Я привыкла с уважением относиться к своим противникам. Несмотря на то что мы по разные стороны барьера, тем не менее оба были участниками одной и той же игры. И чаще всего я имела дело с игроками, не уступающими мне в силе и коварстве.

Поэтому больше всех меня заинтересовал солидный дядечка из третьего купе. Он значился у меня в списке как представитель серьезной фирмы и чем-то сильно напоминал Грома. Если бы я была кинорежиссером, то пригласила бы его на роль агента вражеской разведки.

Проходя мимо, он даже не взглянул в мою сторону, хотя чуть было не задел меня своим квадратным плечом. И, чтобы этого не случилось, я должна была вжаться в стенку и выдохнуть воздух.

Его звали Борисом Алексеевичем, мышцы его были обкатаны на дорогих тренажерах, а подбородок напоминал кирпич. И я мысленно поставила напротив его фамилии жирный восклицательный знак.

Кроме всех этих «улик», он делил купе с одним из «транзитных» пассажиров, тем самым, который должен был покинуть нас в Самаре, следовательно, был один. И в то же время ехал до Владивостока.

Поэтому я решила при первой же возможности познакомиться с ним поближе.

Два коммерсанта из четвертого купе тоже были у меня на подозрении. Но я так и не смогла понять, были они компаньонами или познакомились уже в поезде.

Они называли друг друга запросто: Толян и Санек, но это еще ни о чем не говорило. Они были похожи друг на друга и внешне, и особенно манерами, и я с первого взгляда окрестила их «шнурками».

Верткие, шустрые, такие мальчики, не задумываясь, пойдут на любое сомнительное дело, чтобы «срубить» сотню-другую долларов. Они лениво подкатили ко мне и так же лениво откатили после того, как я отказалась сопровождать их в ресторан. Но они еще не проснулись как следует, а у меня еще было время, чтобы не бросаться на шею по первому требованию.

Более настойчив в своих предложениях был старый толстый «козел» из пятого купе. Он делил его с молодой сексапильной блондинкой по имени Стелла, под этим именем она фигурировала и в моем списке, так что скорее всего именно так ее и звали. Но, видимо, «козел» не добился от нее взаимности и теперь воспринял меня как последний шанс.

По габаритам он не уступал Борису Алексеевичу в основном за счет живота. Этим самым пузом он скользнул по моей спине, проходя мимо, и, видимо, ему это понравилось.

— Владимир Иванович, — масляно улыбнулся он, представляясь, и не добавил ничего, но мне уже было известно, что он как раз и представлял в моем списке ту самую администрацию, хотя и районного масштаба.

Имидж «нимфы» явно пришелся ему по вкусу, и он даже зачмокал от удовольствия своими мокрыми губами, но, выйдя из купе по срочной надобности, он не мог задерживаться около меня дольше отпущенной ему физической возможности.

Когда он вернулся в коридор с улыбкой облегчения, то застал рядом со мной Тимофея из восьмого купе и натужно закряхтел от досады.

Тимофей, работник порта, возвращался домой из Харькова. Это был неглупый мужик, из тех, про которых говорят: себе на уме, которого при желании можно было бы назвать делягой, такое он производил впечатление; но с тем же успехом заслуживал звания «толкового специалиста», а скорее всего сочетал в себе качества и того, и другого. То есть был незаменим на работе и себя в обиду не давал.

Он позволял общаться с собой при минимальной собственной инициативе, и не более. При этом не старался произвести впечатление и этим располагал к себе. Я бы в качестве соседа по купе предпочла его своему художнику, потому что он хотя бы не раздражал меня и не надувал губки, будучи отвергнут в качестве собеседника.

С точки зрения участия Тимофея Георгиевича в моем задании я не исключала такого варианта, при условии, что эта услуга была бы ему хороша оплачена. И постаралась произвести на него приятное впечатление, которое бы не исключало продолжения знакомства. Он реагировал на меня как на интересную женщину, но делал это настолько спокойно и с достоинством, что это не бросалось в глаза.

В одном купе с ним ехал «представитель банковского капитала», в котором без труда угадывался бывший комсомольский работник. Еще довольно молодой, но уже с брюшком, холеный молодой человек с капризно оттопыренной нижней губой, распространяющий вокруг себя запах дорогого одеколона. Его я видела только мельком по пути в туалет и обратно. Он чувствовал себя в поезде раскованно и свободно, позволяя себе разгуливать по вагону в одной белой майке, несмотря на нескладную фигуру. Если бы это создание оказалось тем самым курьером, я с удовольствием размазала бы его по стенке.

Особого разговора заслуживала сексапильная Стелла. Мне о ней ничего не было известно, кроме того, что она проживала на Украине, куда и зачем она ехала так далеко, было совершенно непонятно, но, судя по ее шустрым голубым глазкам, она своего не упустит, поэтому я и с ней собиралась поболтать при случае.

Первое и девятое купе занимали супружеские пары, одна из которых состояла из довольного собой и своей молодой женой работника автосервиса; вторая же «челночила», что бросалось в глаза по количеству сумок и тюков в их купе, и, видимо, неплохо при этом зарабатывала, поскольку большинство их «коллег» предпочитало ехать классом пониже.

Семейные пары ходили друг к другу в гости и то угощали друг друга, то играли в картишки в подкидного дурака, делая все это с огромным удовольствием. За время моего наблюдения мужчины только раз вышли покурить в тамбур и там продолжали обсуждать свою игру. И это лишний раз заставило меня поставить мысленно жирный минус против их фамилий в моем списке.

Таким образом, я познакомилась со всем населением вагона СВ и имела теперь о каждом некоторое представление.

* * *

Андрон перед обедом выскочил на узловой станции и вернулся обратно с довольным видом. По тому, как оттопыривался внутренний карман его джинсовой куртки, я догадалась о причине его оживления.

Сильно потратившись на СВ, он экономил теперь буквально на всем. На столе в купе у него лежала пачка «Мальборо», а в кармане — пачка «Астры». «Мальборо» он угощал Стеллу и сам курил ее при ней, во всех остальных случаях предпочитал сигареты «покрепче», то есть подешевле. Судя по тому, как он набросился на мой «сухой паек», я сделала вывод, что он питался один раз в день, когда официантка приносила в купе обед, стоимость которого входила в стоимость билета.

Вот и сейчас он приобрел бутылку в каком-нибудь ларьке на перроне и радовался тому, что сэкономил на этом какую-нибудь десятку.

Когда нам принесли обед, Андрон красивым жестом достал из-под стола бутылку дешевого греческого спирта.

— Коньячку? — спросил он с таким видом, как будто это был коллекционный коньяк из собственных подвалов.

— Спасибо, что-то не хочется, — отказалась я, не вдаваясь в причины отказа.

— А я люблю иной раз, — и тут же налил себе полстакана и с блаженным выражением лица выплеснул себе в рот это пойло.

Он повторял процедуру каждые полчаса и становился благодаря вливанию все разговорчивее. Мне, в конце концов, все надоело, и я оставила его с бутылкой наедине.

* * *

Ресторан по сравнению с нашим вагоном представлял собой довольно убогое заведение, но, видимо, пользовался успехом у моих спутников. Во всяком случае, я заметила несколько знакомых лиц, и мое появление не прошло для них незамеченным.

Первым ко мне направился старый «козел», но дорогу ему перешел один из шустрых коммерсантов из четвертого купе.

— Остынь, — бросил он пузатому администратору, и тот вернулся за свой столик с обиженным видом.

Не успела я понять толком, Санек это был или Толян, поскольку оба, судя по всему, так и просидели здесь с самого утра и теперь совершенно не отличались друг от друга, и я бы рискнула побеседовать с ними о том о сем, согласившись присесть за их стол, но судьба в лице Бориса Алексеевича распорядилась иначе.

— В чем дело? — произнес он таким низким голосом, что полресторана повернули головы в нашу сторону. — Девушку в ресторан пригласил я.

И «Толян-Санек» номер один предпочел оставить без ответа его вопрос, продемонстрировав Борису Алексеевичу свои пустые ладони, почти на цыпочках вернулся к «Толяну-Саньку» номер два.

Это было уже интересно, и я с улыбкой последовала за своим «защитником».

— Мы, кажется, не знакомы? — спросила я, усаживаясь за его столик.

— Борис Алексеевич, в перспективе — Борис, — представился он. — Что будете пить?

— В таком случае — Юлия Сергеевна, в прошлом — Юля, — ответила я с улыбкой. — Пить буду то же, что и вы, но в два раза меньше.

Мой ответ удовлетворил его, и он, кивнув в знак одобрения, подозвал официантку, сделал заказ, после чего вновь обратился ко мне:

— Думаю, вы не очень расстроены тем, что я отпугнул этих «шнурков»?

Он употребил то же слово, что и я несколько минут назад по отношению к тем же самым людям.

«Только телепата мне сейчас не хватало! — подумала я. — Или это простое совпадение?» Но ответила иначе:

— Думаю, что они забудут об этом через полчаса, если уже не забыли.

К нам подошла официантка с бутылкой шампанского и маленьким графинчиком коньяку, поставила на стол, потом отошла на минуту и вернулась с шоколадом и орешками.

— Вы пообедали? — спросил Борис Алексеевич.

— Да.

— В таком случае, — он взял в руку бокал с шампанским, — за успех вашего предприятия!

— Взаимно, — улыбнулась я, хотя меня насторожил этот тост.

Он отпил из бокала несколько глотков и поставил его.

Я смотрела на него и пыталась понять, в какую игру он со мной играет. Что означал его тост? И его странное представление: «В перспективе — Борис». Что это — наглость, самоуверенность или просто шутка? Поначалу я приняла эти слова за шутку, и довольно удачную, но если он на полном серьезе считает себя суперменом, то от него можно ожидать любых неприятностей.

— Я не хотел вас напугать, — улыбнулся он, будто читая мои мысли.

Если он хотел выбить меня из колеи, то это ему почти удалось. Во всяком случае, я уже перепутала все свои «маски» и напоминала сама себе первокурсницу, которой на экзамене по математике задали вопрос о смысле жизни.

— Вы очень добры, — ответила я, не отводя взгляда.

— Не очень и не всегда.

— Люди — не ангелы, но не слишком ли круто для первого тоста?

— Слишком, — согласился Борис Алексеевич. — Отложим этот вопрос до второго.

Он еще раз улыбнулся, взял в руку бокал и стал пить шампанское маленькими глотками.

«Что бы сделал сейчас на моем месте Гром?» — подумала я, потому что задаю себе этот вопрос всякий раз, когда не нравлюсь себе.

А в эту минуту я себе совершенно не нравилась.

Но вряд ли Гром мог оказаться на моем месте, и вряд ли Борис Алексеевич разговаривал бы с ним в подобном тоне.

Он допил шампанское и налил себе полную рюмку коньяку, а мою наполнил ровно наполовину.

Судя по запаху, коньяк был очень хороший.

— Давайте выпьем за первое впечатление, которое никогда не обманывает, — предложил он и пододвинул ко мне шоколад.

— А оно никогда не обманывает? — спросила я.

— Очень редко.

— Тогда за него, — согласилась я и вспомнила о том впечатлении, которое поначалу произвел на меня он сам. Судя по тому, что я сравнила его с Громом, — лучше не бывает.

— О работе говорить не будем, — тем временем сказал он, — так о чем же нам поговорить? О погоде? — Он посмотрел в окно. — Но погода самая обыкновенная. Что вас интересует?

— Как найти иголку в стогу сена, — неожиданно для себя сказала я.

— Сев на стог, если не боишься уколоться, — серьезно ответил он. — Но, если иголка необходима, — другого пути нет.

Я не понимала, что имеет в виду Борис Алексеевич, но в моем случае я не просто села на стог, а увязла в нем по самое горло и теперь не знала, как из него выбраться. И хоть иголки пока не предвиделось, чувствовала я себя в этом стогу неважно.

— А почему вы пригласили меня за свой стол? — спросила я, утомившись от иносказаний. Есть такие люди, которые не находят прелести в нормальном разговоре и предпочитают язык символов и второго смысла. Я не принадлежу к их числу, может быть, мне не хватает для этого утонченности.

— Просто потому, что вы мне понравились, — словно угадав мои мысли и на этот раз, очень просто ответил Борис Алексеевич. — А мне не нравится, когда к симпатичному мне человеку подходит пьяная шушера. А еще потому, что я очень много работаю в последнее время и впервые за много месяцев получил возможность посидеть в ресторане, поговорить ни о чем и наблюдать, как мои слова отражаются на лице хорошенькой девушки, от которой мне ничего не надо, кроме того, чтобы она сидела со мной за этим столом и время от времени задавала мне милые вопросы. Именно для этого я поехал поездом и теперь очень рад, что не полетел самолетом. Разрешите и вам задать вопрос?

— Пожалуйста.

— Что привело вас в этот ресторан?

— То, что мой сосед по купе уже выпил свою бутылку спирта, — рассмеялась я, — а в коридоре стоять неинтересно. А что бы вы делали, если бы я не пришла?

— Разговаривал бы вон с тем толстым человеком, который не сводит глаз с вашего затылка, и проклинал бы себя за то, что не полетел самолетом.

Слово за слово, мы разговорились и говорили теперь и о погоде, и о птичках, и о чем угодно, и разговоры эти уже не тяготили меня. Борис Алексеевич оказался очень милым собеседником, угостил меня ужином и, проводив до купе, пожелал мне спокойного вечера.

Мой сосед опять дрых без задних ног, к счастью, на своей полке. Я включила кондиционер и присела к столу. Первый день моего путешествия подходил к концу, и мне хотелось подвести его предварительные итоги.

Я решила не распыляться на весь «личный состав» вагона и сосредоточиться на двух наиболее знакомых мне мужчинах, один из которых спал теперь над моей головой, а со вторым меня угораздило провести весь вечер в ресторане.

При этом мой сосед был уже знаком мне, как старые домашние тапочки; Борис Алексеевич же по-прежнему представлял для меня уравнение со многими неизвестными, причем количество неизвестных росло по мере нашего знакомства.

Но тем не менее мне предстояло примерить на каждого из них «костюмчик» японского курьера и определить, насколько он впору одному и другому.

Андрон, по моему разумению, мог стать таким курьером по глупости. Его просто-напросто могли за бутылку попросить передать «посылочку» до «Владика». Такая форма пересылки все еще популярна у нас в народе, несмотря на растущее друг к другу недоверие. Мне и самой не раз приходилось выполнять эту роль и перевозить из города в город свертки и ящики.

В этом случае Андрон и понятия не имеет, что за папка или коробочка лежит у него в сумке, и передаст ее, не испытывая никаких угрызений совести любому адресату.

Услугами подобных курьеров часто пользуются наркодельцы, и ни о чем не подозревающие граждане «на голубом глазу» переносят наркотики по «зеленому коридору». Хотя такой способ всегда связан с определенным риском, так как посылочка в этом случае рискует быть украденной или попросту потерянной. Курьер не представляет себе ее ценности и относится к ней довольно легкомысленно. Тем более что в данном случае потенциальный курьер любил «иной раз» употребить чуть ли не целую бутылку спирта в одиночестве, в чем я убедилась, обнаружив под столом остатки былой роскоши моего соседа по купе.

Наученный многолетним опытом, он предусмотрительно оставил себе на утро граммов сто сомнительного напитка. Следовательно, принял на грудь более шестисот.

Мне это было на руку: Андрон спал крепким сном невинного младенца, и я могла, ничем не рискуя, убедиться теперь в его «невинности». Сумка Андрона находилась в недрах моей полки, и, достав ее оттуда, я изучила ее во всех подробностях, по всем правилам «досмотра». Эти правила исключали возможность пропустить любой предмет, каким бы крохотным или замаскированным он ни был. А училась я хорошо, и мои педагоги поставили бы мне теперь «отлично».

На самом дне сумки я обнаружила около двухсот долларов, но это скорее всего были остатки гонорара за выполненную в Харькове работу, то есть были честно заработанные Андроном. И мне оставалось только пожалеть наших творческих работников, которые продают свой талант за такие ничтожные суммы.

Я аккуратно завернула их в тот же листочек и уложила вещи в том же порядке, вернее беспорядке, в котором они были навалены в сумку до меня.

Следом за сумкой с той же скрупулезностью мной были обследованы куртка, брюки и даже обувь Андрона, хотя четыреста грамм туда при всем желании не поместишь. У кого-то подобная деятельность может вызвать на лице гримасу отвращения и брезгливости. Но это их личное дело, у каждого своя профессия. Врачи, например, заглядывают и в более интимные места, и это никого не шокирует.

На все это у меня ушло чуть более получаса, и в результате я могла быть уверена, что рядом со мной находится честный российский гражданин, не запятнавший своей совести связями с иностранной разведкой. И у меня не могло быть к нему никаких претензий, даже если «иной раз» он и выпьет лишнего.

Оборотной стороной моего открытия было то, что теперь этот гражданин не вызывал у меня никакого интереса, и поэтому «сожительствовать» с ним в одном купе не имело смысла. И об этом следовало подумать не позднее завтрашнего утра.

Я достала из сумочки свой список и с чистым сердцем вычеркнула оттуда своего соседа. В списке потенциальных курьеров оставалось, таким образом, одиннадцать человек.

Мне предстояло обмозговать вторую кандидатуру на роль «резидента», и от одной мысли об этом портилось настроение. Мало того что Борис Алексеевич был мне на этот момент симпатичен, такое случалось в моей практике, и только в старых добрых фильмах шпионы, как правило, отличаются отталкивающей внешностью и отвратительными манерами. В жизни чаще бывает наоборот.

Хуже было то, что за несколько часов общения я не узнала о своем собеседнике ничего, кроме того, что он, безусловно, очень умный, наблюдательный, тонкий и волевой человек. Этот «джентльменский набор» желателен для друзей и очень опасен у врагов. И если курьером является именно он, то справиться с ним будет не так-то просто.

А я вполне допускала, что он может оказаться моим противником, тем более в наше время, когда словосочетание «иностранная держава» уже не является синонимом «потенциального противника», а наши президенты уже давно встречаются «без галстуков».

Я ни в коем случае не оправдываю шпионов, но во времена, когда некогда абсолютно секретная космическая промышленность в основном выполняет заказы самых некогда опасных «держав», а наша армия проводит с ними совместные учения, определить границы сферы интересов нашей страны с каждым годом становится все труднее. А как совместить иностранные инвестиции с промышленным шпионажем — даже для меня порой представляет собой неразрешимую загадку.

В результате самый неглупый человек может легко найти себе оправдание и пойти на сотрудничество с теми или иными службами ближнего или дальнего зарубежья.

Моя подруга детства уже несколько лет проживает в Израиле, ее родная сестра — в Америке, а ее бывший муж — в Испании. Вот и поди тут, разберись!

То, что я в первый же вечер познакомилась и провела с Борисом Алексеевичем несколько часов — уже было с моей стороны непростительной ошибкой. Если он воспримет наше знакомство всерьез, то познакомиться с кем-то другим поближе будет уже довольно трудно, в чем я сегодня смогла убедиться в первые минуты нашего знакомства. Его недвусмысленный вопрос: «В чем дело?» отбил желание сделать это не только у Толяна с Саньком, но скорее всего и у всего мужского населения поезда.

Тем не менее я не считала свою работу на сегодняшний вечер законченной, несмотря на то что время было довольно позднее и через несколько минут ресторан заканчивал свою работу.

Толян с Саньком с минуты на минуту должны были появиться в своем купе, и попытка познакомиться с их багажом уже представляла собой опасность. Но, кроме них, у меня было еще девять потенциальных клиентов, и не все они еще спали.

* * *

Волею случая я оказалась в первом купе, поскольку не успела выйти в коридор, как повстречалась с «челноками». Их постоянные партнеры по карточной игре уже легли спать, и они пригласили меня составить им компанию.

Я знаю довольно много карточных игр, но «подкидной дурак» никогда не привлекал меня — даже в детстве. Он всегда казался мне довольно примитивной игрой. А при хорошей памяти к тому же и бессмысленной. Запомнить тридцать шесть карт не составляет для меня большого труда, а следовательно, результат игры чаще всего зависит от того или иного расклада, если не допускать элементарных ошибок или во что бы то ни стало не пытаться вручить противнику «погоны» в последнем ходе.

Семен, а именно так звали главу этого милого семейства, явно злоупотреблял этими самыми «погонами» и не испытывал никакой радости, если выигрывал без них. Поэтому чаще всего выигрывала я, несмотря на то что мне приходилось совмещать свою игру с целенаправленной беседой.

И Семен, и его жена Тамара не отказывали себе в удовольствии поболтать за игрой обо всякой всячине, но если для них этот разговор был легким «трепом», то для меня он был основной целью моего к ним визита. И не так-то просто было вытащить из них максимальную информацию, не вызвав никаких подозрений.

В паузах между конами я убедилась в том, что их купе было набито сумками от пола до потолка, и Семен с гордостью поведал мне, что на этот раз им удалось провезти с собой целых четырнадцать «мест». И даже самый поверхностный «досмотр» их поклажи занял бы у меня не меньше трех часов. А если учесть, что большая часть «мест» была упакована крепко-накрепко и перевязана тугими веревками, то это исключало даже саму возможность познакомиться с содержимым их тюков и сумок. Ко всему прочему, Семен с Тамарой никогда не оставляли вещи без присмотра и почти не покидали своего купе.

К концу вечера я имела представление об их «бизнесе», ассортименте товаров, а также выяснила, что и Семен, и Тамара терпеть не могут как японцев, так и китайцев, предпочитая их полякам, с которыми имели дело раньше, но одно воспоминание об этом способно было испортить им настроение.

У них же я выяснила, что вторая супружеская пара в нашем вагоне была молодоженами. И Семен неоднократно подчеркивал это в разговоре, недвусмысленно намекая на причину их раннего «отбоя». Сережа с Любой, так звали молодоженов, совершали теперь что-то вроде свадебного путешествия. В свой медовый месяц они решили навестить Любиных родителей, проживавших где-то рядом с Владивостоком.

Пару раз Семен выходил покурить и сокрушался, что я не могу составить ему компанию. Тогда мы с Тамарой оставались с глазу на глаз, но без своего благоверного она тут же переводила разговор на чисто женские темы. В основном ее интересовали дела сердечные, и я вынуждена была придумать пару душещипательных историй из своей жизни, чтобы удовлетворить ее любопытство. Когда Семен возвращался, я вздыхала облегченно, и мы переходили на менее интимные и более интересные для меня темы.

Но, пожалуй, самым интересным, что мне удалось узнать, было то, что они едут на этом поезде не первый раз, но раньше доезжали только до Благовещенска, а теперь, по совету одной своей знакомой, впервые едут во Владивосток, надеясь на большие барыши.

Мы сбились со счета, Тамара начала клевать носом и забывать козыри, когда Семен наконец согласился закончить игру и отпустить меня с миром.

Во сне мне снились подкидные дураки и подкидные дуры.

Глава 3

Утром я покормила голодного художника в последний раз, но он еще об этом не догадывался и проникся ко мне высокими чувствами, а после того как похмелился и его глаза вновь заблестели, эти чувства грозили перерасти в нежные, но я опять его разочаровала, так как еще вчера твердо решила с самого утра поменять партнера.

Передо мной теперь стоял выбор, какое купе мне предпочесть. Можно было бы поменяться со старым «козлом», но тогда я обрекла бы себя всю оставшуюся дорогу провести с сексапильной Стеллой, а пока я ничего хорошего про нее не знала, впрочем, как и ничего плохого, но у этого варианта был один существенный недостаток. Даже два. Один заключался в том, что мне тогда будет трудно познакомиться и провести наедине достаточное количество времени с кем-нибудь из мужчин. Вторым недостатком был бы тот, что купе у нас в этом случае становилось чисто женским, и избежать визитов мужских парочек было довольно трудно. Во всяком случае, Толян с Саньком тут же попытались бы его «оккупировать».

Разбивать супружеские пары я не собиралась, поэтому у меня оставался единственный приемлемый вариант — восьмое купе. И если бы мне удалось сплавить оттуда к Андрону «банкира» Гену или «Золотого работника» Тимофея Георгиевича я получила бы одного из них в долговременное пользование. Ни тот ни другой не злоупотребляли пока посещением ресторана, а обмен любезностями в тамбуре меня совершенно не удовлетворял.

И я уже подумывала, каким образом мне провернуть это дельце, когда мне помог неожиданный случай.

Тимофей Георгиевич за двое суток пути заскучал без работы и теперь слонялся по коридору, не зная, чем себя занять.

Я могла его понять. Человек, привыкший к напряженной ежедневной работе, с трудом переносит вынужденное безделье. Чтение художественной литературы и иллюстрированных журналов, по-видимому, не могло удовлетворить этого трудоголика, во всяком случае, двух суток ему вполне хватило, чтобы вкусить этих прелестей, и, судя по выражению его лица, у него уже зубы сводило от детективов и в глазах рябило от кроссвордов.

На ту беду, ему попался сверкающий глазами Андрон, и они, встретившись в тамбуре, курили там с полчаса и, видимо, сумели договориться. Во всяком случае, они на некоторое время исчезли из вагона, а потом снова в нем появились с целеустремленным видом. Теперь у них было дело, и они приступили к нему незамедлительно.

Тимофей сбегал в свое купе за закуской, и, зайдя к ним через несколько минут, я застала их сидящими за бутылкой и с аппетитом закусывающими огурчиком.

Они смутились при моем появлении и не знали, как поступить. Зато я прекрасно знала, что нужно делать в таких случаях.

— Извините, мы тут решили немного закусить, — промямлил с печальным лицом Андрон.

