АЙН РЭНД

ИСТОК

Часть 2. Элсворс Тухи.

Роурк стоял под палящим солнцем, сжимая в руках дрель. Ему нравилась эта работа. Иногда он чувствовал что-то вроде соревнования между своими мускулами и гранитом. К вечеру он очень уставал. Тогда он шел пешком две мили. В доме, где он жил, была ванная, и он подолгу лежал в воде, смывая пыль, забившуюся в поры. Он обедал на кухне вместе е другими рабочими. Он всегда сидел один в углу за столом. Ел он мало. Спал он под самой крышей.

Иногда после обеда он гулял в лесу, который начинался прямо за домом. Он ложился на землю животом и, подперев лицо кулаками, рассматривал узор листьев и травинок. Затем он перекатывался на спину и часами наблюдал, как наверху шевелятся листья деревьев, сквозь которые проглядывает лимонно-желтое небо.

Иногда он думал о проходящих днях, зданиях, которые он мог бы построить, должен был бы построить и которые, может быть, никогда не построит. Он чувствовал, как подкрадывается старая боль и узнавал ее признаки: вот она опять. Он с интересом наблюдал свою внутреннюю борьбу с этой болью и забывал, что это его собственные страдания. Он презрительно улыбался, не сознавая, что смеется над своей собственной агонией.

Но такие моменты были редкими.

Доминика Франкон жила этим летом одна, в большом доме своего отца, в трех милях от каменоломен. Она никого не принимала. Единственно, кого она видела, да и то редко, были сторож с женой. Они жили в некотором отдалении от особняка, рядом с конюшнями. Сторож следил за садом и лошадьми, его жена присматривала за хозяйством и готовила для Доминики еду.

Еда подавалась весьма торжественно, словно на банкете, при свечах — старуха сохранила эту традицию еще того времени, когда была жива мать Доминики. Доминика сидела одна за длинным столом, посредине которого в огромной низкой хрустальной вазе плавала водяная лилия. Пламя свечей отражалось в хрустале и серебре. Старуха подавала еду молча, и сразу же после обеда исчезала из дома.

Доминика поднималась к себе в спальню. На кровати всегда лежала свежая ночная рубашка из тонких кружев. По утрам она заходила в ванную, где ее уже ждала теплая вода с растворенными в ней солями, пахнущими гиацинтом, и распростертые полотенца, готовые принять её в свои объятия – но она никогда не слышала никаких шагов и не ощущала присутствия в доме других людей.

Доминика провела так много летних и зимних отпусков, окружая себя людьми с целью ощущать одиночество, что попытка создать себе настоящее одиночество была наполнена для неё неизъяснимым очарованием. Она впервые в жизни добровольно поддалась слабости наслаждения одиночеством.

Днем она ездила верхом по лесным дорогам и с замиранием сердца ждала, что за поворотом она встретит что-то таинственное и чудесное. Она не понимала, чего она ждет: был ли это какой-нибудь исключительно красивый вид, или человек, или происшествие – но она ждала чуда.

Иногда она уходила далеко от дома, бродя без цели и направления. Она сворачивала в лес и шла, откинув назад голову и раскинув руки, следя за проплывающими над кронами деревьев облаками.

Временами, проснувшись утром, она слышала взрывы на каменоломне. Именно потому, что солнце в тот день нещадно палило, и она знала, что в каменоломне оно будет еще горячее, именно потому, что ей никого не хотелось в тот день видеть, и она знала, что там она увидит сотни рабочих, именно поэтому Доминика пошла на каменоломню.

Зрелище оголенных до пояса рабочих, согнувшихся над своими дрелями, захватило её. Она стояла на краю огромной каменной чаши, и ей казалось, что внизу находится камера пыток. У неё было ощущение, что жар идет не сверху, от солнца, а снизу, возникает в этой чаше от соприкосновения солнца с металлом дрели. Её плечи, голова, спина, освещаемые палящим солнцем, казались ей прохладными по сравнению с тем жаром, который поднимался к её ногам снизу.

Весь её вид являлся резким контрастом этому месту. На ней было светло-зелёное платье, цвета воды, слишком простое и дорогое. Волосы цвета спелой ржи создавали впечатление шлема на голове. Вся её фигура на тонких каблуках выглядела неправдоподобно хрупкой на фоне голубого неба – это была хрупкость я утонченность садов и гостиных, откуда она пришла.

Она посмотрела вниз. Её взгляд остановился на оранжевой копне волос человека, который, подняв голову, тоже смотрел на неё. Он словно приковал её своим взглядом.

Она заметила, как презрительно сжат его рот, как ввалились щеки, как безжалостен был взгляд его холодных голубых глаз. Это было самое красивое лицо, которое она когда-либо видела в жизни, потому что оно было воплощением мужской силы. В ней тут же зародился протест, чувство сопротивления и даже злости — и в то же время радости. Он смотрел на неё взглядом собственника. Это даже нельзя было назвать взглядом — это был акт. Она подумала, что её лицо должно дать ему тот ответ, который он заслуживает. Но вместо этого почему-то разглядывала пыль на его загорелых руках, мокрую от пота рубашку, прилипшую к телу, очертания его длинных ног. Она думала о своих поясках красивых статуй мужчин. Интересно, подумалось ей, каков он голый. И тут она поймала его понимающий взгляд. Он знал, о чем она думала. С этой минуты у неё в жизни появилась цель — ненавидеть этого человека.

Подрядчик, увидев её, подбежал к ней.

— Мисс Франкон, — громко закричал ей, чтобы перекрыть шум внизу, — здравствуйте, что вы здесь делаете?

Она надеялась, что человек внизу услышал её имя. В первый раз в своей жизни она была рада, что носит это имя, рада положению и имуществу её отца. Она внезапно подумала, что человек внизу всего лишь простоя рабочий, принадлежащий владельцу этого места, и она также является почти его обладателем. Она улыбнулась и нарочито громко сказала:

— Я думаю, что когда-нибудь стану владелицей этих каменоломен, поэтому я решила время от времени наведываться сюда.

Она обернулась. Рыжеволосый продолжал смотреть на неё. Она даже увидела, что он улыбается. Тогда она резко повернулась и пошла прочь.

Она вспоминала не его лицо, не его рот, а его руки. Снова и снова она вспоминала, как он стоял внизу, опираясь одной рукой о гранит, его длинные пальцы веером расходились от запястья. Она думала о нем, а перед её мысленным взором все время стояла его рука. Это пугало её, она не могла понять, что с ней творится.

Он ведь только простой рабочий, успокаивала она себя. Она сидела перед туалетным столиком. Хрустальные предметы перед ней напоминали скульптуры изо льда, они как бы утверждали её принадлежность к роскоши, провозглашая её хрупкость, и… видела его усталое тело в потной и пыльной одежде. Она думала о том, скольким мужчинам из общества она отказала. Она думала о том, что она совершенно разбита. Не человеком, которым она бы восхищалась, а человеком, которого она ненавидела. Как ни странно, мысль доставляла ей удовольствие.

В течение двух дней она старалась найти в себе силы уехать отсюда. В чемодане она нашла справочник бюро путешествий, и стала размышлять о том, какой курорт, отель и комнату в отеле она выберет, каким поездом она туда отправится и как забронировать каюту на пароходе. Через два дня она поняла, что все её усилия тщетны. На третий день она пошла на каменоломню.

Остановившись рядам с местом, где он работал, она открыто наблюдала за ним. Когда он поднял голову, она не отвернулась. Её взгляд сказал ему, что она понимает значение своего поведения, но не уважает его настолько, чтобы скрывать свои намерения. Его взгляд говорил только о том, что он ждал её прихода. Наклонившись над дрелью, он продолжал работать. Она ждала. Она хотела, чтобы он посмотрел на неё, и знала, что он знает это. Он не поднял головы ни разу.

Когда к ней подошел подрядчик, она объясняла, что ей нравятся наблюдать за работой. В это время человек внизу поднял голову. В его глазах таилась насмешка. Доминика отвернулась. Но подрядчик перехватил взгляд рабочего:

— Эй, ты, внизу! — закричал он. — Тебе за что платят деньги? Чтобы ты работал или глазел по сторонам?

Человек молча склонился над дрелью. Доминика громко рассмеялась.

— С этими рабочими очень трудно, — объяснил подрядчик. — Многие из них недавно из тюрьмы.

— А этот тоже из тюрьмы? — спросила Доминика. Всей своей душой она надеялась на положительный ответ.

— Я, право, не знаю, — ответил подрядчик, — он новенький. Она ушла. А через несколько дней снова была здесь. Она чуть не столкнулась с ним лицом к лицу.

Он глядел на нее в упор. Их взаимопонимание было оскорбительно интимно, потому что они не сказали друг другу ни слова. Она нарушила молчание.

— Почему вы всегда глазеете на меня? — грубо спросила она. И подумала, что эти слова были лучшим способам отстранения. Называя вещи своими именами, она как будто разрушала все то, о чем они оба знали. Он молча глядел на неё. Она почувствовала леденящий ужас при мысли, что он не удостоит её ответом. Но он ответил. Он сказал:

— По той же причине, наверно, почему вы на меня.

— Я не понимаю, о чем вы говорите.

— Если бы вы действительно не понимали, вы были бы гораздо больше удивлены и гораздо менее сердиты, мисс Франкон.

— Вы знаете мое имя?

— Вы достаточно громко рекламировали себя здесь.

— Вам не следует быть таким наглым. Я могу сию же минуту уволить вас.

Он повернулся, ища кого-то глазами.

— Позвать управляющего?

Она презрительно улыбнулась.

— Не надо. Это было бы слишком просто. Но поскольку вы знаете, кто я, советую вам перестать смотреть на меня так вызывающе, когда я прихожу. Люди могут что-нибудь подумать.

— Вряд ли.

Она отвернулась, почувствовав, что не уварена в себе. Справившись с волнением, она спросила:

— Вам тяжело здесь работать?

— Да. Очень.

— Вы устаете?

— Ужасно.

— Что вы испытываете при этом?

— Когда кончается рабочий день, я едва могу пошевелить рукой или ногой. Ночью я не могу спать. Когда я лежу в кровати, я могу сосчитать каждый свой мускул по количеству различных болевых ощущений. У меня ноет все тело.

Она поняла, что сейчас он говорил не о себе. Он говорил ей то, что, он знал, она хотела услышать от него. И давал ей понять, что знает, почему она хочет услышать от него именно эти слова.

Она почувствовала злость, и желание — желание прикоснуться к нему, ощутить своей рукой прикосновение его оголенной руки — не больше.

Она спросила:

— Вы не простой рабочий? Вы говорите не так, как они. Кем вы были раньше?

— Электриком, водопроводчиком, штукатуром. Я многое перепробовал.

— Почему вы работаете здесь?

— Чтобы получить деньги, которые вы мне заплатите, мисс Франкон.

Она ничего не ответила. Уходя, она чувствовала на себе его взгляд, но она не обернулась.

Каждое утро Доминика просыпалась с одной мыслью: не пойти в каменоломню.

Она потеряла свободу, которой так дорожила. Боль, которую она ощущала при этой мысли, доставляла ей удовольствие — эта боль шла от него.

Она стала навещать своих дальних соседей. Однажды её провожал домой молодой поэт. Он что-то горячо говорил ей по дороге. Она не раз слышала эти фразы от мужчин. Она очнулась от своих мыслей только тогда, когда почувствовала, что он целует её плечо.

Она распахнула дверцу машины и побежала через лес. С ней и раньше случалось такое, но тогда ей было престо смешно. Она не чувствовала отвращения. Она просто ничего не испытывала.

Сейчас она думала о человеке в каменоломне. Она поняла, что он хотел её. Она знала это раньше, поняла по первому брошенному на нее взгляду. Но до сих пор она ни разу не признавалась себе в этом.

Теперь она знала, как заставляет его страдать. И она не шла на каменоломню. Это была её месть. Часами она бродила по дому. Дом стал для нее защитой. Она слышала взрывы в каменоломне и улыбалась.

Но вскоре тишина дома показалась ей слишком скучной, слишком безопасной. У неё появилось желание бросить ей вызов, испытать её на прочность. Она взяла молоток и со всей силой ударила по мраморной плитке камина в спальне. На мраморе появилась трещина.

Она отправилась в каменоломню. Увидев его, она подошла к нему и, поздоровавшись, сказала:

— Я думала о вас. — Она произнесла это очень мягко, но тут же спохватилась. — Для вас есть кое-какая черная работа. Вы не хотите подработать?

— С удовольствием, мисс Франкон.

— Не могли бы вы придти сегодня вечером? На камине разбита мраморная плита. Я хотела бы, чтобы вы её вынули и заказали новую.

Она ожидала, что он откажется. Он спросил:

— Когда мне придти?

— В семь часов. Сколько вы здесь получаете?

— 62 цента в час.

— Ну что ж, я уверена, что для вас это подходящая плата, и готова заплатить вам столько же. Вы знаете, как найти мой дом?

— Нет, мисс Франкон.

— Ну тогда спросите любого, вам покажут.

— Хорошо, мисс Франкон.

Она ушла разочарованная. Ей казалось, что их взаимопонимание было утеряно, и что он воспринял это как обычное предложение заработать немного лишних денег.

Но тут же она поняла, что его естественное отношение к столь необычному предложение и было их взаимопониманием. Своим отсутствием удивления ей показал ей, что понял её.

Он пришел в рабочей одежде, в его руках была сумка с инструментами. Когда служанка ввела его в холл, Доминика стояла на широкой лестнице, ведущей в дом. Своим видом, позой и тем, что дверь открыла служанка, которую она специально попросила не уходить к себе в этот вечер, она хотела подчеркнуть существующую между ними разницу. Ей казалось, что он будет выглядеть нелепо в этом доме, и это поможет ей. Но произошло обратное — дом вокруг него казался нелепым.

Войдя в комнату, он как будто бы заметил, что это была спальная комната. Он подошел к камину так, как будто подошел к рабочему месту в своей мастерской.

— Вот здесь, — сказала она, указывая на трещину.

Он достал молоток и с силой ударил по плитке. Она раскололась.

— Вот теперь она действительно разбита и её нужно заменить.

Он посмотрел на неё. С ужасом она увидела, что он смеется, но этот смех не выражается никакими внешними признаками, поэтому на него нельзя реагировать, его можно только почувствовать.

— Вы сможете заказать точно такой же мрамор?

— Конечно, мисс Франкон.

— Тогда приступайте к работе.

Она стояла рядом и наблюдала, как он работает. Через некоторое время она сказала:

— Я понимаю, что вы хотите закончить работу скорее, ведь вы устали и хотите отдохнуть. С другой стороны, поскольку я плачу вам за время работы, вы мажете не спешить, тогда вы подучите немного больше. Может быть, вы хотите сказать что-нибудь…

— О, конечно, мисс Франкон.

— Что же?

— Я думаю, что этот камин ужасен.

— Правда? А ведь дом спроектирован моим отцом. Не думаю, что вам следует обсуждать работу архитектора.

— Конечно, не следует.

Она села на кровать, откинувшись назад на вытянутых руках и скрестив ноги. Её фигура казалась длинной прямой линией. Работая, он иногда поглядывал на неё. Потом он сказал:

— Я постараюсь найти точно такой же сорт мрамора. Это очень важно, потому что существует много видов и сортов мрамора. Например, белый мрамор, является результатом перекристаллизации известняка… — Он долго говорил о характеристике и происхождении различных сортов мрамора… Это была лекция специалиста.

— Оставьте плиту здесь, её уберут, — сказала она, когда он окончил.

— Новую плиту вам доставит транспортная компания. Вы хотите, чтобы её вставил я?

— Да, конечно. Я дам вам знать, когда её привезут. Скольно же я вам должна? — спросила она, глядя на часы, стоящие на камине. — Вы работали 45 минут, это сорок восемь центов. — Она достала из сумки доллар и отдала ему. — Сдачи не нужно, — сказала она.

Она надеялась, что он бросит бумажку ей в лицо. Он опустил её в карман.

— Спасибо, мисс Франкон.

— Спокойной ночи, — сказала она, дрожа от ярости.

— Спокойной ночи, мисс Франкон, поклонился он. Потом повернулся и пошел вниз по лестнице.

Она решила больше не думать о нем, но с нетерпением ждала, когда привезут мрамор. Как только его привезли, она написала записку: «Мрамор привезли. Я хочу, чтобы он был установлен сегодня вечером».

Она послала записку со сторожем, объяснив ему, что её надо отдать человеку с рыжими волосами. Сторож принес ей обратно кусок бумаги, оторванный от бумажного коричневого пакета. На нам было написано: «Он будет установлен вечером».

К её удивлению, пришел совсем другой рабочий. Он сказал, что ему велел придти сюда Рыжий и сделать все, что нужно.

