Аманда Маккейб

Зимняя королева

Глава 1

Декабрь, 1564 год

«…Мы глубочайше надеемся, что когда-нибудь при дворе Вы поймете всю опрометчивость своих поступков и порадуетесь, что, к счастью своему, избежали этой не достойной Вас пары. Королева удостоила нашу семью великой чести, приняв Вас одной из своих фрейлин. Вы получили возможность службой ее величеству вернуть доброе имя себе и нашей семье. Найти то, что действительно сделает Вас счастливой. Не разочаруйте ее, не обманите ее ожиданий и наших надежд».

Леди Розамунда Рамси скомкала письмо отца и откинулась на подушку качающегося экипажа. Если бы только она могла выбросить из головы слова отца! Стереть из памяти все, что произошло после тех сладких, теплых дней лета… Неужели миновал всего лишь месяц? Он был долгим, этот месяц, как годы, бесконечные годы, в течение которых она старела, превращаясь в свои девятнадцать лет в старуху, не уверенную ни в себе, ни в своих желаниях.

Дрожа от холода, Розамунда сунула скомканное письмо в вышитую сумочку. Ее мысли вернулись к Ричарду, к их признанию в своих чувствах друг к другу и к тем минутам, когда они украдкой целовались в тени цветущей живой изгороди. Он даже не попытался увидеть ее, когда родители разлучили их.

А теперь ее отсылают из фамильного замка, выгоняют из родного дома и заставляют прислуживать королеве. Без сомнения, ее родители уверены, что она отвлечется в шумной атмосфере королевского двора, как капризный ребенок, которому подсунули блестящую безделушку. Они думали, что при покровительстве королевы Елизаветы да в роскошных новых платьях Розамунда найдет себе другую, лучшую пару, более подходящую имени и богатству семьи Рамси. Кажется, они уверены, что в глазах юной леди все красивые лица одинаково хороши.

Но как плохо они знали ее! Они думали, что она застенчивая, робкая мышка. Но она может стать львицей, когда знает, чего хочет! Розамунда раздвинула занавески, всмотрелась в проплывающий мимо пейзаж. Стремление родителей избавиться от нее было столь велико, что они выпроводили ее сразу же, как получили письмо королевы, — в самый разгар зимы. Вдоль промороженной колеи стояли голые деревья, простирая ветви к серому небу. Хорошо еще, что не идет снег, только белые сугробы лежат вдоль дороги комковатыми кучами.

Ледяной ветер свистел в вершинах голых деревьях и пронизывал до костей. Эскорт Розамунды — вооруженные всадники и ее служанка Джейн в повозке с багажом — молчаливо ежились в плащах.

Лондон. Он казался недостижимой целью. Дворец на Уайтхолл с его теплыми каминами был только мечтой, как и уютная гостиница. Реальностью оставались эта тряская, ухабистая дорога, грязь да пронизывающий холод, который проникал через ее подбитый мехом плащ и шерстяное платье.

Розамунду охватывала замогильная печаль одиночества. Она потеряла родителей, дом, потеряла Ричарда и любовь, которая, как она думала, была взаимной. Теперь она стояла лицом к лицу с новой жизнью в новом месте, о котором мало что знала; в таком месте, где нельзя потерпеть неудачу, хотя бы из страха, что ее больше никогда не пустят домой.

Она глубоко вздохнула и почувствовала, как морозный воздух взбодрил ее. Она — Рамси! А Рамси не знают неудач! Они пережили смену пяти монархов, Тюдоров, и остались невредимы, с титулом и подобающим ему богатством. И она, Розамунда, сможет ужиться в свите королевы, не ввязываясь в бесчисленные интриги.

Может быть, к ней приедет Ричард и докажет ей свою любовь, спасет ее. Нужно только придумать, как убедить родителей, что он достойная ей пара.

Она высунулась из экипажа, посмотрела на повозку, громыхавшую за ней. Джейн сидела среди сундуков, ящиков и тюков, совсем серая и больная на вид. Прошло много часов с тех пор, как они выехали с постоялого двора, и даже Розамунда, в меховом плаще и на мягких подушках, продрогла. Почувствовав себя эгоисткой, она сделала знак суровому капитану сопровождения, что надо остановиться.

Джейн заторопилась, чтобы помочь ей сойти на землю.

— О, миледи! Да вы совсем замерзли! — выдохнула она, суетясь с белой шерстяной накидкой и перчатками Розамунды. — Неподходящее время для путешествий, нечего тут и говорить.

— Истинная правда, Джейн, — ответила Розамунда. — Ничего, скоро будем в Лондоне, и, несомненно, ни у кого нет дома теплее, а стола обильнее, чем у королевы. Только представь себе — пылающий камин, жареное мясо, вино, сладости, чистая постель, толстое одеяло…

— Если только мы доживем, чтобы все это увидеть, моя леди, — вздохнула Джейн. — Зима больно лютая. Не припомню такой!

Розамунда оставила служанку расправлять подушки в экипаже, а сама направилась в заросли деревьев сбоку от дороги. Она сказала Джейн, что отойдет по нужде, но на самом деле ей хотелось побыть одной, походить по твердой земле.

Она почти пожалела, что рискнула сойти с дороги, когда ноги начали проваливаться в мокрые сугробы и скользить на промерзших лужах. Деревья стояли совсем голыми, но росли часто, и она скоро потеряла из виду свой отряд. Ветви деревьев окружали ее, как волшебные заросли из сказки, из нового странного мира, в котором она оказалась совсем одна. И не было нигде отважного рыцаря, который прискакал бы и спас ее.

Розамунда откинула капюшон, сняла с головы сетку, распустив роскошные серебристо-платиновые волосы. Подхваченные холодным ветром, они рассыпались по плечам ее тяжелого плаща. Она подняла лицо к небу, всматриваясь в серые клубящиеся облака. В Лондоне не будет такой благословенной тишины. Там не услышишь даже собственные мысли, не то что свист ветра или шорохи голых ветвей.

Ей послышался смех. Смех?! Розамунда нахмурилась, напряженно прислушиваясь. Может, она забрела в сказку, в мир фей и лесных духов? Да нет же! Нет! Вот опять смех и голоса! Розамунда, как зачарованная, пошла на эти веселые притягательные звуки…

Она вышла из леса и сразу увидела сцену из другого мира, другой жизни. Перед нею расстилался огромный замерзший пруд — круг сверкающего серебряного льда. На его берегах горели костры, выбрасывая к небу золотисто-красные языки пламени и клубы ароматного дыма и посылая приятные волны тепла к замерзшим щекам Розамунды.

И там, у костра, были люди! Четверо — двое мужчин и две дамы — в бархате и мехах. Они смеялись и болтали в тепле костра, пили из кубков вино и жарили на вертелах мясо. А в середине пруда на коньках плавно скользил еще один мужчина! С истинным изумлением смотрела Розамунда, как он вращался, грациозно изогнувшись: его худощавое тело в черном бархатном камзоле и черных бархатных бриджах двигалось все быстрее и быстрее. Пока она, как загипнотизированная, смотрела, вращение замедлялось, и вот он замер неподвижно, как зимний бог на льду!

И весь холод, ветер и гонимые им облака затихли вокруг этого одного человека.

— Энтон! — крикнула одна из леди, аплодируя. — Ты изумителен!

Мужчина на льду изящно поклонился и расслабленно, зигзагом покатил к берегу.

— Да, да. Энтон у нас изумительный, — согласился господин у костра, с низким голосом, с каким-то славянским акцентом. — Изумительный павлин, который обязательно должен продемонстрировать перед леди свои цветастые перья.

Катавшийся на коньках в центре пруда мужчина расхохотался, подъезжая к заснеженному берегу, сел на поваленное дерево, чтобы отстегнуть коньки, локон темных волос упал на лоб.

— Уверен, что я расслышал в твоем голосе зависть, Иоганн. — Глубокий голос Энтона был окрашен мелодичным северным акцентом. Он даже не запыхался от своих выкрутасов на льду.

Иоганн саркастически фыркнул:

— Завидовать вашему обезьяньему кривлянию на коньках?! Не сказал бы.

— О! Уверена, Энтон искусен не только в катании на коньках, — проворковала высокая и поразительно красивая, с черными волосами, леди. Она наполнила вином кубок и, колыхая роскошными бархатными юбками, поднесла его Энтону. — Не так ли?!

— В Стокгольме джентльмены никогда не возражают дамам, леди Эссекс, — ответил тот, поднимаясь с бревна, чтобы принять предложенный ему кубок, и улыбаясь ей поверх золоченого ободка.

— А что еще делают в Стокгольме? — спросила она с кокетливыми нотками в голосе.

Энтон рассмеялся и сделал большой глоток вина. Он повернулся, и Розамунда вынуждена была признать, что он, в самом деле, красив. Вовсе не павлин, очень уж простой костюм на нем и нет сверкающих драгоценностей, только жемчужина в ухе! И хотя совсем не такой, как Ричард, — тот светловолосый, румяный, мускулистый англичанин, — но, бесспорно, красив.

Ростом он был выше среднего, худощавый, черные как вороново крыло волосы обрамляли его лицо с высокими, резко очерченными скулами и сверкающими черными глазами. И в глазах этих отразилось изумление, когда он увидел Розамунду. Он вернул пустой кубок леди и решительно направился к ней. Розамунда хотела скрыться в деревьях, но ноги ее будто примерзли к земле. Она не могла ни пошевелиться, ни даже отвести от него взгляда.

— Так, так, — улыбнулся он уголками чувственного рта. — Кто это тут у нас?!

В полном смятении, чувствуя себя дурочкой, Розамунда, наконец, развернулась и побежала к своему экипажу, а изумленный смех Энтона летел за ней.

Глава 2

— Почти приехали, леди Розамунда, — крикнул капитан гвардейцев. — Впереди городские ворота!

Розамунда медленно вынырнула из полного оцепенения в смутное, полусонное состояние, в которое ее загнали холод, усталость и… мысли о таинственном Энтоне — черноволосом красавце, грациозно вращавшемся на льду пруда. Она его видела или он ей только пригрезился?!

Она раздвинула занавески кареты и всмотрелась в серый день. Пока она дремала да корила себя, они оставили позади сельскую местность и въехали в совершенно новый мир, беспокойный, переполненный толпами народа, шумный мир Лондона. Ее маленькая свита миновала ворота и влилась в безбрежный поток людей, которые куда-то торопились по своим делам. Телеги, кареты, лошади, мулы и пешеходы двигались по булыжной мостовой с криками, воплями, лязгом, которые слились в ее ушах в непонятную какофонию звуков.

Розамунда не была в Лондоне с детства. Ее родители предпочитали свое графство, а в тех редких случаях, когда отец должен был появиться при дворе, он ездил туда один. Но естественно, воспитывалась она в духе космополитического двора королевы Елизаветы и всего того, что касалось манер, танцев, светской беседы и музыки.

После уединенных аллей и рощ все, что она видела сейчас в Лондоне, было поразительно, и Розамунда зачарованно смотрела вокруг.

Они медленно продвигались по узким улочкам. Неяркий свет становился еще тусклее из-за высоких, стоящих вплотную зданий. Остроконечные крыши почти смыкались высоко над улочками. Окна магазинов в нижних этажах были открыты, а их прилавки завалены прекрасными товарами: лентами, перчатками, золотыми и серебряными украшениями, книгами в прекрасных кожаных переплетах, которые манили ее больше всего.

И запах! Розамунда прятала нос в меховой подкладке своего плаща. Сточная канава, тянувшаяся посреди улицы, почти замерзла, но оставались ядовитые испарения гнилых овощей, лошадиного помета, помойных ведер, которые выплескивали прямо из открытых окон. И все это смешивалось с ароматом жареного мяса, подслащенных орешков, сидра и печного дыма. Все толкались, прокладывая себе путь, торопясь по делам, скользя на булыжниках и замерзшей грязи. Путники слишком устали или замерзли, чтобы раздражаться на стайки нищих. Несколько оборванцев прильнули к карете Розамунды, но ее охрана отогнала их.

— Прочь, рвань! — прорычал капитан. — Леди из свиты королевы!

«Из свиты королевы… — улыбнулась про себя Розамунда, — а таращит глаза по сторонам, как молочница». Она плюхнулась назад на подушки, сразу же вспомнив, зачем она здесь. Уайтхолл приближался.

Она достала из расшитой дорожной сумки зеркальце. То, что она в нем увидела, вызвало в ней смятение. Ее волосы, прекрасные серебристые, почти платиновые локоны, которые никогда не хотели укладываться в прическу, выбились из-под сетки для волос.

Ее щеки были ярко-красными от мороза, а вокруг голубых глаз пролегли темные круги от многих бессонных ночей. Она выглядела как дикарка из леса, а не как утонченная леди!

— Да, тщетны надежды моих родителей, что я найду себе достойную пару при дворе, — пробормотала она, поправляя волосы. Она надела поверх сетки для волос бархатную шляпку с перьями, разгладила перчатки на руках.

Приведя себя в порядок, насколько было возможно, она снова выглянула наружу. Они наконец-то выехали к дворцу на Уайтхолл.

Большая часть обширного дворцового комплекса, спрятанная за стенами и передними галереями, была скрыта от глаз. Но из книг и рассказов отца Розамунда знала, что за ними — огромные залы для званых и торжественных обедов, пиршеств; дворцовые комнаты и кабинеты, роскошные спальни, живописные сады с лабиринтами аллей, фонтанами и ухоженными клумбами. И кругом роскошно одетые, подсматривающие, сплетничающие придворные.

Она дышала глубоко, пытаясь думать о Ричарде и хоть, о чем-нибудь еще, лишь бы не о том, что ждет ее за этими стенами.

— Леди, мы прибыли, — сказал капитан.

Она открыла глаза, увидев его возле своего неподвижного экипажа, и Джейн рядом с ним. Она кивнула и протянула руку, позволяя ему помочь ей выйти из кареты.

В какой-то момент ей показалось, что земля качается под ногами, — расшатались тротуарные плиты. Ветер здесь, у подножия лестницы, которая вела от узкой аллеи парка Святого Джеймса к началу длинного скрытого портика королевской галереи, был холоднее. А вонь здесь была намного слабее, что уже воспринималось как благо.

— О, миледи, — суетилась Джейн, разглаживая плащ на Розамунде, — ваша одежда так помялась.

— Неудивительно, — отвечала Розамунда. — После такого путешествия.

С того момента, как она увидела Энтона на льду, у нее возникло ощущение, что она погружается в новую, незнакомую жизнь, которую совершенно не понимает.

Она услышала шаги — спокойные, неторопливые, — подняла глаза и увидела даму, спускающуюся по лестнице. Ее темно-зеленое шерстяное платье с миниатюрным желтым жабо вокруг шеи и желтым шелком, видневшимся в разрезах рукавов, было роскошным! Каштановые, с проседью волосы дамы были убраны под зеленый чепец, а бледное, морщинистое лицо настороженно, как у тех, кто долго находится при дворе.

«И мне надо быть такой же, — подумала Розамунда, — настороженной и бдительной».

Сейчас она чувствовала себя мышкой, но хорошо знала, как много при дворе мышеловок.

— Леди Розамунда Рамси? — спросила дама. — Я Бланш Перри, вторая камеристка ее величества. Добро пожаловать в Уайтхолл.

Теперь Розамунда заметила на поясе миссис Перри полированный кошель для ключей. Розамунда слышала, что Бланш Перри — фактически первая камеристка королевы, потому что Кэт Эшли, которая официально носила этот титул, очень стара и больна. Дамы Перри и Эшли были с королевой с самого ее детства и знали все, что происходило при дворе. Ни в коем случае нельзя было хоть чем-то заслужить их неблагосклонность.

Розамунда сделала глубокий реверанс, надеясь, что усталые ноги ее не подведут.

— Здравствуйте, миссис Перри. Для меня высочайшая честь быть здесь!

Бледные губы Бланш Перри тронула улыбка.

— Вы должны быть достойны ее. Мы вас изрядно загрузим, леди Розамунда, на рождественские торжества. Королева приказала, чтобы к празднику все было украшено.

— Я очень люблю Рождество, миссис Перри, и мечтаю о том, чтобы служить ее величеству.

— Ну и прекрасно. Я получила распоряжение представить вас ей прямо сейчас.

— Сейчас?! — испугалась Розамунда.

Она должна предстать перед королевой такой растрепанной! Она взглянула на Джейн, которую тоже охватил ужас. Джейн неделями планировала, в каком платье, с какими рукавами, с какой прической должна Розамунда предстать перед королевой Елизаветой.

Миссис Перри подняла брови:

— Как я сказала, леди Розамунда, сейчас очень напряженное время года. Ее величество желает, чтобы вы сразу же начали свою службу.

— К-к-конечно, конечно, миссис Перри. Как пожелает ее величество.

Миссис Перри кивнула, повернулась и пошла вверх по лестнице.

— В таком случае не последуете ли вы за мной? Ваших слуг устроят.

Розамунда ободряюще кивнула Джейн и поспешила за миссис Перри. Этот конец галереи был тихим и пустынным. Темные драпировки на стенах поглощали звуки как извне, так и изнутри. Мимо торопливо прошли несколько человек, но они, по-видимому, были сосредоточены на своих заданиях и не обратили на нее никакого внимания.

Они пересекли дорогу, идущую через ворота зубчатой башни Гольбейна, и вошли во дворец. Широкие окна выходили на засыпанную снегом арену для турниров. Сверкал голубизной и золотом арочный потолок, излучавший тепло в этот сумрачный день; пол был утеплен ковром с богатым рисунком, который скрадывал звуки шагов.

У Розамунды разбежались глаза, она не знала, на что смотреть. Придворные — в атласе и бархате — стояли у окна, переговариваясь вполголоса. Их слова и смех эхом отражались от стен. Они с любопытством посмотрели на Розамунду, когда она проходила мимо.

И были там мириады сокровищ — гобелены и картины, портреты королевы и ее семьи, голландские натюрморты, изобилующие цветами и фруктами. Множество разных диковинок, собранных за долгие годы многими монархами и выставленных в застекленных шкафчиках: заводные часы в виде эфиопа, который скакал на носороге; бюсты Цезаря и Аттилы — вождя гуннов; минералы и камеи; вышитая карта Англии, которую сделала одна из многочисленных мачех королевы Елизаветы…

Но у Розамунды не было времени рассмотреть хоть что-то из сокровищ. Миссис Перри быстро вела ее дальше, в другой коридор, тихий и мрачный после сверкающей галереи. Вдоль коридора тянулись двери.

— Некоторые дамы королевы спят здесь, — пояснила миссис Перри.

Всюду бурлила жизнь: роскошно разодетые придворные; гвардейцы королевы в красно-золотых мундирах; слуги, снующие с корзинами, свертками и подносами.

— А тут личные покои самой королевы, — говорила миссис Перри, кивая придворным, мимо которых они проходили. — Если ее величество пошлет вас к кому-нибудь с поручением, то вы, скорее всего, найдете всех здесь, у личных апартаментов королевы.

Розамунда окинула взглядом людей, играющих в карты за столами.

— Как же здесь разберешься, кто из них кто? — пробормотала Розамунда.

Миссис Перри рассмеялась:

— О! Поверьте мне, леди Розамунда, очень скоро вы разберетесь, кто есть кто.

Из дверей ближайшей комнаты вышел джентльмен — высокий, стройный и темноволосый, в атласном камзоле переливчато-синего цвета. Он ни на кого не взглянул жгуче-черными глазами, но все мгновенно перед ним расступались.

— И это тот, кого вы должны узнать прежде всех других, — заметила миссис Перри. — С этой осени — граф Лестерский.

— Правда?! — Розамунда оглянулась через плечо, но темная фигура уже скрылась. Выходит, сейчас она видела небезызвестного Роберта Дадли, самого влиятельного при дворе королевы Елизаветы. И явно чем-то недовольного.

— Он — прекрасный джентльмен, но в последнее время на него свалилось столько неприятностей!

— Это так, — согласилась Розамунда. Она бы подумала, что он переживает недавнюю, довольно странную смерть своей жены. — Это из-за…

— Скоро вы все услышите, я уверена, — строго прервала ее миссис Перри. — Идемте.

Розамунда последовала за ней через другую комнату — поменьше, заставленную прекрасными музыкальными инструментами, — в кабинет, который, судя по всему, предназначался для обедов. У стен, отделанных полотняными панелями, стояли красивые резные столы, мягкие стулья и буфеты с посудой. Розамунда мельком увидела шкафы, наполненные книгами, но ее быстро повели через пустой королевский кабинет — прямо в спальню королевы.

И напряженные нервы Розамунды, расслабившиеся было от любопытства при виде сокровищ и самого лорда Лестера, снова натянулись струной. Она вцепилась в край своего мехового плаща и молилась, чтобы не упасть в обморок.

Спальня королевы была небольшой и сумрачной, всего с одним сводчатым окном, завешанным красной бархатной портьерой. В камине горели дрова, потрескивая и отбрасывая вокруг красно-оранжевые отблески. В спальне доминировала кровать, резное сооружение с витиеватой инкрустацией из экзотических пород дерева, установленное на помосте, с горой бархатных и атласных подушек и стеганых одеял. Балдахин из черного бархата и парчи был раскрыт, и занавеси закреплены толстыми золочеными шнурами. У окна — туалетный столик, заставленный бутылочками и баночками из прекрасного венецианского стекла, а за ними — лакированная шкатулка. Беспорядочно располагались несколько стульев, на которых сидели леди в черных, белых, золотых и зеленых атласных и бархатных платьях. Они спокойно шили что-то или читали, но все заинтересованно подняли глаза, когда вошла Розамунда.

У окна за маленькой конторкой что-то писала сама королева Елизавета! Сейчас, в тридцать один год и свой шестой год правления Англией, она была молода и привлекательна! Ее золотисто-рыжие волосы, зашпиленные и убранные под чепец из красного бархата, украшенного жемчугом, сияли, как солнце, в сумрачном свете. Она выглядела совсем как на портрете: бледная кожа, острый подбородок… Уголки ее рта — бутона розы — опускались вниз. Но портреты, холодные и отдаленные, не могли передать ауру высочайшей энергии, которая окутывала ее, как яркая пылающая мантия. Они не могли передать способности ее темных глаз видеть насквозь, точно таких же темных глаз, какие улыбались с портрета Анны Болейн, который висел прямо над кроватью королевы.

Королева Елизавета подняла глаза.

— Должно быть, леди Розамунда? — произнесла она мягким глубоким властным голосом. — Мы ждали вас.

— Ваше величество! — выдохнула Розамунда, делая глубокий реверанс. К ее великому облегчению, и слова, и поклон получились безупречными. — Мои родители посылают вам свой глубочайший поклон. Для всех нас величайшая честь служить вам!

Елизавета кивнула, медленно поднялась. На ней были тяжелое платье и свободная мантия, малиновая с золотом. День был холодным, и обрамленный мехом воротничок был запахнут и зашпилен жемчужной брошью. Она подошла, протянула руку, и Розамунда быстро поцеловала ее, и тут же, к ее великому потрясению, Елизавета взяла ее за руку и притянула к себе. Она пахла лавандовым мылом и цветами.

— Мы рады видеть вас при дворе, леди Розамунда, — произнесла королева, внимательно рассматривая ее. — Мы надеемся, вам не терпится помочь нам повеселиться.

Розамунде было не до веселья, но сейчас, под твердым взглядом королевы, она согласилась бы с чем угодно.

— Конечно, ваше величество.

— Вот и славно, — произнесла королева. — Моя дорогая Кэт Эшли нездорова и, кажется, все больше и больше живет воспоминаниями о былом. Я хочу напомнить ей о веселье на праздниках в дни ее юности.

— Я надеюсь, что смогу быть полезной, ваше величество.

— Уверена, что сможете. — Королева отпустила ее руку и вернулась к своей конторке. — Скажите, леди Розамунда, вы хотите замуж? Вы и вправду прехорошенькая… И юная. Вы приехали к моему двору, чтобы подыскать себе красивого супруга?!

— Нет, ваше величество, я приехала сюда не за мужем, — искренне ответила она.

— Более чем рада слышать это, — отозвалась королева Елизавета, положив изящные руки поверх бумаг. — Мне нужны абсолютная преданность и честность. В противном случае возникнут неприятные последствия, которые прочувствовала моя своенравная кузина Катерина.

Розамунда тяжело сглотнула, вспомнив слухи, дошедшие даже до их замка, о Катерине Грей, тайно вышедшей замуж за лорда Хартфорда. Бедняжке пришлось рожать ребенка в Тауэре. Закончить так же Розамунда определенно не хотела!

— Я хочу служить только вашему величеству, — совершенно искренне ответила она.

— И будете! Начиная прямо с этого вечера. У нас намечается званый обед в честь шведской депутации, и вы будете в нашей свите.

— Званый обед?! Сегодня?! — Розамунда снова сделала реверанс. — Да, ваше величество.

Елизавета, наконец, отвела от Розамунды испытующий взгляд и вернулась к своему письму.

— Вам надо отдохнуть. Мисс Перси, одна из наших фрейлин, покажет вам вашу комнату.

К Розамунде быстро подошла леди, невысокая милая бойкая брюнетка в белом шелке и черной бархатной мантии без рукавов.

Розамунда сделала реверанс.

Елизавета жестом разрешила ей идти, и Розамунда последовала за другой девушкой в присутственную залу.

— Я Анна Перси, — сказала девушка, беря Розамунду за руку, будто они знали друг друга много месяцев, а не минуты.

У Розамунды не было сестер и близких подруг. Она не знала, как ей принимать радушие мисс Перси, но все же было приятно почувствовать, что ты не совсем одинока при дворе.

— А я Розамунда Рамси, — ответила она, не зная, что еще сказать.

Когда они вышли из апартаментов королевы в коридор, Анна сказала:

— Я знаю, теперь мы целыми днями только и будем говорить, что о тебе.

— Говорить обо мне?! — изумилась Розамунда. — Я никогда не бывала при дворе. Но если бы и была, моя жизнь такая скучная в сравнении с тем, что здесь происходит.

— Скучная?! — Анна фыркнула совсем не как леди. — О, Розамунда, мы будем говорить о тебе, потому что не видели нового лица долгие месяцы. Мы очень рассчитываем, что ты расскажешь нам какие-нибудь новые истории или сплетни.

— Сплетни?! — рассмеялась Розамунда. Она вспомнила долгие дни в фамильном замке, часы, проведенные за шитьем, чтением, игрой на лютне, придумыванием безрассудных планов, как бы встретиться с Ричардом. — Я клянусь, что жизнь в деревне много скучней, чем при дворе.

— Пожалуй. В поместье моего брата я даже с овцами разговаривала, чтобы слышать свой голос.

— Расскажи мне, как надо вести себя при дворе, — попросила Розамунда. — Может быть, тогда и старые истории покажутся свежими.

— Ну, это я могу прямо сейчас. Обязанностей у фрейлин не так уж много. Мы гуляем с королевой в саду, ходим с нею в церковь, стоим у ее шлейфа, когда она принимает иностранных посланников. Мы вместе с ней шьем, читаем и… уворачиваемся, когда она в дурном настроении бросает в нас туфли.

— Не может быть! — Розамунда от удивления открыла рот.

Анна серьезно кивнула:

— Спроси Мэри Хауард, откуда у нее вмятина на лбу. А она — дочь двоюродного дедушки королевы! Но так бывает только в прескверные дни. Обычно она просто не видит нас!

— Если у нас так мало обязанностей, то, что делать в свободное время?

— Наблюдать, естественно. И учиться.

Анна остановилась у одного из арочных окон галереи. Под ними раскинулся изысканный сад; аккуратные, посыпанные гравием дорожки вились между квадратными клумбами, огороженными низенькими оградками. Фонтаны не работали, отключенные на зиму; цветы и зеленая растительность покоились под легким покровом снега и инея.

Но недостатка ни в красках, ни в оживленности не было. Извилистой змеей по дорожкам тек поток людей, их бархат и меха радовали глаз разноцветьем.

Розамунда увидела графа Лестера; его черные волосы блестели в сером свете дня. Он стоял в группе господ, одетых скромнее его. Даже с большого расстояния Розамунда видела гнев на его смуглом красивом лице.

— На этот рождественский сезон у нас будет не меньше трех важных депутаций, — сказала Анна, — и все они не выносят друг друга. Интересно будет смотреть, как они борются за внимание ее величества. — Она понизила голос до доверительного шепота. — Они могут попытаться уговорить тебя, чтобы ты представила их дело королеве.

— Ты имеешь в виду подкуп?! — шепотом спросила Розамунда.

— Что же еще! — Анна вытянула руку, чтобы показать прекрасный жемчужный браслет. — Только будь очень осторожна, выбирая, к кому примкнуть, с кем иметь дело.

— А как я узнаю?

— Вон там видишь? Это австрийцы. — Анна показала в конец сада, где толпились господа в незамысловатых черных и серых одеждах. — Они здесь, чтобы представить своего претендента на руку королевы. Правда, они сейчас как новые испанцы с тех пор, как король Филипп отстал от нас и женился на своей французской принцессе. Всерьез их никто не воспринимает, кроме них самих. А они настроены очень серьезно.

— А кто еще?

— Вон те — шотландцы. — Анна показала в другой угол сада.

Шотландцы были в модных шелках под цвет их драгоценностей: пурпурном, зеленом и золотом. Еще бы, они служили у самой модной королевы — Марии Шотландской!

— Вот тот — главный у них — сэр Джеймс Мелвилл и его помощник, секретарь Майтланд. И кузен Майтланда, господин Макинтош, — тараторила Анна. — Самые высокие и с рыжими волосами. Они кажутся легкомысленнее, беспечнее австрийцев; они танцуют и играют в карты каждую ночь. Кажется, они нравятся ее величеству. Но я бы не была чересчур открытой и искренней с ними.

— А что так? И почему они здесь? Не могут же они здесь устраивать свои брачные дела.

— Напротив. Королева Шотландии очень озабочена перспективами своего брака.

Розамунда посмотрела вниз, на шотландцев в саду.

— Она подыскивает английскую пару? После супружества с королем Франции.

— Может быть. Но королева Елизавета сделает свой выбор. Решит сама!

— Что ты имеешь в виду?

Анна наклонилась ближе, понизив голос до шепота так, что Розамунда едва слышала:

— Королева Елизавета очень хочет, чтобы королева Мария получила в супруги Роберта Дадли. Говорят, поэтому она прошлой осенью сделала его графом.

— Не может быть! — задохнулась Розамунда. — А я-то думала, что королева сама…

— Мы тоже все так думали, — кивнула Анна. — Странная комбинация. Я уверена, что Мелвилл тоже так думает, потому и болтается тут вместо того, чтобы мчаться к королеве Марии с таким вариантом.

— Так вот почему граф ходит как грозовая туча?

— Естественно.

— А кто же тогда третья депутация? Они-то, какое отношение имеют к этим планам?

Анна развеселилась. Серьезность, с которой она говорила об австрийцах и шотландцах, мигом улетучилась.

— А, это совсем другое дело. Это шведы!

— Шведы?!

— Они опять привезли предложение руки от своего короля Эрика. Кажется, он очень нуждается в помощи могущественной жены. На него ведь две войны надвигаются — с Данией и с Россией. А может, и с Францией. Да еще собственный брат строит козни против него.

— Что-то не слышно было, что он — привлекательный претендент для замужества, — задумчиво протянула Розамунда.

— Поэтому его и отвергли два года назад.

— Почему же тогда она принимает их депутацию?

— Почему! Сама смотри. — Анна показала на компанию, вошедшую в сад.

Высокие, горделивые, с развитой мускулатурой под прекрасными камзолами и короткими меховыми накидками; могучие, как норвежские боги, переступающие порог Валгаллы. И в центре — самый красивый, интригующе таинственный Энтон.

Он нес свои коньки, перекинув их через плечо, и они сверкали серебром на черном бархатном камзоле. Плоская бархатная шапочка закрывала его черные волосы, а яркая улыбка светилась в серости дня. Обворожительная рыжеволосая леди, что была на пруду, держала его под руку и смотрела на него с таким восторгом, будто ее собственное дыхание зависело от его следующего слова.

«О Ричарде думай!» — охладила она себя, зажмурив глаза. Пытаясь вспомнить, как Ричард целовал ее, но у нее ничего не получалось, — видела она только Энтона, вращающегося на льду.

— Вот! Поэтому королева и держит их здесь, — улыбнулась Анна. — Они служат украшением двора.

Розамунда широко открыла глаза, наблюдая, как Энтон веселится с рыжеволосой леди, он стоял все там же, что-то нашептывая ей на ухо, а она прикрыла рот ладошкой, кокетливо смеясь.

— Шведы и австрийцы не терпят друг друга, — весело продолжила Анна. — Королеве пришлось строго-настрого запретить дуэли. Я уверена, что шотландцы уже что-то устроили, хотя никак не придумаю, что именно?! Вон тот, черноволосый, — Энтон Густавсен, — добавила Анна. — Говорят, он только наполовину швед. Мать у него англичанка. Он приехал не только от имени короля Эрика, но и по своим собственным делам. Дед оставил ему поместье в Суффолке, и он хочет заявить о своих правах. Очень доходное поместье. Но у него конфликт с кузиной из-за этой собственности.

— Представить себе не могу, чтобы такой мужчина с кем-то конфликтовал. Уверена, что он очарует любую дикую пташку, которая попадется ему в руки.

Анна бросила на нее острый взгляд:

— Ты уже встречалась с ним? Розамунда покачала головой: — Это мое впечатление.

— О! Будь осторожна. Тут, при дворе, внешность всегда обманчива. Никто не показывает свою истинную натуру, — единственный способ выжить!

— Вот как? Мне и с вами надо быть осторожнее, мисс Перси?!

— Конечно! — весело отозвалась Анна. — Видишь ли, моя семья очень старая, родовитая и богатая, но все они непоколебимые католики. Я здесь только из милости, потому что моя тетка — в подругах у королевы. Но для своих друзей я всегда достоверный источник забавных сплетен. Розамунда рассмеялась:

— Тогда скажите мне, мисс Достоверность, кто та леди с господином Густавсеном?

Анна снова выглянула из окна.

— Это Петиция, графиня Эссекс, кузина королевы. Ее муж воюет с ирландцами, но это не удерживает ее от того, чтобы веселиться при дворе. Идем, я покажу нашу комнату. Перед сегодняшним приемом у меня будет больше сплетен, которыми можно поделиться.

«Вечер, — подумала Розамунда, — предполагает быть любопытным».

Если она напишет об этом Ричарду, может, он пришлет ей ответ? Если получит письмо. То есть если она все еще хочет слышать о нем, в чем она уже не была уверена.

Анна повела ее назад, в один из тихих узких коридоров, где было очень темно, потому что окна отсутствовали, а свечи еще не зажигали. Розамунда подумала, что интриги двора уже заразили ее.

— Это зал Тайного совета, — шепнула Анна, показав на полуоткрытую дверь.

— Разве вам не интересно, что тут происходит? Что говорят? — шепотом же спросила Розамунда.

— Интересно. Но ее величество никогда не спрашивает нашего мнения о государственных делах. Хотя она и расспрашивает нас о придворных новостях, что почти тоже самое.

Она снова потащила Розамунду за руку в комнату, которая не могла быть ничем другим, кроме как жильем фрейлин: длинное узкое прямоугольное пространство с тремя кроватями у стен. Кровати были не такими большими и роскошными, как в спальне королевы, из темного дерева без инкрустации, застланы стегаными зелеными шерстяными и бархатными одеялами и завешены тяжелыми зелеными гардинами, расшитыми золотом. У каждой кровати было устроено что-то вроде шкафа для одежды и умывальник, а остальное пространство комнаты заполняли туалетные столики и зеркала.

У кровати в дальнем углу комнаты стояла Джейн и распаковывала сундуки Розамунды. Она суетилась и охала вокруг мятой одежды.

— О! Чудесно! — воскликнула Анна. — Твоя постель рядом с моей. Пошепчемся ночью! Теперь будет можно, после того как уехала Элеонора Мортимер.

— А что с нею случилось?

— Обычное дело. Забеременела, и ей пришлось с позором покинуть двор. Еще повезло, что не закончила в Тауэре, как бедная Катерина Грей! — Анна уселась на край своей постели. — Замужество без разрешения королевы принесет такие неприятности! О, Розамунда, тебе сегодня надо надеть эту юбочку. Очень миленькая!

Глава 3

— Она тебя хочет, Энтон, — посмеивался Иоганн Ульфсен с явной завистью в голосе.

Энтон смотрел, как Петиция Девере, графиня Эссекс, уходит по дорожке сада. Она неспешно оглянулась и поплыла дальше.

Молодая графиня, в самом деле, завлекала Энтона сверкающими глазами, поддразнивающей улыбкой и жалобами на долгое одиночество, потому что ее муж — где-то в Ирландии. Ему бы хотелось отвлечься от тяжкого задания, которое он выполнял при дворе Елизаветы Английской. Но Энтон и Петиция Девере хорошо понимали, для чего они тут. К тому же огромные голубые глаза захватили его воображение. Кто она, эта волшебная зимняя королева или фея? Почему убежала, растворилась в тумане и снеге раньше, чем он смог заговорить с нею? Как же ему теперь ее найти?!

— Ты слепнешь, когда натыкаешься на хорошенькую мордашку, — отплатил он Иоганну, но то же он мог бы сказать и о себе самом. — У графини на уме своя игра, и я в ней — просто пешка. — Он кивнул в сторону лорда Лестера, который стоял в другом конце сада, окруженный стайкой своих сторонников.

Леди Эссекс могла иметь серьезные виды на лорда Лестера, но он нацелился на куда больший приз. Интересно будет посмотреть, кто из них добьется своей цели. Но он может и уехать в свое английское поместье, принадлежащее ему по праву рождения. Или вернется в Стокгольм, ко двору эксцентричного короля Эрика и его честолюбивого мятежного брата. Но в любом случае он должен справиться со своим заданием здесь, или придется столкнуться с нежелательными последствиями.

Да, леди Эссекс привлекала, но с этим увлечением он бы справился. Если она уйдет, он и думать о ней забудет. Другое дело — та зимняя фея…

— Пешка не пешка, но ты должен взять, что она предлагает, — зудел Иоганн. — Без забав, которые сами идут нам в руки, тут со скуки одуреешь.

— Да, — подхватил Нильс Вернерсен, обводя взглядом обитателей заиндевевшего сада. — Королева никогда не примет короля Эрика. Она только играет с нами для забавы.

— А что лучше, — рассмеялся Энтон, — чтобы тобой играла королева или графиня, если уж наша судьба на это Рождество развлекать леди?!

— Я знаю судьбу и похуже, — пробурчал Иоганн, — к примеру, воевать с русскими.

— Лучше вести словесную войну с королевой, чем на морозных равнинах биться с царем Иваном и его варварскими ордами, — проворчал Нильс.

— Да, уж лучше мы пострадаем за Швецию здесь, среди одиноких и скучающих леди, — отозвался Энтон. — Они помогут весело провести Рождество.

— Но вы еще не сказали, предпочитаете ли служить прихотям графини или королевы?!

— Или еще какого-нибудь из вашего бесчисленного парада обожательниц?! — ухмыльнулся Нильс. Он смотрел на Мэри Хауард, которая стрельнула глазами в Энтона и быстро отвернулась, покраснев.

— Они все без ума от ваших грандиозных выкрутасов на льду, — с досадой вздохнул Нильс.

— А сейчас, когда Темза почти совсем замерзла, у вас появится еще больше таких возможностей, — добавил Иоганн.

Энтон засмеялся, он наслаждался редкими минутами на льду, когда тебя оставляют все мысли и остаются только движение и изумительное ощущение свободы.

Он покачал головой и, перебросив коньки через плечо, зашагал ко дворцу.

— Не забудьте о приеме, — крикнул он друзьям, — ее величество не жалует опоздавших!

— Так вы решили послужить забавой королеве?! — хмыкнул Нильс, вместе с Иоганном поторопившись за Энтоном.

Энтон рассмеялся:

— Боюсь, в таких делах у меня не хватает силы духа лорда Лестера. Я не смогу развлекать ее долго. Нет во мне и жертвенности Мелвилла или Майтланда: служить сразу двум королевам, шотландской и английской, довольно утомительно. Но если забавами в Грейтхолле мы можем продвинуть наши дела, то должны это сделать.

Он усмехнулся, похоже, что они его не поняли. Было бы неплохо, если бы он смог всегда держать всех в неведении относительно своих истинных намерений и мотивов.

Он развернулся и легко взлетел по каменной лестнице к галерее. В этот час огромный зал был почти пустым. Все расползлись по своим углам, подбирать наряд к предстоящему приему и обдумывать свой следующий ход в бесконечной игре придворной жизни. Ему надо было сделать то же. Он услышал, что его кузина прибыла на Уайтхолл, чтобы продумать ответный ход в споре за владение поместьем Брайони. Энтон еще не встречался со своим противником. А поместье было лакомым куском: никто не хотел упустить его без борьбы, и не имело значение, как распорядился их дед. И Энтон мог быть сильным противником! Для него поместье Брайони означало не просто дом, не только надел земли. Он был готов драться за него, даже если оружием турнирной схватки было очарование, флирт и… хитрость. Он повернул к выделенным для шведской депутации апартаментам, упрятанным среди хитросплетений коридоров Уайтхолла. И тут его внимание привлек всплеск смеха, тихий, приглушенный, но искрящийся, как золотая ленточка, вплетенная в серый день или мрачные мысли.

— Ш-ш-ш, — услышал он женский шепот, — это сюда, только надо побыстрее.

— Ой! Анна, я не уверена…

Энтон выглянул из-за угла и увидел две одетые в белое с серебром фигурки фрейлин, которые крались на цыпочках по узкому темному коридору. Одна из них была Анна Перси, миленькая бойкая брюнеточка, которая приковала к себе нежное внимание Иоганна. А с нею — его зимняя фея или королева? В первое мгновение он онемел, не смея поверить в то, что увидел! Он уже думал о ней как о мираже, лесном духе, сотворенном из снега и льда и не существующем в реальности.

Но это была она, и она, сдерживая смех, пробиралась на цыпочках по коридору дворца. Она оглянулась через плечо, и Энтон поспешил скрыться в спасительной тени. На какое-то мгновение ее плечи напряглись, и она замерла. Энтон испугался, что она заметит его, но Анна Перси потянула ее за руку, и они обе скрылись за углом.

Он смотрел на то место, где она только что была. Воздух здесь мерцал, будто звездочки поплясали какое-то мгновение и исчезли. Кто же она?!

Его размышления были прерваны топотом Иоганна с Нильсом.

— Куда ты так уставился? — спросил Нильс. Энтон мотнул головой, пытаясь стряхнуть волшебное видение.

— Мне показалось, что я кого-то здесь слышал.

— Может, одна из твоих обожательниц где-то притаилась, — засмеялся Иоганн.

Глава 4

Торжественный прием королевы состоялся не в Грейтхолле, а в небольшом салоне рядом. Мерцающие гобелены — сцены летней охоты и пикников — согревали стены с темными панелями, а в камине полыхал огонь; его красно-оранжевые отблески несли тепло и причудливый свет на позолоту потолка и великолепную посуду, бокалы и кубки на столах, покрытых парчовыми скатертями.

Два лютниста играли красивую мелодию, когда Розамунда устроилась на одной из скамеек с подушками, стоящими ниже королевского трона. Слуги в ливреях разносили большие наполненные блюда и разливали эль и благоухающие вина в кубки. Все вокруг казалось Розамунде одним огромным разноцветным вращением. Смех — навязчиво громкий, стук ножей по серебру, острые запахи вина, жареного мяса, древесного дыма и… цветочных духов.

Она сидела вместе с фрейлинами — в стайке зимних воробьев в серебристо-белых платьях, тихонько пила вино и прислушивалась к пикированию Анны с Мэри Хауард.

Королева возвышалась над толпой на троне. С одной ее стороны был австрийский посол Адам фон Зветкович, с другой — глава шведской депутации. Рядом со шведом — шотландец сэр Джеймс Мелвилл.

Черноволосого шведа здесь не было.

— Розамунда, попробуй это, — предложила Анна, положив ей на тарелку кусок пирога с пряной свининой. — Очень вкусный, а ты ничего не ела, как приехала.

— Быть худой — теперь не модно, — фыркнула Мэри Хауард, насмешливо посмотрев на руки Розамунды под рукавами из серебристого атласа. — Наверное, в деревне за модой не следят, но здесь это очень важно.

— Уж лучше так, чем не влезать в свой корсет, — парировала Анна. — Или, может быть, незатянутые шнуровки для того, чтобы поймать взгляд лорда Фулкса?

— Даже при том, что он помолвлен с леди Понснби, — поддакнула Катерина Книветт, еще одна фрейлина.

Мэри Хауард вздернула голову:

— Меня не волнует ни лорд Фулкс, ни его помолвка. Я только хотела дать леди Розамунде дружеский совет, потому что она при дворе новенькая.

— Не думаю, что она нуждается в твоих советах, — снова парировала Анна. — В этом зале с нее уже многие джентльмены глаз не спускают!

— Ну что ты говоришь, Анна, — пробормотала Розамунда.

— Не скромничай! — улыбнулась Анна. — Посмотри туда, и сама увидишь.

Она потянула Розамунду за руку, чтобы повернуть ее к другой части зала, но Розамунда увидела, что все не сводили глаз с королевы. Королева была звездой, вокруг которой крутилось все, и выглядела она как звезда в платье из золотой парчи и черного бархата. Ее рыжие волосы были убраны под золотую корону.

Только один из гостей не смотрел на королеву, а с угрюмой напряженностью глядел на нее, Розамунду, — Энтон Густавсен. Да, это был он!

Тогда, на пруду, он был, в самом деле, великолепен в ясном холодном свете дня — человек из другого мира. И в этом прекрасном королевском дворце, в свете камина и свечей, он был не менее красив. Черные волосы были откинуты со лба и заправлены под блестящий головной убор. Отблески света и теней играли на выточенном лице, высоких скулах и волевом подбородке.

Розамунда почувствовала, что ей трудно дышать.

О чем он думает, глядя на нее так серьезно? Может, вспоминает, как глупо она убежала от него тогда, у пруда? Она заставила себя поднять лицо и твердо встретить его взгляд. Его губы медленно растянулись в улыбке, обнажив восхитительные белые зубы, отчего застывшие черты лица оживились, но темно-карие глаза оставались серьезными.

Розамунда поймала себя на том, что тоже улыбается. Она не могла сдержаться, и, потому что она едва могла вдохнуть, улыбка получилась заразительной. Смутившись, она отвернулась.