— Что вы, что вы, — предупредила я движение совестливого Тимофея, который даже поднялся со своего места при моем появлении, — вы мне нисколько не мешаете. Я тут посижу с краешку, почитаю. Кушайте на здоровье.

И они мне действительно нисколько не мешали. Но как мешала им я!

На них буквально больно было смотреть, особенно после неудачной попытки приобщить меня к собственному застолью. Кусок не шел им в горло и разговор не клеился!

На это я и рассчитывала, и, выждав строго определенное время, когда они уже окончательно поняли, что праздник испорчен и исправить положение невозможно, я заморгала глазками и произнесла голосом феи:

— А знаете, мне пришла в голову идея…

Они посмотрели на меня затравленно, не зная, чего от меня ожидать.

— Может быть, я перейду в ваше купе, — спросила я Тимофея, — а вы останетесь здесь? Вы, кажется, едете в восьмом?

Мне это было известно не хуже Тимофея, но я намеренно продемонстрировала свою неосведомленность.

В глазах у обоих появилась надежда, что, может быть, еще не все потеряно, и они наперебой стали меня отговаривать:

— Ну что вы!

— Это же неудобно!

— Мы закончим буквально через пятнадцать минут!

— Разрешите хоть помочь вам перенести ваши вещи!

— Боже мой, как неудобно получилось!

Они уже бегали из купе в купе и переносили оттуда сюда вещи Тимофея, а мою сумку с благоговением доставили в восьмое купе вдвоем, к изумлению бывшего комсомольского работника. В суете они забыли сообщить ему о новой соседке. Поэтому он с подозрением взирал на все происходящее со своей полки и не произнес за все время ни слова.

— Ребята попросили меня перебраться в ваше купе, — печально сказала я. — Надеюсь, я вам не помешаю.

— Мгм, — пробасил он, — не знаю, просто я не ожидал…

— Они хотели прийти сюда со своими бутылками, — сказала я, не без умысла употребив множественное число, — но я подумала, что они вам помешают, мне показалось, что вы не пьете…

— Ну не то чтобы… — смутился он, — но, честно говоря, не собирался.

— Вот и замечательно, — обрадовалась я, — а то я не очень люблю пьяных… Но не буду вам мешать, вы, кажется, работаете? — перебила я сама себя, хотя его книга лежала на столе нераскрытой.

— Да, собственно, я отдыхал, — честно признался он.

— Вот и отдыхайте, — захлопотала я, — а я пойду в коридорчике почитаю.

Место было мое, и «комсомолец» от меня теперь никуда не денется, поэтому я могла себе позволить эту прогулку. И я, гордая своей победой, покинула купе.

Этим своим поступком я убила сразу нескольких зайцев, в том числе получила в лице Тимофея вечного должника, хотя, может быть, уже вечером он будет жалеть о содеянном. Но, судя по тому, как он улыбнулся мне, когда они с Андроном проследовали мимо меня через несколько минут, до этого было еще далеко. Так как направились они, судя по всему, в ресторан, и скорее всего не за кефиром.

Я заняла свой наблюдательный пункт около окна и приготовилась к подаркам судьбы. Первым таким «подарком» стал Владимир Иванович, он же «старый козел».

Он выполз из своего купе, проверяя обстановку. Не заметив рядом ничего опасного, он с независимым видом подошел и заговорил со мной, как со старой знакомой.

— Ну, как вам наш вагон? — усмехнулся он.

— Вполне пристойно, — ответила я.

— К сожалению, в СВ теперь ездит всякий сброд, — понизил он голос, делясь сокровенным. — То ли дело раньше!

Я сомневалась, что он ездил в СВ всю свою жизнь, но не стала с ним спорить.

— Генералы, профессора, артисты… — перечислял он, сопровождая каждое слово выразительным жестом. — Остальные — будьте добры, в плацкарт. Потому что в купе ездил солидный народ, не чета нынешним.

По его словам выходило, что он хорошо помнит дореволюционную Россию, довоенную — как минимум, а выглядел максимум на пятьдесят пять.

— Мне скоро пятьдесят, — поделился он секретом, — и я повидал на своем веку всякое… — Или он сбавил себе пяток-другой лет, или был болен какой-то серьезной болезнью.

И пока он пересказывал мне это «всякое», я пришла к выводу, что болеет он «головой». Такую дичь может нести только контуженный человек, особенно если пытается таким образом произвести впечатление на молодую женщину. Я понимала теперь бедную Стеллу, которая вынуждена была выслушивать его вот уже в течение двух дней.

— Мне очень нравятся поезда в Европе, — сказала я, чтобы прервать его юношеские воспоминания.

— Евро-о-па, — поддержал он меня с энтузиазмом, и целый фонтан брызг сорвался с его губ вместе с этим словом. — Куда нам до нее!

— Вы там бывали?

— Разумеется, — ответил он, и по тому, как быстро он перевел разговор на другую тему, я поняла, что он соврал.

Я улыбнулась, но Владимир Иванович, неправильно расценив мою улыбку, приободрился.

— У вас прекрасная улыбка… — начал было он, но тут же осекся. По его глазам я поняла, что он увидел за моей спиной что-то страшное.

Обернувшись, я поняла, что именно: из своего купе вышел Борис Алексеевич, который ничего плохого ему пока не сделал. Но, видимо, у Владимира Ивановича были по этому поводу свои соображения.

Он не произнес ни слова, пока Борис Алексеевич не поравнялся с нами.

— Здравствуйте, — поприветствовала я того на правах старой знакомой.

— Добрый день, — ответил мне Борис Алексеевич вежливо, но настолько холодно, будто мы не просидели с ним вчера за одним столом весь вечер или будто не были знакомы совсем, после чего отправился в тамбур по своим делам, а на обратном пути и вовсе не проронил ни слова и даже не взглянул на меня.

Меня настолько изумило его поведение, что я пропустила несколько фраз опять разговорившегося толстяка, и поэтому его вопрос застал меня врасплох:

— А вы как думаете?

— Я с вами согласна, — улыбнулась я. Надо же было что-то ответить.

По тому, как он отреагировал на мои слова, я поняла, что согласилась с какой-то его безумной фантазией. Моего согласия он явно не ожидал и теперь сиял, как медный таз.

— Вы мне напомнили сейчас одну мою знакомую… — начал он очередной длинный монолог, и я опять отвлеклась.

«Что бы это могло значить? — думала я. — Отчего такая холодная вежливость? Такое впечатление, что он позволил себе вчера что-то лишнее и теперь жалеет об этом. Но он не позволил ничего такого, что… Или я не заметила? Но что? Или дело в другом? Может быть, я заслужила его холодность тем, что разговариваю теперь с этим толстяком? Что за детский сад! Он слишком умен, чтобы смешить меня сценами ревности! Да и с какой стати?»

— А позвольте вас спросить, — услышала я и вынуждена была снова переключить внимание на своего собеседника, чтобы не оказаться в дураках. — Зачем вы едете во Владивосток?

— Путешестую, — ответила я, — а вы?

— Ну, мы — совсем другое дело, работа… — неопределенно ответил он.

— Надолго?

— Денька на три-четыре, а может, на неделю.

— А что не по воздуху?

— Знаете, как говорится, тише едешь — дальше будешь.

— Впервые будете во Владивостоке?

— Второй раз, но первый лет десять назад, так что боюсь не узнать Владика.

Дальнейшие его воспоминания не произвели на меня впечатления и никаких полезных сведений о себе не содержали, поэтому я постаралась закончить наше «рандеву» при первой же возможности.

* * *

Еще рано утром мы проехали Самару, поэтому обед нам принесли уже недалеко от Оренбурга.

На этот раз я делила его с моим новым соседом по купе, Геннадием Родионовичем, как он представился мне за полчаса до обеда.

Геннадий Родионович сменил свою майку на довольно элегантную рубашку и, хотя и остался в зеленых спортивных штанах, приобрел довольно цивилизованный вид. Чтобы рассмотреть меня как следует или же просто для солидности, он нацепил очки в золотой оправе. Из всего этого я сделала вывод, что он смирился с моим присутствием в его купе и даже стремится произвести на меня впечатление.

За обедом мы вели светскую беседу, которая в основном сводилась к обмену любезностями.

— Будьте так добры, передайте мне кусочек хлеба.

— Еще глоточек лимонада?

— Если вам не трудно…

— Благодарю.

— Не стоит благодарности.

Но незаметно мы перешли к более содержательному разговору. Инициатором этого перехода, разумеется, была я.

— Насколько я понимаю, вы занимаетесь финансовой деятельностью?

— Некоторым образом. Я работаю в банке.

— Первый раз в жизни обедаю с банкиром.

— Ну, не совсем банкиром…

— Наверное, это очень сложная работа? И наверняка опасная? Ваш банк не пытались ограбить?

Банкир впервые снисходительно улыбнулся:

— Вы, наверное, любите детективы?

— Нет, просто я ужасная трусиха. И не представляю, что бы делала, если бы на меня направили пистолет.

Мои слова оказали на банкира должное впечатление, он показался себе мужественным и бесстрашным. Мужчины такого типа любят находиться в компании женщин истерического типа, это поднимает их в собственных глазах.

Геннадий Родионович расправил плечи и посмотрел на меня сверху вниз, хотя был одного со мною роста.

— Ну, для этого у нас есть охрана, кроме того, имеется сигнализация, — с нескрываемым чувством превосходства сообщил он мне.

— У вас, наверное, совсем не бывает свободного времени? — задала я очередной «наивный» вопрос.

— С этим у нас сложно.

— Но вы все-таки ходите в театр, на концерты?

— К сожалению, — вздохнул он, — чрезвычайно редко. Чаще бывают презентации, но это уже часть моей работы, так что на них не расслабишься.

— Вы совсем не жалеете себя, — ужаснулась я, — надо же хоть изредка развлекаться!

— А вы знаете — хочется! — с неожиданным энтузиазмом ответил он. — Позабыть про эту чертову работу! Работать мы уже научились не хуже американцев, а вот отдыхать, как французы, — еще нет.

— На работе — о бабах, а с бабами — о работе? — подмигнула я.

— Как-как? — заинтересовался он.

— Ну, это анекдот такой, — пояснила я. — Бизнес по-русски: на работе — о бабах, а с бабами — о работе.

До него дошел юмор, и он закатился от хохота. Смеялся минуты две, потом, вытирая воображаемые слезы, оценил рассказанное:

— Это ничего, «а с бабами о работе» — это надо запомнить!

— А во Владивосток надолго? — как бы между делом спросила я.

— Да нет, на пару дней. Время — деньги, как говорится…

— Может быть, и назад вместе поедем? — обрадовалась я. — У вас на какое число билет?

— Пока не знаю, обратный билет мне заказан фирмой во Владивостоке. Второпях я даже не успел с ними созвониться.

Разговаривать с Геннадием Родионовичем было очень удобно, ибо он готов был часами говорить о себе, ничуть не интересуясь своим собеседником. За все время он не задал мне ни одного вопроса, и меня это вполне устраивало.

Я не хотела торопить события, у меня еще было время, поэтому разговор затянулся на несколько часов. По сути, это был даже не разговор, а свободный время от времени обмен репликами. Мы уже были добрыми соседями и помогали друг другу скрасить вынужденные часы безделья.

Время подходило к ужину, рассчитывать, что мой сосед пригласит меня в ресторан, не приходилось, хотя, судя по всему, «сухой паек» закончился не только у меня.

Я перевела разговор на взаимоотношения мужчин и женщин на Западе:

— Мне очень нравится, что женщина там, в ресторане, расплачивается за себя сама. Считаю это абсолютно нормальным и не понимаю, почему, если я иду с приятелем в ресторан, он должен платить за меня? С какой стати!

— К сожалению, далеко не все женщины придерживаются такого мнения, — с благодарностью посмотрел на меня Геннадий Родионович. — А кстати, не сходить ли нам в ресторан? Или, может быть, закажем ужин в купе?

Второй вариант меня совершенно не устраивал.

— А! Гулять так гулять! — махнула я рукой. — Геннадий Родионович, вы не могли бы пойти занять столик? — Я потупилась. — А я бы тем временем переоделась и привела себя в порядок. Какой-никакой, но все-таки ресторан?

Он попался в расставленные мной сети и согласился. Более того, попросил меня на минуточку выйти, пока сам переоденется, и эта минуточка превратилась, как минимум, минут в пятнадцать. Поэтому у меня было полное право провести после его ухода в закрытом изнутри купе не менее двадцати пяти минут — я же все-таки женщина!

Но мне не потребовалось столько времени. То есть на само переодевание у меня ушло тридцать секунд, а остальное время я потратила на подробный осмотр вещей своего соседа.

Вещей было немного, Геннадий Родионович путешествовал налегке, и вся процедура заняла у меня не больше пятнадцати минут, считая те несколько минут, что мне пришлось повозиться с запертым на замок чемоданчиком. Но моим отмычкам мог бы позавидовать и профессионал-медвежатник!

Я изучила все его вещи, до последнего носового платка, но ничего интересного в них не нашла, кроме пары презервативов, которые никак не ожидала найти у столь занятого человека.

«Значит, ничто человеческое вам не чуждо, Геннадий Родионович? — подумала я. — Будем иметь это в виду».

И, рассовав по местам все немногочисленные шмотки моего соседа, я отправилась в ресторан.

* * *

По правде говоря, мне уже нечего было там делать, кроме того, что я действительно проголодалась и мне не мешало как следует перекусить.

Поэтому я, в отличие от Геннадия Родионовича, заказала себе большой бифштекс с кровью, традиционный «столичный салат» и кофе с пирожными.

Геннадий Родионович ограничился котлетами с капустой, при этом сделал такое лицо, будто выложил за них половину зарплаты. К котлетам он взял себе сто пятьдесят граммов и, употребив пару рюмок, совершенно преобразился.

С каждой минутой он становился все более галантным, а в конце концов, до того «распоясался», что положил мне руку на плечо.

Я не наградила его пощечиной и не покинула демонстративно зал, хотя такая шалость и пришла мне в голову, главным образом потому, что у меня оставалась маленькая надежда на содержимое карманов моего «кавалера», и его теперешнее положение как нельзя больше устраивало меня.

С грацией Соньки Золотой Ручки я прогулялась по всем его карманам, но ничего, кроме бумажника, в них не обнаружила и спокойно изучила его содержимое во время короткой отлучки Геннадия Родионовича в туалет.

Это содержимое если и могло кого-нибудь заинтересовать, то, во всяком случае, не меня. Кроме денег и документов, в бумажнике ничего не было.

Так что напрасно он вернулся из туалета с таким испуганным лицом. Бумажник как ни в чем не бывало поджидал его на столике рядом с его тарелкой. И мне ничего не стоило убедить его в том, что он оставил его там по рассеянности.

Не сразу, но Геннадий Родионович успокоился, однако водки больше не пил и стал сдержаннее в телодвижениях. Видимо, гипотетическая пропажа бумажника выбила его из колеи и лишила романтических намерений.

Борис Алексеевич за весь вечер так и не появился в ресторане, и я терялась в догадках, чем он в настоящую минуту занимается.

После Самары у него появился новый сосед по купе. Может быть, он оказался для него более интересным собеседником, чем я?

На несколько минут заходил в ресторан Владимир Иванович, но, увидев меня в компании с молодым финансистом, гордо удалился, даже не присев к столу.

То ли Санек, то ли Толян почему-то в одиночестве посидел за столом минут сорок, выпил свои пятьдесят, съел салат и покинул веселое заведение.

Вообще, в ресторане в этот вечер было не густо, и мы с моим кавалером не стали в нем задерживаться надолго, покинув через полчаса после инцидента с бумажником.

Он что-то совсем загрустил и после ресторана сразу же отправился спать. Воспользовавшись этим, я отправилась на поиски приключений, то есть погуляла по коридору, прислушиваясь к разговорам за дверями купе, но добилась этим только того, что встретила вышедшего покурить Семена, рискуя попасть на очередной «подкидной марафон». Но Семен с тревожным лицом сразу же сообщил мне, что сегодня поиграть не удастся, поскольку Тамара что-то приболела и ей лучше полежать сегодня вечером в тишине и покое.

Постояв для порядка еще полчасика в коридоре вагона, так никого и не дождавшись, я отправилась к себе в купе, где уже мирно похрапывал мой финансист, причмокивая во сне губами и ворочаясь с боку на бок.

Перед сном я вычеркнула его из списка, который сократился благодаря этому до десяти человек. Потушив свет, я уже мысленно прошлась по нему, останавливаясь на каждом из оставшихся пассажиров.

Обе семейные пары почти не вызывали у меня подозрений, особенно молодожены, а в Тамаре с Семеном подозрительным было лишь то, что они не слишком убедительно объясняли, почему они вместо традиционного Благовещенска решили отправиться на этот раз во Владивосток.

И я решила обе эти пары не трогать до тех пор, пока не сумею убедиться в невиновности всех остальных пассажиров.

Первым в моем списке подозреваемых стал «странный супермен» Борис Алексеевич. Он и вчера-то был странноват, а уж сегодняшний его поступок и вовсе не лез ни в какие ворота. И чем больше я размышляла на эту тему, тем загадочнее мне казался этот человек.

С другой стороны, у него просто могло быть плохое настроение или обостриться неведомое мне хроническое заболевание. Да элементарная дырка в зубе способна превратить милейшего человека в сущего монстра! Поэтому я не спешила делать никаких окончательных заключений, во всяком случае, до завтрашнего дня, решив, что утро вечера мудренее.

Далее в списке находились пресловутые Санек с Толяном, до которых у меня никак не доходили руки. Они по-прежнему были у меня на подозрении, встреча с ними была неизбежна, и мне предстояло решить, каким образом следует разбить эту парочку. Хотя сегодняшний визит одного из них в ресторан и его задумчивая физиономия наводили на мысль, что между ними или уже пробежала черная кошка, или один из них занедужил после вчерашнего вечера.

Теперь я немного жалела, что поторопилась сменить купе. До этого новоселья Санек с Толяном были моими ближайшими соседями, и мне с помощью несложной аппаратуры, имеющейся у меня с собой, нетрудно было бы послушать их вечерние разговоры. Но сделанного не воротишь, тем более что у меня было несколько иных способов контролировать каждое сказанное ими слово.

Но пока я без всякой аппаратуры должна была довольствоваться звуками из девятого купе за стенкой, а там, если кто забыл, проживали молодожены. И они не теряли времени даром!

Однако эти звуки не представляли для меня интереса, и я вернулась к своему списку.

В моем купе вместо меня поселился загулявший Тимофей Георгиевич и благодаря этому ставший для меня более доступным. У меня теперь был достаточный повод, чтобы подходить к нему запросто в любое время, тем более что я предусмотрительно оставила на своей бывшей полке одно из полотенец.

«Террой инкогнита» для меня пока было седьмое купе, и не столько благодаря трусоватому Владимиру Ивановичу, сколько его случайной спутнице.

Стелла, вопреки моим ожиданиям, вела совершенно уединенный образ жизни, практически не покидала своего купе, и за все время я встречалась с ней не более двух раз. В ресторане она пока не появлялась, а сегодня даже не выходила покурить.

Это никак не соответствовало тому представлению, которое я составила о ней в первую встречу. А как сказал мне вчера Борис Алексеевич, «первое впечатление обманывает очень редко». И он, безусловно, прав.

* * *

Меня разбудили женские крики, мужские голоса и быстрые шаги в коридоре. Выскочив из своего купе, я обнаружила в коридоре чуть ли не половину пассажиров вагона. И большая их часть пыталась выяснить, что происходит.

Женские крики и слезы доносились из первого купе, откуда выбежала взлохмаченная со сна Люба.

— Среди вас нет врача? — взволнованно спросила она.

Врача не оказалось, но моя спецподготовка предполагает оказание первой медицинской помощи, и я, отстранив любопытных, прошла в первое купе.

— Что произошло? — спросила я у перепуганного Семена, который, судя по его виду, так и не ложился сегодня в постель.

— С вечера у Тамары болел живот, я вам говорил, — объяснял он, сжимая в руках влажное полотенце, — ну, мы думали, поболит и пройдет, мало ли… А часа полтора назад стало совсем плохо.

Тамара уже ни на секунду не прекращала плакать и причитать. А иногда ее стоны переходили в крик.

Я не стала мыть руки и изображать из себя медицинское светило, но присела рядом с Тамарой и расстегнула ее халат. По тому, как она отреагировала на прикосновения к правой нижней части живота, я сообразила, что скорее всего это был аппендицит.

— Приступов аппендицита никогда не было? — спросила я Семена.

— Вроде нет… Иной раз поболит и пройдет. Так это у каждого… Может, грелочку?

— Ни в коем случае! Какая у нас следующая станция?

Семен выбежал из купе и вернулся вместе с проводницей. Она была взволнована не меньше его и побежала назад за расписанием, которое от волнения выскочило у нее из головы.

— Орск через полчаса, — сообщила она, вернувшись.

— Надо сообщить на станцию, чтобы вызвали «Скорую помощь», — потребовала я.

— Это можно, — кивнула проводница. — А что сказать-то?

— Скажете — приступ острого аппендицита.

— Хорошо, доктор, — сказала она, — больше ничего не надо?

— У вас нет льда?

— В холодильнике.

— Заверните в полотенце и принесите.

И они с Семеном побежали за льдом.

Оказывается, в вагоне был холодильник. Если бы я знала об этом, я прихватила бы с собой побольше продуктов. И не портила бы себе вкус едой из ресторана.

Я положила Тамаре на живот полотенце со льдом, и она немного успокоилась.

— Семен, давайте выйдем в коридор, — предложила я ее мужу. — А с Томой пока посидит Люба.

Когда мы вышли из купе, в коридоре уже никого не было, только пара человек осталась покурить в тамбуре и обсудить происшествие.

— Скорее всего нужна срочная операция, — сообщила я Семену.

— Это опасно?

— Не думаю, но несколько дней вам придется пожить в Орске.

— Так нужно же вещи выносить, — засуетился Семен, и я поняла, что эта вынужденная остановка волновала его только с точки зрения опасности для здоровья жены. На его лице я не заметила и тени сомнения и теперь уверенно могла считать его непричастным к моему заданию.

Он побежал в тамбур за помощью, а я отправилась в купе, чтобы помочь переодеться его жене.

* * *

На станции около вагона Тамару уже ожидали санитары с носилками, а Семен с помощью ребят из Новосибирска за несколько минут выгрузил все свои четырнадцать «мест». Я пожелала ему всего хорошего, а вернувшись в вагон, договорилась с расположенной ко мне проводницей о переселении в освободившееся купе.

— Конечно, доктор, — охотно согласилась она и даже предложила помочь мне перенести вещи.

«Доктор так доктор», — подумала я и не стала возражать, но от помощи отказалась.

Мой теперь уже бывший сосед по купе так и не проснулся ни во время ночного переполоха, ни во время моего переселения.

Лежа в своем новом персональном купе, я развлекалась тем, что представляла себе его физиономию утром, когда он обнаружит мое исчезновение.

— А в списке осталось только восемь человек, — сказала я себе и заснула. Теперь уже до утра.

Глава 4

Судя по тому, как выглядели на следующий день встреченные мной Андрон и Тимофей, они нашли друг друга в прямом и переносном смысле. Увидев меня, они расплылись в синхронной широкой улыбке. Оба небритые, слегка опухшие со сна и одинаково добродушные, они даже стали чем-то похожи друг на друга. И понимали друг друга с полуслова.

Узнав о моем очередном переселении, они единодушно выразили свой восторг:

— Поздравляем!

— Это дело необходимо отметить.

И оба прищурились с таким хитрым видом, что я не смогла удержаться от улыбки. Приняв эту улыбку за знак согласия, они вытащили меня из поезда на каком-то полустанке, названия которого я так и не сумела разглядеть, накупили целую сумку местного пива и сухой рыбы, оспаривая друг у друга право заплатить за продукты. После чего приперлись ко мне в купе и разложили свои деликатесы на моем столе.

«Если насилие неизбежно, — подумала я, — расслабься и постарайся получить удовольствие, а если сумеешь, помимо удовольствия, получить и выгоду, то это уже не насилие, а грамотно спланированная операция».

Пока они спорили, кто из них более заслужил мое расположение, я окончательно продумала ее детали и уже воспринимала сегодняшнюю встречу как подарок судьбы.

Не успели мужчины открыть бутылки с пивом и почистить первые две копченые рыбины, как я приступила к реализации своего плана.

— Какая жирная! — застонала я по поводу этих самых рыбин и сглотнула слюну. Рыба была действительно аппетитная, и мне не пришлось ничего изображать.

— Чем же руки-то будем вытирать? — озадачила их я. — Полотенце-то я у вас в купе оставила.

— Айн секунд, — с готовностью пионера вскочил Тимофей.

— Сидите уж, — разрешила я. — Сама схожу, тем более что мне не мешает переодеться.

Мой костюм действительно мало подходил к подобному застолью. В нем не хватало демократизма, особенно по сравнению с костюмами моих гостей.

— У вас там открыто? — спросила я.

— Для вас — в любое время дня и ночи, — произнес галантный Тимофей, подняв стакан с пивом. Андрон с энтузиазмом его поддержал, и они пригубили свои стаканы.

Теперь я могла не волноваться, что они изменят мизансцену в ближайшие полчаса, а мне, по моим наблюдениям, которые я сделала во время переселения Тимофея, не потребуется и половины этого времени для изучения его поклажи.

Они не успели осушить еще и пары бутылок, когда я, переодетая и довольная, вернулась к ним за стол. Ребята тут же отломили мне здоровенный кусок рыбы и наполнили пивом мой бокал.

