Сергей Герасимов

Искусство разжигать костры

Артур Белолобов умел правильно мыслить. Однажды ему в руки попала книжка с самодовольным названием: «Учись правильно мыслить». Артур прочел книгу, царапая поля карандашными птичками. Книжка была не только самодовольна, но и самовлюблена; она грешила жирным шрифтом, выкрикивала в ненужных местах, а в нужных бубнила; те места, где вообще не было смысла, обильно посыпала буковками, длинные фразы шелестели хвостиками и обижались, если Артур не ставил возле них птичек. Артур принял правильное решение: отдал книгу сестре Аленке, чтобы та училась мыслить. Сестре Аленке было тогда девять лет, и она читала все подряд, не брезгуя и материалами партконференций. Материалы были похожи друг на друга как братики-погодки, и на каждом седьмом чернела чертова метка. Но Аленке было все равно. Аленка вечно подворачивала ноги, спотыкалась, ушибалась, все ломала, рвала и роняла, росла бестолковой, симпатичной и довольной жизнью. Замуж выскочила в шестнадцать, уехала на восток и сгинула навсегда в бескрайних восточных землях. «Для девочки несложно стать взрослой», – сказал тогда отец.

Артур Белолобов любил книги. Любимейшим его занятием было взобраться со свечой на чердак, полный пыли, стружек, усохшего до каменности шиповника и желтой газетной трухи, и перебирать старые томики, почти распадающиеся в пальцах – томики с оторванными корешками, совсем без обложек или с приложенными картонками. Он перекладывал книги так и этак, а свеча таяла, ярчала, вечер наливался темнотой, огневые лучики тянулись и дотягивались до самых потаенных деталей чердачной анатомии. Сквозь синее окно вздрагивала звезда, вечер креп, набирал силу, акация у ворот желто светилась, облитая теплым светом из окна.

Ощупав пальцами каждую книжку, Артур брал первую попавшуюся и начинал читать.

Гасла звезда за окном, исчезало окно и дом, время засыпало, ненужное, память, как заброшенное поле, зарастала густым бурьяном, со страниц сходили люди и начинали жить своей альтернативной жизнью, более настоящей, чем настоящая. В доме отца плохих книг не держали – Артур долго был уверен, что плохих книг не бывает вовсе, тень этой уверенности скользила за ним всю жизнь. По улице ходили люди, смеялись, пели песни, запрокидывали головы в звездопады, целовались, прижимались, ругались и буянили, чтобы было о чем вспомнить в мутном будущем, а Артур Белолобов сидел у свечи и становился мудрее с каждой прочитанной страницей.

Мудрость его была не от мира сего. Никто из друзей Артура (а друзей он имел несколько) не назвал бы его умным или хотя бы знающим. Все знания, выходящие из книг, входили в его большую голову и проницали ее, как луч проницает стекло, и уходили, рассеивались, оплодотворяя пустыню мироздания. В голове не застревало ничего конкретного, ничего такого, о чем можно поговорить, что можно рассказать, чем можно похвалиться, над чем помолчать. «О чем была книжка?» – спрашивали его. «Не знаю. Обо всем», – отвечал он рассеяно с широкой улыбкой широкого рта. «Ну, а чем закончилось?» «Хорошо закончилось». «Поженились, что ли?»

«Нет, умер он.» «А что ж хорошего?» Но не мог Артур объяснить, что хорошего в том, что умирает герой, такой хороший, такой живой. Раз убил его автор, значит так нужно, значит, так и хорошо. Хотя не был Артур умен, хоть и не знал он ничего толком, а в делах житейских вовсе не разбирался, друзья ценили его совет.

Имел Артур Белолобов свойство: все его советы оказывались правильными.

Та самая молодежь, что выплывала вечерами на улицы и запрокидывала лица к звездным потокам, а потом опускала к граненым рюмкам, та самая, что познала все на свете, а в делах ежедневной нормальной жизни съела даже не собаку, а черт знает что пострашнее собаки, она же шла за советом к Артуру, когда становилось тяжко.

Друзья редко заходили в гости к Артуру просто так и сами – обычно приводили с собою незнакомого потного юношу, или столь же незнакомого, но бородавчатого, встречались юноши широкие и неповоротливые, как полуожившие камни, а встречались юркие, как ящерки на горячих углях. Приводили и девушек, все больше русых и длинноволосых; девушки запирались с Артуром на веранде, задергивали занавесочки и начинали свои горькие повести. От вида грустных девушек у Артура щипало в глазах и хотелось полюбить всех людей сразу и сразу всем рассказать о своей любви. Его любовь была большая, как в книжках, она могла бы свернуть горы или сделать еще что-нибудь равно бесполезное. И всем девушкам Артур давал дельные советы. Не сразу, подумав, пощипав губу или корешки волос. Некоторые девушки даже целовали его, в щеку, из благодарности. От поцелуев Артур смущался и переступал ногами. Значит, не пропадала зря книжная премудрость.