Розамунда откусила кусочек фаршированного кролика, а сама гадала: смотрит ли еще на нее Энтон Густавсен? Интересно, что он думает о ней? Что скрыто за непроницаемым взглядом?

— Чего это я разволновалась?! — пробормотала она, отламывая кусочек белого хлеба.

— О чем ты разволновалась? — тут же переспросила Анна. — На какого-нибудь джентльмена загляделась?!

Розамунда покачала головой. Не могла же она сказать, каким красивым и интригующим представлялся ей Энтон Густавсен.

— Я тебе скажу, Анна, но… если ты поклянешься, что никому не скажешь.

— Клянусь! — выдохнула Анна; глаза у нее от любопытства расширились. — Я храню секреты, как могила.

— Меня не интересуют джентльмены при дворе, потому что есть один джентльмен там, откуда я приехала.

— Джентльмен? — ахнула Анна.

— Тшш… — Розамунда приложила пальчик к губам. — Ни слова, пока слуги разносят блюда.

— Но потом ты мне все расскажешь, — прошипела Анна.

Розамунда кивнула, хотя на самом деле не хотела рассказывать о Ричарде. Она воткнула нож в жареного голубя в мятном соусе и воскликнула:

— Как можно столько есть каждый вечер?!

— О, это пустяки! — отозвалась Мэри Хауард. — Вот дождись рождественского банкета. Будут дюжины и дюжины блюд и кекс с изюмом!

— Мы никогда не можем съесть всего, — вздохнула Анна. — Даже Мэри не может…

Мэри проигнорировала ее:

— Все, что мы не доедим, отдают бедным.

Пока разговор фрейлин вертелся вокруг придворных сплетен, подали сладкие вафли с оттисками старинных пушек и роз королевской династии Тюдоров. Вино текло рекой, и разговоры стали громче и ярче, а смех непринужденнее.

Розамунда почти отвлеклась от мысли, смотрит ли на нее Энтон Густавсен, только раз оглянулась, чтобы увидеть, как он спокойно разговаривает с леди в золотистом шелке. Дама не отрывала от него глаз, она смотрела на него с полуоткрытым ртом, будто боялась, что-то пропустить.

Наконец со сладостями было покончено, и королева встала, подняла руки, и ее жемчужные браслеты отразили свет камина. Разговоры сразу утихли.

— Дорогие друзья, — сказала она, — благодарю вас, что вы присоединились ко мне в этот вечер, чтобы оказать честь гостям нашего двора накануне рождественских празднеств. Но и этот вечер еще не закончен, и я надеюсь, что мистер Вернерсен удостоит нас танцами.

Нильс Вернерсен низко поклонился. Все поднялись со своих мест, и отошли к стенам. Пока слуги сдвигали столы, лавки, стулья, к лютнистам подошли и другие музыканты. Энтон стоял в противоположном конце зала, и предупредительная леди у его локтя… Розамунда отвернулась от них.

— Очень надеюсь, что вы знакомы с новыми танцами из Италии, леди Розамунда, — заметила Мэри Хауард: ее расширенные глаза — сама забота! — Изящные повороты на танцевальном полу для королевы много значат.

— Очень мило, что вы беспокоитесь обо мне, мисс Хауард, — преувеличенно вежливо ответила Розамунда, — но у меня дома был учитель танцев, так же как и учитель игры на лютне и клавесине. И был репетитор по латыни, испанскому, итальянскому и французскому.

— Жаль, что не шведскому, — поджала губы Мэри Хауард. — В этот сезон они — воодушевление двора.

— Как будто сама знает разницу между «Ja» и «Nej», — прошептала Анна Розамунде. — Главное «Ja» — на случай, если появится шанс ответить мистеру Густавсену. Жаль только, что он на нее ни разу не взглянул.

Розамунда засмеялась, но тут же укротила свое хихиканье, потому что увидела, как к ним подплывает королева, а шотландский секретарь Майтланд держит ее под руку.

— Мисс Перси, — произнесла королева, — секретарь Майтланд спрашивает, не соизволите ли вы быть его партнершей в этом танце?

— Да, ваше величество. — Анна склонилась в реверансе.

— И леди Розамунда, — продолжила королева, переведя свой яркий взгляд на Розамунду. — Надеюсь, вы прибыли ко двору готовой к танцам?

— Да, ваше величество. — Розамунда повторила за Анной реверанс.

— Тогда надеюсь, вы станете партнершей мистера Макинтоша: Он уже доказал, что в танце очень легкий на ногу.

Высокий широкоплечий Макинтош с гривой рыжих волос и коротко подстриженной рыжей бородой поклонился ей и протянул руку.

Розамунда позволила ему вывести себя в танцевальный круг, впервые почувствовав себя уверенной с тех пор, как ступила в Уайтхолл. Уроки танцев были единственным, светлым пятном среди ссор с родителями и слезами из-за того, что ее разлучили с Ричардом. Ее учитель говорил, что у нее врожденное чувство танца, не то, что к светским беседам, которые давались ей с трудом.

Но танец не начнется, пока королева не займет свое место в первой паре танцующих. А ее величество обходила комнату, составляя пары, которым, как казалось, не хотелось танцевать вместе.

— Леди Розамунда Рамси, — любезно произнес мистер Макинтош, будто почувствовав ее застенчивость. — Ведь Рамси, как я думаю, шотландское имя.

— Возможно, много лет назад, — ответила Розамунда, — у моего прапрадедушки было поместье на границе.

«Из которого ему нравилось совершать набеги на своих шотландских соседей, за что дедушка королевы наградил его плодородными землями на юге и титулом графа. Но об этом вряд ли было уместно упоминать в светской беседе с шотландцем!»

— Выходит, вы моя соотечественница, — продолжал он.

— Я никогда не видела Шотландию.

— Так вы новенькая при дворе. Я непременно запомнил бы такое прелестное лицо, если бы встретил раньше.

— Вы очень добры, мистер Макинтош, — засмеялась Розамунда.

— Нисколько. Я только сказал правду. Недостаток шотландцев — у них нет таланта к придворной трескотне. Вы самая прелестная леди в этом зале, леди Розамунда. Я должен говорить правду.

Розамунда снова засмеялась, рассматривая его шафрановый с черным камзол и приколотую к высокому воротничку жемчужную эмблему Шотландии — чертополох. Чертополох, конечно же, символизировал его службу королеве Шотландии, то есть леди, наиболее одаренной к придворной риторике, о чем Розамунда знала из разговоров.

— Вы не могли бы уронить чести любого двора, а не только такого прекрасного, как я слышала, который держит в Эдинбурге королева Мария.

Он тоже засмеялся:

— Ого, леди Розамунда, я вижу, вы уже научились льстить. Королева Мария действительно держит восхитительный двор, и мы гордимся, что служим ее интересам здесь.

Интересам ее брака?! Розамунда заметила, что Роберт Дадли стоит со своими друзьями в тени — мрачная фигура, несмотря на ярко-алый камзол. Он не присоединился к танцу, хотя, как Розамунда слышала раньше, всегда был любимым партнером королевы Елизаветы. Он определенно не выглядел охотником до женитьбы на любой из королев.

— А она такая красивая, как говорят, ваша королева Мария? — спросила Розамунда.

Мистер Макинтош прищурился:

— Да, очень красивая!

— Такая же красивая, как королева Елизавета?

— О нет! Здесь уж вы судите сами, леди Розамунда. Говорят, красота — дело вкуса.

— Разве мне представится возможность? Разве королева Мария скоро прибудет сюда с государственным визитом?

— Ей давно не терпится встретиться со своей кузиной, королевой Елизаветой, но, насколько я знаю, таких планов пока нет. Возможно, лорд Лестер позволит вам изучить портрет королевы Марии, который висит в его апартаментах. Тогда вы мне скажете, кого нашли красивее.

Розамунда не успела ответить, как музыканты заиграли, оживленный итальяно-французский танец гальярда и королева исполнила первую фигуру танца.

Она приняла руку Макинтоша и прошла вокруг него быстрыми прыгающими шажками, немного вращаясь, пока они не обогнули следующую пару. В разговоре она забылась и не подсматривала, где Энтон Густавсен, но, когда двинулась в следующей фигуре танца, вдруг оказалась с ним лицом к лицу. Сам он не танцевал, только стоял возле танцевальной дорожки, скрестив руки и наблюдая, как все веселятся. Едва заметная непостижимая улыбка тронула его губы, но глаза оставались мрачными, оникс в мерцании полусвета.

Розамунда поймала себя на мысли, что ей хочется подбежать к нему и потребовать ответа: о чем он думал, что видел, когда смотрел на танцующих? Когда на нее смотрел? И, будто угадав ее мысли, он низко ей поклонился.

Она снова вернулась в центр танцующих, и они вращались все быстрее и быстрее. Ощущение прерывистого движения только росло, когда весь зал начал расплываться вокруг нее, превращаясь в вихрь цветов и света. А когда она замедлилась в заключительных фигурах танца, покачиваясь от головокружения, Энтон уже исчез.

Когда музыка смолкла, она ответила реверансом на поклон Макинтоша.

— Вы уверены, что никогда раньше не были при дворе, леди Розамунда? — спросил он, беря ее руку, чтобы отвести к другим фрейлинам.

— Разумеется! Я бы определенно запомнила такое долгое путешествие, — ответила она.

— Вы будто танцевали здесь лет десять, — его голос понизился до шепота, — лучше своей королевы, миледи. Только никому не признавайтесь, что я так сказал.

Еще раз, поклонившись, он отошел, оставив Розамунду возле Анны Перси.

— Тебе понравилось танцевать с шотландцем? — спросила Анна.

— Понравилось.

— Это хорошо. Только я не была бы с ним слишком дружелюбной.

— Почему, Анна?

— Говорят, он в последнее время часто встречается с леди Леннокс — Маргаритой Стюарт.

— С кузиной королевы?!

— Да, с вот этой. — Анна качнула веером в сторону бледнолицей леди в черном атласе, стоящей у камина с кислой миной и наблюдающей за весельем. — Она недовольна, замыслом королевы женить Лестера на королеве Марии. И говорят, кое-кто из шотландской партии с ней согласен.

Розамунда посмотрела на суровую даму:

— А кого же они хотят женить вместо него?

— Как кого! Родного сына леди Леннокс, лорда Дарнли, естественно. Что-то я его не вижу здесь сегодня. Должно быть, гоняется за своими служанками или слугами, смотря, что ему в голову взбредет.

Больше они поболтать не успели, потому что к ним снова подходила королева, а за нею австрийцы и шведы. Анна и Розамунда присели в реверансе, а когда Розамунда поднялась, увидела, что Энтон Густавсен снова наблюдает за нею. Сейчас он не улыбался, но она отчетливо почувствовала, что он в веселом расположении духа.

Из-за нее? Из-за сияющего окружения вообще?

— Вы хорошо танцуете, леди Розамунда, — произнесла королева. — Вижу, уроки не прошли даром. В замке Рамси вас учил мистер Джеффри, не так ли?

— Да, ваше величество, — ответила Розамунда, переводя глаза с Густавсена на королеву. Взгляд Елизаветы был настолько твердым, ясным и проницательным, что Розамунде показалось, что ее секреты она разгадает без труда. — Мне очень нравится танцевать, хотя, боюсь, мне еще надо многому научиться.

— Вы скромничаете, леди Розамунда. Уверена, если вам и надо получиться, то не больше, чем любому при дворе. — Королева вдруг повернулась к Энтону: — А вот мистер Густавсен утверждает, что он совсем не умеет танцевать.

— Совсем, ваше величество?! — Розамунда вспомнила, как он выглядел на льду — пластичная сила и грация. — Верится с трудом!

— Верно, леди Розамунда. Немыслимо, чтобы кто-то при моем дворе не умел танцевать, особенно накануне предстоящих празднеств.

Энтон поклонился:

— К сожалению, у меня не было возможности поучиться, ваше величество. И я неисправимо неуклюжий…

Теперь Розамунда поняла, что такое настоящая ложь.

— Нет таких, кто совершенно не способен научиться танцевать. Возможно, они не получат такого естественного удовольствия от движения, как я или, как мне кажется, леди Розамунда. Но каждый может выучить последовательность шагов и движений в такт музыке и в нужном направлении.

Энтон опять поклонился:

— Боюсь, я представляю собой унылое исключение, ваше величество.

Королева прищурилась:

— И вы согласны на пари, мистер Густавсен? Он поднял черную бровь, дерзко выдерживая вызывающий взгляд королевы:

— Какой предмет пари имеет в виду ваше величество?

— Единственный! Я держу пари, что каждый может танцевать, даже если он швед. Если, разумеется, ему дать хорошего учителя. Чтобы это подтвердить, вы должны постараться и станцевать нам вольта в Двенадцатую ночь[1]. Думаю, этого времени будет достаточно для уроков.

— Боюсь, я не знаю ни одного учителя, ваше величество. — Мелодичный северный акцент Энтона стал резче от сдерживаемого смеха. Почему?! Розамунда поняла, что он на самом деле наслаждается происходящим! Он получал удовольствие от пререканий с королевой!

Такой дерзости Розамунда могла только позавидовать.

— Здесь вы ошибаетесь, мистер Густавсен. — Королева повернулась к Розамунде. — Леди Розамунда показала себя великолепным танцором, и у нее терпеливые, спокойные манеры, что большая редкость при дворе. Так, миледи, я даю первое задание при дворе — учить мистера Густавсена танцевать!

От такой неожиданности Розамунда похолодела. Она была совершенно уверена, что не сможет сосредоточиться на торжественном медленном павана или быстром запутанном вольта, если будет стоять возле Энтона Густавсена, чувствовать его руку на своей талии, видеть его улыбку совсем рядом. Она конфузилась от одного взгляда на него.

— Ваше величество, — наконец осмелилась она, — я уверена, много танцоров опытнее…

— Вздор! — оборвала ее королева. — Вы превосходно справитесь с этим. Вы дадите свой первый урок после церковной службы в утро Рождества. Что скажете, мистер Густавсен?

— Я скажу, ваше величество, что мое единственное желание — угодить вам, — ответил он с поклоном.

— И вы не из тех, кто уклоняется от вызова, да?! — слегка улыбнулась королева, и глаза ее сверкнули озорством, понятным только ей.

— Ваше величество, вы, как всегда, проницательны, — ответил Энтон.

— Итак, условия таковы: если я выиграю, и вы научитесь танцевать, то заплатите мне шесть шиллингов и сделаете подарок леди Розамунде, какой мы обсудим позже.

— А если выиграю я, ваше величество? Елизавета рассмеялась:

— Уверена, мы найдем вам подходящий приз в нашей казне, мистер Густавсен. А теперь идемте, посол фон Зветкович, я хочу танцевать.

Королева поплыла дальше, Анна — за ней, с Иоганном Ульфсеном. Анна бросила косой взгляд на Розамунду, который обещал изобилие вопросов.

Вокруг них все успокоились, и Розамунда повернулась к Энтону. Ей показалось, что на какой-то миг их окутало собственное облако, густое, непроницаемое, заглушившее весь шум зала.

— Вы мошенник, — прошипела Розамунда.

— Миледи! — Он приложил руку к сердцу, глаза его потемнели от притворной боли, но Розамунда отчетливо слышала, что в его голосе прячется смех. — Что я сделал, чтобы заслужить такое обвинение?

— Я видела, как вы катались на пруду.

— Катание и танцы — не одно и то же.

— И там и там нужно держать равновесие, иметь грацию и координацию движений.

— Вы сами катаетесь?

— Нет. У нас не так холодно, как у вас на родине. Эта зима — исключение. Я редко видела замерзший пруд или реку.

— Тогда вы не можете знать, что катание и танцы — одно и то же, ja?!

Мимо проходил слуга с подносом кубков с вином, и Энтон взял два. Один он протянул Розамунде, его пальцы нежно коснулись ее пальцев. Розамунда вздрогнула от этого прикосновения, простое прикосновение руки Энтона заставило ее затрепетать.

— Я уверена, что они не сильно отличаются. Если вы умеете кататься, то можете и танцевать, — сварливо проворчала она и, чтобы скрыть смущение, отпила немного вина.

— И наоборот?! Очень хорошо, леди Розамунда. Теперь я предлагаю вам пари.

Розамунда подозрительно посмотрела на него.

— Какое еще пари, мистер Густавсен?

— Говорят, ваша Темза уже почти замерзла. За каждый урок танцев, который вы мне дадите, я буду давать вам урок катания на коньках. Тогда мы и посмотрим, одно и то же это или нет.

С восторгом Розамунда вспомнила, как он парил надо льдом. Это было так соблазнительно. Но…

— Я никогда не смогу как вы. Я буду падать. Он засмеялся — глубокий теплый звук, который гладил, как ласковый шелк или бархат.

— Вам необязательно вращаться, леди Розамунда. Надо только стоять и тихонько двигаться вперед.

— На двух маленьких тоненьких железочках, привязанных к моим туфлям?

— Клянусь, это не так трудно, как кажется.

— Танцевать тоже нетрудно.

— Тогда давайте докажем это самим себе. Только маленькое безобидное пари, моя леди.

Розамунда нахмурилась:

— У меня нет своих денег.

— У вас есть куда большая драгоценность.

— И что же?!

— Локон ваших волос!

— Локон! — Она непроизвольно коснулась волос, которые были аккуратно заправлены под серебряный головной убор и тонкую вуаль. — Зачем он вам?

Энтон напряженно смотрел, как она провела пальцами по выбившейся прядке.

— Я думаю, ваши волосы созданы из лучей лунного света. Они заставляют меня вспомнить о долгих ночах на моей родине, о том, как сверкает серебряный лунный свет на снегу.

— О! Мистер Густавсен, — выпалила Розамунда, — вы прошли мимо своего призвания. Вы не дипломат и не фигурист. Вы — поэт!

Он засмеялся, и вспышка серьезности рассеялась, как зимний туман.

— Боюсь, не больший, чем танцор, миледи. Очень жаль, потому что, как мне кажется, здесь, в Лондоне, и поэты, и танцоры в цене!

— А в Стокгольме — нет?! Он покачал головой:

— В последнее время в Стокгольме в цене только войны, и больше ничего.

— Жаль. Я думаю, поэзия скорее помогла бы вашему королю добиться руки нашей королевы.

— Думаю, вы правы, леди Розамунда. Но я все же должен выполнять свой долг.

— Да, все мы должны выполнять свой долг, — грустно ответила Розамунда, вспомнив наставление своих родителей.

Энтон улыбнулся ей:

— Но жизнь состоит не только из одних обязанностей, миледи. Нужны и развлечения.

— Конечно. Особенно на Рождество.

— Тогда мы заключаем пари?!

Розамунда рассмеялась. Возможно, сказывались вино, музыка, усталость от долгой поездки из дома ко двору и всего этого дня, но она вдруг почувствовала себя восхитительно-беспечной.

— Хорошо! Если вы не научитесь танцевать, а я не научусь кататься, я дам вам прядку моих волос.

— А в противном случае? Какой приз вы потребуете для себя?

Он наклонился к ней так близко, что она видела морщинки на его лице, небольшую тень от бороды вдоль подбородка, почувствовала запах летней липы от его духов. «Поцелуй», — чуть не выпалила она, глядя на скрытую улыбку его губ.

Интересно, как он целуется? Нетерпеливо, страстно, как Ричард? Или медленно, лениво, смакуя ощущения? Какой он на вкус?

Она отпила еще вина и отступила на шаг; ее взгляд упал на его ладонь, сжимающую бокал. На мизинце было кольцо — рубин в филигранной золотой сеточке.

— Прелестный пустячок, — сказала она вдруг осипшим голосом, показав на кольцо. — Вы поспорите на него?

Он поднял руку, разглядывая кольцо, будто забыл, что оно у него есть. — Как пожелаете.

— Хорошо, — кивнула Розамунда. — Жду вас в галерее в рождественское утро на первый урок.

— А как замерзнет Темза, мы идем кататься!

— До встречи, мистер Густавсен. — Розамунда быстро присела в реверансе и побежала к другим фрейлинам, собравшимся у двери, потому что подошло время королеве покинуть зал, а они должны были ее сопровождать. Только перебежав весь зал, она, наконец, вдохнула всей грудью. Голова у нее кружилась.

— О чем это вы так долго разговаривали? — шепотом спросила Анна.

— О танцах.

— Будь я на твоем месте, нашла бы тему получше! Думаешь, ты сможешь выиграть пари королевы?!

Розамунда пожала плечами.

Что могло подтолкнуть его обещать ей фамильное кольцо?!

Энтон сдавил в кулаке тяжелый бокал, наблюдая, как она уходит, — тисненое серебро кубка с вином вдавилось в мозолистый бугорок ладони. Казалось, весь свет собрался вокруг нее в серебряное сияние и нес ее над шумом зала. Он хорошо знал, что заставило его согласиться на такое нелепое пари. Она сама! Розамунда Рамси! И только она! И… то, что он видел в ее больших голубых глазах.

Она не так долго была при дворе, чтобы научиться полностью, скрывать свои чувства. Она пыталась скрыть, но каждый раз они прорывались через выразительные глаза, высвечивая страх, нервозность, возбуждение, храбрость, смех, неуверенность.

Он давно жил среди тех, кто всю жизнь носил маски. Скрытность стала частью их, и они уже сами не понимали, кто они и что они чувствуют. Даже он носил маски — целую кипу этих самых масок на любой случай. Они защищали лучше, чем доспехи. Все же, когда смотрел на Розамунду, он чувствовал, как на него давит его скрытность. Он не мог избавиться от своей скрытности, но наслаждался ее свободой от скрытности, пока она не научится надевать свои маски. Ждать недолго, и он чувствовал безотчетную грусть, что эти глаза, милая улыбка превратятся в непроницаемые и фальшивые.

Что ж, он будет наслаждаться ее обществом, пока может. Приближается время и для его задания, и он не должен здесь оступиться. Он разжал кулак и уставился на рубин, который отсвечивал кроваво-красным в свете свечей, напоминая ему об его обещаниях и грезах.

— Устроить пари с королевой?! — Иоганн подошел к Энтону, вырывая его из мрачных мыслей. — Разумно ли, если исходить из того, что мы о ней слышали?

Энтон засмеялся, наблюдая, как королева Елизавета разговаривает со своим главным советником лордом Бергли, его лицо состарили заботы, а волосы и борода подернулись сединой. Служба английской королеве могла принести большие разочарования, как они уже усвоили на своем собственном опыте. По ее прихоти они прохлаждались при дворе, посещали танцы, пока она решала, как обойтись с предложением короля Эрика. Энтон был убежден, что у нее нет намерений выходить замуж за его короля или за кого-то еще, но они не могли уехать, пока не получат официального ответа. А тем временем они танцевали, обедали и осторожно кружили вокруг австрийцев и шотландцев.

Что до личного дела Энтона, то королева вообще не давала ответа.

С ума сойти! В битве проще: там ответ добывается мечом. Однако он человек терпеливый и целеустремленный. Он умеет ждать.

По крайней мере, есть Розамунда, чтобы сделать долгие дни приятнее.

— Я бы не беспокоился, Иоганн, — ответил Энтон, допив вино. — Это пари — просто для праздничного развлечения ее величества.

— Какого развлечения? Ты должен играть рождественского шута? Лорда Мисрула — этого, «лорда беспорядка», рождественского короля шутов?!

Энтон расхохотался:

— Что-то вроде… Я должен научиться танцевать!

Глава 5

Канун Рождества, 24 декабря

«Падуб и плющ, самшит и лавр вносят в дом на Рождество! Фа-ля-ля-ля…» — Розамунда улыбалась, слушая знакомую песню, — она всегда звучала, когда дом украшали к Рождеству. Королевские камеристки и фрейлины украшали гирляндами Грейтхолл — Большой зал и коридоры для вечернего и ночного торжества. Установленные вдоль галереи столы покрывали падубом, плющом, омелой, зелеными венками, лентами и усыпали блестками. Под неусыпным оком мисс Эглионби, старшей над камеристками, руководящей фрейлинами и горничными, они должны были превратить столы в произведения искусства. Розамунда с Анной Перси свивали кольца из плюща и наблюдали за Мэри Хауард и Мэри Радклифф, которые раскладывали гирлянды, чтобы измерить их.

Впервые за много дней Розамунда забыла о тоске по дому и своей неуверенности и просто думала о том, как же она любит это время года, эти двенадцать дней, когда мрак зимы отступает перед музыкой, вином, изящными поклонами. Да, Розамунда далеко от дома, но королева устраивает очень веселый праздник, и она должна получить от него как можно больше удовольствий. Розамунда взяла два обруча, связала их в виде шара для ветви поцелуев. Она выбрала со стола самые темно-зеленые петли падуба и плюща, обвила их вокруг шара и закрепила красными лентами.

— Ты поцелуеву ветвь делаешь, Розамунда? — поддразнила ее Анна; сама она вязала венок на каминную полку.

Розамунда рассмеялась:

— Моя служанка Джейн говорит, что если постоять под нею с закрытыми глазами, то увидишь своего будущего мужа.

— А если он подойдет и поцелует, пока ты стоишь с закрытыми глазами, так оно еще лучше, — расхохоталась Анна.

— Это помогло бы все решить с замужеством.

— Нет, я уверена, тебе нельзя такими трюками увлекаться, — прошептала Анна. — Как же тогда твой возлюбленный дома?!

Розамунда нахмурилась, глядя на незаконченную поцелуеву ветвь. В прошлом году под такой же ветвью ее поцеловал Ричард. Тогда ей показалось, что он любит ее, а она его. Сейчас это казалось таким далеким, как будто случилось с кем-то другим.

— Он не мой возлюбленный.

— Но ты же хочешь, чтобы он им был? Розамунда вспомнила поцелуй Ричарда на прошлое Рождество.

— Это невозможно.

— Родители так сильно настроены против него?

Розамунда кивнула и взялась за зеленые, красные и белые розы Тюдоров из бумаги, чтобы добавить их в поцелуеву ветвь.

— Они говорят, что их семья нам не ровня, хотя их поместье по соседству с нашим.

— Единственное их возражение?!

— Нет. Они еще говорят, что его характер несовместим с моим.

Розамунда почувствовала острую душевную боль, когда вспомнила эти слова отца. Она плакала, умоляла, будучи уверенной, что родители отступят, как они делали всегда. Отец, казалось, очень огорчился, что отказывает ей, но был непреклонным.

— Когда ты встретишь того, кого действительно полюбишь, говорил он, поймешь, что мы с твоей матерью имеем в виду.

— Но ты его любишь? — мягко спросила Анна.

Розамунда пожала плечами.

— В наших семьях с нашими чувствами не считаются, — тяжело вздохнула Анна.

— У тебя родные тоже непреклонные? — спросила Розамунда.

— Нет. Мои родители умерли, когда я была еще ребенком.

— О! Анна! — вскрикнула Розамунда. — Как это ужасно!

Ее родители могли дойти до крайнего раздражения, но до появления Ричарда они были нежными и сердечными с нею, своим единственным ребенком. А она с ними.

— Я их почти не помню. Я выросла у бабушки; она такая глухая, что вряд ли знала, что со мной происходит. Не так уж плохо. А потом появилась моя тетя. Она и подыскала мне это место при дворе. Они хотят выдать меня замуж, но по своему усмотрению. Как и твои родители, должна сказать.

— А кого они выбрали? Анна пожала плечами:

— Еще не знаю. Но, пожалуй, кого-нибудь старого, ворчливого и беззубого. Какого-нибудь дружка тетиного мужа. Может, хоть богатый будет.

— Нет, Анна, нет!

— А-а-а! Все равно! Нам надо сосредоточиться на твоем романе. Надо придумать, как тайно переправить ему письмо… О, вот, добавь, в свою ветвь омелы. Без нее никакого волшебства!

Розамунда засмеялась, взяла у Анны толстую ветку глянцевитой омелы и привязала в центре своей. В самом деле, некое волшебство уже плавало в зимнем воздухе: она чувствовала себя легче с приближением Рождества.

Как ни странно, но, глядя на омелу, она видела не светловолосого Ричарда, а темные глаза, сильное худощавое тело под облегающим его бархатом, летящее над сверкающим льдом.

— Падуб и плющ, самшит и лавр вносят в дом под Рождество, — прошептала она.

В другом конце галереи поднялась какая-то суматоха: вошли мужчины, внося с собой холод дня. Среди них был тот симпатичный молодой человек, который в прошлый раз подмигнул Анне, а она от него отмахнулась. И был Энтон Густавсен, с коньками, перекинутыми через плечо: черные волнистые волосы выбились из-под бархатной шапочки.

При виде их леди захихикали, смущенно краснея. Розамунда боялась, что она тоже покраснела — чувствовала, как горят ее щеки. Она склонилась ниже к своей работе, но и в жемчужных ягодах омелы видела глаза Энтона и его дразнящую улыбку.

— Мисс Анна, — сказал один из вошедших. Розамунда подняла глаза и увидела, что это был тот, кто подмигивал Анне. Вблизи он выглядел еще симпатичнее, с длинными золотисто-русыми волосами и зелеными, как изумруд, глазами. Он улыбался Анне, но Розамунде показалось, что она заметила странное напряжение в уголках его рта и быстро завуалированную вспышку в глазах. Возможно, не она одна скрывала свои тайные чувства. — Что вы здесь делаете?

Анна даже не взглянула на него, а, наоборот, сосредоточилась на своих руках, перебирающих ленточки.

— Кто-то же из нас должен работать, лорд Лэнгли, а не только целый день резвиться на льду.

— Ох, какая тяжелая работа! — весело ответил лорд Лэнгли.

Он уселся на конец стола, свободный от плюща. На указательном пальце у него блестело золотое кольцо с чеканкой в виде гребешка феникса, герба рыцарской семьи. У Розамунды перехватило дыхание. Обожатель Анны был граф Лэнгли. И не старым, и не ворчливым. Она против воли бросила взгляд на Энтона, не хотела ни смотреть на него, ни вспоминать об их пари и своих глупых мыслях о поцелуевой ветви и катании на льду. Но ее будто что-то заставило посмотреть, что он делает. А он стоял у окна, вальяжно облокотившись о резную раму и наблюдая, как его спутники хихикают с двумя Мэри. Веселая полуулыбка играла на его губах. Розамунда крепче вцепилась в свою поцелуеву ветвь, и тут же ей померещилось видение, как она стоит с ним под зеленой сферой, смотрит на него, на эти губы, и ей очень захотелось узнать, что она почувствовала бы, если его губы прижались к ее губам в поцелуе. Она представила себе, как берет его за плечи, теплые, мускулистые под прекрасным бархатом. Как гладит руками по его рукам, а его губы приближаются к ее губам, приближаются… И тут его улыбка расплылась, будто он прочел ее мысли. Розамунда затаила дыхание и устремила взгляд в стол; щеки ее полыхали.

— Мы не только катались, мисс Анна, — проговорил Энтон. — Нас королева послала подыскать хорошенькую колоду для камина на Святки.

— И вы нашли, конечно? — едко спросила Анна, вырывая плющ из руки лорда Лэнгли.

Тот расхохотался и взял вместо плюща ленточки.

— Пока не нашли, но сегодня снова пойдем. Только самые хорошие возьмем для Рождества королевы и ее леди.

— Вот и поторопитесь. Рождество-то завтра.

— Не бойтесь, мисс Анна. Если я что задумал, то добьюсь обязательно.

— Обязательно?! — подхватила Анна. — А я-то боюсь, что для всего есть свое время, даже для разочарования.

Зеленые глаза лорда Лэнгли прищурились, а Энтон усмехнулся и подошел ближе к столу. Он склонился над плечом Розамунды, дотягиваясь до веточки падуба. Розамунда тяжело сглотнула, когда он шеей коснулся ее рукава, мягко, тепло и в то же время со снежной свежестью.

— Э, лорд Лэнгли, — протянул Энтон, — работа с падубом сделала сегодня леди такими раздражительными. Может, нам лучше удалиться, пока нас не поцарапали.

Лорд Лэнгли тоже рассмеялся:

— У вас, у шведов, такая тонкая кожа? У нас здесь покрепче защита от колючек леди.

— Разве от этого можно защититься?! — спросил Энтон. Розамунда взяла веточку из его рук осторожно, стараясь не коснуться его пальцев. — Говорят, если листья падуба закругленные, то следующий год в доме будет править миледи. Если с зазубринками, то — милорд. А какие же эти? — Энтон опять взял веточку падуба, провел пальцем по блестящему зеленому листочку. — Что бы это могло значить, если половина листа закругленная, а другая половина с зазубринами?

— Так не бывает, — засмеялся лорд Лэнгли. — В каждом доме править может только кто-то один.

— В доме королевы все листочки всегда гладкие, — сказала Анна. — А теперь будьте так любезны и помогите нам развесить в зале гирлянды.

Энтон вставил маленькую веточку падуба в зачесанные наверх волосы Розамунды, край его ладони коснулся ее щеки.

— Вот так, леди Розамунда, — шепнул он. — Теперь вы совсем готовы к празднику.

Розамунда дотронулась до веточки, но не выдернула ее, а оставила на память.

— В таком случае вам лучше опасаться моих колючек, мистер Густавсен. Их, может быть, не видно, как на листьях, но они есть.

— Учту. Но я не тот, кто испугается ожога крапивой, леди Розамунда, даже самой жгучей.

Он положил свои коньки на стол, сдвинув длинную гирлянду из плюща и лент, и подал ей руку:

— Вы мне покажете, где должны висеть ваши украшения? Я бы очень не хотел нарушить ваш замысел украшения залов.

Чуть посомневавшись, Розамунда кивнула и протянула руку, позволяя ему помочь ей встать. А другой она взяла свою поцелуеву ветвь, и они пошли за всеми остальными. Все принялись напевать.

Розамунда не удержалась и стала подпевать в счастливом предчувствии праздников. Она улыбнулась Энтону, удивленная тем, что он тоже подпевает.

— Вы знаете, английские песни, мистер Густавсен? — спросила она, когда они подошли к огромному камину.

Он отпустил ее руку, чтобы взять табурет, и Розамунда почувствовала себя покинутой.

— Моя мама была англичанкой, — ответил он, вставая на табурет. Розамунда подала ему конец гирлянды, который он закрепил на деревянной стойке, покрытой искусной резьбой. — Она всех в доме научила своим старым любимым песням.

— А как у вас, в Швеции, празднуют Рождество? — полюбопытствовала Розамунда.

— Полагаю, так же, как и здесь, — званые обеды, приемы, зрелищные представления, подарки… И еще у нас есть День святой Люции.

— Святой Люции?!

— Да. Очень старая шведская традиция. Святая Люция — наша защитница. Мы чествуем ее каждый декабрь, устраиваем шествие, которое возглавляет дама, изображающая Люцию. И она ведет католиков-беженцев в катакомбы, освещенные факелами, и раздает им еду, пока совсем сама не измучается. Она одевается в белое платье с красными лентами и надевает корону из свечей. А когда она раздает сладости и деликатесы, все поют ей песни.

Розамунда, восхищенная, засмеялась:

— Какая прекрасная традиция! А у нас пока нет святых.

— В Швеции тоже нет, кроме Люции. А вас обязательно выбрали бы на роль Люции.

— Меня? Мои родители сказали бы, что я меньше всех других подхожу на роль святой.

Энтон кашлянул:

— Да, вы кажетесь упрямой, леди Розамунда.

— О! Премного благодарна, — поддразнила его Розамунда. — Еще одна шведская привычка — оскорблять леди под Рождество?

— Ни в коем случае. Упрямство — такая черта, которая чрезвычайно нужна при дворе.

— Правда. Может, я при дворе и недолго, но тоже заметила.

— Но вас все равно выбрали бы на роль святой Люции, из-за вашей красоты. У Люции всегда светлые волосы, голубые глаза, и она должна уметь выразить свежесть и щедрость. Эти качества нельзя свести на нет никаким упрямством.

Розамунда почувствовала, как краска смущения снова заливает ее лицо. Так она не покраснела бы ни от какого комплимента, высказанного другим мужчиной. Он считал ее красивой!

— Может, эта такая традиция, которую нам следовало бы перенять.

— Обязательно. — Энтон слез с табурета и осмотрел свою работу.

— Вам нравится?

— Что нравится? — спросила она, все еще ошеломленная. Он нравится? Она очень боялась, что — да. Он был совсем не таким, как Ричард.

— Украшения.

— Ах, украшения! Очень празднично.

— Тогда нам осталось подыскать место для этого. — Он взялся за поцелуеву ветвь, которую все еще держала Розамунда, почти забыв о ней.

— А, это глупость, — возразила Розамунда, отступая назад. — Королева определенно не захочет видеть ее в зале.

— Почему? — Энтон приблизился, чтобы взять зеленый круг в руки. Он осмотрел омелу, трепещущие ленточки и расплылся в улыбке. — Поцелуева ветвь!

Розамунда вырвала у него ветвь:

— Я же сказала, что это глупость!

— Мне мама рассказывала, что, когда она была девушкой, она делала поцелуеву ветвь, чтобы гадать, кто станет ее мужем.

— А я сделала ее совсем не поэтому. Просто мне показалось, что она симпатично выглядит.

Энтон подошел совсем близко и наклонился, чтобы шептать ей на ухо. От его свежего дыхания у нее на темени зашевелились завитушки и, ее охватила дрожь.

— И еще она мне говорила, что если ты поцелуешь кого-то под этой ветвью в полночь под Рождество, то он будет твоей настоящей любовью до конца года.

Розамунда закрыла глаза, пытаясь не обращать внимания, как его дыхание растекается по ее коже.

— Тогда этого лучше не вешать. Здесь, при дворе, за настоящую любовь жестоко мстят.

Энтон засмеялся, беря ветвь из ее рук:

— Нет, она слишком симпатичная, чтобы ее ломать. Мы ее повесим здесь, за гобеленом. Ее смогут найти только те, кому она действительно нужна.

Розамунда не успела возразить, как он пошел к гобелену и отвернул его, открывая зазор между стеной и гобеленом, потом подпрыгнул, чтобы зацепить ленточную петлю за выступ в резьбе дерева; ветвь закачалась на подвеске, зеленая и нарядная. Затем он вернул гобелен на место, и тот скрыл потайное пространство.

— Вот так, леди Розамунда, о ней знаем только мы двое.

Их секрет! Розамунда хотела убежать, как в тот день, когда увидела его на пруду. И не могла, будто была связана с ним лозами плюща, и красными лентами, и еще темным блеском его глаз.

Она коснулась кончиком языка пересохших губ и увидела, как глаза его сузились в ответ на это ее незаметное движение.

— Темза уже совсем замерзла? — тихо спросила она.

— Почти замерзла, — хрипло ответил он. — Говорят, на днях будут сильные морозы.

— Сильные морозы?! Их не было уже много лет, еще с тех пор, как моя мама была ребенком.

Розамунда потупилась, почувствовав себя вдруг совсем бесстыдной:

— Тогда вы сможете учить меня кататься?

— Вы мне кажетесь очень способной ученицей, леди Розамунда. А я смогу танцевать на Крещение?

— Надо подождать. Наш первый урок танцев только завтра.

— Я мечтаю о нем.

Розамунда присела в реверансе и побежала. Она тоже очень мечтала об их уроках. О всяких уроках…

Ей было так уютно в теплой жизни замка Рамси. А сейчас она чувствовала себя такой неуверенной, как будто балансировала на краю глубокой неведомой пропасти между собой прежней и нынешней, между той, которой она была, и той, которую она еще не знала. Малейший толчок мог свалить ее или в ту или в другую сторону. Или она могла прыгнуть.

Она ринулась из зала и повернула к лестнице, которая вела к апартаментам камеристок, но на первой же ступеньке замерла. Выше, на лестнице в темноте, стояла Анна, погрузившись в разговор с лордом Лэнгли. Их голоса были низкими и напряженными, будто они ссорились. Он потянулся к руке Анны, но она отступила назад, качая головой, а потом побежала вверх по лестнице.

Лорд Лэнгли развернулся и пошел вниз. Розамунда сжалась у стены, надеясь, что в сумраке он ее не заметит. Но он, кажется, вообще ничего не видел. Его красивое лицо, недавно светящееся весельем, было мрачным и натянутым от злости.

— Чертова упрямица! — бормотал он.

Розамунда помедлила, не зная, что ей делать. Ее собственная романтическая жизнь зашла в тупик, так что ей не до помощи кому-либо еще. Но Анна была ее подругой.

Чувствуя себя зажатой между Сциллой и Харибдой, Розамунда поплелась в общую спальню фрейлин. Остальные леди еще украшали залы, и только Анна одна-одинешенька лежала на постели, отвернувшись к двери спиной. Она лежала тихо, без всхлипываний и вздохов. Розамунда на цыпочках подошла к ней.

— Анна? — ласково позвала она. — Что-нибудь стряслось?!

Анна повернулась к ней. Глаза у нее были сухими, но красными, и черные кудри выбились из прически.

— О, Розамунда! Посиди со мной. Розамунда присела на край постели и достала из вышитого кармана на талии носовой платок.

— Расскажи мне о своем возлюбленном там, дома, — попросила Анна, облокотившись на подушечку. — Он красивый?!

— О-о! — простонала Розамунда, испуганная вопросом Анны. Она сделала над собой усилие, чтобы вспомнить Ричарда, как он ей улыбался, улыбкой без скрытых глубин и тайн, совсем не как Энтон Густавсен. — Красивый… — медленно выговорила она.

— Светленький? Черненький? Высокий?

— Светловолосый, среднего роста.

— Здорово целуется, могу поспорить. Розамунда засмеялась:

— Ну, неплохо, думаю. — Хотя сравнивать ей было не с кем.

— И он любит тебя, хочет на тебе жениться? В этом Розамунда сомневалась:

— Говорил, что хочет, когда я видела его в последний раз. — Но потом он исчез, оставил ее одну спорить с родителями. Слуга говорили, что осенью он совсем куда-то уехал.

— Тогда ты счастливая, — вздохнула Анна.

— А лорд Лэнгли не хочет?

— Говорить о нем не хочу! — оборвала ее Анна. — Не сейчас. Я бы лучше послушала про твою любовь.

Розамунда откинулась на спину и уставилась на вышитую внутреннюю сторону штор, будто там могла прочитать ответы.

— Я давно ничего о нем не слышала, а сейчас уже не уверена, захочу ли я о нем слышать.

— Могу поспорить, что он тебе писал, да родители перехватили письма. Так было с моей подругой Пенелопой Лилэнд, когда она хотела выйти замуж за лорда Першинга.

— Вот как? — Розамунда нахмурилась. Ей такое в голову не приходило. — Как же мне узнать?

— Нам надо придумать, как с ним связаться. — Голос у Анны наполнился возбуждением от новой интриги. — Раз он знает, где ты, наверняка переберется куда-нибудь сюда, поближе к тебе.

Розамунда не была в этом уверена. Ей казалось, что ее страстная увлеченность Ричардом принадлежит кому-то другому, юной девочке, которая не понимала ни самое себя, ни окружающего мира. Но если это поможет развлечь Анну, да и себя тоже, то она не против попытаться. Может, тогда она не будет так тонуть в паре темных глаз?

«Надень на голову венок, утопи печаль в бокале вина, и пусть веселятся все!»

Розамунда беспомощно засмеялась, когда весь большой зал загремел песней. Было ясно, что все кругом уже, весьма обстоятельно утопили свою печаль, а рождественский пир продолжался. Длинные столы были завалены остатками еды; бокалы и кубки опустошены. Украшения зала, освещенные теперь полыхающим камином и дюжинами фонарей, сказочно мерцали красными, зелеными, золотыми блестками, превращая огромный зал в праздничный будуар. Смех был таким же громким, как пение; взгляды становились все продолжительнее, все откровеннее… А ночь продолжалась!

Хотя не все были счастливы, как заметила Розамунда. Австрийцам, казалось, было не по себе, как они ни старались войти в атмосферу праздника. Несколько пуританских священников сгрудились в стороне от многоцветной толпы, глядя на все со страдальческими лицами. Но королева Елизавета, казалось, ничего не замечала. Она сидела на своем возвышении, хлопала в такт песне. На стене за нею висела фреска — преждевременный рождественский подарок министра Уолсингхэма — аллегория на порядок наследования с Генрихом VIII, возведенным в этом Грейтхолле на престол в центре, и юным Эдвардом VI, преклонившим колени. Слева от него — королева Мария с супругом, испанским королем Филиппом, — с Марсом, богом войны. Все в черном, коричневом и приглушенно-желтом. Справа — королева Елизавета с Миром, попранным мечом разногласий, и с рогом изобилия, из которого высыпалось множество драгоценностей, — они сверкали белым, серебряным и золотым. Точно как сверкала этой ночью сама королева, возвышаясь над своим праздником роскоши, изобилия и веселья. Она была в платье из белого атласа, отделанном белым мехом и украшенном вышивкой из жемчуга и мелких сапфиров. Она смотрела на праздник, ею устроенный, с довольной улыбкой. Другие, расположившиеся на возвышении с королевой, не выглядели столь же уверенными. Кузина королевы леди Леннокс — Маргарита Стюарт — сидела слева с сыном лордом Дарнли. Ее пышная фигура была затянута в черное. Лорд Дарнли, призналась себе Розамунда, был довольно красивым. Светло-рыжий, с поэтической внешностью, выгодно подчеркнутой его прекрасным костюмом из черного бархата. Но выглядел он недовольнее всех, почти надутый, будто где-то в другом месте ему было бы много приятнее. Например, укладывать своих служанок в постель, как бы сказала Анна! Рядом с ними сидел лорд Сассекс с женой, неизменные враги Лестера, поэтому объединившиеся с леди Леннокс. По другую сторону от королевы — лорд Бергли со своей невозмутимой супругой Милдред и кузен королевы лорд Хансдэн с женой. Брачные депутации на этот раз расположились за своими столами у подножия королевского возвышения. Розамунда поверх своего кубка с вином посматривала на Энтона и думала о поцелуевой ветви, которая висела за гобеленом и, о которой знали только они двое. Она вспоминала теплоту рук Энтона, когда он касался ее, и его яркую улыбку.

Он и сейчас улыбался, слушая песню и постукивая длинными пальцами по столу в такт музыке. Он увидел, что она подсматривает за ним, и расплылся в улыбке. Розамунда улыбнулась в ответ, не удержалась! Она очень нервничала из-за неопределенности своей жизни при дворе, но каждый раз, когда смотрела на Энтона Густавсена, она чувствовала себя свободнее и независимее. Еще были ее семья, ее дом и даже Ричард, о котором напомнила ей Анна, но, когда улыбался Энтон, она тут же забывала обо всех и вся, ей хотелось смеяться от изумления жизнью и очаровательными тайнами мужчин.