И я с удовольствием выпила его за их здоровье, тем более что минуту назад убедилась, что и к Тимофею Георгиевичу у меня не может быть никакого профессионального интереса. Хотя, когда заметила в одном из его чемоданов ручку пистолета, мое сердце радостно забилось. Но это оказалось безобидное газовое оружие, которым теперь никого не удивишь И, по-моему, даже не испугаешь. Кроме него, я не обнаружила в его вещах ничего интересного. В спортивной одежде не было ни одного местечка, где бы можно было спрятать даже спичечный коробок, а с содержимым бумажника я познакомилась, пока он расплачивался за пиво.

Так что мой список еще до обеда сократился до семи человек.

— Вы знаете, что это за человек? — тем временем заливался Андрон. — Это современный Савва Морозов! Только благодаря таким людям искусство переживет наше трудное время!

Насколько я поняла, Тимофей Георгиевич был намерен спонсировать какой-то спектакль в театре Андрона, и тот ему был за это без меры благодарен. Тимофей оказался в процессе разговора настоящим знатоком и любителем театра, он посещал все городские премьеры и даже восхищался художественным талантом Андрона. Мне трудно было понять, о каких колоннах и задниках говорили они, но это не слишком их волновало. Им и вдвоем было не скучно.

Поэтому, когда через часик я попросила их удалиться, они охотно сделали это. Тем более что пиво у них подходило к концу, а тем для разговоров еще было хоть отбавляй.

* * *

Борис Алексеевич большую часть времени, по моим наблюдениям, проводил со своим новым соседом по купе, подсевшим к нему в Самаре. Они то выходили в тамбур покурить, то сидели у себя в купе, не прекращая ни на минуту своих серьезных разговоров.

Новый сосед Бориса Алексеевича был угрюмый, насупленный мужик со сросшимися бровями над перебитым носом. И вдвоем они выглядели настолько внушительно, что редкий пассажир осмеливался попросить у них огоньку. Не знаю, о чем уж они говорили, но улыбок на их лицах я ни разу не заметила.

На меня Борис Алексеевич не реагировал, а может, просто не замечал. Быть третьим в этой суровой компании мне не хотелось, да меня туда никто и не приглашал.

Несмотря на бурное начало дня, его продолжение оказалось довольно монотонным. Наверное, этого и следовало ожидать, поскольку все нашли себе интересных собеседников или партнеров по настольным играм и развлекались, как могли.

И только я, порхая между мужчинами, как бабочка, оставалась в гордом одиночестве.

Конечно, в отличие от большинства пассажиров, я выполняла серьезное задание, и одиночество было для меня не только желательным, но чаще всего обязательным состоянием, но почему-то у меня все равно немного испортилось настроение.

«Как хорошо было бы ехать теперь со своими друзьями или с любимым человеком, — думала я. — Вон как весело Сереже с Любой! И никто им не нужен!..»

После того как Семен с Тамарой покинули наш поезд, молодожены почти не выходили из своего купе, и мне казалось, что уже теперь со спокойной душой я могла вычеркнуть их из списка подозреваемых.

Покинутый мной финансист тоже слонялся с недовольной физиономией и, судя по всему, не мог найти себе никакого дела до самого обеда. И когда услышал громыхание посуды рядом с нашим вагоном, то заметно оживился. Это означало, что нам везут обед, а стало быть, хоть и недолгое, но развлечение.

После обеда, который я съела с большим аппетитом, несмотря на свою меланхолию, мне захотелось стряхнуть с себя все грустные мысли и как-то активизироваться.

В конце концов, кроме молодоженов, в моем списке было еще пять человек, и если мне пока не удавалось зацепить самую крупную рыбу, то есть Бориса Алексеевича, то можно было прощупать рыбу помельче.

Я переоделась в вечернее платье и направилась в ресторан, где, судя по всему, должны были находиться в это время и Санек с Толяном. Во всяком случае, в нашем вагоне их не было видно с утра.

Но и в ресторане молодых людей тоже не оказалось. Вообще я не заметила там ни одного знакомого лица, кроме славных мальчиков из второго купе, которые помогали в Орске Семену выгружать его вещи. Я посидела с ними для виду с полчаса, угостила их пивом, мы вспомнили тревожную ночь и поделились свежими анекдотами.

За это время в ресторане не появился никто из подозреваемых, и я оставила молодых людей допивать пиво, а сама вернулась в свой вагон.

В тамбуре я буквально столкнулась нос к носу со Стеллой и не обнаружила в ней на этот раз ничего сексапильного. У нее были красные от слез глаза, и она трясущимися руками пыталась прикурить сломанную второпях сигарету.

— У вас неприятности? — спросила я, и девушка в ответ разрыдалась уже в голос.

Немного успокоившись и наконец раскурив свою сигарету, она рассказала мне о своих проблемах.

— Это черт знает что! — начала она свой рассказ. — Этот старый козел! Что он возомнил о себе? И за кого он меня принимает?

Насколько можно было понять, разговор шел о нашем общем знакомом Владимире Ивановиче, и я догадывалась, что могло произойти между ним и Стеллой.

— Ведь в первый день сказала ему, что еду к мужу, — затягиваясь сигаретой и всхлипывая, рассказывала она. — Так нет же, прицепился как банный лист!

Дело оказалось намного серьезнее, чем я предполагала. Стелла все это время с переменным успехом воевала со своим соседом. И вчера ей показалось, что он оставил свои намерения в отношении ее, полностью переключившись на меня. Оказывается, он вчера полдня рассказывал ей про меня и приводил в пример, как разумную девушку, которая не избегает знакомств с положительными солидными мужчинами и понимает всю прелесть дорожных романов.

Владимир Иванович явно переоценил впечатление, которое произвел на меня своими байками. Но это подняло его в собственных глазах, и, убедившись в своей неотразимости, он предпринял решительный штурм на Стеллу.

Дождавшись, когда она задремлет, он запер дверь купе изнутри и попытался своими объятиями и мокрыми поцелуями склонить свою соседку ко взаимности.

Стелла, перепуганная со сна его действиями, пнула нахала ногой в пах и, по ее словам, поцарапала ему морду. В результате этого дамского сопротивления Владимир Иванович находился теперь в купе то ли без сознания, то ли… У Стеллы возникали по этому поводу самые серьезные опасения, вплоть до самого страшного.

Она не знала, что предпринять, и выскочила из купе, чтобы успокоиться и собраться с мыслями.

— Может быть, позвать проводницу? — спросила она у меня.

— Пока не стоит, — решительно возразила я.

— А если он умер? — с ужасом прошептала она, и слезы снова навернулись ей на глаза.

— Он еще довольно бодрый толстячок и, скорее всего, очень живучий, — успокоила я ее, хотя совсем не была уверена в том, что говорила.

Если он ударился головой о какой-нибудь острый выступ, то за этим вполне могло последовать что угодно — от черепно-мозговой травмы до сердечного приступа. А в его возрасте и с его комплекцией — это не шутка. И несмотря на то что он сам был во всем виноват, Стеллу в этом случае ждали бы серьезные неприятности. Угораздило же «козла»!

Проводив Стеллу до своего купе и уложив ее на свою полку, я, соблюдая все меры предосторожности, вернулась назад и проникла в шестое купе.

Владимир Иванович выглядел неважно, но проявлял некоторые признаки жизни. Я поняла это в тот же момент, как вошла, уловив в воздухе запах, свидетельствующий о некоторых функциях живого организма.

Владимир Иванович стоял на полу на коленях и мычал что-то невнятное. По характеру мычания я поняла, что это были угрозы в адрес Стеллы, причем апеллировать он собирался к органам правопорядка.

Чтобы рассмотреть толстяка как следует, я убрала с полки белье и не без труда усадила на нее «жертву». Когда я увидела его физиономию, то убедилась, что некоторые свойства Багиры, видимо, присущи почти каждой женщине: три параллельные полосы с капельками крови тянулись по диагонали ото лба до подбородка, так что я вынуждена была сначала убедиться в целости правого глаза пострадавшего, прежде чем начать с ним разговор.

Глаз был красный, но никаких серьезных повреждений я не заметила, видимо, толстяк очень вовремя зажмурился.

— Проститутка, — в это время всхлипнул он. — Да как она посмела!

Я отметила про себя некоторую нелогичность его утверждения, но оставила это на его совести. По его логике, прими Стелла его ухаживания и получив за это вознаграждение — а оно было обещано, — он бы назвал ее девушкой честной.

Я включила кондиционер, взяла полотенце и отправилась в туалет, чтобы намочить. А когда вернулась в купе, Владимир Иванович уже рассматривал свою физиономию в маленьком зеркальце, которое, судя по всему, позаимствовал из сумочки своей обидчицы.

При моем появлении он разразился потоком грязной брани, повторять которую не принято даже в суде. Одновременно он придерживал что-то у себя между ног — видимо, удар Стеллы достиг своей цели и приносил теперь Владимиру Ивановичу немалые страдания.

— Спасибо вам, родная, — стонал он, когда я промокнула холодным полотенцем кровь на его лице, — что бы я без вас делал?

«Сказала бы я тебе…» — подумала я, но ссориться с Владимиром Ивановичем не входило пока в мои планы.

Дождавшись, когда он отойдет от первого шока и ему станет доступен реальный смысл происшедшего, я приступила к душеспасительной беседе.

— Вам немного полегче, Владимир Иванович? — для начала спросила я.

— У меня все болит, — еле слышно проскрипел он и показал рукой на голову.

Обследовав его затылок, я обнаружила там здоровенную шишку. Значит, он на самом деле на несколько минут потерял сознание при падении. Надо сказать, легко отделался! Тесное купе вагона — не самое лучшее место для единоборства, особенно при его весе и габаритах.

Еще раз намочив розовое от крови полотенце, я положила его ему на голову.

— Хорошо бы пятачок, — предложил Владимир Иванович.

Для его шишки потребовалось бы, как минимум, четыре пятачка, но я не стала ему об этом говорить, чтобы не расстраивать.

Он сидел с видом великомученика у окна и время от времени прикладывался лбом к холодному стеклу. Самое время было приступать к разговору, чтобы расставить все точки над «i» и тем самым предостеречь Владимира Ивановича от неправильных действий в дальнейшем. Судя по всему, он в этом сильно нуждался.

— Стелла собирается заявить в милицию о попытке изнасилования, — взяла я быка за рога.

Я не ожидала, что мои слова потрясут его до такой степени. Он чуть не сполз вниз с полки, и мне пришлось оказать ему еще одну услугу, прислонив к стенке и подоткнув для надежности, как ребенка, матрасом.

— С какой стати? — голосом древнего старца прошелестел он. — Я же просто…

— Вы не поняли друг друга, — перебила я его, — но милиция, поверьте, будет на ее стороне. Тем более что многие видели, как вы ухаживали за ней.

— Я просто хотел поправить на ней одеяло, — пролепетал толстяк, и вся его былая агрессия и справедливое негодование растворились, как туман.

— Попробую уговорить ее не возбуждать в отношении вас уголовного дела…

— О господи! — выдохнул он, услышав мои слова.

— Но, Владимир Иванович, вам лучше сейчас не показываться ей на глаза и стараться вести себя потише.

Он снова посмотрел на себя в зеркальце и глазами побитой собаки взглянул на меня.

— Как же я появлюсь перед своими сотрудниками в таком виде?

— Ну, впереди еще четыре дня, — заверила его я, — все пройдет, никто и не заметит.

— Вы думаете?

— Уверена. Я же, в конце концов, медицинский работник, — добавила я для убедительности.

— Спасибо, родная. Вы заходите ко мне завтра, а пока мне лучше прилечь.

Ко всему прочему мне пришлось еще перетаскивать в свое купе постель и вещи Стеллы.

— Поговорите с ней, — попросил меня на прощание Владимир Иванович. — Я готов компенсировать со своей стороны…

— Я сделаю все, что в моих силах, — пообещала я.

Стелле стало заметно лучше за время моего отсутствия, и я оставила ее спать и приходить в себя окончательно.

* * *

Поезд наш подходил к Челябинску. Я стояла у окна в коридоре и подводила итоги дня. Большую его часть я считала напрасно потерянной, и это раздражало меня, не давая заснуть.

Хотя сегодня я сумела убедиться в невиновности Тимофея, разлучить Стеллу с ее похотливым соседом, в результате чего могла при первом удобном случае «прощупать» теперь и того, и другого, меня не покидало ощущение, что главные действующие лица предстоящей схватки пока так и остались незадействованными в моей игре.

Поэтому, когда дверь в четвертое купе неожиданно открылась и из него вышли Санек с Толяном, я сделала стойку не хуже охотничьей собаки.

Следом за ними по коридору продефилировал Борис Алексеевич и, проходя мимо меня, озорно подмигнул мне глазом.

Я заскочила в купе, накинула теплую кофточку и направилась вслед за ними. Поезд в Челябинске должен был простоять довольно долгое время, и, видимо, поэтому никто не торопился. Несколько человек спокойно «проплыли» мимо меня, разыскивая четвертый вагон; где-то в конце перрона кто-то переругивался с носильщиком; по местному времени стояла уже глубокая ночь, и только теперь я как следует поняла, что мы с каждым часом все дальше продвигаемся на восток.

Я не рискнула далеко отходить от своего вагона и видела, как в нескольких метрах от меня в тени вокзального здания прислонился к стене Борис Алексеевич: я не потеряла его только благодаря огоньку сигареты в его руке.

Санек с Толяном исчезли в неизвестном направлении, и я терялась в догадках, куда это они могли исчезнуть с перрона в такое время.

Наконец один из них появился с несколькими бутылками в руках. И благодаря тому, что он остановился рядом со мной, я могла убедиться, что это был Толян. У меня еще были по этому поводу некоторые сомнения, но, когда проводница вагона обратилась к нему по имени и он охотно отозвался, сомнения исчезли окончательно.

Докурив сигареты и закинув окурок под колесо, он не стал дожидаться своего соседа, вернувшись в купе.

Борис Алексеевич оставался все это время на том же самом месте и никак не обнаруживал своего присутствия.

По радио объявили, что до отправления поезда Харьков—Владивосток остается несколько минут, когда наконец появился и Санек. У него в руках была дорожная сумка, из которой торчало несколько бутылок пива. Видимо, друзья решили запастись любимым напитком на весь путь. Не останавливаясь, он прыгнул в вагон, и через несколько секунд я увидела, как он вошел в свое купе и, выложив из сумки на стол несколько бутылок, засунул ее под свою полку.

По совету проводницы я тоже поднялась в вагон. Следом за мной, уже на ходу, в вагон запрыгнул Борис Алексеевич. Он стоял теперь рядом со мной и не торопился уходить.

Проводница, закрыв дверь, отправилась по своим делам в соседний вагон, когда Борис Алексеевич обратился ко мне с неожиданным вопросом:

— Ну, как ваши дела?

Я никак не ожидала такой активности с его стороны, поэтому замешкалась с ответом.

— Что же, вы нашли свою иголку? — спросил он, так и не дождавшись ответа.

Он не только не забыл о моем существовании, но помнил, оказывается, каждое сказанное мной слово!

— А вы вроде решили довериться первому впечатлению? — ответила я вопросом на вопрос, продемонстрировав, что и я кое-что помню.

Мы перешли в коридор и остановились напротив пятого купе, ровно посередине вагона. Поезд уже набирал скорость, мимо окон проплывали разноцветные фонари, и снова нужно было отвыкать от тишины, привыкая к монотонному железнодорожному перестуку.

— У нас обоих хорошая память, и мы с вами не любим отвечать на прямые вопросы, — улыбнулся Борис Алексеевич. — По-моему, достаточное основание для тоста.

— Вы приглашаете меня в ресторан? — удивилась я. — А мне казалось, я вам стала не интересна.

Послушать со стороны, так я отчаянно флиртовала с этим загадочным мужчиной, но и он не уступал мне в этом отношении:

— Мне тоже казалось, что вы не испытываете недостатка в мужском обществе.

Это уже явная «шпилька», как выражались авторы любовных романов в прошлом веке. Я имею в виду век девятнадцатый, хотя пора привыкать называть его «позапрошлым».

— Я даже не предполагала, что вам это будет неприятно, — в том же духе заметила я.

— Вы отказываетесь сопровождать меня в ресторан, жестокая? — трагическим голосом героя-любовника вопрошал Борис Алексеевич.

— Вы пользуетесь моей слабостью, — закатив глаза, прошептала я, после чего стало понятно, что наши «отношения» восстановлены полностью, и мы разошлись, чтобы встретиться уже в ресторане.

Я привела в порядок волосы и скинула ненужную кофточку, чтобы предстать перед Борисом Алексеевичем в лучшем виде. Он до сих пор ни разу не видел меня в вечернем платье, и теперь его ждал сюрприз.

Я упорно называю это платье вечерним, хотя оно и не являлось таковым в полном смысле этого слова, а просто было эффектным и хорошо на мне сидело.

Когда я вошла в зал вагона-ресторана, Борис Алексеевич уже ждал мня за тем же, что и в прошлый раз, столиком: перед ним стояли бутылка шампанского и неведомо откуда появившийся букетик цветов.

Сам Борис Алексеевич тоже выглядел торжественно, так как успел сменить свою куртку на светлый элегантный пиджак.

Борис Алексеевич посадил меня вновь спиной к нашему вагону, поэтому я могла видеть выходящих оттуда людей только в зеркальном отражении. Он и сам время от времени поглядывал в ту сторону, будто ожидая чьего-то появления.

— Вы ждете своего соседа по купе? — после очередного такого взгляда спросила я.

— Да, он довольно любопытный тип, но скорее всего вряд ли появится.

— Почему же вы сразу не захватили его с собой? — улыбнулась я.

— Мне казалось, нам и вдвоем будет нескучно.

Он в этот вечер избегал даже мало-мальски серьезных разговоров, любую тему сводя к комплиментам и прочей чепухе. Это было довольно мило, но, помимо удовольствия, мне нужно было от него и кое-что другое. А с этим пока дело обстояло туго.

* * *

На этот раз мы просидели в ресторане до самого закрытия. Борис Алексеевич был безукоризнен, а в конце вечера перестал поглядывать на двери и совершенно расслабился. Он заказал еще одну бутылку марочного вина, и поэтому у меня от выпитого слегка кружилась голова.

Борис Алексеевич опять проводил меня до самого купе. Причем не ошибся и уверенно дошел до моего нового места, из чего я сделала вывод, что для него не прошли незамеченными мои перемещения, а, следовательно, он за ними следил, да настолько деликатно, что я этого не заметила.

Это и стало предметом моих размышлений, когда я расположилась наконец на своей полке и потушила свет. Моя новая соседка уже спала, и ее ровное дыхание было почти неслышным под стук колес.

Что же это за человек, который играл со мной в непонятные кошки-мышки?

Практически он, не замечая меня двое суток, сегодня неожиданно активизировался и вел себя как ни в чем не бывало, словно и не было этой паузы.

Если именно он был «курьером», за которым я охотилась, то, нужно отдать ему должное, он совершенно владел собой и позволял себе даже игры. Но почему именно со мной? Я не допускала и мысли, что ему известна моя настоящая роль. Игра имела бы хоть какой-то смысл в том случае, если бы он знал, кто я такая, и демонстрировал мне собственный профессионализм. Но скорее всего… да нет, просто наверняка у него не могло быть подобной информации!.. А если была?

Я попробовала проиграть в голове такую возможность, но и это не прояснило ситуации. Что бы я делала на его месте, если бы точно знала, кто тот секретный агент, в задачу которого входит любыми средствами помешать выполнению моего задания?

Любыми способами меня следовало бы устранить. Какие у него есть способы это сделать? Ну, скажем, можно, воспользовавшись своим преимуществом в весовой категории, попытаться выкинуть меня из поезда на полном ходу.

Вариант неплохой, но довольно рискованный: только в плохих детективах при малейшем подозрении резидент убивает налево и направо, не заботясь о том, что труп скорее всего обнаружат через несколько часов, и вычислить возможного убийцу будет довольно просто.

Еще можно было попытаться всеми возможными способами убедить меня, что мои подозрения по поводу него лишены всякого основания, а в последний момент — просто-напросто исчезнуть из моего поля зрения.

Вероятно, именно это он и пытается теперь сделать. Но уж больно странными методами. Логичнее было бы ни на минуту не оставлять меня, с утра до вечера держать при себе, соблазнить, в конце концов… Но вот так, ни с того ни с сего, устраниться на целых два дня? Все это казалось мне лишенным логики.

Тем более если он вообще никакой не курьер и только понапрасну отнимает у меня драгоценное время.

Подумав о времени, я спустила ноги на пол и постаралась скинуть с себя подступающую сонную одурь. У меня оставалось его не так уж много, а подозреваемых, кроме Бориса Алексеевича, имелось в запасе еще несколько человек. И было бы преступным легкомыслием терять столько драгоценных минут, сосредоточив свои помыслы на нем одном.

В конце-то концов, может случиться и так, что курьером окажется эта заплаканная женщина в моем купе, и я смогу убедиться в этом, как говорится, «не отходя от кассы». И незачем будет тогда ломать голову над странностями загадочного «супермена»!

* * *

Но я не стала беспокоить свою соседку. У меня на примете был человек, более доступный для «прощупывания» в этот час. Кроме того, меня на самом деле интересовало состояние этого человека. Я имею в виду «пострадавшего» Владимира Ивановича.

При всем моем к нему более чем прохладном отношении он был типичной жертвой своих страстей и неуемного темперамента. В результате получил довольно серьезные телесные повреждения, и еще неизвестно, к каким последствиям в дальнейшем они приведут.

Неожиданно для себя благодаря случайности я обрела в вагоне репутацию врача, во всяком случае, медицинского работника. Именно ее я и собиралась теперь использовать, тем более что сам Владимир Иванович попросил меня к нему заходить, называя при этом доктором.

Я покопалась в своем «тревожном» чемоданчике и разыскала там несколько одноразовых шприцев, ампулу и несколько маленьких таблеток.

Это были довольно безобидные средства, которые я и собиралась «прописать больному», причем по прямому их назначению и с пользой для него.

Говорю это на тот случай, если у кого-то разыгралось воображение и он предполагает, будто я собиралась применять какие-то «крутые шпионские препараты», небезопасные для здоровья и психики пациента.

Нет, это были обычные лекарства: одно — из обезболивающих препаратов, другое — снотворное, которые, кстати сказать, на самом деле оба были сейчас необходимы этому человеку. Кто сомневается — пусть попробует получить удар в пах, после чего набьет на голове шишку размером в кулак, ну и на «сладкое» расцарапает себе лицо длинными ногтями, тогда я посмотрю, сможет ли он заснуть после всего этого.

Владимир Иванович, как я и думала, заснуть не мог и застонал при моем появлении.

— Ой, плохо мне, доктор, плохо!.. — проговорил он с трудом.

У него под глазом наметился большой синяк. Это означало, что удар по голове оказался серьезным — мне было известно это по тренировкам, когда пропустишь пару ударов в спарринге с максимальным контактом. Разумеется, не смертельным, но голова при этом трещит так, словно череп раскололся пополам.

Так что предложение об обезболивающем уколе он воспринял как милость с моей стороны. Не отказался и от таблетки снотворного.

Какая разница, что укол был как раз снотворным, а таблетка обезболивающей?! Для него сейчас это не имело значения. А для меня имело. Поскольку, чтобы окончательно определить степень участия Владимира Ивановича в моем деле, мне необходимо было, чтобы он как следует заснул, поэтому дозу снотворного я слегка увеличила. А обезболивающее было и так довольно сильное и предназначалось для меня самой, на случай получения болезненной травмы во время исполнения задания.

После укола и таблетки Владимир Иванович еще пару минут продолжал жаловаться на свою судьбу, причем был похож при этом на больного ребенка, но потом его язык стал заплетаться, и через минуту он уже спал богатырским сном. Сердце при этом у него работало вполне прилично для его возраста, и дыхание мало чем отличалось от обычного.

Поэтому все его вещи оказались в полном моем распоряжении, и ничто не могло помешать мне установить, если он в чем-то и виновен, то только не в том, что работает на японские спецслужбы. Потому я оставила его спать до обеда, а сама вернулась к себе в купе и уже на полном основании вычеркнула его из своего списка.

Список мой таял на глазах, и теперь в нем оставалось всего четыре человека, не считая молодоженов, которых я оставляла на самый крайний случай.

Интересно, что судьба могла распорядиться и иначе, и первый же «прощупанный» мной пассажир мог вполне оказаться искомым курьером, но, наверное, это не интересно каким-то высшим силам, поэтому на практике так никогда не бывает. А может быть, действует тот самый закон бутерброда, по которому бутерброд падает обычно маслом вниз, а не иначе.

На улице уже начинало светать, когда я наконец окончательно затихла на своем месте.

Глава 5

Разбудила меня моя новая соседка. Она ничем не напоминала теперь то несчастное заплаканное существо, которое я накануне приютила у себя из сострадания. Она напевала что-то иностранное, наводя марафет на своем смазливом личике, при этом использовала мою расческу, чего я не позволяю никому и ни при каких обстоятельствах.

Посмотрев на часы, я убедилась, что время было не то чтобы очень раннее, но, по когда-то действующим законам общежития, я могла подать на нее в суд по причине нарушения тишины в не предусмотренное для этого время. Конечно, ее можно понять: она успела выспаться, так как залегла чуть ли не в семь часов вечера, но это не снимало с нее вины, и я зарычала на нее по-тигриному:

— Какого черта ты взяла мою расческу? Какого черта ты вопишь на весь вагон, и на кой ляд тебе понадобилось прихорашиваться в восемь утра?

