Александр Айзенберг

Imperium

Автор благодарит Андрея Артюшенко за оказанное содействие в издании книги

I. ROMA

Rex

Ранним утром на Марсовом поле у Козьего болота был туман… Разбив этрусков из города Вейи и согласившись за часть их земель на столетний мир, царь Рима и основатель его Ромул ждал смотра своей победоносной армии.

В курульном кресле сидел он, в белой тоге, окаймленной пурпуром, с запястья на ременной петле свисал скипетр, навершие которого венчал орел – птица Юпитера. Двенадцать ликторов с фасциями стояли за его спиной. Триста вооруженных телохранителей – Ромул назвал их «быстрыми» – во главе с Целером, их начальником, окружали стеной все Козье болото.

Туман, между тем, сгущался. Пелена затягивала глаза римлян.

Царь же сидел в одиночестве… Царь…

____________________

В городе Альбе Лонге умер царь Прока. Старшему сыну Нумитору завещал он власть. Но захватил ее у брата Амулий. Его самого он пощадил, истребив, однако, мужское потомство Нумитора, в живых также оставил дочь – Рею Сильвию, при этом, избрав ее жрицей богини Весты, обрек на вечную невинность.

Вода была серая. Черная засохшая точка на желто-белой траве. Рея долго лежала с закрытыми глазами. Чуда не произошло. Она лежала, сжав запекшиеся губы. Кто он был?… Чужой… Жить не хотелось и не хотелось не жить. Она заставила себя встать, омыла тело. На горле у нее оказался порез. От его меча. И на руке. Она слизнула солено-сладкую влагу. Все болело. Она вспомнила, что нужно было сразу… бежать к воде. Можно еще попробовать горячую воду. Что же еще?… Если… А, отец… Тогда… Отец – Марс. Бог… Марс…

Она прошла в город, с трудом передвигая ногами… Марс…

Рожденных нарушившей закон весталкой Реей Сильвией близнецов по приказу владыки Альбы Амулия бросили в Тибр. Река разлилась; нигде нельзя было подойти, минуя стоячие воды, к руслу. Детей

оставили в заводи у Руминальской смоковницы. Вода же схлынула, а корзина с младенцами осталась на суше. Нашел ее смотритель царских стад Фавстул. Нашел и принес домой жене Ларенции.

Ромул, царь Рима, ждал Прокула Юлия с новостями о заговоре сенаторов. Отцы города собирались убить его основателя. Покушение намеревались произвести перед воинским смотром. Ромул знал и о том, что Юлий выбирает между сенатом и царем.

Видимо, возраст… или погода – туман давил, обволакивал, слабость охватывала все члены… – все вместе…

Ромул вдруг понял: ему все равно, кого же предаст оборотень… Вчера он узнал, что и Целер… Все равно… Он вспомнил Ларенцию, жену Фавстула… Туман белый и густой… Холод пронизывающий… Мокрая трава.

____________________

Это была добрая женщина. Мы с братом звали ее матерью. Родила не она, но если бы не ее доброта… Она была добрая женщина. Благодаря ей пастухам не нужны были козы. Она была добра к детям… Добра к мужчинам…

Дети называли ее матерью… Пастухи шли к ней. Уходя, презрительно говорили: – Лупа, я приду после полной луны… – Она не обижалась… Лупа… волчица… самка… Выкормить детенышей и любить мужчин… Фавстул не убивал пастухов; принес детей к себе… Над ними, этой семьей, смеялись пастухи, но они, именно они, удержали наши жизни… Добрые люди, отдававшие свое и спасавшие чужое…

____________________

Где же этот Юлий… Пора бы ему… Да, вот добро встало против зла.

Потаскуха Лупа против царя. Добрая женщина родила смерть для зла. Мы с Ремом выросли и убили Амулия… Бессильное добро… Дефективные пастухи на глазах доброго и слабого мужа, раз за разом бравшие жалкую и добрую Лупу… Я видел добро, и во мне закипала злоба… Претекста набралась влаги… Холодно… Кайма намокнет… Пурпур поблекнет…

Про-кул… Ю-лий… Почему он?… Ну, что… Еще подожду… Еще… Мы убили Амулия. Я и Рем. Зло наткнулось на зло, порожденное доброй женщиной… Как это?… А Альба Лонга была мала… Мы решили основать новый город. Город с великой судьбой. Один Город. Одна власть. Один царь. Рему первому явилось знамение – шесть коршунов… Позже… Но я увидел двенадцать птиц… Двенадцать коршунов – это для царя.

Я начал строить стену. Стену нового Города. Царского города. Моего города. Я начал строить Рим…

Рем стал смеяться над маленьким ровиком…

– Великий город! – хохотал он и перепрыгнул через стену…

____________________

Стена моего Города… Стена царского Города… Мой Вечный город… Никто не войдет в него по своей воле… Кто?!… Кто!!!… Ты???!!!…

В грязи руки… В глине… Тяжелые кирпичи… Кирпич на кирпич… В грязи лицо строителя… Без оружия – ведь пришел строить – вот земля и вот вода… И люди стоят и смотрят… Видят они… И второй… Он такой же, как первый… Но лицо его чистое, не запачканы в глине руки – нет на нем грязи. И острый меч за его поясом… Он смеется! Никто не слышит, что говорит он, но смеется он и показывает рукой на грязь…на кирпичи… на запачканное лицо… Прыгает он… перепрыгивает легко через стену… через три ряда кирпичей… И видят это люди, смотрят они… Падает меч со звоном изза его пояса… Поднимает его тот, что строил, что в грязи… Берет он брата левой рукой за горло, и вгоняет лезвие меча ему под ребро. Падает Рем на землю и в грязи его руки и лицо, как у брата, стоящего над ним с мечом в руках, как если бы он стоял над водами Тибра, так похожи они друг на друга, измазанные кровью и грязью, но меч только у Ромула. Смотрят люди и видят…

Кладет царь мокрый от крови меч в стену своего Города; месит глину он – в крови и грязи лицо его, руки его, стены Города его.

ПОГИБНЕТ ВСЯКИЙ, КТО ПОСМЕЕТ ПЕРЕСТУПИТЬ ЧЕРЕЗ ЭТИ СТЕНЫ

Зло заставило добро породить зло, принесшее гибель злу. Зло пожрет самое себя… Но чей же Город?…

____________________

Ромул открыл глаза и увидел Прокула Юлия.

Обманутый, лежал с перерезанным горлом Целер в грязи… Никого больше не было рядом… Покрыла все пелена тумана… Закричал ворон…

Бессильны добро и зло друг перед другом… Сами по себе… Слабы… Я соединил добро и зло… Я слил их воедино… Я – Rex Romul!

Я – царь Рима! Я смог это!… Я создал Вечный город, замешанный на крови и грязи, кирпичи которого – добро и зло…

ПОГИБНЕТ ВСЯКИЙ, КТО ПОСМЕЕТ ПЕРЕСТУПИТЬ ЧЕРЕЗ ЭТИ СТЕНЫ

С громом и грохотом разразилась буря, окутала царя густым облаком, скрыв его от глаз квиритов. И с той поры не было Ромула на земле.

____________________

Сказали тогда отцы Города, когда римляне увидели царское кресло пустым, что Ромул был унесен вихрем. Молчал римский народ…

____________________

Думали ли люди, что сенаторы растерзали царя?… Думали ли о Прокуле, рассказавшем о том, что Боги взяли Ромула к себе, и сам он теперь Бог и, сойдя ненадолго с неба, возвестил Риму вечную славу?…

Молчали квириты, стоя на Марсовом поле, сжимая оружие. Поднялось солнце, красным стало небо, и тогда по слову сенаторов взвились вверх сверкающие мечи, и обрушился на землю рев армии Вечного города.

Clementia

Наступили мартовские иды. Март был как март – яркое и холодное солнце. Перемены погоды – Цезарь осторожно – одним пальцем, чтобы не испортить остатки прически и не зацепить лавровый венок – потер висок – эти головные боли… Весенние перемены погоды… Когда ноют суставы, а вокруг кричат – «Слава великому Цезарю!» – хочется завыть и плюнуть…

Как болит голова!…

Носилки пронесли мимо статуи. На ней было написано: «Гай Юлий Цезарь, император» – золотом, ниже углем: «Лысый лед».

Пошел он в задницу – великий римский народ – с его голосом!

Капли падают… И падают… Падают…

Железные капли падают, падают… Они никогда не перестанут…

Сулла убивал. Луций Корнелий Сулла, диктатор, убивал… Он умер у себя дома. Epafrodit. Felix. Счастливый любимец Венеры. Он убивал и убивал…

Редкий дождь… Этот мерзкий, медленный, тихий стук за окнами…

Напуганные сенаторы напряженно слушали диктатора. Его серый тихий голос. Его слова, как следы от дождя, – тягучие потеки…

Боги! Как болит голова!

– Итак, я говорю, что порядок должен быть наведен…

А! Удивительно, но их лица стали еще бледнее. Десять тысяч самнитов. Кричат. Их ведь убивают.

– Итак, я прошу не отвлекаться, это по моему приказу дают урок кучке негодяев…

Он умер в своей постели… Постели…

Кальпурния хороша, ах, как хороша… Как она играет на флейте! Слишком хорошо… Может, поэтому и голова болит, хотя… При чем тут одно к другому – это перемены погоды… Но и она намного моложе… Тем более, если ей нравится, – пусть играет.

Кто это? Кажется, Спуринна, гадатель… Что-то он мне говорил накануне… А, да… Об опасности, угрожающей мне в мартовские иды…

– Остановитесь…

– Ave, Caesar.

– Salve, Спуринна… – Цезарь вымученно улыбнулся. – Спу-ринна, а ведь мартовские иды наступили, а?

Какое у него мрачное лицо… И какое-то кривое… До чего неприятная рожа!…

– Да, император, наступили.

– И отлично.

Если б еще не головная боль. И не эта погода.

– Но еще не прошли… Будь осторожнее.

– Как скажешь, Спуринна, тебе лучше знать, кому, когда и где… быть осторожным…

Носилки мерно раскачивались.

Мило-сер-дия… Ми-ло-сер-ди-я… Ми-ло-сер-ди-я… Он – не Сулла… Он – не уби-вал… Поч-ти не уби-вал… Не – убивал… Не – у-би-вал… Нет – нет…Он – хо-ро-ший…

Я действительно многих простил. И они живые, и на свободе, и у власти… И все они рядом…

Что кричал этот галл? Как его… Думнориг! Знатный эдуй Думно-риг… Но он уже изменял. Там были старые счеты. Перед тем, как я победил Кассивелауна, разбил его бритов. Он не хотел воевать – этот галльский подонок не хотел воевать!

– Думнориг самовольно покинул лагерь!

– Центурион. Догнать, доставить, если будет сопротивляться – убить!

Кони бешено танцевали под седоками. Багровое, тупое лицо центуриона стало еще краснее от натуги.

– Еще немного и опорожнится, – мелькнуло в голове у Думно-рига, какое же безнадежное небо. В его блестящем шлеме… Безнадежное…

Он вдруг закричал визгливо, тоненьким, бесполезным голосом:

– Не поеду!… Нет!… Я свободный человек свободного государства! Я…

Копье вонзилось в рот… Он сполз на зеленую траву, задрожал и вытянулся… Легионер вытер наконечник и повернул коня…

Что он такое смешное кричал: свободный человек свободного государства?… Ха-ха-ха…

Цезарь смеялся, голова все равно болела, болела, болела…

Носилки качались равномерно…

Ми-ло-сер-ди-я… Ми-ло-сер-ди-я… Ми-ло-сер-ди-я…

Ко мне хоть немножко… Я? Я их простил… И Цицерона. И Кассия. И Брута. И Лигария. Я их всех простил… Многих, по крайней мере…

Никаких проскрипций, казней, ничего…

Я не делал, как нужно делать, не всегда делал…

Если б я всех убил? Если б я всех убил?

Их бы не было. Их бы не было. Их бы не было.

Я бы был…

Я боюсь бледных людей…

Я пытался творить милосердие… Как болит голова… Все. Вот курия Помпея… Милосердия ко мне…

____________________

Марк Юний Брут, чувствуя холод кинжала, глухо сказал:

– Носилки Цезаря… Каска, ты бьешь первым…

Игрушки

Огромный, огромный магазин. Стандартная роскошь рекламы. Неудивляющие чудеса. Но это как для кого. А Игрушке здесь нравится. Сегодня ему исполнилось четыре года. В первый раз папа повел его сюда.

– Какая красивая тетя! Прямо, как кукла Дама! И улыбается так же.

– Что бы ты хотел, малыш?

– Нет-нет. Сегодня я сам выберу ему.

– Конечно, конечно. Ну, конечно.

– Так… Футбольный мяч. Костюм самурая. И вот эту игру.

– «Императорский Рим»?

– Да… Это новинка?

– Это – суперновинка… Чеки мы не принимаем.

– У меня открыт здесь счет.

– Простите.

____________________

– Ой, как я устал… Наконец-то гости ушли. Фу-у…

– Много подарков.

– Я и сам купил… Ты видела?

– Да. Что это за новинка?

– Давай посмотрим. Вспомним детство. Ну-ка, уходи с моей песочницы.

– А ты не трогай мои куличики… Развязывай коробку.

– Ух, ты!

– Рим!

– «Все дороги ведут в Рим». Так кажется.

– Все дороги ведут к морю. Сейчас лето.

– Нет. Правильно: «Все дороги ведут в Рим». Люди едут…

– Или покупают, как ты, игрушки.

– Ну, ладно… Вот инструкция… Ага… «Императорский Рим» – великолепная вещь. Игра позволяет увидеть своими глазами, как жили «владыки Вселенной…» Даже пожить их жизнью!… «…Высшее достижение нашей фирмы…» Интересно.

– Давай дальше.

– «…Начинающему предлагаются на выбор некоторые заранее заданные эпизоды римской истории. Для этого ручка настройки (Рис. 7а) надо переключить в положение „автомат“ и, выбрав нужный эпизод, набрать его номер на табло с помощью пульта управления (рис. 7б)… (Перечень эпизодов прилагается)… По мере приобретения опыта играющий сможет самостоятельно добиваться изображения произвольных ситуаций… Конструкция Игры позволяет добиться также эффекта вмешательства. Но с этим торопиться не следует… Норма времени должна быть небольшой… Долго находиться в этом состоянии не рекомендуется…»

– Я хочу поиграть.

– Только тихо-тихо.

– А с чего начнем?

– Ну, хотя бы… Вот это…

КТО ХОЧЕТ СТАТЬ БОГОМ?

Тит Флавий Веспасиан, родившийся в небольшой деревеньке около Реате поблизости Рима, сидел один в императорских покоях и думал. Мыслей было много. Были толковые, были очень умные, были так себе. Недостатка в мыслях не было. Наоборот. Их было слишком много. Как волн в море. И также они разбивались, налетая друг на друга и ударяясь о камни берега. А над всем этим, как пугало на поле, торчал вопрос: что же будет с империей, Юпитер Капитолийский, разрази тебя гром! с самим Римом?… После всех этих сволочей Неронов, Отонов… Бедный Юпитер… Ведь и Капитолий разрушили во время всего этого…

Вопрос вопросом, но голове, которая раскалывалась на части, как арбуз под ударом кулака центуриона Лупа, не переставая, каркал ворон, такой же старый, хитрый, себе на уме, как и он «Оно тебе надо? Старый дурень, тебе же уже к семидесятнику. Ну! Плюнь на все и сажай груши. Вообще, кому это все надо?

Видишь, не так все просто… Оно так, но не так… Пережить психопата Калигулу – ну, он больной был, конечно, – Этого Клавдия, почти императора, состоящего при своих женах – язвах Мессалине и Агриппине, не говоря уже о Нероне… Слава Богам, свинья не съела, но здорово тогда я спасся, когда заснул под пение покойного императора Нерона, не про меня будь сказано…

«Теперь, парень, ты сам император. Ну-ну»… Веспасиан посмотрел в зеркало, ехидно подмигнул самому себе: «Цезарь!» Где-то в глубине души он все же был доволен. Не каждый так выглядит в этом возрасте. Особенно ему понравилась здоровенная шея. – Толстая, как пень.

Хоть посмотрю на себя, пока никто не мешает. Да-а… Опытная морда… Много повидал… Деловой человек. Правильный до тошноты. А что же? Нос навис крючком, как коготь. Каменный подбородок, как пресс-папье на заемных бумагах. Сжатые губы, тонкие и резко очерченные. Плотные щеки. Голова, лысеющая со лба, похожая на равнобедренную трапецию вверх ногами. Чуть заметные брови. -Ясные цепкие глаза. Лицо с зарождающейся, довольной улыбкой удовлетворенного собой человека.

Хорошего роста, сложения крепкого и плотного… Вот выражение лица у меня натужное. Как на горшке… Тот парнишка смешно сказал, когда я его попросил пошутить: – Пошучу, когда опорожнишься. – Хе-хе-хе… Га-га… Кх-хе… Ладно…

Нужно было сорок миллиардов сестерциев, чтобы поднять государство на ноги… Берем потихоньку, но какие деньги! Думай, император, думай… Да, пока не был императором, так не гавкали. Философ, зараза, собачий, сегодня залаял на меня. Циник! Действительно, пec! Я ему так и сказал… Попробовал бы он на Калигулу или Нерона гавкнуть… Ну его, это императорство! Как вспомню триумф… Ну-у, болтуны свистели: «В честь победы в Иудейской войне!…» Чуть не кончился во время парада под всеми лаврами. А! Поделом мне, старику: как дурак, захотел триумфа, словно предки мои его заслужили, или сам я мог о нем мечтать…

Но на этом гаде я – таки сегодня отыграюсь. Как это он мне сказал, когда при Нероне меня выгнали из Рима, и я его спросил: «Куда же мне теперь?» Вот наглец. Правда, позже, когда я уже был императором, стал просить прощения, так я ему сказал:

– Пошел ты!… Ты понял? – Да.

Ничего, пусть меня зовут скрягой, селедочником, ослятником – как угодно – я таки вытяну наш добрый Рим из этого дерьма. Как тогда, когда после Гальбы, Отона и Вителлия – горе – цезарей я спас город от голода… Хорошо, что я еще из Египта перед тем как увидеть римскую волчицу отправил корабли с зерном. Да, а когда они прибыли, то оказалось, что запасов хлеба оставалось меньше, чем на десять дней… Чхал я на них! Будут им налоги. Новые и старые… Ишь, уже Тит возмущается! Пусть возмущается. Даже хорошо, что возмущается. Я – плохой, а он – сын, наследник – надо, чтобы был хороший… Сегодня пришел ко мне:

– Как так, что обложили налогом сортиры?

Возмущался нововведением… А что тут особенного? Какая разница, с чего? Было бы много А туда все ходят. Пусть сидят, э – г… м-м… и вспоминают императора. Хе… Я ему сунул в нос пару золотых денариев, а потом спрашиваю, чувствует ли он какой-либо особо неприятный запах. Титунчик понюхал и сказал, что нет… А ведь это деньги с мочи… Non оlet! Не пахнут! Ничего, пусть говорят… Что я скупаю, а потом перепродаю, что продаю должности хапугам и оправдания подсудимым, что самых хищных чиновников нарочно продвигаю на хорошие места, чтобы дать им нажиться, а потом засудить. Как тот жаловался? Что я им, как губкой, попользовался? Сначала сухому дал намокнуть, а потом мокрого выжал? Пусть мне будет хуже. Я еще у этого паршивца сегодня наживу, который меня посылал. Он просил «брату» должность дать. Посмотрим на того «брата»… Только, чтобы не такой, как сегодня утром. Духами пахнет! Восточными! Мужик – и духами, как трехсестерциевочка… Уж лучше бы он вонял луком!… Забрал я у него… забрал место… А деньги оставил… Однако, пора бы этому нероновцу появиться… Ага… Ну, вот и он.

– Так ты пришел… Ну, есть этот человек?

– Божественный, мы оба припадаем к твоим лучезарным стопам, я и мой брат.

Как телята лижут, аж щекотно.

– Ну, ладно. Ты за дверью подожди… Я сам с твоим родственником поговорю… Давай, давай… Как тебя зовут, парень?

– Гай Гаргилий Гемон, божественный.

– Гай Гаргилий Гемон… Это хорошо… Сколько ты ему пообещал за должность управителя? Говори… Другого выхода нет, ты же знаешь. Пять тысяч?! Юпитер Великий! Вот аферюга! Значит так, давай эти пять штук сюда, и я тебе делаю это место… Четыре… пять тыс… сяч… Ну, будь здоров, Гай Гаргилий Гемон…

Старый воин – мудрый воин… Хе-хе… брат… Нет, парень, ищи себе другого брата, а это теперь мой брат!