Сам Артур Белолобов был близорук, некрасив, рыж и имел мелкие пятна по всему лбу. Очень рано у него наметилась плешь. Было в нем что-то особенное, такое, что всегда выделяет человека из многих человеков. Раз поговорив с ним, уже трудно было его забыть. Артур редко стриг ногти, ходил в собственноручно наглаженной рубашке, был совершенно неспособен ни к какому спорту, хотя силу и резкость в руках имел. Однажды Артур влюбился.

А произошло это так. Незнакомая девушка лет двадцати подошла к фонтанчику в сквере и наклонилась, чтобы напиться; придержала волосы рукой. Волосы были темными, средней длины; нос вздернут и широковат в ноздрях; большие глаза, широкие щечки, очень плавный овал лица; Артур зажмурился и глубоко вдохнул – кто-то вставил ключ, легко повернул, и сердце, мелодично звякнув, распахнулось.

Девушка выпила воды и пошла вдоль улицы, Артур пошел за ней. Он шел на порядочном расстоянии, чтобы не быть замеченным; прохожие сталкивались с ним, но он не видел прохожих; машины притормаживали, уступая дорогу; столбы, урны, перильца и всяческие иные рогатки, обильно растущие поперек улицы, отходили в сторону; даже открытый канализационный люк по улице Социалистической как-то сам собой закрылся и не позволил Артуру в себя упасть. Вещи любили Артура. Девушка дошла до набережной, обошла длинный блестящий витринами девятиэтажный дом, зашла в этот дом с изнанки. Только тогда Артур Белолобов очнулся и понял, что девушка живет по-соседству с ним, совсем по-соседству. Подумав, Артур решил, что это знак судьбы.

За два следующих дня он успел выяснить, что девушку зовут Леной и ее фамилия начинается с буквы Л; он узнал, на каком этаже живет ненаглядная и по каким улицам обычно ходит; он достал самый лучший фотоаппарат и сфотографировал Лену Л. с большого расстояния. На фотографии был видел лишь темный очерк далекой фигуры, одной среди многих. Фигура была похожа на закорючку, но эта закорючка наполняла Артура таким трепетом, что оконные стекла начинали вибрировать с трепетом в резонанс, свеча загоралась сама собою, а на стенах выступали огненные письмена с именем любимой. Артур откладывал фотографию в сторону, не в силах глядеть на нее дольше, чем несколько секунд, и брался за книги. А книги говорили только одно: это настоящее, настоящее, настоящее.

Это почти так же красиво как в нас, в книгах.

Артур Белолобов умел не только давать правильные советы, но и получать их.

Он никогда не советовался с друзьями, с отцом или иными мудрыми родственниками.

Он советовался лишь с книгами – ведь книги мудрее любого человека. На большинство фактов жизни Артур привычно закрывал глаза; факты как-то теряли от этого уверенный тон, извинялись и уходили. Со временем факты стали навещать Артура все реже и реже. Когда же жизнь ставила Артура перед таким фактом, на который нельзя закрыть глаза, он осматривал факт со всех сторон, отходил в сторону, садился и начинал читать. Читал Артур до тех пор, пока не находил в книге верного совета. Книги никогда не врали – человек может соврать или ошибиться, случай может неожиданно подставить ножку или руку для опоры, никогда не угадаешь заранее, но книги – они вечны, неизменчивы и абсолютны.

В те дни и ночи Артур читал больше обычного. Днями он устраивался на диване, в спальне, и читал новые книги – из тех, что плотно стоят глянцевыми рядами за стеклом. Ночи он проводил на чердаке, спускаясь лишь под утро. Отец его, очень пожилой и больной человек, также умевший мыслить правильно, определил, что Артур влюбился. Определил, но вмешиваться не стал.

Все книги давали один итот же совет: знакомиться.

Но познакомиться было немыслимо. Если даже от взгляда на фотографию с закорючкой зеленеет в глазах, как от взгляда на солнце, а от звука ее голоса любые постороние звуки разбиваются, как стеклянные, то что же произойдет, если просто подойти к ней и сказать: «Меня зовут Артур, я хочу познакомиться»?

Может быть, разверзнется земля, или смерч опустится с неба, или зазвонят колокола во всех мертвых городских колокольнях? Несмотря на свое материалистическое мировоззрение, Артур не отвергал таких возможностей. А в пришествии смерча, хотя бы символического, он был уверен. Поэтому он не сразу последовал советам книг, а выбрал компромисс.

По пути домой из ВУЗа с неинтересным названием Лена Л. обычно проходила через сквер и останавливалась у фонтанчика. Фонтанчик стоял чуть сбоку от аллеи; на аллее располагались шесть скамеек, часто лакируемых, в дневную жару обычно пустых. В самом конце аллеи рос дуб, огражденный заборчиком. Надпись на дубе гнусно лгала, что высота растения равняется сорока трем метрам – на самом деле дуб сто лет назад потерял гордую вершину и с тех пор становился ниже и ниже; теперь это был расколотый кусок ствола с несколькими ветвями. Артур Белолобов решил встать у дуба и смотреть на фонтанчик. Когда Лена Л. напьется, она поднимет голову и встретит светлый взгляд незнакомца. Если она посмотрит внимательно, значит, у Артура есть шанс.