Когда он приступил к работе, она не смогла остаться я комнате. Её душила злость. Она с ужасом чувствовала, что все равно пойдет на каменоломню.

Она поехала туда верхом через много дней. Был конец рабочего дня, она ехала очень быстро, чтобы застать его на месте. Его не было на месте. Она повернула коня и поскакала. Она гнала коня вовсю, как будто скорость могла помочь ей скоротать часы ожидания. Вдруг она увидела его на тропинке впереди себя. Он обернулся. Она резко остановила коня. Они молча смотрели друг на друга. Она понимала, что каждая минута молчания выдает её с головой. Она заставила себя спросить ровным голосом:

— Почему вы не пришли починить камин?

— Я думал, что вам все равно, кто это сделает, мисс Франкон. Разве это не так?

Она подняла ветку, которую держала в руках, и с размаху хлестнула его по лицу. Пришпорив коня, она умчалась, ни разу не обернувшись.

Доминика сидела возле туалетного столика у себя в спальне. Было очень поздно. В огромном пустом доме не было слышно ни звука. Двери спальни были открыты на террасу, в саду тоже было очень тихо. Постель была разобрана, ожидая её. Она хотела попытаться уснуть, но не могла.

Она не видела его три дня. От бессоницы у неё болела голова, и она встала, чтобы натереть виски духами.

Она не слышала звука шагов в саду. Она услышала их только, когда они стали приближаться к её комнате со стороны террасы. С ужасом, вся замерев, она смотрела на дверь.

Он вошел. На нем был рабочий комбинезон, грязная рубашка с засученными рукавами, пыльные брюки. Он остановился, глядя на неё. Его лицо было суровым и жестоким, щеки ввалились, губы крепко сжаты. Она вскочила и стояла совершенно неподвижно, слегка откинувшись назад.

Он шагнул к ней. Он прижал её так, что она почувствовала, как кости его рук касаются её ребер. Он зажал ей ноги своими и стал целовать в губы.

Потом она не могла вспомнить, пыталась ли она вырваться из его объятий или спокойно подчинилась его силе. Она никогда не думала, что то, в чем она догадывалась, чего ожидала, окажется таким, она не могла этого знать, потому что такого нельзя было вынести больше секунды.

Она пыталась вырваться, но он крепко держал её. Она молотила кулаками по его лицу, плечам. Он зажал обе её кисти в одной руке. Она пыталась отстранить лицо. Он стал целовать её грудь. Наконец, она вырвалась.

Она ударилась о туалетный столик и стояла, пригнувшись, хватаясь за его край. Её глаза были полны ужаса. Он смеялся. Но она не слышала звука его смеха. Вероятно, он нарочно отпустил её. Он стоял, широко расставив ноги, опустив руки, словно давая ей возможность рассмотреть себя. Она взглянула на дверь за его спиной. Он поймал её взгляд. Он протянул руку, и она отпрянула назад. Её плечи тяжело поднимались. Он шагнул вперед, и она прижалась к столику. Тогда он подошел ближе. Он без труда поднял её. Она впилась зубами ему в руку и почувствовала на кончике языка кровь. Он оттянул назад её руку и впился в её губы.

Она боролась как зверь. Но при этом она ни разу не вскрикнула, ни разу не позвала на помощь. Она слышала звук собственных ударов и видела, что ему это даже нравится. Она потянулась за настольной лампой. Он вырвал лампу у неё из рук. По полу покатились осколки хрусталя.

Он бросил её на кровать, и она почувствовала, как кровь пульсирует у нее горле, в главах. Её охватила ненависть и беспомощный ужас. Она чувствовала ненависть и его руки. Его руки, трогающие её тело. Те самые руки, которые дробили гранит. Она делала отчаянные попытки вырваться от него. Но тут её пронзила резкая боль, и она вскрикнула. Потом она лежала тихо.

Этот акт мог бы быть совершен с нежностью, как акт любви, или с презрением, как символ унижения и победы. Это мог бы быть акт любовника или солдата, силой берущего пленницу. Он же сделал это с насмешкой. Не как любовь, а как осквернение. И именно это заставило её лежать тихо и покорно. Один нежный жест с его стороны, — и её бы не тронуло то, что он сделал с её телом. Но овладение ею так, как хозяин берет свою жертву, презрительно и с отвращением — была как раз то, что она хотела. Затем она почувствовала, как он содрогается от удовольствия, невыносимого даже для него самого, и поняла, что это она доставила ему это удовольствие, что оно исходило от неё, от её тела. Она познала то, что он хотел, чтобы она познала.

Некоторое время он лежал, отодвинувшись от неё и свесив голову с кровати. Она слышала, как его дыхание становится более ровным. Она лежала на спине, в том же положении, в каком он её оставил. Она чувствовала пустоту и легкость.

Наконец, он встал. Он вышел, не взглянув на неё и не сказав ни слова. Она отметила это про себя, но это сейчас не имело значения. Она прислушивалась к звуку его шагов в саду.

Она лежала очень долго. Потом её стало трясти. Она встала и еле живая побрела в ванную комнату. Больше всего на свете ей сейчас хотелось принять теплую ванну. Она вошла в ванную комнату и посмотрела на себя в зеркале. На теле остались следы от его поцелуев. Она поняла, что не будет принимать ванну. Ей хотелось сохранить ощущение его тела, его прикосновений. Воспоминание пронзило её. Она потеряла сознание и пролежала на холодных плитках пола до утра.

На следующее утро Роурк проснулся с ощущением, что прошлая ночь была для него тем же, что любимая работа, по той ответной реакция внутри него, по тому смыслу, который приобретало его существование.

Их взаимопонимание простиралось гораздо дальше насилия, дальше всей непристойности его действий. Если бы она значила для него меньше, он никогда бы не овладел ею таким образом. Значь он для неё меньше, она никогда не стала бы так отчаянно сопротивляться. Неповторимая восхитительность этого момента заключалась в том, что они оба понимали это.

В этот день он не ждал её появления в карьере. Но он думал о ней. Он с любопытством ловил себя на этом. Ему было странно, что его занимали мысли о ком-то другом, что он чувствовал необходимость видеть кого-то. Было важно знать, что она существовала на свете, важно думать о ней, о том, как она проснулась сегодня утром, что думала, как она двигалась, вспоминать её тело, еще его, и теперь уже принадлежавшее ему навсегда.

В этот вечер, открыв газеты, он увидел имя Роджера Энрайта и прочитал, что он ищет достойного архитектора для постройки Энрайт Хаус.

У Роурка защемило сердце. Он подумал о том, что и как он бы мог построить это здание. Потом без всякой связи он подумал о Доминике. Он удивился, что мысль о ней не покидает его даже в те моменты, когда он думает о любимом деле.

Через неделю он получил письмо, которое Майк переслал ему в Коннектикут. Там было написано:

«Уважаемый м-р Роурк! Я уже давно пытаюсь связаться с Вами, но не знаю, где Вас найти. Позвоните мне, пожалуйста, как можно скорее. Я хотел бы обсудить с Вами проект своего нового здания, если вы тот человек, который построил Магазин Фарго. Роджер Энрайт.»

Чepeз полчаса Роурк был уже в поезде. Когда поезд тронулся, он вспомнил о Доминике и о том, что оставляет её здесь. Мысль показалась ему далекой и не существенной. Он опять удивился только тому, что все еще думает о ней, даже сейчас.

Доминика знала, что со временем забудет все, что произошло с ней, кроме того, какое удовольствие она получила от этого, и что он знал это. Больше того, он знал это еще до того, как пришел к ней, и что он бы не пришел, не знай он этого. Она не дала ему настоящего отпора, который бы спас её — не проявила настоящего отвращения. Её отвращение было смешано с радостью, радостью от сознания его силы. Это было как раз то падение, какого она хотела и за которое ненавидела его.

Она думала о том, что случилось все время. Наедине сама с собой она все время мысленно обращалась к нему. В этом состоянии она не замечала проходящих дней. Затем однажды, гуляя по саду, она поняла, что прошла неделя. Она повернулась и поспешила в каменоломню.

Выйдя на дорогу, она успокоилась. Зачем спешить? Она все равно увидит его. Это было неизбежно. А после… Будущее было туманно. Главное — увидеть его снова.

Она подошла к краю карьера и посмотрела вниз. Она сразу поняла, что его среди рабочих нет. Она отказывалась верить, отказывалась понять это. Она стояла там очень долго, не зная, что предпринять. Затем она подозвала подрядчика и опросила:

— А где тот рабочий, с ярко рыжими волосами?

— Ах, этот… Да, я помню. Он уехал.

— Уехал?

— Да, взял расчет. Очень неожиданно. Наверное, в Нью-Йорк.

— Когда? Неделю назад?

— Нет, только вчера.

— А кто…

Она хотела спросить: "А кто он такой?", но вовремя спохватилась и сказала:

— А кто работал здесь так поздно вчера вечером?

— Извините, что беспокоим вас, мисс Франкон, но мы выполняем спешный заказ для здания, которое будет строить ваш отец — Космо-Слотник Билдинга, вы, наверное, слышали о нем.

— Ничего.

Она повернулась и пошла домой. Она не спросила его имя. Это был её последний шанс сохранить свою свободу. Она понимала, что невозможно найти в Нью-Йорке какого-то неизвестного рабочего. Поэтому она была вне опасности. Если бы она знала его имя, она бы сию минуту сидела в поезде. Она знала, что единственной возможностью спастись от него — было не искать его в Нью-Йорке. Если же она поймет, что спастись невозможно, она узнает его имя.

Когда Питер Китинг приходил в свой кабинет, он первым делом просматривал утренние газеты, которые были сложены стопкой на краю стола. Ему нравилось это занятие, потому что во многих газетах упоминалось его имя или затрагивались вопросы строительства его нового здания — Космо-Слотник Билдинг.

Однако, в это утро он не нашел в газетах своего имени. Вместо него он прочитал заметку о том, что известный филантроп Фостер оставил после смерти сто тысяч долларов Элсворсу Тухи — «моему другу и духовному наставнику в знак уважения к его благородному уму и искренней привязанности к человечеству», было написано в завещании. Тухи принял деньги и всю сумму передал общественной организации — тому институту, где он читал лекции по искусству. Он отказался комментировать свой поступок.

Питер был потрясен. Он знал, что у него никогда не хватило бы духу совершить нечто подобное.

В этот день Китинг должен был встретиться со скульптором, которому было поручено создание огромной скульптуры «Промышленность», которая должна была украшать Космо-Слотник Билдинг. Ему не нравился Мэллори, но его выбрал сам м-р Слотник, поэтому спорить было невозможно.

Стивену Мэллори было двадцать четыре года. Его черные глава были похожи на отверстия, прожженные еще не совсем потухшим огнем. Этот неулыбчивый человек однажды устроил выставку работ, но заказов у него было мало. Его работы производили странное впечатление: они были слишком неистовы. Однажды Элсворс Тухи написал о нем:

«Человеческие фигуры, созданные м-ром Мэллори, были бы отменно хороши, если можно было бы забыть о том, что мир и человеческие формы созданы Богом. Если бы эта работа была доверена м-ру Мэллори, наверное, он сделал бы её лучше, чем Всемогущий, если можно было бы правильно оценить, что же передают его фигуры в камне».

Когда Китингу прислали модель скульптуры, он впервые понял, что означает слово "героический". Но в уютном холле здания эта скульптура, с его точки зрения, выглядела бы неуместной. Он послал модель м-ру Слотнику, который предложил ему выбрать скульптора по своему усмотрению.

Через несколько дней Элсворс Тухи написал статью о Питере Китинге, в которой он называл его надеждой Америки. Он просил Китинга нанести ему визит. В этот же день Китинг узнал, что была совершена попытка убийства Тухи.

В него стрелял Стивен Мэллори, но промахнулся. Стивен Мэллори отказался дать какие-либо показания. Сначала предположили, что это связано с потерей заказа, в котором Мэллори очень нуждался, так как жил в бедности, но потом было выяснено, что Тухи не имел к заказу никакого отношения. Тухи великодушно просил суд о смягчении наказания для этого юноши. Мэллори дали два года принудительных работ.

Китинг посетил контору Элсворса Тухи. Тот предложил Китингу стать председателем Американского Союза Архитекторов. В конце разговора он спросил его об его отношениях с Кэтрин. Питер сказал, что очень любит её. И это было правдой. Он действительно так чувствовал. Тухи сделал вид, что одобряет этот брак. Он сказал:

— Да, да. Как чудесно! Юная любовь! О, я, конечно, одобряю. По-моему, это очень мило. Вы не могли сделать лучшего выбора, чем Кэтрин. Она как раз тот тип женщин, для которых мир со всеми его проблемами и проспектами не существует, потому что она сама наивность и простота. Ну, конечно, я понимаю. Я реалист. Мужчины всегда стремились сделать из себя дураков. Ну, полно, никогда не надо терять чувства юмора. Однако, мне всегда нравилась история Тристана и Изольды. Это самая лучшая сказка из всех, какие я когда-либо слышал. Кроме, конечно, «Микки Мауса».

Тухи пригласил Питера к себе на чай. Кэтрин тоже присутствовала. Питеру не понравилась её манера сидеть на кончике стула и её угодливость по отношению к дяде.

Зашел разговор о Роурке. Тухи интересовали все подробности его жизни. В том числе и то, слушает ли он, когда говорят другие.

— Слушает, — ответил Китинг. — Но лучше бы он не слушал.

— Почему?

— Это выглядит слишком оскорбительно — человек делает вид, что слушает, а самому в высшей степени наплевать.

Доминика вернулась в Нью-Йорк через три дня после последнего визита в каменоломню. Она больше не могла оставаться в загородном доме. Она чувствовала настоятельную потребность быть в городе.

Теперь она часами бродила по улицам города. Она шла быстро, руки в карманах. Она уговаривала себя, что она не надеется его встретить. И не ищет его.

Она всегда ненавидела улицы города, это бесчисленное количество лиц, обтекающее её со всех сторон, эти задевающие её локти. Сейчас ей казалось, что безымянный рабочий, выполняющий какую-то безымянную работу в этом городе, является частью этой толпы, которую она ненавидела. После этих прогулок она приходила домой, содрогаясь от ненависти. На следующий день она снова шла на улицу.

Ее работа в «Знамени» не казалась ей больше интересной. Она пошла в редакцию. Остановив бурный поток приветствий, которыми встретил её Алва Скаррет, она сказала ему, что хочет уволиться. Он безмерно удивился.

— Но почему? — спросил он.

Это было первое слово из внешнего мира, которое проникло в её сознание после встречи с Роурком. Она не знала, что ответить. Ей хотелось сказать: «Из-за него, потому что он изменил всю мою жизнь». Она понимала, что это звучит бессмысленно даже для неё.

— Я пошутила, Алва, — сказала она. — Хотела посмотреть, что ты ответишь.

Развернув газету, Китинг увидел репродукцию эскиза, под ним было написано: «Энрайт Хаус, выполнен Говардом Роурком.» Но, даже не видя этой подписи, Китинг узнал бы рисунок по манере исполнения. Китинг уже довольно давно знал, что проект поручен Говарду Роурку. В газетах стало появляться его имя. Правда, чаще всего о нем говорили просто как о молодом архитекторе, выбранном Роджером Энрайтом. В газетах говорилось, что строительство дома начнется немедленно.

Доминика работала уже несколько дней, когда дверь открылась, и в её кабинет вошел Элсворс Тухи.

— Здравствуй, Доминика. Рад, что ты наконец-то вернулась. У меня всегда было такое чувство, что однажды ты уйдешь и не вернешься.

— Чувство или надежда, Элсворс?

— Ну, Доминика, ты же знаешь, что неправа по отношению ко мне. Я думаю, мы никогда не станем врагами, — усмехаясь, сказал он. Вдруг на столе он увидел развернутую газету с фотографией Энрайт Хаус. -Собираешься писать об этом? Это здание независимо до оскорбления.

— Ты знаешь, Элсворс, — ответила Доминика, — я думаю, что человек, который это создал, должен покончить жизнь самоубийством. Нельзя позволить, чтобы такое прекрасное здание было воздвигнуто. Если оно будет построено, то женщины будут вешать на лоджиях пеленки, а мужчины плевать на лестницах, Мальчишки будут рисовать на стенках непристойные картинки. Если он отдаст это творение, он станет еще хуже, чем они. Он не должен позволять таким людям как ты, смотреть на это здание, говорить и писать о нем. Делая это, ты будешь смотреть на это здание, говорить и писать о нем. Делая это, ты будешь совершать маленькую подлость, а он — святотатствовать. Человек, который знает столько, чтобы создать это здание, не должен оставаться живым. Но я не собираюсь писать об этом здании. Это было бы повторением преступления архитектора.