Веспасиан подбежал к закрывшейся двери и успел-таки подслушать: – Грошовая побирушка!

Император вытер пот со лба и устало улыбнулся: «Вот гнусный александриец! Но сейчас я его нашел! X-ха! Дешевкой не рождаются, ею становятся… Как тогда орали в Александрии Титу, когда он объявил о снижении налогов?… „Мы его прощаем (меня!) Он просто не умеет быть цезарем“.

Цезарем… Там, в Александрии, привыкли к своим Птолемеям… Какая бы сволочь не была – лишь бы божественная… А у нас?… Тоже есть разные… Но только люди уже устали от всего этого. Как расцветет какой-нибудь очередной пустоцвет, так и наступил золотой век, так и пришло к нам любимое Богами солнце с какой-то особенной миссией… А жрать нечего… И что будет завтра тоже не знаешь… И все воинственные такие. Одному тебе, деревенщина, ничего такого не надо… Но пора уже порядку быть, в самом деле… И придется все-таки тащить на собственной спине обломки, как тогда на восстановлении Капитолия…

Веспасиан вспомнил тяжесть плит, как тянуло поясницу… непроизвольно потер то самое место короткими тяжелыми негнущимися пальцами.

Да, главное – это мир… Потом остальное… Чтобы не могли тебя прирезать в твоей постели так: просто потому, что кто-то захотел… Чтобы не было голода… Делаем потихоньку, делаем…

Император устал. Он уснул. Уснул сидя, как бывает со старыми людьми. Спал он, широко разинув рот. Слюна стекла по подбородку. Он спал и разговаривал с вороном. Тем самым. Вздорная птица прыгала и резким голосом кричала в самое ухо: «Ну, что? Хочешь быть богом? А? Нет? Станешь им, станешь! Вот так же вот, когда-нибудь уснешь… и навсегда. Навсегда! Навсегда!»…

Глухая, как и я иногда… Да, тогда точно почувствую, что становлюсь Богом… А не хотелось бы!… Богом… Придумывают же такое… Ах, ты, ворон… Что ж ты так хр-р… хр-ра-пишь… хр-р…

– Слушай, как здорово…

– Отлично.

– А ты знаешь, я – как пьяная. Немножко одурманивает.

– Ну! Ты устала. Ты устала, ты устала. Все! Выключаем, тушим свет, идем спать.

IV

На работе плохо… Кажется, я ее теряю… Теряю… Хе-хе. Ну, и что!… Вот, лучше выпью стаканчик…

– А-а, сынок… Поиграем? А, ты сам. Ну, давай… Давай-давай… Игрушка наша…

ДРАКА

День был жаркий. В Помпее шла избирательная компания. Борьба развернулась в основном между Клавдием и Марком Церринием Ватией. Должность эдила! Это не шуточки: полиция и снабжение города. Здесь нужен солидный человек. В принципе, граждане Помпеи ничего не имели против остальных кандидатов: одним энтузиастом больше, одним меньше… Дело хозяйское: пожалуйста, но что из этого? Ну, Везоний Прим голосует за Гнея Гельвия, как за достойного человека. Ну, и все понимают, что они оба больные на голову, этого у них не отнять, но это же их проблемы.

– А зачем нам чужие проблемы? – говорил своей команде Клавдий. Клавдий был популярен. Он мог даже при всех похлопать по плечу хлебопека Требия. Потом вытирал руки и говорил: «И ничего в этом нет особенного. Со мной можно просто. Я – демократ.» И шепотом для своих добавлял: «Это на греческом».

Марк Церриний Ватия не был демократом. Не было у него таких предков, как у Клавдия, и он не мог позволить себе роскоши не быть аристократом, и поэтому Марк не хлопал по плечу хлебопека Требия. Только временами он запирался в кабинете, доставал из сейфа набор шариков, жонглировал ими и вспоминал молодость… У него была великолепная эпирская собака. Настоящий молосс! Кто понимает, разумеется. Он занимался чревовещанием и гавкал за нее в нужный момент. Потом она подохла, и он купил ей новый поводок вместо старого. Этот поводок лежал в сейфе и, всякий раз открывая дверцу, Марк думал: «Зачем мне этот поводок» – и тер шею.

Потом его переманили в мимы. Но там Церринию не понравилось, и он решил попробовать играть в трагедиях. Когда труппа прогорела, Марк понял, что ему осталось заняться только политикой. Он имел римское гражданство, неплохо подвешенный язык и остатки актерской популярности. Если он говорил речь, в ней неизменно присутствовали следующие обороты: «великий римский народ», «на нас лежит великая миссия защиты порядка во всем мире», «это сфера наших интересов, и мы никому не позволим их нарушать», «римские боги – лучшие боги в мире – стопроцентные римские боги» – и при этом у него выступали слезы на глазах, надрывы в голосе были не хуже, чем у Эзопа в роли Ясона, когда он объясняет Медее, почему он должен с ней развестись и как ей от этого будет хорошо. Он бил себя в грудь и, потрясая выправкой легионера из театральной толпы, требовал поиграть мускулами, разбить и уничтожить варваров, а затем подарить им мир. Воинственен он был до чрезвычайности; в армии, правда, не был, ему помогли с грыжей, а призвать по возрасту его уже тоже не могли.

И Клавдий, и Марк Церриний Ватия были с благородной сединой. Клавдий чуть моложе. У Марка Церриния была здоровенная челюсть. За обоими стояли солидные люди, серьезные люди. Борьба была, конечно. Правда, бороться было не из-за чего. Выбирались два эдила: один – Клавдий, второй – Ватия. Но «Народу скучно, – говорили оба – каждый своей команде, – а чем-то он должен заниматься. Работают у нас рабы. Хлеб покушать, на гладиаторов посмотреть – это все пассивный отдых. Олимпиады у нас не привились. Пусть участвуют в выборах, пусть думают, что нужны их голоса».

Да, день жаркий. Именно сегодня в трактире «Выпьем по маленькой» все и должно было решиться. Вокруг него везде были наклеены, навешаны и нацарапаны на стенах избирательные призывы. Плакат цирюльников, которые желали «…иметь своим эдилом Марка Церриния». Рядом «торговцы фруктами единогласно поддерживают Голькония Приска», (Этот Приск говорил о любви к природе и зелени, и вот торговцы фруктами отдали ему свои голоса. Хороший человек, наверное. Жалко только, что все равно его не выберут). Дорогая, с бронзовыми буквами новинка-надпись не оставляла сомнений: «Носильщики, погонщики ослов, торговцы чесноком и другие рекомендуют своего кандидата в лице Клавдия». Какой-то аноним стыдливо нашкрябал гвоздиком на стенке: «Просим, чтобы вы сделали эдилом Требия. Предлага…» Возможно, поломался гвоздик. Стыдливости сопутствовала степенность: «Марка Церриния в эдилы повсюду предлагают усталые столяры-тележники вместе с Фабием и Кримием». Выборы, как известно, где-то дело семейное, с чем и соглашался краткий, зеленого цвета, плакат: «Марка Церриния в эдилы предлагают зеленщики, грузчики и Фавентин с семейством.»

Имена не всех избирателей звучали пристойно, но… Но – это же голоса… Игривая надпись: «Уличные дамы хотят Клавдия» налезла на соседнюю, накарябанную безграмотной рукой: «Ватию в эдилы придлагают варишки!» Надписи были сделаны на заборе частного владельца, и он отреагировал на это, в основном, спокойно: «кто вытащит отсюда гвозди, пусть засунет их себе… в глаза!»

Вообще, невзирая на выборы, жизнь шла своим чередом. Рядом с фразами политического содержания присутствовали обычные, типа: «Феликс с Фартунатой были здесь». Целые письма, почти трагические даже: «Вирпула своему Терцию: ты бессовестный!». Сообщения мемуарного порядка: «Беспрестанно Рестут обманывал многих девчонок!», «Мужа своего продавать я не хочу», и «Антиох провел здесь время со своей Цитерой». Здесь были даже опасные разоблачения: «Амилет Педания – вор». А рядом с ними, естественно, была реклама: «Лучший хлеб у Требия…»

И вот наступил торжественный момент. И Клавдий, и Церриний громко по очереди обещали новую колоннаду, новый форум и новый амфитеатр для боев гладиаторов. Им все время пытался помешать трактирщик Марцелл с клиентом. У них были сложные расчеты: «Трактирщик, сосчитаемся!… Ик!…»

– Вина у тебя был один секстарий, на один acс хлеба, на два асса закуски.

– Верно… Ик…

– И это верно.

– Сено для мула на два асса.

– Этот мул меня доконает…

К тому времени, когда они сосчитались, ситуация изменилась. Клавдий показывал пальцем на Церриния и кричал: «Он – сумасшедший» – и обзывал его маньяком и продавшимся загранице. Марк же держался за тогу, брызгался слюной и вопил, что Клавдий грызун, и он ему пять раз даст… Его заглушили Фавентин с семейством. Фавентин требовал дать в рыло… Тогда к президиуму ринулись с плакатом наперевес следующего содержания: «Просим, чтобы вы сделали эдилом Марка Церриния Ватию. Предлагают все старые кутилы. Написали Флор с Фруктом» два старых алконавта, а за ними все кутилы. «В морду ему, – ревел Амилиат Педания. Вирпула показывала Терцию на патруль, а тот со свиной ножкой в руке визжал: – В гробу я видал этих пустышек!», имея в виду, что те еще ни до чего не дослужились, судя по их знакам различий.

Люди пожилые не вмешивались. Они говорили о загранице. Хлебопек Требий качал головой: «Мой родственник был там. Он говорит, что там жить тяжело. Хлеб дорогой…»

– Конечно, – отвечал ему озлобленный Гольконий Приск, – только он оттуда на целую виллу себе привез, а остальное все плохо. И хлеб дорогой. Совсем его не ел. Одно мясо жрал. И одеться там не во что. Только все пурпурное, льняное. А настоящих шерстяных вещей нет. Ничего хорошего.

В них тоже зачем-то стали бросать тяжелыми вещами…

На следующий день Клавдий и Марк Церриний Ватия взасос целовали друг друга, свои команды, ударяясь подбитыми глазами о разбитые носы, поздравляя с победой на выборах. Особенно радовались девочки Марцелла, старые кутилы и Флор с Фруктом – ведь их кандидаты прошли. Они знали, на кого ставить.

«Жаркий день был вчера» – подумал Церриний и достал шарики. Везоний Прим вытер свой плакат, призывающий голосовать за достойного человека Гнея Гельвия, тряпочкой и спрятал до следующих выборов. Марцелл считал деньги. Клавдий при народе хлопал Требия по плечу и говорил, что он демократ. Амилиат Педания был спокоен. Терция и Приска забрали.

Вирпула рыдала. Фавентин с семейством отдыхали на лоне природы. В Помпее было тихо. Закончилась избирательная кампания.

V

– Кончилось… Вот здорово… Папа… Ой, уснул. Хм… Мама, мы с папой играли, а он уснул…

– Игрушки! Вечные игрушки! Просто зла не хватает!…

– Что она шумит? Вечно шумит…

VI

– Слушай, пока родителей нет, поиграем.

– А где они?

– Мать пытается деньги найти, а отец… А кто его знает, где он… Ты симпатичная.

– Правда?

– Конечно. Так поиграем? Знаешь, при этом иногда можно такой кайф поймать. Никакая «дурь» не сравнится!

– Правда?

– Ей-богу… Ну, я включаю.

ОДНА НОЧЬ И ОДИН ДЕНЬ

Шла гражданская война. Не было ни власти, ни законов. Свирепость насыщалась кровью, а затем обращалась в корыстолюбие. Смерть отобрала слабых претендентов на императорство: Нерона, Гальбу и Отона. Остались двое: Авл Вителлий (Его поддерживали германские легионы) и Тит Флавий Веспасиан (За ним были Иудея с Сирией). Решалась судьба империи, всего Римского мира, ойкумены

Провинции содрогались от грохота оружия, поступи легионов, передвижения флотов. Обе армии двигались к Кремоне.

Флавианцами командовал легат Антоний Прим – человек ужасный в мирное время, но нужный на войне. К его иллирийским легионам присоединились войска, стоявшие в Паннонии, Мезии; сторонники погибшего Отона, ненавидевшие Вителлия. Много было перебежчиков. Переходили целыми легионами. Флот также стал флавианским.

Дела Вителлия были плохи. Германская армия была изнурена и раздражена. Первый из его полководцев Фабий Валент задержался в Риме, ослабевший после болезни. Авл Алиен Цецина впал в оцепенение, то ли растратив все силы, то ли был готов изменить.

Люди ждали… Ждал сенат… Ждала империя… Ждала ойкумена… Ждала Кремона…

В лагере вителлианцев было шумно. Собрались младшие командиры германских легионов. Злые, впавшие глаза – со снабжением было неладно – тяжелый запах пота и кожи доспехов – слишком много людей – колючая щетина застывших подбородков, затянутых ремнями шлемов. Говорил центурион 15 легиона Камурий. Совсем недавно он еще был солдатом. Его отметил Отон. Камурий погрузил меч в горло престарелому императору Гальбе. И потом ему повезло. Самые храбрые центурионы – отонианцы были убиты Вителием. Повезло ему и тем, которые вместе с ним убивали Гальбу – много крови связало их с Вителлием. Они стояли рядом: ветераны Теренций и Леканий – это они изрезали старику руки и ноги – мешал панцирь.

Неровный огонь факелов освещал лицо центуриона. В черную ночь выплевывал слова об измене Камурий. Об измене императорского полководца Авла Алиена Цецины. Стояли, одобрительно стуча мечами о щиты, деканы из 5 Алауда – хохлатые жаворонки (так их называли по украшению на шлеме) и ловили каждое слово.

Юлий Мансуэт из 21 Стремительного думал свое. «Цецину солдаты любили. Молодой, красивый, статный, честолюбивый… Гальба отдал его под суд за казнокрадство… Цецина и Валент ругаются…

Цецина называет Валента человеком подлым и грязным. Валент Цецину – гордецом и хвастуном».

Мансуэт улыбнулся. В темноте все равно не видно. Эх, как надоело все!… Столько лет службы… Да, надоело. Дисциплина римской армии… Все коротко пострижены… Только варвары носят длинные волосы. А когда лохматые стали нас двигать, закрыли рты. Теперь к одежде прицепились: Цецина носит длинные штаны и короткий полосатый плащ-наряд германцев – он не патриот. Пусть приклеют надпись «Сделано в Риме» и успокоятся… Сенат… Что это, вообще, такое, когда всем командуют престарелые?… Такой маневр сделал еще Сула в… затертом году… И теперь, через двести лет это все сработало…»

Мансуэт давно служил. Он хотел домой, увидеть сына… Столько лет в Испании… Теперь здесь… Может, и прав Цецина, Веспасиан… Вителлин… Все равно.

От рева чуть не лопнули барабанные перепонки. Передавали друг другу: «В виду неизбежности поражения Алиен Цецина приказывает сдаться Антонию Приму».

С мечом в руках бросился к военному трибуну, посланному Цециной, декан 5 Алауда Ромилий Марцелл, и через мгновение тот хрипел, захлебываясь своей кровью. Судорога свела лицо легионеру, рука с окровавленным мечом дрожала. Марцелл схватился за горло: «А-а! Так вот где суждено закатиться славе германской армии. Сдать оружие, позволить связать себе руки без боя, без единой раны? Кому сдаваться – легионам, над которыми мы же сами одерживали победу!»

Ромилий сорвал с себя доспехи. Он бил разбитыми кулаками о землю. Белые волосы слиплись. Тяжело подошел Камурий: «Я предлагаю выбрать полководцами легата 5 легиона Алауда Фабия Фабулла и префекта лагеря Кассия Лонга».

Германские легионы снова нацепили на свои знамена изображения Вителлия. Цецину заковали в кандалы. Валент выехал из Рима.

____________________

Под Кремоной встретились армии Вителлия и Флавия. Ночью сошлись они. Удар был страшен. Лучшая армия мира била сама себя. Тьма покрывала кромешный ад. Римская доблесть, могучие руки – сами себе несли смерть. Одно оружие, один язык – одна судьба. Все смешалось. Вымпелы без конца отбивали друг у друга – они перепутались!

____________________

– Прим! Надо помочь 7 Гальбанскому легиону. Они держатся из последних сил.

– Вижу. – Антоний Прим поморщился. Всех он видит. 7 Гальбанский! Был бы другой. Они приняли на себя удар. Они должны его выдержать…

Под натиском ветеранов 21 Стремительного таяли ряды 7 легиона. Град дротиков обрушился на флавианцев. Усовершенствованные при Марие, они впивались в щиты, давили своей тяжестью; нежестко прикрепленные к наконечникам древки постепенно наклонялись – рвались руки у флавианцев. Пальцы медленно разжимались, щиты падали на землю, и новые дротики расстреливали в упор лишенных прикрытия легионариев.

____________________

Вителлианцы подбирались к орлу 7 Гальбанского легиона. Сразу упало двое, третий… Центурион первой пилы Атилий Вер с ужасом увидел – он один. Мечи… Копья… Все направлено на него. Лицо Вера перекосилось – святыня легиона у него… Затравлено оглядывался примипилярий 7 Гальбанского, крепко сжимая в руках древко тяжелого орла.

____________________

Антоний Прим уверенно продолжал отдавать приказания. Все шло, как надо. Сил у него больше. В такой бойне одновременно ложатся и те, и другие. В этом размене он выиграет. У него останется больше. И пусть тогда Веспасиан попробует не выделить ему его долю добыче. Ха! Да он сам ее возьмет. Еще здесь. Этой ночью.

____________________

Хищный клюв орла стремительно падал на головы. Как дубиной быка, забивал легионным орлом Вер вителлианцев. В глазах его не было уже ничего человеческого. Кровавая пена, пузырясь, покрывала его губы. Гудело все вокруг него, слышались гулкие удары, хруст костей, а сам он казался серым смерчем. Груда трупов громоздилась у его ног. Свистнул нож, лезвие мягко вошло в горло центуриону… Страшно пытался он вздохнуть, последним усилием метнул далеко в сторону своих орла и рухнул бездыханным.

Бой продолжался. Он стал почти неуправляемым. Рубились не легионы с легионами, а каждый против каждого. Рубились в темную. Ничего не было видно. Свои? Чужие? Здесь все враги! Бились грудь с грудью, щит о щит, за копья никто не брался, панцири и шлемы разлетались в куски под ударами мечей и секир. Убивали, зная, что это мог быть и близкий человек, и каждый солдат вел себя так, будто от него зависел исход войны. Резали друг друга все более ожесточенно – в гражданской войне не берут пленных.

____________________

Луна смотрела равнодушно. Мертвое серебро мелькало на черном небе. Его то задувал ветер своим гнилым дыханием, то вновь оно освещало чью-то кровь.

____________________

Гулкие удары разорвали наседавшую тишину. Это была последняя надежда вителлианцев: они сумели незаметно сосредоточить на Дорожной насыпи метательные орудия и теперь в упор расстреливали римлян… И своих, и чужих… Побольше унести с собой…

Бревна и камни со страшной силой летели из прямометательных орудий параллельно земле. Они буквально сметали ряды… Сильным ударом сломали грудь молодому легионеру – в проломе, если бы было светло, было бы видно, как метнулся несколько раз комок сердца и повис… Ударило по лбу над бровями кусочком шлема, затем осколком черепа – кость – исцарапала – и забрызгали остатки мозга соседа… Повезло.

Заработали баллисты. По высокой дуге взлетали булыжники и падали. Иногда отскакивали и опять убивали.

Подтянули самую большую баллисту 16 легиона. Она извергала громадные камни. И опять луна спряталась от воплей.

____________________

– Они бьют и в своих, и в чужих. Там месиво.

– Надо уничтожить баллисты… Мы потеряли управление боем… пока. Если до утра эти сумасшедшие баллисты не перебьют всей нашей армии, мы победим. Их надо уничтожить… Это все.

– Подойти невозможно.

– Другого выхода нет… Послушай… Кажется, тихо стало. Они больше не бьют. Пусть подтянут резервы.

____________________

Два солдата прикрылись щитами мертвых вителлианцев. Они незаметно подошли к той самой… К огромной Баллисте… «Руби», – коротко сказал первый. Мелькнули мечи на глазах охраны. Стук лезвий. Они перерубили скрученные тяжи и канаты. И Баллиста поперхнулась… Двух солдат разорвали… Два трупа неизвестных…

____________________

Сначала серебро луны смешалось с быстро сереющим небом. Затем все напряглось. И огромный красный шар солнца поднялся над Кремоной. Поле загремело от крика: солдаты 3 легиона, пришедшего из Сирии, по тамошнему обычаю приветствовали восходящее солнце. Рев легионов потряс вителлианцев… Они дрогнули… Дрогнули при виде брошенных на них Антонием Примом сомкнутым строем двигавшихся когорт преторианцев.