Мои зверские интонации и пиратские выражения не произвели на мою соседку никакого впечатления. Видимо, в ее кругу подобные сентенции употреблялись вместо приветствия «Доброе утро».

— Привет. Долго спишь, — улыбнулась она мне через отражение в зеркале. — Ты будешь чай или кофе?

— Я буду кофе и рюмку водки за помин души твоего бывшего соседа, — хмуро ответила я, но тут же вспомнила, что она спокойно заснула после того, как я рассказала ей о состоянии Владимира Ивановича.

— Это ты так шутишь? — спросила она недоверчиво.

— Это ты так бьешь престарелых ухажеров, что мне полночи приходится ухаживать за ними, чтобы они не отбросили коньки, — ответила я. — А после этого ты будишь меня ни свет ни заря своими пионерскими песнями и берешь без спроса чужую расческу. Лучше бы я вместо тебя привела сюда твоего соседа. А еще лучше оставила бы вас наедине, потому что вы созданы друг для друга, а милые бранятся — только тешатся.

Все это я выпалила на одном дыхании, после чего набрала в легкие воздуха и добавила:

— А если через пару минут у меня не будет кофе, то я встану и все косы тебе повыдергиваю! И, кому сказала, верни расческу!

— Возьмите, пожалуйста. — В идиотском реверансе Стелла протянула мне расческу с целым клоком крашеных белых волос и выскочила за дверь купе.

— Не было у бабы заботы… — проворчала я себе под нос, отрывая от расчески застрявшие в ней белые космы.

За этим занятием она и застала меня, вернувшись в купе с двумя чашками кофе и пачкой печенья в зубах.

— Вожьми шахар у проводницы, — сказала она, чудом сохраняя равновесие и напоминая движения канатоходца.

Настроение у нее было замечательное, о Владимире Ивановиче она и думать забыла и аппетитно хрустела печеньями, запивая их кофе. Крошки от печенья летели при этом во все стороны, а учитывая, что завтракали мы, сидя на моей полке, то скоро моя постель была вся усыпана ими.

Это не мешало моей соседке болтать без умолку, и темой разговора были в основном мужчины.

— А чего ты ушла от этого молодого? — интересовалась она.

И я поняла, что мои перемещения не были секретом и для нее.

— Или ты предпочитаешь мужчин покрепче? — спросила она с явным намеком на Бориса Алексеевича, и я убедилась, что все эти дни находилась под постоянным негласным надзором.

Вопрос свой она сопроводила таким выразительным и одновременно неприличным жестом, что я диву далась.

«Первое впечатление редко обманывает», — снова вспомнила я слова Бориса Алексеевича и в который раз убедилась в их справедливости. Недаром Стелла произвела на меня впечатление сексапильной шустрой девицы, и вчерашние ее слезы и испуг ненадолго ввели меня в заблуждение.

— А где работает твой муж? — спросила я, вспомнив вчерашние слова Стеллы в тамбуре.

— Муж — объелся груш, — со смехом ответила она.

— В каком смысле? — не поняла я.

— В том самом, что нет у меня никакого мужа, — оскалилась Стелла и продемонстрировала все свои тридцать два хищных зубика.

— Но ты же сама мне вчера… — напомнила ей я.

— Так, это я старперу этому сказала, — как ни в чем не бывало объяснила она.

— А к кому же ты едешь? — насторожилась я.

— К мужу и еду, только сначала нужно его найти, — рассмеялась она. — А попробуй его найти, если рядом с тобой ошивается этот старый козел!

«Так вот, значит, почему тебя раздражал Владимир Иванович! — подумала я. — Он мешал твоей охоте! Уж не для этого ли ты поехала в СВ, чтобы подцепить себе здесь „богатенького Буратино“?»

— А какого же «козла» тебе надо? — напрямую спросила ее я.

— Во всяком случае, не такого толстого и помоложе, — откровенно призналась она. — Сошел бы и такой на худой конец, будь он побогаче, а то ведь, смешно сказать, на печенье экономит!

— Так у тебя что, и на примете никого нет?

— Во Владике-то? — уточнила она. — Во Владике пока нет, но у меня там лучшая подруга в порту работает, так что с этим не заржавеет! Они там лопатой доллары гребут!

Я не стала уточнять, кем работает ее лучшая подруга, но, судя по всему, она там не бедствовала.

— И где же ты собираешься там жить? — поинтересовалась я.

— У этой подруги и собираюсь, если кто не перехватит по дороге. А что за дружок у твоего «Шварценеггера»?

А мне-то казалось, что она почти не выходит из своего купе!

— Да просто случайный попутчик… А что же ты Андрона-то упустила?

— Пусть сначала со своей женой разберется… — состроила она презрительную гримасу. — Нищета.

— Судя по всему, он неплохо зарабатывает, — защитила я бедного художника.

— Тот, кто неплохо зарабатывает, на сигаретах не экономит, — отрезала Стелла, и я вновь отметила ее наблюдательность. — Хотя он и уверяет, что скоро должен разбогатеть… Но, во-первых, по пьянке мы все собираемся разбогатеть, а во-вторых, пусть сначала разбогатеет, а потом посмотрим!

Серьезной девушкой оказалась моя соседка! Допив свой кофе, она забралась с ногами на мою полку и мечтательно потянулась:

— Мне бы такого хмыря, как твой «Шварценеггер»!

— А ты думаешь — он богатый?

— Дурочкой-то не прикидывайся. Я их за километр вижу!

Меня уже порядком утомил этот разговор, но Стеллу он очень устраивал: другие темы для нее просто не существовали.

— А почему бы тебе в таком случае не «снять» моего бывшего соседа? — спросила я.

— Вот я тебя и спрашиваю, чем он тебе не угодил, — вернулась она к своему первому вопросу.

— Да, как тебе сказать… Ну прежде всего он не в моем вкусе.

— Жадный?

— Не без этого… — подумав, согласилась я.

— А где он работает? — заинтересовалась она.

— В банке.

— Ни фига себе! Да это же Клондайк! — присвистнула девушка, обнаружив некоторую эрудицию. — А он женат?

— Не думаю.

— А он случайно не педик?

— Скорее — наоборот, — улыбнулась я, вспомнив содержимое обследованного мной чемодана.

— Слушай, давай пригласим его на обед! — загорелась она. — Что-то он мне приглянулся.

— Не уверена, что он примет мое приглашение.

— Ну, хочешь, я сама его приглашу? — предложила она. — Только скажу, что это ты меня прислала, а?

— Ну, попробуй… — пожала я плечами, может быть, Геннадий Родионович действительно клюнет на эту секс-бомбу, и она оставит меня в покое?

Стелла подошла к зеркалу на двери купе, достала из своей сумочки расческу со сломанными зубьями и стала доводить свою красоту до совершенства.

К моему ужасу, она достала и большой баллон с лаком и в течение двух минут с его помощью отравляла воздух в купе.

Ее волосы и без того выглядели неестественно, а теперь напоминали паклю или клоунский парик.

Удовлетворившись проделанным, она огладила обтянутые узкими джинсами бедра и привычным, очевидно, движением приподняла повыше бюст. Верхняя часть ее туловища была обтянута не меньше нижней, поэтому не столько скрывала, сколько обнаруживала все ее прелести, особенно благодаря декольте до пупа.

Я включила кондиционер на полную мощность, но в данном случае он оказался бессилен. Удивительно, как это Владимир Иванович сдерживал себя целых трое суток!

* * *

Стеллы не было минут тридцать, и я не могла понять, куда она запропастилась. Но после того как я умылась и почистила зубы, решила на всякий случай нанести визит в восьмое купе.

Волновалась я напрасно: Стелла оказалась тут и, сидя рядом с Геннадием Родионовичем, внимала ему с открытым ртом, а тот в свою очередь заливался соловьем, посвящая ее во все коммерческие тайны своего учреждения.

Я не стала нарушать их идиллии и вернулась к себе в купе, ненадолго заглянув к спящему Владимиру Ивановичу. Он на сей раз не вызвал у меня никаких опасений, и я использовала предоставленную мне Стеллой возможность максимально эффективно. Теперь я не только узнала все подробности ее жизни, неудачные замужества и места работы, но и пару не очень приятных заболеваний, напрямую связанных с ее образом жизни.

После этого я на всякий случай выкинула в мусорный ящик свою любимую расческу и накрыла свое постельное белье покрывалом, предварительно стряхнув с него все крошки и помыв руки.

Затем я открыла дверь своего купе настежь, чтобы свежий ветерок, гуляющий по вагону, проветрил отравленное ее косметикой купе.

Стелла появилась перед самым обедом в компании со смущенным и вежливым Геннадием Родионовичем. В руках у него была бутылка хорошего вина, которое было знакомо мне по вчерашнему вечеру, поскольку именно его мы с Борисом Алексеевичем пили после шампанского. Судя по этому виду, Стелле удалось произвести на своего кавалера сильное впечатление, и я вправе была надеяться, что вечером он даже пригласит ее в вагон-ресторан.

— Мы со Стеллочкой решили взять к обеду, — смущаясь, объяснил Геннадий Родионович, и я не без удовольствия отметила это «мы» и «Стеллочку».

Моя «подруга» ничем не напоминала теперь ту хищницу, которая еще пару часов назад прыгала по моему купе. Теперь она изображала тихую скромную обаяшку, грубую пародию на тот милый образ, что я представила позавчера объекту ее сегодняшних «чар».

Обидно было то, что «объект» скорее всего не мог отличить моего мастерства от этого жалкого дилетантства. Я была о нем лучшего мнения и, выходит, метала бисер перед…

«Ну что ж, тогда получай по заслугам», — подумала я.

Стелла, виляя бедрами, сбегала к проводнице за бокалами, и Геннадий Родионович, разливая вино, произнес:

— Французские ученые утверждают, что аперитив перед обедом благотворно сказывается на нашем здоровье.

«Если бы ты знал, как уместен этот твой тост», — подумала я, но промолчала.

— А наши только и твердят о вреде алкоголизма, — рассмеялась «Стеллочка», лукаво постреливая глазками на своего соседа.

Они сидели вплотную друг к другу, и Геннадию Родионовичу приходилось то и дело нехотя отводить взгляд от пышного декольте соседки, очень трогательно смущаясь при этом.

Обедать втроем в двухместном купе очень неудобно. Поэтому наш гость вынужден был время от времени держать свою тарелку на коленях. При этом он периодически брал в руки бокал и только чудом не залил вином мою постель.

Поэтому, когда он наконец опустошил свою тарелку, я вздохнула с облегчением.

К концу обеда бутылка оставалась наполовину полной, и я предложила голубкам отправиться вместе с ней ко всем чертям. Прозвучало, правда, это немного деликатнее:

— Я плохо сегодня спала, и вино ударило мне в голову. Вы не могли бы продолжить… одни, а я, с вашего позволения, прилягу.

Стелла с благодарностью посмотрела на меня.

— Геннадий Родионович, может быть, вы пригласите меня к себе? — прощебетала она.

— Ну, разумеется, а если нам покажется этого мало, то ресторан в двух шагах от моего пэрсонального купе.

Слово «персональное» он произнес на французский манер, из чего я сделала вывод, что если кому и ударило в голову вино, так это именно бывшему комсомольскому работнику. Мне осталось только пожалеть его.

* * *

Оставшись в одиночестве, я подвела итог времени, проведенному мной в поезде.

За три дня перезнакомилась со всеми пассажирами своего вагона, за исключением Санька с Толяном. В моем списке, кроме них, оставался на сегодняшний день только Борис Алексеевич.

Значит, кто-то из них троих был тем самым курьером, ради которого я совершала это путешествие.

Хорошо бы теперь не заблудиться в этих «трех соснах», и выполнение задания вступит в заключительный и решающий этап.

Список сократился на семьдесят пять процентов, и это я могла считать серьезным достижением. Если бы с самого начала у меня в списке было только три человека, я посчитала бы это задание легким и постаралась бы его выполнить за пару дней. У меня же в запасе оставалось еще три с лишним дня, то есть ровно половина пути. Поэтому за проделанную работу я только из скромности поставила себе оценку «хорошо», хотя вполне заслуживала и «отлично».

А за окнами уже проносилась настоящая Сибирь, огромные вековые деревья и могучие сибирские реки мелькали перед моим взором, вызывая в душе древние богатырские ассоциации и удивительные мысли.

Секретная база Министерства обороны, на которой давным-давно еще майор Гром посвящал нас в секреты нашей будущей профессии, тоже находилась в лесу, почти таком же дремучем, как тот, которым теперь любовалась я из окна своего купе.

И, может быть, с тех самых пор я полюбила лес той любовью, которую сохраню в душе навсегда, и каждый раз, попадая в настоящий лес, буду вспоминать прекрасное время, когда мы были еще совсем молоденькими, когда наша будущая жизнь рисовалась нам как одно большое приключение и когда были живы еще все мои товарищи…

Но я не могла позволить себе расслабиться: впереди ждали самые напряженные дни и часы, и я заставила себя вернуться к реальности.

А реальностью для меня сейчас были Санек и Толян да еще загадочный Борис Алексеевич. И от реальности этой можно ждать любых сюрпризов.

Я вышла из своего купе. Несмотря на то что дверь в него я оставила открытой, за все это время никто не заглянул ко мне. Не выходя из купе, трудно быть в курсе всех событий, происходящих в поезде. Я не знала даже, каким образом отреагирует сегодня на меня Борис Алексеевич, хотя с ним давно пора было разобраться.

Проходя мимо его купе, я увидела там и его самого, и его сурового вида соседа за игрой в шахматы. По их нахмуренным сосредоточенным лицам поняла, что они обнаружили друг в друге достойных соперников, и не стала отвлекать их от этого серьезного мужского занятия.

Дверь четвертого купе, где обитали два других моих «клиента», была закрыта, и оттуда доносились их глухие голоса. Слов разобрать из коридора было невозможно, но, судя по всему, они о чем-то горячо спорили.

Я вернулась к себе и нашла в сумке необходимый мне аппарат. С виду он ничем не отличался от обычного плеера с приемником. То есть, по сути, он был и приемником, и плеером, но, помимо этих возможностей, обладал еще кое-какими качествами, благодаря которым и становился прибором секретного агента.

С его помощью я могла прослушивать и записывать разговоры на расстоянии до пятидесяти метров, когда невооруженное ухо не в состоянии уловить ни звука. Благодаря так называемому направленному микрофону я также могла слышать все то, что происходит за стенкой квартиры или офиса, находясь в соседнем помещении и ничем не рискуя.

Им можно было пользоваться ни от кого не прячась, и в этом было одно из его достоинств.

Вот и теперь со стороны я выглядела как обычная любительница музыки, которая развлекается прослушиванием любимых мелодий. И наушники в моих ушах ни у кого не вызывали никаких дурных мыслей.

Направленный микрофон находился на самом конце антенны, и когда я отыскала нужный мне источник звука, сторонний наблюдатель мог подумать, что я настраиваюсь на ту или иную радиоволну.

Микрофон был очень чуткий, и если я направляла его хотя бы на десять сантиметров левее, например, или выше, то вместо нужной мне информации слышала только шум железнодорожных моторов, причем такой интенсивности, что у меня закладывало уши. Очень точно нужно было определить и расстояние до объекта, ошибка в полметра сильно ухудшала качество приема, а в метр-полтора совершенно лишала возможности услышать что-либо членораздельное.

Но зато когда я настраивала его точно, то эффект был потрясающий. Можно было, сидя на улице в каком-нибудь городском кафе, слышать каждое слово, произнесенное человеком в доме на противоположной стороне улицы на втором или даже третьем этаже. А при необходимости и записать весь разговор на пленку. И при этом не надо было использовать никакие «жучки», которые в последнее время научились находить и обезвреживать даже дилетанты, не говоря уж о профессионалах.

Хотя мой прибор позволял использовать и радиомикрофон, который мало чем отличался от «жучка». Я могла прилепить такой микрофон на оконное стекло любого помещения и слышать при этом все, что происходит во всей квартире.

Одним словом, прибор был замечательный и часто просто незаменимый в моей работе.

Мне потребовалось две-три минуты, чтобы настроиться на разговор интересующих меня пассажиров, и у меня возникло ощущение, что я сижу между ними и они передают друг другу информацию, нашептывая ее мне прямо в уши, как в детской игре «испорченный телефончик».

Но то, что они говорили, трудно было назвать информацией для секретного агента, и если кого-то она и могла заинтересовать, то только полицию нравов.

С другой стороны, чего еще ожидать от двух мужчин, сидящих в двухместном купе за кружкой пива. Пива они, судя по всему, выпили много, поэтому теперь рассказывали друг другу о своих подвигах на сексуальной ниве, по сравнению с которыми тринадцатый подвиг Геракла можно считать детской шалостью. Меня забавляли их явные преувеличения собственной мужской силы, а некоторые высказывания вызывали невольную улыбку. Проходящие мимо меня мальчики, увидев у меня на лице одну из этих улыбок, поинтересовались, не «Русское радио» ли я случайно слушаю?

— Как вы угадали? — улыбнулась я в ответ, но решила быть наперед более сдержанной.

Когда эротическая тема была исчерпана, возник вопрос о посещении ресторана.

— Пойдем, — уговаривал Толян, — поужинаем и вернемся.

Не успела я перевести микрофон на его собеседника, поэтому и не поняла, что он ему ответил. Когда они обменивались короткими репликами, я не всегда успевала за ними, другое дело, когда они рассказывали о своих подвигах.

— Ну, хорошо, — опять предложил Толян, — тогда сходи ты, а потом уже пойду я. И волки целы и зайцы сыты.

Видимо, Санек принял его предложение, потому что он продолжил уже более оптимистично:

— Только смотри, не застрянь там на целый вечер, а то все брошу и присоединюсь к банкету. — А после паузы добавил: — Да я пошутил. Шуток, что ли, не понимаешь?

Потом они то ли поменялись местами, то ли встали со своих мест, но я поняла, что один из них сейчас отправится в ресторан, и отошла подальше от их купе.

Открылась дверь, и Санек направился в ресторан, но через пару шагов остановился, прислушался к собственным ощущениям и совершил поворот на сто восемьдесят градусов.

«Пиво — оно и есть пиво, — подумала я. — Тем более в больших количествах».

И не ошиблась. Несколько минут он пробыл в туалете, после чего вернулся к своему купе и попрощался с Толяном:

— Ну, не скучай тут, я скоро!

И я посторонилась, чтобы пропустить его мимо.

Он уже почти дошел до конца вагона, и я выбирала, куда бы мне лучше отправиться, в гости к Толяну или в ресторан к Саньку, когда в коридоре появилось новое действующее лицо. Это был мой старый знакомый с квадратным подбородком и под два метра ростом. Он проводил взглядом уходящего в ресторан Санька и не мог не заметить меня.

— Привет, — улыбнулась я. — Как у нас сегодня настроение?

— Бодрое, — ответил он то ли в шутку, то ли всерьез, и я не поняла, в каких мы с ним сегодня отношениях. Я ожидала от него чего угодно, поэтому не удивилась, если бы он снова не обратил на меня внимания или вовсе не узнал. Узнал, и на том спасибо, но мне этого было мало, поэтому я продолжила:

— Какие у вас планы на вечер?

Я заметила, как при этом вопросе по его лицу пробежала едва заметная тень. И означать она могла только одно: он не мог скрыть своей досады. Это было довольно неожиданно для меня. За все время нашего знакомства Борис Алексеевич ни разу не попадал в сколько-нибудь затруднительное положение, абсолютно владея собой. Неужели я нарушила сегодня какие-то его планы? Это было лучше, чем ничего, и я не собиралась оставлять его в покое.

— Я должна оставить надежду и удалиться в свою келью? — дразнила я его. — Или покорно дожидаться, когда сам господин снизойдет до меня?

При этом я молитвенно сложила ладони и направила на него самый преданный взгляд.

На его челюстях заиграли желваки, и он не сразу нашел нужные слова.

— У меня сегодня другие планы на вечер, Юлия Сергеевна, — наконец выдавил он сквозь зубы, и я убедилась, что смогла-таки его достать.

Он вернулся к себе в купе, и я торжествовала. Это был тот самый случай, когда худой мир был хуже доброй ссоры. Можно до самого Владивостока продолжать эту бесконечную игру, говорить друг другу комплименты, чередуя их с деланым равнодушием.

— Какого черта! — сказала я себе. — Если я чем-то и мешаю вам, Борис Алексеевич, то именно для этого я здесь и нахожусь. Тем более если вы-то и окажетесь моим долгожданным курьером. А если нет, то, простите покорно, такая у меня работа. И пока я не узнаю всю вашу подноготную, вам придется еще со мной повозиться.

И я демонстративно постучалась в соседнее купе, где в одиночестве скучал в это время Толян.

— Разрешите составить вам компанию? — улыбнулась я ему, чем вызвала его легкое замешательство: он явно не ожидал такого визита.

— Заходите, пожалуйста. Честно говоря, не ждал. Пивка?

— Ну, за неимением более романтических напитков… — состроила я разочарованную физиономию. — Или вы боретесь за трезвый образ жизни?

— Да боже сохрани! — заржал он. — Пивка для рывка!

— Ну, тогда другое дело. А то я что-то заскучала с книжкой в руках, дай, думаю, загляну к соседям.

— Вот и правильно, — протянул он мне руку. — Анатолий.

— Юля.

Я говорила гораздо громче, чем это было необходимо, чтобы Борис Алексеевич за стенкой мог слышать каждое мое слово.

— А где же ваш товарищ? — спросила я, оглядываясь.

— Да он поужинать пошел, но скоро, — подмигнул, — он должен вернуться, и мы сможем поменяться с ним местами. Не согласитесь ли составить компанию?

— С радостью. А что же вы с ним не пошли? Вы же, кажется, друзья?

— Да не то чтобы друзья, — покачал головой он. — Мы и познакомились-то в поезде. Да ну его к лешему! Два дня был человек человеком, а теперь чего-то перепугался!

Пиво развязало язык моему новому знакомому, и это было как нельзя кстати.

— Кого же он так боится? — засмеялась я. — Уж не милиции ли?

— Хуже, — оценил мою шутку Толян. — Боится, что его обворуют. У него с собой какие-то важные документы, так вот он все боится их потерять. Говорит, что ему за них голову снимут. Даже не пьет ничего, кроме пива. До чего людей жадность доводит!

Мой собеседник даже не представлял, насколько он мне сейчас был интересен.

— Я бы этого не сказала, — усомнилась я. — Позавчера он был еще бойцом!

— Так то позавчера, а со вчерашнего дня заболел наш Санек, — потешался над товарищем Анатолий, потягивая пиво из бутылки.

— Съел, наверное, чего-нибудь, — поддержала я его, — или выпил лишнего. То-то ему страшное и мерещится. Тараканов еще не ловит?

Я преобразилась в совершенно простую деваху, и это явно было по душе моему собеседнику. В моем репертуаре этот образ назывался «Дочь трудового народа» и приблизительно соответствовал по своим интеллектуальным и душевным параметрам маляру-штукатуру второго разряда.

— А моя подруга, похоже, в ресторан намылилась и меня не взяла с собой, зараза такая. Так что пропадаю во цвете лет, — окончательно расхулиганилась я. — А ты, оказывается, жмот, леща заныкал!

Таким образом отреагировала я на тощую рыбку, обнаруженную мной между пустыми бутылками.

— Да я на эту воблу уже глядеть не могу, — сморщился Толян. — Весь день грызем, проклятую!

В этом образе я чувствую себя очень комфортно, поскольку «своя в доску баба» не предполагает никаких романтических заигрываний. Такие девушки охотно выпивают в мужской компании, хохочут над самыми рискованными анекдотами, но при случае могут постоять за себя и не позволяют по отношению к себе никаких вольностей.

И Толяна, мне кажется, это больше чем устраивало. Он, что называется, был «не по этой части». То есть иной раз и не против, но с большим удовольствием пропустит лишний стаканчик. Об этом теперь тосковала его душа, и он уже с нетерпением поглядывал на часы. Но его надеждам не суждено было сбыться.

Глава 6

— В чем дело? — услышала я у себя за спиной знакомую фразу, но на этот раз она звучала уже совсем грозно и не предвещала Толяну ничего хорошего. И он это понял, судя по тому, как изменилось его лицо.

— В чем дело? — повторил Борис Алексеевич. — Я же, кажется, сказал, что эта девушка со мной!

Толян мучительно вспоминал, где он видел этого человека — предыдущий инцидент, видимо, напрочь выветрился из его головы, тем более что в прошлый раз интерес ко мне проявил, как я теперь понимала, Санек.

Наконец ему удалось что-то вспомнить, и это воспоминание заставило его поморщиться.

— Слушайте, я тут совершенно ни при чем… — попытался объяснить он нежданному гостю, но тот не желал слушать никаких оправданий.

— Пойдем поговорим, — тем же тоном потребовал он.

— Юля, да объясни ты ему! — с отчаянием посмотрел Анатолий на меня.

Его вполне можно было понять: Борис Алексеевич был на полторы головы выше его и в два раза тяжелее. Результат «разговора» был известен заранее.

— Борис Алексеевич, — попыталась я сказать свое веское слово, но он отмахнулся от меня, как от назойливой мухи.

— Я же сказал, пойдем выйдем! Или я непонятно выражаюсь?

Толян обреченно поднялся со своего места.

— Сейчас я вам все объясню, — начал было он, но Борис Алексеевич настаивал на своем, и глаза его уже наливались кровью.

— Объяснишь в тамбуре, — голосом, не допускающим возражений, потребовал он.