— А разве не преступление говорить со мной об этом здании? — спросил Тухи, приятно улыбаясь.

— Конечно, — ответила Доминика.

— Доминика, я очень редко тебя вижу, сказал Тухи. — Давай как-нибудь пообедаем вместе.

— Хорошо. В любое время.

Первое собрание молодых архитекторов, на котором присутствовало 18 человек, в том числе и Китинг, происходило в доме Тухи. Его выступление было в самом разгаре, когда в прихожей раздался звонок, и вошла Доминика. Она сделала знак Элеворсу Тухи, чтобы он продолжал. По выражению его лица Китинг понял, что он не ждал Доминику.

После собрания Тухи подошел к Доминике.

— Доминика, дорогая, — восторженно сказал он, — могу ли я чувствовать себя польщенным? Если бы я знал, что ты интересуешься, я бы прислал тебе пригласительный билет…

— Неужели ты считал, что я не интересуюсь? Это твоя ошибка, Элсворс, не забывай, что я газетчица. И не часто доводится присутствовать при рождении преступления.

— Что ты имеешь в виду, Доминика? — резко спросил Китинг.

— Здравствуй, Питер, — повернулась к нему Доминика.

— Ты, конечно, знаешь Питера, Доминика? — спросил Тухи.

— О, да. Питер был когда-то влюблен в меня.

— Ты ставишь глагол в неправильном времени, Доминика.

— Элсворс, а почему ты не пригласил этого архитектора, который спроектировал Энрайт Хаус, как его имя, Говард Роурк?

— Я не имею удовольствия быть с ним знакомым.

— А ты разве его знаепь? — спросил Китинг.

— Нет, я только видела рисунок в газете.

— И что ты думаешь о нем?

— Я не думаю о нем.

Когда она собралась уходить, Питер вышел вместе с ней.

— Доминика, значит ли твое появление здесь, что ты решила выйти из своего укрытия? Я много раз пытался встретиться с тобой.

— Разве?

— Нужно ли мне говорить, что я счастлив снова видеть тебя?

— Нет. Считай, что ты уже это сказал.

— Ты очень изменилась, Доминика.

Сидя в машине, он спросил:

— Кто он, Доминика?

Она повернулась к нему. Её глаза сузились. Потом на её лице появилась улыбка:

— Простой рабочий с каменоломни.

Она рассчитала правильно. Он громко рассмеялся.

— Ну, конечно, смешно было бы думать, что ты скажешь. Ты знаешь, Доминика, что я тебя люблю. И я не позволю тебе снова исчезнуть. Теперь, когда ты вернулась…

— Теперь, когда я вернулась, Питер, я не хочу тебя видеть. Ну, конечно мы будем встречаться в обществе. Но, пожалуйста, не звони мне. И не пытайся меня увидеть. Ты, Питер, воплощаешь в себе все то, что я ненавижу в мужчинах. Ты не худший из них. Ты лучший. Вот это то и страшно. Если я когда-нибудь вернусь к тебе, прогони меня. Я говорю тебе это сейчас, потому что сейчас я могу тебе это сказать. А когда я приду к тебе, ты уже не сможешь остановить меня.

Роджер Энрайт начал свою жизнь как шахтер. На своем пути к миллионам, которыми он сейчас обладал, ему не помогал никто. Среди богатых людей он не пользовался популярностью — они не любили его за то, что он разбогател так быстро. Он ненавидел банкиров, профсоюзы, женщин и биржу. Он никогда не продал ни одной акции, и владел своим богатством безраздельно. Помимо нефтяных компаний он владел издательством, рестораном, гаражом, заводом холодильников. Перед тем, как предпринять какую-либо финансовую операцию он тщательно изучал все материалы. Он работал 12 часов в день.

Когда он решил воздвигнуть здание, он потратил на поиски архитектора шесть месяцев. Он выбрал Роурка в конце своего первого разговора с ним, который продолжался полчаса. Позже, когда были сделаны первые чертежи, он дал указание приступить к строительству немедленно. Когда Роурк хотел объяснить ему свои чертежи, он не дал ему договорить:

— Бессмысленно объяснить мне абстрактные идеи. У меня не было никаких идей. Люди говорят, что я аморален. Я делаю только то, что мне нравится. Но что мне нравится, я знаю совершение точно.

Роурк никогда не говорил Энрайту о своей попытке привлечь его внимание раньше. Но Энрайт каким-то образом узнал об этом. Секретарь был уволен через пять минут. А через десять минут он, как ему было приказано, покинул контору, оставив деловое письмо недопечатанным.

Роурк снова открыл свою контору — ту же комнату на верхнем этаже старого здания. Но он увеличил её, присоединив несколько смежных помещений. Он взял на работу нескольких молодых чертежников, не имеющих большого опыта. Он никогда о них не слышал раньше, и не просил рекомендательных писем. Ему было достаточно в течение нескольких минут проглядеть их рисунки и эскизы.

Роурк работал с увлечением. Бывало, что он оставался в конторе всю ночь. Когда утром чертежники приходили на работу, они не видели усталости на его лице. Он переходил от доски к доске, делая поправки, и его слова звучали так, как будто ничто не прерывало работу мысли, начатую много дней назад.

— Говард, ты невыносим, когда ты работаешь, — сказал ему однажды Хеллер.

— Почему? — изумленно спросил Роурк.

— Даже простое пребывание в одной комнате с тобой утомительно — слишком большое напряжение.

— Я не понимаю, о каком напряжении ты говоришь. Я чувствую себя совершение естественным именно тогда, когда я работаю.

— В этом-то все и дело! Ты совершенно естественнен только тогда, когда ты почти разрываешься на куски. Непонятно, из чего ты сделан, Говард? Ведь это всего-навсего здание, а не комбинация священнодействия, индийской пытки и сексуального экстаза, как тебе представляется.

— А разве это не так?

Роурк нечасто вспоминал о Доминике. Но когда он вспоминал, он понимал, что мысли о ней присутствуют постоянно. Он хотел её. Он знал, где найти её. Но он выжидал. Ожидание забавляло его, потому что он знал, что для неё оно невыносимо. Он знал, что его отсутствие привязывало её к нему сильнее, чем его присутствие. Он давал ей время на то, чтобы побороть чувство к нему, чтобы она могла понять свою беспомощность, когда он, наконец, захочет её увидеть. Пусть она знает, что даже это было задумано им, было проявлением его власти над ней. И тогда у неё будет только два выхода: либо убить его, либо придти к нему самой. Вот почему он ждал.

В декабре ему как-то позвонил Хеллер и сказал, что в следующую пятницу они приглашены в дам Холькомбов на официальный прием. Роурк не хотел идти, ссылаясь на занятость. Но Хеллер убедил его, поскольку на этом приеме будут люди, желающие с ним познакомиться и в дальнейшем пригласить его в качестве архитектора.

— Нельзя же работать по 14 часов в день. Почему хоть однажды не сделать исключения. Увидишься со старыми друзьями. Там будет Эрик Снайт, Питер Китинг, Гай Франкон и его дочь. Тебе надо с ней познакомиться. Ты когда-нибудь читал её статья?

— Я пойду, — сказал Роурк.

— Ну вот и отлично. Между прочим, а у тебя есть смокинг?

— Да. Энрайт заставил меня заказать один.

Когда Хеллер ушел, Роурк долго сидел за столом своей большей комнаты в новой однокомнатной квартире, которую он недавно снял в одном из новых домов на тихой улочке. Комната выглядела огромной и пустой. Мебели было мало, и казалось, что если крикнешь, то услышишь эхо. Он решил пойти на прием, потому что знал, что это было то место, где Доминика никак не ожидала его встретить.

Китинг медленно пробирался по направлению к Доминике через толпу гостей. Она была в вечернем платье цвета стекла. Китингу казалось, что она настолько прозрачна, что через неё можно увидеть стену, около которой она стояла. Когда он подошел, она не сделала попытки отвернуться от него. Но монотонность её ответов заставила его отойти через несколько минут.

После того, как Роурк и Хеллер вошли, Хеллер спросил у него:

— Кого ты хочешь увидеть сначала? Вон там стоит Доминика Франкон, она как раз смотрит сюда. Пошли.

Роурк повернулся. Он увидел Доминику, которая одиноко стояла в другом конце комнаты. На её лице не было никакого выражения. Было странно видеть это лицо, обращённое к ним. Роурк испытал яростное удовольствие оттого, что она казалась слишком хрупкой, чтобы выдержать всю жестокость его поведения. Тем не менее держалась она превосходно.

— Мисс Франкон, могу я представить вам Говарда Роурка? — сказал Хеллер.

— Здравствуйте, м-р Роурк.

Роурк поклонился: — Здравствуйте, мисс Франкон.

Она сказала:

— Энрайт Хаус…

Она произнесла эти два слова так, как будто не хотела их произносить, и как будто они означали не дом, а много других понятий. Потам она улыбнулась.

— Я знаю Роджера Энрайта. Он почти друг нашей семьи. Я думаю, что я ему почти нравлюсь. Но он не может простить мне работу в «Знамени».

Стоя между ними, Хеллер подумал, что он ошибся сначала, что в этой встрече нет ничего странного. Он был несколько озадачен, что Доминика ничего не говорит об архитектуре, как следовало бы ожидать. И с сожалением заключил, что ей не понравился Роурк, как не нравилось ей большинство людей, с которыми она встречалась. Кто-то позвал Хеллера, и Роурк и Доминика остались одни.

Они говорили об Энрайте, и Доминика не могла прочесть на его лице ни малейшего намека на интимность. Он говорил как чужой. Она наблюдала за ним, думая, что её открытое платье ничего не скрывает от него, что он использовал её тогда почти как пищу, которую он ест. Она понимала, что он хочет, чтобы она первая напомнила ему о прошлом — он знал, что она не могла забыть.

— Роурк! Вот уж не ожидал вас увидеть! Сколько времени прошло! Очень, очень рад. Доминика, можно я его на минутку уведу? — воскликнул Эрик Снайт.

И они оба отошли. В течение всего оставшегося вечера он не взглянул на Доминику. Она внимательно наблюдала за всем, что происходило вокруг него — с кем он разговаривал, как и кого он слушал. Она и не ожидала, что он снова подойдет к ней. Но пока он находился в комнате, у неё не было сил уйти отсюда.

Среди гостей был еще один человек, который внимательно следил за Роурком с того момента, когда тот вошёл в комнату. Он не знал сначала, кто это, но не смог оторвать от него глаз. Для него это не был человек, это была сила, явление. Он спросил, как его имя, у Снайта, оказавшегося рядом. Тот ответил и спросил, не хочет ли Тухи с ним познакомиться. Тухи отказался. Роурк даже не подозревал о существовании Элсворса Тухи.

Когда Роурк ушел, Доминика направилась к выходу. Её остановила Кики Холькомб.

— Доминика, что ты думаешь о Говарде Роурке? Я видела, что ты разговаривала с ним.

— Я думаю, что он наиболее отвратительный человек из всех, с кем я когда-либо встречалась. Ну, и кроме того, наиболее привлекательный, если это имеет для тебя значение.

— Привлекательный? Ты шутишь, Доминика!

И Доминика поняла, что то, что она видела в лице Роурка, что для неё делало это лицо лицом бога, другие просто не замечали.

Рядом стоял Элсворс Тухи. Он слышал её последние слова.

— Какой интересный вечер, Доминика, не правда ли?

— А что в нем интересного?

— Ну, например, очень интересно узнать, какой тип лиц кажется тебе привлекательным.

— Ты знаешь, Элсворс, ты гораздо хуже, чем я думала.

— И гораздо хуже, чем ты думаешь сейчас. Но я полезен тебе. Впрочем, мы все полезны друг для друга. И ты будешь полезна для меня.

— Я не понимаю тебя.

— Если не понимаешь, я не смогу тебе объяснить.

— Элсворс, ты когда-нибудь, сделаешь ошибку.

— Очень вероятно, Доминика. Но ты её уже сделала.

— Спокойной ночи, Элсворс.

— Спокойной ночи, Доминика.

Когда она ушла, Кики спросила у Тухи:

— Что, собственно, означает ваш разговор? Лица людей, и особенно первое впечатленне, вряд ли что-либо значат.

— Дорогая Кики, ты заблуждаешься. Нет ничего более значительного, чем человеческое лицо. Лучше всего человек открывается с первого взгляда. Только мы не всегда это понимаем. Годы изучения не откроют того, что открывает лицо человека. Если вы хотите узнать человека, подумайте об его лице — и вам не нужно будет ничего больше.

Через неделю в колонке "Ваш дом" появилась статья Доминики Франкон, в которой она беспощадно раскритиковала Энрайт Хаус. Она называла его насмешкой над окружающими зданиями.

Утром в кабинет Доминики вошел Тухи, держа в руках газету.

— Где ты встречала Роурка до приема? — спросил он.

— Я не встречала мистера Роурка до приема.

— Значит, я ошибся.

— Но он мне не понравился, когда я встретилась с ним на приеме.

— Это плохо сделано, Доминика. Очень плохо.

— Почему?

— Неужели ты не понимаешь, что могут прочесть люди между строчками? Конечно, не многие заметят это. Он наверняка. Я тоже.

— Я пишу статьи не для тебя и не для него.

— А почему там ничего не написала о Космо-Слотник Билдинг?

— А разве оно заслуживает того?

— Ты как будто не очень хорошо относишься к Питеру Китингу.

— Напротив, он мне очень нравится.

— Тогда я советую тебе попросить его рассказать как-нибудь о своей жизни. Ты узнаешь много интересных вещей.

— Например?

— Например, что он учился в Стантонском Университете.

— Я знаю это.

— Замечательный институт. Прекрасное здание. И так много молодых студентов. Некоторые кончают с отличием, а некоторых исключают.

— Нy и что из этого?

— Ты знала, что Питер Китинг и Говард Роурк — друзья по институту?

— Нет.

— Немного же ты знаешь о Роурке.

— Я ничего не знаю о Роурке. И вообще мы не будем обсуждать м-ра Роурка.

— Почему бы и нет? Хотя, конечно, мы ведь обсуждаем Китинга. И Элсворс Тухи стал рассказывать ей о студенческих годах Роурка и Китинга.

— Ты представляешь, Доминика, — с наслаждениям говорил Тухи, — что чувствует Роурк, когда Питер, чьи работы он презирает, получает премию первого ученика, а его исключают без диплома? Питер получает первые премии и выполняет для страны наиболее крупные заказы, а Роурк делает заправочные станции и забегаловки для продажи сосисок в провинции. Сейчас Роурк делает этот дом, который он любит как своё единственное детище, а Питер даже не заметил бы этого заказа. Он получает их ежедневно. Пойдем дальше. Никто не любит быть битым. Но быть битым человеком, которого ты не ценишь ни в грош, быть битым, битым, битым — не гением, не богом, а всего лишь Питером Китингом — даже испанская инквизиция не выдумала пытки изощреннее.

— Элсворс, — не выдержала Доминика, — немедленно убирайся отсюда! Она вскочила на ноги. Он не видел её лица — его закрыла волна волос.

— Доминика, — мягко сказал Тухи, — ты слишком очевидна. Я всегда говорил тебе, что ты меня недооцениваешь. Позови меня в следующий раз, когда тебе понадобится моя помощь.

У двери он обернулся:

— Конечно, лично я думаю, что Питер Китинг — самый выдающийся архитектор Америки.

Вечером ей позвонил Саттон. Он прочел её статью и расстроился. Он очень считался с мнением Доминики по вопросам архитектуры. А сейчас он как раз вел переговоры с Роурком о строительстве. Он уже должен был подписать с ним контракт. И вот теперь…

Доминика отговорила его. Она сказала ему:

— Если вы выберете Роурка, то он построит здание, прекрасное как церковный хорал, как гимн. Здание, от которого у вас будет захватывать дыхание. Это будет великолепное здание. Но оно будет шокировать окружающих. А вам нужно здание, которое нравилось бы всем и каждому. Вы не Энрайт. Он меньше улыбается. И потом он не спрашивал мое мнение. Вам нужен другой архитектор. Как вы думаете, кто сейчас наиболее популярен? Кто делает здания, приносящие наибольшие доходы? Да, Вы правильно угадали — Питер Китинг. Думаю, что постройку дома лучше всего поручить ему.

На другой день Саттон сказал Роурку, что он посоветовался с Доминикой Франкон, и она отговорила его поручать заказ Роурку, причем просила не делать из этого тайны.

Роурк рассмеялся.