Антоний Прим увидел солнце, увидел покосившиеся метательные орудия на краю дороги, увидел свою победу. «Теперь пора» – подумал он, вскочил на коня, подъехал к рядам преторианцев. К своему последнему резерву. Горяча коня, надсаживаясь, кричал он: «Упустите победу сейчас, и никогда больше вам не видать Рима. Какой император возьмет вас на службу? Какой лагерь откроет вам свои ворота? Вот ваши знамена, вот ваше оружие. Потеряете вы их – и одна только смерть останется вам, ибо свой позор вы уже испили до дна! Впе-е-ред!». Началась резня.

____________________

Гай Мансуэт, легионер 7 Гальбанского, бежал с кровавым мечом за спиной какого-то ветерана вителлианца. Если тот не остановится, он его ударит в печень. Корка крови и грязи застыла на лице Мансуэта. Руки и ноги отваливались. Он хотел крикнуть: «Стой! Убью!» – Потом бы он перерезал горло этому изменнику Рима. Получилось: тяжелый вздох и «Хр-х-х-хх…» От голоса ничего не осталось. Сорвал заночь… Все равно тот остановился… Он уже все равно не мог бежать… Вытянул вперед руку с испанским мечом и ждал. И смотрел пустыми глазами.

Кажется, все… И не увижу маленького Гая, жену… Но он уже не маленький. Он вырос… Сильно дрожит рука… Не удержать меч…

Тот, что был моложе, отразил рубящий удар, едва не выпустив меч; неожиданно присел и в длинном выпаде нанес колющий удар снизу, под панцирь, в пах… Меч вошел во что-то. Гай Мансуэт резко выдернул его из раны, отскочил.

Что-то острое кольнуло Юлия Мансуэта в низ живота и резко, раздирая живое тело, вошло вглубь… Очень холодно и больно стало ему… Как на качелях – приблизилась, удалилась, удалилась, приблизилась земля…

Гай Мансуэт увидел на падающем, сложившемся в два раза, знак 21 Стремительного легиона и подумал, что надо быстрее обшарить его. Хотел добить – мало времени. И так подохнет…

Кошелек… Кусок серебра… Они же были в Испании… Еще дышит…

Гай перевернул тело на спину. Полез к полутрупу за пазуху… Случайно посмотрел на успокаивающиеся глаза…

«Все заберет себе… Все, что я скопил за службу… Почему он так смотрит на меня своими злыми глазами… Такие у жены, когда она злится… Оте… Похож… Просто, похож. По… Отец? В 21 Стремительном служит отец… А меня взял Гальба в 7… Пока он служил…»

– Ты… Мансуэт… Юлий Мансуэт?… Отец…

Юлий Мансуэт видел еще, как затряслись руки у сына… Тот о чем-то кричал… Он вырос. Сильный стал…

Что-то заставило остановиться бойцов. Непонятно что. И вителлианцы, и флавианцы здесь, около насыпи, опустили мечи и смотрели, как легионер из 7 Гальбанского держит на руках другого из 21 Стремительного и, обняв его, что-то кричит со слезами на глазах.

– Что это с ним?

– Чего он кричит?

– Слышишь, сын отца убил.

– Что там такое?

– Что случилось?

Гай Мансуэт сипящим голосом молил отцовских манов не считать его отцеубийцей, не отворачиваться от него…

Это – ошибка… Ошибка, ошибка… Только ошибка…

Кто стоял близко – слышали: «Все, а не я виноваты в этом! Что один солдат… ничтожный солдат в бушующей повсюду гражданской войне…»

Лихорадочно, руками, копал яму, хоронил здесь же…

Вскоре в обеих армиях слышались возгласы удивления и ужаса все проклинали безжалостность войны, но с прежним остервенением убивали и грабили близких, родных и братьев, повторяя, что это – преступление, и снова совершали его.

____________________

Антоний Прим поставил задачу: на плечах отступающих войти в Кремону. Он знал – эта ночь и этот день – решающие.

Гай Волузий из 3 легиона первым ворвался в Кремону. Сорок тысяч вооруженных солдат вломились в город. Взрослых девушек и красивых юношей рвали на части. Над их телами возникали драки, кончавшиеся поножовщиной и убийствами. В руках у всех пылали факелы и, кончая грабеж, легионеры кидали их в пустые дома и разоренные храмы.

____________________

Антоний Прим встал с постели, на которой осталась лежавшая навзничь восьмилетняя девочка, подошел к окну. Он смотрел на огонь. Потом еще раз оглядел легкое тело ребенка и махнул рукой. Из угла комнаты вышла обнаженная девушка лет шестнадцати… Ее нежная золотая кожа… Прим протянул руку… Его ждали еще две женщины: двадцати и тридцати лет… Он вернулся к ложу, сделал глоток красного вина и позвал всех…

«Мне пока собирают золото. Много золота… И власть… Пусть горит огонь… Какие крепкие ноги и грудь у этой… постарше… Злая, наверное… Фурия… В эту ночь и в этот день решилось все… Молодец, Беккон! Молодец, Клювик! Клюй их, клюй, пока жареным не стал. Ай да Петуший клюв! Хорошее все-таки в детстве прозвище дали». Антоний Прим громко засмеялся. Немного пьяно выкрикнул: «Одна ночь и один день!» – увидел испуганные глаза четырех женщин и опять крикнул: «Один день!… И одна ночь!…»

VII

– Ну, как? Правда, здорово?

– Угу…

– Знаешь, мне недавно попалось в журнале… Не помню… Ну, неважно… Там было написано, что муравьи, когда идут всем муравейником, то у них строй, как у римского легиона. Понимаешь?

– Угу…

– Разведка, охранение… Все, как у владык вселенной. Представляешь, муравьи… Нет. Владыки муравьиной вселенной… Под ногами. Их раздавить можно. Всех…

– Угу…

– Что ты все время мычишь?

– Мне челюсти сводит, а ты мне про муравьев… Игрушка… Как маленький… Поцелуй меня…

VIII

Боже мой, как я устала… Я уже устала… Сынок-наркоман… Жалко эту девочку. Жалко… Такая же дура, как я. Он еще в игрушки играет… Может, и я поиграю? А что? Почему нет? Один раз…

ПОЧЕМУ?

Август Запада наблюдал из-за стены, через потайной глазок, сделанный в изображении обнаженной египетской танцовщицы, за своим гонцом. Военный трибун Прокул тряс ногой и смотрел в зеркало, любуясь собой.

«Наверное, он дурак», – подумал Максимиан. Затем он потер затылок, а потом той же левой рукой стал мять бицепс правой. Так он делал всегда. Бицепс был большой и твердый. Он гордился своими мускулами. Недаром его звали Геркулием. Может, он и в самом деле происходил от Геркулеса?…

Прокул уже разглядывал изображение на стенах. Глаза его блестели. Император сказал, что скоро придет. Он, наверное, наградит его… Ну, и бедра у этой флейтистки на стене… А Максимиан похож на профоса легиона… Прокул засмеялся про себя, представив профоса с его свирепой рожей здесь. Здесь! С его приподнятой в складках, красной шеей, поджатым, как у скряги, подбородком лопаткой; пришитыми друг к другу губами, по-солдатски подстриженными волосами, открытыми прижатыми ушами, коротюсеньким чубчиком и прозрачными глазами пьяницы… А складки старого служаки под носом! Нет, император не такой… Хотя очень похож…

Максимиан читал письмо. То, которое привез Прокул. Читали голова шла у него кругом. Письмо было от Диокла из Салоны… Далмата Диокла. Сына вольноотпущенника из города Диоклеи, что в Далмации. Диокла… Того самого Диокла, который начал свою службу легионером при Аврелиане и Пробе… При Пробе он уже был наместником Мезии. Потом император Кар… Потом… После смерти Кара, погибшего от молнии, недолго жил его сын – юный Нумериан…

Максимиан вспомнил рев солдат, бегущих, стучащих калигами. Вспомнил, как он ударял копьем о щит, требуя со всеми смерти виновных… Вспомнил, как загремели доспехи легионариев, когда пронеслось по рядам, что Нумериана тайно убил префект претория Апр!… Что убийца метит в императоры!…

Тогда Диокл, уже начальник дворцовой стражи, обнажив меч, и повернувшись к солнцу, поклялся страшной клятвой, что не стремился к власти, что не знал ничего о заговоре против Нумериана и не хотел ему смерти.

____________________

Меч сверкал на солнце… Острый луч попал в глаза Апру… Он отвел их. Меч притягивал… Белый клинок солнца метался в голубом небе… Дикий крик Диокла… Стремительная молния обрушилась… Выпученные, голубые глаза Апра взлетели над толпой, похожие на глаза мурены, когда она мертва, и их выковыривают ножом, и они висят… На мече выступили красные ниточки, как набрякшие вены…

____________________

«…Диокл… тут же зарубил стоявшего поблизости Апра, от козней которого погиб этот прекрасный и образованный юноша»…

«…В городе Халкедоне солдаты провозгласили Диоклетиана императором…»

Диокл… Диоклетиан… Через год Диоклетиан решил поделить власть… Максимиан никогда, видно, не понимал до конца этого человека. Император назначил его своим соправителем и дал титул цезаря. А еще через год Диоклетиан назвал Геркулия Августом и разделил с ним империю пополам. В конце концов, они вчетвером: он, Диоклетиан и еще Констанций Хлор с Галерием встали во главе государства.

Да, он объяснял, что, не разделив власть, не удалось бы ее удержать. Он был прав, но добровольно… Вот так!… Делить власть…

Но даже Нерон не смог уничтожить следы республики… А Диоклетиан назвал себя Богом и господином. Как царю царей, целовал» край его одежды.

«…Проницательнейший принципе, правитель мира и господин, установивший вечный мир, Диоклетиан Благочестивый, Счастливый.

Непобедимый Август, великий понтифик, Германский Величайший, Персидский Величайший, наделенный властью народного трибуна и консула, отец отечества, проконсул…»

Максимиан сидел с опущенными веками. Холодно-тяжелое его тело расплылось, как огромный камень в реке, где время срезало с него все раны.

Власть… Захватить власть… Удержать власть… Максимиан почувствовал, что он устал… Борьба с христианами… Войны… Реформы: военная, хозяйственная, денежная, налоговая… Диоклетиан как-то обратился к нагруженному мулу… Никого рядом не было…

– Давай я сниму с тебя мешки, а вместо них навалю на тебя порфиру?– А… Не хочешь?… Боишься ноги протянуть?… Правильно…

Они были в Египте, когда поймали какую-то вдову. Диоклетиан выслушал ее молча и приказал отпустить… Безразличным голосом она тихо и невнятно, облизывая черные, в язвах, губы распухшим языком, говорила:

– После того, как два года назад мужа моего бичевали за невзнос налога в размере трехсот солидов и заперли в тюрьму, а троих сыновей продали, я нахожусь в бегах, бродя с места на место. Теперь я брожу по пустыне. Меня часто хватают и постоянно бичуют, теперь я уже третий день нахожусь в пустыне без пищи… – Как струйка песка, стекала ее речь…

Наморщенный лоб Диоклетиана… Даже на монетах… Ма-а-а-лень-кий наморщенный лобик. Как у центуриона, который думает, хватит ли ему хлеба, чтобы кормить своих легионеров еще десять дней.

Обещал он!… Выполнить обещание отречься от императорской власти через двадцать лет! Поднялся на трибуну, произнес речь; снял с себя диадему, пурпуровую мантию и уехал в Салону. Как частное лицо, в повозке. Как Диокл… Дворец около моря… Разводит цветы и выращивает овощи.

Максимиан опять решил посмотреть, что делает Прокул. Тот Улыбался. Он вспоминал свою поездку в Салону. Как он проезжал на белом коне! В новой форме!… Да… Потом он вспомнил огород Деда, к которому его послали. Дед что-то выкапывал из земли, а чуть Впереди то же самое якобы делала Стация в о-очень короткой и прозрачной тунике… Белые пухленькие ножки на черной земле… Время от времени старичок отдыхал, опираясь на кругленькие бедра своей помощницы… Прокул с удовольствием вспомнил, как нервничала Стация, когда он поцарапал своим блестящим панцирем ей грудь… Красная капелька крови на белой груди… Вишенка… Интересно, что хотел от старика Максимиан?… Дурак этот Диокл…Старый дурак Прокул был в Никомедии, когда он отрекался от власти… Диоклетиан поднялся на трибуну и со слезами на глазах заявил, что он немощен что хочет покоя после всех своих трудов и что передает власть в бо. лее сильные руки… Под изумленными взглядами армии и горожан он снял с себя диадему, пурпуровую мантию; сел в повозку и уехал в Салону. Уже как частное лицо… Старый дурак…

Император смотрел на своего гонца и не видел его.

Нарциссы… Гиацинты… Лук… Море лука… Фалернское… Море… Зеленые волны… Пять… Нет, десять рабынь… Нет, пятьдесят… На всякий случай… И спаржа. Запах земли. Никаких трудностей управления таким огромным государством, как Римская империя… А власть? Сила?

«Какая прелесть собственными руками выращивать овощи и цветы. Ничто теперь не заставит меня оставить это наслаждение и стремиться к овладению призраком власти… Вернуться… О, если бы ты мог посмотреть на овощи, выращенные моими руками в Салоне, ты бы сказал, что мне этого никогда не надо делать…»

Максимиан ударил ударил кулаком по стене, ударил сильно. Отлетел тот самый кусок, где были лицо обнаженной египетской танцовщицы и потайной глазок. Военный трибун с грохотом вскочил, схватился за меч и в проломе стены увидел своего императора.

IX

Все-е… Хоть забылась на немного… Вроде кино… Ой, идет… Надо быстрее убрать, все поставить… Выключить успеть…

– Что ты здесь делаешь?

– Так. Пыль вытирала.

– Ты игра-ала. Ты играла! Не смей! Не прикасайся!!! Я сам…

– Боже! Да кому она нужна?

Сумасшедший какой-то. Руки трясутся, зрачки расширены…

– Уходи!

– Да ушла, ушла…

– Х-хх… Х-хх…

Включить… Включить быстрее… Это лучше всякой марихуаны… Есть!…

КАК ЧЕЛОВЕК…

Маленький сириец держал в руках веер. Его глупые большие глаза от удивления ползли на лоб, как тараканы по белой стене. Он такого еще и не дел… Толстяк продолжал жрать! Он не долго будет жрать. Великие Боги! Как хорошо было в Сирии, а здесь… И ноги болят, конечно, а как же… Раб покачнулся… Толстяк посмотрел на него с укоризной, но ничего не сказал – продолжал жевать. «Добрый господин», – подумал мальчик. А потом передумал. Вчера чихнул его приятель, так толстяк в него костью бросил и глаз выбил. А так он спокойный толстяк. Равнодушный… Иногда ему странным казалось… И ему, и всем… Толстяк и… За столом сидел и чавкал, давясь пищей, великий император Авл Вителлий.

Теперь… ф-фу… эту ножку… Ф-фу… Нет… Отдохну… Ф-фух… Потный какой я… Все течет… Неприятно… Толстый, жирный и потный… Противный. Вот какой я.

Вителлий спокойно улыбнулся. Он вдруг подумал, как бы его описал со стороны беспристрастный наблюдатель.

Надо, чтоб он сильней махал на меня веером. Сказать надо… Говорить… Пусть будет так… А было бы прохладнее…

Да. Огромного роста; красное от пьянства лицо, с толстым брюхом… Га-га-га… Да, смешно.

И все-таки хотелось на себя посмотреть. Вителлий незаметно скосил глаза на свой бюст, стоящий поодаль. Подморгнул ему.

– «Симпатичная морда», – подумал император. Он сидел, и его толстое, широкое, потное лицо – с поджатыми губами; с нижней, чуть выпяченной, даже обиженной, губкой; нависшими бровями; усталыми, небольшими, неглупыми глазами; покрасневшим носом с утолщением внизу; шрамом, рассекающим правую бровь у переносимы полумесяцем; взглядом с одышкой; незаметными ушами; коротко постриженными волосами; подбородком тяжелым, неповоротливым и ленивым; большим лбом без складок – все это, сидевшее на толстой с нависающей кожей шее – было лицом цезаря, лицом августа, лицом принцепса, лицом императора – лицом великой Римской империи.

Вителлин сидел: все было вкусно – много вкусного – глаза стали закрываться – он захотел спать. Император спал. Тяжелая голова упала на плечо.

Почему-то в глазах сразу возникла надпись: «Imperium». Тяжелые буквы, неотшлифованные, негладкие, царапали, кололи и кричали: «Власть!», «Власть!», «Власть!»…

____________________

Потом был снег… Зима. Германская армия. Обозленные лица. Кто-то ему говорит: «После подавления восстания Юлия Виндекса германские легионы ощутили вкус войны, побед, грабежей… В лагерях царят ненависть и страх по отношению к старому императору Гальбе, меняющиеся, когда солдаты убеждаются в своей силе, уверенностью в собственной безнаказанности».

____________________

Плотная белая дорога. Яркое снежное солнце. Мчится на коне консульский легат Авл Вителлий! Сухой морозный воздух. Он кричит: «Ого-го-го!» И стучат, стучат копыта…

Ворота лагеря… Истерический крик: «Децимация!!!» Рыдания: «Прокля-тый Гальба…» Он, удивленный, радостно всем улыбается… Беспокойно смотрит по сторонам… Заискивает перед суровыми легионерами, раздает свои и чужие деньги… Но все хорошо. Все говорят, что он славный и добродушный.

Проплыли лица легатов легионов Авла Алиена Цецины (он смеялся, показывая белые зубы; болтался красный язык – мелькнуло: он же изменил!) и Гая Фабия Валента, улыбающегося… Неприятная улыбка у легата Гая Фабия Валента. Сухой лоб перерезала морщина. Лоб тоже улыбался. – «Жирное чучело, – думал Валент, – сколько же можно тебя уговаривать, расхваливать боевой дух солдат? Когда же ты покатишься на мятеж? – Даже длинный нос Фабия дергался, улыбаясь. Вителлия передернуло. Он выпил. Резкий сусальный голос легата напоминал по вкусу уксус с медом.

– Нет места, где не гремела бы слава Вителлия!… – Вителий ел. – Никто не сможет тебе помешать. Британия поддержит тебя. За ней поднимутся и вспомогательные войска в Германии. Провинции ненадежны. Власть старика колеблется и скоро рухнет. Дары судьбы сами свалятся в твои руки… Только подставь их!…

Лицо Валента вытягивалось, уменьшалось. Он кричал, надрываясь, его не было слышно.

Вителлию вдруг стало жалко своего полководца. Как красиво он выходил из Рима навстречу Антонию Приму-Беккону-Петушьему клюву. А какие изнеженные наложницы и евнухи были у него!

Море… Корабль… Валент хватается за мачту… Руки флавианцев. Много рук… Камера… Скованный по рукам и ногам Гай Фабий Валент… Сухое, небритое лицо…

– Он мертв, – сонно подумал император.

Скрип калиг знаменосца 4 легиона: «Четвертый и Двадцать второй легионы сбросили изображения Гальбы и поклялись в верности сенату и римскому народу…» Прерванный ужин…

Бешено мчатся гонцы по Верхней Германии… Так-так-так-так-так-так-так… Убаюкивающе стучало.

Вителлий дернулся, меняя затекшую руку. И снова закрыл глаза. Как будто липкий мед сковывал веки и приятно давил.

____________________

Покачиваясь, шел консульский легат Авл Вителлий. Сильно болела голова. Лицо, распухшее и помятое, от мороза стало синевато-багровым.

Конница Первого легиона… Валент… Надо пройти ровнее…

____________________

– Теперь, конечно. Теперь, когда вся верхнегерманская армия примкнула к нам… А тогда… Я приветствовал Вителлия, как императора… М-мм… Я боялся. Боялся и думал: стоило ли из-за того, что старик меня наградил не так, как я хотел, так рисковать?… Разве что… Может и так… Время мутное…

– Ну, и что?

– Странно… Все странно. Я говорил с легионерами. Никто в отдельности не рвался, никто не говорил, что хочет войны… А войска требовали начать военные действия? Как это?

– Да.

– И я ничего не хотел. Вроде. А Вителлий?! Он и война?… Легионы сами действовали за оцепеневшего Вителлия, пьяного и объевшегося… Никто не хотел, никто! И все видели, что от войны уже не уйти.

____________________

– Я говорил в камере с Валентом еще, но по интересующему вопросу это главное, Прим.