Но забылась она только на мгновение, а когда отвернулась, то встретила вопросительный взгляд Анны. Розамунда только пожала плечами. Она вспомнила заплаканные глаза Анны из-за лорда Лэнгли, и вся таинственность ее романа потускнела. Розамунда не хотела такого «счастья» ни для себя, ни для своей подруги. Сейчас, на Рождество, — ни в коем случае.

Большие двойные двери зала распахнулись под барабанную дробь, и, кувыркаясь, звеня колокольчиками и гремя погремушками, вбежали акробаты в ярких разноцветных шелках, усыпанных блестками. Они делали кульбиты в проходах между столами, крутили в воздухе сальто. Пока все аплодировали их шутовству, в двери появилась еще одна фигура, широкоплечий господин, одетый в разноцветный плащ с капюшоном. Его лицо скрывала венецианская маска из белой колеи, разрисованная красными и зелеными кругами. Он позвонил сразу целой кучей колокольчиков, и все акробаты собрались вокруг него.

Королева поднялась.

— Что ты делаешь здесь, при моем дворе?! — потребовала она ответа.

— Я лорд Мисрул — Лорд беспорядка! — объявил господин. Его голос искажался маской. — На этот праздничный сезон я объявляю все подвластные мне королевства царством веселья.

Королева рассмеялась:

— Царством хаоса, я бы поклялась. Что ж, хорошо, мой лорд Мисрул! Царствуйте, но только до Двенадцатой ночи!

Лорд Мисрул поклонился, и его любимцы-акробаты разбежались между столами, подбирая себе партнеров для танцев. Они вытащили всех — и Анну, обеих Мэри, Катерину Книветт и даже мисс Эглионби.

Розамунда с удивлением наблюдала, как к ней подходит сам лорд Мисрул и протягивает руку в перчатке. Она смотрела на зловеще разрисованную маску, выискивая хоть какую-нибудь зацепочку, чтобы угадать, кто он. Но не находила. Даже глаза были затенены, прячась в глубоких дырах маски.

— Потанцуете со мной, миледи?! — спросил он. Розамунда нерешительно кивнула и подала руку, позволяя ему вывести себя на середину танцевального круга.

Па танца были знакомыми, но все они как-то искажены, постоянно меняли форму. Лорд Мисрул вращал Розамунду по все расширяющемуся кругу, все быстрее и быстрее, пока весь зал не превратился в фантастические пятна. Он до боли крепко держал ее руки, но она была сдавлена со всех сторон танцующими, и убежать ей было некуда. Дышалось все труднее, потому что корсет был, туго затянут, а сердце стучало так, что заглушало музыку. Наконец она вырвала руки из рук невидимого партнера и выбежала через скопление танцующих. Освободившись от горячей тесноты толпы, Розамунда не знала, куда бежать, только бы глотнуть свежего воздуха. Она подхватила юбки и побежала через зал, мимо прислуги, которая не танцевала и была слишком занята собственным хмельным весельем, чтобы обратить на нее внимание. Королева тоже была поглощена сценой танца. Розамунда поднырнула под один из гобеленов и втиснулась в узкое безопасное пространство между материей и стеной. Она прислонилась спиной к стене и закрыла глаза. Музыка и смех, искаженные громкими ударами ее сердца, здесь были приглушены, доносились как из-под воды. В один момент все изменилось от веселого праздника до эксцентричной нереальности. Кто это был?! В Англии его называли «лордом беспорядка», в Шотландии «мнимым аббатом». Она прижала руки к шелковому корсажу.

Вдруг потянуло запахом дыма, сосновых веток, мыла, и край гобелена отодвинулся. Розамунда затаила дыхание от страха, что это господин в маске пришел в ее убежище. Она уже встала на цыпочки в своих бархатных туфельках, готовая убежать. Но не лорд Мисрул проскользнул за ней под гобелен, а… Энтон! Она поняла это, когда мелькнула его высокая худощавая фигура, блеснули темные глаза и, портьера запахнулась. Они оказались закрытыми в собственном затененном мирке. Розамунда почувствовала, что она совсем не испугалась, и не порывалась бежать от него. Наоборот, она наконец-то облегченно вздохнула. Она больше не одна!

— Розамунда? — прошептал он. — Вам плохо?! Она качнулась к нему, влекомая его чистым ароматом, теплом, спокойной силой.

— Я не могла там дышать.

— Я тоже не люблю толчеи. Но тут мы в безопасности.

Его руки обвились вокруг нее, прижимая к себе, и она почувствовала себя в безопасности. Она уткнулась лицом в бархат его камзола на груди и закрыла глаза, Прислушиваясь к гулким ударам его сердца. Оно отзывалось эхом ее собственного сердца, связывая их воедино.

Ее руки скользнули на его талию, она обвила ее, чувствуя его гибкую силу. Она почувствовала, как он поцеловал ее в макушку, и подняла к нему лицо. Его губы коснулись ее брови, виска, щеки, оставляя капельки пламени. У нее перехватило дыхание, она задрожала от внезапного приступа слабости, желания новых поцелуев. Наконец, его губы коснулись ее губ коротким притягательным поцелуем, раз, другой. Потом снова, страстным поцелуем, от которого она застонала. В ответ на этот тихий, почти жалобный стон он, прижал ее плотнее, чтобы тела слились воедино. Каждый изгиб тел, каждый выступ подходил совершенно, будто они были созданы друг для друга. Она вытянулась на цыпочках, раскрывая губы. Его язык, подвижный и умелый, коснулся кончика ее языка, углубляя поцелуй, а он прижимал ее к себе все сильнее. Розамунда обняла его за шею, прижимая к себе, будто боялась, что он исчезнет. Но он ее не отпускал. Поцелуи их становились все горячее, наполненные первобытной страстью, о существовании которой в себе она и не подозревала. Все тело стало тяжелым, горячим, сосредоточенным только на совершенном моменте их поцелуя. Энтон прижал ее к стене, поднимая вверх наслоения юбок, и она обвила его бедра ногами в чулках с подвязками. Он всем телом прильнул к ней, его бархатные штаны терлись о ее обнаженные бедра выше подвязок. Трение было настолько приятным, что она застонала, прижимаясь к его открытому рту, желая усилить это ощущение до изумительного забвения. Его губы блуждали по ее подбородку, изгибам шеи, а она запрокинула голову, открываясь для него. Его язык пощекотал впадинку на ее шее, где прослушивается пульс, а потом раздвинул шелковую вуаль, чтобы целовать холмики ее грудей.

— О-о! — Розамунда приоткрыла от изумления рот и крепче прижала свои бедра к его, все сильнее стискивая его волосы, когда он покусывал ее чувствительную кожу. Его естество, отделенное от нее слоем бархата и кожи, было напряженным, твердым, как железо.

Розамунда открыла глаза и увидела, что над ее головой качается поцелуева ветвь. Она и впрямь окутала ее колдовскими чарами, отчего девушка поняла, что пойдет на все, чтобы почувствовать еще больше, его всего.

Она снова закрыла глаза и наклонила голову, чтобы целовать его взъерошенные волосы. Он уткнулся лбом в стену рядом с нею, изнуренно дыша ей в ухо. Медленно, медленно она сползла вниз, чтобы встать на пол, на твердую опору. Она попыталась отстраниться от него; она стояла так близко к нему, что не могла ни о чем думать, осознавая, что совершенно потеряла контроль над своими чувствами. Но его руки крепко держали ее за талию, не отпуская, пока успокаивалось их дыхание.

— Не надо, — хрипло проговорил он с сильным акцентом, — не уходи. Подожди.

Розамунда кивнула, снова склоняясь на его плечо. Тело его было напряжено и неподвижно, пока он старался взять себя в руки.

— Это все поцелуева ветвь, — прошептала она. Он усмехнулся:

— Может, ваши пуритане правы, пытаясь запретить их в залах замков.

Неистовые поцелуи, будто что-то высвободили внутри Розамунды, какого-то нахального бесенка, который был частью ее, чего она не осознавала.

— Тогда какое же это будет веселье?!

— Вы самая соблазнительная зимняя королева, леди Розамунда Рамси, — выдохнул он, быстро поцеловав ее в щеку. — Но вызовет ли завтра ветвь воспоминание об этом нашем безумии?

Этого Розамунда не знала, но надеялась; это действительно был момент безумия, но такой, от которого она наконец-то поняла поэтические сонеты. Страсть — непреодолимая сила, которая затмевает все чувства. Как же не хочется утратить ощущение его ласки!

— Мы все должны быть завтра с королевой в церкви и размышлять там о своих грехах, — сказала она.

— Боюсь, мне одного рождественского утра будет мало, — скривившись, произнес он.

— У вас было так много грехов?!

— О, моя зимняя фея, их несметно.

А теперь она добавила еще один и себе тоже. Она тихонько отодвинулась от него, вдруг холодная и отстраненная, расправила платье, поправила волосы. Что принесет завтрашний день? Об этом она не имела ни малейшего представления. Было, похоже, что лорд Мисрул действительно правил миром, который ей когда-то казался упорядоченным и уютным.

— Я должна вернуться к своим обязанностям, пока меня не хватились, — сказала она.

Он кивнул — легкое движение воздуха в темноте. Потом отогнул край гобелена, и Розамунда скользнула мимо него в свет и шум зала. Лорд Мисрул с его акробатами уже ушел, а танцы продолжались. Королева Елизавета сидела на своем возвышении, разговаривая с леди, стоявшей возле нее. Розамунда поморгала от резкой смены темноты и света; она только разглядела, что говорившая с королевой леди высокая и тоненькая, как камышинка, и одета в фиолетовый бархат и черный шелк, который шел к ее черным волосам, зачесанным назад с бледного овала лица. Эта дама смотрелась как черная ворона среди павлинов. Розамунда испугалась, узнав ее, — Сесилия Саттон, вдова старшего брата Ричарда! Ее редко видели в соседнем поместье с тех пор, как умер муж. Хотя раньше Розамунда была с ней в неплохих отношениях. А теперь Сесилия вдруг объявилась при дворе, все еще в трауре по мужу, который умер весной, оставив наследником Ричарда. Что она делает здесь сейчас?!

— Сесилия?! — громко пробормотала Розамунда.

— А, мистер Густавсен! — воскликнула королева Елизавета, подзывая Энтона. — Ваша кузина, мисс Саттон, как раз вовремя успела к нам, к самому Рождеству! Ей не терпится поздороваться с вами!

Розамунда бросила взгляд на Энтона. Сесилия — его кузина?! Та самая, которая оспаривает его поместье? Зубы у него были сжаты, а лицо — непроницаемо, когда он взглянул на королеву и Сесилию. Та тоже смотрела на него, поджав губы.

— Мой кузен Энтон, — медленно проговорила она, — наконец-то мы встретились. — Ее взгляд проплыл от него к Розамунде, и она улыбнулась. — Розамунда! Ты тоже здесь. Мне не верилось, что твои родители могли бы расстаться с тобой.

— Только чтобы служить королеве! — ответила Розамунда. — Как поживаете, Сесилия?

— Неплохо теперь, когда я прибыла, чтобы подать прошение о справедливости, — ответила та.

— Не будем сейчас говорить о таких серьезных вещах, как прошение. Не на Рождество же! — прервала ее королева Елизавета, обмахиваясь веером из перьев. — Поговорим позже, приватно, мистер Густавсен и мисс Саттон. А до того, я надеюсь, вы найдете время, чтобы обсудить все в цивилизованной манере. Между вами так много общего. Родственники не должны так ссориться.

Энтон поклонился:

— Как прикажете, ваше величество.

Но Розамунда расслышала напряженность в его вежливых словах. Что его связывало с Сесилией?

— Очень хорошо, — улыбнулась королева. — Идемте. Нам пора вернуться к вечеру, я думаю.

Опираясь на руку лорда Бергли, она сошла со своего возвышения; Розамунда и другие фрейлины подбежали, чтобы встать на свое место позади нее. Двери в зал снова распахнулись. Но вошел не лорд Мисрул — в дверях стоял лорд Лестер. Его черные вьющиеся волосы были спутаны, камзол зеленого атласа порван и вымазан в пыли, а в глазах метался гнев.

— Лорд Лестер, как быстро вы преобразились, — произнесла королева.

Он низко поклонился королеве; плечи его были напряжены, а кулак сжимался и разжимался, будто он просит оружия.

— Я не преображался, ваше величество. Я был в этом одеянии весь вечер, хотя и не по своей воле.

Светлые брови королевы нахмурились.

— Что это значит?! Разве не вы были лордом Мисрулом час назад?!

— Я должен был им быть по вашему приказу, ваше величество. Но какой-то хам закрыл меня в конюшне, которая, как я убедился, подготовлена к завтрашней охоте. Я с трудом оттуда вылез.

Королева сжала веер, румянец расплылся по ее щекам.

— Тогда кто же был в нашем зале?!

— Идемте, ваше величество, — настоятельно вмешался лорд Бергли, жестом показав гвардейцам, чтобы они плотно окружили королеву и быстро сопроводили ее из зала. — Мы должны проводить вас до вашего кабинета. Там вы будете в безопасности.

Лестер схватил с одного стола меч, помахал им в воздухе:

— Клянусь вам, ваше величество, мы найдем этого злодея!

— Нет, Робин! — выдохнула королева, потянувшись к нему рукой, когда ее повели из зала.

Розамунда с другими фрейлинами засеменила вслед за нею, похолодев от страха, вспомнив странного лорда Мисрула, и как больно он держал ее за руки. Даже королева казалась чрезмерно обеспокоенной, глядя назад, на Лестера, пришедшего в полное смятение, когда ее провожали через двери из зала.

Глава 6

Рождество, 25 декабря

Энтон смотрел на сад через окно гостиной выделенных для шведской королевской депутации апартаментов. Было еще очень рано. Никого в саду не было, кроме одной леди — Сесилии Саттон. Она медленно шла по дорожке, закутавшись в черный плащ: капюшон откинут, гладкие черные волосы обнажены, голова склонена, руки сложены, как в глубокой духовной медитации в этот день Рождества… А может, что вероятнее, она обдумывает свой следующий шаг в сражении за поместье Брайони.

Он никогда раньше не встречался с этой своей кузиной, дочерью брата матери, но ему казалось, что он знает ее. Они долго обменивались письмами с тех пор, как была оглашена воля их деда, оставившего имение Энтону. Письмами, наполненными взаимным раздражением, которое, как он понимал, нельзя умиротворить, пока они остаются чужими друг другу людьми.

Возможность поехать в Англию с матримониальной депутацией была наиболее благоприятной. У их короля Эрика не было шансов заполучить руку английской королевы после того, как провалилась такая же миссия сразу после коронации Елизаветы, о чем знали все, кроме него самого. Если даже очаровательный брат короля Эрика, герцог Джон, был не способен тогда уладить это дело, значит, не сможет никто. Но сама миссия как нельзя лучше подходила для личных хлопот Энтона — заявить свои права на поместье Брайони, устроить там свой дом и начать новую жизнь, в которой он мог бы искупить свои старые грехи. И, разумеется, встретиться с кузиной — все, что осталось от его семьи. Эта утраченная семья его презирала, как чужака, что он увидел прошлой ночью в глазах кузины, таких же темных глазах, как у него и у его матери. Нелегко будет наладить связи здесь, в Англии. Но он не мог вернуться в Швецию.

Энтон хмурился, наблюдая за Сесилией, прохаживающейся между кустов и фонтанов: ее черный плащ — вороновы крылья в холодном тумане. Он подумал о своем доме в Швеции, древнем холодном каменном замке на берегу замерзшего озера, замке одиноком и мощном, которым управлял еще более-холодный отец. У Рональда Густавсена был совершенно непредсказуемый нрав, без человеческих чувств и эмоций. К счастью для Энтона и его матери, отец годами не бывал дома, оставляя их на собственное усмотрение. Дни Энтона уходили на занятия с гувернерами, катание на коньках на озере и охоту в лесу, который раскинулся за замком. А по ночам мать рассказывала ему старые легенды ее родной Англии о рыцарях и их приключениях. В ее рассказах поместье Брайони представлялось волшебным колдовским местом в стране из такой далекой старины, как король Артур и его рыцари. Но мать утверждала, что оно реально и наступит день, когда он сам его увидит. Когда-нибудь оно и для него будет реальностью, а холодный замок останется только в памяти.

Когда он повзрослел, а мать умирала, она открыла ему тайны, которые еще больше настроили его вернуться в Англию и начать все сначала.

Брайони должно стать его новым домом! И как бы ни было ему противно доставлять кому-то неприятности, леди Сесилия Саттон не остановит его. У нее есть вдовья часть наследства ее последнего мужа, а Брайони — все, что у него сейчас есть.

Энтон наблюдал, как его вновь обретенная кузина повернула ко дворцу, и вспомнил, как она выглядела прошлым вечером, когда разговаривала с королевой, — полная решимости, как, собственно, и он. Нелегким будет воссоединение семьи… И Розамунда знала Сесилию. Где они подружились? В совместных интрижках? Если да, то они не очень-то ладят. Розамунда явно удивилась появлению Сесилии при дворе, что не мешает им быть наперсницами. Значит, ему придется быть осторожным с Розамундой, не идти на поводу ее влюбленности, притягательного сверкания ее небесно-голубых глаз и собственной жажде ее целовать.

Целовать! Энтон нахмурился, вспоминая минувшую ночь, когда они обнимались в разгоряченной секретной темноте. Неожиданный всплеск желания застал его врасплох, но от этого он не был слабее. В действительности притяжение разгоралось между ними, как из искры разгорается огромное пламя, с той минуты, когда он увидел ее на пруду. Вкус ее мягких губ, ощущение ее тела, прижатого к его телу, запах розовых духов — все это было изумительно-опьяняющим. Он хотел от нее больше и больше, хотел всего, что она могла дать: ее тело, улыбку, смех, ее тайны.

Но Розамунда, естественно, захочет от него в ответ того же, а он дать ей этого не сможет. Она хорошо знала Сесилию Саттон и была преданной служанкой королевы Елизаветы! Его тайны были запрятаны глубоко и могли стоить ему всего, чего он хотел, поведи он себя неосторожно. Его многому научили ошибки матери, и он ставил доводы рассудка над побуждениями сердца. Он приехал сюда искать справедливости, вернуть поместье и начать новую жизнь. И он не отступится!

Но как же быть с Розамундой?! Избегать ее он не мог, было ведь нелепое пари с королевой! Двор слишком мал, все в нем слишком тесно связаны. Было еще, о чем поразмыслить: о человеке в маске, который занял место Лестера, а потом куда-то исчез. Зловещие козни, опасные тайные намерения, чем все это грозит? Королеву-то охраняют хорошо, а Розамунду?! Мерзавец танцевал с нею, и она, казалось, испугалась его. В сердце Энтона закипели гнев, жгучее желание защитить девушку от всего, что могло бы напугать ее.

Ему надо быть внимательным и осторожным! Он может защитить Розамунду от лорда Мисрула и понять, что она знала о делах Сесилии, при этом, не позволяя естеству взять верх над его рассудком.

— Я — не трепещущая трусиха, Сесил! — вскричала королева. — И не позволю введенным в заблуждение озорникам испортить мне Рождество!

Изумленная Розамунда видела, как королева ударила кулаком по туалетному столику так, что задребезжали венецианские бутылочки, и горшочки и перевернулась шкатулка с драгоценностями. Жемчужные ожерелья и рубиновые броши разлетелись по полу, и служанки поползли собирать их.

Уильям Сесил, лорд Бергли, оперся на свою трость с миной безмерного терпения и страдания.

Розамунда с изумлением смотрела на эту сцену: королева — в отороченной мехом спальной мантии, с полураспущенными волосами — и ее фрейлины, готовящие ее ко дню Рождества! По всей спальне разбросаны туфли, пролиты жемчужные белила, кругом перепуганные лица!

Розамунда боялась, что у нее такое же лицо. Анна говорила ей, что на королеву находят приступы раздражения, иногда даже ярости, раза два в день. Но они быстро проходят, и потом она спокойно занимается делами. Так что Розамунда выглядывала из-за подвернутого занавеса королевской постели, опираясь на полку с молитвенниками.

Она сомневалась, что сможет когда-нибудь стать таким сангвиником, как лорд Бергли. Конечно, он много раз был свидетелем таких бурь и понял, как заставить королеву вернуться к делам, — для ее же пользы. Сегодня он старался убедить ее сократить продуманный план рождественских праздников — ради ее безопасности — и оставаться в своих апартаментах, пока не поймают загадочного лорда Мисрула и не допросят его. Долго ждать не придется, зная, как взбешен лорд Лестер и его люди, которые рвали дворец на куски, отыскивая злодея. Но королева ничего из этого не услышит.

— Ваше величество, — произнес лорд Бергли, — никто не обвинит вас, если вы и окажетесь трепещущей трусихой. Просто неразумно ходить посреди толпы, когда налицо заговор.

— Ха, заговор! — фыркнула королева. — Какой это заговор! Просто праздничная проказа против Лестера, который определенно стоял так, что его можно было сбить ударом, двумя… как угодно.

— Не соглашусь, ваше величество, — проворчал Бергли. — Пока мы не можем знать, была ли это только выходка против Роберта Дадли, или действуют силы глубже. Сам факт, что какой-то злодей просочился на ваш праздник, очень тревожен. С этой Испанией, Францией, королевой Шотландии… их связями…

— Не говори мне о королеве шотландцев! — вспыхнула Елизавета. — Меня тошнит от одного ее имени. Мало того, что первая леди Леннокс постоянно умоляет меня разрешить ей отправить ее никчемного сына в Эдинбург. Или я не могу насладиться моим Рождеством без ее вмешательства?!

— Боюсь, мы не сможем удержать ее от вмешательства, — отозвался Бергли. — Она — постоянная угроза, ваше величество, даже будучи за границей, где она и есть, но с поддержкой Франции. Ее амбиции давно хорошо известны.

— Если бы она сделала, как я говорю, и вышла замуж за лорда Дадли, ее амбиции укоротились бы, — пробормотала королева, хватая флакон с духами. Спальня наполнилась ароматом фиалок.

— Вы и в самом деле полагаете, что она так сделает? — спросил Бергли.

Елизавета пожала плечами:

— Нет. С Лестером, так оплошавшим с этой глупой выходкой, — нет.

— А если это не просто глупая выходка, ваше величество?

Королева вздохнула:

— Хорошо, добавьте стражи в церкви и коридорах. Но это все, на что я соглашусь.

— Вам лучше бы оставаться здесь, в ваших апартаментах.

— Нет! — Елизавета так яростно мотнула головой, что вылетели шпильки, только что вставленные в ее волосы. — Это Рождество, возможно, последнее для дорогой мисс Эшли, и я хочу доставить ей удовольствие, и без всяких неприятностей.

— Хорошо, ваше величество. — Бергли поклонился и ушел.

Леди стояли, недвижимы, пока королева снова не грохнула по туалетному столику, разметав драгоценности по полу.

— Что вы все стоите, разинув рот?! Нам пора быть в церкви. Достаньте золоченые рукава.

Наконец, ее облачили в прекрасное зеленое с золотым одеяние, а волосы убрали под золотую сеточку и ленту, украшенную драгоценностями; на плечи была накинута отороченная мехом мантия. Она протянула руку в перстнях за молитвенником, и Розамунда тут же подала его.

— Спасибо, леди Розамунда. Не пройдете ли со мной в церковь?

— Конечно, ваше величество, — ответила изумленная Розамунда. Предназначенное ей правилами место было в конце процессии — вместе с другими камеристками, но не могла же она возразить королеве. Она встала рядом с королевой, и они прошествовали из спальни через гостевой зал.

— Ты танцевала с этим неизвестным лордом Мисрулом прошлым вечером, не так ли?!

— Да, ваше величество. — Утром Розамунду подняли рано, чтобы об этом же мог ее спросить лорд Бергли. Добавить ей было нечего, и она боялась, как бы они не подумали, что она знает больше.

— Как полагаешь, кто он?!

— Не знаю, ваше величество. — То же она ответила лорду Бергли. Единственный ответ, который у нее имелся. — Он был в маске, а я при дворе недавно, мне трудно определить кого-то по тому, как он кривляется.

— Возможно, он и не придворный вовсе, — вздохнула королева. — Если увидишь что-нибудь еще, скажи мне сразу же.

— Непременно, ваше величество.

— Кстати, я уверена, ты знаешь вновь прибывшую ко двору миссис Сесилию Саттон.

— Ее семья живет недалеко от моей, ваше величество. Я ее знаю. Но немного.

— Она подала нам прошение, одно из дюжины, которым надо уделить внимание в эти праздники. Быть может, ты поговоришь с ней об этом и расскажешь мне о ее намерениях.

— Непременно, если ваше величество желает. — Она понятия не имела, какое прошение могла подать королеве Сесилия. Но если она поможет королеве, возможно, та в свою очередь поможет ей и Ричарду. Если этого она еще хочет…

У Розамунды не выходило из головы, как она минувшей ночью целовалась с Энтоном Густавсеном. Не только целовалась, а обвилась голыми ногами вокруг его бедер, чувствовала его губы на своей груди, чувствовала безрассудную готовность на все. Она хотела Энтона, хотела безумно, без всяких условий. Хотела его и сейчас.

Она не спала всю ночь, только притворялась, вслушиваясь в шепот других фрейлин. Но думать не могла ни о чем, только о нем, его поцелуях, его руках, ласкающих ее обнаженное тело. Думала обо всем, что она хотела, чтобы он сделал с нею, — об озорном, стыдном, восхитительном, о чем раньше она даже мечтать, не смела. От Ричарда она этого не хотела, что ее и тревожило. Она прибыла сюда, чтобы служить королеве, чтобы оправдаться перед своей семьей, а не для того, чтобы запутаться в больших неприятностях. Нет, она должна быть очень и очень осторожной. Щеки ее опять раскраснелись, и она проклинала свою бледную кожу. Она была самая настоящая изменница. Конечно, очень нехорошо так страстно думать о темноволосом шведе, о том, кого она только что встретила, если она поклялась перебороть своих родителей относительно Ричарда. Может, это романтические интриги двора настроили так ее мысли и чувства, повернули ее против самой себя, отвратили от планов на будущее с Ричардом. Конечно же, они! Надо поговорить с Сесилией, послушать, что нового дома.

Розамунда вошла в церковь, села на лавку за высокой спинкой королевского стула вместе с другими фрейлинами. Даже в церкви все шептались, обмениваясь слухами. Но при появлении королевы смолкли. Розамунда сложила руки на молитвеннике, лежащем на коленях, и сосредоточилась на росписи высоко над алтарем в восточной части собора. Но серый день приглушил кровавые и голубые сцены Распятия и Воскресения и не способствовал погружению в себя и отвлечению от земного. К тому же в шее и затылке закололо, будто кто-то пристально смотрел на нее. Она потерла шею, исподтишка посматривая через плечо: со своего места на галерее ей улыбался Энтон. Розамунда чуть не улыбнулась в ответ, но тут же твердо сжала губы и вернулась к своему молитвеннику. Она была так занята своими чувствами и мыслями об их поцелуях, о том, что это значит, что ей захотелось знать, что думает он. Был ли он так же взволнован тем, что произошло между ними? Или для него это — приятное времяпрепровождение, одно из многих? Она вспомнила всех леди, которые волочились за Энтоном, и испугалась, что превращается в одну из них.

Была еще причина держаться от него как можно дальше. Если бы она могла! Она снова стрельнула глазами на галерею, он все так же не спускал с нее глаз. Его черная бровь изогнулась дугой, как бы вопросительно. Но у нее не было ответа ни для него, ни для себя. Она снова повернулась и посмотрела на мистера Бакинриджа, одного из королевских священников, который сейчас взошел на кафедру.

— В этот благословенный день Рождества, — начал тот, — мы всегда должны размышлять о щедрых дарах Господних на грядущий год…

Дюжина сильных мужчин внесли в Грейтхолл рождественское полено для сочельника. Энтон с лордом Лэнгли нашли-таки подходящее, как подумала Розамунда, аплодируя им вместе с другими. Длинная и толстая, как потолочная балка, дубовая колода была украшена ветками и гирляндами, привязанными лентами. Ее положат в большой камин, где она будет гореть весь праздник до Двенадцатой ночи.

Розамунда смеялась, наблюдая, как колоду, показывая, проносят по всему залу. Она вспомнила Рождество в их замке: отец со своими людьми уходили, чтобы вернуться гордыми и принести самое большое, самое толстое рождественское полено из их леса. Мать, смеясь, протестовала, потому что оно было таким огромным, что даже не проходило через дверь, а все домашние пели, как светятся еще угольки от прошлогоднего Рождества.

Розамунду вдруг охватила холодная волна тоски по дому, печаль оттого, что она не, в своей семье, чтобы вместе радоваться празднику. Она почувствовала себя совсем одинокой посреди шумной толпы, плывущей по воле волн. Розамунда отошла ото всех, пока они возились с колодой, и потихоньку выскользнула в дверь, в коридор, где было чуть спокойнее. Здесь не было никого, кто мог бы видеть, как она побежала в ту галерею, которая выходит на реку. И никто не видел слез в ее глазах. Она их смахивала, торопясь по узкой лестнице. Глупо было плакать, чувствовать отсутствие того, чего в действительности не было. Когда-то ей казалось, что родители искренне заботятся о ней и ее счастье. Она завидовала их долгой совместной жизни, их довольству домом и представляла, что у нее будет так же. Нет, с Ричардом так же не будет.

Она остановилась у высокого окна, легла на узкий подоконник и посмотрела на реку. В галерее в этот день никого не было, все собрались в Грейтхолле. Длинная узкая галерея тянулась вдоль Темзы, и из нее открывался прекрасный вид на реку, на лодки и баржи, которые постоянно проплывали мимо. Но сейчас большая река замерзла, превратившись в серебряно-голубое полотно, искрящееся под слабым зимним солнцем. Посередине оставался только узенький ручеек с ледяной шугой. Но скоро и он замерзнет достаточно крепко, чтобы можно было ходить или ехать на коне, и, конечно же, достаточно крепко, чтобы кататься на коньках. Розамунде хотелось знать, на что это похоже, когда скользишь, будто по стеклу, вращаешься в холодном воздухе, а руки крепко держатся за руки Энтона. Она знала, что силы в его худощавом гибком теле достаточно, чтобы везти ее по льду. Он знает лед, но сможет ли он удержать ее от падений?

— Розамунда? — услышала она его голос, будто он вышел из ее видений. — Что-то случилось?! — тревожно спросил он.

Она обернулась и увидела его в конце галереи. Он был в прекрасном черном бархате с голубым отблеском, отороченном оловянно-серым атласом, на фоне которого выделялись его черные кудри.

— Нет. В зале очень жарко, и мне захотелось подышать свежим воздухом.

— Разумно. — Он медленно подошел к ней ближе. Его движения, сильные, грациозные, как у кота, напомнили ей о ее ледяных грезах. — Нам надо набраться дыхания для танцев.

Розамунда рассмеялась:

— Вам оно понадобится. Вольта потребует сил… Он улыбнулся, тоже облокотился на подоконник рядом с нею.

— Думаете, я не пригоден для него?

Она глубоко и прерывисто вздохнула, вспомнив силу его рук, когда он взял ее за талию и поднял так, что она смогла обвить ногами его бедра.

— Думаю, что у вас есть прекрасный шанс преуспеть.

— Только шанс? Невысоко вы оцениваете мою сноровку.

«Напротив, — подумала Розамунда, — сноровка-то как раз большого калибра!»

— Уверена, что к Двенадцатой ночи вы будете танцевать. Но когда мы сможем покататься на Темзе?

Он выглянул из окна, его черные глаза сузились, когда он внимательно посмотрел на реку:

— Скоро, думаю. Но я не хотел бы торопиться, чтобы не подвергаться опасности. Нельзя, потому что вы раньше не катались.

Слишком торопиться. Розамунда вспомнила, что говорил ей отец о Ричарде. Ты плохо его знаешь, чтобы понять свои собственные намерения. Он тебе не подходит, и он не единственный для тебя.

В глубине души она чувствовала, что Энтон не как Ричард, не поверхностный. Он как река подо льдом, у которой все течения скрыты, но сулят избавление и удивительную красоту, какой она еще не видела. Это-то и делало его очень опасным.

— Вы выглядите грустной, Розамунда, — произнес Энтон, возвращая свой пристальный взгляд на нее. — Нездоровится?

Она покачала головой:

— Нет, я не больна. Просто подумала о моей семье, о доме. На Рождество там весело.

— У вас первое Рождество вдали от них?

— Нет. Когда я была совсем маленькой, мои родители уезжали ко двору. Мой отец служил отцу королевы и ее брату. Но последние несколько лет мы всегда были вместе. Мой папа очень гордился своей рождественской колодой, а мама просила помочь ей украсить венками и гирляндами весь дом. — Розамунда замолчала, вновь охваченная тоской по дому. — Но этой ночью меня там не будет.

Энтон придвинулся к ней, коснувшись плечом ее плеча. Розамунда зажмурилась, боясь увидеть в его глазах понимание, сочувствие.

— Тяжело чувствовать себя оторванной от дома, где бы ни был ваш дом.

— Да, — согласилась она, — но, боюсь, ваш дом намного дальше, чем мой. Вы можете посчитать меня смешной, что я скучаю по дому, когда живу здесь, при дворе, окруженная своими соотечественниками и праздностью.

— А я по Швеции не тоскую. Если бы у меня была такая же семья, как у вас, тогда бы я по ней скучал.

— По такой семье, как у меня?!

— Ясно, что вы их любите, и они любят вас. Мне всегда хотелось узнать, как себя чувствуешь в таком доме, в месте, которому ты принадлежишь душой, а не просто имеешь в собственности; в таком месте, где есть любимые традиции, общие надежды, уютные дни. — Он улыбнулся ей.

Розамунда с изумлением посмотрела на него. Он так точно описал ее собственные тайные надежды, мечты, которые, как она чувствовала, неосуществимы в таком неопределенном мире, как их.

— Все это звучит на самом деле замечательно. Но думаю, это несбыточная мечта!

— Вот как? А я думал, что ваша Англия — земля мечты… и такая семья, как ваша.

— А как же ваша семья? Он сжал губы:

— Моя семья умерла. Но моя мама… она оставила мне рассказы о своей родине, о, как вы сказали, несбыточных мечтах.

Розамунду вдруг охватило любопытство. А какая у него была семья, какой дом, какое прошлое?! Откуда он взялся? И еще, какие у него мечты? Ей захотелось узнать о нем больше, все узнать.

— Какие истории рассказывала вам мама?

Но момент напряженной откровенности прошел, исчез, как исчезают редкие хлопья снега, упав на землю. Он беззаботно улыбнулся ей.

— Слишком много, чтобы об этом говорить сейчас, — сказал он. — Или у нас не по горло дел, когда я должен на Двенадцатую ночь танцевать вольта?

Розамунда почувствовала, что сейчас он больше не приоткроет своей души и лучше ей своей тоже не открывать.

— Правильно. Давайте начнем наш урок.

— Как прикажете, миледи. Я весь в вашей власти.

Розамунда засмеялась. Она сомневалась, что над ним может кто-то властвовать, несмотря на то, что здесь он находится по заданию своего короля. Но в течение часа она будет ему подыгрывать. Она взяла его за руку и повела на середину галереи. Как только его пальцы сомкнулись на ее пальчиках, ей пришлось твердо напомнить себе, что они здесь, чтобы учиться танцевать, — выиграть или пусть проиграть пари. А не для того, чтобы прятаться за портьерой и целоваться. Не для того, чтобы все глубже и глубже погружаться в блаженную забывчивость страсти; не для того, чтобы наплевать на весь двор, королеву, долг перед семьей, осторожное балансирование в этой жизни на Уайтхолле. Она хотела его, но это было невозможно. Ни здесь, ни сейчас…

— Так, — строго сказала она больше себе, чем ему, — начнем с основного — гальярды. Представьте себе такой музыкальный такт: раз-два, раз-два-три. Левой, правой и прыжок. Приземляетесь на одну ногу, держа другую перед собой. Вот так.

Она показала, и он повторил, закончив движение энергичным прыжком.

— Очень хорошо, — засмеялась Розамунда. — Вы уверены, что не умеете танцевать?!

— Уверен! Просто вы — прекрасный учитель, леди Розамунда.

— Сейчас мы приступаем к сложным па. За два музыкальных такта принимаем основную позицию, — Розамунда глубоко вздохнула, стараясь сосредоточиться на следующих шагах.

Ее родители считали вольта дурным итальянским танцем и разрешили разучивать его, лишь, когда мистер Джеффри настоял, объяснив, что при дворе он необходим, поскольку любимый танец королевы! Но мистер Джеффри был старым чопорным и придирчивым, склонным к нелепому раздражению, когда она разочаровывала его своей медлительностью. Она чувствовала, что танец вольта с Энтоном — совсем другое дело.

— Теперь отпустите мою руку и смотрите на меня вот так, — сказала она, стараясь быть строже.

— И что мне теперь делать?! — спросил он, улыбаясь ей с высоты своего роста, потому что они стояли близко-близко.

Розамунда напряженно сглотнула:

— Вы? Вы кладете одну руку мне на талию, вот так. — Она взяла его руку и уложила на изгиб своего жесткого атласного корсажа. — А другая рука идет мне за спину, повыше…

— Повыше чего?

— Сюда. — Она положила его руку над своими ягодицами, и все ее тело сразу напряглось и казалось таким хрупким, что сразу же сломается, как только он подастся к ней, и они двинутся.

— А вы что делаете?

Что, что? Стою и смотрю, как дура! Розамунда не могла вспомнить, что она должна делать.

— Я кладу руку вам на плечо. Теперь вы смотрите на меня, а я смотрю в сторону. На первом шаге мы поворачиваемся, начинаем одновременно и с одной ноги. Раз-два…

Но Энтон шагнул раньше; его нога запуталась в ее юбке, и она потеряла равновесие, чуть не упав па пол.

— О! — Розамунда схватилась за его плечо.

Он со своим чувством равновесия, натренированным на льду, стоял твердо, поэтому быстро поймал ее и выровнял, прежде чем она свалила бы обоих на пол.

— Видите? Потому я и не танцую, — хрипло пробормотал он, не отрывая глаз от ее полуоткрытых губ. Он держал ее над собой и совсем не торопился ставить на пол. — Все время получаются вот такие казусы.

Розамунда покачала головой:

— Быстро сдаетесь, мистер Густавсен.

— Я? Я никогда не сдаюсь. Никогда, если это для меня важно!

— Тогда начнем сначала, — прошептала она пересохшим ртом.

Он кивнул, медленно поставил ее на пол, и они снова приняли позу.

— После этого шага, который мы делаем вместе, на следующем шаге мы прыжком поворачиваемся и становимся на другую ногу. Поняли?

Они и шаги сделали, и прыгнули без происшествий. Энтон заулыбался:

— Похоже, танцы и впрямь не такое уж сложное дело.

— Не будьте таким самоуверенным, мистер Густавсен, — предостерегла она, — сейчас начинается самое трудное.

— Я готов, мадам репетитор.

— На второй такт после прыжка идет длинным шаг прямо над полом, а я приседаю, чтобы подпрыгнуть.

— А я что должен делать?

— А вы поднимаете меня, когда я подпрыгну. Вдруг он крепко взял ее за талию и взметнул в воздух, как перышко. Розамунда засмеялась от удивления:

— Да, так, так! А теперь поворот.

Он закружил ее под их общий легкомысленный хохот. Окна галереи завертелись перед нею.

— Не так быстро, — крикнула она, — мы же сшибем всех других танцующих.

Он медленно поставил ее на пол, крепко прижимая к себе.

— А как же надо кружиться, как положено?

— Надо делать три четверти оборота на каждый такт. Когда толпа крикнет «вольта», мы все повторяем и принимаем исходное па.

— Это не так весело, — хохотал Энтон, снова закружив ее в воздухе, — наш вариант много лучше.

Розамунда беспомощно смеялась, пока у нее не заболели бока, а из глаз не потекли слезы. Она не помнила, чтобы когда-нибудь так смеялась или чувствовала себя так, как с Энтоном Густавсеном, такой беспечной.

— Да, наш вариант веселее, — крикнула она, — но я не думаю, что с ним мы выиграем пари.

Он замедлился, поставил ее на ноги, но галерея все еще кружилась вокруг нее. Она вцепилась в его плечи, чувствуя, что от смеха больно в груди и трудно дышать. Несомненно, точно так чувствовали себя те, другие фрейлины, которые из-за своих любовных дел впали, в немилость у королевы и их жизнь оказалась разрушенной. Это же так заразительно и так волнующе!

— Почему же такое ощущение, что мы уже выиграли пари, — прошептал он ей в волосы.

Розамунда изумленно взглянула на него, напуганная его словами. Он и сам испугался: на какое-то мгновение с него как бы слетела придворная маска, и она увидела в его глазах удивление и нескрываемое желание под стать ее собственному, а потом короткую вспышку одиночества, приглушенную их общим смехом. И тут же все исчезло, защитное забрало снова опустилось на его лицо, он отступил от нее и коротко поклонился.

Они вновь разъединились, будто замороженная Темза пролегла между ними или что-то холоднее после яркого солнца их общего хохота.

— Простите меня, леди Розамунда, — холодновато, произнес он, отчего его акцент прозвучал сильнее. — У меня неотложная встреча, а я о ней забыл. Возможно, мы продолжим урок завтра.

— После королевской охоты, — кивнула Розамунда.

Он поклонился и ушел, оставив ее одну посреди пустой галереи. Розамунда не знала, что делать: вокруг воцарилась тишина, и воздух сразу похолодел.

Все перевернулось с тех пор, как она прибыла ко двору. Она сама себя не узнавала и не знала, как сделать так, чтобы все было по-старому. Казалось, она заразилась духом флирта и романов, пропитавшим воздух Уайтхолла, — опасностью и любовными страстями, замешанными в одном отравляющем напитке.

Розамунда вышла из галереи и направилась вниз по лестнице к большому залу. Ей нужно было общество людей, чтобы как-то отвлечься. Но и в наполненном людьми зале, где в огромном камине уже дымила рождественская колода, она не нашла отдохновения от своих тревожных мыслей: у камина стоял Энтон, и он был не один! Петиция Девере, графиня Эссекс, стояла рядом с ним; они склонили головы друг к другу, тихо беседуя: ее рука покоилась у него на рукаве. Темно-рыжие волосы придворной красавицы, украшенные прекрасным жемчугом, отсвечивали огнем камина.

«А-а, вот какая у него неотложная встреча!» — подумала Розамунда, чувствуя, как в горле нарастает горький удушливый горячий ком небывалого раздражения. Она вдруг страстно захотела быть королевой, чтобы запустить своей туфлей в его голову, слишком красивую, приводящую в неистовство! Она из-за него страдает, а ему всего-то надо были увидеться с одной из своих любовниц!

Сначала Ричард исчез, не написал ей ничего, а теперь этот…

— У-у, будь они прокляты! — пробормотала она.

— Я вижу, ты совсем освоилась при дворе. — Розамунда услышала веселый голос Анны Перси и повернулась к подруге, которая улыбалась ей. — Все мы тут должны страдать или наслаждаться с кем-нибудь. А то какая же тогда придворная жизнь!

Розамунде пришлось засмеяться:

— Я не хочу ни того, ни другого. Анна пожала плечами:

— Боюсь, тебе не миновать. Хотя есть одно лекарство, только оно временное.

— Какое лекарство?

— Покупки, естественно. Мне Катерина Книветт сказала, что в лавке мистера Брауна, торговца тканями, на Ломбард-стрит появились новые шелка из Франции. Королева сейчас на Тайном совете, и до вечера ей будет не до нас. Нам надо купить пару отрезов, пока другие леди не расхватали. Нет лучшего отвлечения от тупых джентльменов, чем посмотреть на шелка.

Розамунда согласно кивнула. Она больше чем в чем-то другом нуждалась в сильном лекарстве, чтобы перестать думать о мужчинах, особенно об одном. А то все зашло уж очень далеко.

— Давай сбегаем. Временное лекарство лучше, чем никакого…

— А вот и я, старый Санта-Клаус, — прогудел с поставленной на Рождество сцены актер, прохаживаясь в мантии из зеленого бархата. — Рождество приходит раз в году, а когда приходит, приносит много веселья, жареного мяса, сливового пудинга и доброго английского эля. На прошлые Святки я крутил шампуры, обжег свои пальцы, и мне ничего не досталось.

Зал взорвался в безудержном хохоте, когда Санта-Клаус запрыгал и замахал руками. Но Энтон не обращал внимания на нелепое действо на сцене, он не мог отвести глаз от лица Розамунды. Он стоял у стены, скрытый в тени, а все остальные устроились на лавках, установленных ярусами за королевским креслом с высокой спинкой. По обе стороны от королевы сидели фрейлины. Энтон хорошо видел лицо Розамунды, наблюдавшей за кривляньями шута.

Ее щеки, обычно бледные, разрумянились от смеха. Несмотря на решительность, с какой он оставил ее днем, напомнив себе, зачем он здесь, в Англии, и почему в его жизни нет места таким леди, он не справлялся со своими чувствами. От мыслей о Розамунде в нем разгорались грезы. Она прикрыла губы ладошкой, глаза сверкали от смеха, а он вспоминал, как чувствовал эти губы на своих губах, как она, очаровательная и соблазнительная, опьяняла его сильнее всякого вина; как прижимались друг к другу их тела в темноте за гобеленом; как он хотел большего, хотел чувствовать на своих губах вкус ее груди, нежной кожи, как хотел проникнуть, в нее так, чтобы они были единым целым.

Могло ли что ослабить его неукротимую жажду, когда она была рядом?! Ради одной ее улыбки он забывал о том, что привело его сюда и что он просто должен исполнить. Он должен был противиться, насколько хватит сил, возможно, с большей твердостью, чем когда-либо. К тому же его страсть ставила Розамунду в трудное положение, делало ее пребывание при дворе опасным. Этого он не хотел!

— Сейчас я вам покажу самое замечательное представление, какое когда-либо показывалось на публичной сцене, — объявил Санта-Клаус, подметая пол длинными рукавами. — Если вы мне не верите, то… Король Георг, выйди сюда и…

На сцену выскочил рыцарь, гремя сверкающими доспехами, и в тот же миг по залу прокатилась напряженная тишина. Все вспомнили странного мистера Мисрула на торжестве в сочельник. Лестер и его люди сомкнулись вокруг королевы, и даже Энтон потянулся к кинжалу на поясе. Если этот мерзавец посмеет вернуться, Розамунды он больше не коснется! Но рыцарь отбросил забрало, и под ним показалось хорошенькое личико Анны Перси. Под общие аплодисменты и смех облегчения она старательно кланялась. Энтон заметил, как хмурился лорд Лэнгли, наблюдая за Анной, которая ходила по сцене взад-вперед, размахивая мечом. В какое-то мгновение Энтону показалось, что лорд Лэнгли сейчас украдет ее со сцены, но он развернулся и ушел, проталкиваясь через веселящуюся толпу. Энтон только сочувственно покачал головой. Выходит, он не единственный при английском дворе одержим безрассудной страстью, не единственный, кто дает волю всепоглощающему чувству. Резвится Купидон на Рождество… Лэнгли с Анной были отважными и, несомненно, отважнее Энтона в сердечных делах.