Лена Л. подняла голову, встретила взляд незнамомца, отвернулась и пошла прочь. Артур чувствовал себя так, словно в нем прожгли сквозную дыру, примерно между сердцем и желудком. Неверно, что любовь волнует сердце – Артур чувствовал эпицентр любви пониже сердца: там, где никаких известных ему органов не было.

Случай был столь ужасен и столь сладостен, что Артур решил не знакомиться и никогда больше не видеть Лену Л. – ведь большего счастья, чем этот взгляд, в жизни быть не могло.

В этот вечер он не выдержал и попробовал поговорить с другом о своих переживаниях и чуть было не заплакал – от жалости. Друг не понял его, друг никогда не знал такого чувства и свято не верил, что один взгляд может напитать счастьем целую жизнь. Друг тоже советовал знакомиться и обещал, что дурь быстро пройдет и все будет нормально. Но Артур не хотел нормально.

– Но как ты не понимаешь? – спрашивал Артур воображаемого друга (он только сейчас заметил, что говорит сам с собой).

Увы, даже воображаемый друг не мог его понять.

Артур попробовал объяснить еще раз. Ведь такого больше никогда не будет.

Так обжигает только первый взгляд. Потом будут другие взгляды – все проще, все понятнее, все дальше от первого – как мячик, поскакавший по ступенькам вниз.

После взгляда будет прикосновение; первое – такое же жгучее, как первый взгляд; остальные тоже поскачут по ступенькам. Потом, наверное, будет первая ночь, потом все остальные, не такие настоящие. Но ни первое прикосновение, ни первая ночь не смогут дать большего, чем я получил сегодня. Тогда зачем же разбавлять счастье?

Ни прикосновений, ни ночей в жизни Артура пока не было, но теорию он знал неплохо и даже умел делать глубокие обобщения.

– Еще никто не бросал женщину из-за того, что слишком сильно ее любит, – сказал воображаемый друг.

– А может быть, и бросал, – ответил Артур.

– Ты так говоришь только потому, что боишься к ней подойти.

– Боюсь, – согласился Артур. Он умел быть честен, беседуя с собой.

– Если ты любишь ее так сильно, то она будет счастлива с тобой. Она еще сама не знает, как ей повезло. Ты не имешь права мешать ей быть счастливой.

Поэтому иди и знакомься, – сказал воображаемый друг.

– Завтра, – ответил Артур.

Когда настало завтра, Артур вошел в здание ВУЗа с неинтересным названием.

– Студенческий билет? – спросил дежурный.

– Нету, – сказал Артур обрадованно и приготовился уходить.

– Ладно, иди так, – сказал дежурный и Артур вошел. Внутри были три лестницы: направо, налево и прямо. Совсем как в сказке. Лестница справа была увешана портретами ученых; лестница слева – портретами деятелей; лестница прямо – высказываниями тех же деятелей. Артур выбрал правую лестницу, как самую честную. Одно правило, которое он узнал из книг: из всех дорог выбирай ту, которая честнее. Он поднялся на шестой этаж, уперся в надпись: «только по пропускам», и спустился на четвертый. На четвертом было несколько открытых дверей; он вошел и сел за передней партой; комнатка была пуста и убога.

Время шло, ничего не происходило, от страшного душевного напряжения Артур начал засыпать. Он положил голову на руки и увидел куб, вписанный в цилиндр.

«Ночью надо было спать», – сказал куб. «Ночью я не мог», – ответил Артур и был подброшен звонком. Звонок гремел секунд тридцать. Артур чувствовал, как его натянутые нервы лопаются один за другим. Когда целых нервов не осталось, звонок умолк.

– Можно? – спросила Лена Л., улыбнулась и вошла.

За ней вошел высокий молодой человек с туманным пятном вместо лица. Сейчас Артур Белолобов мог видеть только единственное лицо.

– Здесь уже сидят, – заметил туманный молодой человек.

– Простите, вы не могли бы выйти, – утвердительно обратилась Лена Л. к Артуру, – нам нужно поговорить наедине. Пожалуйста.

Она оперлась на ту же парту, за которой сидел Артур. По парте пошли волны и оранжевые потоки внутреннего тепла. Парта вздрогнула, оживая, умно взглянула на Артура, все поняла, оторвалась от зашарканного паркета и поплыла в сторону окна, намереваясь улететь на свободу и унести влюбленных от заплесневелой обыденности.

– Пожалуйста? – повторила Лена Л. и парта вернулась на свое место.