– Хм… Интересно, как было у Веспасиана? Говорят, что узнав о смерти Гальбы и мятеже Отона и Вителлия, солдаты испугались: власть и различные блага уйдут к другим, а им останется одна служба… Но, скорее всего, каждый из них тоже не хотел войны, да еще такой… Веспасиан… Он… Нет, не рвался… Он совсем не рвался… Муциан, сидевший в Сирии, его… уговаривал, но сам… Тоже нет. Получается: никто ничего не хотел. Хм… Странно, действительно.

____________________

Сон становился каким-то нехорошим. Надо было просыпаться. Начинала болеть голова. И все равно продолжало крутиться разноцветное колесо, вдруг останавливаясь; вырастало огромное цветное пятно, превращаясь во что-то реальное… ужасно неприятное – опять расплывалось и опять крутилось, крутилось…

Синее пятно… Он, сидя, спрашивает испугано: «А как Иудея и Сирия? Как Веспасиан?» А ему читают донесение разведчика: «…Легионы здесь готовы принять участие в гражданской войне. Тит Флавий Веспасиан в Иудее и в Сирии Муциан видят настроение солдат и, судя по всему, решили выждать – кто: Вителлий или Отон?…»

Отонианцев Валент с Цециной разбили. Отон покончил с собой. Тогда все обошлось.

Желтое пятно слепило. Потом поползли трещины, как по скорлупе яйца: много-много. Черненькие, маленькие, они росли и вдруг превратились в дороги – паутинку дорог. Вытек белок-море, чуть позже желток – еще море, и по дорогам, ведущим от обоих морей, загрохотали повозки, заполненные до края всем, что могло еще возбудить аппетит. Вителлий ежился и ему казалось, что все сразу из всех повозок – много всего падает ему в рот. Немного подступило к горлу. Отошло. Опять… Очень сухо стало во рту императора. Он судорожно сделал глотательное движение. Мотнул головой. Ударился в висок. Резко заныл правый глаз, закувыркалось красное пятно.

____________________

Муциан посмотрел в зеркало. «Нет, прическа лишь слегка примялась… В такую минуту», – подумал он. – «В таком возрасте», – улыбаясь про себя, римлянин провел пальцами по лицу. Муциан встал. Глядя на Веспасиана, он понимал, что здесь все будет наверняка, что иначе просто быть не может. «Будь я моложе. – мелькнуло, – рискнул бы, чем смотреть, как скисает молоко при одном его виде!… А возраст?… Это не темная лошадка Отон или заевшийся мерин Вителлий… Это счастье будет у него. Жаль, но возраст… Надо ставить только на победителя».

Веспасиан ждал. Он долго ждал. А теперь, пожалуй, пора. Пора бы этому аристократу говорить. Это как больной зуб мудрости. Вырывать. Все равно вырывать… Муциан садился рядом, продолжая говорить. Он был серьезен. Такими вещами шутить было нельзя. – «Все-таки старый он уже», – думали оба. Два старика. Один крепче, другой ухоженнее. И второй говорил первому, как старик старику, просто: «Я призываю тебя, Веспасиан, взять императорскую власть, которую сами Боги отдают тебе в руки; государству это принесет спасение, тебе – великую славу… Бездействовать дальше, наблюдать, как государство идет к поруганию и гибели – трусость и позор…» Муциан посмотрел на тяжелую голову Веспасиана.

– Для себя я хотел бы только одного – не считаться хуже Валента и Цецины. – И вдруг Муциан понял, что некуда… Некуда! Некуда деться этой хитрой деревенщине, выскочке-центуриону, куску. Красный, Муциан говорил, говорил…

Веспасиан молчал. И слушал. «…Я еще больше рассчитывал на лень, невежество и жестокость Вителлия, чем на твою проницательность, бережливость и мудрость…» – Он улыбнулся. – «Нахал. Ну, нахал», – подумалось ему. Муциан увидел улыбку, понял ее и решил заканчивать: «Так или иначе, война нам сулит меньше опасности, чем мир, ибо того, что мы говорим сейчас, уже достаточно, чтобы нас сочли изменниками…»

____________________

И все-таки надо просыпаться. Надо… Столько дел… Надо только поесть.

На столе уже стояли дыни. Желтые, чуть зеленоватые; круглые, продолговатые, с золотистым отливом.

Через небольшие щелочки опухших глаз Вителлий смотрел на мелькавшие ножи. Он на мгновение отвернулся. Ему нравилось это превращение.

Много частей белых нежных тел красавиц.

Нежные-нежные…

Вителлий ел седьмую дыню и думал про пир, который он задаст самому себе вечером.

Пиршество!… Это будет в третий раз сегодня… О-о…

Больше не идет…

Вителлию принесли рвотное, специальный таз… Его вывернуло. Маленький сириец придерживал за лоб огромного императора; потом вытер ему рот. Вителлий посмотрел в таз и остался доволен. Таз унесли. Теперь можно было доесть оставшиеся дыни в ожидании ужина.

Вителлий читал донесение эдила города Рима. Тот писал, что многие недовольны образом жизни цезаря, рассказывают анекдоты про его обжорство. Кто-то добыл, переписал и расклеил по улицам государственный бюджет империи, из которого вытекало, что за несколько месяцев правления Авла Вителлия только на еду для императора ушло 900 миллионов сестерциев.

Жадные люди… Завистники… Сами бы хотели так поесть. Вот именно: сами! А все-таки поел я неплохо. Особенно тогда… Две тысячи рыбин!…

Вителлий потянул в себя слюну.

Семь тысяч штук птицы!… И все на одном столе… Мясо с рыбой! Рыба с мясом!

Вителлий закрыл глаза. Веки подергивались. Он хотел есть!

Блюдо. Огромное блюдо с флажком. На флажке написано: «Щит Минервы градодержицы».

Серебряное блюдо… Оно стоило один миллион сестерциев.

Императору было плохо. Он чувствовал спазмы в желудке.

На огромном блюде смешались печень рыбы скир, фазаньи и павлиньи мозги, языки фламинго, молоки мурен…

Жирное, нежное, сочащееся… Тающее, вкусное, волшебное… Розовое, белое, красное… Души-и-истое-е…х-хе… О-о-х…

____________________

Почему-то не спалось. Было жарко. Может, не так и жарко, но ему… Ему? Да-а… Вдруг прошел озноб по коже. Вителлий вскочил с постели, подошел к светильнику… Письмо Антония Прима всегда он теперь держал с собой… Не такой уж он дурак и обжора. Да, нет… И прекрасно он понимает, каким должен быть император.

Да… Должен быть… Гай Юлий Цезарь… Октавиан Август… Тиберий. Нет! Нет! Нет… Это-то прошло уже. Тиберий умер. Умер…

Вителлий вытер пот со лба. Неожиданно он вздрогнул. Кто-то кричал: «Спинтрий! Спинтрий! Любимая рыбка императора Тиберия! Рыбка, вильни хвостиком! Своим толстым, жирным хвостом… А-а!…» Никого не было. Император вспомнил: так кричал перед смертью центурион-отонианец…

«Что-то творится невообразимое», – думал Вителлий. Он вспомнил, что ему рассказала Триария, жена брата. Один рядовой конник заявил, что убил в последнем сражении брата и потребовал за это вознаграждения. Настроение в армии такое, что наказать его невозможно; наградить – наверное, бесчеловечно и незаконно. И ему ответили, что совершенный им подвиг заслуживает почестей, воздать которые

в походных условиях невозможно, а потому лучше отложить дело до других времен.

– О-ой… Кому он нужен, чтоб его наказывать или награждать. Если он такой скот – это его дела, – Вителлий устало смотрел на письмо Антония Прима.

«Что же делать?» – думал он. Трибуны и центурионы все чаще перебегают к врагу. Командующие Юлий Приск и Алфен Вар бросили армию. В тюрьме убит Валент.

Рядовые пока еще хранят верность. Упорно хранят. Почему?… Хотя… Разве я уже такой плохой?… Я люблю поесть. Не хочу волноваться изза кого-то. Не… Когда я был просто римским гражданином, то, может, и не всем нравился, но был таким, как все, наверное, со своими слабостями и достоинствами… Вла-асть Это – власть. Оказывается, мало быть добрым малым… Ведь ты – император? А я не знаю, я не могу… Не могу – вот что. Я знаю, что нужно мне, а им?… Нет… Легионы за меня… Они просто понимают: командиров им купят, или… А их не-ет… У них другого выхода нет. Им поздно. Уже поздно. Хотя… Но это было раньше, когда еще было можно… Да. Часть моих солдат перешла с развернутыми знаменами к флавианцам. Перешла… А теперь, им все… И остальным тоже. И они меня держат заложником. Но ведь я им тоже обещал…

Вителлий услышал голос Триарии. Он не любил эту женщину. Ему казалось, что злость бьет из нее фонтаном.

Такие, видно, фурии. Но они же есть. И она такая.

Сейчас Триария говорила своим визжащим голосом: «Он советуется со всеми, даже с рабами. Даже с этим маленьким сирийцем. Потом ужасается, потом угрожает, а потом напивается, как свинья…»

Это же она про меня… Про меня. Ну, почему я должен за них всех отвечать? Пусть они сами. Сами! А мне… А я… А мне Прим…

Вителлий нежно погладил письмо Антония Прима. Полководец флавианцев писал, что гарантирует жизнь, предлагал деньги и иное убежище в Кампанье, если он сложит оружие и сдастся.

Император вдруг бешено завопил: «Триария! Иди сюда!

– Когда та вошла и увидела его таким – властителя Рима, он продолжал кричать о том, сколько рабов он с собой возьмет, где на побережье он останется. – Не хочу! Не хочу! Не надо мне власти, я жить хочу!…»

«Жить хочу… Хочу жить… Почему она так на меня смотрит??? Начать мне на всех… Кого волнует чужое горе?… Но что же мне делать…»

По лицу пожилого толстого человека, только что со сна, смешно катились круглые слезы. Он устало сидел и вытирал их руками. И полное безразличие овладело им. Никому он не нужен… Вот так просто… Как человек… Он, оказывается, никому не нужен? Он, как человек…

У Триарии расширились зрачки. Она изрыгала проклятия: всем, ему. Кричала, что, если бы другие не помнили о том, кто здесь принцепс, сам он давно бы забыл об этом…

Она смотрела на этого жирного тупицу. Если б она могла, то загрызла бы его, вонзила ногти в глаза… Какой скот, как-кой… Ах, он думал, что ему так же легко удастся убедить всех нас согласиться на перемирие, как и его самого… Да, тогда Веспасиан вступил бы в Рим, не пролив ни капли крови… Да… Не-ет! Не будет так.

Триария – ненормальная… Дикий зверь. Они все такие. Все. Или еще хуже. Да, они и слушать не хотят о прекращении войны… Прекращение войны! На любых условиях… Все… Значит… Как человек… Как император… Как человек…

И Авл Вителлий улыбнулся. – «Ты права, Триария, – сказал он. – Перемирие поставило бы нас всех в полную зависимость от любого каприза победителей и не принесло бы ничего, кроме опасности и позора…»

Триария, открыв рот, смотрела, смотрела… А император засмеялся. Засмеялся, как в истерике и сквозь хохот выкрикивал: «Хор-ха-ха-ха-хорошо пахнет труп ха-ха-ха-врага, а еще… а еще… ха-ха-лучше-гражда-ни-на! Ха-ха-ха!…»

____________________

X

Что так долго не слышно… Сознание потерял?… Нет, приходит в себя. А игру выключил… Показалось…

– Что это ты такой?… Еще играть будешь или поешь?

– Нет, играть не буду. На сегодня хватит.

– К тебе твоя девочка приходила. Спрашивала, когда будешь.

– Ладно. Это все ладно. Помоги мне, я лягу… Я посплю…

– Спи… Спи…

____________________

XI

– Я узнала. Все эти «Римы», «Чингиз-ханы», «Тысячи ночей»-Это хуже ЛСД. Таких теперь много. Наркоманы-игроки.

– Да. Все делают, чтобы люди чем-то могли забить голову. Вот сволочи! Игрушки придумали. Надо его все же оторвать. Может, он не знает… Сынок! Сынок!

– Закройте двери! Я играю! Я играю… Так, так… Пошло… Легче стало. Пошло, пошло…

БЕГИ ОТ СТРАХА!

Стол. Его доска из эбенового дерева. Серебряный кубок, матово отсвечивающий, наполненный не доверху… Красивого зеленого цвета; в полутьме черно-зеленого… Пойло для императора Диоклетиана… Нет… Уже не императора. Просто для Диокла.

На руках бывшего августа расплылись пятна веснушек… По коричневым, сухим мозолям ладоней перекатывалась круглая с хвостиком луковица… Он сам ее вырастил… Ему было приятно ощущение золотого шелка лука… Кажется, он был на огороде, когда пришло приглашение от императоров Константина и Лициния на свадебный пир… Легионеры каждый день едят лук. Это поднимает настроение и рождает храбрость. «Хорошо быть храбрым… Свирепым и храбрым», – подумал Диокл… Он отказался. Подумал и отказался. Просто извинился, что из-за старости не имеет сил участвовать в торжестве.

____________________

Я на отдыхе… Отдыхаю… Ничего не хочу знать. Я убежал от всех. Так не трогайте меня. Оставьте в покое.

____________________

Диокл разорвал шелк, раздел луковицу. Он вспомнил о жене и дочери. Им было плохо. Очень плохо… Их убили… Лициний… А перед этим был Максимин Даза… Он слышал, что говорят про него – что он благоденствует у себя во дворце в Салоне, а жене и дочери вот-вот придёт конец.

____________________

Неправда!… Ложь! Все – ложь…

____________________

«Какое красивое слово», – подумал он. Но ведь было его письмо к императорам. Ведь он все-таки написал. А его уже не боялись. Боялся он и все же написал! Написал, чтобы их оставили в покое – всю его семью.

____________________

Жена… Дочь… Они бежали… И они бежали и от того, и другого, и третьего… Бежали, бежали… Куда-то все время бежали. Вся его семья… И я тоже?

____________________

Диокл вспомнил, как недавно у него сильно заболел живот, а он был в городе. И он хотел сесть прямо на улице и сел бы, будь он только Диоклом, но он был еще и Диоклетианом, и ему удалось сохранить уверенное выражение лица, хотя холодный пот тек по спине и по лицу, ноги дрожали, и он думал, что сейчас упадет и умрет, а умирая, не выдержит, и все поймут, почему он умер… Когда он добежал… Всего несколько шагов!… И страх, страх… И чувство освобождения… Все-е…

____________________

Что-то щекотало руку… Старый человек смотрел на бегущего по его руке муравья. Смотрел долго, а потом стряхнул его щелчком. Затем вспомнил про лук и вгрызся в него зубами. Вдруг вздрогнул и резко обернулся со свирепо-трусливой гримасой… Никого не было. Ему показалось… Глупое письмо прислали Константин и Лициний. Ну, как же не глупое! Его обвиняют, что он раньше благоволил к Мак-сенцию, к Максимину Дазе! Да что ему, не все равно? Хоть бы они все горели на медленном огне!

____________________

Они угрожают… Я хочу покоя… Тихо себе живу… Страшно, конечно… Страшно… Почему не хотят забыть обо мне… Смерть. Смерть смертью, а жить хочется… Хочется… Мда-а… Убьют, наверное… А когда?… В любой момент?… Сегодня? Завтра?…

____________________

Он поежился… Холодно… Ему все время было холодно… Смерти он боялся, понятно. Но еще больше Диокл боялся мучений… Боялся издевательств… Он боялся… И ничего не мог сделать с собой… Диоклетиан доел луковицу. Взял серебряный кубок с зеленым пойлом. Посмотрел, закрыл глаза и выпил.

____________________

Я бежал, бежал… И я убе-га-аю…

XII

– Мало! Мало!… На ручную надо перевести… Так… И держать, держать… до конца… Уйти отсюда… Со всеми проблемами. Социальные требования… Лучше забыться… Великая река… Река забвения… Ну!

ПУСТЬ ОНИ ВСЕ ЛОМАЮТ СЕБЕ ГОЛОВЫ!

Гай Цестий Эпулон – римский гражданин хоронил свою жену Атистию. Рядом с ним стоял его приятель Марк Антоний Нигр (ветеран-гладиатор, выступавший во фракийском вооружении 18 лет). Теперь он пытался обнять скорбящего вдовца – мешал огромный живот – и утешить его. Хриплый голос ветерана разносился по всему кладбищу: «Видишь дорогой мой, как здесь стало намного лучше. Смотри, уже и памятник установили. Раньше было намного хуже. А надпись какая трогательная!» – Бывший гладиатор высморкался, откашлялся и громко прочитал: «Была у меня жена Атистия, женщина достойнейшая жила, останки тела которой, все, что осталось, находится в этой хлебной корзине» – И опять слезы полились у безутешного Гая Цестия Эпулона. Марк Антоний Нигр сопел, переминаясь с ноги на ногу. Он устал. Хотелось выпить. Ветеран терпел. Он стал читать про себя надписи на соседних могилах – совсем недавно он стал дальнозорким, и ему это даже немного нравилось. На бегах он теперь четко видел момент финиша, а во время гладиаторских боев все подробности схватки. И он громко орал, что победили зеленые, а не синие, и, с силой толкая соседа в бок, сипел тому в ухо, почему сейчас фракиец не рубил, а колол. Да, и Марк Антоний Нигр и Гай Цестий Эпулон были болельщиками. Когда-то Эпулон болел за Нигра – тот выходил на арену, неся огромное тело, ревел: «Ave» – и бил. Как он бил! Теперь таких бойцов уже нет… А потом они уже болели вместе. Конечно, за фракийцев. А на бегах за Марка Аврелия Полиника. За настоящего парня, который сейчас тоже был здесь, на кладбище. Был с ними. Да, Марк Аврелий Полиник, имеющий три миллиона сестерциев, был здесь. «Выгодное Дело быть наездником», – всегда говорил он, лежа в очередной раз с чем-нибудь поломанным, – доход одного наездника равняется доходам ста юристов». Самая блестящая вожжа этого сезона тоже читала надписи. Он умел читать. Неожиданно над его головой прогудело: «Предусмотрительный человек!» – Марк Антоний показывал на соседнюю могилу, на которой было написано: «Луций Цецилий Флор, прожил 16 лет и 7 месяцев. Кто здесь справит малую или большую нужду, пусть на того разгневаются Боги всевышние и подземные». Наездник, давно переминавшийся с ноги на ногу, согласился. Затем он взял за руку отставного гладиатора. Они отошли в сторону. Задумчиво глядя на надпись, «Я запрещаю касаться моих останков! Публий Вероний Каллист, человек наилучший здесь погребен», – наездник облегченно выдохнул: «Они думают, если я миллионер, так я должен быть культурным? Странные люди».

– Глупые люди, – возразил ему Нигр. – Смотри. Ушли уже в могилу, а злость осталась с ними. Вот хотя бы этот… Как там?…

Полиник прочитал: «Богам Манам Гаю Лепидию Юкунду, который прожил три года и два месяца, сделал гробницу Гай Лепидий Феликс, дражайшему сыну, а также и себе, своим вольноотпущенникам и вольноопущенницам и их потомкам, кроме вольноотпущенницы Флетузы, чтобы не был ей дан доступ в эту гробницу». Рядом с этой огромной могилой сидела кладбищенская старуха и жадно ела. Голодный миллионер посмотрел на нее, сглотнул слюну и, продолжая слушать хрипы состарившейся звезды арены, подумал: «Бабка грушу жрет. Чтоб ты подавилась, падла!»

– Жадные! Низкие! – продолжал развивать свою мысль Нигр. – Он думает, все с собой возьмет. Даже в землю. Ни-че-го не возьмешь! Ты меня слушай. Все люди – вот здесь или есть, или будут… О, посмотри на это чудо: «В ширину 22…» – стерлось – «в длину 26» – стерлось – «Марк Камурий Соран, сын Публия, из Ромилиевой трибы. Этот памятник не перейдет к наследнику. Не быть мне здоровым, если я напишу на этом памятнике еще чье-либо имя!». Здоровым! В могиле! Сумасшедший… Чтоб он был здоров… в своей могиле. – Полиник нетерпеливо кашлянул: «Слушай… Пора все заканчивать. Берем Эпулона и идем в „Уголек“.

– Какой «Уголек»? – удивился Марк Антоний.

– А ты не знаешь… – Полиник засмеялся. – Помнишь забегаловку «Восточная» Квинта Бруция?

– Это тот Бруций, который сын Публия? Из Квириновой трибы?

– Ну, да. Бывший торговец говядиной с Бычьего рынка.

– Так что?

– Помнишь, когда к нему прицепились с налогами, вся эта история тут же сгорела.

– Да.

– Так он теперь на том же месте открыл новую под названием «Западная». Это официально. А в городе ее называют «Уголек».