— Я король Георг, благородный рыцарь, — декламировала Анна, высоко подняв меч. — Я проливал кровь, защищая Англию, ее права и славу. Я всегда готов ответить на любой вызов. — Она махнула мечом по широкой дуге, и другой рыцарь в черных доспехах с черным плюмажем выпрыгнул на сцену.

— А я — доблестный воин, и зовут меня — Буйвол-задира, — объявил он; голос его приглушало опущенное забрало. — Мой меч со мной, и я намерен победить! Сейчас я выну свой меч и твою пролью кровь!

— Не горячись так, Буйвол-задира, — засмеялась Анна Перси. — Или ты не видишь другого, с кем подраться?!

— Нет, только битва между мной и тобой! И посмотрим, кто первый падет на землю замертво. Защищайся! Мне нужны твоя голова и твой меч!

Мечи их с громким лязгом скрестились. В какой-то момент Энтон, да и, как оказалось, кое-кто еще забыли, что перед ними не больше чем рождественская мистерия — шуточное рождественское сражение. Оба актера-рыцаря дрались яростно: то один, то другой отлетал к самому краю сцены. Смех прекратился, сменившись напряженной тишиной, в которой не было слышно даже дыхания.

Наконец, король Георг опрокинулся на спину, меч его отлетел в сторону. Буйвол-задира приставил свой меч к латам на его груди, но Анна бесстрашно вскочила, отводя его меч, и отбросила забрало Буйвола-задиры, под ним оказалось лицо лорда Лэнгли, потное и злое!

— Ты! — закричала Анна. — Как ты посмел? Что ты сделал с мистером Смитсоном?!

Королева Елизавета резко поднялась.

— Достаточно, — громко сказала она. — Эта сцена нам наскучила. Верните Санта-Клауса. Лорд Лестер, быть может, вы проводите доблестного короля Георга из зала, чтобы он смог переодеться?!

В одно мгновение Лестер стащил Анну Перси со сцены, а лорд Лэнгли исчез, оставив совершенно сбитого с толку Санта-Клауса завершать сцену с медиком, но без раненого короля Георга.

Энтон отыскал глазами Розамунду. Она, притихшая, сидела на своем месте за королевой, но ее светлый смех угас, а брови от замешательства приподнялись. Потом ее взгляд наткнулся на его, и она не отвернулась… Она просто смотрела на него, и весь зал для него в одночасье померк в тишине.

И была только яркая мерцающая нить связи между ними, стягивающая его сердце. Он сразу понял, как чувствовал себя лорд Лэнгли и что сдерживание желаний только распаляет их.

Розамунда что-то шепнула сидящей возле нее Мэри Радклифф и выбежала из зала. Энтон ринулся за нею, чтобы только быть уверенным, что с нею все хорошо и она в безопасности. Он не мог позволить ей увидеть себя! Если они заговорят, если она подойдет близко, он не сдержится, чтобы не целовать ее. И снова захочет большего!

Она побежала вверх по лестнице к апартаментам фрейлин; ее белое платье как сигнальный огонь в ночи. Наверху она обернулась, и он испугался, что она увидит его тень и закричит. Но она только тряхнула головой и побежала дальше, скрываясь в коридоре. Он стоял, пока не услышал, как хлопнула дверь. Но и тогда он не смог уйти, не смог оставить ее. Он сел на нижнюю ступеньку и вслушивался в смех, доносящийся из зала.

Его планы были хорошо продуманы, когда он уезжал из Швеции в Англию: он знал, чего хочет, и что ему делать! Теперь же все находилось в полном смятении и полной неопределенности.

— Добрый вечер, кузен.

Энтон поднял голову, кляня свою рассеянность, и в другом конце коридора увидел Сесилию Саттон, неподвижную, как мраморная статуя. Он поднялся, настороженно глядя на нее. Если Розамунда была яркой зимней королевой, то Сесилия — ночной птицей: блестящие черные волосы и черное атласное платье с украшениями из темных изумрудов и бриллиантов. Бледное остроносое лицо было обрамлено высоким, отороченным мехом воротником.

И она тоже настороженно смотрела на него.

— Вижу, вам тоже захотелось отдохнуть от притворного веселья, — сказала она.

— Притворного?! — Из зала снова долетел взрыв хохота. — Мне это праздничное веселье кажется вполне искренним.

— Ну, разумеется! А на самом деле притворство и фальшь, как и все здесь при дворе. — Она сделала к нему шаг. Ее платье зашуршало о каменный пол. — Хотелось бы предостеречь тебя, кузен… Я не знаю, как у вас, в Швеции, но здесь каждый и всегда должен опасаться обещаний и заверений королей. И вообще любого! Еще скажу вот что: английская жена, пусть и дочь графа, не поможет вам с поместьем Брайони. — В ее словах была такая холодящая унылость, такая пустота в глазах, что он чуть не замахнулся на нее. Но она — его родня! В конце концов, племянница его матери, несмотря на их соперничество, несмотря на то, что они были совсем чужими друг другу. И, несмотря на ее предостережения. Но она уже отвернулась, она уходила, растворяясь в коридоре, как черный дурной дух, как привидение. И он снова был один; наедине с тайнами своего сердца и острой тоской, которые, в конце концов, его погубят.

Глава 7

День святого Стефана, 26 декабря

«Дорогу королеве! Дорогу королеве!» — кричали стражники во главе шествия, медленно двигавшегося по Стренд-стрит. Ехать им надо будет до Гринвич-парка, на королевскую охоту, но королева, казалось, совсем не торопилась. Возвышаясь на горделиво вышагивающем белом коне, она улыбалась и махала толпе, а ее приветствовали и забрасывали букетами зимней зелени. Все казались такими счастливыми, что не замечали множества гвардейцев, которые подозрительно осматривали толпу, не замечали и Лестера с обнаженным мечом, ехавшего рядом с королевой Елизаветой.

Розамунда наблюдала за зрелищем со своей невысокой своенравной кобылы. Они двигались по таким же узким грязным улицам, по каким она приехала на Уайтхолл, но все же улицы были другими. Из окон были вывешены гирлянды и венки зимней зелени, а в окнах томились люди ради мимолетного взгляда на свою королеву.

И королева вознаградила их. В костюме для верховой езды из красного и темно-коричневого бархата, в шляпке с высокой тульей и плюмажем, она улыбалась и махала рукой.

— Добрые люди, умоляю, не снимайте свои шапки! Сейчас так холодно!

Но все равно, когда она проезжала мимо, веселые возбужденные толпы срывали свои шляпы и подбрасывали их в воздух.

Розамунда помнила рассказ отца о первом въезде королевы в Лондон после ее восшествия на трон. Он был свидетелем пышного зрелища: ярды и ярды белого атласа и парчи, фонтаны вина, исступленное ликование после многих лет страха, притеснений от королевы Марии и ее испанского мужа; надежды, сконцентрированные вокруг молодой рыжеволосой принцессы.

— Так каждый год бывает? — спросила Розамунда Анну, которая ехала рядом.

— О да. Лондонцы целый год ждут охоты на День святого Стефана или летнюю поездку королевы по стране. Тогда надо уйму времени, чтобы только выехать из города с всеми-то повозками багажа.

— Могу себе представить. — Розамунда засмеялась, вообразив себе бесконечную вереницу повозок, которая понадобилась бы, чтобы перевезти весь Уайтхолл, как людей, так и обстановку.

— А, не волнуйся. Ты уже и замуж выйдешь, и в своем доме поселишься, когда мы в следующую поездку поедем.

Розамунда улыбнулась, но в душе сомневалась в такой перспективе. Их фамильный замок, Ричард — все казалось ужасно далеким от сверкающих развлечений двора. Лицо Ричарда тускнело в памяти, как картина, долго лежавшая на солнце, а на его месте появился другой, более яркий образ. Может, ее отец был прав? Да, конечно, прав! Энтон был не такой, как Ричард, не такой, как все, кого она знала, и чувства ее к нему были богаче, глубже.

На Лондонском мосту — огромном сооружении, по обе стороны от которого громоздились здания жилых домов и магазинов, — они остановились, чтобы послушать детей, которые спели королеве рождественскую песенку. На их маленьких круглых личиках, отмытых ради такого важного случая, отражались нервозность и радость, ужас и полное удовольствие.

Розамунда смеялась, глядя на них, хорошо понимая, что они чувствуют. Почти то же, что чувствовала она с тех пор, как попала в Уайтхолл и начала открывать в себе что-то новое, пугающее. Обнаруживать, что она не тихая застенчивая девочка, как думали родители, что ей нужен мужчина, который мог бы избавить ее от этого «что-то».

Она повзрослела и поняла, что стала женщиной! Розамунда обернулась взглянуть на шведскую партию. Энтон был в середине ее, в черном костюме для верховой езды из шерстяной ткани и кожи. На своем тоже черном, лоснящемся скакуне он смотрелся как кентавр, как могучий воин, посланный в битву. Его задумчивое лицо прорезали морщинки, плечи напряглись под короткой накидкой, будто он разрабатывал свою военную стратегию. Она рассматривала его и думала, каким же бесконечно интересным он был. Лицо его постоянно открывалось новыми гранями, новыми сочетаниями света и тени. Он смеялся и шутил, будто у него не было никаких проблем в этом мире, поддразнивал и флиртовал, притворяясь придворным волокитой. Но за его смехом она могла видеть всплески решимости гранитной твердости. Где-то там он скрывал свои тайны, в этом она была уверена. Как он жил в Швеции? Чего он собирался добиться здесь, в Англии? Оспорить поместье? Или еще что-то большее? Розамунде очень бы хотелось разузнать все.

Энтон поймал ее пристальный взгляд, улыбнулся, и сразу таинственная важность исчезла, как облако под горячим солнцем. Она улыбнулась в ответ и отвернулась, потому что песня детей закончилась и вперед выступила одна девочка, чтобы передать королеве букет трав.

По другую сторону моста Розамунда увидела другие лица, отвратительный контраст музыке и счастливому веселью. Пустые дыры глаз на этих лицах безмолвно говорили, что не всем весело во владениях королевы даже в Рождество.

Они поехали дальше, их кавалькада проползла по мосту и выехала за пределы города. Скопление узких улочек сменилось прибрежной полосой, а потом полями и фермами. Здесь люди тоже приветствовали королеву, но их было меньше, и движение процессии ускорилось. А потом они выехали на дорогу к Гринвичу. Строгий порядок процессии сломался, впереди все так же ехала королева с Лестером, но остальные рассыпались веером. Заговорщики и парочки нашли друг друга, чтобы спокойно поговорить перед горячкой охоты. Как только Анна неосторожно покинула свое место, подскакав к Катерине Книветт, на ее месте оказался Энтон. Розамунда осторожно улыбнулась ему, не зная, чего ждать после того, как он днем раньше так резко оборвал их урок танцев.

— Добрый день, мистер Густавсен, — сказала она.

— И вам, леди Розамунда. Как прошло утро?

— Спасибо, хорошо. К счастью для меня, Мэри Хауард уронила ожерелье королевы и получила все, а мне не досталось.

Она тут же закрыла себе рот рукой, оттого что осмелилась пошутить насчет нрава королевы, но Энтон рассмеялся.

— Может, у вас каждый день проходит так удачно?

Розамунда грустно улыбнулась:

— Нет. Мы получаем все по очереди.

— Вы больше не встречались с тем мерзавцем в маске? — озабоченно спросил он.

— Нет, слава богу! — Розамунду бросало в дрожь от одного воспоминания о лорде Мисруле, как от внезапного порыва пронизывающего ветра. — Я не видела ничего подозрительного, хотя, боюсь, не такая наблюдательная, какой надо быть при дворе.

— Да, нам всем надо быть бдительными, — сказал Энтон. — Хотя, кажется, его величество ничто не беспокоит. — Он жестом показал во главу процессии, где королева чем-то поддразнивала лорда Лестера. Она наклонялась в его сторону и заразительно смеялась, а он через силу улыбался.

— Лорд Бергли настаивал, чтобы ее величество сократила программу рождественских праздников, — сказала Розамунда, — но она отказалась.

— Возможно, королева поступает мудро. Те, кто строит в тени заговоры, преуспевают на страхе и разрушении.

— Значит, чтобы победить все злодейство, мы должны смеяться и веселиться. Это я могу.

Энтон засмеялся:

— Надеюсь, так будет всегда, леди Розамунда. Даже зимний день становится ярче, когда вы улыбаетесь.

Розамунда прикусила губу, до смешного довольная его комплиментом.

— Я еще больше буду улыбаться, если мы выиграем пари. Мы будем завтра учиться танцевать?

— У меня есть идея лучше. Нам надо пойти кататься.

— Кататься?! Уже?! — Розамунда даже испугалась. Она помнила, что по условиям пари ей придется привязать к ногам коньки и выползти на лед. Но не сейчас же!

— Лучшего времени не будет, — сказал он. — Кое-кто из нас идет завтра на пруд. Если бы вы смогли присоединиться к нам, когда не понадобитесь королеве?

Кое-кто? Розамунда вспомнила, как она увидела его в первый раз на пруду и как тогда держала его за руку леди Эссекс. А еще были дамы в саду, и опять леди Эссекс, вчера, когда он бесцеремонно оставил ее одну. Что, они тоже все пойдут на пруд?!

— Я уверен, что с нами будет и ваша подруга, мисс Перси, — продолжил он, будто угадав ее сомнения. — Можно отвлечься от двора. А я буду осторожным учителем. Обещаю, я не дам вам упасть.

Перспектива отдохнуть от двора хотя бы на время, пусть на пару часов, была более чем заманчивой! У нее не было времени спокойно подумать, да и эта охотничья экскурсия разожгла ее аппетит. Не то чтобы она крепко задумалась, если пригласил Энтон. Рядом с ним все рациональное из нее улетучивалось. Она вела себя точно так же, как одурманенные страстью придворные, которые закончили в Тауэре, хотя и не хотела быть одной из них. Но какие могут быть неприятности, если идет большая компания.

— Хорошо, — ответила она. — У королевы во второй половине дня Тайный совет, и она в нас не нуждается.

Они ехали по сельской аллее, и между ними установилось молчание взаимного понимания. Грязь и шум города остались позади. Полная взаимная гармония.

— Я должен попросить у вас прощения, леди Розамунда, за свое поведение на уроке танца, — медленно сказал он. — Вы, должно быть, подумали, что у меня дурные манеры?

— Возможно, в Стокгольме другие манеры? Он тоже криво усмехнулся:

— Мы, шведы, грубее, я полагаю, но, надеюсь, не настолько, чтобы быть неучтивыми.

— Я думаю, никто не должен извиняться за недостаток учтивости, мистер Густавсен, — ответила она. Разве что Сесилия Саттон?! Но Розамунда еще не смогла проникнуть в природу их фамильной ссоры. Это еще одна грань Энтона, нечто такое, что влекло ее к нему, не считая всего другого.

Ворота дворца в Гринвиче были распахнуты для них, когда они повернули в новую аллею. Они поскакали в придворный Большой парк. Волнистые холмы и склоны, несомненно, зеленые и красивые летом, были бурыми и черными, с белыми прожилками снега. Голые деревья стояли как скелеты с ледышечками на кончиках ветвей.

Но Розамунда не обращала внимания на голый ландшафт. Острое ощущение холода и свежего воздуха, чистые деревенские запахи и открытый простор были изумительными после долгих дней, проведенных в помещениях. Только сейчас она осознала, как много потеряла: свободу открытых полей. Лошадь ее становилась на дыбы, неугомонная, как и наездница, рвущаяся побегать. Розамунда крепко держала поводья, осаживая лошадь, пока они подъезжали к коттеджу главного егеря. Королевский дворецкий должен был приветствовать королеву, выпустив лису; собак королевы тогда тут же спускают, и они бросаются в погоню.

Розамунда посмотрела на Энтона, и он снова улыбнулся ей. На его лице, взволнованном и энергичном, она увидела такое же возбуждение от этого дня, какое охватило ее. Он тоже был мятежным созданием, наконец-то вырвавшимся за ограничения двора.

Лису, наконец, выпустили, и она помчалась по полю красно-коричневым пятном; королева и Лестер поскакали за ней. Все остальные пустились галопом вслед, разворачиваясь веером, чтобы охватить все пространство полей и лесов. Лошади цокали копытами, не менее возбужденные, чем седоки, оттого что их выпустили на волю. Розамунда смеялась, пришпоривая свою лошадь.

— А я обгоню вас! — крикнула она Энтону.

Он тоже смеялся; его лошадь догоняла ее. Они проскочили через мелкий овражек, и Розамунда почувствовала, будто она летит. Они обогнули угол лесополосы и полетели вниз по склону. Розамунда сжала ногами круп лошади, разворачивая ее; Энтон рядом. Лошадь понесла ее в глубь леса, легко перескакивая через поваленные деревья и ямы, огибая трудные места, возбужденная возможностью порезвиться. Розамунда смеялась, разгоряченная бешеной скачкой, свободная от душных комнат дворца, от тревог и мелочных забот. Может, излишне взбудораженная, потому что не заметила низкий сук впереди. Она поднырнула, но немного запоздала, и сук зацепил шляпу, сбросив ее с головы. Розамунда осадила лошадь, склонилась набок. Он подскакал к ней, его шляпу тоже сбило, густые черные волосы упали на лоб.

— Розамунда, вы поранились?

Она тряхнула головой, почти не в силах отдышаться, чтобы говорить:

— Боюсь, что поранена моя гордость.

Он спешился, потянулся к ней, взял за талию, вынул ее из седла и поставил возле себя. Она склонилась ему на плечо, чтобы отдышаться. Она слышала стук его сердца, и он приятно пах кожей, мылом, снегом и… просто потом. Она положила руки ему на плечи, прижимая к себе. Он казался неотъемлемой частью этого дня, частью свободы и возбуждения, дикой зимней красоты природы.

— Уверена, королева никогда не теряет своих шляп, — пробормотала Розамунда.

— Королева была бы счастлива, если бы могла скакать хотя бы наполовину, как вы, Розамунда. Вы устроили мне грандиозную погоню.

Она запрокинула голову, глядя на него. Его щеки окрасились румянцем, глаза чернели, как полночь. Завитки волос упали на брови. Никого красивее не видела она в своей жизни!

— Что же вы теперь будете делать, когда поймали меня? — прошептала она.

В ответ он поцеловал ее. Его губы коснулись ее изголодавшихся губ, и они слились в поцелуе. Его руки крепко сжимали ее талию, пока длился их страстный поцелуй. Она поднялась на цыпочки, желая большего, желая, чтобы каждый дюйм его тела был прижат к ее телу. Его язык встретился с ее языком, и влажная острота желания охватила их и затмила все. Она погрузила пальцы в его волосы, притягивая его к себе, лишь немного опасаясь, что он попытается отстраниться. Но он не пытался, его поцелуи стали еще глубже. Поглощенная своим желанием она почувствовала, как его рука скользнула по ее телу, расстегнула верхнюю пуговичку на ее камзоле, потом другую, потом еще… Когда холодный воздух проник через тонкую женскую сорочку, коснувшись кожи, по всему телу Розамунды пробежала дрожь. Но она не была ни пугающей, ни удивляющей, только захватывающей. Будто их губы и тела знали друг друга долгие годы. Он знал, где надавить, где легко поласкать, где коснуться, чтобы у нее голова шла кругом. Она застонала, прижимаясь к его губам. Он немного отпрянул, будто принял этот звук за возражение, но Розамунда опять притянула его к себе. Она не хотела, чтобы он остановился. Он отнял руки, но она схватила их, снова прижала к себе, чтобы продолжить и закончить то, что они начали. Этот нетерпеливый жест будто высвободил в нем что-то. Он застонал, затягивая поцелуй, их языки встретились, и, придерживая ее, он повалился на землю. Она раздвинула ноги, и он лег между ними. Он поднялся на локтях, нависая над ней, его поцелуи стали грубыми, дикими, рожденными из того желания, которое угольком разгоралось между ними с первой их встречи. Теперь оно полыхало в ней, угрожая полностью поглотить. Ее руки скользнули на его крепкие ягодицы, прижимая его плотнее, а бедра она приподняла вверх, чтобы по ним сползли юбки.

Энтон что-то пробормотал по-шведски, сдавленным голосом, будто ему больно. Рот его оторвался от ее губ, целуя подбородок, изгибы шеи, а она запрокинула голову и глубоко вздохнула. Он нетерпеливо распахнул полы ее камзола, обнажая грудь, которая и так не пряталась под тонкой сорочкой, а высоко приподнималась над краем легкого корсета. Холодный воздух коснулся ее, но ненадолго. Его горячие поцелуи покрыли ее груди, и она задохнулась, когда его тело легло на нее.

— Энтон, — прошептала она, наслаждаясь восхитительным ощущением его ласки. Когда Ричард попытался сделать с ней такое, она испугалась. Сейчас, с Энтоном, она хотела большего и большего…

Вдруг воздух разорвал пронзительный вопль. Розамунда испугалась, что это она крикнула от возбуждения. Но Энтон скатился с нее, тело его было напряжено, и он настороженно вглядывался в деревья. Розамунда медленно села, запахнула полы камзола, не смея дышать. Ее сердце неистово колотилось в груди; в одну секунду желание сменилось страхом. Снова раздался крик, а потом бормотание смущенных голосов, на фоне лая собак, — диссонирующий мадригал.

Энтон вскочил и помог ей подняться. Его нога запуталась в кайме ее юбки, пока она покачивалась, но он поймал ее и покровительственно прижал к себе. Его тело было напряжено, он замер, словно сильный грациозный лесной зверь, который почуял опасность, подступающую со всех сторон. Розамунда стояла, тоже прислушиваясь. Она хотела понять, откуда прилетела к ним эта какофония звуков, но ей то казалось, что голоса совсем близко, то где-то далеко.

— Что это?! — прошептала она.

— Тшш, — шикнул он. Быстро застегнул пуговицы на ее камзоле, поправил свою одежду, потом взял ее за руку и повел к лошадям. — Не отходите от меня, — сказал он, подсаживая ее в седло. — Мне еще надо доставить вас в целости во дворец, под защиту надежных стен.

Розамунда кивнула, не зная, куда деться от смущения. Все казалось нереальным, будто она попала в кошмарный сон, где все разломано, все не на своем месте. Деревья, минуту назад мирные и дружелюбные, стали темными и угрожающими. Мужчина, которого она целовала так пылко, охваченная желанием получить его всего, да так, что забыла обо всем на свете, стал теперь незнакомцем с холодными глазами. Она вдруг полностью осознала, как мало она его знает. Когда-то и Ричард ей нравился, как же она могла поверить своим чувствам, поверить в собственные измышления о мужчине? Хотя чувства никуда не делись. Влечение, доверие… Риск! Он вскочил на своего коня, хлопнул поводьями.

— Помните, Розамунда, — сказал он, глядя на нее черными глазами, которые видели все, а сами ничего не показывали. — Держитесь ближе ко мне. Обещаю, я не дам вас в обиду!

В горле у нее пересохло, защипало, но она только кивнула и направила свою лошадь на тропинку вслед за ним, вслушиваясь в отдаленный гам. Ветер трепал волосы, разбрасывая их по плечам, и она вспомнила, что потеряла и шляпу, и вуаль, и шпильки все высыпались, пока она с Энтоном каталась по земле. Но погоревать по этому поводу времени не было. Они выехали из укрытия деревьев и увидели недалеко от опушки леса всех охотников в сборе. Вначале показалось, что они кого-то поймали и охота закончена, но потом Розамунда разглядела страх на бледных лицах женщин и бешенство на лицах мужчин. Энтон взял уздечку лошади Розамунды, и они осторожно подъехали ближе и остановились у края сборища. Несколько секунд Розамунда не видела ничего, плотно стояли люди и кони. Потом они немного раздвинулись, и она увидела королеву и лорда Лестера на лошадях возле одного из деревьев. В руке Лестер держал обнаженный меч, а сам что-то свирепо рычал, но королева с бледным лицом смотрела прямо перед собой. Розамунда проследила за ее взглядом, и у нее перехватило дыхание. На нижнем суку висела кукла с ярко-рыжими волосами, в белом шелковом платье, на котором были потеки, похожие на кровь. На голове была надета бумажная корона, а к телу пришпилена табличка со словами: «Так будет со всеми узурпаторами».

Лестер привстал в стременах и махнул мечом, срубая отвратительное чучело, оно ударилось о мерзлую землю и лежало бело-красной, бесформенной кучей. Собаки с лаем бросились к ней, но ни одна из них не дотронулась до куклы. Конечно, она воняла чем-то ядовитым, как и задумали злоумышленники. К Розамунде подъехала Анна Перси.

— Розамунда, — крикнула она, — с тобой все в порядке?! Ты выглядишь так, будто заболела!

Розамунда покачала головой, собирая волосы с плеч.

— Я сильно отстала. Боюсь, я неопытная наездница. А когда, наконец, догнала, то увидела это.

Анна мрачно кивнула:

— У королевы много врагов. Об этом легко забыть в такой прекрасный день, как этот, но государь всегда в опасности. Часто за улыбками скрываются черные помыслы.

А тех, кто рядом с королевой, тоже подстерегает опасность?!

Розамунда оглянулась, отыскивая глазами Энтона; он опять был среди своей шведской компании и прислушивался к их перешептыванию, но сам внимательно следил за Розамундой, будто понимая, о чем она думает и что чувствует.

Розамунду снова бросило в дрожь, день становился невыносимо холодным. Анна права, слишком просто забыть о реалиях этого мира в такой-то день: свежий воздух, дикая скачка, Энтон со своими ласками и поцелуями. Она, в самом деле, забыла все и хотела только его в эти драгоценные мгновения, когда он выдернул ее из этого мира. Только все это было иллюзией.

К ним подскакал лорд Лэнгли, его красивое лицо было также серьезным и настороженным. Анна не избегала его сегодня, а даже чуть склонилась к нему, будто ненароком.

— Кто это сделал? — спросила она его тихо.

— Пока никто не знает. В Гринвиче сейчас прислуги почти нет. Их допросят, но они все равно ничего не знают. Королева останется здесь, пока не организуют ее безопасный переезд в Уайтхолл.

— Да, странное Рождество, — вздохнула Анна.

— Еще, какое странное, — с невеселой улыбкой согласился он и отбросил со лба спутанную прядь золотистых волос, чем напомнил Розамунде, как, должно быть, растрепана она и как это с ней случилось. Ее лесная чарующая интерлюдия с Энтоном уже казалась немыслимо далекой.

— Поехали, леди, я провожу вас во дворец, — кивнул лорд Лэнгли. — Там, в одной комнате, для вас уже разжигают камин.

— А вы, кажется, хорошо осведомлены о непредвиденной перемене в планах наших развлечений, — заметила Анна, пристраиваясь с ним рядом, когда они повернули к дворцу.

— Эх, Анна, знать все — моя постоянная обязанность, — грустно отозвался он.

Происшествие на охоте не вызвало у фрейлин большого волнения, так подумалось Розамунде, когда поздно ночью она лежала в постели во дворце и Уайтхолле. Катерина Книветт и обе Мэри танцевали между постелями, со смехом и визгом прыгая в ночных сорочках. А Розамунда лежала с книгой, откинувшись на подушки. Как они могут танцевать после того, что случилось?! Ее мысли были в полном смятении, в котором все перемешалось: образы Энтона, крики и визг, подвешенная кукла… А потом долгие часы в полупустом зале в Гринвиче, пока их не отвезли на санях по замерзшей реке в Уайтхолл.

Пока они ждали, королева молчала, невозмутимая и спокойная. Розамунда не могла понять ни ее мыслей, ни планов.

Ужин тоже прошел спокойно, быстрая трапеза в личных покоях королевы. Но Елизавета обещала, что остальная программа Рождества пройдет без изменений: банкеты, танцы, игры и нелепые пари.

— Розамунда, ты спишь или притворяешься? — прошептала Анна.

Розамунда раздвинула ворох ночного белья, разбросанного вокруг нее, и увидела, что со своей постели на нее смотрит Анна.

— Я читала.

— Ой, какой же у тебя талант, чтобы читать вверх тормашками.

— Что?! — Розамунда посмотрела на книгу и увидела, что, в самом деле, держит ее неправильно. — Надо же! Я только открыла ее, еще не прочла ни слова.

— Лучше, чем слушать их визг, — кивнула Анна на разбушевавшихся фрейлин.

— Как они могут быть такими беззаботными после того, что случилось?!

— Думаю, так просто они пытаются забыться. При дворе такое не редкость. Мой дядя говорит, что это все из-за иноземцев, которые приехали сюда.

— Иноземцы?!

— А кто же! Иноземные монархи должны сюда посылать свои делегации, хотя многие из них тайно думают, что Мария Шотландская — настоящая королева Англии. Думаю, просто удивительно, что у нас не так уж много происшествий.

Розамунда нахмурилась, подумав о мистере Макинтоше и сердитых австрийцах; об Энтоне и всем, что она знала о нем и еще не знала.

— Может быть…

— Но если много думать об этом, то нужно жить в постоянном страхе, — сказала Анна. — Лучше заниматься своими делами, а об этом забыть, насколько удастся, конечно.

Розамунда вздохнула:

— Уверена, что ты права, Анна. А они должны бы уже все забыть, танцуя так пошло.

Анна засмеялась:

— Кстати, о танцах. Как твои уроки с красавчиком Густавсеном?

— Довольно хорошо. В нем есть природная грация, но он плохо запоминает правильную последовательность шагов.

— Значит, потребуется больше уроков. Розамунде пришлось хихикнуть:

— Может быть…

— Ой, Розамунда. А где ты вправду была, когда исчезла на охоте? Мне с трудом верится, что ты — плохая наездница.

Розамунда и так боялась, что не сможет ничего утаить от Анны. Ей еще надо пройти долгий путь, прежде чем она станет настоящей придворной леди, искушенной в интригах. Она соскользнула с подушек и прошептала:

— Я разговаривала с Густавсеном.

— Разговаривала?!

— Да! — Еще чуточку сказать можно, а потом ни слова!

— А-а-а! Тогда ничего удивительного, что ты так вспыхнула. И неудивительно, что у тебя синенькое пятнышко вон там, под шеей.

Розамунда посмотрела вниз, оттянув ночную рубашку.

— Проклятье! — пробормотала она, подтягивая выше вырез на сорочке.

— Что ты! Я тебя ничуть не осуждаю. Он такой соблазнительный! Все леди без ума от него. Только как же твой возлюбленный? Он тебя больше не волнует?!

Розамунда не знала теперь, волновал ли ее Ричард. То были только ее девчоночьи грезы.

— Ой, Анна. Я прямо не знаю. Волновал, но совсем недолго. Я что, вероломная шлюха, что так быстро отвлеклась?!

Анна расхохоталась:

— Если ты вероломная шлюха из-за небольшого флирта, то мы все такие. Здесь, при дворе, очень легко отвлечься, особенно если наши возлюбленные тоже не верны нам. А что ты, в самом деле, думаешь о Густавсене? Он для тебя только увлечение?

Если увлечение, то очень сильное! Розамунда не могла ни о чем думать, когда он был рядом. Те крохи своего внутреннего мира, которые он приоткрыл ей, тоска по дому, сродни ее собственной тоске, только усиливали его привлекательность. Что бы все это могло означать?!

Она не успела подобрать ответ, потому что дверь в их спальню распахнулась, и появился престарелый лорд Помфри в ночном колпаке, надвинутом на растрепанные седые волосы, и… абсолютно голый! Его сморщенный половой член болтался из стороны в сторону, пока он раздраженно шел по проходу между кроватями. Розамунда выпрямилась в полнейшем недоумении, а танцевавшие фрейлины с визгом нырнули в свои постели.

— Соплячки окаянные! — проревел лорд Помфри. — Все последнее время не даете мне спать. Орете, скачете всю ночь! Хватит. Больше никакого буйства, я сказал! Никакого!

Он продолжал кричать и ругаться, пока не появилась еще более разгневанная мисс Эглионби, а Розамунда упала на подушки, обессилев от смеха. Правду говорила Анна: никто не знает, что дальше произойдет при дворе.

Глава 8

День святого Иоанна Евангелиста, 27 декабря

Холодный воздух кусал щеки Розамунды. Во дворце тепло, много каминов, у которых можно свернуться калачиком. Там и письма, которые надо написать, и штопка, которую надо сделать. Если бы она была вполне разумной, осталась бы там.

Но во дворце ей пришлось бы слушать, как сплетничают и ехидничают обе Мэри. И там не на кого посмотреть, если нет Энтона. Она засунула руки глубже в меховую муфту и наблюдала, как он готовит костер с мистером Ульфсеном и лордом Лэнгли. Посмотреть было на что: его облегающий камзол плотно натягивался на плечах, когда он складывал дрова. Шапочку он снял, и волосы блестели, как вороново крыло. Он смеялся над какой-то шуткой лорда Лэнгли, улыбка яркая, как летнее солнце. И она согревала Розамунду до кончиков пальцев. Розамунда была довольна собой, что отважилась на эту авантюру.

«Вот все и решилось, — весело подумала Розамунда. — Я вероломная легкомысленная девица…»

Ей пришлось посмотреть правде в глаза: отношения с Ричардом были надуманными, не заслуживающими внимания. Может, ее родители были правы, и в свое время она сразу узнает того мужчину, ее мужчину, когда встретит его. Но родителей тут не было, а она уже ощущала себя придворной флиртующей леди, и ей это нравилось; пусть, хотя бы на короткое время, только сегодня, с Энтоном. Она подошла и села рядом с Анной и Катериной Книветт, которые уселись на поваленное бревно, покрытое старым одеялом. У их ног стояла корзина, наполненная деликатесами, похищенными с королевской кухни, и Анна их раскладывала.

— О! Марципан! — восклицала она. — Пирожки с мясом, хлеб. Даже вино! Здорово, Катерина.

Катерина нервно хихикнула:

— Я столько натерпелась, пока все воровала. Но кажется, никто не заметил. Все обошлось.

— Они все чересчур заняты подготовкой к завтрашнему вечернему торжеству, чтобы заметить пропажу такой мелочи, — сказала Анна. — Если и заметили, то королева слишком занята на Тайном совете, чтобы слушать их жалобы. На, Розамунда, выпей немножко. Вино быстро согревает.

— Спасибо. — Розамунда взяла у Анны фарфоровый бокальчик. Она потягивала рубиново-красную жидкость, а сама наблюдала за Энтоном. Мужчины закончили возиться с костром у замерзшего пруда и, удовлетворенные, смотрели, как костер разгорался.

— Ха, — хмыкнула Анна, — они ведут себя так, будто первые люди на земле, которые добыли огонь.

Розамунда засмеялась:

— Это все же лучше, чем нам мерзнуть здесь.

— Верно, леди Розамунда, — улыбнулся, повернувшись к ним, лорд Лэнгли. Его взгляд задержался на Анне, но она не смотрела на него. — Что бы вы делали без нашего мастерства добывать огонь?

Вымученная улыбка тронула губы Анны.

— Может, это единственный, полезный навык, которым вы овладели, лорд Лэнгли.

— Туше, мисс Перси, — вмешался Энтон, — сногсшибательный удар от леди, лорд Лэнгли. Кажется, нам надо хорошенько постараться, чтобы произвести впечатление на наших прекрасных английских дам.

Он сел на бревно рядом с Розамундой. Она не отодвинулась, прижалась к его боку, и они, казалось, погрузились в собственный теплый кокон, повисший в холодном воздухе, соединивший их не видимой сетью неистового желания.

Розамунда вспомнила их поцелуи в Гринвичском лесу, как сплелись их тела… Она едва могла дышать. Кажется, он тоже вспоминал, глядя сверху на ее полуоткрытый рот.

— Сомневаюсь, что кто-нибудь может произвести впечатление на такие жестокие сердца, — притворно горестно ответил лорд Лэнгли.

— Нет, нет, мы не настолько невосприимчивы, — отозвалась Розамунда.

Она смотрела не на Энтона, а на красно-золотое трепетание огня, но их плечи соприкасались, и они ощущала его рядом с собой. Под толстым слоем шерстяной материи и меха ее кожу покалывало.

— На нас производят впечатление бриллианты и жемчуг, — выпалила Катерина.

— И прекрасный французский шелк, — подхватила Анна.

— Меха тоже подошли бы, — добавила Розамунда, — особенно соболь, в такой холодный день. А еще книги. Много книг.

— Смею сказать, на нас произвели бы впечатление и подвиги сильных рыцарей, — вздохнула Катерина. — Какая жалость, что зимой не бывает турниров!

— Придется обходиться тем, что у нас есть, — с поддельным унынием отозвался Энтон. — Раз уж у нас нет жемчугов, шелков и турниров, на которых мы могли посражаться, я вызываю вас на гонки по льду, лорд Лэнгли.

Лорд Лэнгли смеялся, вытаскивая, свои коньки из седельной сумки.

— Очень хорошо, мистер Густавсен, я принимаю ваш вызов! То есть если леди найдут для нас достойный приз.

— Вы удостоитесь нашего вечного восхищения! — ответила Розамунда, прежде чем Анна успела ввернуть что-нибудь остренькое. — И мы поделимся с вами вкусненьким на нашем пикнике.

— Есть за что сражаться, — согласился Энтон. Он наклонился и стал привязывать конек, затягивая крепкие кожаные ремешки вокруг ноги, пока тонкое сверкающее лезвие не стало его неотъемлемой частью.

— А вы подарите мне своею благосклонность, Леди Розамунда? — спросил он, привязывая, другой конек. Он посмотрел на нее и улыбнулся.

Розамунда улыбнулась в ответ. Его веселость была заразительной, она отгоняла сомнения и страхи, которые грызли ее по ночам. Страхи сразу вернутся, как только она останется одна. Но не сейчас. Сейчас она хотела быть юной и счастливой.

— Нет, я не жалую свою благосклонность за соперничество в гонках на коньках, — ответила она, — и вообще ничему не жалую, разве что сельским красотам.

— Разве новые впечатления, новые ощущения не имеют отношения к жизни, миледи?

Розамунда затрепетала, подумав обо всех новых впечатлениях и ощущениях, которые он ей уже дал почувствовать.

— Пожалуй, я склоняюсь к тому, чтобы думать так же. — Она оторвала тесемку от своего рукава, блестящую кремовую полоску шелка, и повязала ему на предплечье. Полоска была хорошо видна на коричневой ткани камзола, и Розамунда почувствовала удовлетворение от этой метки. Он несет ее благосклонность, бьется за нее, пусть даже на спокойном пруду под взглядами друзей.

— И поцелуй на удачу, — поддразнивающе добавил он.

Она засмеялась, качая головой:

— Ну, нет, только когда добьетесь победы, сэр Рыцарь.

— Да, вы правы, лорд Лэнгли, ваши английские дамы очень жестокосердны, — засмеялся Энтон. Но за вас, миледи, я нанесу поражение всем своим противникам, завоюю приз.

Он съехал на замерзший пруд долгим плавным скольжением. Пока лорд Лэнгли привязывал себе коньки, Энтон лениво кружил, катясь спиной вперед, оставляя на льду непрерывные линии и окружности, которые говорили о безошибочности и плавности его движений. Он сцепил руки за спиной и насвистывал мадригал, как ни в чем не бывало. Когда лорд Лэнгли был готов, они встали рядом.

— Мисс Перси, — позвал Иоганн Ульфсен, когда он и три леди подошли к краю пруда, — окажите честь, дайте старт и посчитайте: три раза вокруг пруда.

Анна вытащила из рукава носовой платок и помахала им над головой.

— Джентльмены! — крикнула она. — Внимание: раз, два, три! Вперед!

Она бросила платочек на лед, и они сорвались с места. Лорд Лэнгли был хорош: мощный, быстрый. Но ему недоставало легкости и кошачьей грации Энтона.

Он попытался мощным стартом вырваться вперед, но Энтон присел ниже, удлиняя шаг. Он, в самом деле, казалось, сливался со льдом, скользя с тем же изяществом, с той легкостью и сосредоточенностью на цели, какую показывал и в верховой езде, и в танцах. Остальной мир, казалось, исчез для него, и он был полностью сосредоточен на беге.

Он и целует так же, подумала Розамунда, щеки ее загорелись. И так же он будет заниматься любовью с женщиной, будто она его единственное средоточие, весь его мир?

В конце пруда они развернулись и поехали в обратную сторону. Энтон, казалось, даже не запыхался и, не отвлекаясь, бежал к своей цели. Зрители приветствовали их, когда они промчались мимо, и лорд Лэнгли помахал им в ответ, а Энтон будто и не слышал. Они должны были бежать три круга, и Розамунда, словно прикованная к своему месту, наблюдала, как Энтон повернул на второй круг. Он бежал, низко пригнувшись, руки за спиной, и она думала, что такая скорость человеку вообще не по силам. Лорд Лэнгли, быстрый на старте, выдохся и немного отставал. Когда они в последний раз промчались мимо платочка Анны на льду, он отставал шага на два, потом вылетел со льда и упал на поваленное бревно, хохоча и не в силах отдышаться.

— Я проиграл! — воскликнул он. — Я навсегда уступил победу в беге на коньках варвару-норманну.

Энтон рассмеялся. Он еще стоял на льду, упираясь руками в колени и тяжело дыша.

— Вы только в беге на коньках проигрываете, лорд Лэнгли?

— Да. В следующий раз я вызываю вас на скачки. Мы, англичане, славимся искусством верховой езды.

— Я бы не торопилась бахвалиться, лорд Лэнгли, — заметила Катерина. — Или вы не видели мистера Густавсена вчера на охоте? Кажется, шведы не пренебрегают конной подготовкой.

— Пожалуй. Они даже танцевальной подготовкой не пренебрегают, — сказал лорд Лэнгли. — Что скажете, леди Розамунда? Насколько успешно ваше попечительство?

— Хорошо, — ответила Розамунда. — Думаю, он вас удивит на Двенадцатую ночь, если не станет отлынивать от уроков.

— Думаю, не будет никаких неожиданностей, если принять во внимание жестокость моей учительницы, — ответил Энтон.

— Что правда, то правда… — Розамунда налила бокал вина и отыскала в корзине салфетку. — Я очень строгий учитель!

Все вернулись к костру и принялись за еду, а она подошла к краю пруда и смотрела, как Энтон отвязывает коньки. Когда он закончил, Розамунда протянула ему бокал и салфетку.

— Боюсь, этого мало для героя-победителя, — улыбнулась она уголками рта.

Энтон засмеялся, вытер салфеткой вспотевший лоб. Его черные волосы прилипли к вискам, щеки порозовели. Выглядел он так, будто всего лишь прогулялся по саду.

— Я бы предпочел поцелуй в награду, — пробормотал он.

Розамунда покачала головой:

— Думаю, герои должны обладать еще одной добродетелью — терпением.

— То есть поцелуи зарабатываются нелегко?!

— Геракл, если такой герой был, совершил двенадцать подвигов, не так ли?!

— Не заставите же вы меня в следующий раз чистить конюшни?!

Она рассмеялась:

— Увидим.

Он тоже засмеялся и сделал большой глоток.

— Давайте немного прогуляемся, леди Розамунда.

— Вы не хотите присесть отдохнуть? — спросила она, взглянув на лорда Лэнгли, который развалился на бревне, а Катерина кормила его марципаном.

— Вечером он пожалеет об этом, когда заболят мышцы, — отозвался Энтон. — Лучше подвигаться, пока не остынет тело.

Розамунда съежилась под внезапным порывом ветра.

— Только недолго.

Энтон поставил бокал на свои коньки, взял ее за руку, и они пошли с поляны по той самой лесной тропинке, по которой Розамунда пришла сюда, когда ехала в Лондон и впервые увидела Энтона. Голые деревья и извилистая тропинка казались тогда пустынными, угрожающими, и в сердце ее была тревога. Но сегодня, рядом с ним, все кругом было красиво, как в рождественской сказке с сосульками и искрящемся морозцем. И не боялась она никакого лорда Мисрула в маске, никаких мрачных предостережений, когда была рядом с Энтоном. Не встречала раньше никого столь же надежного, волевого, решительного, в кого бы так поверила.

— Я помню, как впервые увидел вас, — сказал он. — Вы появились внезапно. У этого самого пруда! Как привидение или… зимняя королева. Сначала я думал, что вы — мираж.

— А я тоже думала, что вы мираж, — призналась она. — Я не знала, что есть умельцы проделывать такие пируэты на льду, как вы. Сожалею, что убежала так быстро.

— Да, да. Когда вы исчезли, я убедился, что вы — иллюзия. Но потом вообразил себе, что вы — зимняя королева или фея. Ни одна женщина не может быть такой прекрасной!

От этих его слов Розамунда чуть не задохнулась. Энтон считал ее красивой! Другие тоже так говорили — Ричард, кавалеры при дворе… Но то, казалось, были просто пустые слова, которые из вежливости говорят каждой леди. Может быть, и Энтон тоже…

Но в его интонации, нежной улыбке она видела искренность и соблазн, несмотря на опасности, которые поджидали ее, если дойдет до соблазнов. Она никогда не считала себя красавицей, хотя и знала, что у нее чудесные платиновые волосы. Рядом с такими энергичными дамами, как Анна Перси, леди Эссекс, и даже мрачной и таинственной Сесилией Саттон, она казалась себе серой мышкой. Но при Энтоне она преображалась, как распускается под лучами солнца бутон розы. Или зимняя фея на льду. Закроется ли опять этот бутон, когда он уедет в свою Швецию?!

— Может, мне не стоило говорить вам этого, но мне нравится быть красивой зимней феей.

Он вдруг повернулся к ней, взял ее руки в свои, крепко стиснув, прижал к груди. Сердце его гулко стучало под ее ладошками в перчатках, и стук этот проходил через все ее тело и сливался со стуком ее собственного сердца, объединяя их жизненные силы.

— Теплая женщина с добрым сердцем — лучше, чем холодная королева, — глухо прошептал он. — Вы для меня такой дар в эти мои английские дни, Розамунда, какого я никогда не ожидал.