В этот вечер Доминика пришла к Роурку. Она вошла в его комнату так, словно бывала здесь раньше. На ней был уличный черный костюм. Воротник был поднят. Шляпа наполовину скрывала лицо. Он сидел и смотрел на нее. Она сняла шляпу, как делает мужчина, входя в помещение. Она сказала:

— Ты не удивлен видеть меня?

— Я ждал тебя сегодня вечером.

Она движением кисти бросила шляпу на стол. Все её нетерпение и ярость нашла выражение в полете шляпы и движении руки.

Он спросил:

— Что ты хочешь?

— Ты знаешь, что я хочу.

— Да. Но я хочу, чтобы ты сказала это.

— Ну что ж, если тебе этого хочется. Я хочу спать с тобой. Сегодня, сейчас, и в любое время, когда ты этого пожелаешь. Я хочу твое обнаженнее тело, твою кожу, твой рот, твои руки. Я хочу тебя — вот так — не умирая от желания, а сознательно и спокойно — без гордости и сожаления. Я хочу тебя. У меня нет никакого чувства собственного достоинства, которое могло бы остановить меня. Я хочу тебя — я хочу тебя как животное, как подзаборная кошка, как проститутка.

Она говорила размеренно, на одной ноте, словно читала катехизис.

— Ты знаешь, что я ненавижу тебя, Роурк. Я ненавижу тебя за то, что ты есть, за то, что я хочу тебя. Я буду бороться с тобой — и я хочу тебя уничтожить — я говорю тебе об этом совершенно спокойно. Я буду молиться за то, чтобы ты выстоял — я признаюсь тебе в этом, — хотя я ни во что не верю и мне некому молиться. Но я буду мешать тебе во всем. Я постараюсь отнять у тебя все заказы. Я буду бить тебя по самому больному месту. Я сделаю так, что ты не сможешь получить то, чего ты хочешь. Я сделаю так, что ты будешь голодать. Я уже сделала это вчера. И поэтому я буду спать с тобой сегодня ночью. Я буду делать это всегда. И каждый раз после этого я буду приходить к тебе. Я позволю тебе обладать мной, потому что я хочу, чтобы мной обладали. Не любовник, а враг, который будет отнимать у меня радость победы над ним, отнимать не в честном бою, а прикосновением своего тела. Вот чего я хочу от тебя, Роурк. Вот я какая. Ты хотел это слышать? Теперь ты знаешь. Что ты можешь сказать на это?

— Раздевайся.

Она расстегнула воротник блузки, потом стала медленно расстегивать пуговицы жакета. Она бросила жакет на пол, сняла тонкую белую блузку, затем стянула перчатки. Как будто была одна.

Он встал, подошел к ней, и, когда он прижал ее к себе, она подняла руки и обвила его, чувствуя, как его тело словно отпечатывается на её коже.

Позже, лежа рядом с ним и оглядывая его комнату, она спросила:

— Роурк, почему ты работал в каменоломне?

— Ты знаешь.

— Да. Любой другой устроился бы в каком-нибудь архитектурном бюро.

— И тогда у тебя не было бы желания уничтожать меня.

— Ты понимаешь это, да?

— Да. Молчи. Сейчас это не имеет значения.

— Ты знаешь, что Энрайт Хаус — самое красивое здание в Нью-Йорке?

— Я знаю, что ты знаешь это.

— Роурк, ты работал в каменоломне, а в голове у тебя был проект Энрайт Хаус и многих других подобных зданий, и ты работал как простой…

— Ты сейчас размякнешь, Доминика, а завтра пожалеешь об этом.

— Да.

— Ты очень красивая, Доминика.

— Перестань.

— Ты красивая.

— Роурк, я все равно буду уничтожать тебя.

— А ты думаешь, я бы хотел тебя, если бы ты не стала этого делать?

— Роурк…

— Ты хочешь, чтобы я повторил это? Я хочу тебя, Доминика. Я хочу тебя. Я хочу тебя, очень хочу.

— Я… Она остановилась. Слово, которое она хотела сказать, было почти слышно в её дыхании.

— Нет, — сказал он. — Не сейчас. Не говори этого сейчас. Позже. А сейчас давай спать.

— Здесь? С тобой?

— Здесь. Со мной. А утром я приготовлю тебе завтрак. Тебе понравится смотреть, как я готовлю его. Помнишь, в карьере тебе нравилось смотреть, как я работаю. А потом ты пойдешь и будешь думать как меня уничтожить. Спокойной ночи, Доминика.

Доминика сидела за столом гостиной, когда услышала звонок. Был вечер. Она удивилась — гости обычно не беспокоили её без предупреждения. Затем вошла горничная и сказала:

— Там какой-то джентльмен хочет вас видеть, мадам.

Она чуть не спросила — «с оранжевыми волосами?», но вместо этого сказала:

— Пусть войдет. Вошел Элсворс Тухи. Прежде она никогда не приглашала его.

— Добрый вечер, Доминика.

— Добрый вечер, Элсворс, — сказала Доминика, улыбаясь. — Я так давно не видела тебя.

— Но сегодня ты должна была меня ждать, разве ты так не думаешь? — и, повернувшись к горничной, сказал: — Принесите коньяк, если есть, впрочем, я уверен, что есть.

Доминика кивнула горничной, и та вышла.

— Занята? — спросил Тухи, глядя на стол, на котором лежали листы корректуры. — Ты пишешь гораздо лучше последнее время, Доминика.

— Что тебе надо, Элсворс? — спросила Доминика, откидиваясь на спинку стула.

Элсворс оглядывал комнату:

— Неплохо, Доминика. Как раз то, что я и ожидал. Немного холодно, пожалуй. Я бы сменил обивку этих голубых кресел на морковный, даже оранжевый — такой как волосы у Говарда Роурка. И комната будет другой, заиграет. Очень хороши подставки для цветов… И картины — тоже неплохи.

— Ну, хорошо, хорошо, Элсворс. Так в чем же дело?

— Дорогая, не торопи меня. Я ведь никогда здесь не бывал. Ты почему-то меня ни разу не приглашала… Но ты ведь была раньше такой необщительной. Заметь, я говорю в прошедшем времени. А в последнее время ты так занята — и таким необычным способом — визиты, обеды, приемы… Эта комната очень подходит для приемов — в нее поместится множество людей…

Вошла горничная с подносом. Пока она не вышла, Тухи, взяв рюмку, с удовольствием нюхал коньяк.

— Все очень удивлены, увидев тебя вдруг в роли гостеприимной хозяйки. Вторая Кики Халькомб! Наконец-то маленькая Доминика стала вести себя нормально, говорит твой отец. Он, конечно, ошибается, но это хорошо, что ты стараешься доставить ему удовольствие. И другим тоже. Мне, например. Несмотря на то, что ты никогда ничего не делала, чтобы доставить удовольствие мне. Но я обладаю счастливой особенностью — извлекать удовольствие из того, что для меня не было предназначено, совершенно эгоистическим способом.

— Элсворс, ты не отвечаешь на мой вопрос.

— Я как раз отвечаю не него.

Потом Тухи перевел разговор на её работу в газете, на Питера Китинга и те заказы, которые он получил с помощью Доминики, и, наконец, сказал:

— Я предлагаю тебе, дорогая, заключить со мною союз. Альянс. Конечно, союзники никогда не доверяют друг другу, но это не уменьшает их эффективность. Наши мотивы могут быть совершенно различными. В действительности они и являются таковыми. Но это не имеет значения. Результат будет одинаковым. Необходимо только иметь общего врага. А у нас он есть — Говард Роурк. Я могу навредить ему гораздо больше, чем ты.

— И зачем это тебе?

— Послушай, давай не вдаваться в причины. Я же не спрашиваю тебя о них. Ну, как, договорились?

— Договорились, — ответила она. Её лицо было бесстрастно.

— Ну и отлично, моя дорогая. А теперь слушай: Прекрати без конца упоминать его имя в своих статьях. Конечно, ты упоминаешь его в отрицательном смысле, но, тем не менее, именно из-за тебя его имя не сходит с газетных страниц. Далее. Почаще приглашай меня на свои приемы. Далее: сейчас Колтон ищет хорошего модерниста. Фактически он ищет Роурка. Пригласи на прием его жену, корми её сандвичами. Делай что угодно, но только не дай Роурку получить этот заказ.

Доминика встала, и, отвернувшись от него и зажигая сигарету, сказала:

— Оказывается, ты можешь говорить очень коротко, и очень по делу, когда хочешь.

— Когда я нахожу необходимым, дорогая.

Bсe еще отвернувшись от него, чтобы он не видел её лица, Доминика продолжала:

— Ты никогда ничего не делал против Роурка до сих пор. Я и не предполагала, что он так много для тебя значит. Ты даже ни разу не упомянул его имя.

— Это как раз то, что я делаю против него.

— Когда ты впервые услышал о нем?

— Когда я увидел фотографии дома Хеллера. Такое невозможно было пропустить. А ты?

— Когда я увидела фотографии дома Энрайта.

— Не раньше?

— Не раньше. — И, стоя у окна и глядя на город, продолжила: Элсворс, если говорить откровенно — ведь мы сейчас одни, и каждый из нас никогда позже не признается в том, что сейчас было сказано — ответь мне — за что ты его ненавидишь?

— Я никогда не говорил, что я его ненавижу. А что касается остального, то ты сама все понимаешь.

Доминика обнаружила, что она может общаться с людьми. Для неё это было пыткой, но она хотела понять, сколько она может вынести. Она приглашала миллионеров, крупных бизнесменов, людей, которые, как ей было известно, собирались строить дома. И всех их она уговаривала отдавать заказы Питеру Китингу.

После очередного приема поздно вечером она часто приходила к Роурку. Она никогда не предупреждала его заранее, будучи уверена, что всегда застанет его дома одного. В его комнате ей не нужно было лгать и притворяться. Здесь она получала возможность сопротивляться, видеть, что это сопротивление приветствуется противником, слишком сильным, чтобы бояться вызова, достаточно сильным, чтобы нуждаться в нем.

Их близость была похожа на акт насилия — ведь все грандиозные вещи на земле являются следствием насилия. Этот акт был похож на электрический заряд — ведь электричество — тоже сила, питаемая сопротивлением. Это было похоже на течение воды, преграждаемое дамбой — ведь именно тогда вода приобретает огромную силу. Прикосновение его кожи было не лаской, а волной боли. Оно становилось болью от слишком большого желания и ожидания, полностью вознаграждаемого. Это была агония, страсть, страдание, боль.

Она приходила после приемов, одетая в дорогое вечернее платье, и, прислонясь к стене, с удовольствием разглядывала каждый предмет в комнате — простой стол в кухне, заваленный рулонами бумаги, линейками и полотенцами с отпечатками грязных пальцев — и, переводя взгляд на свое сверкающее платье и серебряные треугольники, виднеющихся из-под него туфелек, думала о том, как она будет здесь раздеваться. Ей нравилось бродить по комнате, бросая перчатки и другие предметы своего туалета среди огрызков карандашей, резинок, класть свою вечернюю серебряную сумочку на его грязную рубашку, а брильянтовый браслет — на тарелку с недоеденными бутербродами рядом с незаконченными чертежами.

Она приходила и находила на столе экземпляр газеты «Знамя», открытый на странице с её статьей. Она знала, что он терпеть не может эту газету и покупает её только ради неё.

Она садилась на пол у его ног, брала его руку и спрашивала:

— Роурк, ты очень хотел получить заказ Колтона?

— Да, очень, — отвечал он без улыбки и без боли. Она подносила его руку к губам и долго целовала.

Она вставала с постели и шла голая через комнату, чтобы взять со стола сигарету. Он просил зажечь и для него. Затем она ходила в темноте и курила, а он наблюдал за ней.

Однажды она застала его работающим за столом. Он сказал: «Мне надо закончить это. Сядь. Подожди.» Он больше не посмотрел на неё. Она ждала молчаливо, свернувшись в кресле в дальнем углу комнаты и наблюдая за ним. Он не был похож на художника. Он был похож на рабочего из каменоломни, на человека, разрушающего стоящую перед ним стену, на монаха. Ей нравилось наблюдать за ним, видеть аскетическую чистоту и полное отсутствие всякой чувственности — и вспоминать его другим.

Иногда он приходил к ней, также без предупреждения. Если у неё были гости, он говорил: «Постарайся выпроводить их поскорей» и шел прямо в спальню. Она покорно делала, что он просил. У них было молчаливое соглашение никогда и нигде не появляться вместе. Её спальня была в бледно-зеленых тонах. Он любил приходить к ней в рабочей одежде, прямо со стройки. Ему нравилось, откинув покрывало с кровати, сидеть час или два, спокойно разговаривая с ней, делая эти часы более чувственными, чем те моменты, которым они предшествовали.

Иногда вечерами они сидели вместе в гостиной, около огромного через всю комнату окна. Ей нравилось видеть его у этого окна на фоне города.

Однажды, когда он встал с постели, она включила свет, и, глядя на него, голого, стоящего у окна, сказала серьезно и искренне, с ноткой отчаяния в голосе:

— Роурк, все, что я делала всю свою жизнь, это потому, что тебя вынудили работать в каменоломне прошлым летом.

— Я знаю это.

Но тут же она добавила:

— Но если бы это зависело от меня, и если бы ты был без работы, и без денег, я бы направила тебя именно туда.

— Я знаю и это.

В гостиных, которые она посещала, в ресторанах и конторах, в Американском союзе архитекторов люди начали говорить о той неприязни которую питает Доминика Франкон из «Знамени» к «этому любимчику Энрайта Говарду Роурку». Это создавало Роурку скандальную славу: «Роурк? Ах, это тот парень, которого не выносит Доминика Франкон.» Или: «Эта Доминика Франкон знает архитектуру, что надо, и если она говорит, что никуда не годится, значит, он еще хуже, чем я предполагал. Или: «Боже, как же эти двое терпеть не могут друг друга». Ей нравилось слышать эти вещи.

Остен Хеллер, который был её другом, однажды заговорил с ней об этом. Таким сердитым она его никогда не видела:

— Черт возьми, Доминика! Что ты себе позволяешь! Это же настоящее журналистское хулиганство! Оставь эти штучки Элсворсу Тухи! Даже он держит свою помойку закрытой, когда дело касается Роурка — хотя это тоже хулиганство. Я раньше считал тебя справедливой и честной…

— Ты ошибался.

Как-то в её кабинет вошел Роджер Энрайт и без приветствия сказал:

— Одевайся. Ты пойдешь со мной. Посмотришь.

— Доброе утро, Роджер. В чем дело? Что нужно посмотреть?

— Энрайт Хаус. То, что уже построено.

По пути она спросила: Ты что, собираешься подкупить меня?

Он прямо сидел на серых подушках своего лимузина, не глядя на неё. Он ответил:

— Я могу понять тупую злобу. Я могу понять невежество. Я не могу понять преднамеренную нечестность. Ты, конечно, вольная птица и можешь писать все, что захочешь — после. Но это не будет тупость и невежество.

— Ты переоцениваешь меня, Роджер, — пожала она плечами.

Легко перешагивая через груды строительного материала на своих тонких каблуках, она смотрела на стальные переплетения, на голый скелет здания, в котором уже сейчас угадывалось обещание. Он был похож на еще голое дерево, на котором появились первые листочки.

— О, Роджер! — воскликнула она. Её лицо было похоже на лица молящихся в восточных храмах.

Он сказал: очень сухим тоном:

— Я не переоцениваю — ни тебя, ни здание.

— Доброе утро, — раздался рядом с ними голос Роурка. Доминика не слышала, как он подошел. Но не была удивлена — было неестественно думать о здании и не думать о Роурке. Энрайт представил их друг другу.

— Мы как-то встречались. У Холькомбов. Если м-р Роурк помнит.

— Конечно, мисс Франкон.

— Я хотел, чтобы мисс Франкон посмотрела на строительство, — сказал Энрайт.

— Хотите, я проведу вас по стройке? — спросил Роурк.

— Да, пожалуйста, — первая ответила Доминика.

Через несколько дней, сидя в его комнате на краешке чертежного стола, она смотрела на газету, в которой появилась её новая статья: «Несколько дней назад я побывала на строительстве Энрайт Хаус. Мне хотелось бы, чтобы в будущем воздушный налет стер этот дом с лица земли. Это был бы для него достойный конец. Это было бы лучше, чем видеть, как этот дом стареет, разрушается и покрывается копотью. В Нью-Йорке нет людей, достойных жить в этом доме.»

Роурк подошел к ней, улыбаясь, и, прижимаясь ногами к её коленям, сказал:

— Я случайно был в конторе у Роджера, когда он читал это. Сначала называл тебя такими словами, которых я прежде никогда не слышал. Затем он попросил меня подождать и начал читать снова. Потом, очень удивленный, но уже не злой, он в раздумье сказал, что, конечно, с одной стороны… но с другой стороны…

— А что ты сказал?