– Ха-ха-ха! Хорошо. «Уголек» – это неплохо.

– Там нас будет ждать Тит Цессоний. Он заказал столик. Все – как надо.

Марк Антоний Нигр задумался: «Цессоний… Ветеран 5 Гальского легиона… Да-а… Ну, пойдем, все-таки… Эпулончик, пойдем с нами, пойдем… Хватит, пойдем… Не она первая, не она последняя… Все там будем… Пойдем… Видишь, рядом тоже люди лежат… С пониманием подошли к этому вопросу: Вон „Богам Манам Секста Перпенны Фирма. Я жил, пока хотел; как умер, не знаю.“ Умный человек. А что же? Или этот: „Богам Манам Тит Флавий Марциал здесь покоится. Что я ел и пил – со мною, что оставил – потерял. Прожил 80 лет…“ Эпулоша, идем в „Уголек“. Пойдем, выпьем. Это останется с нами… Идем…»

Здоровенная лапа ветерана арены нежно опустилась на плечо друга. Впереди уверенно шагал, убегая от могил, наездник. А мимо них неслись последние крики: «…Жил покуда, пил я вволю. Пейте, кто остался жив…», «…Поддерживал я свое существование бокальчиками, шерстью, шкурками. Ты, который читаешь эту надпись, будь здоров, и, когда захочешь, приходи…»

____________________

В «Угольке» было весело. Играла музыка, и громко бил барабан. Тит Цессоний, сын Квинта из Сергиевой трибы, ветеран 5 Гальского легиона, сверкая лоснящейся лысиной, сидел один за столиком немного сонный. Оживился он, увидев Полиника с Нигром и Эпулоном.

– Сегодня Бруцию привезли вино «Альпийское эхо». Я взял. – не здороваясь, сказал он.

– Что это за вино – заинтересовался наездник. Нигр удивленно посмотрел на него:

– Что, ты не знаешь? Выпиваешь это вино, начинаешь рыгать и эхо слышно на все Альпы.

Все посмотрели на Эпулона. Под грохот барабана Цессоний встал: «В память о твоей жене, Эпулон, я пью. Да будет ей земля пухом!» Стукнули стаканы, послышалось бульканье и опять стук стаканов в тишине, накрывшей стол.

«Атистия, – думал Гай Цестий Эпулон, – вот ты умерла, и мне плохо. Но плохо не потому, что ты умерла, а потому, что нет тебя. И слезы льются даже не от того, что нет тебя, а что теперь мне плохо… Как же мне плохо сейчас…»

И всем почему-то было неловко смотреть, как на его щеках с красными жилками, как в дождь, застыло, перед тем, как раскатиться и сползти, несколько грязновато-мутных капель.

– Бедный Эпулон, – вдруг он услышал сквозь барабанную музыку приятный женский голос, повернул лицо и увидел Марцеллину. Она тоже была из их компании. Цестию вспомнилось, как много лет назад, когда он один раз утром пытался выбраться из ее постели – ему пришлось объяснять причину. Причина была – небольшая работа; тогда пухленькая Марцеллина захохотала, легла на него грудью и продекламировала: «Если хочешь поработать: ляжь поспи – и все пройдет!» Сейя Марцеллина и сейчас была недурна, но, конечно, уже не совсем то. Цессонию она, например, не очень нравилась из-за разных причин, и он как-то сказал Полинику: «Женщине пятьдесят лет, а ей кажется, что она все еще конфетка».

До Эпулона донеслось: «…Смотри на вещи так же, как я».

– А как ты смотришь? – неторопливо спросил он. Марцеллина стала хохотать: «Я недавно поставила себе памятник. На нем такая надпись: „Сейя Марцеллина, дочь Тита, себе и Вибеннию Марцеллину, сыну, при своей жизни поставила надгробие. Что хотела, то и могла; что могла, то и хотела“.

– …Надо плюнуть на все. Жалко, конечно, твою жену, но жизнь не остановилась…

Барабан продолжал бить.

Эпулон почему-то вспомнил, как он примерно так же говорил своей матери, когда умер отец, и она, глядя непонимающими круглыми – такие только в детстве и хорошей старости бывают – глазами, говорила: «Как же так? Как же я теперь буду?… – плакала, вытирая слезы, продолжала: – Друга нет…», – и убежденно: – Такого друга больше не будет… Такого дома…

– А где твой сын, Марцеллина? – Полиник спрашивал про друга детства. Она шепотом ему ответила: «У Антония Прима. Тс-с…» Трам-да-да-да-там!… Трам-да-да-да-там!… Трам-да-да-да-там!…

Нигр, наконец, не выдержал, вскочил и заорал: «Что он себе там думает на барабане?!»

Один из посетителей путано жаловался Бруцию, что в зеркале он себя не видит; оно – грязное. На что бывший торговец говядинои флегматично отвечал: «Нормальное зеркало. Сколько ты выпил?»

– Нормально я выпил. Зеркало грязное. Что-то красное виднеется и больше ничего!

– Странный человек! У него красное лицо, и он хочет себя хорошо увидеть. С таким красным лицом! Ну, ты рыба!… Что ты смотришь на меня, как на новые ворота?…

Посетителю перехватило дыхание, а толстый хозяин «Уголька» продолжал: «Только не надо дышать на меня перегаром. Я не переношу этот запах. И сними с головы лушпайку». Посетитель неверными шагами выбрался поближе к хозяину и от всей души объяснил ему, что у него морда, как у пьяной обезьяны, назвал аферюгой и замер в ожидании ответа, держась за дверь. Бруций взял в руки молоток и, немного нажимая на отдельные слова, с намеком сказал: «У тебя дома дети могут вот-вот заплакать. Будь здоров, чтоб ты околел! Вперед! И с песней!»

Ударившись об угол, посетитель вдруг закричал: «Где этот фальшивый император Веспасиан?!…» Огляделся и добавил: «Ник-кого здесь нет? Нас никто не слышит?» – И уже увереннее: «Где он?! Я ему морду набью!!!» Затем умильно попросил: «Только никому не говорите, что я так говорил», – еще раз ударился об угол и вывалился за дверь.

– Вот поперло Веспасиану, что его здесь нет, – хихикнула Марцеллина.

– Настоящий патриот, – с апломбом сказал Цессоний, ударяя еще раз по «Альпийскому эху».

Марк Антоний Нигр и Марк Аврелий Полиник тихо говорили в углу о политике.

– Я тебе говорю, никто не видел еще такого зрелища, – горячился бывший гладиатор. – Это было красиво. Представь только себе…

____________________

Облаченный в черную одежду спускался император Авл Вителлий с Палатина. Раз у него подвернулась нога, и он чуть не упал. Один Вителлий уходил от власти. Вокруг было много людей. Они смотрели на императора. На уходящего императора, вокруг которого была пустыня. Вителлий уходил от власти при своих же солдатах, уходил, не стыдясь присутствия женщин.

Какой рев вокруг!… Толпа… Это римский народ…

– Не уходи!

– Вернись!

– Вернись!!!

Вителлий шел очень медленно. Остановился. В первый раз поднял глаза.

Ничтожество! Сколько же можно!

Еще несколько шагов сделал август. И вдруг он испугался. Ему было страшно идти дальше.

Надо уйти от них. И тогда я буду жить, и ничего мне Веспасиан не сделает. Надо идти… А я почему-то стою на месте…

Человек в черном стоял. Римские граждане смотрели на него. Неожиданно для всех он вздрогнул, присел, закрыл голову руками. Цезарь прикрылся от удара! Никого рядом с ним не было.

Толпа теперь молча смотрела на Вителлия. Было тихо. Кричали глаза. Их было много. И они все смотрели на человека, который боялся быть римским императором. Смотрели и требовали от него мужества; ждали, что лучший из лучших граждан покажет, что такое римская доблесть.

Толпа требовала, чтоб этот человек отказался. Отказался, от мысли стать частным лицом. Они – эти люди – напоминали зрителей в цирке. Удары мечей, рык бойцов, глухой удар тела о песок арены, черная запекшаяся кровь на колене трупа, откатившегося в сторону – и внезапно для всех гладиатор, на которого столько поставили – столько денег! – весь интерес – поднимает вверх руку: все останавливается, а он расстегивает доспехи и говорит, что не хочет рисковать своим здоровьем, а хочет… Ему хочется погулять по берегу Тибра, забыть обо всем… Дудки! Играй до конца! Билеты никто не вернет, а деньги уплачены. Играй до конца, тебе говорят!!!

– Вернись на Палатин!!!

– Вернись!!!

– В общем, Вителлин колебался, колебался и – таки вернулся во дворец.

– Вот такое вот, Полиник. – Нигр плюнул. – Знаменитое время четырех императоров. – Полиник задумчиво повертел в руках стакан. Он слушал.

– … Жена Луция Вителлия Триария опоясалась солдатским мечом. Она сама убивает, а ноздри ее раздуваются от запаха крови и вида трупов…

К ним подошли Эпулон, Цессоний, Марцеллина и Бруций.

– Идемте ко мне в подсобку, – сказал хозяин, – там нам будет спокойнее.

Когда все устроились, Марцеллина поправила прическу, сделала большие глаза и достала письмо: «Это от моего сына. Он пишет, что Прим после взятия Кремоны двинул легионы на Рим». Цессоний почесал бровь, моргнул и почти выкрикнул: – «Идут? Они уже под Римом. Вы же знаете, мой сын у Вителлия. Сегодня вечером… Уже вечером, я говорю… Марцеллина, такое может быть, твой Вибенний и мой Секст – два друга – встретятся… Не делайте этого, Боги…

Раздался стук в дверь.

– Кто это? – прошептала Марцеллина.

– Врач. Он живет на нашей улице. Публий Децимий Эрот Меру-ла со своим охранником Гаем Гавием Квадратом, – открывая дверь и впуская гостей, ответил Бруций.

Вошедшие поздоровались. Цессоний недовольно смотрел на них. Бывший вояка терпеть не мог новых римлян, а эти были к тому же вольноотпущенники. – Почти рабы, – думал он про себя. Ну, а интеллигентов – это новое веяние в старом добром Риме – он вообще не переваривал. Отставник всегда тяжело сходился с людьми, а тут… Бывшие рабы… Но это были соседи… Врач, как врач, а Квадрат ему был даже немного симпатичен своей, можно сказать, римской силой… Да, ведь он уже не варвар, он живет в Риме…

Мерула устало помассировал веки. Бруций спросил его: «Уже?» Врач кивнул. Ему надоело удивляться и не хотелось говорить. Что толку? И так все известно: флавианцы не позже, чем завтра войдут в Вечный город. Удивляться чему-то?… И все же… Все же Мерула кое-чего не мог понять…

Самое поразительное, но в этой войне сражаются же не настоящие враги, а хорошо знающие друг друга граждане…

Публий Децимий Эрот Мерула негромко и мягко стал говорить – он спрашивал, он думал вслух.

– Квадрат был в лагере, и у тех и у других. Я не понимаю солдат, у них нет вражды друг к другу… И прекрасно сознают, что они всего лишь кости в игре честолюбивых командиров… Я видел начало боя… С каким ожесточением римские легионеры резали и убивали Друг друга… И все это на глазах своих жен и детей… Сколько людей там смотрят на все это. И это тоже зрелище… Настоящее… И сейчас тоже… Я не знаю… Может… Да… Поистине велика сила военной дисциплины!…

– Что ты понимаешь в воинской дисциплине?! Варвар! – Цессоний задыхался. – Варвар… Римская военная дисциплина! Это… Это же… – по грубому лицу ветерана римской армии текли слезы. Он – владыка вселенной дожил до…

– Варвар!…

– Оставьте его… Ничего, это пройдет… – врач повернулся к Бруцию. – Когда флавианцы войдут в город, будет резня. Что-то надо придумать. У меня дочь. Да…

– У Марцеллины сын служит в иллирийских легионах Антония Прима, – тихо сказал Эпулон.

– Сын Цессония у Вителлия, – маленькие глазки Нигра смотрели, как в молодости: на арене перед ударом – настороженно, цепко. – Пусть пойдет Марцеллина. Ее не тронут.

Марцеллина улыбнулась: «Мерула, если ты выживешь, у тебя будет много работы… В основном, тяжкие телесные повреждения, как называл это один мой знакомый юрист, и последствия от изнасилований».

– Да, я хорошо заработаю, если выживу… Да… И если будет, чем платить.

– Все-таки ты не настоящий римлянин, Мерула. Работа! Пусть работают рабы. – Марцеллина смеялась. – Мерула! Запомни: лучше отдыхать летом, чем работать зимой. Ха-ха-ха! Ха-ха… Ну, ладно, Бруций, дай мне что-нибудь съестное, я пойду…

____________________

Наступила ночь. Но даже темень не смогла разнять сражающихся. Яростно рубили и рубили они и не могли остановиться, хотя знали, что от ударов падают не враги, а римские легионеры… Вдруг флавианец узнавал в противнике знакомого, они останавливались, рассказывали последние новости, о том, что дома, а затем один убивал другого… Ни голод, ни усталость, ни мороз, ни темнота, ни раны, ни кровавая баня, ни вид трупов, лежавших на этом поле, не прекращали бойни. Страшная тяжесть давила на обе армии. Нет, не память о прежнем поражении и не сожаление об огромном числе бессмысленно погибших. Одни хотели победить, а другие не хотели быть побежденными, как будто они сражались с чужими, а не с братьями, как будто этот момент должен был решить – умрут они или попадут в рабство. Истощенные, нуждаясь в покое, они отдыхали один момент и даже беседовали друг с другом, а в следующий момент они уже снова бросались друг на друга.

____________________

Звезд почему-то не было видно в эту ночь. Черное небо и темно-серые облака. Когда снова взошла луна… Луна взошла. Богиня луны Селена – добросовестная женщина. Пока с ней ничего не случится, она будет выполнять свой долг. Снова и снова… Пока с ней ничего не случится.

Когда снова взошла луна и много больших и малых облаков неслось по небу, часто заслоняя его, тогда можно было видеть, как они то сражались, то стояли, опершись на свои копья, то сидели на земле, выкрикивая, с одной стороны, имя Веспасиана, с другой – Вителлия. Все были знакомы. Разговоры были интимными и не очень. Кто-то кого-то хвалил, а кто смеялся.

Вителлианец с перевязанной головой всех смешил. Осколочек республики засел у него в пальце, и хотя иголка гражданской войны расковыряла все, что можно было расковырять, эту занозу еще не удалось вытащить. Он пытался кричать, рвал горло, а получалось орущее молчание – сорвал голос – но иногда прорывалось какое-то шипение, в котором можно было разобрать: «Товарищи сограждане! Что же мы делаем? Из-за чего мы сражаемся?…»

Можно подумать!… Хохот стоял над полем. Это смешно: под черным небом много людей и все смеются. Смех был немного надорванный. Шутили теперь многие: «Иди ко мне».

– Нет, уж ты иди ко мне.

– Ну, иди, иди ко мне!

– Иди, иди.

____________________

Из города ночью приходили женщины и приносили вителлианцам пищу и питье. Их было много, они искали своих, а не найдя, подходили к живым.

Марцеллина искала Секста – сына Тита Цессония. Своего сына она не надеялась найти – в лагерь флавианцев пройти было сейчас невозможно. Она шла среди вителлианцев – живых и мертвых. На поле был перерыв. Перерыв на обед. Обед или ужин, или завтрак?… Обед, наверное… был у вителлианцев, а они не только ели и пили сами, но предлагали и своим противникам – почти все знали и узнавали друг друга.

Марцеллина увидела наконец того, кого искала. С ввалившимися глазами, с перевязанной головой он напряженно куда-то всматривался. Увидев соседку, он молча взял у нее узелок, развязал его. Она торопливо передавала ему приветы от отца, знакомых, спрашивала, как он себя чувствует; интересовалась, что ему еще принести. Секст выпил залпом стакан вина, поскреб ногтями отросшую щетину. Затем, не говоря ни слова, остановил обиженную таким невниманием Марцеллину и вышел вперед, держа в руках все продукты, которые она принесла. Рядом с ним было тихо: в нем узнали того, с замотанной головой, кто смешно шутил. Какой-то визг полетел к флавианцам: «Вибенний! Вибенний! Это же ты! А это я – Секст!… Вибенний, здесь твоя мать! Марцеллина здесь!… Вибенний, это все она принесла. Вот! Вот!… Возьми, товарищ, ешь. Это не меч, а хлеб. Вот бери, это не щит, а стакан вина я тебе предлагаю, чтобы, если ты меня убьешь или я тебя, – нам было бы легче умирать, и чтобы мы прикончили друг друга не утомленной и обессиленной рукой. Такие поминки устраивают нам Вителлий и Веспасиан, прежде чем они заколют нас как жертву за упокой уже павших душ».

____________________

Цирк, как всегда, был забит до отказа. Бега – есть бега. Что бы себе кто не думал – это бега. Эпулон, Нигр, Бруций, Мерула и Квадрат сидели, как обычно, на 21 трибуне. Полиник был участником, а Марцеллина – это уже никого не удивляло – опаздывала. По проходу мимо них протопали легионеры Антония Прима.

– О! Парни нашего города! – с кислым энтузиазмом сказал Мерула. – Чтоб они только головы себе поломали!

– Что ты так переживаешь? В моем «Угольке» тоже переломали все. А что делать? Жизнь такая. – Бруций сплюнул.

– Вы что думаете, уже все? – Цессоний прикрылся рукой от солнца. – Около цирка кто-то кричал, что его убивают. Город не узнать. Безобразный город стал… Ты хоть взял что выпить?… Бруций!

– Берите виноград! Смотрите, какой красивый виноград!… Ви-иногра-ад! Кому-у виноград…

– А?… Да, взял. Старый пьяница, не можешь не попьянствовать?… Ну, как вино?…

Что-то булькнуло… Потом Цессоний ответил: «Как моя жизнь».

– Когда они уже начнут? – У Эпулона начали стучать колени. Нигр смотрел на Квадрата и думал: «И чего он молчит все время… А руку ему, видно, перебили, когда насиловали дочку Мерулы. Симпатичная девочка… И ножки хорошие. Жалко…» Нигр откашлялся, огляделся, еще раз откашлялся. Потом спросил Мерулу о дочери. Врач смотрел на арену. Не поворачиваясь, он ответил бывшему гладиатору: «А как она может себя чувствовать после Вибенния и его четырех приятелей?… Он, оказывается, ее давно любил. А! Что я могу иметь против него? Приличный римский парень: два раза убил; три раза изнасиловал – больше ничего не было… Настоящий защитник нашего квартала… О-о, вот и Марцеллина. Как ты сегодня вовремя пришла?… А что это за синяк под глазом?

– А… Пустяки, Вибенний искал свою торбу.

– Что за торба?

– Ну, он в нее все барахло, которое награбил, запхал. О видели, бы вы эту торбу! Как цирк! Весь Рим можно запихать. Настоящая мечта оккупанта. Да! Как вам понравится? Воды нет. Со всеми этими делами можно завоняться. Я только успела принять ванну, и вода кончилась.

– Разве это жизнь? Приходишь домой, хочешь отдохнуть, а вместо этого начинают болеть мозги: есть вода? нет? – вмешался Эпулон.

– Мозги… Мозгов нет все равно: разве так поворачивают?

– Вечно этот Нигр. Сейчас еще разминка.

– Слышите, пока я ванну принимала… Знаете хромого старичка? Он на углу рыбой торгует… Убили. Как раз я ванну принимала. Это кошмар… А в это время… У меня квартирант. Скромный. Привел сегодня девушку. По всему видно: патрицианка, из приличной семьи. А кожа какая! Просто, красавица. Прямо посреди белого дня!… И как раз старичка того стали убивать. Она что-то ему стала шептать, а он ей: «Ничего, ничего. Давай быстрее, чтоб успеть, пока они сюда не пришли». Я нарочно прошла, якобы полотенце забыла. Он даже головы не повернул.

– А она?

– Она глаза закатила. Ничего, естественно, не видит и стонет. Ужас!

– Что ужасного?… Я уже ничему не удивляюсь.

Мерула закрыл глаза… Он пытался вспомнить строчку из какого-то захудалого поэта. Кажется так… «…Крови потоки, мертвых тела, безумная ярость и ленивый разврат владеют столицей…» Нигр увидел появившегося ца своей колеснице Полиника: «По-ли-ник! По-ли-ник!» Тот в реве или услышал, или по привычке приветственно махнул в сторону 21 трибуны. Ветеран арены заорал еще громче, Марцеллина свистела. Бруций между тем с кем-то о чем-то договаривался. Эпулон с Квадратом спорили, кто победит. Причем Квадрат помимо мотания головой даже сказал несколько слов: – «Полиник? Нет. Сегодня – Диокл».