Артур встал и вышел. Дверь закрылась за ним. Я все-таки однажды разговаривал с ней, – утешил он себя. – Не всякому ведь выпадает такое счастье.

Прийдя домой, Артур сьел курицу, выспался и взялся за книги. Когда хотелось спать, он стучал себя карандашом по лбу – глаза открывались. Когда хотелось есть, он вспоминал о героических моряках, которых унесла изрядно плавучая льдина – и есть уже не хотелось. Когда хотелось пить, он делал глоток или два из той бутылочки, из которой поливают колючку по имени Рождественник. Первой книгой, которая попалась ему под руку, была «Исповедь. Вступление к ненапечатанному сочинению.». Последней оказался «Дон Кихот». И книги дали совет.

Все последующие быстролетящие годы Артур Белолобов был привычно счастлив.

Он научился находить счастье в мелочах: например, в том, что с утра светит солнце, или в том, что идет снег. Иногда он был счастлив от того, что не опоздал на работу, иногда – от того, что подмел комнату, иногда от того, что он живет, а жить хорошо. Когда сестра Аленка наглоталась отравы, он сделал все, что мог, а потом порадовался: могло быть и хуже, но обошлось. Когда шестнадцатилетнюю Аленку чужой взрослый мужик увез на восток, Артур порадовался, что Аленка пообещала писать. Аленка написала только одно письмо, перед тем, как пропасть окончательно. Письмо заканчивалось словами: «Я теперь стала совсем серьезная, книг не читаю, рожать буду в январе, зря травилась – замужем можно жить.»

Примерно раз или два за год Артур встречал на улице Лену Л. Он опускал глаза и проходил мимо. Он никогда не сомневался в правильности решения, подсказанного Дон Кихотом. Женщина должна быть с тем, кого она любит. А раз Лена Л. любила высокого парня с туманным лицом, то пусть ее любовь освещает ей жизненный путь – примерно такими выражениями Артур затыкал рот воображаемому другу, если тому хотелось поговорить.

А годы шли. Отца не стало, матери не было давно. Иногда появлялись дальние родственники, иногда жили в соседней комнате по нескольку месяцев, иногда пропадали снова. Родственники Артура были людьми деревенскими, а в город приезжали подлечиться. В деревнях с медициной не очень.

Из всех вещей Артур любил лишь книги; из всех людей – только Лену Л. Лену Л. он благородно отдал другому, зато книги остались с ним. Теперь Артур работал в районной библиотеке. Библиотека состояла из трех громадных комнат: зала свободного доступа, книгохранилища и читального зала. Была еще одна маленькая комната, где редкие посетители снимали и вешали на крючки верхнюю одежду. Артур всегда приходил на работу вовремя, к восьми утра, и всегда задерживался до поздней ночи. В пухлом кожаном портфеле он носил фонарик и сменные батарейки: когда начинало темнеть, он запирал все двери, обходил залы, где пахло умными книгами, потом ставил фонарик на стол, включал и удалялся в темноту между стеллажами. Стеллажи стояли в шесть рядов, сквозь них просвечивалась вечерняя улица с ее собственной нереальной мигающей жизнью; Артур брал любую из книг, наугад, и возвращался к столу с ожидающим фонариком. Так проходили осени и зимы, так проходили весны и лишь на летние отпуска Артур уезжал в деревню и копал там землю лопатой – это занятие он любил так же, как сто лет назад Толстой любил косьбу. Артур не ощущал лет и не понимал времени, большего, чем дни и часы. В его комнате не было календаря, а зарплату он всегда получал с опозданием. Иногда он смотрел на себя в зеркало и силился понять, почему так изменилось его лицо, если его душа не изменилась; почему он стал шире, тверже во взгляде и в скулах, почему волосы ушли со лба, оставив лишь блестящую пятнистую шкурку. Но есть вещи, недоступные уму. Кто это глядит в глаза из светлого прямоугольника, украшенного ежедневными праздными мухами и плохопротертого прошлогодней тряпкой?

Годы летели счастиво и оцепенело. Иногда Артуром интересовалось военное ведомство, хватало и отпускало. Ведомство обычно хватало кусок больший, чем могло проглотить; так волк режет всех барашков подряд, хотя и одного не сьест.

Ведомство старалось не корысти ради, а лишь хотело показать, что оно существует и бдит. Иногда понимающие люди советовали Артуру вступить в Партию, в ту, которая с большой буквы. Иногда советовали куда-нибудь поступить и устроить себе карьеру. Иногда, а впрочем, часто напарницы Артура (все поголовно – женского пола) выскакивали замуж и библиотека находила новых на их место. Артур даже не старался запоминать имен. Все бабочки вели себя одинаково: вначале присматривались к обстановке, потом начинали наводить свои порядки (благо, Артур не препятствовал), потом нападали на Артура, упрекая его за нерадивость и укоряя собственным лучезарным примером, потом находили себе мужчину и всякие громкие слова выветривались из их маленьких головок. Артур иногда думал о том, что хорошо бы найти на их место старую-старую деву, не дряхлую, а всего лишь морщинистую, любящую книги и себя среди книг – такую, на которую не польстится уже ни один мужчина. Вот с такой можно было бы работать. Мужчины представлялись Артуру ржавчиной, которая разъедает блестящие новенькие детальки нужнейшего механизма, двигающего культуру.