— Вы для меня тоже, — ответила она, прислоняясь к нему, под горячую защиту его силы. Она уткнулась лбом в его грудь и обняла, будто хотела удержать его от исчезновения. — Мне было так грустно, и я так испугалась, когда приехала ко двору, но все это улетучивается, когда я с вами.

«Аминь», — прошептал он, наклонился и поцеловал ее. Их этот поцелуй был мягким, нежным, будто у них еще много времени впереди, сколько бы им хотелось; будто они знали друг друга долгие часы, а не те украденные мгновения, которые они были вместе.

Потом он взял ее лицо в ладони и опять коснулся губами ее губ, будто это было самое прекрасное вино, какое он пил в своей жизни. Розамунда наслаждалась его лаской, хотела запомнить каждое мгновение, каждое ощущение и накопить их на то время, когда эти мгновения закончатся. Она прижимала ладони к его груди и с восхищением наблюдала, как бьется пульс на его горле, чувствуя, как от дыхания поднимается и опускается его грудь. Розамунда обняла его за плечи и прижалась так крепко, что земля уплыла из-под ее ног. Она поднялась на носки, прижимаясь к нему, и его поцелуи стали глубже. Его язык нетерпеливо, грубо проник между ее губами, как если бы он тоже ощущал острую потребность.

Розамунда хотела всего — всего его! И хотела отдать ему всю себя!

Но тут он медленно прервал поцелуй, из-за огня, полыхающего между ними, пока они не сгорели и нем… Тяжело дыша, он уткнулся лбом в ее лоб. Розамунда закрыла глаза, вцепившись в него, как будто он мог исчезнуть. А он и в самом деле должен был исчезнуть. Он из Швеции, и ему скоро уезжать… Он может заполучить свое английское поместье, но и тогда будет трудно убедить родителей что Энтон ей достойная пара, как трудно будет склонить королеву, — та и слышать не хотела о за мужестве своих фрейлин.

К тому же он ведь еще не говорил ей о своих чувствах, о своих намерениях. Не говорил о планах на будущее, о своих надеждах. Да, она действительно романтичная глупышка… Наивная дурочка, которая свою влюбленность ставит превыше всего! И все-таки она была счастлива наедине с ним в этой холодной зимней тишине, как никогда не могла бы быть счастлива с Ричардом. Ее глубокая страсть была совсем другой, другим и побуждение быть с ним, узнать его. Она должна впитывать каждое ощущение этого момента, — как Энтон улыбается, как ведет себя его тело от ее прикосновений.

Этот момент может оказаться всем, что у нее останется. Она отстранилась, чтобы лучше рассмотреть его, — его лицо, его улыбку, радостную, но с тем же оттенком горечи, как и ее собственные чувства. Она отбросила с его лба растрепанные ветром черные волосы, приложила ладони к его щекам; его тепло чувствовалось даже через тонкие кожаные перчатки. Она провела пальцами по его щекам, носу, очертила подбородок. Его мускулы напрягались под ее ласковым прикосновением. Она хотела запомнить в нем каждую мелочь.

— Когда-нибудь, когда состарюсь, сидя у камина, я буду вспоминать эти мгновения, — прошептала она. — Буду вспоминать молодого сильного красивого мужчину, который держал меня вот так. Я буду вспоминать все чувства, которые он вызвал во мне и позволил мне понять саму себя.

Он взял ее руки в свои, крепко сжал.

— Какие чувства? — глухо спросил он с тяжелым акцентом. Обычно его английский был почти безупречен, но в минуты эмоционального напряжения окончания слов мелодично затягивались.

— Я острее чувствую жизнь, — прошептала она. — Когда я с вами, Энтон, я чувствую тепло и трепет жизни, как будто лечу все выше, выше… как птица над этими деревьями, над Уайтхоллом, над Лондоном… надо всем. Лечу, пока не найду свое собственное гнездо, где всегда безопасно и счастливо.

— Аминь! — сказал он, прижимая ее ладонь к своей щеке и грустно улыбаясь. — Нет такого места, где всегда счастливо.

— Есть, если правильно найти свой дом, то место, которое предназначено тебе, — настаивали она. — Я всегда в это верила. Боюсь только, найти его трудно.

— И что же надо делать, если найдешь?

— Как что?! Хранить его изо всех сил, биться за него, не дать ему уйти.

В ответ он снова поцеловал ее и поднял на цыпочки, чтобы их тела лучше чувствовали друг друга. Поцелуи их были быстрыми, наполненными обещаниями, надеждами.

— Розамунда, — шептал он, сильнее прижимая ее к себе, — нам надо завтра встретиться, хорошо? Нам надо о многом поговорить.

И еще целоваться?! Розамунда так хотела на это надеяться! И, чувствуя себя до смешного счастливой, она кивнула:

— Завтра!

Розамунда задержалась на верхней площадке лестницы, которая вела в апартаменты фрейлин, посмотрела через резную балюстраду вниз. Энтон с лордом Лэнгли стояли внизу и смеялись, над какой то шуткой.

Как же она любила, когда он смеется! Когда выглядит таким юным и счастливым; вся комната начинала сверкать, как от тысячи фонарей. Если бы он всегда оставался таким!

Энтон посмотрел вверх, отыскивая ее взглядом, и улыбка его стала ярче. Розамунда засмеялась, помахала и убежала в коридор. Может, их роман продлится недолго, но пока он есть, и он восхитителен. Теперь она понимала, что толкнуло Катерину Грей и ее тайного супруга с головой погрузиться в убийственную страсть, — это сила, перед которой не устоишь! Она не хотела подвергать опасности ни свою репутацию, ни мнение семьи о ней и все равно ничего не могла с собой поделать.

Она сняла перчатки, держа их бережно, вспоминая, как прикасалась к лицу Энтона и чувствовала его тепло через эти перчатки. Потом рассмеялась над своей глупостью. Так она скоро начнет воровать перья с его шляпы, обеденные ножи, которыми он ел, возводя их в ранг сокровища!

— Леди Розамунда!

Она услышала голос, выдернувший ее из головокружительных романтических фантазий. Она подняла глаза и увидела Сесилию Саттон, выходящую из кабинета. Она все еще была в трауре. Сесилия улыбалась, но улыбка была напряженной, неуверенной, будто ей не часто приходилось улыбаться.

— Миссис Саттон! — Дома, когда встречались, они иногда называли друг друга просто Розамунда и Сесилия, но теперь это показалось бы странным. — Как поживаете?

— Не хуже, чем кто-либо в этом холодном, перегруженном толпами городе, — ответила Сесилия. — Не дождусь дня, когда смогу вернуться в деревню, как, я уверена, и вы тоже. Должно быть, скучаете по фамильному замку?

— Конечно. Но у двора свои прелести.

Сесилия напряженно улыбнулась:

— Такие, как придворные джентльмены, возможно?!

— Да, они мне кажутся красивыми.

И умными?! Не как джентльмены в деревне?!

Розамунда помнила покойного мужа Сесилии, старшего брата Ричарда. Казалось, тому нравилось только охотиться да сплетничать, и ничего больше. Довольно привлекательный, но уж очень тусклый! Все были втайне удивлены, когда он женился на Сесилии, внучке сэра Уолтера Леонарда, землевладельца, потомка старого прославленного рода из другого графства. Брак казался неравным, особенно когда они познакомились с Сесилией и обнаружили, что она — темноволосая красавица, великолепно образованная для леди и чрезвычайно изысканная. Но супруги как-то сжились друг с другом, хотя продолжалось это не долго: спустя всего несколько месяцев супруг умер после несчастного случая на охоте, оставив Ричарда наследником фамильных земель. А Сесилия, казалось, все еще скорбела по своему мужу. И Розамунда внезапно вспомнила, что сэр Уолтер Леонард должен также быть и дедом Энтона. Как же странно думать, что эти двое — родственники… Они такие разные оба непостижимые, да, но у Энтона были светлые грани, а у Сесилии их не было.

— Двор — не лучше деревни, — сказала Розамунда, — он просто другой. Я нахожу этот опыт полезным.

— И вы останетесь здесь и продолжите расширять свой кругозор?

— Я останусь при дворе столько, сколько буду нужна королеве или пока не понадоблюсь дома.

— Дома? — спокойно переспросила Сесилия, и Розамунда вспомнила, зачем Сесилия здесь в Уайтхолле. Вспомнила и о поручении королевы поговорить с Сесилией о ее деле.

— Удивлена, что вы проделали этот путь зимой, — сказала Розамунда, — особенно когда вы все еще в трауре.

— У меня не было времени сшить новую придворную одежду, — ответила Сесилия. — Но я не возражала против поездки. Это была возможность спокойно собраться с мыслями.

Розамунда понимала Сесилию, ее невыразимую боль, от которой невозможно мыслить ясно. Ее собственное путешествие в Лондон научило ее многому.

— Вы тут надолго задержитесь?

— Зависит от того, когда моя петиция дойдет до адресата, — ответила Сесилия. — Вы не знаете, королева прочла ее?

— Я этого не знаю. Она не говорит со своими фрейлинами о делах. К тому же она последнее время так расстроена.

— О да! — Слабая невеселая улыбка коснулась губ Сесилии. — Лорд Мисрул, подвешенная кукла… Никто не знает, что еще случится в это Рождество.

— Надеюсь, больше ничего! — резко возразила Розамунда. В это Рождество могут происходить только замечательные вещи, подумала она, если не считать надоедливого беспокойства, которое постоянно висело над нею и над всем двором.

— Хотя… Чего еще можно ждать при дворе, кишащем шотландцами? Уж не говоря об австрийцах и шведах. Все они преследуют свои интересы, улаживают свои дела.

— Как и вы свои.

— А вы — свои, леди Розамунда! — Темные, как у Энтона, глаза Сесилии еще больше потемнели. — Вы, кажется, неплохо себя чувствуете в обществе моего шведского кузена.

Розамунда нахмурилась, шлепнула перчатками по ладони:

— У него много достоинств. Уверена, если вы постараетесь узнать его…

Сесилия оборвала ее, замахав руками:

— Знать его не хочу! Мой дед навлек на голову нашей семьи огромные хлопоты, оставив ему поместье. Но скоро я все улажу, если даже мне самой лично придется драться на турнире. Я это сделаю!

— О, Сесилия! Он и есть ваша семья. Может, вам совсем не нужно биться. Если вы с ним поговорите, может, достигнете какого-то согласия. Семьи непременно должны объединяться.

Сесилия покачала головой:

— Леди Розамунда, вы не поймете. У вас всегда была защита вашей семьи. А я всегда защищалась сама, сама была вынуждена драться за свое место и этом мире. Мой отец продал меня в замужество, а сейчас муж мертв. Теперь, когда я вдова, семья моего мужа не дает мне мою вдовью долю. А моего деверя я не видела уже несколько месяцев. Скорее всего, проматывает остатки моей доли! Теперь я не соглашусь на жалкие подачки заморского родственничка. Я не так глупа…

Розамунда не знала, что сказать. После чудесного дня, проведенного с Энтоном, столкнуться с горестями Сесилии… Это напомнило ей о тучах, нависших над ее собственной жизнью.

Но сейчас, на Рождество, возможно все!

— Мне очень жаль, Сесилия, — мягко сказала она, — но еще есть время, чтобы все уладить.

— Если королева отдаст мне, поместье! Вы мне скажете, если она упомянет о моем деле?

— Да, но я сомневаюсь, что она поделится со мной.

— Потому, что она держит своих фрейлин подальше от дел, или потому, что вы считаете моего кузена такой душкой?!

Розамунда не успела ответить, так как Сесилия развернулась и заторопилась по коридору, ее черное одеяние растворилось в вечерних сумерках. Но за нею остался ощутимый след печали. Печали, которой здесь заражено все, которая напомнила Розамунде о реальной опасности ее жизни при дворе, связанной с ее чувствами к Энтону.

Переодеваясь к пышной вечерней процессии, Розамунда вспомнила кое-что еще… Когда они с Сесилией встретились в коридоре, та вышла из комнат, отведенных шотландской депутации. Что за дело было у нее там?!

Глава 9

Святой день избиения младенцев, 28 декабря

Кожаный мяч гулко стучал о выкрашенные в черный цвет стены королевского кош-корта, а Энтон с лордом Лэнгли прыгали по площадке, стараясь взять верх в игре. Лэнгли был впереди, а Энтон пытался набирать очки, посылая мяч свечой через открытое пространство между трибунами, расположенными высоко над их головами под навесом. Энтону доставляло удовольствие ощущение разогретых мышц и испарины на лбу; оно позволяло ему сосредоточиться на чем-то другом, а не на Розамунде и приглушало остроту желания обладать ею.

Мощным ударом ракетки он послал мяч на сторону Лэнгли; тот прыгнул за ним, но промахнулся и с проклятиями упал на пол корта. Энтон вытер рукавом рубашки пот со лба и крикнул:

— Признаете поражение, лорд Лэнгли?! Лэнгли, смеясь, поднялся на ноги.

— Сейчас признаю, но это не может продолжаться долго, Густавсен. Сначала коньки, Теперь кош… Скоро я возьму над вами верх.

— В чем? Нам всем приказано оставаться во дворце до конца рождественских праздников, а для турниров сейчас очень холодно.

— Да, к вашему счастью, скачки устроить нельзя, — сказал Лэнгли.

Они подошли к краю корта, где ждали их слуги с чистыми полотенцами и теплыми бархатными жакетами, чтобы игроки не застудились.

— Там я бы взял над вами верх. Не можете же вы, шведы, всюду чувствовать себя так же уверенно, как на коньках?

Энтон засмеялся, энергично растирая полотенцем голову.

— От коньков мало толку в сражениях, так что мы вынуждены иногда обращаться к примитивным способам передвижения — верхом на лошади.

— Не таким уж примитивным. Подвиги всадников производят большое впечатление на леди.

— Такое же, как и высокий титул?! Лэнгли криво усмехнулся:

— Увы, что правда, то правда. Я могу быть горбатым, все равно найдутся леди, которые будут льстить и лебезить. — Он взял у слуги бокал с элем, сделал несколько больших глотков. — А есть леди, на которых ничем не произведешь впечатления.

— Прискорбно, но от этого мы их хотим еще больше. Не так ли?

— Я вижу, вы уже освоили приемы придворных романов, мистер Густавсен.

— Ваши английские приемы вы имеете в виду?

Энтон отпил своего эля, но этот хмельной терпкий напиток не мог принести забвения. В сознании своем он видел голубые глаза Розамунды, ощущал прикосновения ее рук, чувствовал ее сладость — невинную интуитивную силу ее страсти. Он пристрастился к ним и опасался, что пристрастие это с каждым днем захватывает его все больше и больше. Энтон не мог обходиться без Розамунды, но чем больше видел ее, тем сильнее действовало на него ее очарование, тем больше он хотел ее. А это его страстное желание было опасным, отвлекало от его дел здесь, от планов, которые он долго и тщательно вынашивал. Оно заставляло его думать о том, о чем он не мог думать раньше. Если он добьется права на поместье Брайони, если ему можно будет поселиться в Англии, на родине матери, если он сможет взять себе в жены англичанку…

Много «если»! Энтон предпочитал жить в границах большей определенности, в границах того, что было, и в этих рамках добиваться своей цели. Розамунда совсем не казалась логически обоснованной целью. Много грез и иллюзий нашли приют в ее сердце, это он видел, когда смотрел в ее глаза. Его кузина Сесилия обвинила его в том, что он ищет себе английскую жену как подспорье в борьбе за поместье. Но тут она ошибалась. Розамунда — фрейлина королевы, а королева нелегко отпускает своих леди, чтобы они выходили замуж. Такой выбор мог только помешать ему в его планах.

И Розамунде не легче, даже если она и добьется его. Но тут он был осторожен. Никогда не причинит вреда своей красавице, своей зимней королеве, хотя у него все меньше и меньше сил избавляться от наваждения он постоянно представлял, как занимается с нею любовью. Рисовать в своем воображении ее белое совершенное тело у себя в постели: ее волосы рассыпались по подушкам, а она протягивает к нему руки, призывно улыбаясь.

— С ума сойти, — пробормотал он и допил эль.

— Наши английские приемы ухаживания могут быть очень запутанными, — продолжал лорд Лэнгли. — Английские леди требуют, чтобы за ними ухаживали по-настоящему, но, кажется, у каждой свое представление, как это — по-настоящему.

Энтон подумал о попытках Лэнгли произвести впечатление на Анну Перси и рассмеялся:

— А я думал, что на леди могут произвести впечатление только жемчуга и шелка.

— А-а, это еще одно, что вам лучше усвоить о наших дамах: их желания меняются каждый день. И еще: порой они просто врут, чтобы ввести нас в заблуждение. У вас, в Швеции, леди такие же несговорчивые? Или только у нас, потому что нами правит королева?!

— Нет. Шведские леди такие же, — отвечал Энтон. — Им тоже подавай подарки и, чтобы все было романтично. Но в делах брака много проще: он устраивается, как положено, и каждый делает, что должен, романтично это или нет.

— Здесь зачастую делается так же, — пробормотал Лэнгли.

— Так, значит, вы обручены? Родные уже подобрали вам кого-то?

Лэнгли покачал головой:

— Еще нет. Хотя моя мать каждые полмесяца шлет настоятельные письма, предлагая то одну, то другую невесту. Она со своими друзьями занимается этим сватовством с тех пор, как я достиг совершеннолетия. Но пока я не встретил ни одной девушки, которая отвечала бы требованиям семьи и моим предпочтениям.

Энтон понимал, что Лэнгли чувствовал. Его собственный долг и его предпочтения расходились столь же категорически.

— Да, предпочтения и требования редко совпадают.

— А как получилось, что вы еще не женаты, Густавсен? Кажется, вы уж никак не обделены, вниманием дам! Уверен, в Швеции то же делается с леди, когда они вас видят!

— Последнее время я был очень занят фамильными делами, не до брака было. Возможно, когда-нибудь я обрету свой настоящий дом, и мне понадобится хозяйка поместья…

А может ли этой хозяйкой быть Розамунда? Она составит честь любому дому. Но королева и семья Розамунды скорее дадут ей умереть, а чтобы раньше умерли они сами, как опасался Энтон, не дождешься.

— К счастью для нас, мы не должны жениться на каждой леди, которая положила на нас глаз, — засмеялся Лэнгли.

— Да, но есть такие, которые настаивают… Лэнгли вздохнул:

— Вы правы. Но хватит о грустном! Боюсь, сегодня мы не разберемся в таинствах женщин. Лучше идемте, посмотрим, как продвигается подготовка к зимней ярмарке.

Энтон кивнул, радуясь, что можно чем-то отвлечься, но мысли все равно крутились вокруг Розамунды. Понравится ли ей зимняя ярмарка?

— Да, хочу поделиться с вами, что приключилось со мной в лесу, когда я столкнулся с диким зверем, с кабаном, свирепым до того…

Розамунда улыбнулась, проходя мимо кабинета, в котором репетировал церковный хор. Поскольку сегодня вечером традиционный праздник дураков был заменен обычным банкетом, и все проделки шутов отменены, всем предстояло хорошенько постараться, чтобы следующий праздник получился. Все с нетерпением ждали праздника выноса кабаньей головы, который состоится через два дня.

Совсем ненадолго задержалась Розамунда; ее послали сбегать через весь дворец за книгами королевы, и идти еще было далеко. Она не возражала, чтобы пробежаться: трудно усидеть в кабинете королевы, занимаясь шитьем и слушая сплетни других леди, когда все мысли только об Энтоне.

Она пыталась угадать, что он делает сегодня, когда королева никого по делам не принимает, и они никого не видели все утро. Опять пошел кататься на коньках? По саду прохаживается, где столько кокетливых дам, готовых обступить его со всех сторон?

Розамунда не забыла, что Сесилия тогда вышла из апартаментов шотландцев. Похоже, она искала союзников даже там, где вероятность найти их очень мала. А кто поддержит Энтона? Она бы поддержала, если бы он позволил, если бы они забыли о возможных опасностях хотя бы на час.

Она нашла книги там, где королева оставила их, и побежала назад, к галерее, выходившей на реку. Анна сказала, что они будут помогать на зимней ярмарке, которую устраивали на замерзшей реке, и Розамунда надеялась, что у нее будет время, чтобы подумать, как ей подсунуть королеве Елизавете дело Энтона о поместье.

Она легла на подоконник, внимательно рассматривая, что творилось на реке. С расстояния река походила на замерзший муравейник, где каждый муравей делал свою важную работу. Работники возводили балаганы для зимней ярмарки, места, чтобы продавать горячий сидр, засахаренный миндаль, ленты и кружева. Длинные ленты, прикрепленные к балаганам, как и рождественские венки из хвои, прибавляли празднику яркости. Зрелище этих приготовлений к ярмарке было единственным, веселым пятном среди напряженности двора. Все, казалось, ходили по лезвию ножа, в страхе оттого, что могло произойти дальше, даже если и пытались прикрыться маской рождественского веселья.

Розамунда тоже ходила по лезвию, но скорее из-за Энтона, не понимая его чувств к ней и даже своих чувств к нему, они были такими разными! И это при том, что она целыми днями мечтала о нем. Наверняка из-за своей отрешенности она скоро схлопочет затрещину от королевы. Или того больше, если королева узнает, что было между нею, Розамундой, и Энтоном!

Да, и мешкать с книгами нельзя! Розамунда еще раз оглядела замерзшую реку и побежала к королевским апартаментам. Она повернула в коридор, который вел от галереи к тому крылу дворца, и увидела придворных, которые шли ей навстречу. Впереди — леди Леннокс, кузина королевы; ее пышная фигура была, как обычно, затянута в черный атлас, а выглядела она несчастнее обычного. Возможно, никуда не продвинулось ее прошение к королеве, чтобы та отпустила ее сына Дарнли в Шотландию, под предлогом якобы повидать отца. Розамунда притаилась в завешенной нише: у нее не было никакого желания, чтобы графиня буравила ее своим сверлящим взглядом. Розамунда старалась избегать неприятностей и не привлекать к себе излишнего внимания.

Но она выглядывала из-за края бархатной драпировки, когда они проходили мимо, тихо переговариваясь. С леди Леннокс был шотландец Мелвилл и… Сесилия! Она шла сбоку от графини и внимательно вслушивалась в то, что графиня взбешенно шептала Мелвиллу. Но Розамунда ни слова не разобрала. Она подождала, пока они вышли из коридора, и шаги их затихли, и побежала в противоположную сторону. Девушка вспомнила слова дяди Анны, что королевский двор кишит опасными чужестранцами и переполнен их интригами. К тому же, кажется, и члены королевской семьи не чураются интриг. Она была так занята своими мыслями, что, повернув за угол, не заметила стоявшего там мужчину, пока не столкнулась с ним. Она отшатнулась, но сильные руки схватили ее и удержали: книги посыпались на пол.

— Розамунда! Куда вы так спешите? — спросил Энтон.

Конечно же, это должен был быть он! — подумала она со смесью удовольствия и досады: всегда-то он застает ее врасплох…

И, улыбаясь ему, она оперлась на его руки и твердо встала на ноги. Он выглядел так, будто шел с занятий какими-то физическими упражнениями: влажные волосы гладко зачесаны назад, черные глаза блестят, как наполированный оникс. Он был в простом жакете из черного бархата, небрежно зашнурованном поверх рубашки, и в разрезе на груди виднелось обнаженное тело. К своему великому смущению, Розамунда не смогла удержаться, чтобы не смотреть, ей хотелось дотронуться, почувствовать его тепло.

— Розамунда?! — смущенно произнес он. Она тряхнула головой и отступила.

— Я… я несу книги ее величеству, — ответила она, переводя взгляд от его обнаженной груди на деревянную панель стены. — Она не терпит, когда ее заставляют ждать.

— Я довольно долго здесь при дворе и знаю об этом. Но я вас не задержу, только спрошу: у нас будет сегодня вечером урок танцев?

— Урок танцев? — переспросила она, чувствуя, как у нее закружилась голова.

— Да. До Двенадцатой ночи времени остается все меньше. Я играл в теннис с лордом Лэнгли, и он сказал мне о комнате возле часовни, которой мы бы могли воспользоваться. Она предназначена его кузену, но он сейчас в деревне, и комната пустует. Никто не увидит, как я строю из себя дурака!

Они будут одни?! В комнате, после банкета?! Розамунда была почти уверена, что при таких благоприятных обстоятельствах он не будет строить из себя дурака. Она почувствовала, будто уже прыгнула в пропасть, кувыркается в темноте неведомого ей мира и не может остановиться. Падает, падает… в бездну!

— Хорошо, — выдохнула она. — Ваш танец все-таки нуждается в том, чтобы его подправили до Двенадцатой ночи.

Он улыбнулся и поклонился:

— Тогда до вечера, миледи.

Розамунда уже повернулась, чтобы убежать, но тут вспомнила, что она видела.

— Энтон! — окликнула она. Он обернулся:

— Да, Розамунда?

— А вы знаете… — Она поглядела по сторонам, чтобы удостовериться, что их никто не слышит, подошла на цыпочках и зашептала: — Ваша кузина подружилась с шотландской делегацией?

Он прищурился и больше ничем не выдал своей реакции.

— Подружилась?!

— Я вчера видела, как она вышла из их апартаментов. А только что она шла с леди Леннокс и Мелвиллом. У нее есть какие-то родственники в Шотландии?

— Таких, о которых я знал бы — нет. Но я плохо знаю свою английскую родню.

— А может, она…

— Розамунда! — Он взял ее руки в свои, крепко сжал. — Спасибо, что вы мне сказали об этом, но я вас умоляю быть осторожнее в таких делах. Я не знаю, какую игру затевает Сесилия, но ничего хорошего ждать не следует. Я сам прослежу за этим.

— Но тогда вы не будете в безопасности!

Он прижал ее руки к губам, целуя ее пальцы долгим теплым поцелуем.

— Я давно забочусь о себе сам. Но если что-нибудь случится с вами, я этого не вынесу. Обещайте, что вы будете держаться подальше от Сесилии и… ее друзей.

Розамунда кивнула, переплетая свои пальцы с его пальцами.

Он еще поцеловал ее, прежде чем позволил идти.

— Тогда до вечера, миледи.

— Да, до вечера, — промурлыкала она.

— Раз, два, три! Раз, два, три! И прыжок!

Под слова Розамунды Энтон попытался выполнить фигуру, но приземлился неправильно и, падая, потащил ее за собой. Она упала на пол, в клубок шелковых юбок, раскинув руки и ноги.

— Похоже, надо передохнуть, — хохотала она.

— Розамунда! Прошу прощения! — воскликнул он, помогая ей сесть. — Я сразу знал, что вы пожалеете, что согласились учить меня танцам.

— Пока не очень-то жалею, — ответила она, расправляя юбки. — Думаю, у вас уже получается лучше. Вольта — трудный танец.

— Вы очень великодушны, — улыбнулся он, садясь рядом с нею на пол. — Я только могу надеяться, мы не вызовем полный хаос, когда будем танцевать перед королевой, если, конечно, не покалечимся еще раньше.

— Что касается, покалечимся, полагаю, здесь мне много безопаснее, чем в апартаментах фрейлин, где обе Мэри прыгают, кричат и ссорятся.

Она откинулась назад, опираясь на ладони и рассматривая драпировку стен.

— Здесь, в комнате кузена лорда Лэнгли, замечательно. Тихо, спокойно и далеко от всех леди и других придворных, которые разошлись по картежным столам, а потом, напившись, пойдут по своим углам. Тут нет огня, но толстые гобелены и прекрасные ковры на полу не дадут замерзнуть, если упражняться в танце.

Ей хотелось, чтобы они оставались в этом укрытом месте всю ночь, а потом много-много дней. По крайней мере, пока шотландцы не уедут домой и, лорд Помфри перестанет врываться в спальню фрейлин.

— Уверен, в вашем доме не так шумно, — сказал Энтон. Он лежал на боку рядом с ней, опираясь на руку. Его волосы растрепались от прыжков и спадали непокорными завитушками на лоб. Прекрасный атласный камзол расстегнулся, и виднелась белая рубашка, немного влажная от пота. Огонь свечей играл на его красивом лице. Была удивительная интимность в том, чтобы лежать рядом с ним, чувствовать теплоту его тела и разговаривать.

Она чувствовала, что должна рассказать ему все.

— Да, в нашем фамильном замке очень спокойно. У меня нет ни братьев, ни сестер. Так что я сплю одна. Могу читать ночи напролет, и никто мне не помешает. Но там одиноко.

— У меня тоже нет братьев и сестер, — сказал он. — В нашем доме отец часто уезжал, и мы оставались с мамой одни. А кругом снег, лед.

— Тогда понятно, почему вы так прекрасно катаетесь. — Ей хотелось, чтобы он рассказывал больше и больше, все о своей жизни: о прошлом, о надеждах, о желаниях.

— Да, там больше нечего делать. — Он улыбнулся ей, но в улыбке был оттенок грусти, отзвуки воспоминаний и печали. — Вообще, это был не как настоящий дом.

— Потому вы и стараетесь, чтобы лучше станцевать перед королевой? Надеетесь склонить ее на вашу сторону в прошении о поместье?

— Что касается самого дела, сомневаюсь, что ловкость ног на танцевальном полу может помочь, — вздохнул он. — Но вот привлечь ее внимание ко всем возможным вариантам помочь может. Как вы думаете?

Розамунда рассмеялась:

— Да, ее величество восторгается атлетически сложенными джентльменами.

— А симпатичное лицо? Оно может помочь? — поддразнил ее Энтон.

— Да, вы и в самом деле, надо признать, красивы, мистер Густавсен. Хотя мне бы не хотелось раздувать вашей гордыни, говоря вам об этом. Но я не единственная, кто замечает это, — ответила она. — Что же касается прошения, если права на вашей стороне, то вы не проиграете.

— Мой дедушка оставил мне поместье по завещанию. Значит, права на моей стороне.

— Если завещание настоящее и законное. Он помнил о вас, хотя вы никогда его не видели.

Энтон покачал головой, вытягиваясь подле нее:

— Не видел. Но мама так часто говорила о нем, и мне казалось, что я его знаю. Когда она была девочкой, они обычно приезжали на лето в поместье Брайони. Она скакала с моим дедом и его братом по полям и лугам. Она очень любила это место.

— Поэтому он и оставил поместье ей, то есть вам? Это было ее особое место?!

— Думаю, да. Еще потому, что ее брат и его сыновья унаследовали другую собственность и не нуждались в меньшем поместье, таком как Брайони. — Мама с дедушкой поссорились из-за ее замужества перед ее отъездом из Англии. Она всегда сожалела об этом и надеялась, что когда-нибудь они помирятся. Может, так он пытался примириться с нею.

— О! Энтон! — Розамунда опустилась пониже, чтобы лечь на бок рядом с ним и смотреть на него.

Он повернул голову и устремил на нее темные глаза такой глубины, от которой кружится голова. Она чувствовала, что может упасть в них и погибнуть.

Он потянулся, чтобы коснуться ее лица; длинные пальцы скользнули в ее волосы, немного растрепавшиеся от танца, лаская, перебирая их. Медленно, медленно, как в наваждении, рука придержала ее голову и приподняла. Она закрыла глаза, а его губы с жадностью отыскали ее губы, будто он долго жаждал ее, только ее, изголодавшийся мужчина, удовлетворяющий свое жизненно важное желание. Она сама лизнула кончиком языка его губы и почувствовала вкус вина, сахарных вафель с банкета и неведомую ей сладость, более пьянящую, которая была уже от самого Энтона и которая была ей нужна больше, чем все остальное, что она знала раньше. Это был вкус жизненного экстракта. Их языки соприкоснулись; все условности были смыты потоком первобытного желания. Сквозь туман вожделения она слышала, как его пальцы вынимают последние шпильки из ее прически и укладывают роскошные локоны на ее плечи. Его губы скользнули с ее губ, и он уткнулся лицом в ее волосы в изгибе шеи у плеча.

— Розамунда, ты так прекрасна! — прошептал он.

— Так же как вы, — прошептала она в ответ, приподняла его голову, чтобы и она могла целовать его, впиться жаждущим ртом в его подбородок, шею, в гладкую кожу между отворотами его рубашки.

Это был вкус соли, зимней свежести, свечного дыма и мяты, вкус счастья. Закрыв глаза, она тесно прижалась к нему, чтобы впитать биение его сердца, дыхание, его молодую трепещущую силу, всего его. Для нее он был красивым каждой частицей тела и души.

Его губы опустились по ее голой шее, он щекотал языком впадинки на ней, там, где бьется пульс, целовал мягкие скаты груди, приподнятые вышитыми бисером краями корсажа. Она задохнулась от волн наслаждения, растекающихся от его губ, от прикосновений его рук к коже. Она запустила пальцы в его волосы, когда он ласкал языком впадинку между ее грудями, пощипывал их губами.

— Я хочу видеть тебя, — прошептал он.

Она молча выгнула спину, позволяя ему распустить шнуровку корсажа. Жесткий шелк упал с ее шелковой же тончайшей сорочки, и он стащил сорочку вниз, обнажая ее грудь. Какой-то момент он жадно смотрел на нее, а она затаила дыхание. Что-то не так?! Очень маленькие?! Или очень большие? Никогда она ни перед кем не раздевалась, даже перед Ричардом, хотя он умолял ее.

— Какая красота, — выдохнул он. — Розамунда, ты совершенство! Совершенство!

Она засмеялась, прижимая его голову к своей обнаженной груди. Его губы сомкнулись вокруг сосков, он покусывал и ласкал их языком, пока она не застонала от наслаждения. Не открывая глаз, она стянула расстегнутый камзол с его плеч, и он сбросил его совсем. Она обхватила его руками, гладя по спине, ощущая напряжение мышц его тела. Она хотела всего его, по-всякому, о чем читала или что подслушала. Она хотела только его, и это желание жгло ее изнутри.

— Пожалуйста, Энтон, — прошептала она, отбрасывая осторожность, — люби меня!

Он посмотрел на нее, опираясь на локти, поставленные по обе стороны от нее; глаза затуманены таким же жгучим желанием, как и у нее, и похотью, вышедшей из-под контроля. Но был в них и отблеск предосторожности, которой она уже не хотела. Теперь она точно поняла, что хочет: она хочет его!

— Розамунда, — прохрипел он с тяжелым акцентом, — ты была когда-нибудь с мужчиной?

Она качнула головой, с усилием сглотнув:

— Был один джентльмен, дома. Сосед. Мы целовались, а он хотел большего. Но я не хотела. Я не верила ему. Я его не хотела, как хочу вас.

Ричард был грубовато-сердечным парнем, а Энтон — скрытно-загадочным, соблазнительным, и ее желание по отношению к нему было желанием женщины. Теперь она это понимала.

Он скатился с нее и сел рядом, держа ее руку, они были связаны в этот волшебный момент нарастающей уверенности и непреодолимой жажды.

— Будет немного больно вначале. И могут быть последствия. Есть способы предотвратить их, но они ненадежны.

Последствия?! Как у Катерины Грей и лорда Хартфорда?! Они, в самом деле, ужасны. Но Розамунда — не кузина королевы, и Энтон не такой неосмотрительный глупец.

— Я знаю, — ответила она просто. — Но я хочу вас, Энтон. Вы хотите меня?

— Хочу ли я?! — Он потер руками лицо. — Я горю из-за вас. Вы нужны мне!

— Тогда все правильно. — Она встала, исполненная уверенности, что все правильно, что она и он созданы друг для друга… хотя бы только на эту ночь. Она взялась за ленту на талии, намереваясь освободиться от тяжелых юбок, но пальцы дрожали.

— Дай я, — мягко произнес он. Он встал рядом; его длинные пальцы ловко справились с узлом на ленте. Ее верхняя юбка, нижняя юбка и юбка с фижмами упали, и он расшнуровал корсет и отбросил его в сторону.

Она стояла перед ним, придерживая на талии сорочку, в чулках и туфлях на каблуках. Энтон медленно опустился и встал на колени у ее ног. Осторожно снял одну туфлю, потом другую, нежно провел большим пальцем по подъему ее ноги, по извилине лодыжки. Его ладонь прижалась плотнее и медленно-медленно заскользила по икре, по изгибу колена…

Она едва могла дышать.

Он подхватил подол ее сорочки, приподнял вверх, пока не показались подвязки на чулках и повыше обнаженные бедра. Его пальцы провели по линии, где кожа соприкасалась с нежным шелком, и она почувствовала, что сейчас потеряет сознание от напряжения. Ее женское естество изнемогало, девушка изнывала от нестерпимого желания.

И, наконец, он коснулся самого чувствительного места. Пальцы поворошили вспотевшие завитушки, потом надавили выше, кружа на одной ноющей пульсирующей точке. Розамунда вскрикнула от острого наслаждения, и колени ее подкосились. Он подхватил ее на руки и понес на постель, скрытую в темной нише.

Он откинул одеяло и уложил ее. Пока она, опираясь локтями, устраивалась спиной на подушках, он сбросил с себя рубашку, показав ей, наконец, голый торс. Пламя свечей озаряло комнату и двоих влюбленных, сгорающих от неистового желания.

Энтон был худощавым, с мускулатурой, развитой от физических упражнений. Кожа была гладкой, с оливковым отливом, с нечастыми жесткими черными волосами. И Розамунда смотрела, она не могла не смотреть. Энтон был сильный, красивый, как бог северной страны. Он наклонился над постелью и заключил ее в добровольный плен. Голова его приблизилась, и губы припали к ее рту в страстном поцелуе, который затмил все вокруг. Не было ни сомнений, ни страха, только осознание, что этой ночью она его, а он ее!

Потом он прервал поцелуй, стащил с нее сорочку, отбросил на свою рубашку и принялся целовать ее снова. Розамунда, ощутив его кожу на своей груди, вскрикнула от нестерпимого желания.

— Прости… я не могу… сейчас… — шептал он. Она согласно кивнула, закрыла глаза, чувствуя, как его рука скользит между их телами. — Прости, — еще раз прошептал он ей в щеку, когда его тело напряженно замерло на ней. — Прости…

И она почувствовала молниеносную вспышку боли. Она старалась сдержать крик. Но он сам собой вырвался из ее губ.

— Тшш, — промурлыкал он, его тело замерло на ней. По его дыханию на своей коже она почувствовала, как он сдерживается. — Сейчас пройдет, — успокоил он. — Я буду осторожен.

И правда, пока она тихо лежала, боль медленно стихла, а внизу живота нарастал маленький клубок удовольствия. С каждым новым толчком, с каждым движением его тела, с каждым вздохом и стоном удовольствие разрасталось…

Вдруг, с невольным криком, он изогнулся дугой, резко выходя из нее. Она почти не заметила этого. Искры восторга превратились в огромные взрывы голубого, красного, белого пламени, угрожающего поглотить ее изнутри. И потом наступила темнота.

Открыв глаза, она обнаружила, что лежит на спине, на смятой простыне, совершенно обессиленная, а Энтон растянулся рядом с ней. Его рука лежала на ее талии, крепко прижимая к себе.

— Энтон…

— Ш-ш, — прошептал он, не открывая глаз и притягивая ее сильнее, пока их тела не сплелись снова. — Поспи немножко.

Розамунда закрыла глаза, опустила голову на его плечо и почувствовала, как спину холодит воздух. Она охотно согласилась поспать немного, с охотой оставалась здесь, в его руках, чтобы повторилось каждое мгновение.

Она спала, Энтон держал ее в объятиях, прислушиваясь к ее тихому дыханию, а ночь уже уходила от них. Свечи сгорели, и свет за окном превратился из темного в бледно-серый.

Женщины всегда занимали его. Он любил их, ему нравилось поговорить с ними, посмеяться, да и позаниматься любовью. Ему нравилось слышать их голоса, он любил их смех, их запахи, их изящество. Но он не встречал такой женщины, которая завладела бы его сердцем, как Розамунда. Он обнаружил, что полностью поглощен ею, и хотел быть рядом с нею все время. Когда она смеялась над его остротами, он воспарял духом. А когда они целовались… Энтон представить себе не мог, что можно вот так наслаждаться близостью женщины. Хотя Розамунда не могла бы найти более неподходящего момента, чтобы появиться в его жизни, он никогда не будет жалеть, что встретил ее, не будет жалеть, что провел эту ночь с нею. Он притянул ее к себе, нежно поцеловал в лоб. Она нахмурилась, что-то пробормотала, как бы протестуя, что ее выдергивают из приятной дремы.

— Уже поздно, — прошептал он.

— Как холодно, — шепнула Розамунда в ответ, прижимаясь к нему теснее.

— Мне ничего не надо, только оставаться бы с тобой здесь всю ночь, — сказал он. Больше всего он хотел бы лежать вот так, держа ее в своих руках. — А потом весь день, а потом все остальные ночи.

— Какая чудная перспектива, — ответила она, — но я не думаю, что смогу объяснить королеве столь долгое отсутствие!

— А то, что ты отсутствовала в течение нескольких часов, будет обнаружено? — обеспокоено спросил Энтон.

— Не-ет. — Розамунда покачала головой, ее волосы цвета платины шелковой волной упали ему на грудь. — Почти все фрейлины время от времени таинственно исчезают. Уверена, Анна что-нибудь придумает для меня.

— И все-таки я не хотел бы, чтобы у тебя были неприятности. — Он поцеловал ее в лоб. — Прости меня, Розамунда, мне надо было бы подумать об этом, прежде чем время для нас остановилось.

Розамунда рассмеялась:

— Да, мы сошли с ума! Но я не жалею. — Она села на постели, наклонилась к нему, чтобы поцеловать. Его губы были теплыми, вкуса вина и их ночи одновременно. — А ты?!

Он обхватил руками ее талию, целуя:

— Жалеть? Что был с тобой? Никогда, миледи. Ты самый большой дар, какой выпал мне в жизни!

Она ласково провела ладонью по его щеке, потом пальцы прошлись по лбу, носу, губам, будто запоминая его.

— Я провожу тебя до апартаментов, — хрипло выговорил он, неохотно отпуская ее, потому что должен был так поступить.

Розамунда молча кивнула, перекатилась через него, села на край кровати, потянулась за своей сорочкой. Он не сдержался, сел позади нее, целуя ее нежную шею. Розамунда вздрогнула и прильнула к нему спиной, а он обвил ее руками и ногами, крепко прижимая к себе.

Так они и сидели молча, эти прекрасно безумные мгновения, которые выпадали из времени и принадлежали только им. И не было в них ни обязанностей, ни опасностей, только они!

Глава 10

Праздник святого Фомы, 29 декабря

Розамунда склонила голову над своим шитьем, не в силах не улыбаться над тем, как пели другие леди. Она опасалась, что, должно быть, похожа сейчас на круглую идиотку, потому что все утро смеялась над любой шуткой. Но она не могла удержаться. Нельзя было усмирить маленького тепленького хохотунчика, затаившегося где-то глубоко внутри. Последнюю ночь она почти не спала. Когда пробралась в свою постель в плаще Энтона поверх незатянутого корсета, другие фрейлины уже давно спали. Не уснула она и после того, как разделась, тщательно свернула плащ Энтона и засунула его в шкаф под свою одежду.

Теперь Розамунда почти не сомневалась: она дурная женщина! Но пережитое того стоило, чтобы называться дурной. Может, завтра она будет все воспринимать по-другому, но сегодня ей казалось, что она плывет в облаке радости.

Королева сидела у окна с открытой книгой в руке.

Но она, казалось, не читала, а только смотрела через оконное стекло в раме, украшенной бриллиантами.

Фрейлины, те, что не пели, тоже читали, шили или играли в карты, как Анна и Катерина Книветт.

Когда Розамунда потянулась к своему швейному ящичку, чтобы достать клубок ниток, ее глаза встретились с черными глазами Анны Болейн на портрете. Она, казалось, предостерегала об опасности быть дурной, предостерегала даже через годы. Опасности верить мужчинам, опасности ставить сердечные дела над разумом и долгом. Но зато как приятно!

— Господи боже мой! — вскрикнула королева, швыряя книгу через всю спальню и чуть было не попав в одну из своих фрейлин, которая вовремя увернулась и спряталась за портьерой. — Как же мне скучно! Не могу и не хочу ни минуты здесь больше оставаться! Помогите мне одеться, идем на морозный воздух! А может, покатаемся на санях!

— Ваше величество! — осмелилась мисс Перри, голос ее тревожно дрожал. — Лорд Бергли говорит…

— Забудь Бергли! Запершись тут, мы ничего не добьемся. Я должна быть на улице среди моего народа. — Она распахнула один из платяных сундуков и стала разбрасывать кучи рукавов, нижних юбок, пока фрейлины спешили ей на помощь.

— Ваше величество, — взмолилась мисс Перри, — если вы идете на улицу, позвольте нам принести вам самую теплую одежду!

Королева плюхнулась в кресло, скрестив руки.

— Тогда быстрей! Леди Розамунда?!

— Да, ваше величество. — Розамунда испуганно вскочила, услышав свое имя. Она уже попалась?! Ее секреты раскрыты?! — Леди Розамунда, идите в конюшни, скажите, чтобы приготовили мои сани.

— Да, ваше величество. — Розамунда сделала быстрый реверанс и выскочила из спальни.

В коридорах было полно придворных. Но Розамунда уже привыкла к ним и ловко маневрировала, прокладывая себе дорогу к лестнице. В нарядной, сверкающей драгоценностями толпе среди приглушенного шепота она мельком увидела Энтона. От внезапного возбуждения она почувствовала внизу живота приятную тяжесть. Все в ней требовало подойти к нему, обвить руками за шею и целовать не прерываясь. Все вокруг были слишком заняты собой, чтобы подсмотреть пикантную подробность и потом посплетничать. Розамунда прикусила губу, чтобы не заулыбаться, но замедлила шаг, когда проходила мимо него, надеясь, что он ее увидит, и сам заговорит с нею и как-нибудь намекнет ей, что он тоже помнит прошедшую ночь, что она для него тоже что-то значит.

Он, конечно, увидел ее, заметил улыбку и лукаво усмехнулся, отчего его серьезное и настороженное лицо по-юношески заискрилось. Он извинился перед своими шведскими друзьями, прокладывая себе путь к ней сквозь толпу. Сначала его рука потянулась к ее руке, как если бы ему не терпелось прикоснуться к ней. Он выглядел таким красивым в свете дня: его темные волны волос были зачесаны назад, так что виднелась капелька аметиста в ухе. Высокий, золотом расшитый воротник камзола из фиолетового бархата оттенял его оливковую кожу, и весь он до последнего дюйма был совершенный придворный. Но она помнила, каким он был прошлой ночью, когда они целовались на прощание перед ее дверью. Помнила его взъерошенные волосы и сонные глаза; как они, держась за руки, слились в бесконечном поцелуе.