Публий Децимий Эрот Мерула… Публий Децимий Эрот Мерула. Мерула… Так меня зовут… А кто-то орет: «Гибель грозит Риму, если та лошадь, на которую я поставил, не придет первой!…» Кто-то орет… Странно… Зачем все нужно?… Я не могу понять: и раньше Рим видел легионы Суллы и Цинны и их жестокость. Но только теперь появилось это чудовищное равнодушие. Никто не отказывается от обычных развлечений… Никто. И я тоже. Такой же подонок. Так хоть расслабишься. Забудешь обо всем. Поговоришь… Время проходит. Так проходит время… А, а интересно все же: почему? Почему все равно? Всем все равно… Наверное, дошло, наконец, чего все это стоит. Надоело. Надоело за кого-то голову ставить. Надоело… Нерон, Гальба, Отон, Вителлий, Веспасиан… Кому они нужны, чтобы за них столько людей… Пусть сами…

– Начинают! Начинают!

Марцеллина наклонилась к Цессонию: «Ты знаешь про Секста? Это тот самый солдат из германской армии…» Мерула внимательно посмотрел на старого вояку, кивнувшего головой и не оторвавшего взгляда от арены.

____________________

Было тихо. Почему-то стало тихо. Вителлий понял, что Рим взят, и он один остался во дворе. Живот был немного холодный. Что-нибудь умное, может быть, даже историческое он должен был сделать и не знал что. Как в детстве было страшно одному. Не хотелось больше оставаться здесь. Вителлий осторожно, на цыпочках вышел из своих покоев. Так же, крадучись, он шел по дворцу – огромному пустынному дворцу. Что-то шелестело, стучала неплотно прикрытая дверь… Император шел по дворцу. Открывал одну дверь, затем еще… Много дверей… И все они вели в пустоту… Пустое место… Пустые комнаты… Пустая пустота о чем-то сухо говорила… Абсолютно неразборчиво… Но он понимал, отскакивал и аккуратно прикрывал двери… Скоро он устал. Все-таки, большой вес и возраст. Пятьдесят семь… Пятьдесят семь… Никого. Наверное. Надо. Спрятаться. Куда? Куда-нибудь…

Он спрятался в собачью конуру. Там было противно, но тепло и, казалось, никто его не видит.

– Если бы все забыли про меня, – думал пожилой отечный огромный человек, ворочаясь в своем ящике. Потом ящик ему показался гробом, и он подумал, что это временный гроб, не тот, который будет на самом деле.

Шел грохот по всему дворцу. Искали беглого императора. Много людей было около дворца. Все ждали. Выбежал преторианец с довольным лицом: «Он прятался в собачьей конуре! Трибун когорты претория Юлий Плацид вытащил его оттуда».

Ударом сапога опрокинули будку вместе с ним. Он побарахтался. Его стали поднимать. Вителлий поджал ноги. Просто так. На всякий случая. Его больно ударили по шее. И он пошел.

Сначала было больно и стыдно, и даже противно. А потом он понял, что все это ерунда. Просто нужно дойти. Это все, что от него зависит: дойти. Надо просто идти.

Подталкиваемый остриями мечей и копьями Вителлий был вынужден высоко поднимать голову, Иногда было щекотно – в первый момент пореза. Ранки были небольшие и быстро засыхали.

Один солдат из германской армии с грязными бинтами на голове с неистовой злобой набросился на Вителлия. Вел забинтованный себя непонятно. Небритый, он кричал, бил в живот Вителлия, а затем выхватил меч и отрубил ухо Юлию Плациду. Трибун ошарашено смотрел на свое ухо, валявшееся на земле. Кровь прохладно стекала на плечо. Тот, с бинтами, уже упал под ударами преторианцев.

В толпе громко обсуждали: просто ли спятил этот чудак, или же он хотел все вылить на Вителлия – все скопившееся, или же думал избавить принцепса от издевательства, а, может, убить трибуна?

Вителлий шел и чувствовал, как удары и плевки попадали ему прямо в лицо. Все это массой наклеивалось на лицо, висело, отрывалось. Он шел и видел, как валятся с пьедесталов его статуи; узнал место, где был убит Гальба: услышал, как старик, по виду – отставной вояка, перед этим долго стоявший над телом того – с забинтованной головой – негромко, глядя ему в глаза, сказал: «Юпитер – не дешевка».

Его поволокли к Гемониям. Эта лестница проходила по восточному склону Капитолия поблизости от государственной тюрьмы Карцер Туллианум. Что-то было не так, и он вспомнил: не было храма, сгоревшего при восстании флавианцев. Не было уже и тех флавианцев – неудачников.

Не так. Так.

Гемонии… На ступени этой лестницы выбрасывали для всеобщего обозрения трупы казненных.

Трибун Юлий Плацид сильно толкнул его. Вителлий упал на колени. Ему было тяжело встать. Колени плохо сгибались. Он посмотрел своими маленькими, спрятанными глазками, как у медведя, сидящего в клетке. Медведя хотят убить из-за его шкуры, а он спокойно и почему-то просяще смотрит. Трибун еще раз толкнул его.

Я дошел. Вот здесь… Хороший меч у него. С востока… Зря он так толкается… Все-таки я уже не так молод… Зря…

Неожиданно ему захотелось сказать этому одноухому… Что он неправ. Ну… Было обидно…

Он опять приподнялся, увидел размахнувшегося трибуна… Выпал зуб. Вителлий облизнул губы и сказал: «Зачем ты так?… Не стоит… Не надо… Ведь я был твоим императором…» Удар преторианского меча был точен. Тяжелое тело Авла Вителлия упало на ступеньки.

____________________

Цирк ревел: «Давай!!! По-ли-ник!!! Ди-о-окл!!!» Нигр вскочил… Все поднялись со своих мест… Полиник пришел вторым. Эпулон крикнул ему вслед: «Баранюра!» Квадрат не улыбался, но был доволен: «Ай-я-яй! Что делается! Ай-я-яй! Полинику больно. Что такое: знаменитому Полинику зубы болят. В-ээ!». Цессоний спокойно встал, говоря при этом: «Дешевками не рождаются, ими становятся. Ума нет – считай, калека». Прическа у Марцеллины окончательно погибла. Вся раскрасневшаяся, она возбужденно проклинала: «Чтоб они себе там сами головы поломали!…»

Кого?… Врач тихо, как бы про себя, повторил: «Пусть они все ломают себе головы!… Сами, конечно?…»

____________________

– Как долго! Надо посмотреть!

– Я боюсь. Он убить может.

– Я посмотрю. А-аа!…

– Что? Что такое?

– Он лежит… Он лежит.

– «Скорую» надо. Вызови «Скорую»… Нет, я сама…

– Он лежит…

– Выключи иг-руш-ку!…

Цирк

I

Постулат Фламма перед тем, как одеть доспехи, осмотрел их – над шлемом великолепные страусовые перья; нагрудник отделан золотом и серебром; бронзовый щит покрыт красным лаком; по краям медные гвозди со сверкающими большими шляпками; на поручах и поножах – сцены гладиаторских боев… – и свое оружие – меч и палицу…

Он был готов к выходу на арену. В Большой школе ему давали много мяса и ячменя. Раз в неделю приводили женщину. Он много работал с мечом на деревянном столбе и чучеле. Это оружие было тяжелее клинка для арены в два раза. Много учебных схваток с тупыми и боевыми мечами. Он был готов…

Загремели барабаны… Назойливая красная надпись резко взвизгнула перед его глазами: «Если погода позволит, 30 пар гладиаторов, выставленных Клодием Флакком, будут сражаться 1, 2 и 3 мая в Большом цирке. Убитого после непродолжительного боя заменит другой гладиатор. За гладиаторскими боями последует большая охота на диких зверей. Участвует знаменитый гладиатор Фламма. Ура Фламме! Ура щедрому Флакку, который борется за дуумвират.»

Ниже несмело тявкал рекламный агент: «Марк писал это объявление при свете луны. Если Вы наймете Марка, он будет работать день и ночь, чтобы хорошо выполнить заказанную работу…»

Рев Большого цирка встретил постулата на арене. Глухо прозвучали трубы… Усилился барабанный бой… Завизжали, завыли флейты

и рожки!…

Напротив Императорской ложи Фламма остановился, выбросил вперед правую руку и прокричал традиционное: – Ave, Caesar! Monturi te salutant!…

Он остался один на один с самнитом… Они остались вдвоем…

Весь мир – в их мечах…

Это – работа… Надо отработать… Надо сделать его… Сейчас я тебя прощупаю… Так… Так… Та-ак… Эге… Вот такой ты… Такой… Пора бы ланисте крикнуть… Пора… Уже должен прочитать его… Ну!… Ага!… Выждать! Еще немножко… Покачать его… Подергать… И атаковать!… Атаковать! Сериями!

____________________

Зрители ревели, не переставая:

– Есть!

– Есть!

– Есть!!!

– Еще раз есть!

– Д-а-вай!

– Есть!!!…

____________________

Постулат неожиданно для самнита обрушил на его голову удар щитом. Тот зашатался и рухнул на песок.

Ставили на Фламму. Он победил, и умиротворенный цирк дарил жизнь побежденному: мелькали белые платки, и все покрыл вой:

– Пусть бежит!…

Самнита, пусть еле, но все же живого, утащили с арены, а зрители не успокаивались.

– Фламма! Девушки вздыхают о тебе и молятся на тебя!… О, Фламма! Ты единственный врач, который может мне помочь!…

По цирку, нарастая, пошел гул… Сначала ничего нельзя было разобрать, но все отчетливее гремело:

Ru-udis!…

Rudis!…

Ru-udis!!!.

Постулат не поверил своим ушам. Зрители требовали дать ему деревянный меч – свободу от арены! освободить его, гладиатора от боев!!!

Чей-то резкий женский голос завопил:

Pileus!

____________________

Колпак! полное освобождение.

____________________

Фламма налился кровью, замахал руками, выронил щит, он кричал так, что только чудом не лопались жилы… Он не мог перекричать цирк, но квириты хотели услышать, как их благодарят. Гул стал стихать… Еще тише… Еще…

И они услышали вопль багрового от натуги гладиатора:

– Вы что, рехнулись?!!!

Я зарабатываю больше любого из вас!… Я могу иметь любую женщину, которую захочу!… Я живу на вилле!… В мою честь пьет вся империя!… Оставить арену?!… Что вы бредите?!!!!…

И восхищенный промазавший цирк завыл: – Ура, Фламме! Ура Флакку! Ура-а!! Ура!!!

ЦИРК – II

Амфитеатр Флавиев был набит битком. Зрители ждали навмахии. Арену Колизея уже затопили водой. В центре находился остров. Он был совсем как настоящий, с деревьями, цветами…

В Воротах Жизни замер певец из Афин Мезенций. Его трясло от волнения. Наверное, впервые на арене зазвучат струны лиры Орфея. Это он, Мезенций, должен потрясти римских варваров, которые считают себя властелинами мира…

На подиуме начальник игр объявлял его выход…

– Квириты!… Знаменитый Мезенций! Из Афин! Орфей Эллады и его лира!… Они могут, говорят… очаровать даже хищников… Колизей! Перед тобой великий Мезенций!!!

На островке из-за деревьев, среди цветов показался афинянин; он коснулся золотой лиры и запел…

Пения, правда, не было слышно. Толпа свистела, топала ногами: она хотела боев гладиаторов, а не лиры какого-то лысо-рыжего толстяка.

Мезенций пытался петь… До выступления ему снились леса Фракии…

____________________

В Родопских горах у ручья… Орфей пел… Он пел еще и еще… И приходили к нему нимфы… И слушали они певца, замирало их дыхание… Приходили дикие звери, гас огонь в их глазах; слушали они песни человека… замирало их дыхание…

Лицо Орфея свела гримаса.

Даже сирены заткнулись, когда он пел на «Арго». Это был успех!… Синее море… Белые чайки!!… Ясон завидовал ему. Геракл вообще сбежал. Это был успех… Аргонавты… Дикие вороные… Стук их копыт… Степь… Степь!… Амазонки. Даже сирены пожелтели от зависти… Прибой смеялся…

Но, конечно, лучше всего он пел, когда выступал в подземном царстве перед Аидом и Персефоной… Перед Аидом в Тартаре!!!… Клыки Цербера… Шипящая слюна… В стране мертвых… Какой был успех!… Ему вернули Эвридику. Приз был, конечно… Он – артист… Да, он – артист… Что это вообще за условия странные такие: не оглядываться – иначе приз отберут? Как это не оглядываться туда, где только что гремели овации… аплодисменты… крики… там был успех!… Успех!… А Эвридика осталась у Аида. Эвриди… А успех!…

____________________

Мезенций – это не настоящее имя. Он был афинянин, обримив-шийся афинянин, и пел он для римского мира и на его языке. Ну что делать! А иначе бы его не слушали.

____________________

К Орфею приходили какие-то женщины. Их гибкие спины не вызывали у него никаких чувств… Они называли себя менадами. Он пел и все. Женщины злились… Но он слышал себя… и слушал себя… Он хотел и нравился… Но это все.

____________________

Выплыл плот, украшенный гирляндами цветов, с девушками. Они пели, однако их тоже не было слышно, как и Мезенция – Орфея… Божественные тела!

____________________

Мезенций пел, а звуки умирали, не родившись, в жерле Колизея… Ничего не было и не могло быть слышно, кроме скандирования зрителей.

____________________

Смеющиеся лица менад на плоту; красивые позы, жесты…

В воде появился бегемот… второй… сразу три крокодила скользнули, как тени…

____________________

Орфей их не слышит? А они не хотят слушать его! Зазвенели бубны! Женские голоса резко впились в небо! Вот черная земля и зеленая трава – гремит барабан – опускаются медленно и плавно женские тела. Медленно и плавно опускаются они и сплетаются… Сухо стучит барабан – и нет… нет! Нет!!! Нет чего-то…

____________________

…Из горы стали по одному выходить звери… Огромные медведи… Стремительно прыгнул леопард… и замер… Волки вышли… один за другим… Черная пантера грациозно ступила на зеленую траву, неслышно подошла к Мезенцию и посмотрела ему в глаза!

____________________

До безумия сладкий, опьяняющий, чарующий голос Орфея, полный неги, изводящей тоски, непереносимого наслаждения…

Дикие крики менад… Нет! Нет!!… Нет чего-то…

Сухой безнадежный стук барабана – бессмысленно, до изнурения длится их танец…

И страшно кромсает сердце безжалостный ослепительный голос Орфея…

Падают бессильно камни у ног великого певца – сердце душит бесцветный крик, и гаснет он – царит надо всем пение Орфея…

Все громче бьют в бубен… Все чаще и сильнее стучат барабаны, и безнадежный визг женщин перекрывает звуки песни…

Ударил первый камень – вскрикнул Орфей… замолк… Еще удар… еще…

____________________

Мезенция совершенно не было слышно, а девушки радостно вскочили, увидев приближающихся к нему зверей… Но их тоже не было слышно…

Афинянин забыл, что он – Орфей, увидев пантеру. У него задрожали руки… Лира, ударив его по ноге, выпала из рук… Он закричал! Он кричал, забыв обо всем, кроме ослепительных белых клыков.

Девушки вселились, бросая в сторону зверей лепестки роз…

Мезенций побежал… Побежал… Задыхаясь, остановился… Еще раз рванулся… упал… вскочил… Он бежал… бежал… по кругу с разинутым ртом… Ничего не было слышно…

____________________

Колизей хохотал: великий певец вместо того, чтобы усмирять хищников сладким пением, максимально перепугано вопил и метался, маленький-маленький! перед ними! Ге-re!… И где его лира?… Золотая! Ге-ге!… И что там с божественным голосом?! Ге-ге!…

____________________

А голые девицы в веночках на плоту веселились и радовались, и просили-умоляли Орфея продолжать свое изумительное пение…

____________________

В прозрачной воде огромные крокодилы скользили все быстрее… По дну тяжело и медленно шагали по кругу бегемоты…

____________________

…Мезенций, потеряв равновесие, налетел на леопарда. Тот, отскочив, прыгнул на афинянина… Подобрались волки. Не обращая внимания на леопарда, они, бросившись, вонзили зубы и отскочили… Подошел медведь… Ударив несколько раз лапами волков и леопарда, отогнал их от пока живого певца… Еще один медведь схватил Мезенция с другой стороны… Ничего не было слышно. Звери разодрали его на части, и каждый поволок свою добычу – свой кусок…

____________________

Плот с веселыми девушками стал тонуть… Крокодилы оживились, постепенно набирая скорость… Ничего не было слышно…

____________________

Колизей радовался вместе с девушками… с леопардом и медведями… с крокодилами и бегемотами… Красные брызги летели с арены на белые одежды…

____________________

– Слава Цезарю!!!… – выла благодарная толпа, на которую сыпались кренделя, булочки, и падали сосиски.

____________________

Принцепс скривился – всю ночь у него болели зубы – издали это могло сойти за улыбку для великого римского народа – слюны было много, – он сплюнул ее вниз кому-то на голову – зуб мешал четко выговаривать все буквы, но он постарался громко и внятно, с выражением, сказать, обращаясь к публике:

– К-козлы!…

Колизею было плевать и на Орфея, и на Мезенция, и на Цезаря. Он ревел, восхищенный сам собою.

ЦИРК – III

In nomine patris, et Spiritus sancti, et filii…

Пламя светильника – маленький рыжий язычок – дергалось, плясало? показывало язык…

Августин закрыл глаза. Глаза болели уже несколько дней. Они резали, пекли… Бог так хотел… Все время текли слезы… Раскаленный песок в глазах жег…

Враг искушал отложить, бросить перо… упасть ничком и разрыдаться… Черные, серые тени…

Раскаленный песок! Во имя Господа Бога! Во имя Бога нашего взявшего на себя грехи все… тяжкие…

Грохот немой тишины ночи тек, журчал, липкий, бесконечный… Раскаленный песок…

Стук копыт отдавался в ушах, и так же равномерно било солнце – как молот, уверенно и сильно – в самый центр и повсюду… Гул толпы – бесконечный, огромный… И опять музыка, и шум… шум-Сладкий запах крови… липкая кровь – слипающиеся глаза…

Раскаленный песок… Пустота…

____________________

Что же есть соблазн?… Ничто… Бежать, бежать от него… Бежать? Избегать беса? Да-а, но как устоять перед ним?… Если он придет сам-Господи! но побороть соблазн – это ведь совсем другое, а как устоять, Господи, ведаешь ли?… Господи, грешен, но как? как? Ведь в пустыне, где нет крови, арены, женщины, денег, где один мираж – все, все – воздух; и днем, и ночью видишь, видишь ты? И как устоять перед ним, если все равно видишь… А среди них… среди них… Paganus Roma… Исповедуюсь ныне – говорю про то, что видел, видел я сам, да… и знаю про себя. Вот, знаю… То, что далеко – Боже мой, так еще – и то, а вот рядом… теплое… вот… вот… тело… вот… по жилочкам кровь бежит…вот… О-о!!!…

Я понять хочу… Себя хотя бы, но люди все и они рядом – объяснить как, ну как же это? Вот сказал наш Господь о чужой жене – нет, нельзя это – грех смертный, да, но как вот тут быть, если для чего-то дал людям блудниц, как же? но для чего-то? дал Господь их нам…

____________________

Алиппий… Алиппий.

«… В Рим приехал раньше меня, а именно для того, чтобы изучать право. И здесь его с небывалой притягательной силой и в невероятной степени захватили гладиаторские бои. И хотя перед тем он питал к ним неприязнь и даже отвращение, несколько друзей и соучеников, шедших с обеда и встретивших его, несмотря на нежелание и даже сопротивление с его стороны, буквально силой – как это могут позволить себе только друзья – потащили его в амфитеатр, где в те дни давались эти жестокие игры не на жизнь, а на смерть…»

Августин писал – перо мчалось вперед – буквы были небрежные – он спешил – он спешил – он хотел успеть сказать – успеть огласить свою исповедь…

Кому? Господу нашему?… Всеведущему… Зачем?… Людям… Людям? Для чего?… Как же прогнать соблазны!

____________________

Алиппий был его другом, ненавидящим кровавые зрелища. Он их не видел!

____________________

Яркое солнце слепило. Алиппий сопротивлялся как мог и сколько получилось… Но солнце… И, в конце концов – вон там! Вон он – соблазн – победить его? Почему бы и нет! Он перестал дергаться и сказал:

– Тело мое вы можете усадить там, однако дух мой и мои глаза не будут прикованы к игре на арене, итак, я буду пребывать там, но выйду победителем и над вами, и над вашими играми!