Артур свое дело любил и умел делать. Он знал свои книги так, как некоторые пасечники знают своих пчел – и даже называют их по именам. Он знал, что у каждой книги есть свой характер и своя судьба. Бывали интересные книги, обреченные стоять на полках только потому, что незамечены сразу. Например, такой была «Дочь Монтесумы», в единственном экземпляре, так и не потерявшая невинности, хотя Артур сватал ее доброй сотне читателей. Бывали скучнейшие книги, которые умело обманывали читателей, притворяясь глубокомысленными.

Бывали книги легкого поведения – нарядные и пестрые, захватанные жадными руками, быстро стареющие. Бывали книги чопорные и глядящие надменно – такие редко находили почитателей, зато если находили, то настоящих. Бывали книги простенькие и прилипчивые – они мечтали найти хотя бы одного поклонника и полностью ему отдать себя, и находили, и отдавали – поклонник брал книгу регулярно, три раза в год, а оставшееся тоскливое время такие книги коротали, глядя в темное окно и вспоминая нежные руки, переворачивавшие податливую страницу. Бывали книги кокетливые – они привлекали обложкой и отталкивали первыми же страницамии, а потом снова привлекали, и так без конца. Самой кокетливой книгой был сборник приключенческих рассказов «Нить удачи». Каждый второй рассказ в этом сборнике был нечитаем. «Нить удачи» доигралась в конце концов: ей оторвали обложку и залили страницы чернилами, и поделом.

Ко всем книгам Артур относился по-разному, понимая и ценя их индивидуальность. Книги тоже относились к Артуру каждая по-своему. Были противные книжки с крикливыми обложками, которые вечно стремились попасть на глаза и выкрикнуть что-нибудь неприятное. Были спокойные книги, которые ровно любили Артура и всегда оказывались под рукой – стоило только пожелать. Были книги пугливые, которые вечно забивались в щель между другими книгами, да так, что и не вытащишь. Были хорошие книги, не терпевшие фамильярности – с ними Артур дружил на расстоянии, переглядываясь в трудные моменты жизни и очень редко открывая; такие книги обычно открывались на неожиданной странице и первой же своей фразой давали добрый дружеский совет. А была книга, предвещающая жизненные бури и перемены – тот самый «Дон Кихот», который посоветовал отказаться от Лены Л.

Читатели тоже были разными. Артур замечал только тех читателей, которые наведывались постоянно. Все они были странными людьми. Например, чаще всего в читальном зале сидела женщина, читавшая беллетристику и конспектирующая ее шифром. Шифр состоял из печатных греческих букв и геометрических символов.

Больше всего книг на дом брал не менее странный человек, который зимой и летом ходил в меховой ушанке с опущенными ушами. За все годы, которые Артур знал его, ушанка осталась той же, только очень облезла, потому что была из крашенного кролика. Человек в шапке всегда говорил громко, как глухой, но прекрасно слышал даже тихий шепот. Был еще старый развратник, который приходил за глянцевыми журналами мод и подкатывал к каждой новенькой бабочке. Но бабочки знали себе цену и не соблазнялись. Развратник так к этому привык, что потерял дар обольстительной речи, когда одна из бабочек соблазнилась. Было много студенток, которые ходили парами и всегда одна половина пары поучала вторую половину.

Вторая половина иногда даже плакала, слушая поучения. Все эти люди были похожи на больших детей – разного возраста и ума, но все же детей. И плакали, и хитрили, и прятались, и развлекали себя они совсем по-детски.

Бывали и юноши со взглядом горящим, искавшие свой жизненный путь. Таким Артур помогал охотнее всего. Он советовал и его советы всегда оказывались правильными. Один из юношей, по фамилии Пусенко, оказался особенно понятлив.

Пусенко был очень худ, имел светлые усы и бородку, отчего напоминал Христа.

Взгляд его был мягок и ласков. Пусенко любил сидеть, положив ногу на ногу, при этом его худые ноги казались тряпичными, как у куклы. Носки он носил белые, но не всегда чистые. На указательном пальце имел завязанную колечком зеленую нитку. О назначении нитки Артур не спрашивал, из уважения к чужой тайне.

Пусенко заходил в библиотеку нерегулярно, но часто. Он охотно беседовал с Артуром, несколько раз за день выходил по делам, возвращался, спрашивал совершенно неожиданные книги, например, книги по истории Бомбея. Артур помогал ему, как мог. Артур к тому времени достиг той точки библиотечного мастерства, после которой оно превращается в искусство. В беседах с Пусенко он изливал душу, говорил о наболевшем самыми правильными словами и видел в нем возможного продолжателя своего дела. Каждый мастер должен оставить после себя ученика – такого, который сможет превзойти мастера.