У меня появилось нехорошее предчувствие: в конце концов, что мне было известно об этом человеке и его нраве? В его силе я не сомневалась, а его психика, судя по всему, сильно нуждалась в коррекции.

Толян вышел из купе первым, за ним — Борис Алексеевич, замыкала скорбную процессию я. Мне хотелось присутствовать при их разговоре во что бы то ни стало. В конце концов, я сама спровоцировала эту ситуацию и несла за нее всю полноту ответственности.

— Я уже пытался объяснить вам, что не имею к Юле никакого отношения, — стараясь быть максимально убедительным, сказал Анатолий.

Весь хмель вылетел у него из головы, и он выглядел совершенно трезвым.

— Я попросил вас по-человечески, — возразил ему Борис Алексеевич, — не подходить к этой девушке ни под каким предлогом.

— Да это же был не я! — почти выкрикнул Анатолий, не сводя глаз с кулаков своего собеседника.

— Вас там было двое, и вы пригласили Юлию Сергеевну к столу, — с настырностью носорога возразил тот.

— Да я этого даже не видел… ну как вы не понимаете?

— А почему же теперь Юлия Сергеевна оказалась у вас в купе, хотя я вас предупредил?

Борис Алексеевич явно поглупел со вчерашнего вечера, и я его просто не узнавала.

— Да я зашла по-соседски поболтать! — не выдержала я, вмешиваясь в разговор.

— Юлия Сергеевна, — обернулся ко мне блюститель моей нравственности, — я вас очень прошу не вмешиваться в мои дела. Это мои проблемы.

— Да с какой стати?! — возмутилась я.

— Об этом мы с вами поговорим в следующий раз, — не торопясь пообещал он и опять повернулся к Анатолию.

— Итак, почему Юлия Сергеевна оказалась у вас в купе?

— Потому что решила соблазнить этого человека, — вырвалось у меня. — Господи, прямо какой-то сумасшедший дом! Я хотела объясниться ему в любви и предложить жениться на мне! Я хотела… послушайте, — перебила я сама себя, заметив в глазах Бориса Алексеевича странную искорку, — вы что, смеетесь надо мной? Или издеваетесь?

— Вы можете оставить нас на три минуты? — сурово спросил он меня, и я поняла, что искорка эта мне померещилась.

— Чего вы привязались к этому человеку?

— Вы можете оставить нас на три минуты? — настойчиво повторил он. — Я вам гарантирую, что не собираюсь с ним драться.

Его слова мало вязались с его видом и особенно с видом Анатолия, который уже явно жалел, что не послал меня в первую минуту нашего знакомства.

— Мне нужно всего лишь три минуты, — абсолютно спокойно произнес Борис Алексеевич, глядя мне прямо в глаза, и я поняла, что без меня тут действительно не произойдет ничего страшного.

— Посидите у себя в купе три минуты, а потом можете вернуться, — настойчиво рекомендовал, по-другому не скажешь, еще минуту назад совершенно невменяемый человек. Что-то тут было не так, но мне ничего не оставалось делать, как убраться к себе подобру-поздорову.

Я остановилась у своего купе, прислушиваясь к каждому шороху из тамбура, но оттуда не доносилось ни звука. У меня на шее еще болтался мой чудо-прибор, но применить его я бы все равно не успела, поэтому решила спрятать его в сумку и вернуться в тамбур.

Когда я спрятала его и вышла в коридор, мне показалось, что чья-то фигура проскользнула из четвертого в третье купе, но я заметила это боковым зрением, причем мельком, так что совершенно не была в этом уверена. С таким же успехом это могла быть просто тень от фонаря за окном.

Да и кто мог там быть? Может быть, Санек вернулся и теперь ищет пропавшего соседа?

Я прошла мимо третьего купе, в котором мирно дремал на полке сосед Бориса Алексеевича, и осторожно заглянула в четвертое. Там никого не было и ничто не изменилось за эти несколько минут.

«Наверное, показалось», — подумала я и направилась к тамбуру, чтобы посмотреть, что там происходит.

Я застала обоих мужчин мирно покуривающими и ничто не напоминало о той буре страстей, что кипели здесь еще три минуты назад.

— Ну, всего хорошего, — бросил Анатолию Борис Алексеевич и покинул тамбур.

Анатолий затушил окурок и тоже, не глядя на меня, прошел за ним в открытую дверь. Мне ничего не оставалось, как последовать за ними. И только теперь я почувствовала весь идиотизм своего положения. Казалось, что меня использовали и даже не удосужились объяснить, каким образом. Все во мне кипело, и я готова была растерзать и того и другого, поскольку ни один не посчитал нужным хотя бы объяснить мне, что между ними произошло.

— Можно вас на минуточку? — с затаенной яростью спросила я Бориса Алексеевича, который уже успел улечься на свою полку.

— Сейчас я выйду, — как ни в чем не бывало ответил он.

— Как изволите вас понимать? — набросилась я на него, лишь только он оказался рядом со мной.

— Можно вас попросить говорить на полтона ниже?

— Нет.

— В таком случае, может быть, лучше пройдем в тамбур, а то, я боюсь, мы переполошим всех пассажиров.

— Что вы говорите?! — задохнулась я от его наглости. — А десять минут назад вас почему-то это не заботило! Какое право вы имеете вмешиваться в мою жизнь, следить за мной, контролировать, с кем я разговариваю или встречаюсь?

— Мне просто показалось, что вас могут обидеть, — с улыбкой ответил он.

— Правда? Вот оно что! Как это благородно с вашей стороны! Так вот, я вам совершенно официально заявляю, что если вы позволите себе еще что-нибудь подобное, то…

— То что? — почти ласково и даже предупредительно перебил меня этот негодяй.

— То у вас будут крупные неприятности, — сказала я первое, что пришло мне в голову.

А что я еще могла пообещать? Что пристрелю его, как последнюю собаку? Что вызову милицию? Пожалуюсь проводнице? В том-то все и дело, что формально мне не к чему было придраться. И даже Анатолий, судя по всему, уже не имел к нему никаких претензий.

Он стоял напротив меня, смотрел мне прямо в глаза, и я хотела его убить! Да, да, именно убить, потому что ничего другого он не позволял с собой сделать.

Он был слишком сильным и хитрым, и мне никак не удавалось заставить его жить по моему сценарию. Борис Алексеевич, как та самая кошка, которая гуляла сама по себе, не желал подчиняться никаким правилам и жил по законам, одному ему известным. Он одержал надо мной моральную победу, потому что я рвала и метала, а он был снова совершенно спокоен и ровно доброжелателен.

— Вы не хотите, чтобы я вмешивался в вашу жизнь? — удивился он. — Так надо было раньше об этом сказать. Еще позавчера, когда я сделал то же самое, вам это понравилось, насколько я понимаю. Что изменилось с тех пор?

И по своей иезуитской логике он был прав. Но я не желала так легко признаваться в собственном поражении.

— А вы не заметили, что я пыталась остановить вас?

— Вы в этот момент были слишком взволнованны, — мягко ответил он. — Впрочем, так же, как и сейчас. Юлия Сергеевна, чего вы от меня хотите?

— Я хочу, чтобы больше никогда в жизни вы даже не подходили ко мне, не разговаривали со мной и забыли бы мои имя и отчество! И что бы ни происходило со мной и с кем бы я ни общалась — вас это больше не касается! Понятно?

— Понятно, — пожал он плечами. — Вот теперь мне все понятно. Разве я похож на насильника? Значит, если я вас правильно понял, то вы отказываетесь идти со мной в ресторан?

Это уже было чересчур. Я ничего не ответила ему, боясь что или ударю его, или расплачусь, как девчонка. Мне казалось, что я на такое уже не способна, но слезы были уже где-то рядышком, и достаточно еще одного его слова, чтобы они хлынули градом.

Я предпочла развернуться и удалиться в свое купе.

* * *

Какое счастье, что Стеллы не было в это время в купе, а то ей досталось бы на орехи! Но даже не в этом дело. Мне необходимо было побыть в одиночестве и еще раз самым тщательным образом проанализировать ситуацию.

И начала я намеренно не с Бориса Алексеевича, поскольку еще не освободилась от чисто эмоциональной оценки событий и она бы помешала сейчас трезвому анализу.

Поэтому я вернулась к разговору с Толяном, в котором, безусловно, содержалась нужная мне информация.

Прежде всего она заключалась в том, что у Санька были с собой какие-то важные «документы».

«Скорее всего это какие-то секретные документы», — сказал мне в Шабалове Гром, хотя и не был в этом уверен.

И если это те самые документы, то прежде всего мне необходимо было их достать. А для этого…

Только теперь я поняла, что у меня была реальная возможность, хотя и очень рискованная, найти эти документы и забрать их себе! Ведь я в течение нескольких мгновений находилась одна в том самом купе, где они были спрятаны!

Конечно, у меня совсем не было времени, и в любую секунду мог вернуться Толян, и в этом случае я должна была бы пойти на крайние меры. Боюсь, что тогда бы мне пришлось, вырубив Толяна, прыгать с поезда. Да и то только в том случае, если бы документы были у меня в руках.

А если бы у меня их не было? Тогда я могла этим несвоевременным обыском сорвать все задание.

Так что, пожалуй, и к лучшему, что я тогда не вспомнила об этих документах. Не менее важной информацией было то, что Санек оказался одиночкой. Это подтверждало мою версию о том, что вряд ли курьеров было несколько. И он никому не сообщил, даже в подпитии, что за документы он везет с собой. Значит, не мог доверить это случайному знакомому. Возможно, чуть не проболтался ему, но вовремя испугался содеянного и теперь не пьет ничего, кроме пива.

Как бы я хотела, чтобы эта версия оказалась верной! Санек — не Борис Алексеевич, при одном упоминании о котором у меня темнело в глазах.

Если бы я не познакомилась с этим чудовищем в первый же вечер — насколько проще бы все было сегодня!

Я спокойно дождалась бы возвращения Санька, познакомилась бы с ним, а там, как говорится, — дело техники. Теперь же, боюсь, Анатолий скорее выскочит из поезда, чем опять согласится поболтать со мной.

— Всех мужиков вокруг меня разогнал! Терминатор! — ругалась я на чем свет стоит, одновременно придумывая, как мне лучше выйти на Санька.

Но, может быть, Толян не рассказал ему еще об этом происшествии? Или вообще не собирается рассказывать? Выглядел он в этой ситуации не самым героическим образом, так что хвалиться особенно нечем…

А что, если нанести второй визит в то же купе? Теперь уже к Саньку? Если я не ошибаюсь, Анатолий уже отправился в вагон-ресторан, значит, Санек теперь один…

Что мне может угрожать в этом случае? Если вернется Толян? Да ничего страшного. Кроме того, Анатолий вряд ли вернется оттуда до закрытия ресторана.

Остается Борис Алексеевич… Черт! Неужели он способен повторить свой… Я не знала, как назвать его поступок, потому что не понимала его цели. И пока не пойму ее, нельзя приступать к делу. А это-то и было самым трудным!

Кстати, как должен вести себя настоящий курьер, чтобы иметь максимум шансов успешно выполнить задание? С одной стороны, лучше всего не покидать своего купе, как это делает Санек, или покидать его в крайних случаях.

Но, с другой стороны, лучше не отличаться от других, ходить в ресторан, развлекаться, тем более что у тебя нет никаких оснований предполагать, что в вагоне находится секретный агент.

Чего же ему, в таком случае, следует опасаться? Положил себе документы на дно чемодана и ни о чем не беспокойся!

Правда, чемодан могут украсть, как сказал мне сегодня Анатолий. Именно этого Санек больше всего и боится… Но ведь можно спрятать документы туда, где их ни один вор искать не догадается…

Я еще не успела додумать эту мысль до конца, как у меня пот выступил на лбу. Как я раньше об этом не подумала? Я обыскивала все личные вещи пассажиров, но ни разу не заглянула ни в одно укромное место в купе, хотя наверняка сама поступила бы именно так. Но это же означало, что я впустую потратила четыре дня?! Нет, лучше даже не думать о такой возможности! Не начинать же все сначала? В конце концов, у меня уже не было на это времени!

Бывают такие дни, когда все, что ни делаешь, идет насмарку, и у меня появилось чувство, что сегодня именно такой день. Именно поэтому я ощущала себя совершенно бездарной, глупой, самонадеянной девочкой, которой по недоразумению поручили очень важное дело, а она подошла к нему предельно легкомысленно.

Но таких мыслей нельзя было допускать ни в коем случае. Иначе я рисковала совсем расклеиться и попыталась разогнать их, проделав несколько дыхательных упражнений, которые всегда помогали мне прийти в норму. Если бы еще в поезде был душ! Но душа в поезде не было, поэтому я отправилась к проводнице за кофе.

* * *

После кофе я почувствовала себя не в пример лучше, поэтому решилась наконец вернуться к последним событиям сегодняшнего дня и без суеты и эмоций попытаться разобраться в своих отношениях с Борисом Алексеевичем.

И если еще десять минут назад я ненавидела его всей душой, то сейчас попыталась посмотреть на него с предельной объективностью, доступной мне на этот час.

Что он собой представляет и чего, собственно, добивается?

По сведениям из списка Грома, мне было известно, что представитель крупной фирмы, название которой мне ни о чем не говорило, едет во Владивосток по служебным делам и использует время в дороге для того, чтобы отдохнуть и расслабиться. Но это судя по его собственным словам. Как дело обстояло на самом деле, я, разумеется, не знала.

Он совершил несколько странных поступков, ключа к которым у меня не было, и скорее всего именно поэтому они и производили впечатление странных.

Если ты не знаешь истинных намерений человека, то любой его поступок может показаться тебе странным. Если взрослый дяденька ловит на поляне бабочек, то скорее всего его примут за сумасшедшего, если не будут знать, что он крупнейший энтомолог мира и его коллекция бабочек оценивается в сотни тысяч долларов. И то, что он — энтомолог, и является в данном случае ключом ко всей ситуации.

Для того чтобы хоть немного прояснить этот вопрос, я решила сформулировать четко и ясно, что же именно в нем мне кажется странным.

Прежде всего это странные взаимоотношения со мной. Они были нелогичны. По нечетным дням он был со мною очень мил, по четным — доставлял одни неприятности. По нечетным дням его совершенно не волновали мои «связи», по четным он не подпускал ко мне никого. Хотя… стоп!

Неожиданно мне стала совершенно понятна одна очень простая закономерность: он выходил из себя только в том случае, когда рядом со мной видел кого-то из четвертого купе, будь то Санек или Толян.

От этого открытия у меня на душе полегчало.

Действительно, он никак не реагировал на всех остальных мужчин и женщин, и только эти двое внушали ему сильную антипатию! С чем это было связано?

Я вспомнила, как он назвал их в первый день: «шнурки» и «шушера». И то и другое слово трудно было отнести к комплиментам. Откуда такая неприязнь именно к этим двум мужчинам? Не так уж сильно — во всяком случае, внешне — они отличались от остальных.

Что это было? Интуиция или точное знание? Если второе, то, значит, он точно знал, что общение с этими людьми не готовит мне ничего хорошего.

И если допустить ненадолго, что он по-прежнему относился ко мне с симпатией (а именно в этом контексте прозвучало слово «шушера»), то, значит, он действительно и в первый день, и сегодня пытался уберечь меня от какой-то неприятности.

Но что ему известно об этих людях или, может быть, об одном из них?

У меня перед глазами возникла картинка, как он стоял на перроне Челябинского вокзала, в то время как Санек с Толяном ходили за пивом. Теперь я была почти уверена в том, что он не случайно оказался в самом темном и незаметном месте перрона.

От кого он там прятался? Во всяком случае, не от меня и не от проводницы. Кроме Санька с Толяном, в тот вечер никто не выходил из вагона. Вывод напрашивался сам собой: он прятался от Санька с Толяном! Вернее, наблюдал за ними, не желая, чтобы они догадывались об этом.

А какой интерес может быть у представителя крупной фирмы к мелким предпринимателям? Я не очень сильна в коммерции и, может быть, поэтому не могла найти ответа на этот вопрос.

— А что я сама делала в тот вечер на перроне? — рассмеялась я. — Я ведь сама занималась тем же самым: то есть следила за всеми этими мужчинами.

Похоже, мы с Борисом Алексеевичем были коллегами! Но почему мне об этом ничего не сказал Гром? Или сам знал не больше моего, или… Неужели он подстраховался и послал вместе со мной еще одного секретного агента? Значит, он не доверяет мне или считает, что я не в состоянии справиться с таким заданием?

Улыбка исчезла с моего лица. Могло ли это быть на самом деле? Гром никого не посвящает в тонкости той или иной операции, это мне было прекрасно известно. И у него всегда есть запасной вариант, но на таком маленьком пространстве мы непременно стали бы мешать друг другу и тем самым осложнили бы друг другу жизнь! Что и происходит сейчас, если моя версия справедлива. Нет. Вряд ли. Может быть, курьера уже ждет целая команда агентов во Владивостоке, но в вагоне я одна выполняю задание Грома.

Но, может быть, Борис Алексеевич штатный сотрудник ФСБ или украинского КГБ, или как там он у них называется теперь?

А вот это уже больше походило на правду. С официальными структурами наш отдел почти не сотрудничал. Мы чаще всего выполняли задания, которые им оказывались не по зубам. Поэтому, мягко говоря, нас недолюбливали.

Это еще больше осложнило бы мне жизнь, поскольку я не имею права раскрывать свой истинный статус даже сотрудникам ФСБ. Если бы это произошло, я в тот же день перестала бы быть секретным агентом.

— Два агента в одном поезде — это хуже чем две хозяйки на одной кухне, — пришла я к мрачному выводу. Однако все это сильно смахивало на правду, так как в этом случае поступки Бориса Алексеевича переставали казаться «странными».

Эта версия была довольно маловероятной, но тем не менее она имела не меньше прав на жизнь, чем любая другая, и я готова была ее рассмотреть.

В этом случае я вынуждена была признать, что имею в лице Бориса Алексеевича сильного конкурента. Но даже не это меня волновало прежде всего. Взять курьера с поличным руками Бориса Алексеевича — это, по сути, выполнить задание. Цель все равно будет достигнута. Но для того, чтобы достичь этой цели, мы не должны осложнять друг другу жизнь еще больше, а наш сегодняшний разлад сильно этому способствовал.

У меня перед ним было одно преимущество: я знала, кто он такой, а он — нет. Поэтому я должна была сделать первый шаг к примирению и попытаться незаметно для него разделить сферы нашей активности.

Я приободрилась и душой, и телом, инициатива снова принадлежала мне, и дело теперь было за малым.

* * *

Прежде чем войти в купе Бориса Алексеевича, я деликатно постучала в дверь три раза. Ответа не последовало. Судя по всему, в купе никого не было.

«Куда же они делись? — подумала я. — Может быть, действительно отправились в ресторан? Он же и меня с собой приглашал, хоть и в издевательской форме, как мне тогда показалось».

Передо мной снова стоял серьезный выбор: либо ресторан и Борис Алексеевич, либо четвертое купе и Санек.

Чтобы не допустить еще одной ошибки, я решила сначала зайти в ресторан, хотя бы для того, чтобы удостовериться, что все обстоит именно так.

В ресторане на сей раз был «аншлаг». Пустых столиков практически не было, и официантка с ужасом посмотрела на меня, лишь только я переступила порог ее царства.

Я сразу же заметила за одним из столиков Бориса Алексеевича. Он сидел, как всегда, лицом к двери, и наши взгляды на долю секунды встретились. Но он тут же перевел свой на собеседника, и, к моему изумлению, им оказался Толян.

Они мирно беседовали друг с другом и пили водку. Толян не выглядел больше испуганным, напротив, улыбка не сходила с его лица. Со стороны они напоминали теперь старых друзей, встретившихся после долгой разлуки.

Через столик от них я увидела Стеллу с Геннадием Родионовичем. Они, казалось, не замечали ничего вокруг, поглощенные друг другом. Судя по количеству бутылок на их столе, Геннадий Родионович не обманул надежд моей соседки. И если так дальше пойдет, то я могла надеяться, что Стелла не появится в моем купе, как минимум, до утра.

Еще раз окинув глазами весь зал, я так и не обнаружила в нем соседа Бориса Алексеевича. Я предполагала, что они вдвоем отправились в ресторан, и именно этим объясняла отсутствие их в собственном купе, и это меня озадачило.

Мне не хотелось мешать дружескому общению Бориса Алексеевича с Толяном, да я и не смогла бы этого сделать при всем желании, поскольку за столом с ними сидели еще два подполковника, к которым время от времени обращался общительный Толян.

Мне больше нечего было делать в ресторане, я купила в буфете бутылку коньяку и немного закуски, в результате чего заслужила ласковый взгляд официантки, и вернулась к себе в вагон.

Коньяк мог мне пригодиться для общения с Саньком. Я рассчитывала, что, при его любви к спиртному, ему нелегко дается его вынужденное воздержание, и он не сможет отказать себе в этом удовольствии, тем более в компании с молодой, не лишенной привлекательности женщиной.

Но первым делом я зашла к нашей проводнице.

— А вы не знаете, где этот мужчина из третьего купе, такой серьезный, со сломанным носом? — спросила я у нее.

— Так он еще в Новосибирске слез, — сообщила она мне, — у него там какие-то дела оказались.

— Но ведь он собирался чуть ли не до Владивостока? — спросила я на всякий случай, хотя ничего такого мне не было известно. Я, что называется, «взяла ее на пушку».

— До Хабаровска, — поправила меня она. — Но передумал. Такое часто случается. А он что-нибудь взял у вас?

— Да нет, у него был интересный журнал, я хотела попросить почитать, да бог с ним, — равнодушно сказала я, зевнула для убедительности и вернулась к себе в купе.

Конечно, это могло быть случайностью, но этот пассажир был соседом Бориса Алексеевича, и я прекрасно помню, каким серьезным тот стал при его появлении в поезде. Это совершенно совпало по времени с периодом первого «охлаждения» в наших отношениях, а это уже мало напоминало простое совпадение.

Я вспоминала их серьезные сосредоточенные лица во время «перекуров» и все больше и больше убеждалась в неслучайности их встречи.

— А что, если и он? — задала я себе вопрос. И вопрос этот не показался мне глупым.

Пассажир с перебитым носом покинул поезд сразу же после моего «скандала» с Борисом Алексеевичем, то есть через несколько минут после эпизода в тамбуре.

— Уж не его ли тень мелькнула тогда между третьим и четвертым купе? — опять спросила я себя вслух и одернула, потому что всегда считала это неуместной для секретного агента привычкой.

И тут новая, неожиданная версия сама собой выстроилась в моей голове:

— Если допустить, что они были сотрудниками, пока не важно, какой службы, то весь эпизод в тамбуре можно представить себе, как этап заранее запланированной операции. Или же блестящей импровизацией.

Им необходимо было выманить на несколько секунд из купе находящегося там человека — им оказался Толян — для того, чтобы иметь возможность порыться в вещах Санька. И Борис Алексеевич, воспользовавшись ситуацией, разыгрывает нелепую странную сцену ревности только для того, чтобы выманить Толяна в тамбур. А тем временем его товарищ проникает в четвертое купе и изымает оттуда секретные документы.

И вот тогда мне стали понятными слова Бориса Алексеевича о том, что очень нужно, чтобы я три минуты посидела в своем купе — три минуты к уже прошедшим к тому времени пяти минутам отсутствия в купе Толяна.

Понятным становилось столь быстрое примирение с ним и даже их последовавшая за этим встреча в ресторане, во время которой Борис Алексеевич наверняка изобразил этот эпизод как забавное недоразумение…

Лишь одно в этом случае оставалось для меня непонятным: зачем было нужно красть эти документы, если точно было известно с самого начала, что они находились у Санька? Не проще ли было ссадить его с поезда и не разыгрывать этого пошлого фарса?

Следующая мысль заставила меня присесть на краешек полки.

— А что, если они оба являются агентами спецслужб другой иностранной державы? Америки ли, Германии — не имело значения.

Вот тогда им имело смысл перехватить эти документы именно таким способом у японских спецслужб. А то, что документы, интересующие японцев, будут интересными для любой другой страны, не нуждалось в доказательствах.

И если все действительно обстояло так, то я могла считать эти документы потерянными для себя окончательно.

А Борис Алексеевич может считать свою работу выполненной, причем я ему в этом даже помогла! Теперь он расслабляется в ресторане, а я готова рвать на себе волосы от досады!

Сейчас мне казалось очевидным, что я могла догадаться об этом в первый же день. И у меня даже появилось ощущение, что Борису Алексеевичу с первого дня было известно, кто я такая, поэтому он не без удовольствия позволял мне «прощупывать» ни в чем не повинных российских граждан и пресекал любую возможность контакта с Саньком: с первой минуты он знал, что Санек и есть тот самый курьер.

А ведь именно к нему я собиралась подойти в первый день в ресторане! И сложись ситуация несколько иначе, в тот же день я могла бы выйти из поезда с добычей.

— Как ловко, однако, он обвел меня вокруг пальца!

Глава 7

Минут пятнадцать я продолжала заниматься самобичеванием, но потом здравая мысль наконец-то посетила меня.

«Твои размышления, Юлечка, остаются всего-навсего версией, несмотря на всю их убедительность».

И еще одна мысль не давала мне покоя. Почему в тот вечер в ресторане Борис Алексеевич отгонял меня от Санька и занимал беспредметными разговорами, вместо того чтобы отправиться в четвертое купе и порыться там в сумках?