— Ничего. Ты знаешь, Доминика, я очень благодарен, но когда ты перестанешь создавать мне столь необычную рекламу? Ведь кто-нибудь может заподозрить.

— Кто-нибудь? Не думаю. Хотя, впрочем… Роурк, что ты думаешь об Элсворсе Тухи?

— Господи, а почему нужно о нем думать?

Ей нравилось встречать его где-нибудь в гостях. Ей нравилась его вежливое безличное «мисс Франкон». Она наслаждалась нервозностью хозяйки, старающейся, чтобы они не столкнулись. Она знала, что люди вокруг них ожидают вспышки. Но её не было. Она не искала его среди гостей, но и не избегала. Если они оказывались в одной группе, они разговаривали как чужие. Её забавляло, что никому и в голову не приходило, какие у них отношения в действительности.

Если она видела вокруг него безразличные лица, она отворачивалась. Если лица были враждебны, она в течение нескольких мгновении с удовольствием наблюдала за ними. Если она видела на лицах, обращенных к нему, улыбку или другое проявление теплоты или одобрения она злилась. Это не было ревностью — безразлично принадлежало это лицо мужчине или женщине: она расценивала одобрение как неуместную дерзость.

Она находила правильным тот факт, что среди людей они должны быть чужими, чужими и врагами. Именно среди чужих людей она чувствовала, что обладает им наиболее полно — у неё никогда не было такого чувства полного обладания, когда они находились одни.

Порой её мучили совершенно непонятные вещи: она ревновала его к улице, на которой он жил, к его дому, даже к машинам, которые заворачивали за угол его дома. Она смотрела на урну возле его подъезда, и думала, интересно, стояла ли она здесь утром, когда он проходил мимо.

Лежа поперек его кровати, закрыв глаза, забыв о сдержанности, к которой она себя приучала, с горящими щеками, она давала волю словам:

— Роурк, как-то на днях с тобой разговаривал какой-то человек, и он тебе улыбался, вот идиот! На прошлой неделе он смотрел на двух комиков и смеялся. Я хотела сказать ему: не смотри на него — у тебя не будет права взглянуть на что-нибудь еще, не улыбайся ему — ты должен будешь после этого ненавидеть весь мир. Либо — либо, но не то и другое, не теми же глазами! Я не могу этого вынести! Что угодно, лишь бы увести тебя от них, из их мира, Роурк… — Она не слышала себя, не видела его улыбки, она видела только его лицо, склоненное над ней, и ей не надо было ничего скрывать от него, не договаривать, все было позволено, все находило ответ и понимание.

Питер Китинг был озадачен. Он не мог понять причины такой заботы о нем со стороны Доминики. Гай Франкон торжествовал: он думал, что Доминике нравится Китинг.

После того, как был построен Энрайт Хаус, к Роурку стали приходить люди. Его контора увеличилась до четырех комнат. Его служащие любили его. Они сами не осознавали этого, потому что вряд ли можно было применить слово «любовь» к их замкнутому неприступному боссу.

Он не улыбался им, не ходил с ними выпивать, никогда не спрашивал их об их семьях и личных делах. Его интересовали только их деловые качества. В его конторе нужно было работать. Работать и работать. Видя, что Роурк иногда работает круглые сутки, люди не могли работать в полсилы.

Энрайт Хаус был открыт в июне 1929 года. При открытии не было официальной церемонии. Но Роджер Энрайт хотел отметить этот момент для своего собственного удовольствия. Он пригласил некоторых друзей и в их присутствии открыл огромные стеклянные входные двери.

Прибыло несколько фотокорреспондентов — во-первых, потому, что дело касалось Роджера Энрайта, а, во-вторых, потому, что Роджер Энрайт не хотел, чтобы они присутствовали. Он стоял посреди улицы, не обращая на них никакого внимания. Он ничего не сказал. Но по его внешнему виду друзья знали, что он счастлив.

Здание напоминало поднятые к небу руки. Оно поднималось вверх такими выразительными ступенями, что казалось, будто оно струится. Светло-серые стены выглядели серебряными на фоне неба, металл, вырезанный наиболее совершенным из всех существующих инструментов — направленной человеческой волей, был словно живой.

Молоденький фотограф из «Знамени» заметил Говарда Роурка, одиноко стоящего на улице. Он был без шапки. Откинувшись назад, он смотрел вверх, на здание. На его лице было выражение, поразившее юношу. Он назвал бы его экстазом. Фотограф начал работать в газете недавно, но занимался фотографией с детства. Он сделал снимок Говарда Роурка в этот момент.

Позже в редакции увидели снимок и, узнав, что это всего-навсего начинающий архитектор, отправили его в архив.

Здание было заселено немедленно. Люди, въехавшие в Энрайт Хаус, прежде всего заботились о своем комфорте. Их не интересовала стоимость квартир, им просто нравилось жить здесь.

Элсворс Тухи не упоминал Энрайт Хаус в своих статьях. Но на вопрос читателя он ответил следующим образом: «Дорогой друг! В мире происходит сейчас так много важных событий и строится так много величественных зданий, что я не могу посвящать свои статьи тривиальности».

Доминика никуда не поехала летом. Она любила путешествовать, сейчас она вспоминала об этом с горьким удовольствием. Её сердило, что она не может заставить себя уехать, что ей этого не хочется. Неведомая ей сила гнала её к нему в комнату. В те ночи, когда она не была с ним, она бродила одна по городу и часами стояла у его зданий. Она ездила в те места, где он что-либо построил. Она никогда ему об этом не говорила.

Однажды, после одной из таких прогулок она пришла к нему в половине пятого утра. Он спал. «Иди спи, — сказала она. — Я просто хочу побыть здесь». Она устроилась в кресле и заснула. Утром он не задал ей ни одного вопроса. Они вместе приготовили завтрак, и он пошел на работу. Перед уходом он притянул её к себе и поцеловал. За все эта время они не сказали друг другу и двадцати слов.

Иногда они уезжали за город на субботу и воскресенье. Они загорали на пустынном берегу и плавали в океане. Ночи они проводили в какой-нибудь маленькой гостинице.

Она хотела доказать ему свою власть над ним. Она не шла к нему, дожидаясь, что он придет сам. Он все портил ей, приходя слишком скоро, отказывая ей в удовольствии знать, что он ждет и борется со своим желанием. Она говорила ему:

— Поцелуй мне руку, Роурк.

Он наклонялся и целовал ей ноги. Он сражал её признанием её власти над ним. Он лежал у её ног и говорил:

— Конечно, ты нужна мне. Я становлюсь сумасшедшим, когда вижу тебя. Ты можешь делать со мной почти все, что хочешь. Ты это хотела слышать? Почти все, Доминика. Но есть вещи, которые я бы не сделал даже ради тебя. Почему ты хочешь знать, принадлежу ли я тебе? Ну, конечно, принадлежу. Это так просто. Bсe, что может во мне принадлежать кому-нибудь другому, принадлежит тебе. Только никогда не проси большего. Ты хочешь знать могла бы ты заставить меня страдать? Могла бы. Ну и что?

Эти слова не звучали как поражение. Она не вырывала у него эти признания силой, он говорил просто и охотно. Она не чувствовала радости победы. Она еще больше ощущала себя его собственностью, собственностью человека, который мог бы сказать всё это, знал, что это правда, и все же оставался на высоте положения. Именно этого она и хотела от него.

Как-то в контору к Роурку пришел человек по имени Кент Лансинг. Он был членом корпорации, строящей роскошные гостиницы. Место для строительства было уже куплено. Место архитектора оставалось вакантным. Лансинг решил, что им должен быть Роурк.

— Незачем говорить вам, как я хочу получить этот заказ, — сказал Роурк. — Но у меня почти нет шансов. Я не умею разговаривать с людьми. Ни одно правление ни разу не нанимало меня, и я не думаю, что наймет.

— Предоставьте это мне, — улыбнулся Лансинг. — Конечно, они все против меня, но у меня есть одно преимущество. Они не знают, чего они хотят, а я знаю.

Через месяц был подписан контракт на строительство "Аквитании".

Элсворс Тухи прочитал о контракте Роурка, когда просматривал газеты в своем кабинете. Он услышал звук открываемой двери и увидел в дверном проеме Доминику, стоящую со скрещенными на груди руками. Её лицо выглядело заинтересованным.

— Моя дорогая, — сказал Тухи, поднимаясь из-за стола. — первый раз за все четыре года, что мы работаем в одном здании, ты пришла в мой кабинет.

Она ничего не ответила, только мягко улыбнулась. И это еще больше насторожило Тухи, чем её приход.

— Насколько ты понимаешь, моя маленькая речь равноценна вопросу, или мы уже разучились понимать друг друга?

— Думаю, что не разучились, раз ты спрашиваешь, Элсворс. Ведь ответ у тебя на столе. — Она подошла к столу и указала на развернутую страницу. — Конечно, ты не ждал, что я зайду. Но мне ужасно захотелось увидеть тебя именно в этот момент. И чтобы газета была развернута именно на этой странице.

— Ты так говоришь, как-будто это тебя осчастливило.

— Ты угадал, Элсворс.

— Мне казалось, что ты старалась предотвратить этот контракт.

— Я старалась, но это нелегко. Как видишь, тебе это тоже не удалось. Элсворс, а что, если мы оба неправы, если мы оба неправильно воспринимаем мир, ты и я?

— Что касается тебя, то я в этом уверен. А меня это очень огорчило. Но нам ничего не остается делать, как засвидетельствовать этот факт как наше крупное поражение и продолжать нашу борьбу.

— Конечно, Элсворс. Вчера мне удалось договориться о строительстве Питером Китингом огромного нового госпиталя.

Через несколько дней вечером Тухи пришел в особняк некого Хоптона Стоддарда, который давно решил построить храм для верующих всех религий, "Храм Человеческого Духа". Стоддард уже давно обсуждал эту идею с Тухи, но вопрос оставался открытым, так как Тухи не мог решить, кому лучше поручись эту грандиозную работу.

— Хоптон, — сказал Тухи весело, — наконец-то я знаю, какой архитектор вам подойдет. Его зовут Говард Роурк. Он верит в свою работу, так — как вы верите в Бога.

— А кто он такой?

— Он? Он человек, который построит вам Храм Человеческого Духа.

— Он хороший архитектор?

— Клянусь моей бессмертной душой, Хоптон, — медленно сказал Тухи, — лучший из всех. Но договориться с ним трудно. Он работает только при определенных условиях. Вы должны выполнять их неукоснительно. Вы должны предоставить ему полную свободу действий. Скажите ему, что вы хотите и сколько вы собираетесь затратить на это, а остальное предоставьте ему. Пусть он спроектирует и построит Храм, как он хочет. Иначе он не согласится. Вы должны сказать ему, что ничего не понимаете в архитектуре, и что вы выбрали его потому, что чувствуете, что только он сможет правильно почувствовать идею этого здания и выполнить её без чьих-либо советов и вмешательств.

— Ну что ж, если вы мне советуете…

— Да, я вам советую именно его. Но будьте готовы, сначала он откажется. Он скажет вам, что не верит в Бога.

— Что-о-о-о?

— Не верьте ему. Он глубоко религиозный человек. Это можете увидеть в его зданиях. Но он не принадлежит к какой-нибудь определенней церкви. И это тоже положительный момент. Ведь вы хотите построить храм для верующих всех религий.

— Да, конечно.

— Вам не нужно ждать, пока он подготовит эскизы. Это займет некоторое время, а вы ведь собираетесь в кругосветное путешествие… Просто договоритесь с ним — не подписывайте контракта, это не обязательно — что вы дадите поручение банку о покрытии расходов. А гонорар вы заплатите ему, когда вы вернетесь. К тому времени вы уже посетите все знаменитые храмы мира, и сумеете лучше оценить свой собственный. Не надо заблаговременно подумать е рекламе.

— Рекламе?

— Конечно. Каждое грандиознее событие обязательно сопровождается соответствующей рекламой. Но её нужно тщательно подготовить. Но чтобы не испортить тот эффект, который вызовет это великолепное здание, нельзя позволять репортерам разрушить все впечатление своими маленькими заметками. В газетах не должно быть ни стречки. Со здания должен быть сорван покров только в самом конце, и тогда оно зазвучит как прекрасная увертюра…

— Элсворс, как увлекательно вы говорите!…

— Да, все должно быть покрыто тайной. Необходимо обнести строительный участок высоким забором. Никто не должен видеть храм, пока он не будет окончательно построен. А тогда — пусть все газеты пишут о нем и помещают бесчисленные фотография.

— Да, Элсворс, вы как всегда правы.

— Но между тем, необходимо поддерживать интерес публики к этому событию. Наймите пресс-агента — я подскажу вам, кто идеально подходит для этой цели, — пусть он разжигает интерес общественности к этому таинственному Храму Человеческого Духа.

И еще одно. Ни в коем случае Роурк же должен знать, что это я рекомендовал вам к нему обратиться. Об этом не должен знать никто.

— Поклянитесь.

— Но почему, Элсворс?

— Потому что у меня среди архитекторов очень много друзей, а это очень большой заказ, и я не хочу, чтобы кто-нибудь на меня был в обиде. Клянитесь.

— Но, Элсворс…

— Клянитесь. Спасением своей души.

— Клянусь.

— Хорошо. А теперь я подробно расскажу вам, что вы должны ему сказать.

На следующий день Тухи пришел к Доминике в кабинет.

— Ты помнишь Хоптона Стоддарда и его идею о храме для верующих всех религий, с которой он носится уже шесть лет?

— Смутно.

— Так вот, он собирается его строить, и хочет поручить эту работу Роурку.

— Не может быть!

— Может.

— Я его отговорю!

— Не смей. Это я сказал ему, чтобы он договорился с Роурком.

Доминика затихла. Удивление медленно сошло с её лица.

— Я говорю это тебе, — продолжал Тухи, — чтобы у нас не было тактических противоречий. Никто об этом не знает. И не узнает. Надеюсь, ты это запомнишь.

— Что ты задумал? — спросила Доминика. Её губы отказывались ей повиноваться. Тухи улыбнулся:

— Я сделаю его знаменитым.

Роурк сидел в конторе Стоддарда и слушал. Стоддард с его детскими голубыми глазками был ему крайне неприятен. Был момент, когда он забыл об архитектуре и хотел уйти. Но слова, которые он услышал, удержали его. Эти слова очень не соответствовала ни лицу человека, ни его голосу:

— Как видите, м-р Роурк, это сооружение должно быть выразителем всего святого, что есть в человеке, выражать в камне сущность всех религиозных учений, то есть стремление человеческого духа к лучшим и самым благородным свершениям. Оно должно выражать великую созидательную силу вселенной. Героику человеческого духа. Вот ваша задача, м-р Роурк.

Роурк был совершенно обезоружен. Это казалось невероятным. Этого не мог желать этот человек. Было просто ужасно слышать, что он произносит такие слова.

— М-р Стоддард, — сказал он. Его голос звучал очень устало. — Боюсь, что вы ошибаетесь. Вряд ли я подхожу для вашей цели. Я не верю в Бога.

Он был удивлен, что на лице Стоддарда появилось выражение триумфа. Он не мог знать, что в этот момент Стоддард думал о том, какой мудрый человек этот Элсворс Тухи. Впервые за время всей беседы голос Стоддарда зазвучал убедительно. Это был голос старца, обратавшегося к юноше.

— Это не имеет значения. Вы глубоко религиозный человек, м-р Роурк. Только выражаете вы это по-своему. Я вижу это в ваших зданиях, Стоддард не мог понять, почему после этих слов Роурк долго молча и изумленно смотрел на него.

— Да, это правда, — наконец сказал он почти шепотом.

— Я называю это Богом, — продолжал Стоддард. — Вы можете выбрать любое другое имя. Но в этом здании я хочу, м-р Роурк, чтобы вы выразили силу своего духа. Выразите в этом Храме все самое лучшее, что в вас есть, и ваша работа будет выполнена.

Роурк согласился.

Доминика стояла перед дверью, на которой висела табличка:

«Говард Роурк, архитектор»

Она никогда раньше не была в его конторе. И долго боролась с желанием сюда придти. Но ей было просто необходимо увидеть место, где он работал.

Секретарша была поражена, когда она назвала себя. Роурк, когда она вошла в кабинет, улыбнулся. Он не был удивлен.

— Я знал, что ты придешь сюда как-нибудь, — сказал он. — Хочешь, я тебе все покажу?

— А что это такое? — спросила Доминика, указывая на глиняную модель здания посредине стола.

— Это Аквитания.

— Ты всегда это делаешь?

— Нет, не всегда, только когда встречается какая-либо трудная проблема. Люблю поиграть. Наверное, это будет мое любимое здание — оно очень трудное.