— Леди Розамунда, — произнес он низким нежным голосом, тем самым голосом с легким музыкальным акцентом. — Как поживаете?

— Очень хорошо. — Она заглянула ему в глаза, пытаясь передать свои мысли, свои чувства, рассказать, что значила для нее минувшая ночь. — Надеюсь, вы тоже?

— Более чудесного дня у меня в Англии еще не было!

Розамунда счастливо засмеялась:

— Думаю, ее величество согласится с этим. Через час мы посетим зимнюю ярмарку, а потом поедем кататься по реке на санях.

— Вот как?! Покататься на санях и правда совсем недурно в такой-то день!

— Вам это, наверное, неинтересно. Вы в Швеции, должно быть, часто передвигаетесь на санях?

— Не скажите. Было бы приятно почувствовать вкус дома.

— Тогда, я уверена, королеве будет приятно увидеть вас там. Может быть, мы встретим вас на зимней ярмарке?

— Может быть, встретите, леди Розамунда.

Он поклонился, она сделала реверанс, стараясь сдержать свою дышащую радостью улыбку, свой смех. Она побежала дальше, но не удержалась и оглянулась. Он стоял и смотрел на нее.

Зимняя ярмарка и впрямь была красочным зрелищем. Розамунда с другими фрейлинами шла вдоль линии шатров и боялась, что выглядит как деревенский простофиля. Балаганы, торгующие лентами, вышитыми чулками, перчатками, пряным сидром и теплыми пряниками, украшали разноцветные флаги. На одном широком проезде между балаганами люди с разбегу скользили по голому льду, уворачиваясь между гуляками и разносчиками товаров. А за балаганами проносились сани и даже верховые всадники, пользуясь замерзшей рекой как новой дорогой. Толпы весело шумели, радуясь передышке от неприятностей и бед этой суровой зимы. Розамунда смотрела на лица людей, которые собрались вокруг, — все они светились радостью, Что видят свою королеву, и были охвачены благоговением, надеждой, волнением и возбуждением. Как если бы Елизавета была рождественским зимним чудом. В этот момент невозможно было себе представить, что кто-то хочет причинить королеве зло, хочет развеять золотую ауру, окружавшую ее и всех, кто смотрел на нее. И кажется, никто не замечал избытка гвардейцев, окружавших маленькую процессию и не спускавших глаз с толпы, держа наготове свои пики и мечи. Особенно лорд Лестер: он стоял рядом с королевой и бросал сердитые взгляды на любого, осмелившегося приблизиться. В какой-то момент королева с улыбкой повернулась к нему и засунула веточку падуба ему под застежку камзола.

— Не хмурься так, Робин, — промурлыкала она. — Рождество же!

Он улыбнулся ей в ответ, и вдруг Розамунда разглядела кое-что, потрясшее ее, — королева смотрела на Лестера так, как она сама смотрела на Энтона… В их улыбках были та же нежность и то же страстное желание. Как же она могла пытаться женить его на шотландской королеве?! Мистер Макинтош, кажется, почувствовал то же самое. Он и это время шел рядом с Розамундой, и она видела, как он хмурился. Но он только произнес:

— Прекрасный день, не правда ли, леди Розамунда?! — Вот и все, что он сказал. Она ответила ему вежливой улыбкой, не доверяя его внешнему дружелюбию.

— Если вы любите лед и холодный ветер, мистер Макинтош.

— В Шотландии, миледи, все это может быть и в благоуханный летний день.

— Тогда я рада, что не живу в Шотландии.

— Вас совсем не радует зима?!

— В зиме есть свои прелести, я думаю. Но весной их больше. Греет солнце, все зеленеет…

— Ну да. Вы англичане — неженки, — съязвил Макинтош.

— Не все из нас, я думаю, — ответила она. — Некоторые, кажется, прямо рвутся в вашу открытую всем ветрам страну, мистер Макинтош. Лорд Дарнли, например.

Макинтош замкнулся, хотя все еще улыбался ей.

— Как я понимаю, чтобы повидать отца, который живет в Эдинбурге.

— Я это слышала. Очень трогательно, что семейная привязанность преодолевает даже такую суровую погоду, какая у вас.

— Конечно, миледи.

— Наверное, есть и другие среди нас, хрупких англичан, которых вы находите достаточно крепкими?

— Да. Вы, к примеру, леди Розамунда.

— Я? — Она покачала головой. — Боюсь, я самая неустойчивая к морозу.

— О! Не могу в это поверить! — воскликнул Макинтош. — Мне вы кажетесь наполненной неисчерпаемо скрытой силой.

— Еще чего, — сварливо возразила Розамунда. — Моя семья с вами бы не согласилась. Они думают, что я легкомысленная, насколько можно быть.

— Нет, нет. Я бы сказал, что вы больше похожи на то, что лежит под этим льдом под нашими ногами, — продолжал он, топнув по голубовато-серебряному льду, — водоворот зимних течений.

— Я просто женщина, мистер Макинтош. И хочу только того, чего хочет любая из нас, — дом, семью. «И свободу добиваться того, что хочешь, без опаски».

— И вы рассчитываете найти все это в причудливом королевском дворе?

— Я рассчитываю исполнять свои обязанности здесь, пока снова не понадоблюсь дома. Это большая честь, если тебя попросили прислуживать королеве, — продолжала Розамунда, хотя уже хорошо знала, что лукавит. Домой она тоже не хотела.

— Так: что вы думаете о жизни двора, леди Розамунда, леди домашнего очага? — спросил он с дразнящей улыбкой.

— Мне очень нравятся модные туалеты, — легкомысленно ответила Розамунда, показывая на свою бархатную юбку. — Я слышала, что ваша королева Мария — большая модница! А скажите мне, она правда такая высокая, как говорят?

Они продолжали болтать о пустяках, но Розамунда не могла избавиться от ощущения, что мистеру Макинтошу что-то от нее надо, хоть крупицу сведений о королеве Елизавете и ее матримониальных замыслах относительно королевы Марии. Надо быть еще осторожнее в том, что она говорит, подумала Розамунда, предусмотрительной быть.

Розамунда смотрела, как Лестер подсаживает королеву в самые роскошные сани, которые стояли во главе процессии, и вдруг возле нее возник Энтон. Она его не сразу увидела, только почувствовала, что он рядом, потому что ее внезапно будто окутало его теплом, а ветер донес его запах. Розамунда улыбнулась и закрыла глаза, чтобы вообразить, что она притягивает его, настоящего, к себе.

— Миледи не осчастливит меня своей компанией?!

— Конечно, осчастливит, — ответила она, поворачиваясь к нему.

Она была уже уверена, что последует за ним, куда бы он ни повел, и будь что будет. Он подставил руку, и она положила на его шерстяной рукав свою ладонь, сдерживая порыв, чтобы не запустить пальцы в его волосы, притянуть к себе и целовать. Казалось, он угадал ее мысли, глаза его потемнели. Он повел ее в конец вереницы саней, где стояли сани для двоих, запряженные парой красивых белых лошадей.

Только одни сани стояли сзади, и в них уже сидела Анна и лорд Лэнгли. Розамунда посмотрела вперед. Все другие сани были большими, и туда набилось помногу придворных.

— Как вам удалось раздобыть такой экипаж, мистер Густавсен? — спросила она.

— Благодаря моему очарованию, естественно, леди Розамунда, — ответил он, самодовольно усмехнувшись, — и еще кое-чему в придачу.

Она засмеялась и взяла его за руку, чтобы он помог ей забраться на мягкое сиденье. Он завернул ее в одеяло и меховую мантию, подоткнул с боков, чтобы не было холодно, и уже под покровом мантии он быстро поцеловал ей руку повыше перчатки, — она почувствовала кожей его теплые страстные губы. Энтон забрался на сиденье рядом с ней и взял у возницы вожжи.

— Вам тепло? — грубовато спросил он. Она молча кивнула и засунула руки в муфту, храня его поцелуй, а он направил сани вслед за другими. Бубенчики на упряжи весело зазвенели, завели свою серебряную песенку в холодном воздухе. И кое-кто из седоков подхватил эту песню.

«Любовь и радость придет к тебе, придет к тебе с пирушкой. И Господь благословит тебя и пошлет тебе счастливый Новый год».

Розамунда засмеялась, прижимаясь к плечу Энтона.

Кружевные хлопья снега сыпались с жемчужно-серого неба, налипая на ресницы, на мех одеял. Она громко смеялась, чувствуя жесткие снежинки на губах.

— Вот это — настоящее Рождество! — Энтон рассмеялся. — Вам не часто доводится видеть снег?

— Редко. Вам кажется глупым, что я в таком восторге от этого снегопада, такого шуточного по сравнению с вашими снежными бурями в Швеции.

— Нет, нет. Я люблю все, что вызывает вашу улыбку.

Не вынимая рук из-под мантии, она обхватили ладонями его руку, чувствуя напряжение его мышц, когда он управлялся с вожжами.

— Я сегодня весь день смеюсь, — сообщила она. — А что вы думаете про нашу тощенькую английскую зиму?

— Я надеюсь, что увижу много ваших зим, и таких же, как эта.

Они погрузились в уютное молчание, а сани летели по льду, как на крыльях.

У пристани они обогнули поворот реки и въехали в сельскую местность. Они миновали обледенелую заставу, и Розамунда увидела в отдалении зубчатые стены дома поместья, сложенного из красного кирпича. На минуточку она позволила себе несбыточные мечты, будто это их дом, ее и Энтона. Вечерами они прогуливаются по этим зубчатым стенам рука об руку, осматривая свои сады, потом идут в дом и сидят у камина. Но скоро мечты рассыпались, как расколовшаяся ледышка, когда остался позади дом фантазий, как и те щекотливые моменты, которые были у нее с Энтоном.

— А твоя мама по-настоящему поссорилась со своим отцом, когда вышла замуж? — тоскливо спросила Розамунда.

Энтон посмотрел на нее сверху, бровь его удивленно поднялась.

— По-настоящему, конечно. Он не одобрял, что она выбрала шведского дипломата, которого встретила при дворе, и возражал, чтобы она уезжала далеко от дома. Говорил, что ей там будет одиноко и некому ее защитить. Грустно, но он оказался прав.

— Как тяжело, что семьи распадаются от разногласий. У нас всех так мало времени, чтобы побыть вместе.

— Розамунда, — нежно произнес Энтон, перекладывая вожжи в одну руку, а другой обнимая ее за плечи, — сегодня не время для меланхолии! Мне грустно, когда вы грустите…

Розамунда засмеялась, устраивая голову у него на плече.

— Как же я могу грустить, если я с вами? Это только…

— Что — только?

— Ну, так трудно признать, что ты не прав, а родители правы. Ваш дедушка был прав в своем ужасном предсказании. А я теперь признаюсь, что рада совету своего папы.

— Что же он вам посоветовал?

Розамунда помнила слова отца: «Когда ты встретишь того, кого полюбишь по-настоящему, ты поймешь, что мы с матерью имели в виду». Как же она тогда разозлилась! Теперь она понимала, как он был прав. Ее чувства к Ричарду были девчоночьей увлеченностью, светом маленькой свечки в сравнении с ее чувствами к Энтону. Сколько им отведено времени? Две недели? Месяц?

— Мой папа сказал, что когда-нибудь я найду свое собственное место, то, которое предназначено именно для меня.

— Ты это нашла при дворе? Розамунда рассмеялась:

— Нет, не при дворе. Я не такая хитрая, чтобы продержаться здесь долго. Но я думаю, что где-то близко… А вы, Энтон?

Он плотнее прижал ее к себе:

— Я думаю, что тоже должен быть близко. Сани обогнули поворот замерзшей реки, поднялись на берег, и перед ними открылась фантастическая картина: ровное пространство берегов было очищено, и на нем сооружены высокие зеленые и белые шатры, внешняя — входная — сторона которых была открыта. На шестах развевались королевские стяги, трепетали блестящие ленты — зеленые, белые, красные — с вышитыми на них золотом розами Тюдоров. Костры полыхали оранжевым пламенем, и от них расплывались волны тепла, которые чувствовались даже на таком расстоянии.

— Снежный банкет! — обрадовано воскликнула Розамунда. — Как замечательно! Оказываете и вы правы.

— Знаю, я всегда прав, — ответил он, хитри улыбнувшись. — Но в чем я прав сейчас?

— Что сегодняшний день не для грусти. Рождество все-таки, и мы должны веселиться.

— О! Уверен, это я смогу!

Он быстро наклонился и поцеловал ее, пока никто не видел; губы его были теплыми и нежными. Розамунда хотела обнять его, прижаться к нему. Но он вдруг спрыгнул с саней, залез рукой под сиденье и вытащил полотняную сумку.

— У меня есть подарок для тебя в честь праздника.

— Подарок?! — вскрикнула от удовольствия Розамунда. — Какой?!

— Открой, посмотри, — улыбнулся он.

Она подтянула сумку к себе, гадая, что бы это могло быть. Украшения? Шелк? Книги? Но из сумки выпала пара новых сверкающих коньков! Как у Энтона, только миниатюрные.

— Коньки?! — восторженно выдохнула она, поднимая их к свету.

— Специально для тебя, моя дорогая. Оказалось, совсем непросто найти в Лондоне кузнеца, который мог бы сделать их.

Розамунда бережно держала коньки, поглаживая их:

— Какие красивые! Спасибо, Энтон.

— Скоро ты будешь настоящей шведкой!

Она рассмеялась и с сожалением в голосе проговорила:

— А у меня для тебя подарка… нет.

— Как бы не так! — прошептал он, нежно улыбнувшись. — Этой ночью ты сделала мне восхитительный подарок!

Щеки Розамунды запылали. А Энтон поцеловал ее снова, взял у нее коньки и опять засунул их под сиденье. Потом он поднял ее, поставил на землю и отвел на предназначенное ей место в шатре. Здесь они разошлись; он сел со шведами, а она — за стол с фрейлинами, чуть ниже королевского.

— У тебя щеки прямо горят, — прошептала Анна.

— Правда? Должно быть, от холодного ветра, — ответила Розамунда, беря кубок с вином, чтобы удержаться от глупого хихиканья.

— Ну, конечно же, ветер-то зимний! — хитро улыбнулась Анна. — Нам тебя теперь надо звать «Розочка»!

— А что у тебя? Ты, кажется, уладила свои ссоры с лордом Лэнгли, что бы там ни было?

Анна пожала плечами:

— Я бы не сказала, что уладила. Но если он совершит что-нибудь добродетельное….

Розамунде не терпелось спросить, что на самом деле происходит между Анной и лордом Лэнгли. Она страстно хотела видеть свою подругу такой же счастливой, какой счастливой была она сама. Но ей показалось, что Анна не расположена к откровениям, поэтому она сосредоточилась на еде, разглядывая драпировки вокруг шатра, — они сдерживали ветер с улицы.

Энтон шел вдоль берега замерзшей реки, прислушиваясь к гомону голосов и музыке, доносящейся из шатра за его спиной.

Холодный ветер очищал голову от вина, но не от того, от чего он хотел бы сейчас избавиться: от воспоминания о больших голубых глазах Розамунды, смотрящих на него, когда они летели надо льдом, от ее улыбки, такой свежей… Ее свежесть притягивала его куда больше, чем искусный флирт. Она притягивала его все сильней и сильней, пока не превратилась в единственную женщину, о ком он мог думать и о ком заботиться, что было опасным для них обоих.

«Энтон, дорогой мой, — вдруг, будто шепот ветра, услышал он в своем сознании голос матери. — Ты такой верный долгу, такой честолюбивый… Но я умоляю, не позволяй голове постоянно управлять твоим сердцем. Не позволь ускользнуть от тебя тому, что для тебя действительно важно. Я ни о чем в своей жизни не жалею, что бы я ни сделала, потому что следовала за своим сердцем».

Он не понял ее тогда, когда она лежала на смертном одре. Что может быть важнее долга? Важнее зашиты чести своего имени? Его мать пошла за своей любовью, и это сделало ее несчастной. Но теперь, когда он слышал смех Розамунды, когда она смотрела на него огромными ясными голубыми глазами, он осознал, что мать имела в виду. Зов сердца может быть столь же сильным, как и доводы разума, и даже много сильней! Позволит ли он себе услышать их? И говорят ли они о том, что действительно важно для него в его жизни?

Энтон потряс головой. Он не был уверен, что понимал все. Он обернулся взглянуть на шатер: Розамунда стояла у выхода, потирая от холода руки и оглядывая незащищенную от ветра местность. Она увидела его и улыбнулась, и будто летнее солнце пробилось через серый холод зимы. Она помахала ему, зовя вернуться на празднество. Энтон еще раз обежал взглядом замерзшую реку и направился к ней. Несомненно, тот звук, который он услышал в себе, шел из его сердца, когда оно распахнулось, чтобы позволить ей заглянуть в него, перед тем, как запахнуться опять…

Глава 11

День кабана, 30 декабря

Собравшиеся в Грейтхолле зааплодировали, когда внесли серебряное блюдо с зажаренным кабаном, — слуги держали его на вытянутых руках высоко над головой. Кабан был крупный, украшен гирляндами трав и обложен цукатами! В огромной пасти — целое яблоко! Его поднесли к королеве, которая сидела на возвышении, а потом обнесли по залу. Затем наступил черед других яств: разного жареного мяса, включая оленину и каплуна, добытых на королевской охоте; пирогов с бульоном, тушеного мяса и даже рыбных блюд, тщательно приготовленных с пряностями и соусом, — изысканнейшее угощение — река-то подо льдом! На многоярусных горках — изобилие сладостей: золотистые имбирные пряники; кексы с воткнутыми в них засахаренными цветочками; любимые королевой фруктовые леденцы на длинных палочках. В центре всего этого сладкого царства — искусно воспроизведенный сам Уайтхолл с кирпичными домами и карнизами окон и даже сине-голубой сахарной в волнах рекой, по которой плыли крошечные суда, баржи и баркасы. Розамунда весело хлопала в ладоши вместе с другими, когда королевские шуты кувыркались, спотыкались и падали между столами. Это было еще одно, льющееся через край щедростью, роскошью и красотой, прекрасными винами, беспечным флиртом и безудержной радостью проявление Рождества. Но за всем этим громким весельем чувствовалось острое напряжение, притаившийся мрак и безрассудное отчаяние. При дворе всегда были те, кто прятал свой кинжал, поджидая излишне доверчивого, неосмотрительного, чтобы напасть и погубить. Розамунда оглянулась через плечо, разыскивая в толпе Энтона. Он сидел со своими шведскими друзьями, наблюдя за происходящим спокойными, но все-таки настороженными глазами.

Он чувствует то же, подумала Розамунда, что-то вот-вот произойдет. Но что, никто бы сказать не смог. Чужестранные депутации казались напряженными больше всех, будто резко увеличился риск и опасность маневрирования при чужом монаршем дворе. Ее взгляд прошелся по стенам, где вокруг всего зала Лестер расставил множество стражников. Хотя бы сегодня никакой враг сюда не проникнет, безопасность веселья еще на одном банкете обеспечена. Она опять посмотрела на Энтона, он смотрел на нее. Он улыбнулся ей, и она засмеялась в свою салфетку, не удержалась…

— Сегодня ты выглядишь счастливой, Розамунда, — заметила Анна, потягивая вино.

— А ты какая-то задумчивая, — ответила Розамунда. Анна выглядела вполне счастливой, когда они катались на санях по реке, но потом получила письмо из дому и теперь притихла. — Надеюсь, нет печальных известий?

— Нет. Зато есть еще одно наставление от тетушки, — отозвалась Анна. — А что у тебя? Слышала ты последнее время что-нибудь о своих родителях, о пропавшем кавалере?

Розамунда вздрогнула. Она почти забыла Ричарда после всего того, что с ней при дворе случилось. Теперь Ричард казался почти сном, каким-то призраком, который когда-то вошел в ее жизнь и вышел, оставив только туман воспоминаний.

— Нет. Тоже ничего, — ответила она. — Папа только денег прислал, и ни слова больше. Уверена, они хотят, чтобы я думала только о своей службе королеве.

— А ты?! — спросила Анна. — Нашла себе тут новое развлечение, чтобы забыть старое?

Розамунда засмеялась, думая об Энтоне, его поцелуях, улыбке. Вспомнила, как она чувствовала его тело, когда они занимались любовью. Да, она нашла многое в настоящем, что заставило ее забыть прошлое и даже забыть об опасностях настоящего.

— Мне нравится, что я сейчас здесь, — ответила она. — А тебе?

Анна пожала плечами:

— Лучше, чем морозить пятки дома, должна сказать! Музыка, танцы…

И красивые джентльмены, такие как лорд Лэнгли. Но Розамунда ничего не сказала. А вскоре остатки еды убрали, столы сдвинули, расчищая место для танцев.

Королева с Лестером возглавили пары, выстроившиеся для гальярды. Анна присоединилась к танцу с одним из своих поклонников, а Розамунда отошла в тихий угол — наблюдать. Она вдруг почувствовала себя страшно усталой: усталой от праздника, от громкого веселья, от музыки и смеха. Ей захотелось просто уютно устроиться у камина в домашнем платье, с книгой, бокалом теплого сидра и… с Энтоном рядом, чтобы вместе посмеяться и поцеловаться… Прогнать от себя бесконечный холод зимы.

Могут ли сбыться такие мечты? Или снова окажется, что она просто-напросто дурочка? Скорее всего, Энтон уедет к себе в Швецию и исчезнет из ее жизни, как исчез Ричард. Что тогда станет с ее мечтами? И тут она почувствовала прикосновение к своей руке, теплое даже через тонкий шелк рукава. Она обернулась и увидела Энтона; его темные и бездонные глаза нежно смотрели на нее так, будто он догадывался о ее странном грустном настроении. Он, казалось, тоже был в странном грустном настроении.

— У вас все хорошо, миледи? — тихо спросил он.

— Да. Благодарю, мистер Густавсен. Немного устала от праздников.

— Их хватило бы, чтобы выбить из колеи любого, — вздохнул он. — Но вы выглядите подавленной.

— Может быть, немного.

— Это из-за?.. — Он замолчал, потому что к ним подходила шумная компания, пьяно хохоча и толкаясь. — Идите за мной.

Он сжал ее руку и повел вдоль стен переполненного зала туда, где колеблющиеся тени скрывали их от взглядов. Все вокруг были слишком заняты своим флиртом и ссорами, чтобы заметить, как они нырнули за гобелен, тот самый гобелен, за которым целовались в первый раз, и поцелуева ветвь еще качалась над их головой. Тяжелая ткань приглушала буйный шум танцев, и единственным источником света была тонкая полоска у пола. Энтон легко взял ее за талию, а она обняла его за плечи. И сразу же напряжение, которое она чувствовала весь вечер, начало уходить, будто с нее спадали тугие путы, и по телу разливался покой. Может быть, он скоро уйдет от нее, но сейчас они вместе и уединены так, как только и можно уединиться в Уайтхолле.

— Почему ты грустишь? — спросил он.

— Я не грущу. Как же я могу грустить, когда ты меня опять спас?

Казалось, ответ его не устроил, и он посильнее притянул ее к себе.

— Это из-за того, что произошло между нами? Из-за того, что они принадлежали друг другу?!

Как она могла грустить из-за этого, из-за самого прекрасного, самого восхитительного, что случалось с нею в ее жизни.

— Нет, об этом я ничуть не жалею. А ты?

Энтон засмеялся, поцеловал ее в лоб:

— Жалеть, что я был с самой прекрасной женщиной во всей Англии? Никогда. В конце концов, я мужчина.

Розамунда рассмеялась:

— Я заметила!

— Надеюсь, что — да! Но должно же быть что-то, из-за чего ты такая грустная!

— Я думала о своем доме, — вздохнула она. — Как давно уже я ничего не слышала о родных.

— Ты скучаешь по ним?

— Скучаю!

— Не надо. Мы должны веселиться, раз уж праздник, — сказал он, обнимая ее крепче, так что тела их слились.

Розамунда обхватила его голову, наматывая его волосы на пальцы, щекоча ему затылок.

— Да? И как же, вы полагаете, мы будем это делать?

— Начнем с этого. — Он поцеловал ее лоб, каждое веко закрытых глаз, и она охнула от внезапного горячего импульса возбуждения. — Или с этого. — Его губы скользнули по ее щеке во впадинку за ухом. — Или так. — Наконец, его губы встретились с ее губами, они коснулись языками, и она задрожала.

От него пахло вином, сладкими фруктами и им самим — ее любовником. Розамунда, крепко прижимаясь к нему, поднималась на цыпочки, чтобы быть ближе, ближе, чтобы впитать в себя этот момент навсегда.

Энтон застонал, его руки скользнули ей на бедра, а корпусом он прижимал ее к стене. Он приподнял ее, чтобы она ногами могла обвить его талию, а тяжелые юбки оказались отброшенными назад. Он поддерживал ее прижатой к стене, и она почувствовала, как его ладонь поползла по ее бедру, лаская обнаженное тело выше чулок. Каждое место, которого он касался, горело, как в огне, от острой жажды удовольствия. Медленно, возбуждающе его пальцы заскользили выше, ближе к ее ноющему влажному женскому естеству, но еще не дотрагиваясь. Он целовал ей шею.

Розамунда застонала, забыв, где они, забыв о зале, отделенном от них тонкой занавеской. Она хотела его. Девушка запустила дрожащую руку под его камзол и нащупала железное давление его эрекции, распирающей шнуровку на его гульфике.

Оглушающий рев труб остановил руку, будто ее окатили холодной водой. Энтон тоже замер, придавив лоб к ее плечу, пальцы выскользнули из нее, чтобы вцепиться в стену. Энтон отстранился, и они смотрели друг на друга в темноте, потрясенные тем, как скоро они забывают обо всем, когда вместе. Медленно, осторожно он опустил ее на пол, расправил ей юбки. Она поправила прическу под украшенной жемчугом шапочкой, но боялась, что с горящими щеками ничего не поделать. И впрямь «Розочка».

— Сожалею, — прошептал Энтон, целуя ей руку. Она почувствовала запах своих духов на его коже и снова задрожала.

— А я не жалею, — шепотом же ответила она, чувствуя свою поразительную необузданность, поразительную непохожесть на самое себя. Или, напротив, в большей мере чувствуя самое себя, чем до встречи с Энтоном.

Когда они могли стоять и идти без дрожи, Энтон отвел в сторону гобелен и выпустил ее. В ногах чувствовалась слабость, но она, не переставая, улыбалась. Трубачи просигналили о прибытии новых гостей, и танцующие пары остановились, чтобы поглазеть. В таком замкнутом мире, как королевский двор, новенькие всегда вызывали большое любопытство. У Розамунды сейчас такого любопытства не было. Ее интересовал только Энтон и желание снова укрыться с ним за гобеленом и оставаться там в его руках всю ночь. Она обернулась, стараясь вести себя благоразумно, и увидела, что он стоит в нескольких шагах сбоку и смотрит на нее с тем напряженным блеском в глазах, от которого она всегда трепетала. И сейчас у нее возникло желание взять его за руку и увести из толпы, чтобы он принадлежал только ей. Он ей заговорщически улыбнулся, и она улыбнулась в ответ, пытаясь в улыбку вложить все, о чем думала, и все свои чувства. И это все, что она могла сейчас сделать. Другие фрейлины собрались вокруг королевы Елизаветы у большого камина и могли заметить отсутствие Розамунды. Она не должна позволить себе такой роскоши, чтобы навлечь неприятности на себя и, конечно же, на Энтона. Если их поймают, его тут же вышлют в Швецию, и английского поместья ему не видать, а ее с бесчестием выгонят домой. Тогда она его больше никогда не увидит, и не будет ни малейшего шанса на счастливое будущее с ним. Она отвернулась от него, распрямилась и пошла на свое место рядом с Анной.

Анна вопросительно посмотрела на нее, но времени, чтобы переговорить, не было, — в зал вошли новые гости королевы. Идущий впереди паж нес штандарт королевы Марии: красный лев, стоящий на задних лапах, на золотом фоне — эмблема Шотландии. Это были новые представители, посланные из Эдинбурга. За штандартом шел господин в черном, с суровым лицом, а за ним — два изысканно одетых молодых человека несли ящики, которые, несомненно, были рождественским подарком королеве Елизавете от ее кузины. А за ними… Розамунда задохнулась, зажимая себе рот руками. Нет! Невозможно! Она протерла глаза, но призрак оставался там же.

Ричард! Ошибки быть не могло! Лицо его было не таким загорелым, как летом, и у него была коротко подстриженная борода. Он был одет в прекрасный новый камзол из небесно-голубого и серебристого атласа, высокий, с мощной грудью и солнечной копной белокурых волос. Его напряженно-настороженный взгляд метался по залу.

Не появлялся столько месяцев, не подавал никакой весточки, а теперь объявился здесь, при дворе, с шотландской делегацией?! Розамунда была в полном замешательстве. Будто несколько месяцев просто исчезли, и она снова попала в прошлое, только с новым опытом, который успела получить. Она посмотрела через зал, где стояла Сесилия с леди Леннокс.

Казалось, невестка Ричарда совсем не удивлена, но ее вообще трудно было чем-то удивить.

Взгляд Розамунды вернулся к Ричарду. Он ее пока не видел. А что будет, когда увидит? Улыбнется ей, заговорит? Помнит ли, что было между ними прошлым летом? Сама же она совершенно не понимала, что чувствует. Она стояла, оцепенев, замороженная от насильственного вмешательства прошлого в ее настоящее.

— Розамунда? — шепнула Анна, мягко касаясь ее рукава. — Что с тобой?

Розамунда покачала головой, глядя, как новые гости, включая Ричарда, раскланиваются перед королевой.

— Ваше величество! — заговорил пожилой господин в черном. — Я лорд Еггертон. Мы счастливы, что нам выпала честь доставить вам рождественские поздравления от вашей кузины, королевы Марии, так же как и ее официальное послание с надеждой, что вы можете вскоре встретиться в дружеском и семейном согласии.

— Мы от души желаем того же и приглашаем вас к нашему двору, — ответила Елизавета. — Королева Мария очень великодушна тем, что выделила такую большую депутацию от своего личного двора!

— Мы безмерно счастливы, послужить вам, ваше величество, и быть полезными королеве Марии, — ответил лорд Еггертон. — Могу ли я представить лорда Глазгоу и мистера Макдональда? А это — мистер Ричард Саттон, один из ваших подданных, который привез заверение в преданности многих ваших друзей в Эдинбурге.

— Вы все желанные гости, — отвечала королева: — Горю от нетерпения, чтобы прочесть ваши депеши… Завтра! А сейчас вы, должно быть, проголодались за долгое путешествие. Пожалуйста, примите участие в нашем банкете. Мои фрейлины принесут вам вина.

И тут Ричард увидел Розамунду, и его брови в изумлении приподнялись. Улыбка медленно расползлась по его лицу, и он отошел от своей группы, чтобы взять ее руку в свою. Розамунда испуганно отшатнулась. Его рука показалась ей грубой, а ладонь липкой. И не почувствовала она трепета, как от прикосновений Энтона.

Но он держал ее руку крепко, не отпуская.

— Розамунда! Вот ты где, наконец-то, моя дорогая маленькая соседушка. Еще красивее, чем раньше. Лондонская жизнь тебе на пользу. — Он поднес ее руку к губам, слюняво поцеловал косточки пальцев, глядя ей в глаза.

Нет, не осталось в ней никаких прежних чувств, никаких прежних иллюзий. Она чувствовала себя до смешного глупой, что ее родители все время были правы.

— Так вот, значит, где ты пряталась? При дворе королевы?! — усмехнулся он.

— Я не пряталась! — Розамунда вырвала у него руку и убрала ее в складки своей атласной юбки. — Никто нигде не может быть на виду больше, чем в Лондоне.

— Но твои родители заявляли, что они не могут раскрыть, где ты! Мы думали, что тебя отправили в какой-нибудь женский монастырь на континенте.

Розамунда даже рассмеялась, представив себе, что ее родители — непреклонные протестанты — упрятали ее в монастырь.

— Если кто и прятался, так это ты! С самого лета никто о тебе ничего не слышал.

— Я искренне прошу у тебя прощения за это, — с чувством произнес он, — но я все время думал о тебе!

Не очень-то в это верилось.

— У тебя ведь было важное дело в Эдинбурге?

— Да. Я хочу тебе объяснить…

— Леди Розамунда, — резко позвала ее королева, — следуйте за мной!

Розамунда отшатнулась от Ричарда; ей не понравился блеск в его глазах и отчаяние, которое она заметила в них.

— Я должна идти.

Он снова схватил ее за руку:

— Розамунда, мне надо с тобой поговорить, все объяснить.

Розамунда покачала головой. Все уже было кончено…

— Объяснить что? Уверяю вас, мистер Саттон, в этом нет особой нужды.

— Розамунда, пожалуйста! Пожалуйста, встреться со мной, выслушай меня, умоляю. — Он крепко держал ее за руку, и было понятно, что не отпустит, пока она не согласится.

— Хорошо, — пробормотала она, понимая, что только так она может освободиться от него сейчас. — Я встречусь с тобой завтра.

— Спасибо, Розамунда, красавица, радость моя! — Он еще раз поцеловал ей руку, прежде чем отпустить. — Ты не пожалеешь об этом.

Но она уже жалела.

Она пристроилась за королевой, заметавшись по толпе глазами в поисках Энтона. Ей вдруг стало очень нужно увидеть его, знать, что он здесь, что он не мираж. И в то же время она надеялась, что он не видел ее, не видел, как Ричард целовал ей руку. Но когда она отыскала его глазами, поняла, что надежды ее тщетны. Он стоял с лордом Лэнгли у дверей, скрестив руки на груди, и смотрел на нее, прищурив глаза, в которых она ничего не смогла прочесть.

Энтон видел блондина с бородой, который целовал Розамунде руку и разговаривал с ней, крепко держа за руку. То было не вежливое приветствие, они разговаривали по-дружески, глядя друг другу в глаза, будто вокруг никого больше не было. Розамунда знала его, это Энтон видел. И она была потрясена, когда он прошел мимо нее: лицо внезапно побледнело, как если бы она увидела привидение. И тот парень знал Розамунду, достаточно хорошо знал, чтобы самонадеянно брать ее за руку и шептать в ухо. Откуда взялся этот мерзавец?! И кем он доводится Розамунде?! В Энтоне закипели волны ревнивой подозрительности, рука тянулась к кинжалу, и ему захотелось воткнуть свой клинок в блондинистого англичанина. Такой ярости в нем раньше не было, что ему не понравилось. Но он был взбешен, чего отрицать нельзя. Он ненавидел этого малого, которого никогда не встречал прежде, ненавидел, потому что тот посмел целовать Розамунде руку, осмелился познакомиться с нею раньше, чем он, и не важно как. И еще он возненавидел за то, что тот обменялся самодовольной улыбкой с группой шотландцев. Ясно, парень что-то затевал, и Энтон решил разобраться, что именно. И еще, он хотел знать, кем этот англичанин Розамунде доводится.

Он стоял с лордом Лэнгли у дверей, и к ним подошла Анна Перси.

— Похоже, ни одного привлекательного лица, — проговорила она, наблюдая, как новая шотландская депутация принялась за еду. — Плохо, что у них нет никого посимпатичнее. Правда, может быть, королева Мария симпатичных мужчин оставила при своем дворе.

— Ты не находишь их привлекательными? — спросил лорд Лэнгли, стараясь выглядеть равнодушным, но у него не очень-то получалось.

— Совсем не то, что джентльмены при нашем дворе, — поддразнила его Анна. — Хотя тот англичанин, блондин, не так уж плох. Но боюсь, сердце его уже отдано.

Розамунде отдано?!

— Вы знаете его, мисс Перси? — спросил Энтон. Она изучающе посмотрела на него.

— Я знаю только его имя — Ричард Саттон. Кажется, он — родственник Сесилии Саттон. И еще, кажется, он обожает леди Розамунду… но это-то вы понять можете, мистер Густавсен!

— А он раньше знал ее? — спросил Энтон, хотя боялся услышать ответ.

Анна чуть поколебалась:

— Не совсем уверена, но думаю…

— Думаете что?! — подтолкнул ее Энтон.

— Розамунда как-то говорила мне, что у нее дома был кавалер. Ее родители его не одобряли. И она тогда не назвала его имени.

— И вы подозреваете, что Ричард и есть тот кавалер?

— Может, и так. Кажется, он весьма близко с ней знаком. И она побледнела, когда увидела его.

— Понятно. Пылкий поклонник?! Анна вдруг положила руку на его рукав.

— Мистер Густавсен, — спокойно произнесла она, — я знаю определенно: что бы между ними ни было, это в прошлом.

— Но было в прошлом, — улыбнулся ей Энтон.

Анне Перси нравилось казаться легкомысленной придворной кокеткой, изощренной, все знающей. Но в душе она была безнадежным романтиком. Каким был и сам Энтон.

— Что, если я пошлю своих людей разузнать, кто он такой. Путаться с шотландцами — в этом нет ничего хорошего, — вмешался лорд Лэнгли.

— Приставить к нему ваших шпионов, вы об этом? — спросил Энтон. — Нет, в этом нет надобности, лорд Лэнгли.

Все, что надо знать, Энтон узнает сам. Он не позволит причинить боль Розамунде, и не имеет значения, насколько пылок этот ее обожатель. Не имеет значения и то, какую боль в конце, скорее всего, причинит ей он сам…

Глава 12

Канун Нового года, 31 декабря

— Ваше величество, боюсь, что я от всего моего сердца должен не согласиться с этими планами, — сказал лорд Бергли и для большей выразительности ударил посохом по паркетному полу.

— Мой дорогой Сесил, — ответила королева, — тогда я должна напомнить вам, кто здесь хозяин! Это мой двор! И я буду командовать своим собственным Рождеством!

— Но ваша безопасность…

— Моя безопасность?! От кого? Несколько ничтожных угроз, которые не идут ни в какое сравнение с тем, с чем я сталкивалась раньше! Мой отец всегда устраивал бал-маскарад, чтобы отметить Новый год. И я буду!

Розамунда склонилась ниже над своим шитьем. Она старалась сделать вид, что ее вообще нет в королевской спальне, и она не слышит очередной перебранки королевы с лордом Бергли. Они постоянно ссорились.

На этот раз королева настаивала на том, что следующей ночью она хочет устроить бал-маскарад. Потом она будет настаивать еще на чем-нибудь. Ситуация заставила Розамунду вспомнить о своем отце. Знает ли отец, что Ричард здесь, в Лондоне? Дошли ли до замка Рамси какие-нибудь слухи, пока отец с матерью празднуют Рождество. Если да, то он немедленно вызовет ее домой, и не колеблясь. Но она знала, что не может уехать сейчас, когда Энтон еще здесь. Нет, пока она все еще учит его танцевать.

Розамунда прикусила губу, вспоминая лицо Энтона, когда он увидел ее с Ричардом. Что он подумал, когда Ричард целовал ей руку, когда разговаривал с ней так фамильярно? Что, если Энтон подумал, что он ей больше не нужен после того, что у них было?! Она всю ночь не спала, думала об этом, но притворялась, что спит, чтобы избежать расспросов Анны. Ей надо поговорить с Энтоном и с Ричардом тоже, чтобы узнать, что он делает при дворе. Даже если и нет времени, потому что они все должны прислуживать королеве.

— Розамунда, с тобой все в порядке? — шепнула Анна.

— А как же! Ты, почему спрашиваешь? — прошептала в ответ Розамунда.

— Потому что ты холст пришила к своей юбке. Розамунда посмотрела и ужаснулась, потому что она крепко-накрепко пришила вышивку к своей бархатной юбке.

— Проклятье! — пробормотала она и потянулась за ножницами.

— Подожди, давай я, — предложила Анна, беря ножницы, — а то ты по своей рассеянности распустишь свое платье на ленточки.

Розамунда смирно сидела, наблюдая, как Анна перерезает нитки.

— Скажи мне, подруга, — хитро улыбнулась Анна, не отрываясь от своего дела, — этот, новенький, и есть твой пастушок из дома?

— Ну… да, Ричард, — пробормотала Розамунда. — С прошлого лета его не видела. Я думала, все кончено.

— А что? Не кончено?

— Он хочет, чтобы я с ним встретилась. Хочет все объяснить, как он сказал.

— Хм! Не похоже, чтобы его чувства потускнели, раз уж он так страстно хватал тебя за руки, — заметила Анна. — А как твои чувства?

— Боюсь, я ничего не чувствую к нему, как раньше, — призналась Розамунда.

— Из-за Энтона Густавсена?

— Наверное. А может, я сама изменилась. — Она-то знала, что изменилась, Энтон помог ей измениться.

Анна выдернула последнюю нитку.

— Ты будешь с ним встречаться?

— Не знаю. Думаю, если я должна встретиться, то только чтобы выслушать его.

— А я думаю, ничего ты ему не должна. После того как он сбежал от тебя?! Только будь осторожной, умоляю тебя.

— Конечно, я буду осторожной, — сказала Розамунда, приводя в порядок свой швейный ящичек. — Надеюсь, я научилась здесь некоторой осторожности и кое-какой предусмотрительности…

— Боюсь, не от меня, — засмеялась Анна.

— Мисс Перси! Леди Розамунда! — позвала королева. — О чем вы там шепчетесь?! Молитесь?!

Анна выпрямилась, а Розамунда давилась смехом.

— О наших маскарадных костюмах, ваше величество, — ответила Анна.

— Вот видишь, Сесил?! — сказала королева. — Все уже готовятся к маскараду. Мы не можем разочаровать их.

— Как пожелаете, ваше величество, — неохотно отозвался лорд Бергли.

— Я обязана следовать своим планам, — заявила королева Елизавета. — Леди Розамунда, позовите ко мне мисс Перри. Она в Грейтхолле.

— Да, ваше величество. — Розамунда бросила свою разрушенную вышивку и выбежала из спальни, радуясь хоть какому-то поручению — шансу увидеть Энтона. Но его нигде не было, ни в зале присутствия, ни в коридорах, ни в галерее, там опять репетировал хор.

Розамунда послушала хор, потому что остановилась у окна посмотреть, что делается в саду. Энтона там тоже не было, но многие придворные прохаживались по дорожкам под жиденьким зимним солнцем. Розамунда смотрела в сад и не видела ни дорожек, ни придворных, укутанных в меховые плащи, ни растений, запорошенных сверкающим снегом. Она видела только Энтона, как он улыбался, когда держал ее, как смеялся, когда вращался на льду. И она видела его хмурый взгляд, когда он смотрел на нее с Ричардом, и чувствовала опасность, которая вилась над ними все время.

Она отвернулась от окна… и оказалась лицом к лицу с Ричардом.

Улыбаясь, он взял ее за руку:

— Розамунда! Наконец-то мы встретились. Я ищу тебя все утро.

— Вот как, м-мистер Саттон, — сказала она, заикаясь и отдергивая руку. Но он держал ее крепко, и она боялась, что их увидят. — Я была с королевой, как обычно.

Он расплылся в улыбке, глаза сузились так, как ей когда-то нравилось.

— Ты очень занята здесь, при дворе. Я вижу, королева благоволит к тебе.

— Не больше чем к другим фрейлинам, — быстро ответила Розамунда, но потом чуть смягчилась под его взглядом, от воспоминаний, связанных с летом, и с домом, и с тем временем, когда они встречались. — Но это правда, в меня она еще ничего не швыряла.

Ричард засмеялся:

— О! Большой успех! Если судить по тому, что я слышал. — Он поднял ее руку для поцелуя и потом отпустил ее. — Розамунда, ты прогуляешься со мной? Совсем недолго.

— Я… — Она обвела взглядом заполненную придворными галерею. — Мне надо направить мисс Перри к королеве. Она в Грейтхолле.

— Тогда я тебя туда провожу. Ну, пожалуйста, Розамунда. Я должен с тобой поговорить.

— Хорошо. Я рада компании, — сказала она. Но она была бы рада, если бы удалось узнать, где он был все эти месяцы.

Они пошли рядом, маневрируя между группами придворных, но он уже не пытался коснуться ее. Похоже, он тоже почувствовал новую пропасть между ними, пропасть времени, упреков, новых устремлений и привязанностей, новый образ жизни. А может, это только она так чувствовала? От такой мысли Розамунда скривилась. Даже когда Ричард улыбался ей и, в ней пробуждались воспоминания по дому, он оставался ей чужим.

— Ты замечательно выглядишь, Розамунда, — ласково сказал он. — Придворная жизнь тебе на пользу.

— Ты о том, что в этом придворном наряде я выгляжу лучше, чем дома с распущенными волосами и в простом платье, которое могло быть вымазано сельской грязью?

Глаза у него снова сузились, и он наклонился к ней, будто пытаясь увидеть в них отражение их прежних отношений.

— Ты и тогда была красивой. Но сейчас здесь появилась какая-то новая изысканность. Как-то ты изменилась.

— Как и ты, Ричард. И потом, прошло много времени с тех пор, как мы в последний раз виделись.

— Не так уж и много. — Он помолчал. — Я часто о тебе думал. А ты обо мне думала?

— Конечно, думала. У соседей было так много предположений, куда ты делся.

— Но ты-то думала обо мне?

Она замедлила шаг, поворачиваясь к нему лицом, пора было кончать.

— Какое-то время. Но когда время шло, а я о тебе ничего не слышала, я была вынуждена прислушаться к совету моей семьи.

— Я хотел тебе написать, но боялся, что ничего не получится. Оттуда, где я был…

— И где же ты был? — спросила она, не уверенная, что хочет это уже знать. У Ричарда какие-то секреты, а ей не нужно больше в жизни никаких секретов.

— По поручению моей семьи, — сказал он, но Розамунда заметила, что он отводит глаза. Все тайны, тайны! Как много их в Уайтхолле! — Я часто переезжал с места на место. Но я думал о тебе каждый день, я помнил о нашем обещании друг другу.

— Обещании глупых детей?! Мои родители правы: я была слишком молода, чтобы понять свои склонности.

Она только отвернулась, как он крепко схватил ее за руку, сминая прекрасный атлас на рукаве.

— Розамунда, это неправда! Я должен был работать для нас. Чтобы я мог содержать тебя, как ты этого заслуживаешь, чтобы доказать твоим родителям, что я стоящий человек!

— Я тебя считала стоящим. — Розамунда вывернула руку, стараясь освободиться. В глазах у Ричарда сверкнуло, и вздулись желваки на скулах, что ей совсем не понравилось. Будто слетела с него маска улыбчивого летнего Ричарда, и под ней обнаружились гнев и обида. Он сжал ей руку до боли, до синяка.