Санек с Толяном просидели в вагоне-ресторане до самого закрытия, а проникнуть в купе в их отсутствие не представляло никакого труда даже для агента-любителя.

Вот тут-то у меня и не сходились концы с концами, и вся стройная версия летела ко всем чертям. Поэтому самым разумным было продолжать свою профессиональную деятельность, хотя бы для того, чтобы получить реальные доказательства своего провала.

Пока я располагала только теоретическими выкладками, а к отчету их не подошьешь. Мне же предстояло еще отчитываться за свою «командировку», и не перед кем-нибудь, а перед самим Громом.

И через минуту я второй раз за сегодняшний день стучалась в четвертое купе.

— Кто там? — услышала я голос из-за двери.

— Можно войти? — спросила я и, не дождавшись ответа, потянула ручку двери в сторону. — Добрый вечер, — поприветствовала я Санька, вскочившего с полки при моем появлении.

— Добрый вечер, — ответил он, вопросительно глядя и не понимая причины моего визита.

— Мы с вами соседи… — начала я.

— Да, кажется.

— И до сих пор не познакомились, — улыбнулась я.

— А в чем дело? — насторожился Санек.

— Дело в том, что у меня сегодня день рождения, — пожаловалась я, — а в ресторане ни одного свободного места.

— Ну? — не понял Санек.

— Баранки гну, — с укором сказала я. — Я в купе еду одна, не пить же мне в одиночестве.

— А-а… — промычал Санек.

Что-то он несколько туповат для курьера.

— Как вы относитесь к хорошему коньяку?

— Нормально.

— Вот и я нормально, — облегченно вздохнула я и, не спрашивая разрешения, достала из сумочки и поставила на стол коньяк с немудреным угощением. — По сто граммов за именинницу?

— Это можно, — улыбнулся он.

— Юля, — протянула я свою руку.

— Саша, — ответил он доброжелательно и сглотнул слюну, то ли по поводу коньяка, то ли по поводу именинницы.

Мы уселись рядышком на его полке; мой кавалер открыл бутылку, и купе наполнилось аппетитным запахом. Это был тот самый коньяк, которым угощал меня Борис Алексеевич, и недаром я выложила за него несколько минимальных окладов. Саша разлил коньяк по стаканам и привычным жестом поднес стакан к носу.

— Честно говоря, не ожидал, — покачал головой он. — Сколько же лет исполнилось девушке?

— Теперь я совершеннолетняя, — хохотнула я.

— Ну, тогда за совершеннолетие, — ухмыльнулся он с довольным видом.

Начало было многообещающим. Наверное, я в его вкусе, а потому он недолго колебался, пить или не пить.

Это мое постоянное преимущество: в моем лице опасность мог увидеть разве что законченный параноик. И даже настороженный, ожидающий подвоха человек, открывая мне дверь, облегченно вздыхал. И чаще всего потом в этом раскаивался.

— Между первой и второй — перерывчик небольшой, — подмигнула я Саше, и он молча согласился.

В моем распоряжении было не так много времени, поэтому приходилось торопить события. Я не думала, что Толян захочет покинуть ресторан раньше закрытия, но с ним находился Борис Алексеевич, а от него можно было ожидать любой пакости.

— За родителей, — грамотно предложил Саша, и мы снова выпили, и только после этого я надломила плитку шоколада.

У меня еще не сложился конкретный план действий, в очередной раз я полагалась на импровизацию.

— Далеко едем? — спросила я.

— До конца, — ответил Санек, аппетитно хрустя орешком из пакетика.

— По делам или как?

— Есть у меня там небольшое дельце, — туманно ответил он, но на большее я и не рассчитывала.

— Коммерция? — уточнила я.

— Да вроде того.

— А кто по профессии?

— Когда-то телевизоры ремонтировал.

— А чего бросил?

— А чтобы вот такой коньяк пить, — хохотнул он.

— Намек понят, — сказала я и сама налила ему большую порцию коньяку, себе же плеснула чисто символически.

— Чего себя-то обидела? — удивился Санек.

— А вы хотите, чтобы я наравне с мужиком пила? Я свою норму знаю.

Это прозвучало вполне правдоподобно, и, можно сказать, всю остальную бутылку Санек выпил один.

За это время он успел мне рассказать, что был женат, но развелся, что с женой остались двое его детей, и за их здоровье мы тоже выпили. После чего разговор зашел о деньгах и о том, сколько их нужно иметь, чтобы жить достойно.

Санек хотел стать богатым и имел весьма высокие потребности. Через месяц он собирался «за бугор», а со временем мечтал перебраться туда насовсем.

— Ну, ты представь, — говорил он, — живешь себе на берегу океана, у тебя классная тачка, свой дом. Чего еще человеку надо?

— У-у, это сколько надо денег, — скривилась я.

— Деньги — не проблема. Деньги умный человек всегда заработает.

Его развезло, видимо, благодаря пиву, которое он пил весь день, а может быть, и принял сто пятьдесят во время посещения ресторана. Но ему хватило бы очень немного, чтобы совершенно опьянеть.

— Слушай, хороший ты мужик, может еще за одной сходить, — предложила я.

Он пребывал как раз в той стадии, когда сам себе кажешься трезвым, но уже ничего не боишься.

— Нет проблем, — ответил он и стал рыться в бумажнике.

— Да я сама схожу, — предложила я, потому что мне не хотелось, чтобы Санька увидел сейчас Борис Алексеевич.

— Хорошо, — согласился Санек. — Но плачу я. Это будет мой подарок тебе на день рождения, — и он королевским жестом протянул мне пятисотрублевую ассигнацию.

— Вот спасибо, — улыбнулась я и отправилась в ресторан.

Там все было по-прежнему, только Толян уже был совершенно «хороший», и его голос был слышен издалека.

— Да я вообще до баб не большой охотник! — со смехом заявил он, и я догадалась, что они вспоминают сегодняшний инцидент.

Я купила коньяк и пару бутылок пива и вернулась в четвертое купе.

— А это тебе на утро, — сказала я, показывая на пивные бутылки.

— Вот это я понимаю, — умилился Санек. — Вот это сервис!

— Как в лучших домах, — подтвердила я.

— По этому поводу у меня есть тост, — торжественно провозгласил он и стал разливать коньяк по стаканам.

Я остановила его руку, когда он собрался налить мне чуть ли не полный стакан.

— Понял, — отстранил он мою руку и поставил бутылку на место.

После этого поднял свой стакан и произнес тост.

— Я предлагаю выпить за прекрасных женщин! — сказал он и выдержал довольно долгую паузу. — За таких женщин, как ты, которые не просто красивые и умные, это понятно, но и могут понять мужчину!

После этого он неожиданно поставил стакан на стол и продолжил:

— Ты понимаешь, что я хочу сказать?

— Что?

— Что мужчине нужно, чтобы его понимали. Вот ты, — он ткнул в мою сторону пальцем, — понимаешь, что нужно человеку. Ты принесла это пиво, а это, между прочим, и есть самое главное! А ты думаешь, все бабы это понимают? Таких — единицы! И ты — одна из них! За тебя!

После этого он залпом выпил содержимое своего стакана и через минуту уже далеко опередил своего друга, сидящего в ресторане. Но я дождалась, когда он совершенно потеряет ориентацию в пространстве и времени, и только после этого приступила к решительным действиям.

В последнюю дозу коньяку я добавила маленькую таблеточку, хотя в этом уже не было нужды.

Сразу после этого Санек собрался посетить туалет, куда мне пришлось его сопровождать, за что он был мне бесконечно благодарен и всю дорогу объяснялся в любви.

Наше появление произвело неизгладимое впечатление на проводницу, и она посмотрела на меня новыми глазами: все это совершенно не вязалось в ее представлении с досугом докторов.

На обратном пути я уложила Санька на свою полку без всяких объяснений, поскольку ему это было уже безразлично, накрыла покрывалом и, потушив свет, оставила почивать.

До закрытия вагона-ресторана оставалось около полутора часов, и, если бы не наличие в природе Бориса Алексеевича, я работала бы совершенно спокойно. За это время можно обыскать целый вагон, но одна мысль о возможности его неожиданного возвращения заставляла меня действовать со сверхзвуковой скоростью.

Не зная наверняка, какие из вещей принадлежали Анатолию, а какие Саше, я вынуждена была «шмонать» все подряд, не забывая о возможных потайных местах от пола до потолка.

С тщательностью криминалиста я изучила каждую складку на одежде того и другого, вывернула наизнанку каждый носок и открыла каждый тюбик в их чемоданах, но ничего не нашла. От напряжения вся покрылась потом, поскольку дверь в коридор открыть я не могла, а кондиционер в их купе, похоже, не работал.

У меня уже почти не оставалось времени, когда я заперла последний чемодан, и все это не принесло сколько-нибудь ощутимого результата. Неизученной осталась только невзрачная сумка, с которой Санек ходил в Челябинске за пивом. И я полезла в нее только от безысходности, не надеясь там найти ничего, кроме грязных носков и пустых бутылок.

И действительно обнаружила и то и другое, но, приподняв твердую прокладку на дне сумки, едва не выронила ее из рук от неожиданности: под этой прокладкой плотными рядами лежали прозрачные пакеты с белым порошком. С первого взгляда было понятно, что это КОКАИН!

Но этого же просто не могло быть!

«Зачем японским спецслужбам кокаин? Они что там, все наркоманы? Или у себя в Японии они не могут найти этой гадости?» — думала я.

— Это мел, — произнес голос Бориса Алексеевича за моей спиной, и я все-таки выронила эту проклятую сумку.

У него в руках был какой-то металлический предмет, который я поначалу приняла за пистолет и чуть не выбила ногой, вернее, собиралась сделать, но вовремя сообразила, что это был обычный железнодорожный ключ, с помощью которого он и открыл дверь купе за моей спиной.

— Это мел, — повторил Борис Алексеевич. — И я убедительно прошу вас положить сумку на место.

Он совершенно не напоминал сейчас агента вражеской разведки и говорил совершенно спокойно и доброжелательно.

Я вернула прокладку на место, сложила в сумку в художественном беспорядке носки с бутылками и поставила ее на прежнее место между двумя чемоданами.

— Где он? — убедившись, что в купе все на своих местах, спросил Борис Алексеевич.

— Санек? — уточнила я. — Спит в моей комнате.

— Ну, слава богу, — облегченно вздохнул он. — Он что-нибудь соображает?

— Вряд ли, — ответила я. То же самое я могла сказать сейчас и про себя.

Борис Алексеевич отправился в мое купе и через минуту принес оттуда спящего Александра. Он держал его бережно, как ребенка, боясь потревожить «чуткий» сон.

— Идите к себе и никуда не выходите до моего прихода.

— А вы далеко?

— За его соседом, он немного перебрал в ресторане, — сказал Борис Алексеевич и отошел на несколько шагов, потом вернулся и настойчиво повторил:

— Идите к себе, сейчас я зайду к вам и все объясню.

Хотела бы я видеть себя со стороны в этот момент! А еще лучше сфотографировать скрытой камерой. Я бы сохранила это фото на всю жизнь, а может быть, повесила бы на стену, сопроводив надписью: «Юля-дура».

На то, чтобы принести и уложить на полку Толяна, Борису Алексеевичу потребовалось чуть больше двух минут.

Я не выдержала и вышла встречать его в коридор.

— Пойдемте ко мне, — предложил он. — А кстати, не захватить ли нам коньяк у наших друзей? Им он вряд ли сегодня понадобится, а там, как я заметил, еще почти полбутылки.

Я стояла как зачарованная, и Борис Алексеевич вынужден был повторить предложение:

— Будете пить со мной коньяк?

— Буду, — ответила я, надеясь, что коньяк поможет мне выйти из теперешнего состояния.

Борис Алексеевич открыл передо мной свое купе, пропустил внутрь, а сам вернулся за коньяком.

Разливая коньяк по бокалам — у него, в отличие от Толяна, были в купе бокалы, — он говорил как ни в чем не бывало:

— Замечательный коньяк. А то я сегодня весь вечер водку пил, а ее терпеть не могу.

После этого он поднял свой бокал, посмотрел его на свет и спросил:

— Что вас интересует на этот раз?

Прошлый раз я ответила ему на этот вопрос вопросом. Не стала изменять традиции и на этот раз:

— Кто вы?

Мне очень хотелось услышать простой и конкретный ответ, и именно так он мне и ответил:

— Милиционер.

Я рассмеялась.

— Вас это смешит? — спросил он.

— Меня это радует, — совершенно искренне ответила я. — Давайте поднимем бокалы за нашу милицию! — и выпила свой коньяк почти залпом.

Не знаю, от коньяка или от этого конкретного ответа я почувствовала такое облегчение, что мне захотелось расцеловать этого человека. Так, наверное, хочется расцеловать доктора, который сообщает тебе, что подозрение на рак не подтвердилось. У меня словно камень свалился с плеч, и я улыбалась, как выздоравливающий ребенок.

— Расскажите мне, пожалуйста, все, что можно, — попросила я.

В ответ на мою просьбу он весело рассмеялся.

— Вся штука в том, что рассказывать пока ничего нельзя. Но вы, не спросясь, узнали так много, а полчаса назад чуть не испортили мне всю операцию, что я вынужден рассказать вам все остальное, чтобы вы еще чего-нибудь не выкинули в том же роде. Но, чтобы вы не думали, что я такой простой и разглашаю абсолютно секретную информацию совершенно неизвестной мне девушке, я сразу вам скажу, что мне уже известно, что вы работаете юрисконсультом Комитета солдатских матерей, что до этого… но, судя по вашим глазам, я понял, что и это уже поднимает меня в ваших глазах, поэтому я больше ничего не буду говорить о вас, а сразу перейду к делу.

— Но откуда вы это узнали? — перебила я его.

— У милиции тоже есть свои маленькие секреты, — улыбнулся он. — Я же не спрашиваю вас, зачем вы оказались в четвертом купе.

Он деликатно промолчал обо всем остальном, и я была ему за это благодарна.

— Так вот, что касается дела. Нам стало известно, что из Таджикистана в Челябинск должен прийти автобус с кокаином. Это, к сожалению, не первый такой автобус, но впервые нам стало известно о нем заранее. Мы могли бы просто взять их с поличным и на этом успокоиться, но через некоторое время пришел бы новый автобус и новые наркокурьеры разъехались бы во все концы нашей все еще необъятной родины. Наркобизнес — огромная сеть, и на этот раз мы замахнулись на всю сеть в целом.

Ну, а что касается Александра Стороженко, то он давно у нас на примете, но ни разу не попадался на «крупняке», и мы его пока не трогали. А когда, по агентурным данным, узнали о его участии в деле, то дали ему доехать до Челябинска, получить товар…

— Так вот за чем он ходил! — ударила я себя по лбу.

— Да, причем ушел из вагона без сумки, а вернулся с сумкой. Вот что значит, ни разу не попадался — никакой осторожности!

— А ведь он действительно был без сумки! — ужаснулась я своему профессиональному промаху.

Борис Алексеевич дождался, когда я вспомню о нем, налил мне еще коньяку и продолжил:

— И мы не тронем его до самого Владивостока, поскольку нам очень важно, кому именно он везет этот кокаин на сотни тысяч.

— Но вы же рискуете…

— Мы ничем не рискуем, поскольку то, что вы видели у него в сумке, это всего-навсего мел, как я уже успел вам сообщить.

— Тот человек со сломанным носом? — уточнила я.

— Да, именно он подменил наркотики мелом, пока я защищал вашу честь в тамбуре, — улыбнулся он, — как вы уже успели догадаться. Поэтому мне очень важно, чтобы этот мел оставался на своем месте и чтобы Александр Стороженко завтра проснулся совершенно спокойным.

— А его сосед по купе? — спросила я.

— Толя? По-моему, славный парень, только водку пить любит, но не умеет. Теперь вам практически все известно, кроме деталей, но это пустяки.

— Давайте выпьем! — предложила я.

— С удовольствием, — улыбнулся Борис Алексеевич и в эту минуту так стал похож на Грома, что мне пришлось тряхнуть головой, чтобы отогнать «наваждение». — И я даже знаю — за что.

— За что же?

— За то, чтобы нам с вами больше не ссориться, потому что вы мне на самом деле очень понравились, Юлия Сергеевна, и все хорошие слова, которые я вам говорил, были совершенно искренними.

Мы выпили за это, и мне снова захотелось его поцеловать.

* * *

Под утро меня мучили кошмары. Мне снилось, будто я сдаю экзамен самому Грому, хотя временами он превращался в Бориса Алексеевича. Но в том-то и вся штука, что сам Борис Алексеевич тоже сдавал со мной экзамен тому же преподавателю. И я окончательно запуталась, кто из них есть кто, но все-таки сдавала кому-то из них экзамен, не понимая, какой предмет я сдаю.

Этот сон измучил меня, но тут же сменился другим.

Я опять ехала в поезде, это был тот же самый поезд, что и в реальности, но во сне я ехала на нем уже много лет. Люди вокруг меня старели, рожали детей, умирали, а мы все ехали и ехали. Периодически в тамбуре появлялась крышка гроба, и все понимали, что умер очередной пассажир. И тогда в вагоне появлялись новые люди, и каждый из них мог быть японским шпионом. И я ругалась во сне с проводницей, чтобы она не сажала в вагон новых людей, потому что у меня тогда прибавлялось бы работы. В какой-то момент я поняла, что у моего задания никогда не будет конца, поскольку поезд шел без остановок и не имел конкретного пункта назначения.

Но сама я при этом оставалась молодой, во всяком случае, ощущала себя такой. Но, подойдя к зеркалу, не узнала себя в собственном отражении: на меня смотрели полубезумные глаза древней старухи с редкими седыми волосами!

Это зрелище доконало меня, и я проснулась. Я лежала на своей полке, и мне потребовалось некоторое время, чтобы отделить сон от реальности. Для того чтобы окончательно отделаться от этой раздвоенности, я поднялась на ноги и подошла к зеркалу.

Отражение было симпатичнее того, что привиделось мне во сне, но не намного. Почти целая неделя без душа, а со вчерашнего дня и без расчески, которую мне до сих пор так и не удалось приобрести, давала о себе знать.

Поэтому первым делом я пошла в туалет и проделала там все возможные в этих условиях водные процедуры, в том числе — помыла голову.

На обратном пути я зашла к проводнице и попросила у нее чашку кофе. Не так охотно, как раньше, но она пообещала мне его принести. И действительно принесла через пару минут, но не такого крепкого, как в предыдущие дни.

Стелла так и не появилась, и я надеялась, что не появится до самого Владивостока, хотя ее вещички все еще были на месте, значит, она могла войти в купе в любой момент.

Выпив пару глотков кофе, я поняла, что сильно проголодалась, и немудрено: последний раз я ела за вчерашним обедом. Шоколад и орешки не в счет. От них сыт не будешь.

Ресторан еще был закрыт, поэтому мне снова пришлось идти к проводнице и купить у нее пачку печенья.

— Что это вы вчера отмечали? — не выдержав, спросила она.

— У меня был день рождения.

— Правда, что ли? — смягчилась она. — В таком случае, поздравляю. — У меня появился шанс вернуть ее расположение. — Сколько же вам исполнилось?

— Двадцать девять.

— Ой! Значит, мы ровесницы! — вскрикнула она, и, видимо, это открытие окончательно примирило ее с моим разгульным образом жизни.

— Может, чипсов хотите? — предложила она уже с прежней улыбкой.

И я купила у нее эти чипсы не потому, что любила их, а чтобы сделать ей приятное. К тому же чипсы оказались с сыром, и в сочетании с кофе это получилось совсем неплохо. Поэтому я взяла еще одну чашку.

Но пора было возвращаться к делам, что я и сделала сразу после завтрака. Я достала из сумочки свой потрепанный список и одного за другим вычеркнула оттуда Александра, Анатолия и, разумеется, Бориса Алексеевича.

Из всего списка невычеркнутыми остались только два человека. И это были молодожены из девятого купе.

Хотя до сегодняшнего дня они не внушали мне никаких подозрений, теперь я вынуждена была вернуться к этой парочке, поскольку других претендентов на роль курьера у меня просто-напросто не было.

Вся эта история с Саньком настолько поглотила меня, настолько я была уверена, что именно он и есть мой противник, что оказалась совершенно неподготовленной к каким бы то ни было другим вариантам. У меня в голове не созрело никакого плана. Можно сказать, что я вынуждена была начать всю работу сначала. Правда, теперь у меня появились все основания, чтобы подозревать совершенно конкретного человека. И не беда, что пришла я к этому методом постепенного исключения всех остальных пассажиров. Значит, противник оказался настолько хитер, что поручил опасную работу людям, в отношении которых у меня не было никаких подозрений.

Это был тот самый парадоксальный ход, о котором я размышляла в начале расследования. И хотя что-то внутри у меня до сих пор сопротивлялось этой версии, логика настаивала на вине этих двух симпатичных молодых людей. И мне ничего не оставалось, как только доказать их вину.

Но в том-то и вся загвоздка, что сделать это было невероятно сложно. Может быть, именно на это и рассчитывали те люди, которые выбрали эту пару в качестве курьеров. Они вообще не покидали своего купе, не употребляли крепких напитков, не посещали ресторана, и я чуть было не сломала голову, чтобы придумать, как их «прощупать».

Так ничего и не придумав, я решила для начала нанести им визит.

* * *

— Здравствуйте, доктор, — обрадовалась моему приходу Люба. Она, несмотря на отсутствие в поезде «удобств», выглядела удивительно чистой и домашней.

— Присаживайтесь, — добродушно предложил Сережа. — Чем богаты, тем и рады.

Они, судя по всему, только что сели завтракать и пригласили меня к столу.

— Спасибо, я только что поела, — отказалась я.

— Ну, хоть чайку! — настаивала Люба, и я вынуждена была принять из ее рук большую домашнюю чашку с горячим напитком.

Сережа явно любил покушать и выбрал себе жену, которая понимала, что путь к сердцу мужчины легче всего найти через желудок, о чем свидетельствовало изобилие на столе.

Оставалось только удивляться, как они умудрились запастись таким количеством продуктов и сохранить их так долго неиспорченными.

Чего только не было на их столе! Варенье, домашнее печенье, сгущенное молоко, бутерброды, соленая капуста и даже ватрушки с творогом!

И молодой супруг буквально купался в этом изобилии, закатывая глаза от удовольствия и отправляя в рот очередную порцию того или иного кушанья.

Чай они тоже, разумеется, пили домашний, с мятой, душицей и еще какими-то травками.

— Так Сережа любит, — с нежностью поглядывая на своего мужа, сказала Люба, заметив, что я принюхиваюсь к сложному аромату.

Разговор за столом тоже вертелся вокруг еды, а на эту тему мне было что сказать Любе, и через несколько минут я уже диктовала ей один за другим некоторые из своих «фирменных» рецептов.

Люба в основном освоила украинскую и сибирскую кухни, я же свои рецепты отыскивала по всему свету, и Любе было чему у меня поучиться!

— Вот мама у меня мастерица готовить, — записав последний рецепт, сказала Люба. — Я ей и в подметки не гожусь.

— Да ладно тебе, — усмехнулся Сережа и приобнял жену за плечи. — Куда уж лучше-то?

— А вот увидишь, — рассмеялась Люба. — После ее пирогов на мои и глядеть не станешь. Поэтому я и не хотела, чтобы мама знала о нашем приезде.

— Ага, явимся, а их дома нет, — сказал Сергей.

— Да куда им деться-то? Если только к соседям? Сам же теперь радуешься, что так получилось! Спорит еще!

Она повернулась ко мне и объяснила:

— У Сережи, оказывается, армейский товарищ в Дальнереченске живет, а оттуда до моей деревни ближе, чем от Владивостока. Если бы раньше знать, то мы бы до Дальнереченска билеты взяли, только деньги лишние истратили.

— Не обедняем, — успокоил жену Сергей.

— А у друга этого машина японская, так что приедем к моим старикам, как буржуи! — раскрасневшись от удовольствия, сказала она.

— Так вы что, до Владивостока не поедете? — растерялась я.

— А чего мы там не видели-то? — удивилась Люба. — Оттуда на двух автобусах до нашего леспромхоза добираться, если их не отменили еще! А тут на машине за два часа доедем, и Сережа со своим товарищем повидается, если тот его не забыл, — подмигнула она мне.

— Вовка меня никогда не забудет! — серьезно сказал Сергей.

— Да шучу я, — рассмеялась Люба. — Сядете с ним, поговорите, водочки выпьете, зря, что ли, с собой рыжики-то везу.

— Рыжики под водочку — первое дело, — растаял Сережа. — Смотри, не влюбись только в Вовку, а то он у нас парень видный…

— Да ну тебя, — покраснела Люба. — Только бы языком молоть.

— А далеко этот Дальнереченск от Владивостока? — спросила я, хотя уже понимала, что мне в этом купе больше делать нечего.

— А это километров триста будет, — со знанием дела сказала Люба. — Во Владивосток поезд к обеду приходит, а в Дальнереченск — утром.

Допив свой чай, я пожелала молодоженам всего хорошего.

Глава 8

Я сидела у себя в купе, бессмысленно уставившись в свой список. Пройдя его сверху донизу, проверив каждого пассажира нашего вагона, я так ничего и не добилась.

Предчувствие подсказывало мне с утра что-то подобное, но я гнала от себя эти мысли, считая их безосновательными и вредными.

Теперь я напоминала себе боксера после нокаутирующего удара. Причем удар этот был нанесен ниже пояса, и меня нужно было уносить с ринга на носилках.