Однажды военное ведомство еще раз напомнило о себе повесткой. В повестке предлагалось прийти в военкомат и принять добровольную присягу на верность новой родине. Как оказалось, старая родина была не той, а вот теперь, наконец, нашли правильную – и все сознательные люди будут добровольно новой родине присягать.

Артур выбросил повестку, но два дня спустя был навещен пожилым человеком в форме подполковника.

– Но ведь это же добровольно? – удивился Артур.

– Конечно.

– Тогда какие же могут быть ко мне претензии?

– Скажите, вы честный человек? – спросил подполковник.

– Никто не может сказать этого о себе, – ответил Артур, – но я стараюсь.

Он взял в руки книжку и начал листать. Это обычно успокаивало. Книжка оказалась «Дон Кихотом».

– Если вы честный человек, вы должны присягнуть.

У ведомства было свое, функциональное представление о честности.

– При чем здесь честность? – удивился Артур.

– Какое у вас образование?

– Среднее.

– Вот видите, Родина вас десять лет бесплатно учила, а потом еще много лет платила зарплату. Теперь пришло время отдавать долг.

– Я нечестный человек и долг отдавать не хочу, – сказал Артур. – Вы же сами настаиваете на добровольности.

– Никто вас не принуждает, – сказал подполковник, – но, если вы не присягнете, с вами могут произойти разные неприятности. Вам нравится ваша работа?

– Очень.

– Вы можете ее потерять. Вас призовут в армию, там вам все равно придется присягнуть.

– Но я же не того возраста?

– Вас призовут на сборы.

– Это ненадолго?

– Ненадолго, но может затянуться. Знаете, какая иногда бывает волокита.

За те годы, которые вам придется прослужить, на ваше место найдут нового человека. И мало ли что еще случится? Что это вы книжку теребите? Мы вас быстро избавим от вредных привычек; вы быстро станете человеком и достойным гражданином.

Артур отложил книгу.

– Ну что? – поинтересовался подполковник. Я вижу, что у вас в доме много книг. Даже библия есть. В армии нужны грамотные люди. Вы читали Библию? Я, признаюсь, не успел прочесть. Указание поступило совсем недавно. Раньше нам не разрешали. Великая книга, великая. Значит, завтра, к трем часам ждем вас в райвоенкомате. Не задерживайтесь. А вот сборника уставов у вас нет. Я вам оставлю, а вы распишитесь в ведомости.

Артур взял библию, развернул наугад и прочел:

А кто неправо поступит, тот получит по своей неправде.

– А я вам что говорю? – обрадовался подполковник, – за неправильные поступки мы по головке не погладим.

Весь вечер, всю ночь и все следующее утро Артур читал. Единственный раз в жизни он не пришел на работу вовремя. В половине третьего он закрыл книгу, взял в руки сборник уставов и, не открывая, отнес его и бросил в мусоропровод.

Сборник уставов тяжело загрохотал, проваливаясь. Судя по звуку, застрял на четвертом этаже.

В библиотеке было много народу. Очередная бабочка сделала Артуру выговор и люди согласно шумнули. Кому же приятно стоять в очереди. После четырех народу стало меньше и бабочка упорхнула. Работа продолжалась. Страшные люди в зеленой форме еще не пришли с кандалами. Иногда появлялось лицо христоподобного Пусенко и снова исчезало. Дон Кихот лез на глаза. Артур спрятал книгу на дальний стеллаж, но румяный мальчик ее сразу же попросил. Пришлось доставать. Артур проводил мальчика к дверям и увидел Пусенко, достающего бумажник из кармана желтого пальто.

– Но это ведь женское пальто? – удивился Артур.

– Молчите, я все объясню, – ответил Пусенко и положил бумажник на место.

Когда посетительница ушла, Пусенко подсел к столу.

– Я не понимаю, как вы могли! – сказал Артур.

– Не советую вам об этом рассказывать, – ответил Пусенко.

– Я еще не решил, что я буду делать. И все это время, все это время, вы приходили сюда, чтобы воровать! Я запрещаю вам появляться здесь!

– Это государственное учреждение, – ответил Пусенко, – и вы мне ничего не сможете запретить. Я буду приходить сюда когда хочу и буду делать что хочу.

Может быть, это я вас застал сегодня, когда вы засунули руку в чужой карман. Я так и скажу. Разве никто не жаловался, что пропадают деньги?

– Жаловался, – ответил Артур, – но я не думал, что это возможно.

– Я очень рад, что поймал вора, – сказал Пусенко, – мой гражданский долг требует об этом сообщить. Но если вы мне заплатите, то мы договоримся. Вы человек небогатый, но я думаю, что тридцать процентов от зарплаты, ежемесячно, как алименты. Вот видите, мне много не нужно.

– Уйдите прочь.