А может!… Какое страшное слово: «попробуй»… Я помню, Марк, также приехавший из провинции, спокойно и тихо сказал: – Ему понравится.

____________________

«Его все равно взяли с собой, может быть, именно потому, что им хотелось узнать, сможет ли он сдержать свое слово».

____________________

Вот я не устоял – не устоишь и ты! и ты! и ты!

____________________

Когда они пришли в театр и пробились к каким-то местам, там уже царили дикие страсти. Алиппий закрыл глаза и запретил своему духу отдаваться греховному безобразию. Ах, если бы он себе заткнул и уши!

____________________

Закрыл глаза?… Значит, он знал себя и боялся себя.

____________________

Богопротивно… мерзко… богопротивно… гадко… не буду смотреть… Богопротивно!!!

____________________

Рев толпы!… Рев толпы!… Рев толпы!!…

Поднимающий и уносящий в небо, и обрыв, и стремительно летящий вниз – и вверх – сжимается сердце – бурлит кровь – стучит – стучит – стучит в груди дикий ритм – Бог толпы!

____________________

… И он открыл глаза, сраженный любопытством, будто бы он был защищен против него так, что и взгляд, брошенный на арену, не мог ничего ему сделать, а сам же он всегда был способен сдерживать свои чувства. И тогда душе его была нанесена более глубокая рана, чем телу того, на кого он хотел взглянуть, и он пал ниже, чем тот, падение которого вызвало этот вой.

____________________

А ведь того человека убили…

____________________

«Дух Алиппия давно был уже готов к этому поражению и падению: он был скорее дерзок, чем силен, и тем бессильнее он проявил себя там, где хотел бы более всего надеяться на себя. Ибо только он увидел кровь…»

Вот любовь, любовь земная и любовь небесная… Вот Слово… Я вот…

____________________

«… как тут же вдохнул в себя дикую жестокость и не мог уже оторвать взгляда и, словно завороженный, смотрел на арену и наслаждался диким удовольствием и не знал этого и упивался с кровожадным наслаждением безобразной этой борьбой.»

____________________

Двадцать пар гладиаторов Децима Лукреция Сатрия Валента, бессменного фламина, и 10 гладиаторов Децима Лукреция, сына Валента!

____________________

И не только кровь… нет… нет, он был уже не тот, каким был, когда пришел сюда; он стал одним из толпы, с которой смешался, он стал истинным товарищем тех, кто притащил его сюда… Он сумел. Я завидую ему? Он слился с людьми. Да, нет – с толпой… с людьми… Это – безумие. Нет, он с людьми… Страшный мир – подальше от него… Пустыня… Это – рай??… Господи, как же…

____________________

«…Он смотрел, кричал, пылал, оттуда он взял с собой заразившее его безумие, он приходил вновь и вновь и не только вместе с теми, кто когда-то привел его сюда, но и раньше их, увлекая других за собой».

____________________

Тридцать пар гладиаторов – квинвеннала Гнея Аллея Нигидия Майя и их животные. Будет и травля. Да здравствует Май квинвеннал!

____________________

Огонь! Огонь!!!… Бешеное пламя, жадное – ступишь к нему, и пожрет оно тебя… Защити же нас, Господи…

Обезьянка нерона

Человек шел, постукивая посохом… Слепой шел на трех ногах. Из выколотых глаз падали вишневые капли… по одной капали в пыль… Он слышал хохот певицы ужаса – та хохотала и радовалась – как? как? и пела ему, провожала своими песнями… Ему казалось?…

____________________

Матрона подползла к ложу Петрония и смотрела на него снизу преданными глазами. Наступила пауза… Тем не менее ему лежать было удобно… вполне удобно – почему не подождать? Наконец, она произнесла нежным чувственным голосом: – Арбитр, почему ты молчишь? Оцени меня!

Петроний расслабился. Любая неопределенность смущала, даже раздражала его. Он ценил, любил, был в восторге от состояния наслаждения или по крайней мере внутреннего и внешнего покоя, смягченных максимальными удобствами.

Матрона была хороша. Оливковая мягкая кожа без единой светлой полоски. Поразительной гармонии достигла она и те, кто массировали, умащивали ее тело: ни одной лишней жиринки не мог по справедливости найти его объективный взгляд, но она и ни в коем случае не была худой или излишне сухощавой – только плавными были изгибы – нигде не было резких переходов – никакими гимнастическими мышцами не была обременена она, но тело было упругим – Божественным равновесием обладало оно, или неимоверными были труды по достижению такого результата, – пусть! Юпитер Капитолийский свидетель – он Гай Петроний, названный Арбитром, не мог найти изъяна.

– Дорогой Гай, твое молчание… неужели оно свидетельствует о каких-то скрытых…

Петроний развернулся на ложе почти стремительно – вошел император. Как всегда, с трехдневной щетиной на круглом бородатом лице. Небольшая борода и щетина. Говорил он негромко, с приятной хрипотцой:

– Твоя строгость… – принцепс стал гладить ноги матроны… бедра… грудь была безупречной… опустил руку ей на лицо… она целовала его белые полные пальцы с рыжими волосками… – слишком велика. По-моему, она почти безукоризненна. Но я хотел с тобой поговорить, Гай. Причем, это не дела, и не сон. Нечто непонятное…

Петроний забрал серебряный бюстик, на котором ювелир выбил:

Nero

– у обладательницы столь замечательных пропорций, прервав ее страстный поцелуй сего образца верноподданнического искусства, демонстрирующий ее готовность перейти к оригиналу: «Милая, прервись на некоторое время. У цезаря есть ко мне вопросы. Если тебе нетрудно…»

Гость очнулся от своих мыслей и, наблюдая за удаляющейся спиной… ногами… и иным… матроны…, попросил:

– Но не очень далеко. Мы непременно сегодня вынесем решение. И есть все основания думать, что оно будет благосклонным.

Дверь закрылась. Петроний вздохнул:

– Ее взгляд был таким, что мне захотелось встать с ложа! Побежать за ней!! И вернуть!!!

– Да – а! Замечательная… Но сейчас не о ней…

Петроний изобразил максимальное внимание. Впрочем, он, действительно, слушал. Все опаснее было находиться рядом с приемным сыном Клавдия. Божественного Клавдия.

____________________

Ну, это еще, собственно говоря, дело его покойной мамочки – Агриппины. Но ее– то – уже он. Семейные дела… Это их дела, в конце концов… Что же он хочет?… Сколько можно чесаться?… Впрочем, что это со мной?… Трехдневная щетина жутко чешется. Он уже привык. Спокойнее…

____________________

Серебряная чаша упала на пол с мелодичным звоном. Вино разлилось. Красное вино…

– Да, Гай, так вот… Я в последнее время вижу какого-то странного человека… среди не менее странных людей и обстановки… Это не наше время. Да. Не наше время. Потому что я вижу, что все происходит в Риме… каком-то другом, но Риме. И эти люди – они – италики. Варварская речь… одежда… манеры. Все крайне убого. Почему-то возникает ощущение, что они подражают нам… а он – этот человечек – мне…

– А он тебя видит, цезарь?…

– Да… Я думаю, нет, я знаю! да. Он смотрит на меня… – принцепс задумался, вырвал волосок из носа, засмеялся и сказал: – Я понял, он подражает мне… пытается повторить, но не как в цирке, а всерьез. Правда, получается, как у обезьяны – еще смешнее, но он старается!

Петроний захохотал, при этом стараясь не испортить прическу, было смешно и страшно – что же хочет сказать всем этим рыжее чудовище – А что еще мы могли с Агриппиной родить? – сказал его родной отец Домиций Агенобарб. Петроний почувствовал холод – леденящий холод ужаса – добрый – добрый смех императора… Вино растекалось… растекалась лужа… красная лужа…

– Этот человек… Я вижу и его мысли. Он все время выпячивает подбородок, сжимая зубы. Никогда он не в состоянии сразу ответить на вопрос. Потому что в это время он думает, как он сжимает зубы, как выглядит со стороны его подбородок – достаточно ли по-римски – о, это и есть, по его мнению, римская доблесть. С этими сжатыми зубами у него абсолютно обалдевшее лицо, но те балбесы, что рядом – те сжимают зубы еще сильнее. Они прелестны, Петроний. Как они машут руками! А, это делается так: они подпрыгивают, хлопают при приземлении пятками, машут головой… ну, тем, что они называют головой… затем выкидывают вверх руку и что-то кричат. Все это желательно делать с выпяченными зубами. Челюсти дико лязгают – они считают, что так приветствуем друг друга мы. Что ты скажешь, Арбитр?…

____________________

Ноги шли – каждая сама по себе. Нога… нога… и палка. Шаг, шаг и шаг. Серая пыль, черная пыль; кроваво-черные раны на ногах, засохшие и сочащиеся – оббитый наконечник палки, равномерно и бессмысленно стучащий, как время… как время… неумолимо…

____________________

Бенито Муссолини сидел за своим большим столом – огромный стол – и не знал, что делать. Он прочел уже все газеты. Все прочел. Бездарные писаки. Куда им до него. Вот он – огромный талант. Не то, что они. Дуче сжал зубы. Посмотрел в зеркало. Да, вот так. Еще сильнее. Теперь – да. Теперь он выглядит, как римлянин. Как настоящий…

Перед зеркалом щелкнул каблуками… выбросил руку… и увидел… – да, опять увидел…

Это он. Он. Тот самый. Который распинал христиан. Вот – Он. Великий император…

____________________

От восторга у него сперло в груди. Он закашлялся, и цезарь исчез. Исчез!… А ему хотелось… Дуче закатал рукав и напряг руку.

____________________

Вот это мышцы!…

____________________

Он закатал другой рукав. Сравнил руки. Напряг их обе. Обратил внимание, что челюсть отвисла, опять сжал зубы и выпятил подбородок… О – оо! Выставил ногу вперед… Смех был противный. Даже очень.

Дуче увидел рядом – рядом! – О, совсем рядом! – невысокого роста, небритого, в пурпурной тоге – нет, этого не может быть?!… – Нерон!. Это – Нерон! Тот самый – мамма миа – Санта Мадонна – Нерон!

____________________

Я умру от счастья! Я не переживу такой радости! Это – Нерон!

____________________

Слюна потекла по подбородку на воротник мундира. Бенитто Муссолини ничего не чувствовал – он забыл про зубы и про подбородок – с отвисшей челюстью диктатор восторженно смотрел на хохочущего – настоящего – а какого же? – императора Рима.

– Ты здесь… Ты здесь!… Какое счастье!… Чудо… Чудо…

– Закрой рот – мне неприятны твои слюни. – Нерон поморщился.

– Можешь сжать, наконец, свои римские зубы.

Муссолини лязгнул челюстями, как капкан для волков.

– Прелестно, дурачок, прелестно. Так. А теперь, милый, расскажи мне, кто ты?…

– А– вва – вва… бе…

– Послушай, от тебя не требуется, чтобы ты излагал свои мысли по-гречески. Я даже не настаиваю на варварском варианте латыни, но разве ты можешь только блеять? Или это новая мода? – Цезарь запрыгал на одной ноге к дуче, сделал ему козу и, отпрыгнув, раздраженно сказал:

– Ну, тупица, ты хоть что-нибудь скажешь? – сочувственно посмотрел на счастливого мычащего хозяина огромного кабинета, похлопал его по лбу и добавил:

– Тебе сложно быть даже рабом. Раб – Instrumentum vocalum -. орудие говорящее… А ты?… Ты, наверное, скот – Instrumentum mu-tum – да! орудие мычащее – бедная скотина!…

____________________

Духота расслабляла и раздражала.

Ложе было мягким. Оно принимало его нежно, как женщина Клавдием – так его назвали – он не любил это имя, как не любил второго – приемного – отца с этим же именем, но уже Божественного – первого – он не помнил, но тоже не любил – и все же он ощущал себя Клавдием сейчас – каждым из имен называл себя он не случайно – он чувствовал себя именно так, сейчас он был Клавдием… Почему?… Клавдий. Я – Клавдий! Папочки, радуйтесь, оба радуйтесь! Я – Клавдий. Ха-ха!… Почему бы и нет? Немного, совсем немного – но Клавдий. В самом деле, я приветствую граждан из всех сословий – кто же я, как не Клавдий?…

Имя обязывает – жизнь по имени. Итак: жизнь по Домицию Агенобарбу… по Клавдию,… и… Мои жизни. Они все – мои. Кто-то их заберет? Их все?… Кто?… Я хочу успеть… А кто мне помешает?… Боги?… Я не знаю таких. Нет, пожалуйста. Но где они?… Боги-и! Где вы?… Ну я подожду… Подожду. Все мои жизни. Их много. Я – вечный… А еще театр.

____________________

Слепой смеялся – ему было больно, но смех рвался из груди – он не угадал – не угадал – три ноги – это не только старость – он еще не добрался до нее – О, щедрость Богов! – ха-ха-ха!., бедный сфинкс – что же это за загадка, у которой много ответов?… Все ли знает Небо?

____________________

Красную лужу вытерли. Запах въедался, бесил. Серебряную чашу убрали. Император посмотрел на Петрония: – Знаешь ли, Гай, но вонь Субуры мне как-то приятнее. Уничтожь этот запах, Гай. Ты не пожалеешь о послушании – у меня настроение расслабиться… Но пора бы – почему… А вот они! Итак, центурион – слушай, Гай – есть ли у тебя имя и адрес?

– Да, цезарь. Луций Анней Сенека… Адрес…

– Чудненько. Все правильно. Сколько с тобой преторианцев?

– Десять, цезарь.

– Я думаю, хватит.

– Безусловно, цезарь.

– Да, так вот, пусть вскроет себе вены. Присмотри за старичком. Если вдруг?… Да мало ли?… Приди к нему на помощь, центурион, помоги старому человеку – у тебя ножичек с собой?… Ну, и чудненько. Потом

подробно расскажешь. Поторопись, центуриончик – у нас вино может закончиться – зачем тебе проблемы? Иди.

____________________

Собака лежала в пыли. Земля под раскаленным солнцем окаменела, рассохлась и рассыпалась в пыль… В пыль… Собака лежала неподвижно… Ее бока ритмично ходили, язык вывалился, длинный, влажный… В пыль.

____________________

Петроний выпил сам. Вина хватит. Налил императору. Тот забрызгался. Капли стекали с его пальцев, покрытых рыжими волосами.

– Гай, по-моему, я задумался и забыл открыть рот. Опять будут пятна. Впрочем, нестрашно. Но вот, запах. Он мне неприятен настолько, что я уже хотел понаблюдать за тобой. Арбитр, ты бы мужественно перерезал жилы? Ну пошутил. Запаха этого… не нужно больше, Гай.

____________________

Петроний смотрел на пьяного веселого императора и не мог понять, что тот думает, о чем? где шутит? пьяный ли он?… Пьяный ли он?…

– Цезарь, может, ты отменишь приказ?

Император, облитый вином, продолжал пить… Но он услышал.

– Гай, Гай… А почему ты просишь за него?… – Он хлебнул еще фалернского и завопил:

– А он разрешил убить мам-мочку!… Мамулю… – слезы потекли по его красному лицу; рыжие мокрые волосы слиплись…

– Он мамочку убил! Финиш ему!

Цезарь взял амфору; налил вина себе и Петронию.

– Пей, Арбитр. Да, я сам бы его… Пей. Все решено. Уже решено У него был трибун преторианской когорты Гавий Сильван. Был… Три-бунчик… Центуриончик надежнее, Петроний. Ты еще пишешь? пишешь? пиши, Гай, пиши – зачем же тебе это все, Гай? пиши, просто пиши…

Из амфоры булькнуло, и принцепс грохнул ее об пол; затопал ногами, и ритмично хлопая в ладоши стал выкрикивать:

– Аонслованесказал! Когдамамулюубивали!… Финиш! Финишему!

____________________

Белая тога с красной каймой… и еще… Много белых тог… С кровавой каймой… И все без голов. Или с одной головой. И эту голову… К-кк… И нет.

– Сенаторы!… Мне нужно сообщить вам немного, но, видимо, все же нужно. Итак, сенат народа Рима… Вы уже знаете, нас покинул Луций Анней Сенека. Учитывая его годы, малую, вследствие этого, опасность для отечества, но, тем не менее, достаточную, ему было позволено самому покинуть нас. Э-э, хотя государственная измена – это серьезно. Очень серьезно. Однако – годы – это – святое. Да. Впрочем, изменников больше, чем мы предполагали. Сегодня нас покинет сенатор Тразея Пет… Или нет… Не он. Или он. Я уточню позже. Он оскорбил… Изменил… Юпитер свидетель. Доказательств полно. Разрешено самому перерезать. Не сможет – помогут. Естественно… Ну, вот такие новости. Ничего, собственно говоря, нового.

Но, сенаторы!… Я давно хотел спросить:

– Любите ли вы театр? О-о! А знаете ли вы, что такое театр?…

– Театр – это…

Но у меня есть подозрение, что не всех из вас интересует искусство… Напрасно. По-моему, напрасно.

____________________

– Цезарь, твоя мать легко ранена. Всего лишь легко ранена… Цезарь! Агриппина спаслась! Твоя мать жива. И теперь когда на корабле, на котором она плыла, обрушилась кровля ее каюты, когда гребцы пытались, накренив корабль, затопить его – и опять не получилось; когда Ацерронию, ее приближенную, назвавшуюся в воде именем матери императора, ее именем, чтобы спастись, забивают на глазах молчавшей Агриппины баграми и веслами… Она выплыла, принцепс. Ранена в плечо, но она жива и никаких сомнений у нее не может быть.

____________________

Красное вино лилось по белой скатерти стола на пол… Оно, почти все, стекло на пол, а капли по одной, все капали со стола, ударяясь, на пол…

____________________

– Охваченная жаждой мщения, вооружив ли рабов, возбудив ли воинов или воззвав к сенату и народу…

Луций Анней Сенека молчал долго. Тишина была гнетущей. Префект преторианцев Бурр молчал, молчал…

Липкий страх полз, облипая… Страх душил… Любовница Калигулы… Жена Домиция Агенобарба… Убийца Клавдия… Она придет и… Она уже идет!…

– Ее надо, надо опередить… – Сенека худой рукой схватил префекта преторианской гвардии за перевязь меча:

– Бурр, можно ли отдать приказ убить Агриппину?…

____________________

Петроний услышал, как катаясь по коврам, принцепс кричит «мамочка! мама!!! Я отомщу! Я им всем отомщу!… Мам-ма-а!…»

Прибыл, гремя оружием, центурион, посланный помочь бывшему советнику. Август уснул. Будить его побоялись. Центурион кивнул Арбитру; чиркнул ребром руки по горлу и вышел.

____________________

Громадный стол не шевелился, хотя вокруг все дрожало. Муссолини маршировал вокруг своего стола. Он маршировал уже долго – минут десять, наверное. Но ему было не жалко – он показывал, как маршируют фашисты, он показывал это римскому императору – фантастика! – на него смотрел… Нерон!…

Агенобарб скучал. Он выпил вино, которым его угостил этот балбес в штанах – варвар, непонятно почему считающий себя римлянином – как оно называется? дикое пойло – чинзано? – в лучшем случае, для пьяного кимвра… Теперь он стучит своими тяжелыми калигами по полу – что он показывает?… Строевую подготовку для новобранцев?… Дуб из германской чащи – какое тупое создание!… говорит, что вождь народа… Что за вождь! И народ, видно, не подкачал…

– Эй, ты!… как тебя… Ну, ты… Остановись. Слушай. Что ты знаешь о театре?…

– О театре. Мой император?

– Да, о театре, тупица?…

____________________

Ночь окутывала, обнимала, развратная южная лиловая ночь стонала, кричала – лилово-кофейная ночь.

____________________

Принцепс погладил патрицианку, недавно приехавшую в Рим из деревни, по груди и спросил Петрония:

– Так ты говоришь, она, подрагивая задом, левой рукой должна?… Ты уверен, Гай?

– Цезарь, я думаю, что так гораздо пикантнее, а если при этом она еще будет петь что-нибудь буколическое…

– Гай, а почему ты не спрашиваешь меня о Сенеке?…

Цезарь хотел выпить; передумал… посмотрел на Петрония и стал поливать вином вином гостью… медленно и обстоятельно. Когда кувшин опустел, он сказал тихо: – Ты можешь спросить, Арбитр. Так что ты хочешь спросить?

– Почему ты отдал приказ?

– Антоний Натал признался, что он участвовал в заговоре! Он тоже, Гай… У тебя еще есть вино? Где оно? Пусть нальют!