— Пусти меня! — вскрикнула она, пытаясь высвободить руку. Несколько придворных взглянули в их сторону, надеясь на новое развлечение, на еще один придворный скандал. Маска вернулась на свое место, показывая раскаявшееся лицо. Розамунда вдруг вспомнила не только их поцелуи, а нечто иное, на что не обращала внимания: вспыльчивость, когда конюх неумело обращался с его лошадью, его брань на ее родителей, на несправедливость общества; вспомнила его злые слова о Сесилии. Сейчас она потирала саднящую руку и чувствовала себя глупой вдвойне.

— Прости, Розамунда, дорогая, — заговорил он кающимся голосом, — прости меня. Я страстно хотел тебя видеть, только и думал, что о тебе…

Она покачала головой:

— Пожалуйста, Ричард, не надо. Наш легкий флирт был приятным, но он в прошлом. Все закончилось, — сказала она, стараясь быть твердой. Даже если бы не было Энтона, все, что она когда-то чувствовала к Ричарду, прошло окончательно.

Его губы вытянулись в тонкую линию.

— Да, ты сильно изменилась. Жизнь здесь, при дворе, среди всех этих богачей, этих знатных вельмож, изменила тебя!

Да! Она изменилась! И Розамунда это знала. Но не блеск двора изменил ее, а осознание того, каким должен быть достойный ее мужчина — таким был Энтон!

— Просто я повзрослела, и все! — ответила она. — Пожалуйста, Ричард, мы можем расстаться друзьями?

— Расстаться?! — Он готов был возразить, возможно, снова схватить ее, но к ним приблизилась хохочущая компания толкающихся придворных, и он отступил. — Все равно у нас есть еще многое, о чем надо поговорить.

— Нет, Ричард. Теперь я живу здесь, а ты… ты где угодно, где жил все эти месяцы, в которые я о тебе ничего не слышала. А теперь мы должны расстаться!

Она сделала шаг назад, но он снова резко схватил ее за руку. Она не испугалась, потому что хохочущая компания была уже рядом. Ей не понравилось, и как он схватил ее, и как смотрел. Он подтащил ее к себе и зло зашептал: — Ты со своими родителями — такие важные, так высоко стоите над моей семьей, что отвергаете мое ухаживание. Но вы скоро пожалеете об этом! Скоро, когда произойдут великие события, я стану очень богатым!

Розамунда выдернула руку и пошла по галерее так быстро, как могла себе позволить. Она хотела скрыться в своей спальне, вымыть руки, чтобы смыть с них все, что осталось от его прикосновений, изгнать из своей памяти все связанное с ним — и хорошее, и плохое. Она повернула в другой коридор и в конце его увидела Энтона. Он все еще был в шапочке, в мантии, и коньки висели, перекинутые через плечо, будто он только что пришел с мороза. Он ее тоже увидел, и приветливая улыбка осветила его лицо. Но тут же улыбка сменилась настороженностью, будто на лицо наплыла тень серых облаков из-за окна. Но Розамунде было все равно: она должна быть рядом с ним, прильнуть к нему, почувствовать его спокойную силу, почувствовать себя в безопасности.

Она побежала к нему, огибая придворных, толкавшихся там всегда, и встала перед ним; потянулась рукой к его руке. Его рука была холодной, и ей захотелось согреть ее.

Он заулыбался теплее, чем огонь, теплее, чем солнце.

— Вы катались на реке? — спросила она, отдергивая руку, пока никто не заметил ее бесстыдного прикосновения.

— Да. Сегодня прекрасный день, леди Розамунда. Попозже вы должны покататься со мной, опробовать свои коньки.

— Ничего лучшего быть не может, но я боюсь, что буду, занята с королевой.

— Тогда не буду вас задерживать. — Он посмотрел через ее плечо, и глаза его прищурились. Она тоже обернулась и увидела, что в другом конце коридора стоит Ричард и смотрит на них. Она приблизилась к Энтону, как бы ища у него защиты.

— Может быть, вы будете заняты со своими старыми друзьями из дома? — протянул Энтон. Она удивленно взглянула на него. Он знал Ричарда?! Ну конечно же при дворе все всё знают. Почти всё…

— Я?! Нет! — решительно ответила она. — Да, поместье семьи Ричарда соседствует с нашим, и я его знаю давно. Хотя начинаю думать, что очень ошибалась относительно него.

— Кажется, ему доставляет удовольствие смотреть на вас, — заметил Энтон. — Хотя кому неприятно…

— Энтон, — шепнула она, — мы встретимся позже?

Под прикрытием своей мантии он погладил ей руку.

— Когда? — как бы через силу спросил он, но с пониманием, что устоять он не может. Так же как и она.

— После подарков будет фейерверк. Все отвлекутся на него.

— Комната кузена лорда Лэнгли?!

— Да. — Розамунде хотелось, поцеловать его, почувствовать на своих губах его губы, и по его напряженному взгляду она видела, что он хочет того же.

Она побежала дальше, радуясь, что не надо снова проходить мимо Ричарда.

Энтон посмотрел, как она мчится по коридору, только бархатные юбки завихрились, а потом повернулся к Ричарду Саттону. Анна Перси сказала, что он был поклонником Розамунды. Очевидно, он был не тем поклонником, которого могли одобрить ее родители, поэтому и сослали ее сюда. Представляет ли он сейчас какую-нибудь опасность для Розамунды? Когда Розамунда подбежала к нему и взяла за руку, он увидел страх в ее глазах, как у той лисы, которую выпускают на землю на охоте в День святого Стефана. Ему было приятно, что она ищет у него защиты, но он был взбешен, что кто-то может угрожать ей. Он прислонился спиной к стене, сложив на груди руки, и наблюдал за Ричардом Саттоном. Сейчас тот разговаривал с Сесилией Саттон, и она тоже выглядела раздраженной. Она качала головой на все, что Саттон говорил, и он побагровел от бешенства. Энтон вынужден был признать, что парень был крепче, чем он сам: широкоплечий, с мощной грудью — типичный вышибала из английских постоялых дворов. Но в нем намечался лишний жирок, в то время как Энтон был худощавым и подвижным от постоянных тренировок на льду и занятий фехтованием. Конечно же, в дуэли он будет выглядеть лучше, чем этот приставала к леди. А Ричард, кажется, впрямь был приставалой. Он с силой схватил Сесилию за запястье, когда она еще раз покачала головой. Энтону надоело смотреть на все это, и он пошел к ним.

— Прошу прощения, — сказал он, становясь между ними, и взял крепкой хваткой мощную руку Ричарда, отрывая ее от запястья Сесилии. Другой рукой он взял руку кузины и отвел Сесилию на несколько шагов в сторону. Она на этот раз не протестовала, пожалуй, даже не заметила, кто это сделал, потому что не сводила свирепых глаз с Ричарда. И Энтон понял, что он не единственный, с кем та ссорилась. — Прошу прощения, что вмешиваюсь в столь приятную беседу, но у меня на это время была назначена встреча с моей прекрасной кузиной. Надеюсь, вы нас простите, мистер?..

— Это мой деверь, Ричард Саттон, — ответила Сесилия, — и нам с ним больше не о чем говорить.

— Напротив, Сесилия, — с напускной сердечностью произнес Ричард. — У нас есть еще очень многое, что мы должны сказать друг другу. А кто этот чужестранец?!

— Он же сказал тебе. Он мой кузен, и такой чужестранец, которого обожают при дворе. Леди Розамунду Рамси можешь спросить.

Она развернулась и потащила за собой Энтона, потому что он еще держал ее руку. Но тот повернулся к Ричарду, придержав на несколько секунд Сесилию.

— Причем такой чужестранец, который не обделен отвагой и учтивостью в обращении с леди, — сказал он небрежно, но с нескрываемой угрозой. — В моей стране мы очень сердимся, когда видим, что с женщиной обходятся без должной учтивости.

И без того красное лицо Ричарда стало еще красней, а Сесилия очаровательно улыбнулась ему и добавила:

— Поэтому дамы так ценят вас здесь, Энтон. Наши грубые англичане из деревни мало что понимают, в галантности и хороших манерах.

— Зато мы понимаем в других вещах, — огрызнулся Ричард, — таких как сражение, уничтожение наших врагов!

— Ну-ну, братец! — фыркнула Сесилия. — С такими драчливыми склонностями вы никогда не завоюете такой прекрасной девушки, как леди Розамунда.

Энтон выгнул дугой бровь, отвесил насмешливый поклон и пошел под руку с Сесилией по коридору. Всю дорогу он чувствовал на своей спине жгучий взгляд Ричарда, и его рука невольно тянулась к кинжалу.

Но вокруг было полно людей, и Сесилия держала его крепко за рукав.

— Да, интересная особа ваш деверь, — заметил он.

— Он был моим деверем, пока не умер мой муж. А теперь эта семья ищет, как лишить меня моей вдовьей доли.

Точно как он ищет, как лишить ее поместья Брайони? Но казалось, сегодня не он стоит в фокусе ее злости.

— Все они скупердяи — эти Саттоны, — продолжала она. — Будь у меня выбор, я бы никогда не вышла замуж в эту семью. Леди Розамунде повезло больше.

— Леди Розамунде?!

— Ах да! Я же забыла, что вы ее тоже обожаете. Возможно, ваше ухаживание будет принято ее родителями благосклоннее, чем ухаживание Ричарда. — Тонкая хитрая улыбка тронула ее губы. — Хотела бы я посмотреть на Ричарда, если это случится.

— Они отвергли его предложение? — спросил Энтон, проклиная себя за любопытство, за треклятую потребность знать о Розамунде все.

— Нет, до формального предложения не дошло. Ричард и его семья очень амбициозные, и они замышляли брак. Я уверена, что он пытался добиться ее тайно, но также знаю, что из этого ничего не вышло.

— Почему так?

— Ох, кузен! — лукаво улыбнулась Сесилия. — Кто же знал, что вас так заинтересуют провинциальные сплетни?!

Энтон рассмеялся:

— Я — человек с разносторонними интересами.

— Пожалуй, так. Особенно если это касается леди Розамунды?!

— Все всем позволено знать о моем расположении к ней!

— Я бы посоветовала быть осторожнее с горячими чувствами к ней, чтобы не бросить вызов королеве. Или семье Рамси. Она их единственный ребенок, их сокровище, они души в ней не чают. Я знаю, они никогда бы не позволили ей выйти за такого дурня, как Ричард.

— Или за иностранца?! Они, должно быть, знают, каким сокровищем обладают, и не отпустят ее легко.

— Этого надо будет подождать. Не так ли? Она резко остановилась, пристально глядя на него карими глазами, похожими на глаза его матери. И на его глаза тоже. Она была всем, что у него осталось от семьи, и была такой разгневанной на него!

— Вот что я скажу, кузен: мы будем соперничать. Но я не круглая дура. Я вижу, что вы куда достойнее, чем Саттоны, и небезынтересны леди Розамунде. Но вам не следует недооценивать Ричарда. Да, он выглядит грубоватым, наивным, пустоголовым фермерским парнем. Но он очень честолюбив. Он будет прятаться, ползать, как змея, если надо, но он не любит, когда становятся на его пути.

— Не боюсь таких.

— Я знаю. Вы, Энтон, напоминаете мне моего отца. Он вообще ничего не боялся, и все были им очарованы, что его и погубило. Просто присматривайте за Ричардом, и все. Особенно если вам удастся добиться руки леди Розамунды.

— Леди Саттон! — окликнул их женский голос. Энтон повернулся и увидел кузину королевы, леди Леннокс, которая жестом подзывала Сесилию.

— Мне надо идти. — И Сесилия повернулась, чтобы уйти.

— Подождите, кузина. — Энтон взял ее за руку. — Возможно, не я один, кому надо быть осторожным. Какие у вас дела с леди Леннокс и шотландцами?

Сесилия сдержанно улыбнулась:

— Все мы должны как-то изворачиваться здесь, при дворе, находить друзей, каких сможем.

Энтон хмурился, глядя, как она уходит. Это было правдой, что он не боялся Ричарда Саттона, да и никого другого. Он сталкивался со многими подлецами и негодяями и в сражениях и при аскетическом дворе темпераментного короля Эрика и одолел всех. Но тогда он должен был беспокоиться только о себе. А теперь были Розамунда и еще Сесилия. Ничто не раздражало его так сильно, как угроза леди. А его сегодняшний гнев свидетельствовал о том, что его привязанность к Розамунде становилась очень сильной. Он напоминал себе, что надо быть осторожным, что его сердце не должно повелевать его рассудком, что они с Розамундой не должны попадать в беду из-за их чувств. И что он мог оградить ее от этой беды.

Но все тщетно, как теперь он хорошо понимал. Тщетно. А кончать это надо раз и навсегда…

Все придворные сгрудились у открытых окон галереи. Было много возбужденного смеха, ликования, что их подарки понравились королеве Елизавете, и что она преподнесла им роскошные подарки. Длинные столы Грейтхолла — Большого зала были завалены драгоценностями, рулонами бархата и парчи, опахалами из перьев, экзотическими продуктами и винами и красивыми вещами на разный манер, включая украшенные жемчугом атласные рукава от Розамунды, которые прислали родители.

Но, конечно же, не всех наполняло счастье. Кое-кто видел, что их подарки остались незамеченными или же были унижены тем, что подарила им королева. Эти угрюмо разбрелись по углам галереи, но таких было немного.

Розамунда тоже была охвачена возбуждением, но по другой причине. Скоро она встретится с Энтоном в их тайном месте, и они наконец-то останутся наедине. Она жаждала этих мгновений, и сейчас был яркий момент предвкушения. Правда, яркость эта слегка потускнела, когда она заметила Ричарда, стоявшего в другом конце галереи и наблюдавшего за ней. Сначала она удивилась: чего он такой мрачный и с таким недовольным лицом? Может, потому, что она не ответила на его записку, которую он прислал через одного из пажей? Но потом он широко улыбнулся, и в нем снова показалось что-то от прежнего Ричарда. Но она уже не доверяла его улыбке. Она отвернулась и пробралась к окну, чтобы видеть Темзу.

Что принесет этот новый год? — думала она. Исполнение надежд? Злоключения и горе?!

Вдруг небо над ними взорвалось треском и сверканием белого и красного фейерверков. Потом последовали вспышки зеленого цвета и длинный водопад голубых звезд. Было так изумительно красиво, что Розамунда стояла раскрыв рот от удовольствия.

Розамунда тихонько выскользнула из толпы, поглощенной зрелищем. Прижимая шелковые юбки к бокам, она на цыпочках вышла из галереи в пустынный коридор. Убедившись, что за ней никто не последовал, она побежала к месту встречи. В комнате было тихо и темно, но она хорошо помнила, где что стояло: стулья, стол, ковер на полу и кровать. Она на ощупь подошла к окну, отодвинула тяжелую занавеску, чтобы видеть огни фейерверка. Господи, как же холодно! Она зябко потерла плечи, жалея, что нет плаща. Ничего. Скоро ее обнимут руки Энтона, и она забудет о холоде, забудет обо всем… Забудет!

Так она стояла, глядя в ночь, когда за ее спиной приоткрылась дверь. Послышались быстрые шаги, тяжелые, но приглушенные ковром, и сильные руки сомкнулись вокруг нее, прижимая ее к широкой груди. На какое-то мгновение она вспомнила, как Ричард смотрел на нее, и испугалась, что это он последовал за нею. Но она тут же почувствовала запах Энтона — душистое мыло и зимняя зелень, почувствовала ласкающую руку на талии и поняла, что она в безопасности. Она прижалась к нему, положив голову на его плечо, и так они стояли и смотрели на фейерверк.

Он нежно поцеловал ее в щеку.

— Счастливого Нового года, — прошептал он.

— И тебе тоже счастливого Нового года, мистер Густавсен. А что ты загадал на следующий год?

— Это такой английский обычай — загадывать на Новый год?

— Конечно! Ой, я забыла. Никому не надо говорить, а то не сбудется.

Она повернулась в его руках, поднялась на цыпочки, и их губы встретились в первом поцелуе и новом году. Она старалась вложить в этот поцелуй все свои желания, все свои чувства к нему, все свои надежды. Все страхи остались позади. Казалось, он чувствовал то же. Он застонал, не отрываясь от ее рта, его язык коснулся кончика ее языка, как бы пробуя, будто она была самым прекрасным, самым сладостным вином. Его пальцы перебирали ее волосы, выбрасывая шпильки и перламутровый гребень, который свалился через ее плечо. Он зарылся лицом в ее волосы, целуя сбоку в шею, в изгиб плеча, а сам распускал шнуровку корсажа. Глаза у Розамунды закрылись, голова запрокинулась, и она погрузилась в приятные ощущения его ласки, его поцелуев, его губ на своей обнаженной коже. Но она хотела большего, хотела быть ближе к нему, ближе. Она на ощупь стала расстегивать его камзол, но вдруг он крепко взял ее руки, отводя их. Розамунда в замешательстве посмотрела на него. Зубы у него были сжаты, глаза прикрыты.

— Что? Что не так? — заикаясь, спросила она.

— Прости, — хрипло ответил он. — Прости, дорогая. Мне не надо было приходить сюда сегодня. Нельзя заходить так далеко.

Розамунда недоуменно потрясла головой. Энтон все еще держал ее руки, и стояли они совсем близко друг к другу, но она почувствовала, что он ускользает от нее.

— Но мы зашли уже чуть раньше, — прошептала она.

Он целовал ее руку, волосы его свесились на лоб, когда он нагнулся над ее пальцами. Какой же он красивый! — подумала она, ошеломленная. Как северный бог. И другие леди так думают, ищут его, флиртуют с ним. Вот и она повела себя как дурочка, примкнув к толпе этих леди, подумав, что она ему нужна, и только она!

Она ошиблась?! Неужели неправильно истолковала то, что между ними было?!

Розамунда отшатнулась, отдергивая руки. Она не могла думать, когда он касался ее. Ее мысли тогда скакали, следуя за каждым его поцелуем, за каждым словом, за каждым взглядом. Но нет, ошибиться она не могла. Никакой мужчина не может быть таким актером!

Тогда почему же он отвернулся от нее?!

— Я знаю, что мы зашли далеко, — хрипло ответил он, отбросив со лба волосы, отчего они еще больше растрепались.

Розамунде хотелось пригладить их, почувствовать тепло его волос под своей рукой. Но она завернула руки в складки юбки, чтобы не показать, как они дрожат.

— Я был не прав, очень не прав, что повел себя так, — продолжил он. — Я подверг тебя опасности, а это непростительно. Прости, Розамунда.

— Мы оба хотели этого! — крикнула она и сделала нерешительный шажок к нему, но он отступил. Он уже был таким далеким от нее. — Мы оба не удержались, ничего не опасаясь!..

— И все-таки это было ошибкой. С этим надо покончить.

— Покончить? — Она почувствовала, как по спине поползли ледяные мурашки, и вся она вдруг онемела, выпадая из реальности, будто наблюдала за игрой дворцовых шутов.

— Я должен заняться своим делом здесь, в Англии, делом, которым я так долго пренебрегал, — неумолимо продолжал он. — И у вас есть свои обязанности. Я не хочу, чтобы у вас были неприятности с королевой.

— Меня не волнует ни ваше дело, ни мои обязанности! Ничего, кроме того, что у нас есть, Энтон, что могло бы быть!

Оцепенение спало с нее, и она почувствовала горячие колючки слез — слез злых, горючих, которые она раздраженно смахнула. Она думала… нет, она знала, что он чувствовал то же, что и она. Но сейчас он смотрел на нее с такой холодной отстраненностью в темных глазах. Не мог он отказаться от нее, от всего, что было между ними, из-за какого-то неожиданного долга… Разве что…

— Ты предпочел кого-то еще? — прошептала она. — Леди Эссекс? Кого-то из фрейлин?!

Кого-то привлекательнее, кокетливее?! Легкомысленнее в своих чувствах?

Энтон нахмурился, стараясь не смотреть на нее, и ничего не отрицая.

— Прости, — снова произнес он. — Прости за все неприятности, которые я тебе причинил.

Неприятности?! Да неприятности не потянут и на половину того, что он причинил. Она отдала ему всю себя, и тело, и душу, а теперь он отворачивается. Чем она стала плоха?! Розамунда развернулась и ринулась из комнаты, пока из глаз не брызнули эти ужасные слезы. Не доставит она ему удовольствия видеть их, видеть ужасную боль, которую причинил он ей своими холодными словами.

«Это будет в последний раз, когда я реву! — поклялась она себе, пролетая по темному опустевшему коридору. — Не стоят мужчины того, чтобы из-за них плакали!»

Энтон слушал, как затихали ее шаги, и наступила тишина, только запах ее духов оставался в воздухе. Потом он переломился пополам и упал на пол со страшной болью в животе, в агонии оттого, что так обидел свою любимую Розамунду. Он должен был это сделать, хотя напоследок позволил себе украсть еще один ее поцелуй, еще немного ласки, позволил себе еще раз почувствовать ее в своих руках. Все между ними зашло слишком далеко. Не мог он позволить ни ей, ни себе оказаться в опасном водовороте и пропасть навсегда. Был лишь единственный шанс выбраться из этого водоворота — это вернуться к своей обычной жизни. Он этот шанс использовал. Наконец-то он сделал что-то правильно. Но почему же тогда такая мука?!

Он поднялся, поправил камзол, пригладил волосы. Надо стать самим собой, каким был до того, как встретил Розамунду и позволил себе прельститься ее свежестью, ее добродетелью, ее ангельской красотой. Что было как раз очень легко!

Ему было плохо, будто что-то в нем оборвалось, и рана кровоточила.

Глава 13

Новый год, 1 января

— Где ты была сегодня ночью? — спросила Анна Перси, причесывая Розамунде волосы. Девушки готовились к королевскому маскараду, Розамунда почувствовала, что у нее снова начинают гореть щеки. Казалось, все крепко спали, когда перед рассветом она на цыпочках прошмыгнула на свое место. Сама она была в таком ужасном состоянии, что свернулась калачиком и молилась, чтобы боль утихла. Но ей уже следовало бы знать, что Анна не пропустит ничего.

— Еще кто-нибудь заметил? — прошептала она.

— Нет, — ответила Анна, потянувшись к вазе за шпильками. — Я им сказала, что ты где-то по поручению королевы.

— Спасибо, Анна. Ты настоящая подруга, сказала Розамунда, сидя смирно, пока Анна закрепляла ее прическу шпильками. Анна, сама того не понимая, была хорошей подругой, удобной. — Если я смогу помочь тебе устроить тайное свидание с лордом Лэнгли…

— Сомневаюсь, что это когда-нибудь случится, — фыркнула Анна. — Но может быть, я и напомню тебе о твоем обещании, даже если буду с кем-нибудь еще. Но ты уверена, что все в порядке?

Розамунда, конечно же, видела, как Анна смотрит на лорда Лэнгли, а он на нее, — воздух между ними мило потрескивал. Но промолчала: сама-то она с романами покончила, от них одни страдания! Правда, Анна умела обходиться без страданий…

— Все хорошо. Просто я устала.

— Ничего удивительного. Мы так закрутились с этими праздниками! Ты вот что мне скажи. Когда возвращалась, никого не видела в коридоре?

— Нет, не видела. — Розамунда обрадовалась, что разговор перешел на другую тему. — Хотя было очень темно. А что такое?

Анна пожала плечами, воткнула последнюю шпильку.

— Когда я возвращалась с Катериной и Мэри после танцев, мне показалось, что за нами кто-то идет. Знаешь, такое чувство, что на тебя смотрят.

— Конечно, знаю. — Розамунда даже вздрогнула от опасного известия.

— Но когда я оглядывалась, никого не видела.

— Кто может ночью шататься так близко от личных покоев королевы?! — удивилась Розамунда, ощущая тревогу. — Стража непременно бы отправила их куда подальше.

— Если бы они увидели их. Стражники тоже в вине себе не отказывали! Да ладно, все это пустое.

Теперь скажи, какой парик тебе нравится? Рыжий или черный?

— Мне все равно. — Платья и парики Розамунду сейчас не занимали. — Выбирай сама.

— Тогда ты наденешь рыжий, а я возьму черный. Я сегодня всю ночь буду ведьмой, — рассмеялась Анна, расчесывая парик и наблюдая, как Розамунда рылась в своих драгоценностях, пока не нашла сережки — слезинки из изумруда.

— Ой, какие миленькие!

— Они тебе не кажутся старомодными? — спросила Розамунда, вдевая одну сережку в мочку уха. Привычная вещь успокаивала ее, даже когда она с грустью думала о доме и обо всем, что потеряла. — Это серьги моей бабушки.

— Нет, они очень хороши для осенней феи. Анна облачилась в черный и золотистый атлас, а Розамунда в темно-зеленый бархат, стянутый на талии золотым поясом с изумрудами, они надели украшенные драгоценными камнями маски. Интересно было спрятаться за маской, как будто на время становишься кем-то другим и прячешься от самой себя.

— Мы похожи на фантастические существа? спросила Анна, оглядывая себя со всех сторон.

— Во всяком случае, нас никто не узнает! — отозвалась Розамунда.

— Ну, уж один-то человек все равно тебя узнает, — поддразнила ее Анна, надевая жемчужное ожерелье. — Ну, пошли, а то опоздаем, а королева и под масками все видит.

Они спустились по лестнице и влились в поток, двигавшийся к Грейтхоллу, как в блестящую реку ярких шелков, сверкающих украшений и масок. Здесь были кошки, олени, бледные венецианцы, домино, пестрые придворные шуты, святые отцы в торжественных черных сутанах, кавалеры в плащах и роскошные дамы, невидимые под густыми вуалями… Никто никого не узнавал или притворялся, что не узнает, отчего было много кокетливого смеха и игр в догадки.

Поток влился в Грейтхолл, который был также преображен для этой ночи. Огромные полотнища красного и черного атласа свисали с позолоченного потолка, образуя экзотический шатер. Столы, лавки и помосты были сдвинуты, многоярусные буфеты ломились от деликатесов, пирамид сладостей, блюд с жареным мясом и ваз с засахаренными заморскими фруктами.

— Посмотри на того господина, вон там, — шепнула Анна; она взяла два кубка и один из них подавала Розамунде. — Того, кто похож на павлина. Не думаешь ли ты, что это должен быть лорд Лестер?!

Розамунда отпила вина. Оно было крепче обычного, с богатым ароматом, от которого легко забыться.

— Может быть. Но он не любит голубого цвета. Я бы скорее подумала вон на того. — Она показала на высокого, широкоплечего джентльмена с темными волосами, наряженного как рыцарь столетней давности. Он сосредоточенно шептался с леди под вуалью.

— Пожалуй, так. А с кем это он разговаривает? С королевой инкогнито, как думаешь?

Но это была не королева, как стало ясно, когда двери Грейтхолла снова распахнулись, и шумная толпа стихла. Появилась золотая колесница, ее везли шестеро могучих рослых лакеев в белых атласных ливреях. И возницей колесницы была сама богиня Диана; золотой полумесяц венчал ее длинные рыжие кудри. Она была в платье цвета лесной зелени, на плечах — белая меховая мантия. В руке — золотой лук, за плечами — колчан со стрелами. Лицо закрывала бело-золотая маска, но, несомненно, Дианой могла быть только сама королева Елизавета. Когда колесница остановилась, гость, одетый как охотник, в шерстяном костюме зелено-коричневых тонов, выступил вперед, чтобы предложить ей руку. Она приняла ее, ступая вниз, в то время как скрытые музыканты заиграли торжественный медленный танец «Павана». Охотник повел ее в танце, и все последовали за ними.

— Если это не Лестер, то он сейчас исходит от ревности, — прошептала Анна.

Розамунда покачала головой.

— Но если этот охотник. — Лестер, то кто же тогда тот рыцарь? И леди под вуалью?

— Одна из загадок сегодняшней ночи, — усмехнулась Анна, и ее тут же пригласил на танец один из венецианцев.

Розамунда не увидела того единственного, с кем хотела бы танцевать, и пошла к одному из многочисленных буфетов, полакомиться марципанами в форме цветочков и кексами в виде золотых листочков.

Когда она отщипнула кусочек от засахаренных фруктов, подошел и встал рядом с нею гость, завернутый в черную мантию с вышитыми звездами и в черной, покрытой блестками маске. Он помолчал немного, но она чувствовала его напряженный взгляд и поежилась. Она хотела улизнуть, но дорогу перегородила стайка бражников.

— Вы не танцуете, прекрасная леди? — спросил он; голос был хриплым и приглушенным маской.

— Нет, — твердо ответила она, сдерживая дрожь от внезапно охватившего ее страха. Она уже танцевала со странным господином в маске, с нее хватит. — Не сегодня.

— Жаль. Тогда, может, у вас есть другие прекрасные желания в такую-то ночь, как эта! Возможно, вам бы хотелось полюбоваться луной в саду…

Розамунда увидела-таки разрыв в толпе гуляк и бросилась через него в тот момент, когда докучливый господин потянулся к ней рукой. Его хохот преследовал ее.

И хотя ночь выдалась морозной, в зале было жарко и тесно. Музыка и голоса слились в один громкий визгливый мадригал, перекрываемый топотом танцующих ног. Розамунда вдруг почувствовала, что задыхается. Грудь сдавило под туго затянутым корсажем, а красно-черные пологи шатра, казалось, вот-вот сомкнутся. Сейчас он непременно упадет и накроет всех своими удушливыми складками. Ее тошнило от вина, сладостей и духоты. Тоска посреди шумного веселья была всепоглощающей. Ей хотелось убежать, забиться где-нибудь в угол, побыть одной. Она повернулась, чтобы бежать, но дорога была блокирована.

— Леди Розамунда? — раздался мужской голос.

Розамунда испугалась: сначала она увидела только черную мантию и похолодела. Но потом заметила, что на мантии нет вышитых звезд, и мужчина не мог быть никем другим, как лордом Бергли.

Розамунда улыбнулась ему:

— О-ля-ля, милорд, вы же не должны меня узнавать! Так на маскараде не положено.

— Вы уж простите меня, — улыбнулся он в ответ. — Ваш костюм совершенен, и я бы никогда вас не узнал. Я не очень-то разбираюсь в маскарадах. Но ее величество описала мне ваш наряд, когда послала меня найти вас.

— Она знает мой костюм?!

— О! Леди Розамунда. Королева знает все! Розамунда надеялась, что не совсем все.

— Да, она знает… У нее для меня поручение?

— Она просила принести ей кое-какие документы. Они очень срочные, а я боюсь, что она забыла их подписать, как намеревалась. Они в ее спальне, на столике, у окна.

— Конечно, лорд Бергли, я иду, сию минуту, — кивнула Розамунда, радуясь хоть какому-то отвлечению и возможности сбежать с бала.

— Она еще прислала это, — продолжил он, протягивая ей меховую накидку. — Опасается, что в коридорах покажется холодно после танцев.

— Как это великодушно с ее стороны! — воскликнула Розамунда, позволяя ему накинуть мягкий мех ей на плечи. — Я вернусь незамедлительно.

— Спасибо, леди Розамунда. Она ждет в маленькой библиотеке, вон за той дверью.

Бергли отпустил ее. Она оглянулась в поисках Анны и увидела подругу, препирающуюся с лордом Лэнгли, который был в костюме охотника. Розамунда подбежала к ней, потащила за черный бархатный рукав.

— Анна, я должна бежать по срочному поручению королевы.

— Хорошо. Мне пойти с тобой? Розамунда взглянула на лорда Лэнгли.

— Нет, ты же, кажется… занята. Я быстро. Бумаги, которые нужно принести, в спальне ее величества.

Она завернулась в меховую накидку королевы и выбежала из зала. В коридорах и впрямь было холодно, только несколько факелов освещали их. И удивительно тихо в них было после оглушительной какофонии зала.

Розамунда дрожала, пробегая по лестнице, которая вела к апартаментам, и через присутственный зал. Все эти помещения, обычно наполненные жаждущими внимания королевы, были пустынными, только тени метались по стенам. Розамунда почувствовала, что хочет лишь одного — скрыться от них. В спальне уже зажгли свечи в ожидании возвращения королевы. Постельное белье было отвернуто, и в камине ярко горел огонь. Розамунда откинула меховой капюшон и начала перебирать бумаги на столике у окна. Там лежал единственный документ, не закрытый в специальном сундучке, ожидая подписи и печати королевы.

— Должно быть, этот, — пробормотала она, вытаскивая бумаги. Когда она сворачивала их, не могла не заметить имя лорда Дарнли. Пропуск для проезда в Эдинбург?! Но почему королева вдруг уступила прошению леди Леннокс и отказалась от сватовства лорда Лестера к королеве Марии? Взгляд Розамунды встретился со взглядом Анны Болейн на портрете. Казалось, мать королевы понимающе улыбалась, говоря:

Из-за любви, разумеется. Не может она расстаться с ним, как и ты с Энтоном.

Она поспешно засунула свернутые бумаги в рукав, накинула капюшон и выбежала из тихой спальни. На всякие привидения и духов она уже насмотрелась. Она хотела, ей было просто необходимо снова увидеть Энтона. Она повернула за угол, выходя из присутственного зала, и тут ее схватили, швырнув на пол, а рука в перчатке зажала ей рот. Розамунда принялась выворачиваться. Страх поднялся в ней всепоглощающей волной.

— Здорово повезло, — прохрипел один из захватчиков. Темный занавес туманил взор, как и сознание, и Розамунда ничего не видела. — Самая услужливая попалась. Надеюсь, мы не прервали любовного свидания?!

— И никакой стражи, — злорадно продолжил другой. — Провидение сегодня на нашей стороне.

Розамунде удалось немного высвободиться, и она со всей силы укусила ладонь, зажимавшую ей рот, и даже откусила кусочек кожаной перчатки, почувствовав привкус крови.

— О-ой, — прорычал мужчина. — У, дикая лиса!

— А ты чего ждал? Держи крепче, связать ее надо. Нечего тратить время попусту.

Оба мужчины придавили девушку к полу; она извивалась и брыкалась.

— Ну, хватит! — рыкнул тот, и она заметила, как взвился кулак над ее головой. Потом было ощущение острой боли, и она провалилась в темноту.

Энтон без особого интереса наблюдал за вакханалией королевского маскарада. Не привлекали его яркий водоворот богатых костюмов и полупьяный смех… Теперь он старался думать только о своих делах и уговаривал себя, что оставил девушку исключительно для ее же безопасности, что позволил ей жить своей жизнью. Но каждый раз, когда он мельком видел ее издалека, будто солнце проглядывало сквозь этот серый мрак.

Неужели он был не прав? Сомнение раньше было незнакомым ему чувством, а теперь оно грызло его. Он хотел сделать то, что считал правильным, но безвозвратно ранил обоих.

Он, вглядывался в лица проходящих мимо леди, в каждую улыбку, но не видел никого, кто бы походил на Розамунду.

В другом конце зала он увидел лорда Лэнгли с дамой в черном бархате и черном парике. Скорее всего, Анна Перси! Уж она-то должна знать, где Розамунда! Он стал пробираться к ним через толпу.

— Вы не видели леди Розамунду? — спросил он Анну.

— Ее королева с поручением отправила, — ответила Анна, наградив Энтони недоверчивым испытующим взглядом. — Я после этого ее не видела, хотя вернуться она должна была уже давно.

Энтон нахмурился. Малюсенькие холодные иголочки тревоги закололи в его сознании. Это казалось странным: здесь Розамунда была в безопасности почти в любом месте. И все же он не мог стряхнуть с себя ощущение, что не все хорошо.

— Что-нибудь случилось, мистер Густавсен? — спросила Анна. — Давайте мы с лордом Лэнгли поможем вам отыскать ее.

— Да, спасибо, мисс Перси, вы лучше знаете, куда она могла пойти с этим поручением.

Анна кивнула и повела его из Грейтхолла, уворачиваясь от опьяневших гуляк, пытавшихся снова затащить их в круг танцующих. Они пошли по длинным темным коридорам, которые с каждым шагом становились пустыннее и тише. Только каблуки их стучали, да подвывал за окнами ветер. Энтон сердито смотрел по сторонам: нигде не было стражи, хотя они уже входили в кабинет королевы. Может быть, им дали передышку, эля выпить, чтобы тоже отпраздновать Новый год?!

— Бумаги, за которыми ее послала королева, были в спальне, здесь, — прошептала Анна.

Даже спальня королевы была пустой. И никаких бумаг на столике у окна.

— Она должна была уже вернуться в зал! Но как мы пропустили ее?! — воскликнула Анна.

Теперь Энтон был абсолютно уверен, что они не просто пропустили Розамунду — с ней беда! В нем мгновенно проснулся инстинкт воина.

Анна почувствовала то же! Она стояла, опираясь ладонями на стол, и только покачала головой, когда лорд Лэнгли положил свою руку на ее.

— Мне почудилось, что прошлой ночью кто-то шатался у наших комнат, — пробормотала она. — Но я подумала, что это один из ухажеров Мэри Хауард, у нее такой ужасный вкус на кавалеров. Но что, если это не так?!

Лорд Лэнгли взял ее руку:

— У ваших апартаментов вечно кто-нибудь шатается…

— А если злодей?! Она хорошенькая, и богатая, и такая доверчивая — о-очень ценное качество при нашем дворе! А еще этот ее кавалер деревенский…

Энтон пристально посмотрел на нее:

— Саттон?!

— Ну да! Он, разумеется, не обрадовался, что потерял такой приз!

— Он испугал ее!

— Она сказала, что он не такой, как она знала его когда-то, — ответила Анна. — Мне тоже не понравилось, как он выглядел.

Не понравилось, как он выглядел. А Энтону не понравилось, как все это звучит. Он внимательно осмотрел комнату, выискивая признаки, что здесь не все так, как должно быть, какой-нибудь беспорядок на драгоценном лице дворца. Он нашел его в коридоре, прямо у спальни, — проблеск зеленого огонька в темноте. Он опустился на колени, поднял его, стал рассматривать, сдвинув маску. Сережка!

— Сережка Розамунды! — выдохнула Анна. — Она сказала, что это ее бабушки. И надела серьги вместе с костюмом.

Энтон сжимал сережку в кулаке, выискивая на полу еще какие-нибудь следы. У стены рваным комочком лежал кусочек кожи от перчатки, жесткий от запекшейся крови.

— Думаю ее здесь схватили, — выговорил он. Его сознание прояснилось и утвердилось в одном: как можно скорее найти Розамунду. Убить любого, кто осмелился тронуть ее. Он показал сморщенный кусочек кожи Лэнгли и Анне, и та сразу заплакала.

— Конюшни! — рыкнул лорд Лэнгли, не отпуская руки Анны. — Им надо будет увезти ее.

— А нам надо рассказать королеве? — спросила Анна. — Или лорду Бергли, или Лестеру?

— Пока не надо, — ответил Энтон. — Если это разочарованный кавалер или мерзавец, которому нужен выкуп, то нам нельзя его спугнуть, делая что-то поспешно. Я сам их найду.

Лорд Лэнгли мрачно кивнул:

— Мы тебе поможем. У меня есть верные люди, и они помолчат, пока мы сами не сочтем нужным рассказать ее величеству.

— Спасибо, Лэнгли, — кивнул Энтон. — Мисс Перси, не могли бы вы вернуться в Грейтхолл и осмотреть все потайные места во дворце, которые вы знаете. Только не ходите одна.

Побледневшая Анна тоже кивнула и помчалась по коридору, а Энтон с лордом Лэнгли побежали в конюшню.

— Нет, всю ночь здесь спокойно, — отвечали им слуги, — не было никого из королевских бражников. Правда, один конюх приготовил сани и лошадей еще с вечера — мистера Макинтоша из шотландской депутации. Он хотел, чтобы никто не знал об этом. Я думал, у него свидание с дамой.

— А когда он уезжал, с ним была леди?

— Да, была. Он ее на руках принес. Укутанной в белую меховую мантию. С ним еще двое господ были, хотя один из них пошел в другую сторону.

— А мистер Макинтош, по какой дороге поехал? — спросил Энтон.

— На Гринвич, думаю. Вдоль реки поехал. Очень торопились. От мужа с любовником сбежала, а?!

Итак, леди в белых мехах увезли в Гринвич! Холодная, твердая, как кристалл, ярость заполнила Энтона. Он развернулся на каблуках и зашагал назад, во дворец.

Глава 14

Снежный день, 2 января

Розамунда медленно приходила в себя, будто выбиралась из какой-то черной подземной пещеры к далекому маленькому пятнышку света. Руки и ноги болели, но она все равно карабкалась вверх. Она заставила себя открыть глаза, голова болела, будто ее раскололи пополам. Вначале она подумала, что и впрямь находится в пещере и окружена каменными стенами. Она ничего не видела, ничего не чувствовала, только болезненную тряску. Потом она поняла, что на нее намотан плащ и капюшон опущен, мягкий меховой капюшон, который отгородил ее от мира. И тут она все вспомнила!

Ее схватили, когда она вышла из спальни королевы; схватил мужчина и заткнул рот перчаткой. Потом она ударила его ногой, и он ударил ее так, что она потеряла сознание. Где теперь она?!

Боль в голове медленно притуплялась, и Розамунда могла слышать жужжание голосов над собой, стук копыт бегущих лошадей. Значит, она в каком-то экипаже или санях, и ее с каждой секундой все дальше увозят от дворца. Медленно, осторожно, она чуть-чуть сдвинула капюшон, чтобы похитители все еще думали, что она без сознания. К счастью, они забыли связать ее, как грозились…

— Бестолочь! — проворчал один из похитителей с грассирующим шотландским акцентом. — Всегда так, если наймешь англичанина — обязательно все испортит!

— Откуда мне было знать, что это не королева? — оправдывался другой. — Такая же рыжая, зеленое платье, накидка белая. И вышла она из королевской спальни!

— И как часто ты видел, чтобы королева Елизавета фланировала по дворцу одна? Она, может, и узурпатор трона, но не дура!

— Может, у нее было любовное свидание с этим ублюдком Лестером?!

— Которого она подсовывает королеве Марии? Ха-ха. Она, конечно, похотливая шлюха, но не дура!

Шотландец прав: его помощник и в самом деле дурак, так ошибиться с выбором своей жертвы. И вообще, совершенно безрассудная идея — украсть королеву; здесь были бы нужны точный расчет времени и стальные нервы.

Но что они теперь сделают с нею, когда обнаружили свою ужасную ошибку?!

Она почувствовала, как ей на кожу давит лист пергамента в рукаве — выездной пропуск для лорда Дарнли, который она туда засунула, как теперь казалось, много дней назад. Нанял ли их лорд Дарнли и его мать? Или кто-то совсем другой? В голове у нее загудело, когда она подумала о Мелвилле, леди Леннокс, Сесилии Саттон; вспомнила о замысле королевы женить лорда Лестера на королеве Марии, о кукле, свисающей с дерева: «Так будет со всеми узурпаторами».

— А что с этой девчонкой делать?! — спросил другой мужчина. Голос у него был странно удаленным, как из-под маски. — Она укусила меня.

— Не так тебя надо было, — раздраженно ответил шотландец. — Хотя обычно английские дамочки уступают по отваге нашим девицам. Интересно, кто она? Думаю, нам надо выяснить это до того, как мы начнем исправлять твою дурацкую ошибку.

Розамунда не успела опомниться, как капюшон с нее сбросили, развязали и откинули маску. Парик тоже сорвали, и ее собственные волосы посыпались по плечам.

— О-го-го! — проворчал шотландец. — Леди Розамунда Рамси!

Это был, как поняла теперь потрясенная Розамунда, Макинтош, завернутый в черную мантию с пятнами звезд.

Она побарахталась, чтобы сесть, отползая подальше от него. Макинтош встал возле нее на колени, а другой похититель вожжами подгонял лошадей, чтобы бежали быстрей, — лед вокруг превратился в летящее, сверкающее серебром пятно. Возница взглянул на Розамунду, и, хотя лицо его было наполовину обмотано вязаным шарфом, Розамунда разглядела, что это был Ричард! Тот, кто, как она когда-то думала, мог быть ей небезразличен!

Несмотря на потрясение, кое-какие мысли в ее голове были. Она вспомнила его исчезновение из дома без единого слова, на многие месяцы; его внезапное появление при дворе; отчаяние в его глазах, когда они встретились. Вспомнила напряженность в его отношениях с Сесилией, у которой были какие-то свои дела с шотландцами. Но почему, почему он впутался в такой предательский заговор?

— Розамунда?! Что ты тут делаешь?!

Жгучая ярость смыла оцепенение шока, и Розамунда заорала:

— Что я тут делаю?! Я скажу — меня украл один осел?! Что бы сказали твои родители, если бы узнали о таком позоре? Ты же преступник!

Макинтош расхохотался, схватил Розамунду за запястье, подтащил к себе.

— Ишь ты! В тебе твоя шотландская кровь заговорила, леди Рамси! Но тебе, Ричард, она напомнила не пустяк! И в самом деле, что бы сказали твои родители?!

— Да я сама бы выпустила из себя всю свою шотландскую кровь до последней капли, если она ведет вот к такому: к предательству, угрозам, не говоря уже о слабоумии. — Розамунда выдернула свою руку.

Макинтош разозлился, схватил ее за плечи и тряхнул так, что у нее клацнули зубы.

— Из-за треклятого английского слабоумия мы оказались в таком положении! — ругался он. — Это твой пылкий кавалер схватил тебя. По ошибке. Никому ты и не была нужна!

— Тогда я рада, что из-за его дури попалась я, а не королева, — заявила им Розамунда. — Теперь она в безопасности от ваших злых намерений.

— Никаких злых намерений не было, леди Розамунда, — ответил Макинтош. — Мы только хотели помочь ей встретиться со своей кузиной. Королева Мария так хочет видеть ее, а королева Елизавета все откладывает поездку. Если бы она только увидела благородную, возвышенную природу моей королевы, ее очарование, красоту, она оставила бы свою затею выдать Марию замуж за этого конюха Лестера.

— Так вы что, собирались довезти ее тайком до самого Эдинбурга?! — недоверчиво спросила Розамунда. — Совсем ума лишились!

— Верно, дорога далекая, — отозвался Макинтош, — и в пути может случиться всякое. Опасные сейчас времена!

Да, опасные! И значит, он собирался убить королеву. А теперь убьет ее, раз уж она подвернулась им под руку. В ярости отчаяния Розамунда бросилась на него и вцепилась ногтями в его самодовольное лицо. Макинтош отпрянул, но ее ногти оставили на его щеках красные борозды.

— О!.. — взвыл он, отрывая девушку от себя и падая на Ричарда.

У того от неожиданности дернулись вожжи, и лошади, сбитые с толку, свернули к берегу. Они влетели в сугроб, покрытый ледяной коркой, и остановились; сани наклонились и встали под углом к лошадям. Ржание лошадей, яростный вопль Макинтоша и визг Розамунды разорвали тишину зимней ночи. Розамунда изо всех сил ударила Макинтоша локтем в грудь, а он наотмашь хлестнул ее по лицу.