– Нет, я не уйду. То есть, уйду, но когда сам захочу. Я хочу пользоваться ценностями культуры. Достаньте мне, пожалуйста самую дальнюю книгу с самой верхней полки, и поживее. Да, да, клиент всегда прав.

– Я не достану вам книгу.

– Ладно, тогда дайте жалобную книгу.

– У нас такой нет.

– Ах, у них нет жалобной книги! Вы видите, у них нет жалобной книги! – выкрикнул Пусенко и ушел.

Стало тихо. Артур прошелся по залам, вдохнул запах мудрых книг, достал табличку «Закрыто» и повесил ее на дверь. Потом взял книгу и попробовал читать.

Буквы бегали по листу каждая сама по себе, и не желали складываться в слова.

Часов около шести в двери громко постучали и Артур разглядел сквозь стекло двух человек в военной форме. Он не разглядел только, имели ли они с собой кандалы.

Имели, должно быть. Представители ведомства потоптались и ушли. Артур снова попробовал читать и снова буквы бегали как муравьи перед его глазами.

– Нет, так же нельзя, – сказал он сам себе, погасил фонарик и вышел.

Зеленые и красные лампочки уличной рекламы плевали в окна своим ядовитым светом.

Домой он обычно ходил пешком. Теперь он жил в восьмиэтажном холодном доме, в маленькой квартире на пятом эитаже. Половина квартиры была занята книгами, вторая – диваном, двумя стульями и столом. Минут двадцать ходьбы пешком от библиотеки. Вначале пройти спуск с полуразрушенными домами по правой стороне; потом выйти на пустырь, засыпанный битым кирпичом и заросший молодыми деревьями метра по три в высоту. После этого окажешься на совершенно темной улице, которя приведет прямо к дому. Иногда по дороге приставали пьяные, поэтому Артур обычно не носил с собой денег.

Он прошел спуск и уже собрался войти в заросли пустыря.

– Кажется, мы еще не обо всем договорились, – сказал голос.

– Мне не о чем с вами говорить, – ответил Артур.

– Если так, то я спущу собаку, – сказал Пусенко.

Артур молча двинулся дальше. «Кобальт, взять его!», – услышал он сзади себя. Артур не испугался, а удивился. Он все еще не мог поверить, что Пусенко, с его добрым взлядом способен спустить собаку с поводка.

Собака погрызла всю правую ногу и немного испортила бок. В больнице Артур провел два с половиной месяца и перенес три легких операции. В первые дни наведовалась власть и выспрашивала о происшествии. Артур не назвал Пусенко. Он не хотел мстить. Он знал, что месть есть недостойное занятие. Как только стало легче, он записался в больничную библиотеку и удивил библиотекаря профессиональным знанием книг. Артур впервые был читателем библиотеки, впервые находился с наружной стороны столика – это было интересно и ново.

Вскоре пришло письмо, сообщавшее об увольнении Артура, как не соответствующего моральным стандартам. Потом еще раз наведалась власть и изьяла пятнадцать копеек – за сборник уставов, и пятнадцать рублей – за забитый мусоропровод. Объявился родственник из села и лег в ту же самую больницу, но этажом ниже. Врачи с удивлением находили у Артура мощный организм и только качали головами, глядя, как организм справляется с несчастьем. Артуру хотелось копать землю. Когда он вышел из больницы было яркое начало мая. Родственник приглашал к себе и Артур согласился.

В деревне не было библиотеки и Артур устроился заведующим кинотеатра. Он женился на сонной бесплодной женщине, холодной и жесткой, как сталь. В часы досуга он перечитывал старые журналы или копал землю. Он выкапывал по одному погребу каждую весну и погребов стало четыре. Он вскапывал огородик и окучивал белоствольные яблоньки. Книг в доме не было. Он вставал очень рано, в четыре утра, летом и зимой, а ложился после двенадцати. Иногда не ложился совсем.

Получалось, что он спал в среднем по три часа в сутки, но этого хватало для отдыха тела, душа же его отдыхала круглые сутки. Он работал тяжело и не уставая; бесплодная женщина хвалила мужа подругам, а подруги жаловались на своих: немощных, пьющих, бьющих, вечно больных и не совсем мужчин. Несколько раз Артур изменял бесплодной женщине с ее подругами; это было не скучно, но и не весело, не лучше и не хуже, чем копать землю. Бесплодную женщину измены не волновали ничуть. Главное, чтобы был муж, и чтобы муж был работящим. Рыжие волосы на голове Артура вылезли все до одного; плешь загорела до кофейного цвета и на ней уже не просвечивались мелкие коричневые пятна.