— Я тебя оторвала, — сказала она, указывая на его вымазанные в глине руки. — Продолжай. Я посмотрю, как ты это делаешь, если не возражаешь.

— Конечно, нет, — сказал он, и через минуту забыл о её существовании. Она наблюдала, как он возводит стены, потом разрушает их и начинает все сначала.

Как только Роурк начал работать над эскизами к Храму, он сказал своей секретарше, чтобы она разыскала ему Стивена Мэллори — того молодого скульптора, который стрелял в Тухи.

В течение двух дней секретарша обзвонила все галереи, архитекторов, искусствоведов, но никто не знал, где его найти. На третий день она оказала Роурку, что она разыскала один адрес, где, может быть, он живет, но там нет телефона, и это за городом. Роурк продиктовал ей письмо. Но прошла неделя, а ответа все не было. Прошло еще несколько дней, и, наконец, Мэллори позвонил и спросил, зачем Роурк хочет его видеть. Роурк ответил, что он хотел бы, чтобы Мэллори выполнил скульптурную работу для его здания.

— Какого? — спросил Мэллори. Его голос звучал безжизненно.

— Храм Стоддарда. Может быть, вы слышали.

— Конечно, слышал. Кто об этом не слышал. И вы заплатите мне столько же, сколько своему пресс-агенту?

— Я не плачу пресс-агенту. А вам я заплачу столько, сколько вы захотите.

— Ну, конечно! Вы ведь знаете, что это будет немного.

— Когда бы мы могли встретиться?

— Когда хотите, ведь я совершенно свободен.

— Тогда завтра в два часа.

— Хорошо, — сказал Мэллори. И добавил: — Мне не нравится ваш голос.

— Зато мне нравится ваш, — засмеялся Роурк. Жду вас завтра.

— Хорошо, сказал Мэллори и повесил трубку.

Но Мэллори не пришел. Прошло еще три дня, но от него ничего не было слышно. Роурк решил разыскать его сам.

Он нашел его в старом грязном доме на пятом этаже и постучал в дверь. Дверь открылась. На пороге стоял изможденный человек со спутанными волосами. Он встретил его неприветливо.

— Что вам надо? — спросил он.

— М-р Мэллори?

— Да.

— Я Говард Роурк.

Мэллори рассмеялся. Он был явно пьян.

— Значит, явились собственной персоной.

— Можно войти?

— Собственно, зачем? Роурк сел на перила лестницы.

— Почему вы не пришли в назначенное время?

— Ну что ж, я, пожалуй, скажу вам. Я хотел придти. Я даже уже было направился к вам, но по дороге я проходил мимо кинотеатра, и там шел фильм «Две головы на подушке», вот я и зашел. Мне просто необходимо было посмотреть этот фильм, — сказал Мэллори, ухмыляясь.

Роурк вошел в комнату. Это была грязная узкая дыра. Незастеленная постель, заваленная газетами и грязной одеждой, тут же газовая плита.

Роурк смахнул на пол книги с единственного стула и сел. Мэллори стоял перед ним, слегка покачиваясь.

— Вы выбрали неправильную тактику, — сказал Мэллори. — Вы, наверное, здорово на мели, раз гоняетесь за таким скульптором как я. Вам надо было бы сделать не так — Вы вызываете меня к себе в контору. Я прихожу — вас нет. Во второй раз вы заставляете меня ждать полтора часа, затем выходите в приемную, здороваетесь со мной за руку, и спрашиваете, не знаю ли я м-ра Вильсона и говорите, что это просто замечательно, что у нас есть общие знакомые, но что сегодня вы заняты, а вот скоро вы пригласите меня пообедать с вами, и тогда мы поговорим о деле. Так тянется два месяца. Затем вы заявляете, что я никуда не гожусь и выбрасываете мою работу на помойку, а заказ отдаете какому-нибудь Бронсону. Вот как это делается, м-р Роурк.

Говоря это, Мэллори внимательно следил за реакцией Роурка.

— Мне нравятся ваши здания, — продолжал он. — Вот почему я не хотел встречаться с вами. Чтобы мне потом не было противно смотреть на них. Я хотел думать, что вы достойны ваших зданий.

— Может быть, это так и есть.

— Так не бывает.

Он сел на кровати, не спуская с Роурка испытующего взгляда.

— Послушайте, — отчетливо и осторожно выбирая слова, сказал Роурк. — Я хочу, чтобы вы сделали статую для Храма Стоддарда. Дайте мне лист бумаги, и я сейчас же составлю контракт. Если я возьму другого скульптора или не воспользуюсь вашей работой, я обязуюсь заплатить вам миллион долларов.

— Вы можете говорить нормально. Я совсем не так пьян. Я все понимаю.

— Так как же?

— Почему вы выбрали меня?

— Потому что вы хороший скульптор.

— Это неправда.

— То, что вы хороший скульптор?

— Нет. Что вы поэтому пришли. Кто посоветовал вам нанять меня?

— Никто.

— Какая-нибудь из моих любовниц?

— Я не знаю ваших любовниц.

— Вы что, превысили бюджет на строительство?

— Нет. Сумма не ограничена.

— Жалеете меня?

— Нет. Почему я должен вас жалеть?

— Так почему же, черт побери?

— Я уже вам сказал. Причина простая: мне нравится ваша работа.

— Они все тоже так говорили. Так в чем же причина?

— Мне действительно нравится ваша работа. Мэллори оживился. Его голос звучал совершенно трезво:

— Вы хотите сказать, что вы видели кое-что из моих вещей, и вам понравилось, вам, самому, и вы решили пригласить меня именно по этой причине, не зная обо мне ничего — только благодаря моим скульптурам и тому, что вы в них увидели — и вы пошли искать меня сами — и терпели здесь от меня все эти оскорбления — только потому, что мои скульптуры заинтересовали вас — вы это хотите сказать?

— Вот именно. Глаза юноши расширились от удивления. На него было больно смотреть. Затем, покачав головой, он сказал:

— Нет. — Он наклонился вперед, умоляюще глядя на Роурка. — Послушайте, м-р Роурк. Я подпишу с вами контракт. Вы знаете, что мне некуда деваться. Достаточно взглянуть на мою комнату. Но почему вы не хотите сказать правду? Для вас это все равно — а для меня… для меня это так важно!

— Что вам важно?

— Понимаете… Я думал, что я больше никому не нужен. Но вот приходите вы… Ладно. Я попробую еще раз. Только скажите мне правду. Я не хочу думать, что я работаю для кого-то, кому нравится моя работа, а потом… Я больше этого не вынесу… Пожалуйста, скажите мне правду, мне будет спокойнее. Я буду вас больше уважать. Честное слово…

— Что с тобой, малыш? Что они с тобой сделали?

— Потому что… — вдруг заорал он, потом сразу перешел на шепот, — я два года пытался привыкнуть к мысли, что то, в чем вы сейчас пытаетесь меня убедить, не существует.

Роурк подошел к нему и взял его за подбородок.

— Ты дурак. Тебе должно быть безразлично, что я думаю о твоей работе, кто я такой и почему я здесь. Ты должен быть выше этого. Но если тебя это действительно интересует, я считаю тебя лучшим современным скульптором. Наверное, потому, что твои скульптуры — это не то, какие люди есть, а то, какими они могли бы и должны были бы быть.

У тебя есть уважение к человеческой личности. Твои скульптуры воплощают все героическое в человеке. И я пришел сюда не жалеть тебя, и не выручать. Я пришел из чисто эгоистических соображений — ради себя, а не ради тебя.

Мэллори упал лицом в подушку и заплакал. Его тело сотрясалось от сдерживаемых рыданий. Роурк знал, что он смотрит сейчас на человека, который никогда раньше не плакал. Роурк сел с ним рядом на кровать. Он не мог отвести глаз от его сжатых кулаков, хотя это было тяжелое зрелище.

Через некоторое время Мэллори успокоился. Он взглянул на Роурка и увидел самое ласковое и доброе лицо. В нем не было намека на жалость. В нем было взаимопонимание и — уважение.

— А теперь ложись, — сказал Роурк, — и отдохни немного.

— Как они позволили вам существовать?

— Лежи тихо. Мы потом поговорим.

Мэллори пытался подняться, но Роурк силой уложил его в постель.

— Роурк, жаль, что я не встретил вас раньше… Я очень благодарен вам. Не за то, что вы дали мне работу. Не за то, что вы пришли сюда. Просто за то, что вы существуете на свете.

Затем юноша заснул. Роурк стоял рядом с его кроватью, и у него было странное чувство. Чувство ожидания. Ожидания войны… встречи с врагами. А мальчик, лежащий на кровати, был его соратником по оружию, пострадавшим в битве. И Роурку хотелось взять его на руки и унести в безопасное место…

Когда Мэллори открыл глаза, Роурк подвинул к кровати стул и сел:

— А теперь говори. Говори обо всем, о чем хочешь. Не рассказывай мне о своей семье, детстве, друзьях, чувствах. Говори о том, что ты думаешь.

Мэллори посмотрел на него с удивлением и прошептал:

— Как вы узнали об этом?

Роурк улыбнулся и ничего не ответил.

— Как вы узнали о том, что меня мучает? Терзает меня годами? Заставляет меня ненавидеть людей? Вы тоже это испытали? Вы когда-нибудь чувствовали, как вашим лучшим друзьям нравится в вас все -кроме главного? А то, что для вас важнее всего, ничего не значит для них? Вы хотите знать, что я думаю? И вам не будет скучно? Вам интересно?

— Да.

И Роурк сидел много часов, слушая, что Мэллори говорил о своей работе, о своих мыслях, о своих принципах, говорил, как утопающий, который стремится глотнуть воздуха.

На следующий день Мэллори пришел к Роурку в контору, и Роурк показал ему эскизы Храма. Когда Мэллори стоял у чертежного стола, он казался совершенно другим человеком. В нем не было неуверенности. Его жесты были резкими и точными, как у солдата на посту. На Роурка он глядел как равный.

Они долго говорили об архитектуре. Затем Роурк сказал:

— Я хочу спросить тебя, почему ты пытался застрелить Элсворса Тухи? — он увидел глаза юноши и добавил: — Если не хочешь, можешь не говорить.

— Да, я не хочу говорить об этом.

— Ну, тогда, давай поговорим о заказе.

Мэллори внимательно слушал Роурка о том, что он хочет от скульптора. В заключение он сказал:

— Только одна фигура. Она будет стоять здесь. — Он показал на макете. — Это должна быть фигура обнаженной женщины. Если ты понял основную мысль здания, ты знаешь, какой должна быть эта фигура — человеческий дух. Героическое в человеке. Стремление и осуществление одновременно. Поиски Бога — и обретение. Это можешь сделать только ты. Я хочу, чтобы ты работал для меня на тех же условиях которых я принимаю заказы от своих клиентов: ты знаешь, что я хочу — остальное за тобой. Мне хотелось бы предложить тебе модель. Но если она не подходит тебе, выбирай кого хочешь.

— А кого вы хотели бы предложить?

— Доминику Франкон.

— Господи!

— Знаешь её?

— Я видел её. Если бы я мог с ней договориться… Бог мой! Она потрясающе подходит для этого. Она… — Он остановился. — Но ведь она не будет позировать. А уж для вас наверняка не будет.

— Она будет.

Когда Гай Франкон услышал об этом, он пытался отговорить Доминику.

— Послушай, Доминика, — сердито сказал он. — Есть же какие-то пределы. Даже для тебя. Ну почему ты собираешься это сделать? И еще для здания Говарда Роурка! После всего, что ты о нем писала! Ты представляешь, что будут говорить о тебе люди? Если бы для кого-нибудь другого… Но ты — и Роурк! Что ты со мной делаешь? Как я объясню это друзьям? Ну, отвечай — что мне делать?

— Я бы посоветовала тебе заказать репродукцию этой статуи, папа. Она будет прекрасна.

Элсворс Тухи был крайне раздосадован. Войдя в её кабинет, он сказал:

— Это крайне неблагоразумно, Доминика, — сказал он.

— Я знаю, — ответила Доминика.

— Ты не могла бы отказаться?

— Я не откажусь, Элсворс.

Он пожал плечами:

— Ну, хорошо, дорогая, поступай, как хочешь.

Доминика делала правки и ничего не ответила. Элсворс Тухи зажег сигарету:

— Итак, он выбрал Стивена Мэллори.

— Да. Странное совпадение, не правда ли?

— Это не совпадение, моя дорогая. Такие вещи никогда не бывают совпадением. За этим кроется основной закон. Хотя я уверен, что он его не знает, и никто не помогал ему выбирать скульптора.

— Надеюсь, ты одобряешь этот выбор?

— От всего сердца. Это все ставит на место. Даже лучше, чем раньше.

— Элсворс, почему Мэллори пытался тебя убить?

— Не имею ни малейшего представления. Но думаю, что м-р Роурк знает. Во всяком случае должен знать. Кстати, кто предложил тебе позировать? Роурк или Мэллори?

— А это не твое дело, Элсворс.

— Понимаю. Значит, Роурк.

— Кстати, я сказала Роурку, что это ты уговорил Стоддарда отдать заказ Роурку.

Его сигарета замерла в воздухе. Затем рука поднесла ее ко рту.

— Да? Почему?

— Я увидела эскизы Храма.

— Настолько хороши?

— Еще лучше, Элсворс.

— А что он сказал, когда узнал?

— Ничего. Он засмеялся.

— Он засмеялся? Ну просто чудесно… Смею сказать, что к нему многие присоединятся — через некоторое время.

Всю эту зиму Роурк редко спал больше трех часов в сутки. Тем не менее, его энергия наполняла все пространство вокруг него и устремлялась к трем точкам города — к зданию Корд Билдинг в центре Манхеттена, зданию из меди и стекла; к гостинице Аквитания рядом с центральным Парком; и к Храму на скале около Гудзона.

В те редкие встречи, которые выдавались, Хеллер, с интересом и удовольствием наблюдая за Роурком, говорил: «Когда эти три здания будут закончены, Говард, тебя уже никто не остановит. Я иногда размышляю, как далеко ты пойдешь. Ты ведь знаешь, я всегда питал слабость к астрономии.»

Как-то вечером Роурк стоял на строительной площадке и смотрел на то, как основания будущих стен поднимались из земли рядом с ним.

Было уже поздно, рабочие уже ушли, и место казалось пустынным, отрезанным от всего мира. Свет горел только в деревянном помещении, построенном как студия для Стивена Мэллори, в которой ему позировала Доминика.

Храм должен был быть небольшим зданием из серого известняка. Его линии были горизонтальными — они были устремлены к земле, а не к небу. Казалось, храм простирался над землей как человеческие руки с повернутыми вниз кистями. Он не льнул к земле, но и не пресмыкался перед небом. Он не принижал человека, а, наоборот, являлся для него как бы оправой, в которой человек чувствовал себя чудом творения, мерой всех вещей. Пространство храма окутывало человека, и только в его присутствии приобретало законченность. Это было место, где человека охватывало радостное чувство, куда он приходил, чтобы почувствовать себя безгрешным и сильным, чтобы обрести душевное равновесие.

Внутри храма не было никаких архитектурных украшений — только уходящая перспектива стен и громадные окна. Поэтому пространство не казалось замкнутым, а как бы открывалось навстречу всей красоте земли и человеку — созидателю. И лицом к входу — фигура женщины.

Сейчас перед Роурком не было ничего, но Роурк думал о Храме как о законченном здании, помня до мельчайших подробностей все эскизы и ощущая их в кончиках своих пальцев.

Затем он пошел к студии.

— Одну минуту, — ответил голос Мэллори, когда он постучал.

Доминика сошла с возвышения и накинула халат. Мэллори открыл дверь.

— Извини, что мешаю, Стив. Но уже полдевятого, и если вы не собираетесь уходить, может быть прислать вам ужин.

— Не знаю, у нас что-то не ладится. Давай покурим. Мэллори был расстроен. Он целый день пытался заставить Доминику принять нужную ему позу, но у них ничего не получалось. Сейчас он ходил из угла в угол и нервно курил. Потом он сказал:

— Одевайся, Доминика. На сегодня хватит.

Доминика ничего не ответила. Она стояла, завернувшись в халат и не сводя глаз с Роурка. Внезапно она спросила:

— Ты этого хочешь, Стив?

Она быстро сбросила и нагая пошла на свое место. Мэллори смотрел то на неё, то на Роурка. И вдруг увидел то, что пытался добиться от нее целый день. Она стояла перед ним, напряженная, как натянутая струна, откинув назад голову и вытянув по бокам руки, ладонями наружу. Стояла, как стояла уже много дней подряд, но теперь её тело жило, оно все трепетало, казалось, что сейчас оно упадет и разлетится в дребезги.