Давно я не чувствовала себя такой беспомощной. На сегодняшний день я знала каждого пассажира, могла с точностью счетной машины перечислить все предметы в их чемоданах и сумках, до конца путешествия оставалось совсем немного времени, а у меня не было даже сколько-нибудь обнадеживающей версии.

«Не уверен в успехе», — сказал мне перед отъездом Гром, но я тогда не восприняла его слова всерьез. Все казалось мне таким простым и понятным. Найти из семнадцати человек одного, если в запасе у тебя почти неделя!

По сути, задание можно было сравнить с поиском противника на коммунальной кухне, а весь этот вагон — с коммунальной квартирой средней плотности населенности.

Если на минуту забыть о том, что эта «коммуналка» за несколько дней пробежала несколько тысяч километров с огромной скоростью и пересекла чуть не весь континент, то задание представлялось на самом деле элементарным.

Казалось бы, чего проще? Двенадцать человек сидят по своим комнаткам «под домашним арестом». Не расследование, а «междусобойчик», как выражаются женщины у меня на службе.

Но этот междусобойчик оказался на поверку твердым орешком, и разгрызть его мне пока было не по зубам.

От отчаянья я решила еще и еще раз обдумать каждую кандидатуру и отделить тех, у которых было «железное алиби», от тех, кто доказал свою невиновность только отсутствием в его вещах нужных мне документов.

Семен и Тамара из первого купе на сегодняшний день уже и думать забыли и о поезде, и обо всей поездке в целом. У них сейчас другие проблемы, и вспоминать о них не имело смысла. Дай бог, чтобы операция в Орске прошла успешно, и всех им благ!

Борис Алексеевич занимался не менее серьезным заданием, чем я. И подозревать его сегодня было бы чистым безумием. На том же основании я могла порыться в собственной сумочке — не везу ли я по неосторожности с собой материал для японских спецслужб? Но до этого я еще не дошла и считала себя психически здоровой.

Санек вез во Владивосток партию кокаина, на которой собирался заработать не меньше, чем самый высокооплачиваемый работник спецслужб, и ему не с руки было рисковать ради каких-то нескольких сотен долларов. А больше за такую работу не платит ни одна разведка в мире.

Молодожены из девятого купе вообще решили не ехать до Владивостока, чем доказали свою абсолютную непричастность к этому делу. И слава богу, потому что они мне нравились, и было бы неприятно узнать, что эта милая пара промышляет подобным образом.

Итак, шесть из двенадцати подозреваемых располагали абсолютно железным алиби, и возвращаться к ним было бы пустой тратой времени.

Оставались еще шесть человек, которые были подвергнуты тщательному «досмотру», но это тоже ни к чему не привело.

Это был Толян, Андрон, Стелла, Владимир Иванович, Тимофей Георгиевич и Геннадий Родионович. Я обыскала их до нитки!

Что я в состоянии еще сделать? Куда они могли спрятать эти самые документы так надежно, что профессиональный секретный агент не смог их обнаружить? Не засунули же они их себе в…

Тут мне пришла в голову идея, навеянная вчерашними событиями. С недавних пор появились люди, которые за приличное вознаграждение выполняют роль «живых контейнеров» для наркотиков, перевозя их в своем желудке. Многие даже погибают от этого, когда упаковка растворяется внутри них.

Эта мысль вызвала у меня легкий приступ тошноты, но, в принципе, не заключала в себе ничего невозможного. В подобном случае курьер приезжал во Владивосток, принимал слабительное или делал себе клизму, и ему только оставалось сполоснуть недавнее содержимое своего желудка чистой водичкой и отнести японцам.

Коли так, то я должна была бы признать себя в данном случае абсолютно бессильной, потому что забраться к ним в желудки я была не в состоянии. Не резать же мне их в самом-то деле!

Я представила, как препарирую труп Владимира Ивановича на столе в собственном купе, и мне совсем «поплохело».

Еще раз просчитав возможности такого способа транспортировки, я вынуждена была признать, что они не могли его использовать. Проглотить четырехсотграммовый пакет с документами, может быть, теоретически и возможно, но изъять его из желудка в течение нескольких минут…

Посвящая меня в детали предстоящей операции, Гром обмолвился, что передача «посылки» должна была произойти ровно через полчаса после прибытия поезда, причем, судя по всему, где-то в районе вокзала. Об этом я узнала потому, что Гром с ходу отверг мое предложение «в крайнем случае» забрать документы при передаче.

— Никаких крайних случаев быть не должно, — строго сказал он. — Если японцы что-то почувствуют или курьер опоздает, то передача и груз будут потеряны для нас навсегда. Поэтому изъять посылку необходимо в поезде.

Поэтому я вынуждена была признать, что просто не смогла найти этих документов. То есть не смогла выполнить задания. Зашла в тупик.

Такой вариант был предусмотрен Громом. Он дал мне телефон и пароль, который я должна была произнести в этом случае: «Багира в отчаянии». Я не знала, кто должен был услышать эти слова, но он бы сразу связался с самим Громом, и через несколько минут тот был бы в курсе дела.

Я осознавала, что этот пароль был рассчитан как раз на такое развитие событий, но никак не могла набрать этот номер и таким образом расписаться в собственной беспомощности.

Я оттягивала этот момент до последнего и решила совершить последний «обход» своих «пациентов».

* * *

Поскольку сегодня я уже побывала в девятом купе, я двигалась во время «обхода» от конца вагона по направлению к своему купе. И мысленно поклялась себе, что если, достигнув купе, не получу никакой дополнительной информации и не придумаю конкретного плана действий, который гарантировал бы изменение ситуации к лучшему, то тут же наберу заветный номер и произнесу те страшные слова.

За время путешествия я настолько сблизилась с большинством своих «пациентов», что теперь мне не приходилось искать поводов для визитов. Как в нормальной коммунальной квартире не нужно повода, чтобы зайти к кому-нибудь по-соседски.

И я направилась к восьмому купе.

Еще из коридора я почувствовала запах лака для волос и поняла, что Стелла обосновалась здесь всерьез и надолго. В ответ на мой стук дверь отъехала в сторону, и из-за нее выглянула взлохмаченная голова моей бывшей соседки. Она не очень торопилась приглашать меня, и я догадывалась почему.

— А мы еще спим, — подтвердила она мои догадки. — Случилось чего-нибудь?

— Да нет, просто пришла проведать, не отстала ли от поезда?

— Слушай, — прошептала она, высунувшись по пояс в коридор, несмотря на минимум одежды, — пусть мои шмотки пока у тебя полежат, мало ли? Хорошо?

— Пусть полежат, — согласилась я, — разве мне жалко?

— Ну все, с меня пузырек, — послала она мне воздушный поцелуй и исчезла за дверью.

Мой первый визит мало изменил ситуацию, чего и следовало ожидать. Двое из моих «пациентов» переживали пик дорожного романа, и мешать им было опасно для жизни.

Но у меня еще теплилась робкая надежда, что в других купе мне повезет больше. И я постучалась в шестое купе, где надеялась застать в живых предыдущую жертву Стеллиного темперамента.

— Вайдытэ, — неожиданно предложил мне женский голос с ярко выраженным восточным акцентом.

— Кто это распоряжается в купе Владимира Ивановича? — удивилась я и открыла дверь.

Моему взору предстала удивительная картина: Владимир Иванович в одних трусах с довольным видом восседал на полке, а вокруг него суетилась интересная женщина лет сорока со всеми признаками «лица кавказской национальности» вплоть до костюма.

На ней было надето какое-то экзотическое разноцветное платье неопределенной эпохи, запястья украшены тяжелыми серебряными браслетами, а длинные узловатые пальцы унизаны кольцами.

«Цыганка, что ли?» — подумала я.

— Заходите, Юлечка, — промурлыкал Владимир Иванович, так как восточная женщина делала ему в это время массаж, а он жмурился от удовольствия, как старый «котяра» на весеннем солнышке.

«Давненько я к нему не заходила,» — подумала я. — Видимо, события последних дней настолько поглотили мое внимание, что я перестала замечать вновь прибывших пассажиров. А уж такую «экзотику», как эта мадам, трудно было не заметить.

— Как вы себя чувствуете? — спросила я, хотя по внешнему виду недавнего «кандидата в покойники» сама могла понять, что дела у него шли неплохо.

— Спасибо, родная, — кряхтя ответил Владимир Иванович, поскольку его переворачивали в это время на живот, — теперь уже… фу, замечательно! Вот бог послал в мое купе Анаид, а она мертвого на ноги поставит. Что бы я без нее делал?

Массаж закончился, и Владимир Иванович еще местами лоснился от какого-то пахучего крема, который втирала в его кожу женщина с экзотическим именем.

Анаид вышла помыть руки, и Владимир Иванович поведал мне, что, проснувшись на следующий день после моего укола, обнаружил рядом с собой эту «волшебницу». Она тоже ехала на восток, но только до Хабаровска, поскольку совершала турне по стране как народная целительница. Застав Владимира Ивановича в весьма плачевном состоянии, она взялась продемонстрировать ему свое мастерство совершенно бесплатно из чисто альтруистических побуждений.

— А вы знаете, сколько стоит один ее сеанс? — оглядываясь на дверь, прошептал он. — Страшно сказать!..

Но он не успел ничего сказать, поэтому бояться ему было нечего, так как в этот самый момент Анаид вернулась в купе.

Ни слова не говоря, она подошла ко мне и стала делать какие-то пассы перед моей грудью. И сразу же стала покачивать головой и цокать языком:

— Нэспокойная аура, сильно пэрэживаешь, сэйчас я тэбе памагу…

— Не надо! — отпрянула я, так как успокаиваться мне было еще рано.

— Чиво баишься? — улыбнулась она.

— Да нет, я не боюсь, просто сама успокоюсь, — оправдывалась я. — Спасибо, — и попятилась к двери.

— Я же говорю — волшебница. Насквозь человека видит, — засмеялся Владимир Иванович. — От нее ничего не скроешь…

Я искренне пожалела, что сама не обладаю этим даром, мне бы совсем не помешало теперь видеть человека насквозь и, пожелав Владимиру Ивановичу всех благ, покинула его купе.

Разумеется, никакой новой информации я и здесь не получила, но зато могла не волноваться теперь за здоровье Владимира Ивановича. Меня немного мучила совесть, что я ни разу не зашла к нему после того укола.

Пятое купе вызвало у меня легкие ностальгические переживания. Как-никак, это было мое первое купе в этом вагоне, а это — как первая любовь…

И здесь меня ждала, как ни странно, идиллия: Андрон и Тимофей — оба в горизонтальном положении и при этом совершенно трезвые — разгадывали кроссворд. Причем читал задание Тимофей, а с гениальной легкостью разгадывал его Андрон, снисходительно принимая от своего товарища слова восхищения собственной эрудицией.

— Это потрясающе! — так встретил меня Тимофей. — Не человек, а ходячая энциклопедия! Садитесь, Юлечка. Вы только послушайте!

И он разыскал на газетном листе нужное место:

— Выливаемый через средства массовой информации на противника хранившийся до поры запас грязи?

— Сколько букв? — ковыряясь в зубах, спросил Андрон.

— Та-а-к, сейчас… Девять букв, четвертая — «пэ», последняя — «тэ».

— Компромат?

— Ну-ка, ну-ка? Подходит! А вот: почтовая станция на Руси из двух букв?

— Ям.

— Как?

— Ям. Отсюда и ямщик, и ямская… — объяснил Андрон.

— А вот еще…

— Как живете, мальчики? — спросила я, чтобы напомнить им о своем присутствии.

— Хорошо живем, — ответил Тимофей. — Домашний алкогольный напиток на букву «эн», ну, это я и сам знаю — «Настойка».

— Козе понятно, — согласился Андрон.

Я тут была явно третьей лишней, поэтому удалилась по-английски, и никто не стал меня удерживать.

В четвертое купе я постучала несколько раз, но ответа так и не дождалась. Тихонько приоткрыв дверь, я убедилась, что Санек и Толян не изменили мизансцены со вчерашнего вечера: по — прежнему оба лежали на своих полках в одежде. И только то, что на столе стояли две пустые бутылки из-под пива, свидетельствовало о том, что они просыпались утром и, попив пивка, снова уснули. Будить их не имело никакого смысла, и я закрыла дверь купе, предварительно выключив ненужный теперь верхний свет.

На этом и закончился мой последний «обход». Оттягивать дальше сообщение для Грома я не имела права, и на ближайшей станции я достала ненавистный мне в эту минуту телефон и дрожащими руками набрала заветный номер.

— Восемнадцатый, — услышала я мужской голос на том конце провода.

— Багира в отчаянии, — выдавила я из себя, поймав себя на том, что произнесла это с трагической интонацией провинциальной актрисы, и передернулась от омерзения к себе.

— Вас понял, «Багира в отчаянии», — по-деловому и без всяких эмоций ответил мне голос, и я услышала последовавшие за этим короткие гудки.

Вот так просто я подписала себе смертный приговор, во всяком случае, именно так я воспринимала этот поступок. Я добровольно призналась во всех смертных грехах и теперь вправе была рассчитывать только на снисхождение «высокого суда».

Стоянка оказалась очень непродолжительной, и поезд уже тронулся с места, но это не произвело на меня никакого впечатления. Мне было уже все равно, отстану я от него или навсегда останусь бродить в окрестностях озера Байкал. И если бы не моя проводница, которая чуть ли не силой подхватила меня за руку и втащила в вагон, я скорее всего действительно осталась бы на этом богом забытом полустанке, где поезд останавливается на одну минуту.

— Да что это вы? — причитала проводница, беспокойно заглядывая мне в глаза. — Чуть было от поезда не отстали, я уж стоп-кран срывать собралась.

Видимо, у нее были серьезные сомнения по поводу моей трезвости, и, чтобы не прослыть алкоголичкой, я извинилась перед ней самым трезвым интеллигентным образом:

— Извините, пожалуйста. У меня просто закружилась голова. Должно быть, от свежего воздуха.

— Идите к себе, — немного успокоилась она, — а я вам кофейку принесу.

— Спасибо.

* * *

Я снова сидела в своем купе, кофе остывал в моей чашке, но я даже не притронулась к нему. Я просто не знала, чем себя занять.

Так чувствует себя, наверное, контуженный боец, сидящий на краю дороги, когда мимо него стройными рядами проходят бывшие его боевые товарищи, а ему только и остается дожидаться, когда его отправят в тыл.

У всех остальных есть конкретная задача, жизнь продолжается, а у него уже все в прошлом, он чувствует себя выброшенным из коллеи и никому не нужным.

За стенами моего купе продолжалась обычная человеческая жизнь со всеми ее бедами и радостями, а время в моем купе словно остановилось.

По радостным крикам соседей я поняла, что мы подъехали к Байкалу и теперь несколько часов будем видеть озеро из окна, так как железная дорога проходит в двух шагах от него.

Я выглянула в окно и убедилась, что так оно и было.

Байкал, как всегда, был огромен и величав, и я по инерции в который раз в своей жизни подумала, что никакое это не озеро, а самое настоящее море, только затерявшееся среди бескрайних просторов нашего континента.

По радио поставили песню «Славное море — священный Байкал», и она неожиданно подтвердила мои мысли. Наши предки, оказывается, тоже воспринимали его как море.

Я уткнулась лбом в оконное стекло и тупо рассматривала солнечные блики на его волнах, пока у меня не зарябило в глазах.

Тогда я достала из сумки железнодорожный справочник, который непременно беру с собой в любую поездку на поезде, и нашла место на карте, по которому мы сейчас проезжали.

Эта привычка у меня с детства. С первых поездок с родителями мне доставляло огромное удовольствие отмечать каждую речушку и поворот на нашем пути и с видом знатока предупреждать ближних о той или иной станции загодя. Прослышав про мою осведомленность, ко мне обращались взрослые дяди и тети из соседних купе, я консультировала всех желающих; это очень льстило моему детскому самолюбию и смешило моего отца.

Я изучила весь путь от Байкала до Владивостока и теперь с удовлетворением отмечала, что позади остались еще сто километров, и еще сорок пять, а потом будет Улан-Удэ, а там недалеко и до Читы. И если мне повезет, то к этому времени мне сообщат, что я могу быть свободна. Тогда я выйду из опостылевшего мне поезда и сяду на самолет и через несколько часов буду в Европе, а там, глядишь, и дома.

Я вдруг поняла, как соскучилась по своей уютной квартире, и отдала бы полжизни не задумываясь, чтобы прямо в эту секунду оказаться у себя дома. А еще лучше проснуться в своей кровати и рассказать своей любимой плюшевой пантере, какой мне страшный сон приснился ночью.

Но, к сожалению, это был не сон.

Я посчитала, сколько часов осталось мне провести в поезде, если никто не позвонит и придется ехать в нем до самого Владивостока.

Каждый час я изобразила в виде квадратика с палочкой наверху. И когда очередной час заканчивался, я превращала его в крестик. Таким образом, я убивала время в прямом и переносном смысле этого слова.

Мне принесли обед, и я заставила себя, не торопясь, съесть и куриный суп, и котлеты с гречневой кашей, и даже выпить компот, хотя пить мне совершенно не хотелось.

Зато я «убила» еще один час, и на моем листочке прибавилась еще одна могилка. С мрачным удовлетворением я сообразила, что к концу пути у меня на листочке будет целое кладбище. И это совершенно соответствовало моему настроению, особенно когда поезд заходил в очередной туннель и я чувствовала себя заживо погребенной…

* * *

Неожиданно поезд остановился, хотя из окна не было видно никаких признаков жилья, и моя карта это подтверждала. Иногда такое случается на железной дороге, но на этот раз пауза явно затягивалась.

Через полчаса я не выдержала и вышла к проводнице, чтобы узнать, в чем дело. Проводницы в вагоне не оказалось, но ни у кого, кроме меня, непредусмотренная стоянка не вызывала никаких эмоций: им спешить было некуда, а у меня это событие вызвало резкий выброс адреналина в кровь.

— Да что же это такое! — возмущалась я. — Он что, теперь у каждого столба будет останавливаться? Тоже мне — Транссибирский экспресс! И так плетемся, как черепаха!

В этот момент резко оборвалась веселая песенка по радио, и непоставленный мужской голос сделал совершенно невероятное заявление:

— Внимание! Господа пассажиры! По пути нашего следования был совершен террористический акт, в результате которого было повреждено железнодорожное полотно. Просьба не покидать вагонов и оставаться на своих местах до особого распоряжения.

— Только этого мне недоставало, — простонала я.

— О происшествии уже сообщили все средства массовой информации во всех городах по пути нашего следования. Информация о вынужденной задержке состава будет предоставляться по мере поступления оперативной информации. Ориентировочное время ремонтных работ — восемнадцать-двадцать часов. Убедительная просьба соблюдать спокойствие, руководство железной дороги приносит вам свои извинения.

Сообщение прозвучало, как гром среди ясного неба. Во всяком случае, для меня. Я не услышала из коридора ни громких проклятий, ни воплей отчаянья, хотя это означало, что нам всем предстояло провести в заточении на целые сутки больше запланированного.

Я поражалась людскому спокойствию.

«Неужели ни у кого из пассажиров не было срочных дел во Владивостоке? — размышляла я. — Ведь большинство их едет туда по делам. Или в нашей стране лозунг „Время — деньги“ не работает и никого всерьез не волнует опоздание на работу на целых двадцать часов?»

Следующая мысль заставила меня позабыть о собственном раздражении. У меня пересохло во рту от внезапно охватившего меня волнения, и я залпом допила всю чашку холодного кофе.

— Одного человека, во всяком случае, это очень волнует! — сказала себе я. — И я бы на его месте постаралась приехать во Владивосток вовремя.

Разумеется, я имела в виду потенциального курьера, кем бы он ни был! Ему назначен очень небольшой срок для передачи посылки, и у него есть возможность уложиться в этот отрезок времени.

Мне очень пригодилась теперь моя карта и то, что я изучила ее досконально.

Сравнительно недалеко от того места, где мы застряли, проходила автомобильная дорога, и по ней курьер мог за пару часов добраться на попутке до Читы. А из Читы до Владивостока долететь на самолете. В результате он не только не опоздает к назначенному сроку, но окажется там на сутки раньше.

Таким образом, если мои предположения подтвердятся, то я должна благодарить неведомых террористов за испорченное взрывом железнодорожное полотно. Благодаря этому я могла наконец-то обнаружить неуловимого курьера.

«Главное — не спугнуть его сейчас, когда он уже почти у меня в руках», — думала я.

— Сколько ему нужно времени, чтобы осознать происшедшее и понять безысходность своего положения? — спрашивала я себя и сама же отвечала: — Не больше получаса, даже если это туповатый Владимир Иванович. На то, чтобы достать «посылку» из тайника, в наличии которого я уже не сомневалась, еще пять… хорошо, десять минут. То есть все это займет у него не более часа с момента радиосообщения. Лишь бы его не спугнуть!..

Тем не менее я стала собираться в дорогу, то есть переоделась с головы до ног во все походное, и теперь стала похожа в этом одеянии на скаута.

Такая форма была непременным компонентом моего «тревожного» чемодана, поскольку только в американских боевиках женщина — секретный агент — расправляется со своими врагами, не вынимая сигареты изо рта и не снимая вечернего туалета.

На ногах у меня были ботинки на толстой подошве; джинсы, свитер и кожаная куртка подходили им как нельзя больше, моя же дорожная сумка была устроена таким образом, что могла использоваться при необходимости как рюкзак. Поэтому я и приобрела ее год назад взамен старой.

Все это давало мне определенные преимущества в том случае, если нам с курьером предстояло поиграть в кошки-мышки на пересеченной местности.

Особенно если у него не хватит ума расстаться со своими чемоданами при первой возможности.

Мне оставалось только собрать волосы в тугой узел на затылке, что давно не мешало бы мне сделать, так как при всей декоративности нечесаных кудрей я выглядела странновато.

От моей хандры не осталось и следа.

— Ну, Багира, теперь не оплошай! — сказала я себе на дорожку и вышла в коридор.

Проводница уже вернулась на свое место и возилась с углем в тамбуре. Подойдя к ней, я обратила внимание, что все двери в вагоне с этой стороны были открыты, словно кто-то вот-вот выбежал отсюда. Свежий ветерок приносил в вагон лесные запахи.

— Да-а… Не повезло нам с поездом, — как можно спокойнее сказала я. — Хоть пешком во Владивосток отправляйся!

— Да, теперь раньше чем к субботе домой не попаду, — вздохнула проводница.

— Никто еще не отправился своим ходом? — с улыбкой спросила я и, затаив дыхание, ждала ответа.

— Да куда здесь пойдешь в такой глуши, — разочаровала меня проводница.

— Об этом я как-то не подумала, — согласилась я и вернулась в свое купе.

Или я вышла слишком рано, или курьер не хотел рисковать и смирился с неудачей. Можно было бы прошвырнуться еще раз по всем купе, но при одной мысли об очередном обходе у меня портилось настроение. Я едва отошла от предыдущего. Да, кроме того, это действительно могло спугнуть курьера.

Посмотрев на себя в зеркало, я еще раз убедилась в этом. При всем своем удобстве мой костюм слишком откровенно демонстрировал мои намерения. И я вряд ли смогла бы объяснить правдоподобно кому-нибудь необходимость подобного шага. Кем бы они меня ни считали, доктором или прожигательницей жизни, они вряд ли поймут мое непременное желание прогуляться пешком по Забайкалью.

И я уговорила себя подождать еще минут двадцать. Взглянув на часы, я засекла время. Как это обычно бывает в таких случаях, субъективное время не соответствовало реальному, и, если бы не сменяющие друг друга секунды на моих электронных часах, я бы давно усомнилась в их исправности.

Наконец и эти двадцать минут закончились, и я снова подошла к проводнице. Она как ни в чем не бывало подметала ковер в коридоре и даже насвистывала что-то незатейливое себе под нос.

— Вы чего-то хотите? — спросила она, заметив, что я в нерешительности остановилась неподалеку.

Я не хотела напрямую спрашивать у нее ни о чем, надеясь, что она сама сообщит мне все необходимое.

— Выть. От тоски, — искренне ответила я, и она рассмеялась.

— А вы сходите в ресторан, все время-то быстрее пройдет.

«Мне сейчас только в ресторан и идти,» — ухмыльнувшись, подумала я, но проводница продолжала убеждать меня в целесообразности такого поступка.

— Вон бородатый туда сразу побежал, как только узнал про аварию.

«Бородатым» она скорее всего называла Андрона. Небритый с первого дня, он, пожалуй, действительно заслужил уже такую кличку.

— А вы-то откуда знаете, что он в ресторан пошел? — спросила я.

— А он за колбаской своей приходил, говорит, что такой колбасы ни в одном ресторане нет, так вот он ее с собой туда взял, — с аппетитом рассказывала она. — А я уж думала — он про нее забыл, с первого дня лежала.

«Мне бы его заботы», — ни к селу ни к городу подумала я, но мне теперь было не до колбасы.

Я вернулась к себе в купе и присела рядом с собранной в дорогу сумкой.

«Или в этом вагоне вообще нет никакого курьера, или я ничего не понимаю, — решила я. Не бывает на свете таких курьеров, которые бы отказались от своей цели только потому, что им необходимо пройти для этого каких-то пятнадцать километров, — а именно столько, по моим расчетам, было до шоссе. И эта еще привязалась со своей колбасой!..»

Видимо, эта колбаса стала последней каплей, переполнившей чашу моего терпения. Иначе почему бы она меня так взбесила?