Голова девушки дернулась назад, в ушах зазвенело. И тут могучие руки схватили ее сзади за талию и выдернули из покосившихся саней. Ричард потащил ее к берегу реки, а она брыкалась, чтобы освободиться. Макинтош все еще выл, стоя на коленях и прижимая к щекам пригоршни снега.

— Свяжи эту английскую суку и не спускай с нее глаз! Она ответит за свое безрассудство!

— Зачем ты ввязался в это безумие, Ричард?! — кричала она, когда он бросил ее под дерево на берегу.

— Они предложили мне деньги, — бормотал он, упираясь ладонями в колени и стараясь отдышаться. — Много денег и землю в придачу. Столько земли! Твои родители не смогли бы больше относиться ко мне с презрением, как к попрошайке!

— Они и не относились к тебе с презрением! Они только думали, что мы с тобой не пара по характеру. И теперь я поняла, что они были правы!

Больше чем просто правы. Они видели в нем то, чего Розамунда тогда не видела. Но теперь она видела это отчетливо. Он не Энтон! В Ричарде ничего не было от мужчины, которого она могла бы полюбить.

— Все из-за тебя, Розамунда!

С беспредельной грустью она покачала головой:

— Измена не может быть из-за меня. Только из-за самого себя, из-за своей жадности.

— Это не жадность! Если возведение законной королевы на престол может помочь нам быть вместе…

— Я бы не осталась с тобой за все золото Европы! Я предана королеве Елизавете. И я люблю другого мужчину, который в тысячу раз достойнее тебя, добрее, порядочнее. — Розамунда обессилено припала спиной к дереву.

— Ты сейчас такая же, как твои родители, — огрызнулся он, выпрямляясь, чтобы прямо смотреть на нее.

И хотя лунный свет был слабым, она разглядела силу его злобы, неистовства оттого, что она отвергла его.

— Ты считаешь себя выше меня после всего, что я сделал ради тебя, чем рисковал… Но больше ты не будешь такой заносчивой после того, что я с тобой сделаю…

Он попытался схватить ее, но Розамунда уже была готова к этому. Она вскочила, не обращая внимания на то, что мышцы ног затекли, что ступням было больно от холода, в ее-то легких праздничных туфлях. Она сбросила накидку и, не помня себя, со всех ног бросилась бежать. Дышать было больно, живот свело от страха, сердце стучало где-то в ушах так громко, что она едва слышала, как сзади преодолевает снег Ричард. Она перепрыгнула через поваленное дерево, а Ричард споткнулся об него и зарылся в снег.

— Ведьма! — крикнул он!

В панике она вдруг вспомнила, как ловко в детстве лазала по деревьям, залезала все выше и выше, пока мама не узнала об этом и не запретила лазать. Как раз над головой был низкий толстый сук, и она решилась повторить то, что умела в детстве. Подоткнув юбки под свой золоченый пояс, она забралась на сук, вытянулась, что было силы, пока не дотянулась до другого сука. Руки скользили, грубая промороженная кора раздирала нежную кожу. Наконец она добралась до развилки ветвей и села, крепко обхватив ствол дерева. Ветер трепал ее волосы, жалил онемевшую кожу. Она вспомнила золотые мгновения, проведенные с Энтоном, как они целовались, занимались любовью, и она знала тогда, что они предназначены друг для друга. Сейчас она цеплялась за мысли о нем, как за спасительную нить.

Помоги мне, найди меня…

Энтон быстро скользил по льду, войдя в ритм движения на длинную дистанцию. Он не замечал ни холода, ни темноты. Одна мысль пульсировала в нем: он должен найти Розамунду, и как можно скорее! Он любил ее, это было теперь совершенно ясно. Он любил ее, и ничто уже для него не имело ни смысла, ни значения: ни поместье, ни ее родители, ни королева… только их чувства друг к другу. Он должен сказать ей об этом, должен сказать, как он раскаивается, что оттолкнул ее.

Он бежал вдоль следа, оставленного полозьями саней, — они были тяжелыми, и их след был заметным. Мысль о том, что Розамунда где-то дрожит от холода в ночи, испуганная, беззащитная, вызывала в нем такую злость, какой он не чувствовал никогда. Жгучая ярость, которая сожжет все, если дать ей волю. Но он понимал, что такая ярость, неограниченная, вышедшая из-под контроля, сослужит плохую службу. Нужна холодная, острая сосредоточенность. Злиться можно будет потом, когда Розамунда окажется в безопасности. Он бежал вперед, вспоминая ее улыбку, как она прижималась к нему в постели, доверчивая и любящая; его красавица, его очаровательная зимняя королева. Она была сверкающим духом надежды и радости, который, как он думал, не может существовать в этом жестоком мире. Она заставила его задуматься о будущем, чего с ним раньше не бывало. Заставила поверить, что его мечты о доме и семье могут сбыться, что одиночество навсегда уйдет из его жизни.

А теперь Розамунда исчезла! Без следа, похищенная из дворца самой королевы. Но он найдет ее, в чем он не сомневался. Найдет ее и покарает похитителей. Сейчас только это имело значение. Теперь он следует за своим сердцем, чему учила его мать, и оно вело его вперед. Наконец он заметил какой-то слом в бесконечном однообразии береговой линии. Он подбежал ближе и увидел сани, валявшиеся на боку. Они были пустыми, и какое-то мгновение ему показалось, что единственными живыми существами были здесь только кони, спокойно стоявшие в снегу возле своей упряжи. Ни Розамунды, никого! Только тишина! Потом он услышал слабые звуки, приглушенное бормотание-ругательства. Он пригнулся, подкрадываясь ближе, вытащил из ножен короткий меч. По другую сторону саней на коленях стоял кто-то в черном плаще, зачерпывал пригоршнями снег и прикладывал его к бородатому лицу. Когда он на секунду повернулся к мертвенно-бледной луне, Энтон узнал в нем шотландца Макинтоша!

Шотландский заговор?! Почему-то Энтон не удивился. Он снял лезвия коньков со своих сапожков на кожаной подошве и осторожно пошел к Макинтошу. Тихо, как кот, зашел со спины, схватил его крепким захватом за шею и завалил назад, приставив к горлу предателя меч. Макинтош дернулся, сопротивляясь, но тут же стих, почувствовав на горле острую сталь.

— Где леди Розамунда?! — сурово спросил Энтон.

— Убежала, глупая девица, — сдавленным голосом ответил Макинтош. — Мы и не думали ее трогать, просто она оказалась не там, где надо…

— Вы приняли ее за королеву Елизавету.

— Я не собирался сделать ей что-то плохое, даже когда она расцарапала меня. Но сейчас это уже не важно. Она замерзнет где-нибудь, а наше дело полностью провалилось.

— И ты позволил беспомощной даме убежать в снег? И не побежал за нею, чтобы вернуть? — Энтон сдавил Макинтоша сильнее.

— За ней этот дурак, Саттон, побежал. Жалкий… парень. Это он ее схватил. Совсем взбесился. Если он ее поймает, то она пожалеет, что не успела замерзнуть до смерти.

Значит, Ричард Саттон в заговоре! Намеревался отомстить за то, что Розамунда отвергла его? Такой способен на все, если его разозлить.

Энтон надавил на меч, приставленный к горлу шотландца.

— Ты хочешь убить меня?! — прохрипел Макинтош.

— Нет. Предоставлю решать королеве. Уверен, она захочет кое о чем спросить, когда тебя доставят в Тауэр!

— Нет! — вскрикнул в ужасе Макинтош. Но большего сказать не успел: Энтон ударил его рукояткой меча по затылку, и он без сознания бесформенной кучей упал в снег.

В санях лежал моток веревки, без сомнения предназначенный для королевы или… Розамунде, и он пригодился, чтобы связать Макинтоша. Энтон быстро управился, уложив шотландца в сани ждать, когда появятся люди королевы.

Несомненно, лорд Лэнгли с Анной Перси предупредили Лестера о том, что случилось. А чтобы мерзавец не сбежал, Энтон выпряг лошадей. Теперь ему надо поскорее найти Розамунду! Он осмотрел опушку леса на берегу, и в мутном свете луны разглядел цепочку следов к деревьям: большие осыпавшиеся следы, будто кто-то нес что-то тяжелое или кого-то тащили. Он пошел по блуждающим из стороны в сторону следам, пока не вышел к утоптанному пятну под деревом, будто там кто-то сидел. И там же валялась смятая белая меховая накидка, слегка припорошенная снегом. Он наклонился, поднял мягкий холодный мех, еще хранивший запах фиалок от духов королевы и розы от Розамунды. А вдоль края виднелись капельки запекшейся крови. Сердце у Энтона зашлось, стоило ему только подумать, что она где-то истекает кровью, раненная, одинокая. Он медленно поднялся, рассматривая следы, которые шли от этого места: маленькие изящные следы, петлявшие зигзагом, будто она бежала, и рядом следы больших сапог. Отбросив накидку, он побежал по этим следам. С чувством щемящей нежности он подумал о том, что девочка бежала ловко, маневрируя между деревьями, перепрыгивая через упавшие деревья. Наконец он услышал звуки, донесшиеся из этой жуткой прозрачной ночи: хриплый мужской крик и женский визг. Сжимая меч, разбрасывая снег, Энтон побежал на эти звуки и быстро нашел их источник.

Зрелище было ошеломляющим! Розамунда сидела высоко в развилке дерева; юбки подоткнуты за пояс, и только чулки блестят в лунном свете! А Ричард топчется под деревом, орет на нее и размахивает мечом, но достать не может! Розамунда качалась на своем насесте, крепко вцепившись в ствол дерева; казалось, она вот-вот сорвется.

— Саттон! — заорал Энтон, двигаясь к Ричарду и держа меч наготове. — Почему бы тебе, не повернуться к подобающему тебе противнику, а не к напуганной беззащитной женщине?

Ричард повернулся к нему:

— Беззащитной?! Тебя надули, чужестранец. Эта ведьма умеет защищаться, и у нее холодное изменчивое сердце. Она тебя бросит так же, как и меня.

— Энтон! — громко всхлипнула Розамунда, не в силах держаться пальцами за кору.

— Держись крепче! — крикнул Энтон, стараясь не сделать опрометчивого движения.

— В ее надменных глазах ты никогда не будешь достойным ее! — орал Ричард. — И в глазах ее семьи тоже.

— Но у меня есть то, чего у тебя никогда не будет. — Энтон перекидывал меч из руки в руку, надвигаясь на свою жертву.

— И что же?! Деньги?! Земля?!

— Нет. У меня есть любовь этой леди. — Или, во всяком случае, была не так давно. И он будет драться, чтобы вернуть ее на всю оставшуюся жизнь.

С яростным воплем Ричард бросился на Энтона, нанося страшный удар мечом. Энтон выбросил свой меч вверх, лезвия со звоном встретились. Энтон почувствовал, как дрогнула у него рука, но выдержала, и он повернул меч, парируя удар Ричарда. Вначале он только оборонялся, отражая дикие атаки Ричарда, стараясь не поскользнуться на обледенелой земле. Но горящее неистовство противника быстро лишало Ричарда сил, в то время как Энтон оставался свежим, поддерживаемый своим спокойствием и холодной яростью. Когда атаки Ричарда стали неуверенными, Энтон развил свое преимущество, атаковав его каскадом легких ударов. Под его натиском Ричард отступал к огромному дереву, пока не споткнулся и не упал спиной на ствол дерева. Со страшным ревом он попытался ударить Энтона в ничем не прикрытую грудь, но тот был намного быстрее и сам успел нанести удар, пригвоздив рукав Ричарда к дереву.

— Кажется, у меня есть еще кое-что, чего вам не хватает, — свирепо произнес Энтон, — умение владеть мечом!

— Ублюдок! — рявкнул Ричард.

Он сделал выпад, отрывая свой рукав, и достал-таки кончиком лезвия до плеча Энтона. Энтон вздрогнул от полученного удара, а потом изумился тому, что произошло дальше. Ричард сорвался с места и бросился убегать, ломясь через деревья, как раненый кабан! Энтон побежал по извилистому, будто пьяному следу, который вел к реке. Плечо болело, через камзол сочилась кровь, и он терял силы. Пот замерзал на спине, но он не замечал и преследовал убегавшего труса. Ричард выбежал из леса, скатился по склону заснеженного берега к саням, намереваясь вскочить в них и умчаться. Но выпряженные лошади уже ушли, только Макинтош без сознания лежал на дне саней. Ричард побежал дальше, вдоль реки; Энтон — за ним, но затормозил, скользя по льду, когда услышал знакомый угрожающий треск, который часто слышал в Швеции в весеннюю пору. Он попятился к берегу, наблюдая, как под тяжестью Ричарда трескается тонкий лед, покрывавший промоину. Завизжав от ужаса, Ричард провалился под воду. На короткое время голова его показалась на поверхности, бледное пятно над бриллиантовыми крошками льда.

— Я не умею плавать! — крикнул он. — Я не умею…

Энтон осторожно спустился на лед, вглядываясь в предательские трещины. Он был легче Ричарда, и все знал про лед, который выдержал его. Приблизившись к краю полыньи, он протянул барахтавшемуся Ричарду меч:

— Держись, я тебя вытащу.

Тот ухватился рукой за спасительную соломинку, но вода забирала его, и он погружался. Энтон, распластавшись на льду, подполз ближе и ухватил Ричарда за промокший воротник камзола. Но рука окоченела от холода, и мышцы устали от поединка на мечах, и сам Ричард отмахивался от него. Он вырвался из захвата Энтона и снова с головой погрузился в воду. Энтон лег на лед, изможденный, потрясенный и… огорченный.

Энтон осторожно пополз назад к берегу, хотя казалось, что река закончила неистовствовать, и лед держал надежно. Выйдя на твердую землю, он побежал к дереву, на котором сидела Розамунда. Но встретил ее уже на полпути, и она с рыданием упала в его руки.

— Я знала, что ты придешь, — проговорила она сквозь рыдания. — Я знала, хотя ты меня прогнал…

Энтон прижал ее к себе, снова и снова целуя волосы, щеки, — размолвка забыта, плохое прошлое забыто. Она жива, и она в его объятиях!

— Я так боялся, что не успею найти тебя вовремя. Любимая моя, славная, храбрая…

— Храбрая?! Нет! Я так напугалась, сильнее некуда, Я была уверена: если Ричард поймает меня…

— Не бойся, больше он тебя не тронет. Розамунда откинулась назад, глядя на него расширившимися глазами:

— Ты убил его?!

— Я хотел. Но мне этого не понадобилось. Река наказала его!

— Как ужасно! — Дрожа, она прислонилась лбом к его груди. — Ой! Ты ранен. Смотри, плечо…

Он уже почти забыл о своей ране, на холоде рука занемела. А после того как он нашел Розамунду, все остальное уже ничего не значило.

— А, просто царапина. Совсем ее не чувствую. Пойдем, моя любимая, а то совсем простудишься. Надо разыскать одну из лошадей.

— Я вся продрогла. Когда сидела на дереве, не замечала, а сейчас до костей промерзла.

Он видел, что она угрожающе бледная; взял ее на руки, прижал к здоровому плечу и быстро понес из леса. Потом он поднял королевскую, меховую накидку, завернул в нее Розамунду, стремясь хоть как-то спрятать от жгучего ветра.

— Скоро ты будешь в своей спальне, у камина, с теплым вином и завернута в кучу одеял. Потерпи немножко, моя любимая.

— Теперь мне ничего не страшно, — вздохнула она, кладя голову ему на грудь и закрывая глаза. — Теперь я не замерзну. С тобой не замерзну.

— Прости меня, любовь моя, я так виноват… — шептал он, а она тяжелела в его руках, погружаясь в холодное оцепенение. И тут он действительно в первый раз сильно испугался. Она не может заболеть! Не может, когда они снова вместе!

Где же эти проклятые лошади?! Какой же он дурак, что выпряг их!

На кромке реки он увидел отдаленный мерцающий свет факелов, разгоняющих темноту. Всадники с лордом Лестером впереди быстро приближались!

— Смотри, любимая! — истерично засмеялся Энтон. — Мы спасены!

Глава 15

4 января

Розамунда лежала в постели на боку и через окно смотрела далеко вниз на реку. Королева приказала отвести ей личную спальню — роскошную, с прекрасными гобеленами на стенах, сдерживающими холод, с бархатными портьерами и шикарными мягчайшими шерстяными одеялами. Но она ничего этого не замечала. Розамунда думала только об Энтоне, как он нес ее в темном промерзшем лесу, крепко прижимая к себе, как целовал ее, свою любимую… Вспоминала слова, которые залечили ее былую рану. Он любит ее, в чем теперь она ни капельки не сомневалась. Он помчался за ней, потому что не может жить без нее, как и она не может жить без него. Ей стоило пережить страхи похищения, раз уж они вернули его к ней! Теперь, когда они вместе, им не страшно ничего.

Но она не видела его с тех пор, как они вернулись во дворец. И не было никакой записочки. А ей так хотелось знать, о чем он сейчас думал, и что происходило в мире, за стенами ее спальни.

— Розамунда? Ты проснулась? — прошептала от дверей Анна Перси.

Розамунда перевернулась на другой бок и улыбнулась подруге:

— Конечно, проснулась. Я уже не больная, чтобы спать до полудня.

— Даже если ты не больная, может, стоит притвориться. Заболей на королевской службе, и… можно получить прекрасные послабления! — поддразнила ее Анна, торопясь в спальню, которую Розамунда занимала с тех пор, как Энтон принес ее из леса. — Собственные апартаменты, подальше от болтовни Мэри Хауард. Питательное вино, тушеное мясо и жареная рыба. Даже меха! — Анна, хохоча, махнула рукой на блестящее соболье покрывало в ногах Розамунды. Та засмеялась и села, опираясь спиной на подушку.

— Все это хорошо, но я уже выздоровела, и очень не хочется сидеть здесь одной, когда приближается Двенадцатая ночь.

— Но у тебя есть книги, которые тебе прислала ее величество. И вот еще подарочки, меня просили передать. — Она поставила на стол Розамунды рядом со стопкой книг из библиотеки королевы корзиночку полную сладостей.

— Ее величество очень добра, — сказала Розамунда. — Но ко мне мало кого пускают.

— Лекари сказали, что тебе нужен покой, по крайней мере, еще на один день, чтобы твоя кровь согрелась окончательно. — Анна расправила бархатное покрывало, и села на край постели. — Могу заверить, ты ничего интересного не пропустила. Сегодня особенно спокойно, раз уж королева опять охотится. Все себя чувствуют в полной безопасности, после того как ты схватила злодеев и сорвала их мерзкий замысел!

— А их всех уже поймали? — спросила Розамунда. — Я уверена, Ричард с Макинтошем не могли бы сами придумать такое.

— Секретарь Мелвилл утверждает, что ничего не знал, а королева Мария прислала письмо, извещая, как она потрясена и как сочувствует! Макинтош сейчас в Тауэре, и лорд Бергли ведет расследование. А тебя провозгласили героиней двора!

Розамунда вздрогнула, вспомнив Ричарда, как он, разъяренный, гнался за нею по снегу. Потом еще представила, как он тонет в полынье. Вспомнила жуткий страх, что сейчас замерзнет и уже никогда не согреется, никогда ничего не будет чувствовать. Но Энтон пришел за нею, спас ее и… с тех пор не появлялся… Значит, они все еще в ссоре?!

— Меня никак нельзя назвать героиней, — ответила она, глубже зарываясь в одеяло. — Я ничего не сделала, только убежала и залезла на дерево.

— Ты королеву спасла от похищения, — возразила Анна. — Я бы так испугалась, что ни за что не догадалась бы, что надо бежать.

— Сомневаюсь, что ты хоть чего-нибудь испугалась бы в своей жизни, Анна Перси. Такой храброй леди я еще никогда не видела.

— Есть разница между храбростью и бесстрашием.

— Никакой. Отважиться на шутовскую игру, а самой драться с лордом Лэнгли на глазах королевы и всех остальных — вот это бесстрашие. Не знаю другой леди, которая решилась бы на такое.

Анна засмеялась, но невесело:

— На, глупость больше похоже. И ничего-то мне это не дало.

— Так ты с лордом Лэнгли… — осторожно заикнулась Розамунда.

Анна только тряхнула головой.

— Мы с ним глупые подневольные, не больше. Не то, что ты со своим обожателем, смелым молодым шведом! С тех пор как он так отважно действовал, спасая тебя, все придворные дамы еще больше в него влюбились.

Это понятно, как же тут удержишься? Розамунда сама такая.

— А-а, поэтому он ко мне не заходит?!

— У него была встреча с королевой — наедине. Они что-то обсуждали, — сказала Анна. — Но тебе-то нечего бояться. Когда он не у ее величества, крутится где-то тут в коридоре, расспрашивая лекарей и слуг о твоем здоровье.

Огонек надежды вспыхнул в сердце Розамунды. Он здесь, рядом, она только его не видит.

— Тогда почему же он не навестит меня?

— К тебе еще никому не позволено заходить. Забыла? Успокойся, Розамунда! Я совершенно уверена, что он тебя не забыл. И ни на какую другую леди он даже не взглянет.

Розамунда не успела спросить о чем-то еще, как вошла ее служанка Джейн:

— Прошу меня простить, миледи, но у вас гость.

— А я думала, что ко мне нельзя посетителям, — ответила Розамунда.

— И кто же мне запретит?! — отозвался гость, распахивая дверь: высокий, седоволосый, голубоглазый, в дорожных плаще и сапогах. И он улыбался, хотя на бородатом лице были видны тревога и беспокойство.

— Папа! — вскрикнула Розамунда от радости. Как давно она никого не видела из своей семьи! Увидеть его здесь, сейчас было все равно, что окунуться в волны теплого летнего солнца. Она стала выбираться из-под одеял, но он подбежал, удержал ее.

— Роза, дорогая, тебе еще нельзя напрягаться. Она обхватила его за шею, притянула к себе, чтобы можно было уткнуться лицом в его плечо. Потом закрыла глаза и вдыхала родной запах, запах дома.

— Папа, это ты?!

— Конечно я. — И он поцеловал ее в макушку. — Я выехал сразу же, как только посыльный от королевы прибыл в замок Рамси. Мама с ума сходит от беспокойства. Она добирается в экипаже, а я верхом, чтобы побыстрее.

— Я так скучала! — сказала Розамунда, отстраняясь от него, чтобы лучше рассмотреть. И тут заметила, как Анна пятится к двери. — Нет, нет, Анна, не уходи! Познакомься с моим папой. Папа, это мисс Анна Перси, моя лучшая подруга здесь, при дворе. Не знаю, что бы я делала без нее.

Он поклонился Анне, а она сделала реверанс.

— Вы племянница Милдред Перси, я думаю? Мы много слышали о вас.

— Да, правда, я ее племянница, милорд. Но, надеюсь, что вы слышали не очень многое.

Отец Розамунды рассмеялся:

— Хорошо, но я очень благодарен вам за дружбу с моей дочерью, за то, что вы ухаживаете за ней, когда она нездорова.

— Она тоже моя лучшая подруга, — ответила Анна. — Я зайду к тебе после ужина, Розамунда. — И она вышла, оставив Розамунду с отцом. Она держалась за его руку, все еще не веря, что это не сон.

— Не о чем беспокоиться, папа. Я выздоровела. И королева очень обо мне заботится.

Он покачал головой:

— Мы-то с матерью думали, что здесь, при дворе, ты будешь в большей безопасности. Какие же мы глупые!

— Не такие, какой я была. Вы были совершенно правы относительно Ричарда, — призналась Розамунда.

— Нет, но мы и подумать не могли, что он человек без чести! Сын наших соседей — и в заговоре против нашей королевы! — огорченно вздохнул он.

— Знаешь, это и не был хорошо продуманный заговор. Но вы и раньше не считали его человеком чести.

— Мы слышали кое-что о его долгах, о его дурном поведении, которое было бы неприемлемым для твоего мужа. Но даже если этого и не принимать во внимание, вы — совсем разные! Мы знали, что с ним ты не будешь, счастлива, как были мы с твоей матерью все эти годы. Но мы и представить себе не могли измены!

— Я тоже не могу, — ответила Розамунда. — Хотя должна признаться тебе, папа, что я еще до этих ужасных событий поняла: Ричард — совсем не для меня. Вы с мамой были правы, отправив меня сюда ко двору.

— Вот как, доченька?! А мы пожалели об этом сразу же, как только ты уехала. В доме так пусто без тебя.

— Правда, я тоже предпочитаю тишину дома, папа, — улыбнулась она. — Но я здесь так многое узнала.

— И возможно, даже присмотрела кого-нибудь вместо Ричарда Саттона?

Она подозрительно взглянула на него: узнал он уже что-то? Хотя она сама ломала голову, как бы ей рассказать об Энтоне.

— Тебе кто-то рассказал, папа?

— Я встретил старого друга, лорда Ледсена, когда приехал. Он мне сказал, что весь двор гудит от романтической истории, как молодой симпатичный швед помчался на коньках спасать тебя.

Розамунда почувствовала, как загорелись ее щеки, но ринулась вперед:

— Это правда, Энтон спас меня. Без него я замерзла бы до смерти или была бы обесчещена Ричардом.

Отец сжал губы, что означало сильный гнев. На угрозу Ричарда или на ее чувства к Энтону?

— Выходит, мы многим ему обязаны.

— Выходит. Но я должна тебе сказать, папа, что и до этого испытывала к нему самые теплые чувства.

Она надеялась, что и он к ней. Совсем недавно ее сердце мучили сомнения. И сейчас мучают?

— Ледсен сказал, что у него при дворе прекрасная репутация. Но он же швед, Роза! Он же увезет тебя, увезет далеко, в грубую холодную страну, где не будет того комфорта, к которому ты привыкла, — строго заметил отец.

— Может, не увезет! — И Розамунда принялась торопливо рассказывать о связи Энтона с Англией, о его поместье и надеждах. — И еще, папа, я люблю его. Ты был прав, когда сказал, что когда-нибудь я встречу своего мужчину и тогда сразу узнаю его. Как вы с мамой узнали друг друга.

— Но я никуда не увозил твою маму от того, что ей было привычно, — ответил отец нежно, но непреклонно. — Думаю, пока у него нет этого английского поместья.

— Нет, — согласилась Розамунда. Да и не была она уверена до конца, что он захочет взять ее в жены. — Но я уверена, что теперь королева…

— Успокойся, моя дорогая. — Он поцеловал ее в щеку и уложил на подушки. — Боюсь, я утомил тебя, а обещал лекарям королевы не делать этого. Тебе надо поспать. Я подумаю о том, о чем ты мне рассказала.

Розамунда хорошо знала, что спорить с отцом — дело бесполезное и до добра не доведет. Ему надо дать время, чтобы подумать, а ей надо ждать.

— Я так рада видеть тебя, папа. Я очень по вас скучала.

— Мы тоже по тебе скучали.

Она кивнула и смотрела, как отец уходит. А чуть позже вернулась Анна. Подружка опустилась у постели на колени и зашептала:

— Ты рассказала отцу об Энтоне? А он что?! Розамунда нахмурилась, ударила подушку кулаком:

— Сказал, что подумает о том, что я сказала.

— Подумает? А это хорошо или плохо?

— Я откуда знаю!

Энтон ходил по коридору перед кабинетом королевы, прислушиваясь, в надежде услышать из-за двери хоть слово, хоть какой-то звук. Но там было тихо. Но он знал, что за дверью решается его будущее. Он от нетерпения растрепал пальцами волосы, сдерживаясь от того, чтобы не выругаться. Он пытался увидеть Розамунду, но ее охраняли по королевскому приказу, пока она не выздоровеет. Подарки лекарям позволили ему знать, что она выздоравливает, но о ее чувствах к нему они ничего сказать не могли. Забыла ли она, как он ее обидел? Любит ли она его? Сказала, что любит, когда он нашел ее в лесу, но тогда это могло быть от эмоционального потрясения.

И что они будут делать, если королева отвергнет его прошение? Осмелится ли он просить Розамунду уехать с ним в Швецию, оставив все, к чему она привыкла? Найдет ли он в себе силы, чтобы оставить ее еще раз, уже навсегда?

Дверь распахнулась, и, хромая, опираясь на свою трость, вышел лорд Бергли.

— Теперь вы можете войти, мистер Густавсен. Энтон внимательно посмотрел на морщинистое лицо лорда, но ничего не прочел там о своем будущем. Он пригладил волосы и вошел в кабинет; в нем не было королевских фрейлин с их постоянными разговорами и хохотом. Только королева Елизавета сидела за своим столом, и что-то сосредоточенно писала на листе пергамента. Энтон преклонил колено и ждал, когда она заговорит. Наконец гусиное перо перестало скрипеть, послышалось легкое шуршание, когда королева поставила локти на стол, и ее рукава опустились вниз.

— Встаньте, мистер Густавсен, — улыбнулась она. — Да, да, вы выглядите так, будто вас сейчас поведут в Тауэр! Отчего такая хмурость?

Энтон натянуто улыбнулся. Смех королевы был заразительным.

— Любой будет волноваться, если его так срочно вызывают, ваше величество.

— Но вы же не любой, мистер Густавсен! Вы у нас — герой! Все мои придворные только и говорят, что о вашей отважной погоне посреди ночи, чтобы спасти леди Розамунду и схватить мерзавцев, которые сговорились против меня.

— На моем месте так сделал бы каждый, ваше величество.

— Каждый?! Что-то сомневаюсь. Многие клянутся в верности до смерти, но мало кто подтверждает своими поступками такие поэтичные слова. — Королева Елизавета задумчиво посмотрела на него. — Я в долгу у вас. Что вы хотите? Деньги? Драгоценности?

Энтон остолбенел. Она предлагает награду? А не может ли она вместо денег и драгоценностей отпустить от себя одну из своих фрейлин? Или королевская щедрость не заходит дальше денег?

Пока он раздумывал, она лукаво улыбнулась, похлопывая по щеке своим длинным тонким пальцем.

— Не-ет! Я знаю, чего вы желаете искренне. Я прочла ваше прошение о поместье Брайони. — Она жестом показала на пергамент, лежащий на столе. — Я также прочитала письма Сесилии Саттон.

— Ваше величество приняли решение? — бесстрастно спросил он.

— В таких делах я не тороплюсь. Поспешность часто заставляет сожалеть о содеянном, в чем часто убеждались мои отец и сестра… Значит, вы предпочли бы это поместье как вашу награду?

— Естественно, ваше величество.

— Хм, естественно! — эхом отозвалась королева. — Но я чувствую, вы не в меньшей степени желаете и другого приза, мистер Густавсен.

Энтон боялся шевельнуться.

— Ваше величество уже были очень великодушной!

— Да, я великодушна. Однако от моего внимания не ускользнуло, что вы очень торопились спасти нашу юную леди Розамунду.

Глаза у Энтона сузились, когда он старался выдержать взгляд королевы.

— Не смею отрицать, что она прелестна, ваше величество.

— Я страшно не люблю, когда мои леди оставляют меня, — ответила она, снова берясь за перо, как бы разрешая ему удалиться. — Мне надо еще подумать на этот счет, мистер Густавсен. Можете идти теперь.

Он поклонился, сдерживая себя от возражения, как чуть раньше в коридоре сдерживался от брани. Пререкания с королевой ни к чему хорошему не приведут в таком рискованном изысканном танце. Он сделал самую высокую ставку в своей жизни: на любовь Розамунды.

Он должен очень тщательно выверить свой ход, иначе, как и в танце вольта, которому его учила Розамунда, он потерпит крах.

Глава 16

Двенадцатая ночь, 5 января

— Ты уверена, что хочешь пойти? — спросила Анна, застегивая жемчужное ожерелье на шее Розамунды. — Ты еще такая бледная.

Розамунда расправила юбку своего белого атласного платья, отороченного мехом песца и украшенного цветами, вышитыми серебряной нитью. Ее лучшее платье, которое она берегла для Двенадцатой ночи.

— Анна, как же я могу пропустить Двенадцатую ночь! И потом, я больше ни минуты не могу оставаться в постели…

Пока она болела, у нее было время подумать. И она думала об Энтоне, о том, что не видела его с того самого ужасного для них дня. Думала о своем будущем и что с ней будет, если она потеряет Энтона навсегда. Сможет ли она забыть все, чему он ее научил? Все, что у них было? Ей думалось, что именно сегодня, в эту Двенадцатую ночь, все должно решиться. Но будет ли то, что произойдет сегодня, желанным началом или — шагом во мрак неопределенности?

Она пощипала себе щеки, чтобы они не были такими бледными. Выглядеть ей сегодня надо абсолютно здоровой!

— Как я?! — спросила она.

— Мило! Как всегда! И даже великолепно! — ответила Анна. — А я как?

— Естественно, красавица! — улыбнулась Розамунда, восхищаясь алым, отороченным собольим мехом, бархатным платьем подруги. — Мэри Хауард в обморок упадет от зависти, когда нас увидит! А лорд Лэнгли влюбится в тебя еще сильней!

— Фу! — хмыкнула Анна. — Не влюблен он в меня вовсе! А если и влюблен, то я его не люблю. Я приглядела мужчину роскошнее здесь, при дворе.

Роскошнее, чем молодой красивый богатый граф, который, очевидно же, без ума от нее?! Розамунде не очень-то поверилось, но препираться с подругой ей не хотелось. Иногда все бывает не таким, как тебе кажется.

— Пора спускаться. И пусть нам все завидуют! Анна засмеялась, и они, взявшись за руки, побежали вниз по лестнице и дальше по коридору к Грейтхоллу. Придворные и гости в роскошных одеждах, сверкающих переливающимися драгоценностями, кружились по залу в беспечном бесконечном хороводе.

Когда Розамунда вошла, все потянулись к ней, охая и ахая по поводу ее приключения. Но среди них не было Энтона, и отца ее не было, которого она не видела с утра, когда они вместе позавтракали. Розамунда улыбалась и болтала, но из-за того, что их не было, и общей неопределенности она нервничала и чувствовала себя несчастной. Ей больше нравилось, когда она знала цель, что будет дальше и как ей себя вести. «Не гожусь я для дворцовой жизни», — огорченно думала она.

С галереи пропели трубы, и в дверях появилась королева — ослепительная, в черном бархатном платье, расшитом золотом, ее рыжие волосы обвивал веночек из золотых цветов. По правую руку шел глава шведской депутации мистер Вернерсен. Завершал процессию Энтон! У Розамунды перехватило дыхание от одного только взгляда на него, таким он был красивым в своем модном светло-коричневом камзоле и… со своей серьгой-топазом в ухе! После всего, что с ними случилось, он выглядел ничуть не хуже, чем раньше. И даже бодрее и веселее, светясь молодостью и жизнерадостностью. Королева поднялась на свое возвышение со шведской депутацией, ее золотой шлейф шуршал за ее спиной.

К Розамунде подошел отец, взял ее за руку, и они вместе наблюдали за королевой.

— Ты сегодня замечательно выглядишь, доченька, — сказал он улыбаясь. — Прямо как твоя мама, когда была на приемах при дворе!

— Ты тоже замечательно выглядишь, папа, — ответила она, оценивая взглядом его одеяние из фиолетового бархата и черного атласа. — Я давно не видела, чтобы ты так красиво одевался.

Он засмеялся:

— В доме нет нужды наряжаться. Будем надеяться, что скоро мы вернемся домой, будем сидеть у собственного огня. А для этого я уже стар.

Королева подняла руку, и в зале установилась тишина.

— Милости прошу на празднование Двенадцатой ночи! За стенами зала холодно, а у нас тут тепло, прекрасная еда и лучшие из друзей.

По залу прокатились аплодисменты, а когда они стихли, королева продолжила.

— Кто-то из друзей останется с нами, — сказала она, улыбнувшись Лестеру, которому не надо будет после праздника уезжать в Эдинбург. — Но мы должны сказать наше сердечное «в добрый путь» другим: Мистер Вернерсен и его шведская свита вернутся к королю Эрику, неся ему нашу вечную дружбу. И мистер фон Зветкович возвращается в Вену. Боюсь, наш двор скоро опустеет.

Розамунда в ярости взглянула на Энтона, который стоял за плечом королевы. Шведы отбывали так скоро?! И у них совсем не останется времени, чтобы осуществить свои планы! Очень мало времени, чтобы она убедила своего отца в том, в чем она последнее время была уверена: она готова сделать все ради своей любви!

— Один из новых наших друзей, — продолжила королева, — останется с нами. Во всяком случае, мы на это надеемся. В благодарность за то, что он сделал, чтобы спасти нас от мерзкой козни, отвратительной интриги, и в память долгой службы его деда моему отцу я жалую мистеру Энтону Густавсену право владения поместьем Брайони, с титулом баронета.

Она полуобернулась, протягивая руку к Энтону:

— Прошу вас, сэр Энтон.

Он встал на колени, и она положила свою, всю в драгоценностях, руку на его черноволосую голову.

— Ваше величество! — воскликнул он. — Примите мою глубочайшую благодарность!

— Вы заслужили это, сэр Энтон. Ваша семья долго служила моей и сейчас продолжает служить, поскольку миссис Сесилия отправляется с нашим поручением в Эдинбург, с нашими поздравлениями моей кузине. Надеюсь, я смогу положиться на вас и будущем!

— Я ваш слуга, ваше величество. Розамунда от внезапной радости чуть громко не рассмеялась, захлопнув себе ладошкой рот. Энтон получил свое поместье и титул! И положение в Англии! Но что все это значило для нее? Для них?!

— Нам, кажется, что вы нам кое-что должны, не так ли? — улыбнулась королева, показывая Энтону, чтобы он встал с колен. — Не было ли у нас пари, касающегося танцев?

Энтон тоже улыбнулся:

— Вы, как всегда, правы, ваше величество!

— Тогда мы должны определить победителя. Леди Розамунда Рамси, выйдите к нам!

Толпа расступилась, позволяя Розамунде пройти. У нее перехватило дыхание. Она шла медленно, осторожно к пьедесталу королевы, присев в глубоком реверансе.

— Ваше величество?!

— Леди Розамунда вы достаточно оправились, чтобы станцевать для нас?!

— Надеюсь, что да, ваше величество, благодаря вашим замечательным докторам.

— И вы полагаете, ваш ученик готов к экзамену?

Розамунда осмелилась украдкой взглянуть на Энтона.

— Мы можем только надеяться, ваше величество.

— Играть вольта! — приказала королева музыкантам.

Энтон подошел к Розамунде, взял ее руку, низко поклонился и поцеловал.

— Вы хорошо выглядите, миледи, — пробормотал он.

— Я и чувствую себя хорошо, — ответила она. — Теперь хорошо!

— Мы сможем произвести на королеву впечатление нашим танцем или слишком часто отвлекались от наших уроков?!

— А вам надо произвести на нее впечатление? — поддразнила Розамунда. — Вам еще не хватило призов?

— Еще одного, думаю. — Он повел ее в центр зала.

Розамунда крепко держалась за руку Энтона, когда они становились в первое па танца, смеясь, будто она была спокойной и счастливой, хотя внутри все дрожало от страха. Ей очень хотелось, чтобы у них все получилось хорошо перед ее отцом и королевой, чтобы показать, что они с Энтоном могут быть одним целым!

Заиграла музыка, прекрасная мелодия, но быстрее, чем они привыкли. Розамунда сжала его руку, и они начали танец: правой, левой, правой, левой и прыжок. К ее радости, каденция получилась безукоризненной! А потом они танцевали фантастически, как в волшебном сне, чувствуя друг друга и не ощущая окружения.

Толпа бурно восторгалась. Энтон в очередном па поднял ее высоко, затем опустил и крутанул — раз, другой, и она засмеялась от охватившего ее восторга. Энтон крутанул ее последний раз, и она снова засмеялась от восторга. Их танец был великолепен, блестящий каждым своим па.

— Я сделал все как надо, госпожа учительница?! — прошептал он.

— Вы замечательный ученик! — ответила она. Они смотрели друг на друга, им казалось, что они остались одни, только вдвоем в этом мире! Все опасения, тревоги растаяли!

Но они были не одни. Королева Елизавета зааплодировала, подзывая их снова к себе.

— Очень хорошо, сэр Энтон. Думаю, вам теперь придется признать, что танцевать могут все.

— Да, ваше величество. Если уж я смог, то сможет каждый… При хорошем учителе.

— Тогда вы должны вознаградить леди Розамунду, — засмеялась королева. — Не таким ли было условие нашего пари?!

— Я дам леди Розамунде все, что в моей власти! — выдохнул он.

— Да-а? Тогда у нас есть предложение, в котором нам понадобится помощь замечательного отца леди! — улыбнулась, как показалось Розамунде, лукаво королева. — Женитесь на леди Розамунде и сделайте ее хозяйкой вашего нового поместья… Вы довольны?!

Розамунда сдавила пальцы Энтона. Это не могло быть реальностью! Ей только что дали все, о чем она мечтала, на что так пылко надеялась.

Розамунда посмотрела на отца, он улыбался ей. Она повернулась к Энтону и увидела, как светятся радостью его черные глаза.

— Я счастлив безмерно, ваше величество, — ответил он.

— А вы, леди Розамунда? — спросила так же лукаво, подумалось Розамунде, королева. — Принимаете ли вы это как приз за выигранное пари!

— Принимаю, ваше величество, — прошептала она, уверенная, что все это происходит во сне. — От всего сердца!

— Ах! Как же я не люблю терять общество моих леди! Но свадьба — это хороший повод для праздника. Всем танцевать! Мистер Вернерсен, будьте моим партнером. — Королева протянула руку к склонившемуся в поклоне шведу. — Не каждый день нас ожидает бракосочетание!

Розамунда с Энтоном присоединились к танцующим. Они кружились и прыгали, пока не оказались близко к выходу и не выскользнули за двери. Укрытые в тени, они наконец-то остались одни!

— Это все правда?! — шептала она, держа его крепко-крепко за руки, потому что боялась, что он исчезнет. Только не сейчас, когда они так близко от исполнения их мечты. — Мы можем пожениться и жить в своем доме в Англии?!

— Кажется, все так, — смеясь, ответил он. — Но ты пойдешь за меня замуж после всего, через что мы прошли? После моего дурацкого поведения, когда я позволил тебе уйти? Будешь ли ты довольна жизнью, как леди Густавсен, вдали от блеска придворной жизни?

— Я буду самой счастливой женщиной на всей земле! — воскликнула Розамунда. — Мне нужна только твоя любовь, Энтон!

— Я люблю тебя, моя дорогая! Навсегда! — Он снял свое золотое с рубином кольцо и надел на ее палец. — Хотя ты еще не научилась кататься на коньках, но я уверен, что оно принадлежит тебе, и только тебе!

Розамунда положила ладонь на его прекрасный камзол, любуясь своим новым кольцом.

— А твое сердце? — поддразнила она.

— Оно принадлежит тебе! С первого мгновения, как я увидел тебя, оно сразу принадлежало тебе. — Он смотрел на нее сверху вниз, лицо его было серьезным и торжественным, как никогда.

— А мое принадлежит тебе! Навсегда.

Под музыку Двенадцатой ночи и под обещания наступившего Нового года они целовались, крепко обняв друг друга и зная, что это действительно навсегда!

Эпилог

Поместье Брайони, день Рождества Христова, 1565 год

— Видишь, что это, Бесс? — прошептала Розамунда.

Она легонько качнула, свежую поцелуеву ветвь над детской колыбелькой и засмеялась от счастья, когда крохотная Бесс потянулась к ней пухленькой ручкой. Розамунда поцеловала малюсенькие розовые пальчики дочери, восхищаясь их совершенством, а Бесс смеялась, брыкая ножками под своим длинным платьицем.

— Ты знаешь, это Рождество, моя дорогая! — говорила Розамунда, покачивая ветвью перед зачарованным взглядом дочурки. Глазки у малышки были черненькими, как у ее отца, а совершенную маленькую головку покрывал пушок светло-серебристых волос. — Год назад, на самое в моей жизни холодное Рождество, я встретила твоего папу. А теперь, в этом году, у меня есть ты. — «И мое сердце переполняет счастье», — подумала Розамунда. — Рождество — самое замечательное время года!

— От всего сердца с этим согласен! — раздался голос Энтона, который стремительно входил в зал.

За ним ворвались холод, свежесть зелени и запахи зимнего дня. Он все еще был в сапогах для верховой езды. Пока он целовал ее, Розамунда не обращала внимания на грязь, которую он внес на сапогах.

— Как поживают мои леди в этот чудный день?! — воскликнул он, нежно касаясь ручки малышки. Ее пальцы крепко ухватились за его палец, и она заворковала.

— Чудесно! Надеюсь, твоя охота удачна! — ответила Розамунда, глядя восторженными глазами на мужа и дочь — самую большую любовь своей жизни.

— Да! И мы завтра устроим пир в честь твоих родителей!

— Этого им не надо. Они просто хотят увидеть Бесс!

— Надеюсь, ты сказала им, что она самый чудесный ребенок во всем мире!

— В каждом письме пишу им об этом, как только она родилась. Мама пишет, что меньшего она от своей внучки и не ожидала, а отец говорит, что мы должны обручить ее, по меньшей мере, с герцогом!

Энтон расхохотался:

— Может, подождем с обручением, пока она начнет ходить?!

Розамунда подоткнула вокруг Бесс подбитое мехом одеяло и положила ей игрушечного ягненка.

— Я видела, сегодня было письмо от Сесилии. Мы увидим ее на праздник? Она уже давно уехала с поручением королевы.

Энтон покачал головой:

— Кузина пишет, что еще не закончила дела в Шотландии. Может быть, на следующий год.

— И тогда за нашим столом будут все! А сейчас мы должны сделать все, чтобы первое Рождество нашей Бесс было незабываемым!

— Также как и наше! — улыбнулся он, сжимая ее в объятиях и целуя долгим страстным поцелуем.

Даже спустя год после их свадьбы его поцелуй возбуждал ее так сильно, что холодный день ей казался жарким, как в июле. Она обнимала его, прижимаясь к нему всем телом, в то время как их малышка ворковала и смеялась.

— О, мой дорогой! Мой любимый! Никогда не может быть Рождества прекраснее, чем это!

Примечания

1

Двенадцатая ночь — последний день рождественских Святок. (Примеч. пер.)

Content

Аманда Маккейб
Зимняя королева

Глава 1

Глава 2

Глава 3

Глава 4

Глава 5

Глава 6

Глава 7

Глава 8

Глава 9

Глава 10

Глава 11

Глава 12

Глава 13

Глава 14

Глава 15

Глава 16

Эпилог

Примечания