Мэллори швырнул сигарету в другой конец студии.

— Стой так, Доминика! Стой так!

Он работал. Доминика стояла неподвижно. Роурк смотрел на неё, прислонившись к стене.

После конца рабочего дня на строительстве часто оставалось четверо — Роурк, Мэллори, Доминика и Майк, не пропустивший ни одного здания Роурка.

Они собирались в студии. Там не было стульев, поэтому Майк сидел на возвышении, Роурк растягивался на полу, положив руки под голову, Доминика сидела на единственной табуретке, а Мэллори готовил сосиски и кофе, рассказывая различные истории. Доминика смеялась как ребенок.

Они никогда не говорили о работе. Им просто было хорошо всем вместе. Они отдыхали. Здание, которому они отдавали себя, и которое виднелось недалеко от открытой двери, давало им на это право.

Через месяц прекратились работы на строительстве Аквитании: у корпорации были финансовые трудности. Здание стояло незаконченным.

— Я добьюсь продолжения строительства, — сказал Лансинг. — Но надо набраться терпения. Надо ждать. И, может, быть, долго.

Тухи назвал Аквитанию «Незаконченной Симфонией». И прибавил — «Слава Богу».

Иногда поздно вечером Роурк бродил по пустынной строительной площадке. Ночной сторож привык к нему и разрешал приходить сюда.

Это продолжалось несколько недель. Затем Роурк заставил себя забыть об Аквитании.

В октябре Храм был закончен. Он должен был открыться через неделю, на другой день после приезда Стоддарда. Вечером Роурк и Доминика, взявшись за руки, молча обошли весь Храм.

Когда Стоддард увидел здание, он пришел в ужас. Замысел Тухи удался. Стоддард объехал весь мир, видел сотни церквей, капелл, храмов, мечетей. Но ничего подобного он не видел. Это был дворец, пронизанный солнцем и светом. Храм Человеку. Скульптура голой женщины шокировала его.

Насмешливо-ядовитая статья Тухи еще больше подлила масла в огонь. Стоддард подал в суд на Роурка, требуя перестройки храма за счет архитектора. Поднялась жуткая шумиха. В газете «Знамя» появилась статья «Церкви нашего детства» с фотографиями религиозных и культовых скульптур. Была помещена и статуя Доминики, но имя модели не упоминалось. На Говарда Роурка было много карикатур.

Тухи разыскал в архиве фотографию Роурка на открытии Энрайт Хаус — лицо человека в момент экзальтации. Он поместил его в «Знамени» под заголовком: «Вы счастливы, м-р Сверхчеловек?». Тухи заставил Стоддарда открыть Храм для посетителей до начала суда. Толпы людей оставили непристойные подписи на пьедестале статуи Доминики.

Только немногие среди них восхищались Храмом. Но они делали это молча. Это были люди, которые не принимают участия в публичных демонстрациях. Остен Хеллер написал яростную статью в защиту Храма и Говарда Роурка, но он не был авторитетом, ни в вопросах архитектуры, ни в вопросах религии, и статья потонула в море статей, осмеивавших Храм.

Роурк бездействовал. Он не хотел брать никаких адвокатов. Все говорили, что он проиграет.

— Разве это важно? — говорил он. — Важно только то, что знание будет изуродовано.

— Но они сделают это на твои деньги!

Мэллори молчал, но лицо у него было такое же, как в ту ночь, когда Роурк пришел к нему в первый раз. Однажды Роурк сказал ему:

— Тебе нужно выговориться, тебе будет легче.

— Говорить не о чем, — ответил Мэллори. — Я давно сказал, что они не позволят тебе существовать.

— Чепуха! Тебе нечего за меня бояться.

— Я не боюсь. Это было бы бессмысленно. Это нечто похуже.

Через несколько дней, сидя на подоконнике в комнате Роурка и глядя на улицу, Мэллори внезапно сказал:

— Говард, помнишь, ты меня спрашивал про Тухи? Я о нем ничего не знаю. До тех пор, пока я не выстрелил в него, я его ни разу не видел. Я только читал его статьи. И только из-за них я хотел его убить.

Доминика пришла к Роурку вечером того дня, когда Стоддард подал в суд. Она ничего не говорила. Она молча положила на стол сумку и стала стягивать перчатки. Наконец, она подняла на него глаза. В них было такое страдание, что ему стало не по себе.

— Ты ошибаешься, — сказал он. Они всегда могли так разговаривать друг с другом, продолжая разговор, которого не начинали. — Мне не настолько плохо. А то, что ты думаешь сейчас, это преувеличение. Мне не важно даже то, что они хотят его разрушить. Может быть, мне так больно, что я даже не понимаю, что испытываю боль. Но не думаю. И если ты страдаешь из-за меня, не страдай больше меня. Я никогда полностью не отдавался страданию. Это всегда доходило до какой-то определенной точки и дальше не шло. А до тех пор, пока есть эта незатронутая точка, нет и настоящего страдания.

— Где же эта точка?

— Там, где я не могу чувствовать ничего, и думать ни о чем, кроме того, что я построил этот храм. Я создал его. Остальное не имеет значения.

— Ты не должен был его строить. Ты не должен был отдавать его в их руки.

— Это не имеет значения. Даже если они его разрушат. Только тот факт, что он существовал, имеет значение.

Она покачала головой.

— Ты видишь теперь, от чего я тебя спасала, отбирая у тебя заказы? Чтобы не дать им права сделать с тобой вот такое… Они не смеют жить в твоих зданиях… Не смеют трогать тебя… никоим образом…

Когда Доминика вошла в кабинет Тухи, он был разочарован её видом — он не увидел ни гнева, ни насмешки. Она спросила:

— Чего ты этим добиваешься?

— Садись, дорогая, — воскликнул Тухи, стараясь придать разговору обычный между ними тон. — Я очень рад тебя видеть. Совершенно искренне. Ты ужасно долго не приходила. А я так хотел услышать твое мнение об этой статье!

— Чего ты этим добивался?

— Послушай, дорогая, неужели ты обиделась на то, что я написал о твоей статуе?

— В чем цель этого судебного процесса?

— Ну вот, ты хочешь заставить меня говорить, а я так услышать тебя. Но половина удовольствия лучше, чем ничего. Тем более, что я тоже хочу говорить: я ждал тебя с таким нетерпением. Но, пожалуйста, садись, устраивайся поудобнее… Не хочешь? Ну, как угодно. Значит тебя интересует судебный процесс… А что тебе непонятно?

— Каким образом этот процесс принесет ему вред? — ровным тоном спросила она, как будто, читала цифровые данные. — Он же ничего не докажет, независимо от того, выиграет ли он или проиграет. Вся эта история — пустая затея — через год все будет забыто.

— Боже мой! Неужели я такой неудачник? Никогда не думал, что я такой плохой учитель! Ты почти ничему не научилась за два года нашего тесного сотрудничества! Это очень печально! Поскольку ты — самая умная женщина из всех, кого я знаю, вина, очевидно, лежит на мне. Но все-таки ты поняла правильно — все действительно будет забыто через год. Но именно это и будет главным достижением. Можно бороться с тем, что существует. Нельзя бороться с тем, что забыто. Да, Хоптон Стоддард будет забыт. И храм тоже… И судебный процесс… Что же останется? Вот это: «Говард Роурк? Что вы? Как можно доверять такому человеку? Ом же враг религии. Он совершенно аморален…» Или это: «Роурк? Ну что вы! Он же не может сделать ничего путного, подумать только — клиент должен судиться с ним…» Или это: «Роурк? Послушайте не тот ли это парень, который попал во все газеты из-за какой-то неприятной истории? Какого-то скандала с владельцем здания? Только не хватает влипнуть в такую же историю! Нет, уж лучше выбрать…» Как ты будешь бороться с этим, дорогая? Особенно, если нет другого оружия, кроме того, что ты — гений?

Доминика стояла перед столом, как часовой на посту, знающий, что он должен быть здесь до самого конца.

— Ну, по твоему виду я знаю, что ты хочешь, чтобы я продолжал… Так вот, нельзя уничтожить архитектора, доказывая, что он плохой архитектор. Но его можно уничтожить из-за того, что он атеист, или из-за того, что кто-то судился с ним, или из-за того, что с кем-то переспал или из-за того, что он слишком много пьет… Ты хочешь сказать, не в этом дело. Конечно, не в этом. Это чепуха. Но именно поэтому с ней невозможно бороться.

А теперь, мне кажется, ты должна задать мне вопрос… Или лучше я задам его себе сам: почему я выбрал Говарда Роурка? Я отвечу тебе, что именно он лучше всего мог помочь мне провести тот эксперимент, который я задумал — найти слабое место в нашем обществе, и, нажав на него моим слабым пальцем, привести в действие всю машину.

Послушай, Доминика, не уходи… Задержись еще. Мне просто необходима публика, и ты — единственный человек, с кем я чувствую себя самим собой. Это, наверное, потому, что ты настолько меня презираешь, что почти безразлично, что я буду говорить… Но что за смысл блестяще сделать работу, если никто не узнает, насколько она блестяще выполнена. Если бы ты была прежней, ты бы не преминула сказать мне, что это — психология убийцы, готового признаться в совершенном преступлении, так как не может примириться с мыслью, что никто не увидит, насколько оно идеально выполнено.

Но если ты все же уходишь, хочу посоветовать тебе прекратить попытки купить Храм у Стоддарда. Он ни за что не продает его, так как целиком находится под моим влиянием. И деньги за переделки он от тебя не возьмет. Он хочет получить их от Роурка. Между прочим, Роурку вряд ли понравится, если он узнает про это.

Кстати, Доминика, адвокат м-ра Стоддарда спрашивает, может ли он вызвать тебя в качестве свидетельницы. Как эксперта по архитектуре. Ты, конечно, будешь давать показания в пользу истца?

— Да. Я буду давать показания в пользу истца.

Суд состоялся в феврале 1931 года.

Стивен Мэллори, Остен Хеллер, Роджер Энрайт, Кент Лансинг и Майк сидели вместе. Майк старался держаться ближе к Мэллори и встревожено глядел на него, когда до их слуха долетали обрывки оскорбительных разговоров. Наконец, Мэллори сказал:

— Майк, не бойся, я никого не застрелю. Ты знаешь, я вспомнил, как мы однажды засиделись в студии почти до утра, а потом выяснилось, что в машине у Доминики нет бензина, и мы все пошли пешком домой, и крыши домов уже были освещены солнцем…

— Ну, вот и отлично, и думай об этом, а я буду думать о каменоломне.

— О какой?

— Да была одна, и меня тошнило от одной мысли о ней.

Начали вызывать свидетелей. Первого вызвали Элсворса Тухи.

В своем выступлении Тухи доказал, что Стоддард вправе был ожидать от архитектора того, что вкладывали в выдающиеся религиозные монументы, возданные различными цивилизациями, другие архитекторы. Тухи вел себя не как свидетель в суде, а как оратор на митинге, и когда он воскликнул: «Храм Стоддарда — это отрицание всего нашего прошлого, это "Нет!", брошенное в лицо истории!», зал разразился аплодисментами. Семьдесят процентов присутствующих никогда не видели Храма.

Питер Китинг сказал, что Роурка исключили из института, так как он не отвечал требованиям этого учебного заведения, что Гай Франкон уволил его за то, что он не справлялся с работой.

— Вы могли бы дать профессиональную оценку работе м-ра Роурка?

— Я считаю её незрелой. Очень оригинальной, даже временами интересной, но незрелой.

В конце своего выступления Китинг, который — все почувствовали это — был пьян, истерически выкрикнул:

— Он не архитектор. Он самоучка. Почему я должен бояться сказать, что он ничтожество?! Почему вы все его боитесь?!

Роурк молча слушал свидетелей. Каждому он говорил:

— Вопросов не имею.

В этот вечер Мэллори, Хеллер, Майк, Энрайт и Лансинг собрались в комнате Роурка. Они пришли, не сговариваясь, по внутреннему побуждению. Они не говорили о суде. Роурк сидел на краю чертежного стола и рассказывал им о будущем производства пластмасс. Казалось, это он старается успокоить их, а не они его.

Этот же вечер Питер Китинг провел в пивной. Он лежал лицом в луже разлитого по столу пива и проклинал Роурка.

На четвертый день заседание суда возобновилось, и была вызвана Доминика. Мэллори ахнул. Майк крепко взял его за руку и усадил на место.

Адвокат специально решил вызвать Доминику последней: он много ждал от её выступления. Тем не менее он волновался. Она была единственная свидетельница, отказавшаяся давать показания на предварительном следствии.

— Ваше имя?

— Доминика Франкон.

— Ваше занятие, мисс Франкон?

— Журналистка.

— Ваш отец Гай Франкон — известный архитектор?

— Да. Мой отец должен был сегодня давать показания. Он не пришел. Он сказал, что ему не нравятся такие здания как Храм Стоддарда, но он считает, что мы ведем себя не по-джентельменски.

— Скажите, пожалуйста, мисс Франкон, что вы лично думаете о Храме Стоддарда?

— Я считаю, что м-р Стоддард сделал ошибку. Было гораздо правильней требовать не переделки здания, а полного уничтожения.

Адвокат облегченно вздохнул.

— Обзвоните вашу точку зрения, мисс Франкон.

— Она ничем не отличается от предыдущих свидетелей, г-н судья.

— Значит, вы согласны с их показаниями?

— Полностью. Я могу повторить слова м-ра Тухи: «Этот Храм является угрозой всем нам». Могу ли я сказать, как я их понимаю?

— Безусловно.

— Говард Роурк построил храм Человеческому Духу. Человек кажется ему существом гордым, чистым, мудрым и бесстрашным. Он считает его существом героическим. И этому героическому в человеке он и построил свой Храм. Храм — это место, где человек должен испытывать душевный трепет. Роурк считает, что этот трепет должен исходить из осознания человеком своей безгрешности, правдивости, порядочности, отсутствия у него чувства вины, способности стоять обнаженным при дневном свете и не стыдиться своего красивого сильного тела. Роурк думает, что этот трепет означает радость, а радость дана человеку от рождения. Он считал, что здание, построенное для человека — это священное место. Вот что думал Роурк о человеке и о духовном трепете. Но Элсворс Тухи думает иначе. Он считает, что храм — это символ человеческой ненависти. Он сказал, что суть духовного трепета в том, чтобы бояться, падать на колени и ползти. Элсворс Тухи сказал, что высшим проявлением человеческого сознания является понимание своей ничтожности и мольба о прощении. Чтобы иметь право войти в этот храм, человек должен встать на колени и целовать священные плиты пола. Элсворс Тухи — гуманист! Он любит человека!

— Мисс Фракон, мы, в сущности, обсуждаем здесь не Элсворса Тухи…

— Я не осуждаю Элсворса Тухи. Я осуждаю Говарда Роурка. Говорят, что здание должно соответствовать месту, на котором оно стоит. В какой стране построил Говард Роурк свой храм? Для кого? Посмотрите вокруг! Какая гробница станет святой от того, что в ней положат прах м-ра Стоддарда? Холькомба? Китинга? Элсворс Тухи прав. Этот храм — действительно святотатство, хотя не в том смысле, в каком он имел это в виду. Я думаю, м-р Тухи понимает это. Когда вы видите, что человек мечет бисер перед свиньями, не получая за это даже отбивной, вас возмущают не неблагодарные свиньи. Вас возмущает человек, который так мало ценит свой бисер.

— Мисс Франкон, мне кажется, что вы несколько отклонились…

— Дайте говорить свидетелю, — вдруг заявил судья. Ему уже давно наскучила эта говорильня, и ему нравилась фигура Доминики. Кроме того, он чувствовал, что назревает скандал.

— Ваша честь, возникают некоторые сомнения. В чью пользу вы даете показания? — спросил адвокат.

— Конечно, в пользу м-ра Стоддарда. Я называю причины, по которым м-р Стоддард должен выиграть это дело. Я поклялась говорить только правду.

— Продолжайте.

— Все свидетели говорили правду. Но не всю. Я хочу дополнить то, что они упустили из виду. Они говорили об угрозе. Они были правы. Храм Стоддарда — угроза во многих смыслах этого слова. Если бы его оставили в таком виде, в каком он есть, никто не имел бы права посмотреть в зеркало. А это очень жестоко но отношению к людям. Просите людей о чем хотите — просите их достичь богатства, славы, любви, ненависти, самопожертвования. Но не требуйте от него чувства собственного достоинства. Они возненавидят вас за это. Ну что ж, им виднее. У них есть на то свои причины. Они, конечно, не скажут, что ненавидят вас. Они скажут, что это вы их ненавидите. Это почти одно и то же. Какой же смысл приносить себя в жертву невозможному? Какой смысл строить здание для мира, который не существует?…

Храм Стоддарда должен быть разрушен. Но не для того, чтобы спасти от него людей, а для того, чтобы спасти его от них. Однако, какая разница? М-р Стоддард выйграет дело. Но у меня есть одно возражения по поводу того, что здесь происходит. Давайте разрушим храм, но не будем притворяться, что совершаем акт правосудия. Давайте признаем, что мы — кроты, и нам не под силу взобраться на горную вершину. Я прекрасно понимаю, что в настоящий момент мои усилия так же тщетны, как и Говарда Роурка. Это и есть мой Храм Стоддарда — мой первый и последний.