«Видите ли, она думала, что он про нее забыл! — срывала я злость на несчастной проводнице. — Сама, поди, хотела сожрать, шесть дней дожидалась…»

И тут я поняла, что с этой колбасой что-то не то. Если у Андрона с первого дня лежала в холодильнике колбаса, то какого лешего он жрал мой «сухой паек», тем более если колбаса была такая вкусная? Иначе что могли означать его слова — «такой колбасы ни в одном ресторане не найдешь»?

— Такой колбасы ни в одном ресторане не найдешь, — повторяла я на разные лады, вспоминая, какими голодными глазами глядел Андрон на мои запасы.

«Ну, конечно, не найдешь!» — сообразила я наконец и рванула в сторону ресторана.

— Конечно, не найдешь! — повторяла я по пути. — Потому что в ресторане не торгуют секретными документами.

Я готова была расцеловать теперь разговорчивую проводницу и наверняка так бы и поступила, что окончательно убедило бы ее в моей невменяемости, но, к счастью, она уже ушла к себе в купе и не попалась мне по дороге.

Если бы не она, я ничего не услышала бы про эту чудесную колбасу, которую нельзя съесть, если ты даже умираешь от голода.

Вот почему все это время аппетитные «четыреста граммов» пролежали в холодильнике у проводницы!

Вот почему ничего не нашли наши ребята на границе! А у них нюх не хуже, чем у собаки!

И поэтому же и я ничего не нашла!

Мы до второго пришествия могли обыскивать весь вагон и даже разобрать его по дощечкам, но так бы ничего и не нашли! Потому что с самого начала Андрон положил «колбаску» в холодильник к проводникам, и она тихо и мирно лежала себе там до сегодняшнего дня и пролежала бы до самого Владивостока…

А Андрон тем временем мог спокойно разгадывать кроссворды и пить с Тимофеем водку! Чем он и занимался!

Кто бы ни был тот человек, который додумался до этого, я готова была снять перед ним шляпу, несмотря на то что никогда в жизни никаких шляп и тем более шляпок не носила.

Я как фурия влетела в ресторан, но не обнаружила там ни Андрона, ни его товарища. Развернувшись, я с той же скоростью вернулась в свой вагон и подлетела к пятому купе.

Распахнув дверь нараспашку одним движением, я встретилась с удивленным взглядом Тимофея.

Кроме него, в купе никого не оказалось.

Глава 9

Представляю, как удивился бы Тимофей, если бы я с ходу спросила его об Андроне. Но у меня хватило ума задать ему другой вопрос:

— Вы слышали? Кошмар!

— А вы что, только сейчас об этом услышали? — удивился Тимофей.

— Ну, конечно, — «на голубом глазу» ответила я. — Я, как всегда, все проспала! И только сейчас обо всем узнала.

После этого я огляделась по сторонам и уже спокойно спросила:

— А где Андрон?

— Вы не поверите, — восхищенно сказал он, — но что значит творческий человек! У него какая-то важная репетиция, и, чтобы не опоздать, он отправился пешком!

— То есть как пешком? — изобразила я потрясенное лицо, чтобы сохранить хоть какое-то жизнеподобие. — До Владивостока?!

— Ну, не до Владивостока, конечно, — рассмеялся Тимофей, — но до Читинского шоссе, как минимум.

И он показал мне на справочник на столе. Это был точно такой же, как у меня, справочник, на что я обратила в свое время внимание, перебирая вещи в его чемодане.

— Пытался его отговорить — без толку, — развел Тимофей руками. — Уперся и ни в какую!

— Да как же он не боится? — спросила я и взяла в руки справочник, на котором заметила какие-то карандашные пометки.

— Сумасшедший, — пояснил Тимофей. — Или гений, что в принципе одно и то же.

— Это что, вы маршрут ему наметили? — спросила я.

— Ну, приблизительно, — замялся Тимофей, стесняясь своего участия в этой безумной затее.

— На такое способен только творческий человек, — резюмировала я. — Пойду к себе, успокоюсь.

— Заходите, теперь я один.

— Обязательно. И давно он ушел?

— Да с полчаса, наверное… — засомневался Тимофей. — Мы с ним еще по рюмке на посошок в ресторане махнули.

Похоже, полоса невезения в моей жизни кончилась. Я не только знала теперь куда направляется в эту минуту курьер, но и время его выхода, и даже маршрут.

Об этом я не могла и мечтать!

Теперь мне стало понятно, почему проводница не заметила, как Андрон вышел из поезда: он вышел из вагона-ресторана. Это было довольно умно с его стороны, и у него появилось передо мной получасовое преимущество.

Следовательно, нельзя медлить больше ни секунды! Забрав из купе сумку, я спрыгнула с подножки вагона на гравий.

Проводница не заметила моего ухода, и мне это было на руку. Чем позже она об этом узнает, тем лучше. Лишние разговоры мне тоже были ни к чему.

В той стороне, куда должен был направляться наш состав, я заметила вход в туннель и горстку людей в военной форме.

«Видимо, взрыв произошел в туннеле, поэтому ремонтные работы займут столько времени», — подумала я.

— Далеко ли собрались, Юлия Сергеевна? — услышала я голос Бориса Алексеевича, лишь только отойдя от вагона на несколько метров.

Если бы он окликнул меня со стороны поезда, то я бы сделала вид, что не услышала, и только ускорила бы шаг. Но голос прозвучал совершенно с другой стороны, то есть из леса.

Обернувшись, я увидела Бориса Алексеевича с грибом в руках.

«Черт тебя дернул собирать грибы в это время», — подумала я, но что-то нужно было ответить.

— Мне очень нужно быть во Владивостоке в срок, — самым серьезным голосом сказала я, — так что хочу добраться до шоссе.

— Что же, по личному делу или по служебному? — прищурился он.

— По служебному, Борис Алексеевич, — созналась я. — А вы грибочки собираете?

— Да нет, грибочек я по пути нашел, — задумчиво проговорил он, думая о чем-то своем. — Ходил смотреть, что там стряслось, — кивнул он в сторону туннеля. — Что-то там странное происходит, милицию близко к туннелю не подпускают.

— Почему?

— Вот и я думаю, почему? Так что они в Читу возвращаются.

Неожиданная идея пришла мне в голову, но я не надеялась, что смогу ее реализовать. Однако попробовать стоило, даже если бы я впустую потратила на это несколько минут. Используя преимущества «обмундирования» и своей физической формы, я надеялась догнать Андрона в любом случае.

— Борис Алексеевич, а на чем они сюда приехали?

— Кто? — не понял он.

— Ну, милиция.

— Они не приехали, а прилетели на вертолете, — ответил он. — С дорогами тут тяжело.

Он посмотрел в ту сторону, куда я собиралась идти. Там начинался крутой подъем на большую гору, покрытую лесом.

— А зачем вам? — хитро посмотрел он на меня.

— Понимаю, что это наглость с моей стороны, — я тоже состроила хитрющую физиономию. — Но если бы договориться с ними, а? Мне бы только до шоссе?

— А, чем черт не шутит? — подмигнул он мне. — Попробую.

И мы побежали в ту сторону, откуда он пришел.

Метров через триста от поезда готовился к отправлению милицейский вертолет, рядом с которым стояли два человека, к которым и подошел Борис Алексеевич.

Я не знаю, что он им говорил, но видела, что он показывал им какие-то документы и в чем-то убеждал. Закончив разговаривать, он пожал им руки и направился в мою сторону.

Мне показалось, что у него ничего не вышло, и я с волнением поглядывала на часы.

— Только учтите, что вы для них — моя жена, — неожиданно засмеялся он, — так что для виду вам придется меня поцеловать.

Я бросилась ему на шею и выполнила его просьбу. И сделала это настолько убедительно, что у смотрящих в нашу сторону милиционеров не было ни малейшего повода усомниться в наших близких отношениях.

Они замахали мне руками, чтобы я поторапливалась.

— Спасибо вам за все! — крикнула я Борису Алексеевичу и побежала к вертолету.

* * *

Я не первый раз летела на нем, но впервые — над тайгой. Может быть, это прозвучит банально, но всю дорогу в моей голове звучали строчки из песни:

Под крылом самолета о чем-то поет

Зеленое море тайги-и…

Может быть, и банально, но зато верно. Это действительно напоминало мне море, а небольшие проплешины только усиливали это впечатление. Они выглядели необитаемыми островами посреди бескрайнего зеленого простора.

Только теперь я по-настоящему поняла, как трудно мне было бы найти в этом океане маленькую песчинку, которой является человек по сравнению с таежными масштабами.

На карте все рисовалось довольно просто. Подумаешь, какие-то пятнадцать километров! Но теперь я видела, что это были даже не холмы, а настоящие горы. И пятнадцать километров здесь превращались во все тридцать по сложности их преодоления.

Я во все глаза смотрела вниз, но за деревьями ни разу не сумела рассмотреть ничего похожего на идущего человека. Зато очень хорошо теперь представила себе путь, которой должен был методом проб и ошибок отыскать для себя Андрон.

И он, конечно, совершенно не соответствовал тому маршруту, который наметили они с Тимофеем, сидя в купе, так как совсем не знали местного ландшафта. Поэтому их маршрут проходил через такие кручи и такие заросли, что пробраться по ним там было почти невозможно.

— Может быть, полетим прямо в Читу? — крикнул мне один из милиционеров прямо в ухо.

Я отрицательно покачала головой и прокричала что было сил:

— Нет! Мне нужно на шоссе!

— Хорошо!

Он услышал меня и прокричал что-то в ухо пилоту, и тот кивнул ему в ответ.

Поэтому я и не люблю вертолеты, что там ничего не слышно, кроме рева моторов, и несколько часов после полета звенит в ушах так, что жить не хочется. Но зато путь, на который я затратила бы несколько часов, занял у меня меньше получаса, включая взлет и посадку.

Мы приземлились прямо посреди дороги, благо в Забайкалье не слишком оживленное движение. И только я покинула кабину, как вертолет снова взмыл в небо, сделал полукруг надо мной и взял курс на Читу.

Я постояла несколько минут неподвижно, чтобы избавиться от ощущения глухоты; и когда услышала какую-то птичку, посчитала, что процесс реанимации закончился, хотя только через час поняла, что птичий гомон не прекращался ни на секунду, и то, что я услышала только одну птичку, свидетельствовало о моей полной глухоте.

У меня в запасе оставалось несколько часов, а значит, было время, чтобы подготовиться к встрече дорогого гостя.

Андрон должен был появиться на дороге на пару километров дальше от Читы, так как именно туда выходила то ли заброшенная дорога, то ли просека, которую я заметила еще с вертолета. Но если он не воспользуется ею, то скорее всего заблудится в сопках, но и в этом случае, проблуждав несколько часов, он все равно выйдет на ту же просеку и вынужден будет идти по ней до самой дороги. Так что загадкой для меня оставалось, когда именно я смогу повстречаться с ним лицом к лицу — через три или через восемь часов.

Хорошо еще, что на его пути не было ни одной речки, и я могла не волноваться, что он утонет вместе со своей «колбаской».

Мимо проехало несколько грузовиков, и все они притормаживали, заметив меня на обочине дороги. По давней таежной традиции здесь не принято оставлять человека без помощи, но каждый раз я отказывалась от предложенных водителями услуг, и они, пожав плечами, продолжали свой путь.

Через некоторое время на меня стали садиться комарики, с каждой минутой их становилось все больше, и наконец уже целый рой закружился вокруг меня.

Отбиваться от них становилось все труднее, и это натолкнуло меня на мысль, что оставаться добровольно комарам на съедение было с моей стороны довольно глупо.

В нескольких километрах от меня находился один из гарнизонов Забайкальского военного округа. Из вертолета я заметила посыпанные песком дорожки и вспомнила об этом. Мое удостоверение юрисконсульта Комитета солдатских матерей было у меня с собой: с его помощью я смогла бы проникнуть на территорию военного городка и переждать там пару часов в тепле и уюте, а раньше этого времени Андрон теоретически и не мог дойти до трассы.

Воспользовавшись предложением следующего водителя автобуса, я уже через полчаса входила в кабинет начальника гарнизона.

— Юлия Сергеевна, какими судьбами? — приветствовал меня начальник, и, приглядевшись, я узнала этого человека.

— Здравствуйте, Анатолий Павлович, — обрадовалась я. — Так это вы и есть здесь самый главный?

— Уже второй месяц, — улыбнулся он, и я разглядела у него на погонах новенькую звезду.

— Поздравляю с повышением, — пожала я ему руку, причем совершенно искренне.

Год назад я познакомилась с Анатолием Павловичем при довольно печальных обстоятельствах. Погиб один из его подчиненных, но он тут был совершенно ни при чем. Медицинская комиссия не обратила внимания на некоторые странности призывника, а он оказался психически нездоровым человеком, и в один из первых же дней пребывания в части покончил жизнь самоубийством.

Анатолий Павлович тяжело переживал эту трагедию, благодаря его помощи удалось найти и наказать истинных виновников происшествия, и я нередко вспоминала его с тех пор. Если бы все наши офицеры хоть немного были похожи на Анатолия Павловича, лучше нашей армии не было бы на свете.

Он усадил меня в удобное кресло, и минут пятнадцать мы вспоминали былое.

— Но как вас-то сюда занесло? — спросил он.

И я рассказала ему почти всю правду: как ехала на поезде, потом произошла авария и что сюда добралась вертолетом, потому что нужно добраться до Читы.

— Ну, какие проблемы? Я сам вас туда отвезу, — предложил он. — Пойдемте, покажу вам мою красавицу.

Я не сразу поняла, о какой красавице он говорит, но, как только мы вышли на улицу, сразу же сообразила, о чем шла речь.

Перед нами стояла новая «Тойота» серебристого цвета с правосторонним рулем, как большинство машин в этом регионе.

Анатолий Павлович приобрел ее совсем недавно, для чего специально ездил во Владивосток. А все, кто в последние годы побывал во Владивостоке, могли убедиться, что машина там — не проблема. Это, пожалуй, единственный город в нашей стране, где две машины в семье — скорее правило, чем исключение.

— Но я вас так просто не отпущу, — погрозил мне пальцем Анатолий Павлович. — Сейчас же отправлю к жене, вечером мы поедим пельменей, а уж потом доставлю, куда нужно.

Эти его слова навели меня на интересную мысль, которую я тут же воплотила в жизнь.

— Анатолий Павлович, я торжественно клянусь съесть двойную порцию пельменей, если на пару часов вы одолжите мне свою «красавицу».

— Понравилась? — улыбнулся он.

— Не то слово! Тем более что у меня есть неподалеку маленькое дельце.

— Точно съедите двойную порцию?

— Честное пионерское!

— В таком случае — по рукам, — сказал он и протянул мне ключи от машины.

* * *

Анатолий Павлович перед моим отъездом показал свое хозяйство, и я убедилась, что за месяц он умудрился привести его в образцовый порядок. И не скрывала своего восхищения, чем заслужила еще большее его расположение к себе.

На все это у нас ушел почти час, мне пора было возвращаться на трассу, и Анатолий Павлович проводил меня до КПП, пожелав приятной прогулки. Зная толк в машинах, я по достоинству оценила любимицу Анатолия Павловича, едва погрузила свое тело в кресло, будто созданное для меня.

«Тойота» работала как часы и слушалась малейшего прикосновения. За несколько минут она домчала меня до нужного места.

Притормозив у обочины, я вышла из машины и, прогулявшись вдоль дороги, нашла идеальный наблюдательный пункт: оттуда хорошо просматривалась просека на несколько сот метров, сама же я могла укрыться в тени развесистой сосны.

Перегнав туда «Тойоту», я достала из багажника сумку. Багажник открывался нажатием кнопки в салоне, для этого даже не нужно было выходить из машины, и я собиралась воспользоваться в борьбе с японцами их же собственными достижениями.

Но прежде всего мне нужно было изменить свой облик, это было частью моего плана. Я достала из сумки свое «вечернее» платье, белый парик с длинными натуральными волосами, тоже, кстати, японского производства, темные зеркальные очки и быстренько, пока меня не успели сожрать комары, переоделась во все это. Мне хотелось выглядеть шикарно и соответствовать своему автомобилю.

В результате, когда вернулась в машину и включила портативный японский магнитофон с завораживающе-качественным стереозвучанием, я абсолютно соответствовала всей этой роскоши и должна была произвести на тонкую художественную натуру, вышедшую из леса, неизгладимое впечатление. Удовлетворенная результатом, я откинулась в кресло и приготовилась к долгому ожиданию.

* * *

Андрон появился незадолго перед закатом, и мне пришлось-таки поволноваться по этому поводу. Если бы ночь застала его в тайге, то могло произойти всякое. Тайга — дело серьезное, особенно для городского человека. Поэтому я облегченно вздохнула, когда его силуэт показался на фоне розовеющего неба.

На него страшно было смотреть: от усталости он еле передвигал ноги, и, чем ближе подходил, тем лучше я представляла, что ему пришлось пережить за эти часы. В общей сложности он провел в тайге около шести часов.

Я отъехала задним ходом метров на триста и завернула за ближайший поворот. Теперь мое появление из-за поворота выглядело бы натуральнее, несмотря на всю его сказочность. За последний час мимо не прошло ни одной машины, и могло не появиться уже до утра.

Оставшиеся несколько сот метров Андрон преодолел минут за двадцать. Дав ему отдышаться несколько минут, я тронулась с места.

Специально ехала не торопясь, чтобы Андрон сумел рассмотреть мою машину как следует. Когда до него оставалось метров тридцать, он с трудом поднял руку, чтобы остановить меня.

Я еще сбавила скорость и мягко притормозила в двух шагах от него.

Без преувеличений — но он напоминал покойника, выбравшегося на свет из могилы. На его лице не было ни единого живого места. Мне показалось, что не только комары искусали его с ног до головы, на них он, отчаявшись, уже не обращал никакого внимания, скорее всего он нарвался на пчелиный рой, потому что, честно говоря, я узнала его только по костюму.

На месте глаз у него были узенькие щелочки, одежда свидетельствовала о многочисленных падениях, какую-то часть пути он явно прошел на коленях, а его полуботиночки на тонкой подошве уже трудно было назвать обувью.

Еле шевеля губами, он спросил у меня:

— Не подбросите до Читы?

Ну какой хозяин «Тойоты» разрешил бы ему забраться в таком виде в салон? Однако Андрон этого не понимал, с вожделением глядя на мягкие кресла, и ждал моего ответа.

— Только сумочку положите в багажник, — попросила я, и он посмотрел на то, что лежало у его ног.

Если шесть часов назад это и было сумкой, то теперь это была куча грязных лохмотьев, покрытых комьями земли и моха. Сообразив это и представив ее на стерильных чехлах автомобиля, он покорно поплелся к багажнику.

Я нажала на заветную кнопку, и багажник открылся перед ним, как крышка волшебной шкатулки. Андрон швырнул туда сумку и захлопнул багажник.

Только этого я и ждала. В ту же секунду я нажала на газ и еще с минуту наблюдала в зеркало заднего вида, как Андрон провожал глазами машину и, осознав происшедшее, рухнул на колени.

Ну что же? Мы играли в жестокие игры.

Отъехав на полкилометра, я остановила машину, открыла багажник и достала оттуда сумку. Нужный мне пакет я обнаружила, как только расстегнула «молнию»: он лежал сверху и выглядел непострадавшим.

Переложив его к себе, я оставила сумку Андрона посреди дороги, не претендуя ни на его вещи, ни тем более на его доллары.

После чего аккуратно закрыла багажник и вернулась в салон. Содержимое пакета на самом деле напоминало колбасу, то есть скорее всего когда-то и было колбасой, но с первого взгляда я поняла, что самое интересное находится у нее внутри. Окончательно я убедилась в этом, попробовав ее согнуть. Внутри колбасы я почувствовала твердый пенал, который и являлся пресловутой «посылкой».

Наконец-то я могла сообщить неведомому оператору об удаче.

И я снова набрала на своем телефоне заветный номер, и в этот раз мои пальцы не дрожали и голос мой звучал спокойно и по-деловому:

— Багира задание выполнила.

И меня даже немного разочаровала ответная фраза, такая же спокойная и деловая:

— Вас понял. «Багира задание выполнила».

А я поехала есть пельмени.

* * *

За столом у Анатолия Павловича, уже без парика и очков, но в том же красивом платье, я нарушила свою клятву и не смогла съесть двойную порцию пельменей, как ни старалась. И обычную-то доедала с трудом, поскольку она вполне заслуживала название двойной и даже тройной. Поэтому и Анатолий Павлович с женой весь вечер надо мною подтрунивали.

Анатолий Павлович с нами не пил, а мы с его женой употребили по рюмке можжевеловой настойки с бесподобным новогодним запахом.

Потом мы смотрели семейный альбом с фотографиями.

Анатолий Павлович уговаривал меня остаться до утра, но я не могла себе позволить такой роскоши, хотя мне этого и очень хотелось. Из-за моей работы мне не часто удается вот так посидеть с друзьями и совершенно расслабиться.

Анатолий Павлович спустился к машине, а его жена еще сунула мне с собой пакет с горячими пирожками.

— На дорожку, — сказала она, когда я попыталась от них отказаться. — А то обижусь.

По пути к Чите я услышала сигнал своего телефона.

— Багира? — это был Гром. — Поздравляю. Подарки привози в Благовещенск.

— Есть, — улыбнулась я, хотя он и не мог видеть моего лица.

Гром назвал мне гостиницу и номер, а напоследок сказал:

— И нечего улыбаться!

Но это был старый его номер.

Я спрятала телефон, но всю дорогу до Читы периодически расплывалась в улыбке, вспоминая его слова.

Анатолий Павлович подвез меня прямо к железнодорожному вокзалу, где мы простились с ним до следующей встречи, и я искренне хотела, чтобы она действительно состоялась.

В здании вокзала меня ждал еще один сюрприз. Да еще какой!

Не успела я переступить его порога, как услышала объявление по радио:

— Внимание! На первый путь прибывает скорый поезд Харьков—Владивосток. Стоянка в связи с опозданием сокращена…

Я не поверила своим ушам. Это было невероятно! Он должен был появиться не раньше завтрашнего утра. И это в лучшем случае! Взрыв в туннеле — дело очень серьезное…

«Боже мой! Неужели это опять был знаменитый запасной вариант Грома? — подумала я и не знала, радоваться мне этому или печалиться. — Опять вы меня облапошили, господин полковник! Ну что же — нам не привыкать».

Я вспомнила недоумение на лице Бориса Алексеевича — не случайно он заподозрил что-то неладное, не случайно на место взрыва не пустили даже милицию. Все объяснялось очень просто: никакого взрыва просто-напросто не было. Его инсценировали наши ребята. А как только узнали, что «посылка» у меня, сразу же дали составу зеленый свет. Все это произошло, пока я ела пельмени, поэтому в Читу мы с поездом прибыли одновременно.

«Ну что ж, в таком случае, почему бы мне не вернуться в свое купе?» — подумала я и пошла на перрон.

Но прежде я купила себе новую расческу, потому что наконец-то у меня появилась такая возможность. В привокзальном киоске я обнаружила точно такую же, что выкинула два дня назад, и радости моей не было предела.

* * *

— Возвращайтесь в вагон, — сказала мне проводница. — Вы же слышали, что стоянка сокращена.

Надо же, она не заметила моего отсутствия! Я не просто выполнила задание, но при этом у меня было «железное алиби». Кому угодно проводница могла подтвердить, что я ни на минуту не покидала вагона. И хотя мне это было не нужно, меня это сильно забавляло.

Таким образом, никто, кроме Бориса Алексеевича, скорее всего даже не догадывался о моем временном отсутствии. И единственной «уликой» против меня был легкий запах можжевеловой настойки, который я все еще ощущала у себя на губах.

Зайдя в купе, я неожиданно поняла, что соскучилась по нему. Видимо, за несколько дней пути привыкла к этому вагону и к этим людям, и у меня было полное ощущение, что я вернулась домой.

Я не стала переодеваться и в том же «вечернем» платье отправилась в коридор и сразу же столкнулась с взволнованным Тимофеем Георгиевичем. Он с мокрым полотенцем в руках выскочил из туалета.

Как я узнала позже, Андрон тоже каким-то чудом добрался до Читы, причем скорее всего значительно раньше меня. Значит, ему удалось сесть на попутку сразу же после того, как я его оставила на дороге. Ну что же? Он легко отделался.

В связи с этим неожиданным открытием я хотела было переодеться в другое платье, но потом махнула на это рукой. Вряд ли он запомнил его на мне, ему тогда было не до того!

У меня было прекрасное настроение, и ничто не в состоянии было его омрачить!

Стоянка действительно была сильно сокращена, через пару минут наш поезд набирал скорость, и мимо окон замелькали сначала многочисленные, потом редкие фонари, но и они закончились, и за окном сгустилась тьма.

Из своего купе вышел Борис Алексеевич и остолбенел — по-другому и не скажешь, — увидев меня рядом с собой.

Я, как могла, сдерживала улыбку, хотя мне это стоило колоссальных усилий.

— А что, ресторан еще работает? — спросила я Бориса Алексеевича.

— Должен.

— В таком случае, на этот раз я приглашаю вас в ресторан, — торжественно объявила я.

Он еще не совсем пришел в себя, но что-то уже начал соображать.

— Есть повод? — спросил он.

— Даже два, — ответила я.

— Ну, один из них я знаю, — неуверенно проговорил он.

— Какой же?

— Восстановлено движение на железной дороге, — улыбнулся он.

— В таком случае, у нас целых три повода для веселья, — наконец не сдержалась я и улыбнулась во весь рот.

Content

Марина Серова
Найти то — не знаю что

Глава 1

Глава 2

Глава 3

Глава 4

Глава 5

Глава 6

Глава 7

Глава 8

Глава 9