Деревня приучила его к тому, что жизнь проста. К тому, что жизнь не скребет по-мышиному в углах, а ломится в двери, как пьяная ватага. И если с ней по-доброму и весело, то она с тобой тоже весело и по-доброму. Лишь иногда на нее находит – но это можно перетерпеть, если выживешь. Впервые мысль о простоте жизни посетила его в деревенском магазине. Пьяный грузчик в грязной фуфайке сидел прямо на полу и беседовал с двумя продавщицами. Продавщицы отпускали товар и шутили с грузчиком, которого называли Федюней. Все дети знали продавщиц по именам, а продавщицы знали детей. Дверь во двор была выбита, и скозь отверстие виднелась шиферная крыша со стеной под ней. Стена была выпачкана зеленой краской, а в шифере зияла дыра.

– Федюня, тебя в бухгалтерию! – позвали со двора.

Федюня поднялся и пошел в бухгалтерию. Просто поднялся с пола и пошел. Что может быть проще? Когда Артур вышел из магазина, он увидел вокруг себя совсем новый мир: паутинные кружева и хитросплетения ничтожностей исчезли. Теперь мир состоял из весомых кубов, непрозрачных параллелепипедов и тихого гула, подобного отдаленным паровозным гудкам. Небо обшито жестяными квадратами, а в воздухе струится графитовая пыль. Навстречу идет женщина средних лет, похожая на каменный эллипсоид.

– Здравствуй, меня зовут Артур, – сказал он и услышал в своем голосе тот же тихий гул.

– Здравствуй.

– Ты замужем?

– Вдова, – ответила женщина.

Слово упало тяжело, как булыжник. Упало и покатилось, дробясь отзвуками.

– Выходи за меня.

– Ладно, – просто согласилась женщина и пошла вместе с ним.

Так Артур женился и так же прожил следующие четыре года, отдыхая душой.

Душа распрямилась и окрепла, хотя иногда ныла, напоминая о своей бессмертной сущности.

Артура уважали в деревне. Уважали за ум, за справедливость, за умение дать совет. Его советы были всегда правильны и дельны. Когда он бил жену, жена молчала, понимая, что бьют за дело. Впрочем, он не бил жену, но поговаривали, что бьет. И поговаривали, что жена при этом молчала. У него не было друзей – друзья требуют времени, – зато каждый был его приятелем. Однажды выбирали председателя. Из одной кандидатуры выбирали одного, как водится. Председатель был хамом и дела своего не знал, но умел держаться за власть. Перед голосованием он сказал речь о том, как будет блюсти интересы и о том, как он кровно заинтересован. Хотя председатель и не сомневался в успехе выборов, его рука дрожала – от кровной заинтересованности. Каждому выдали бумажку с фамилией председателя, которою каждый мог вычеркнуть или не вычеркнуть, это дела не меняло.

– Дайте мне ручку, – сказал Артур.

– Ты что, хочешь вычеркнуть? – искренне изумилась секретарь.

– Да, – сказал Артур, принял ручку и вычеркнул. Он стал единственным проголосовавшим против.

– Хоть я тебе и родственник, – сказал ему родственник этим же вечером, – но нельзя, чтобы ты жил в моем доме. Не будет тебе жизни, уходи.

– Пойдешь со мной? – спросил Артур жену.

– Не пойду.

– Тогда прощай.

– Пропадешь без меня. Ты ж совсем дите, – сказала жена. Артур удивился, заметив, что его жена не совсем каменный эллипсоид.

И наутро Артур ушел. По пути его нагнала машина с тремя знакомыми мужиками.

– Бить будете? – спросил Артур.

– Приказано.

– Тогда бейте, – просто сказал он.

– Да ну тебя. Неужто мы совсем звери? – сказали мужики и уехали. Мир все еще состоял из кубов, параллелепипедов и тихого гула. Но Артур поднял глаза и увидел, что над геометрическим покоем плывет серое небо в пьяных клочьях, проколотое над обочиной дороги голыми ветвями тополей. Тогда он подумал, что, возможно, жизнь не так проста, как ему казалось.

– Кажется я понял, – сказал он сам себе. – Кажется, я стал взрослым.

Кажется, я стал взрослым.

Он спустился с насыпи, сгреб в кучу старые ветки, принесенные сюда давним ливнем, чиркнул спичкой. Задымила трава и мелькнул бесцветный язычок. Артур дунул, но пламя не разжигалась. Тогда он снял сумку с плеча, вынул из сумки первый том «Дон Кихота» – единственную книгу, взятую в деревню, но четыре года не читаную. Открыл, вырвал первый лист без текста, сжал в кулаке, распрямил, поднес к огоньку. Закрыл книгу и снова положил в сумку. Час спустя он совсем согрелся и хорошо позавтракал жареным хлебом.

Каждый мальчик когда-нибудь становится взрослым. Но не тогда, когда получает аттестат зрелости и не тогда, когда встречает женщину, готовую любить его до старости; и не тогда, когда привыкает к отчеству после своего имени.

Мальчик становится взрослым тогда, когда впервые понимает себя взрослым: в десять, двадцать, сорок или шестьдесят лет. Артуру было сорок без нескольких дней.

Content

Сергей Герасимов

Искусство разжигать костры