Стоддард выиграл процесс. Роурк должен был оплатить стоимость переделки храма. Он не стал обжаловать решение суда. Стоддард заявил, что храм будет переделан в Дом Стоддарда для умственно отсталых детей.

Доминика настаивала, чтобы её выступление было полностью напечатало в «Знамени», в противном случае угрожая своим уходом.

Алва Скаррет очень ценил её как журналистку, но он не решался сделать этого. Он дал каблограмму Вайнэнду, который в это время плавал на своей яхте где-то в Тихом океане. Через несколько часов он получил ответ: "УВОЛЬ СТЕРВУ. ГВ."

Это был приказ, не допускавший альтернативы даже в том случае, если бы Доминика уступила. Он был очень огорчен. Он не мог примиряться с мыслью, что должен уволить Доминику.

Тухи получил дешифрованную каблограмму через мальчика, которому он когда-то помог устроиться на работу. Положив её в карман, он пошел в кабинет Доминики. После суда он еще не видел её. Доминика опустошала ящики своего стола.

— Здравствуй, — сказал Тухи. — Что это ты делаешь?

— Готовлюсь к разговору со Скарретом: он скажет, должна ли я уйти.

— Хочешь поговорить о процессе?

— Нет.

— А я хочу. Согласно правилам вежливости я должен признаться, что тебе удалось доказать то, что не удавалось никому. А именно — что я был неправ. — Он говорил необычным для себя тоном, очень холодно. — Я не ожидал от тебя такого подлого трюка. Хотя у тебя хватило сообразительности признать, что твои действия были тщетными. Ты определила свою позицию. И мою. В память об этом я хочу сделать тебе подарок.

С этими словами он положил каблограмму на стол.

Доминика прочла её и стояла, держа её в руках.

— Теперь тебе не удастся представить свой уход как жертву в честь своего героя. Помня о том, что придаешь такое большое значение тому, чтобы не быть побитой другими, я решил, что ты получишь особое удовольствие от этой каблограммы.

Доминика сложила каблограмму и положила в сумку.

— Спасибо, Элсворс.

Тухи учтиво поклонился и вышел.

С каблограммой в руках Доминика вошла к Скаррету:

— Доминика, поверь, я ничего не мог сделать. Я ужасно огорчен. А откуда ты это взяла?

— Неважно. Но тебе я её не отдам. Я сохраню её. И не надо огорчаться, — что бы ты не сделал мне — или ему — не может быть хуже, чем то, что я сделаю сама. Ты думаешь, что я не вынесу Храма Стоддарда. Подожди, и ты увидишь, что я еще не то могу вынести.

— Кто? — ахнул Китинг.

— Мисс Доминика Франкон, — повторила горничная.

Оттолкнув её, Китинг бросился в прихожую. Ему казалось невероятным видеть Доминику здесь, в его квартире.

— Доминика!… Доминика, что случилось?

— Здравствуй, Питер. Я позвонила тебе на работу. Но там сказали, что ты уже ушел домой.

— Доминика! Я так ошарашен, что что бы я ни сказал, будет не к месту… Твой приход так необычен…

Доминика стояла в сером костюме и черном меховом жакете. Воротник был поднят. Питер никогда не видел её такой. И вдруг он вспомнил, как увидел её в первый раз несколько лет назад, на лестнице в конторе Гая Франкона. И что тогда у него было желание больше никогда с ней не встречаться. Сейчас она выглядела так же, как тогда: незнакомка, испугавшая его пустотой своего лица.

— Садись, Доминика. Сними пальто.

— Нет, я сейчас уйду. Можно я прямо скажу тебе, зачем я пришла?

— Да… Конечно…

— Ты хочешь жениться на мне?

Ноги не держали Китинга. Он сел. Он понял, что она говорит серьезно.

— Если ты хочешь жениться на мне, — продолжала она тем же ровным тоном, — ты должен сделать это немедленно. Внизу меня ждет машина. Поездка в Коннектикут и обратно займет три часа.

— Доминика…

— Я не хочу обманывать тебя и говорить о своих чувствах. Ты не должен задавать вопросов, ставить условия и требовать объяснений.

— Скажи только одну вещь…

— Нет. Ты спускаешься со мной?

— Ты никогда не оставляла надежды… Я не знаю, что и думать… Я сейчас дома один…

— Да, сейчас ты можешь получить совет только от меня. И я советую тебе отказаться. Я хочу быть с тобой честной, Питер. Но я не снимаю своего предложения. Решение зависит от тебя.

— Но… почему?

— Когда-то давно я говорила тебе о причинах. Не жди, что я буду их повторять.

Он долго сидел и молчал. Она ждала, стоя. Наконец, он сказал:

— Хорошо, Доминика. Да.

Они расписались в тот же вечер. Доминика сказала, что жить она будет у него.

— Я бы предпочел жить у тебя.

— Нет. Я откажусь от квартиры.

— Но вряд ли тебе понравится моя. Она тебе как-то не подходит.

— Мне она понравится.

Когда они подъехали к дому Китинга, Доминика не вышла из машины. Она сказала:

— Спокойной ночи, Питер. Мы увидимся завтра. Завтра я пришлю тебе свои вещи. Все начнется завтра, Питер.

— Куда ты едешь?

— Мне надо уладить кое-какие дела.

Когда Доминика в этот вечер вошла в комнату Роурка, он улыбнулся ей. Ho это не была его обычная улыбка. Сейчас в ней была боль ожидания.

Он не видел её после суда. Однажды, он пришел к ней домой, но горничная сказала, что Доминика не может принять его.

Сейчас они смотрели друг на друга, и она думала, что самые прекрасные слова — те, что не были сказаны.

Они лежали без сна в эту ночь.

Утром она наблюдала, как он движется по комнате, как спокойны его движения, и думала о том, что она взяла у него сегодня; ощущая тяжесть в кистях рук, она чувствовала, что её сила как бы перелилась в его нервы, словно они обменялись энергией.

Она сказала:

— Я люблю тебя, Роурк.

Она сказала это впервые. Она увидела на его лице отражение своих следующих слов еще до того, как произнесла их.

— Я вышла замуж вчера. За Питера Китинга.

Было бы гораздо легче, если бы у него исказилось лицо, если бы он стиснул кулаки. Но ничего этого не произошло. И в то же время она знала, что именно это происходит сейчас в нем, только внутри, страдание не облегчалось внешним проявлением.

— Роурк, — испуганно прошептала она.

— Все в порядке, — спустя немного сказал он. И затем добавил: -Подожди немного… Хорошо, продолжай.

— Роурк, до того, как я нашла тебя, я всегда боялась встретить такого человека потому, что я знала, что тогда я должна буду столкнуться с тем, что я увидела на суде, и сделать то, что я сделала там. Мне было противно делать это, потому, что защищать тебя — это оскорбить тебя, и для меня самой было оскорблением то, что тебя надо было защищать. Роурк, я со всем могу смириться, кроме того, что большинству людей кажется наиболее простым: «половинчатость», «почти», «окольный путь». Может быть, у людей есть на это свои причины, я не знаю. Я не хочу знать. Я знаю только, что мне это не дано. Когда я думаю о том, кто ты такой, я не могу принимать никакой другой действительности, кроме твоего мира. Или, по крайней мере, такого мира, где у тебя будет возможность драться, драться оружием, которое ты выберешь сам. Но этого не существует. И я не могу жить где-то между тем, что существует, и тобой. Это означало бы бороться с людьми, которые недостойны быть твоими противниками. Это означало бы пользоваться их методами борьбы. Это значило бы делать по отношению к тебе то, что я делала по отношению к Китиигу: лгать, льстить, лавировать, идти на компромисс, заискивать перед каждым ничтожеством — только чтобы они оставили тебя в покое, дали тебе возможность работать, строить. Понимаешь, Роурк, просить их, умолять, вместо того, чтобы смеяться над ними; дрожать, потому что они всемогущи и могут причинить тебе боль. Неужели я так слаба, что не могу сделать этого? Но я не знаю, что можно считать большей силой: прятать все это ради тебя, или так любить тебя, что все остальное оказывается неприемлемым. Я не знаю. Я слишком люблю тебя.

Он смотрел на неё понимающим взглядом. Она знала, что он понял все это давно, и что это все равно нужно было сказать.

— Для тебя они не существуют, а для меня существуют. Я ничего не могу с этим поделать. Контраст слишком велик, Роурк. Ты не сможешь победить, они уничтожат тебя, но я не хочу видеть, как это случится. Я раньше уничтожу себя. Это единственный доступный мне способ протеста. Что еще я могла бы предложить тебе? То, что люди приносят в жертву, так ничтожно! Я кладу к твоим ногам мой брак с Питером Китингом. Я отказываюсь быть счастливой в их мире. Я предпочитаю страдание. Это будет моим ответом им и моим даром тебе. Я, вероятно, больше никогда не увижу тебя. Во всяком случае, я постараюсь не видеть тебя. Но я буду жить для тебя. Каждая минута моей жизни, все, что я буду делать, даже плохое — это будет для тебя, и ты должен знать, что иначе я не могла.

Роурк попытался сказать что-то, но она остановила его:

— Подожди, дай мне закончить. Ты мог бы спросить, почему я в таком случае не решаюсь на самоубийство. Потому что я люблю тебя. Потому, что ты существуешь. И одно это сознание не позволяет мне умереть. А раз я должна жить, чтобы знать, что ты существуешь на свете, я буду жить в их мире так, как живут они. Не половинчато, а полностью, доведя свое существование до полного отвращения, испытывая все самое ужасное, что этот мир может для меня сделать. Не женой какого-нибудь приличного человека, а женой Питера Китинга. И только где-то в самом сокровенном уголке моего мозга, там, где никто не сможет проникнуть, огражденном от мира ценой собственного унижения, будет жить мысль о тебе, сознание, что ты есть, и я буду произносить твое имя «Говард Роурк» и чувствовать, что я заслужила произнести его.

Она стояла перед ним, глядя ему прямо в глаза. Губы её были плотно сжаты. Четкая линия рта подчеркивала её решимость, взгляд был полон страдания, нежности и какой-то отрешенности.

В его глазах она прочла застарелую боль, ставшую частью его самого.

— Доминика, если бы я сказал тебе сейчас, чтобы ты немедленно расторгла свой брак, забыла о мире и его страданиях, о моей борьбе, не чувствовала бы злобы, озабоченности, надежды — просто жила бы для меня, потому что ты нужна мне — как моя жена, моя собственность…

Он увидел в её лице то, что она увидела в его, когда сказала ему о своем замужестве; но он не был испуган и спокойно наблюдал за ней. Через некоторое время она ответила:

— Я бы сделала, как ты хочешь.

— Теперь ты видишь, почему я не говорю этого? Я не стану тебя останавливать. Я люблю тебя, Доминика. Она закрыла глаза. Он продолжал:

— Ты бы предпочла не слышать этого сейчас. Но я хочу, чтобы ты это слышала. Нам никогда не нужно было ничего говорить друг другу, когда мы были вместе. Но это — на то время, когда мы не будем вместе. Я люблю тебя, Доминика. Ты нужна мне как жизнь, как воздух, который я вдыхаю своими легкими. Я ничем не жертвовал для тебя, не щадил тебя, но я отдавал тебе себя, свою потребность в тебе. Только так ты хочешь, чтобы тебя любили. И только так я хочу, чтобы любили меня. Если бы ты вышла замуж за меня сейчас, я бы стал для тебя всем, всей твоей жизнью. Но тогда я бы не хотел тебя. Да и ты бы себе не нравилась — и твоя любовь ко мне была бы недолговечной. Чтобы сказать: «Я люблю тебя», человек должен сначала уметь сказать «Я». Если бы я настоял на твоем приходе ко мне сейчас, я бы сломал твою жизнь. Вот почему я тебя не удерживаю. Я отпускаю тебя к твоему мужу. Я не знаю, как я проживу сегодняшний день, но я проживу. Я хочу тебя такую же цельную, какой я сам, и какой ты выйдешь из битвы, которую ты для себя выбрала.

По напряженной размеренности его слов она чувствовала, что ему было труднее говорить, чем ей слушать.

— Ты должна научиться не бояться мира. Не быть зависимой от него. Не чувствовать себя уязвленной — как там, в суде. Я должен дать тебе научиться этому. Я не могу помочь тебе. Ты должна сама постичь все это. А когда ты все поймешь, ты вернешься ко мне. Они не уничтожат меня, Доминика. И тебя не уничтожат. Ты победишь, потому что ты выбрала самый сложный способ борьбы за свое освобождение от мира. Я буду ждать тебя. Я люблю тебя. Я говорю это на все те годы, которые нам придется ждать. Я люблю тебя, Доминика.

Он поцеловал её и отпустил.

Утром следующего дня Кэтрин ждала Питера к 10 часам, как они условились. Питер забыл о ней и обо всем, что с ней было связано.

В полдень пришла Доминика.

— Прости, — сказала она, — что я нарушила обычай: ты не перенес меня через порог.

Доминика перевезла свои вещи, и в квартире стало тесно. Питер хотел снять другую квартиру, но она не позволила ему. С матерью Китинга у нее сразу же установились холодные отношения, и впоследствии мать была вынуждена уехать от них.

Франкон сердечно поздравил Китинга. Он сказал, что теперь хочет передать все дела фирмы ему, а сам собирается уйти на пенсию. Вечером Франкон пришел к Китингу. Взглянув на Доминику, он удивился. В её глазах уже не было прежней насмешки, в них было понимание. Она поцеловала его в лоб. Он сказал:

— Доминика, как ты, должно быть, несчастна…

— Ну что ты, папа? Как ты можешь так говорить? — засмеялась она.

Весь вечер приходили и уходили гости. Наконец, они остались одни. В постели, когда он лежал удовлетворенный, подле её неподвижного, словно неживого тела, он, так надеявшийся хоть в этом проявить свою власть над ней, прошептал:

— Черт бы тебя побрал! Кто это был?

— Говард Роурк.

— Ладно, — огрызнулся он, — можешь не говорить, если не хочешь!

Он увидел её запрокинутую голову и просветленное лицо, когда включил свет. Глядя в потолок, она тихо сказала:

— Питер, если я могла сделать это, я теперь могу все.

— Если ты думаешь, что я буду часто беспокоить тебя по этому поводу…

— Так часто, как тебе захочется, Питер.

На следующее утро Доминика получила от Тухи букет цветов. Днем она позвонила ему и пригласила на обед.

За столом говорил, в основном, Китинг.

— Как это чудесно, Элсворс, мой лучший друг и моя жена. Ведь это она настояла, чтобы ты пришел. А мне казалось, что вы друг друга недолюбливаете. Зато теперь я счастлив — мы трое вместе.

— Итак, ты решила вернуться на круги своя, Доминика, — сказал Тухи, когда они ненадолго остались одни.

— Да, Элсворс.

— Больше не будешь молить о пощаде? Ведь все твое выступление на процессе, было именно мольбой, не так ли?

— Думаю, что больше это не понадобится.

— Я восхищаюсь тобой, Доминика. Как тебе нравится замужняя жизнь? Я думаю, Питер не так уж плох. Он, конечно, наверняка уступает человеку, о котором мы оба сейчас думаем, но которого тебе никогда не удастся завоевать.

Она искренно удивилась:

— О ком ты говоришь, Элсворс?

— Дорогая, зачем теперь притворяться? Ты была влюблена в Роурка с того момента, как увидела его у Холькомбов. Ты хотела спать с ним, но он даже плюнуть в твою сторону не захотел — отсюда все твое последующее поведение.

— Ты действительно так думал?

— А разве об этом было трудно догадаться? Роурк — как раз тот человек, который мог бы тебе понравиться. Но он даже не подозревает о твоем существовании.

— Я переоценила тебя, Элсворс.

Перед уходом Тухи предложил взяться за перестройку Храма Стоддарда:

— Немного вульгарности, Питер, и все будет в порядке.

Китинг согласился.

Статуя Доминики была продана. Никто не знал, кто купил её. Она была куплена Элсворсом Тухи.

Content

АЙН РЭНД
ИСТОК

Часть 2. Элсворс Тухи.