____________________

Город остался там. Его давно не было видно. Но ничего не было видно – он и дорога, дорога… Мертвые львиные лапы певицы… выпущенные бессильно когти…

____________________

Зеленый песок арены отливал изумрудным цветом. Это было вульгарно, но император болел за зеленых, и песок покрасили в нужный цвет. Петроний зевнул. Он не любил бега. В принципе, ему нравились бои профессионалов: он ценил красивое фехтование. Впрочем, нравы падали – принцепс ничего не сказал об умении гладиаторов владеть оружием, но гордо заметил, что великий Юлий выставил бойцов в серебряных доспехах, а вот у него они будут в янтарных. Да-а… Доспехи из янтаря. Конечно, эффектное зрелище: зеленый песок… оранжевый янтарь… красная кровь… Бр – р! Вкус дикаря. А-а, вот и львы. Прелестно. Бестиарии…

____________________

Зеленый песок сверкал. Он беспокоил львицу. Она ударила лапой по нему. Все сегодня раздражало ее. Солнце. Песок. Песок? Песок желтый… белый. А это… Что это зеленое? Она не знала. Сзади ее что-то кольнуло… Она уже привыкла… Так и есть: эти люди прыгают… тычут в нее острым… если бы не эти решетки… Но было мерзко – зарычав от боли, злости, обиды – она встала и бросилась туда… на зеленое… Там стоял! Стоял человек! Один. Один!… И ничего острого у него, ничего!!!

Львица смотрела на него зелеными глазами. Она ждала, ждала этого… Боги! О, как долго ждала она этого!… Свирепая Сохмет, именем твоим!!!…

____________________

Бестиарии поправил плащ. Солнце слепило. Зеленый песок… зеленые глаза львицы… Сейчас она прыгнет… нет… еще нет… вскочила. Хвост задрожал… прижала уши!… Ну!

____________________

С коротким рыком львица бросилась вперед… она наткнулась на плащ…

____________________

Он пропустил ее… набросил на морду плащ…

____________________

Не видно ничего… И дышать нечем… И…

____________________

Он развернулся и обрушил ребро ладони сабельным ударом на шею львицы – хруст был тихим… у нее подогнулись лапы… и она осела…

____________________

И… И… И…

____________________

Желтую львицу волокли по зеленому песку… бессмысленно колотился ее хвост, и смотрели в небо пустые глаза…

____________________

Зрелище прервалось.

– Прелестно он взмахнул плащом. Просто чудно.

____________________

О, Гай!… Я забыл. Помнишь, я тебе рассказывал о… об обезьянке?…

____________________

Ну!…

____________________

– А?… Ага. Да-да, я понял, цезарь.

– Да… Так о чем я?…

– Обезьянка…

– Обезьянка… Он прыгает вокруг меня, как обычно, а я смотрю: какой-то он желтый… даже зеленый…

____________________

Громадный стол недвижимо стоял, тупо глядя вперед. Дуче объяснял гостю новую процедуру приема посетителей: чтобы не терять времени… драгоценного времени… они от дверей до стола будут бежать.

– Бежать?

– Да! Бежать! Мчаться!…

– Интересно. Я хотел бы посмотреть… Вызови кого-нибудь… Слушай, а чего ты такой зелененький?

– Я?…

– Ты-ты. Зелененький. Болеешь, видно, бедный. Так что с тобой? Живот болит?

Муссолини не покраснел – просто не мог, видимо, по состоянию здоровья – но как бы пожелтел:

– Желудок… Да. Проблемы. И еще проблемы. Но что мы об этом?…

– А о чем же?… Дорогой, это – серьезно. Попробуй римскую диету. Значит, виноград. Много винограда – понял? да? А потом запиваешь молоком.

– Кипяченым или сырым?

– Я думаю, все равно. Тебе будет все равно. А ты можешь уже попробовать.

В дверь постучали. Принцепс отступил за портьеру. Дуче властным голосом разрешил войти – какой-то лысый угодливо вполз в кабинет и вприпрыжку помчался к столу с криком

– Слава Италии! Слава дуче!…

– Обезьянка, это гениально!…

Владыка Рима, оторопев, наблюдал его финиш у стола… потом, все так же приволакивая левую ногу, пятясь задом, тот помчался к двери, на ходу уточняя:

– Значит, мы увеличиваем врагам Италии дозу касторки? Муссолини величественно кивнул.

____________________

– Гай!… Как он после винограда с молоком позеленел!… Биде больше, чем песок арены. Настоящий зеленый!… Как он бежал!!! Быстрее, чем в Большом цирке. Ну, а запах!… Какой запах – Юпитер, по-моему, он все же не успел!…

Петроний слушал, смеялся, а сам думал о том, сколько еще ему удастся продержаться?… Месяц? Год?… Интересно даже, успею ли я: закончить свой роман. Он получается, этот роман. Да. Но могу не успеть. Ха-ха, совершенно не обязательно во всем винить императора.]ylory же я объесться персиками?… Нет, вряд ли. Я – вряд ли. H – ну… Споткнуться и упасть. Да. Споткнуться и… Главное, выбрать подходящий камень. И все же… какой там камень!… Но пока еще поживем.

____________________

Рыжая рука дернула Петрония за плечо.

– Гай, я вчера читал Софокла. Еще раз!… Я вижу себя: я – царь Фив… Вот… Нет-нет, Клавдий – мой неродной отец, но Эдип так боялся убить своего отчима, что убил отца. Лаий – это Клавдий наоборот. Вот эта дорога… вдоль нее растут грибы… убегающие жалкие слуги!… Почему слуги всегда убегают, Гай?…

Мне не смогут найти Иокасту… Агриппины больше нет. Нет ее. И я не найду Иокасту. А какое у нее было тело, Гай. Я знаю. Я знаю пожалуй столько же, сколько и Эдип…

Гай… Я – Эдип… А это – мои Фивы. Как ты думаешь, что решили Мойры?… Неужели я – Эдип?…

Без перехода цезарь, глядя на арену, заорал диким голосом: – Бей! Бей!!! -, потом опять повернулся к Петронию и спросил:

– Сыграл бы я Эдипа?… Гай, получился бы у меня фиванский царь?…

____________________

Трехногий человек споткнулся и упал… В пыль, в серую пыль – палка откатилась – он искал ее на четвереньках, нащупывая руками… Он опять был на четырех ногах…

____________________

Стол стоял намертво. Невзирая ни на что. Они сидели вдвоем за огромным столом дуче и пили. Они выпили уже много. Император выпил больше, но пьян был меньше. Возможно, потому что он был моложе… Забавно, но моложе… Держался он все же лучше. Пытался Держаться за стол… Соскочив правым локтем, он ударился подбородком о твердый край и прикусил язык… Было больно… Дуче встрепенулся, услышав пронзительный крик: «Уи-ю-ю-юй!…»

– Что такоэ?… Кк-к. – поинтересовался он.

– М-лчи, ск-тина, – злобно сказал пострадавший, потирая подбородок.

– П-чч-чему? – удивился хозяин стола. Гость задумался…

– П-чему «с-к-тина» или п-чму «М-лчи»

– П-т-му… – непонятно уперся хозяин.

– Щас п– морде д-д-дам… – император подошел к дуче и действительно ударил его по лицу. Тот заплакал. Тогда гость радостно ударил еще раз. Уже левой. Но не попал. Видимо обидевшись из-за этого, с криком:

– С-сыш-шшь, ты, уголл -ная м-р-да – попытался укусить за ухо – ухо было большим и, не помещаясь, вываливалось из зубов. Подумав, император, ударил опять правой и на этот раз попал по искомой морде. Дуче заплакал громче. Гость радостно засмеялся:

– Слл-шай меня, обезьяна!… Сл-лшай… Меня любят… л-бят! Рымл-л-не… П-нял?…

– А м-меня?

– Тебя?… И теббя макака…

А пп-тм… Ппотом… п-нял? они тебя убьют, ммартышка. А-а… и мменя… Да. Д-да… Но любятт…

____________________

Игры продолжались. Император смотрел своими близорукими глазами на арену и почти ничего не видел. Он щурился, но вдобавок ко всему солнце било в глаза – видно было плохо.

Петроний почувствовал его взгляд, обернулся…

Император, играясь изумрудом, сказал: – Помнишь пожар?… Великий пожар, когда Рим горел шесть дней и семь ночей… Когда горели дома древних полководцев, еще украшенные вражеской добычей… Храмы Богов горели – их возвели и освятили еще в годы царей…

Петроний напомнил:

– Цезарь, то, о чем ты говоришь, произошло во время повторного пожара. Он был меньше, но именно в это время были уничтожены храм Луне, посвященный еще Сервием Тулием, построенный Ромулом храм Юпитера, царский дворец Нумы и святилище Весты с Пенатами – он начался, этот пожар, в четырнадцатый день до секстильских календ – день, в который когда-то сеноны подожгли захваченный ими Рим. Во время же первого пожара все началось на Палатине и Целии. Горели жилые кварталы.

– Как хорошо ты все помнишь, Гай, – цезарь улыбнулся, по-волчьи приподняв верхнюю губу. – Но дело не в том что горело и когда. Опять по Риму ходят слухи, что в то время, когда свирепствовал огонь, я смотрел на это с Меценатовой башни, некоторые говорят, что поднялся на дворцовую сцену, и в театральном одеянии пел «Крушение Трои». Забавно.

Петроний засмеялся:

– Великий император, я поверил бы больше, если б узнал, что ты читал собственные стихи. Хотя, такой риск! Пожар – это пожар. Вот, когда умру, пускай земля огнем горит…

– Нет, Гай, пока живу!

____________________

Петроний, весело улыбаясь, изящным движением осушил кубок с фалернским, успев при этом заметить завистливый… ему, вероятно, показалось… чему завидовать?… взгляд цезаря… возможно, не завистливый, но не благожелательный…

____________________

Ничего хорошего… Ничего хорошего… это точно

____________________

Петроний вдруг неожиданно для себя почувствовал, как по ложбинке позвоночника бежит ручеек холодного пота… непроизвольно… ему вдруг стало страшно – он понял, что ему страшно… руки дрожали… мелко дрожали и стали мокрыми…

____________________

Неужели мне так хочется жить?… Да-а. Совершенно безумно хочется жить!… Я хочу дышать воздухом, вот этим спертым, вонючим, да каким угодно! лишь бы это был воздухх!…

____________________

Он действительно стал задыхаться… Император смотрел на него с интересом – перед этим он с таким же живым интересом смотрел на судороги фракийца. Тому распороли живот, кровь стекала по ногам на песок арены… Он закачался – и зрители ждали, что же будет: вывалятся ли кишки, и он будет их подбирать и пробовать заталкивать обратно, а может, он успеет ударить мечом своего победителя; или сделает несколько шагов и закричит, возможно, упадет без движения или…

Петроний вытолкнул тяжелый язык и сказал:

– Х-э… Хэ-э… К-к… Как жарко… жарко… цезарь…

____________________

Солнце сверкало, как невиданная раскаленная монета. Бестиарий размахивал руками, пытаясь объяснить…

____________________

Бессмысленно… бессмысленно… что же тут сделаешь…

____________________

Стражники пропустили его к пленным… Дети… женщины… старики… мужчин не было… Это было уже решено. Их всех уничтожат. Такое решение. Так у них получилось.

____________________

Он нашел среди них этого старика. Он не главный… Среди них нет главных… Они не главные… Но их слушают, этих раввинов.

____________________

Спит… этот ребенок уснул. Дорогое дитя… Спи, солнышко… Чтобы сон твой был сладким…

____________________

Ну слушай же!… Слушай!…

____________________

– Смерть ждет нас, говоришь ты… Да, для смерти держат нас. Мы знаем… Бог Наш, Бог Наш – мы здесь, и мы готовы к Воле Твоей… Бог Наш…

____________________

Сколько еще… еще… Этот человек, от которого пахнет кровью, что он хочет от меня?… Я уже не прошу жизни, как могу я просить об этом? когда уже я столько прожил и когда уже все решено, как я могу просить?!… Сколько еще… еще… но… но… что он хочет?!., я – старый человек, зачем мне его слова?… Но… но… а вдруг?…

____________________

– И вот, говоришь ты, нас отведут на арену, где будут львы, которым мы предназначены. Что же, львы… Мы в пасти льва… Печально, как я понимаю. Да, я понимаю, что ничего хорошего от львов не будет… Я должен радоваться, что это львы?…

– Ну, да! Львы убивают быстро. Медведи или дикие собаки делают это медленнее и мучительнее. Но львам нужно помочь.

– Человек, может, я плохо слышу?., плохо понимаю?., нужно помочь львам, чтобы они быстро съели нас?…

– Все правильно! Именно это!

____________________

Хорошее дело!… Помочь львам поесть, чтоб они сдохли, чтоб они подавились!… Бог отцов моих!… Воистину, мы в пасти льва…

____________________

– Так ты говоришь… Быстро… А так… медленно… С хорошим предложением ты пришел… в удачную минуту… Ты всем такое счастье несешь, чело… Как тебя? ты сказал?…

– Венатор. Охотник.

– Да-да. Охотник…

– Нет. Нет. Только вам.

Ни христианам, ни варварам – мне бы в голову не пришло им это сказать.

– Почему охотник?… Почему?… Ты молчишь.

____________________

Вот был день… И еще есть день…

____________________

Боже Боже Боже

____________________

Почему мне?… Что же сделал я?… Почему…

____________________

– Объясни, венатор, скажи свои мысли, скажи, может быть, Бог даст нам силы помочь львам в их непростом и, видимо, неприятном деле.

– Слушай внимательно.

Львы не нападут на вас сами. Это – необученные, не людоеды. Но если они не нападут, будет так, как я уже сказал.

– Я хочу понять, охотник. Я хочу понять львов, раз они здесь обитают.

– Считается, что голодный зверь – злобный. Я видел таких на арене. Они ложились у ног обреченных им и сдыхали от голода. Голодная кошка – просто более слабая. Заставить ее есть, если она отказывается, тяжело. Даже это. Но вот, представь, открытую арену, рев зрителей – пойми, как это невероятно сложно, напасть… пойми! на неведомую еду.

– Я попробую понять, чтобы наши враги были такими понятливыми. Говори, охотник. Я вижу, ты любишь свое дело. Это – непростая работа.

– О-о, ты понимаешь! Мало таких, как ты!… Но тут ничего не сделаешь. Слушай же. Нельзя замирать без движения. Эти львы – неопытные, они не заметят вас, потому что охотятся по запаху на зебр… антилоп… У человека другой запах, поэтому вы для них не добыча. Они сейчас даже не знают, что вас можно съесть. Мы поможем. Накроем вас шкурами зебр и антилоп. Но слушай. Нельзя стоять неподвижно, но, если вы будете кричать и бегать, вы испугаете львов – они очень нервные, да.

– Не стоять, не кричать, не бегать – не дышать, потому что львы нервные. Я понял, Я понял. Всю жизнь можно учиться. До самой смерти.

– Не перебивай. Времени мало.

– Как ты прав, охотник. Но говори, ибо короток век человеческий.

– Они охотятся в безлунные ночи. Причем убивает всегда львица. В общем, они могут испугаться вас, вместо того чтобы съесть, из-за любой мелочи. Значит, стойте спокойно. Пусть кто-то отойдет в сторону. Начнет слегка двигать руками, и немного раскачиваться. Но не сильно, чтобы не напугать. Не толпитесь. Когда они поймут, что вы живые и не опасны, они нападут.

– Львица… Почему львица?… Женщина. Пусть женщина…

____________________

У него налитые кровью глаза, он страшен, но, видимо, что-то есть хорошее и в охотниках, и во львах и львицах… Нет, в тех… в тех – нет.

____________________

– Да, я не знаю, охотник, что тебе сказать. Я не знаю, насколько хорошо я понял, как сумею объяснить, поймут ли меня. Не знаю, что у нас получится. Кто мог думать, что львам так трудно угодить. Мы будем стараться. Ты же, будь здоров. Как мог, ты пробовал помочь. У тебя большое сердце: ведь ты любишь и людей, и животных.

____________________

Боже Боже Боже

____________________

Львы были в крови… Они убили всех… Убили быстро…

Безумный, дикий рев толпы… Львам было страшно. Они метались по арене, метались…

Женщины на трибунах вонзали себе в лица ногти, хохотали в истерике… Кто-то бил кулаками по мрамору сидений, разбивая их в кровь… Император подал сигнал.

Эфиопские лучники под удары барабанов выдвинулись на балконы. Сверкали черные тела, умащенные оливковым маслом. Развевались белые страусовые перья на их головах. Глухо гудели барабаны. Они подняли луки одновременно. Зазвенели тетивы. Свист стрел пробил вой толпы. Львов перебили быстро. Быстро.

Худшие из черни прорвались на арену… Они пили кровь из луж на песке… Лакали ее и на лицах их было наслаждение.

____________________

Петроний устал бояться. Это прошло так же, как и пришло. Он забыл о своем испуге – омерзительное зрелище вышибло все. Он презрительно скривился и сказал принцепсу. – Эти сборщики лохмотьев наслаждаются своим кровавым карнавалом.

– Тебе не нравится, Гай?… Подожди, еще не все, подожди, Арбитр, мы постараемся и тебе угодить…

____________________

Арену готовили к следующему зрелищу. Император улыбался: – Ты будешь удивлен, Арбитр, я думаю, что это зрелище будет забавным и развлечет тебя.

Петроний улыбнулся тоже. Жизнь уходила. Тут ничего нельзя было сделать. Он успокоился. Было много счастья. Счастья?… Много приятного было… И все… Что бы ни было. Он пропустил вопрос.

– Сколько мне лет?… Цезарь, я – старый. Да… Вероятно, старый…

Он увидел еще одну улыбку властелина мира – легкую… снисходительную…

– Ты не старый, Гай. Ты давно живешь. Долго.

____________________

На арене установили деревянную корову. Появилась женщина. Она была обнажена. Служители копьями загнали ее вовнутрь хитроумного сооружения… привязали ремнями… Из мнимой коровы виден был только зад привязанной.

– Ты помнишь историю Пасифаи, Арбитр?…

– Жена царя Крита великого Миноса, возжелавшая быка, велела изготовить пустотелую деревянную корову, вошла в нее… И бык, обманувшись, овладел царицей. Пасифая родила Минотавра – чудовище с телом человека и головой быка.

– Именно, Гай. Мы не знаем, родит ли эта матрона нового маленького минотаврика, но посмотрим, как это будет делать с ней бык. Великий миф – это будет поучительно.

– Цезарь, а кто она – эта новоявленная критянка?

– Что-то, вероятно, жуткое. Она приговорена к смерти. Но так гораздо театральнее.

Появился бык. Его подманивали к цели. Запах… запах притягивал его. Там был и какой-то другой… Что-то было еще… Шум отвлекал… Но запах… Глаза быка налились кровью. Ему помогли служители…

Принцепс заинтересованно комментировал инсценировку мифа.

– Великий царь был мудр. Но это ему не помогло. При чем тут мудрость. Тут надо… А вот бык. Бык – молодец. Да, мудрость… Арбитр, в чем может помочь мудрость?… Миносу она явно не помогла. Хм-м… Помнишь Сенеку?… О, какой мудрец!… Был. Я припоминаю Речи сосланного на Балеарские острова Публия Суиллия. Как это остроумно звучало: «Благодаря какой мудрости, каким наставлениям философов Сенека за какие-нибудь четыре года близости к цезарю нажил триста миллионов сестерциев?» Бесполезная вещь, оказывается. Возможно, мораль?… А, Гай?

– Что же есть мораль? И где она? Император велик – и, наверное, это – и мораль, и мудрость Рима.

– Ты льстишь мне?

– Вовсе нет. Это – правда.

– Хе-хе… Да, волей нашей семьи стоик Сенека, прелюбодей, осужденный за любовную связь с дочерью Германика Юлией Ливил-лой, был признан образцом морали. А почему бы и нет?

– Видишь, Цезарь, я говорю правду, но запах ее сродни запаху деревянной коровы.

– Всего лишь, Гай?

– Что я могу, принцепс?

– Судя по всему, бык уже кончает, Арбитр.

– С Пасифаей?

– И с ней тоже, ибо короток век человеческий.

____________________

Ибо… Ибо… Мой роман в отличие от быка, я, вероятно, не… О чем я?… Какой роман?… И жаль, но… Красный – царский – цвет. Это безвкусно. Я бы сказал – неизящно. Красиво… Когда красиво… А когда?…

____________________

– Послушай. Петроний, у меня возникла мысль… Рим… Звучит как-то так… А если, например… Нерополь! А?

– По-гречески, цезарь, по-гречески…

– Арбитр, месяц нероний в Нерополе?…

– Чудно, государь, и все пусть будет пурпурно-красного цвета.

– Х-ха… Я думаю, что ни один из моих предшественников не знал, какая власть может быть в руках принцепса. Какая сегодня в моих руках. Да, Гай?…

– Мне рассказали, цезарь, что Дат, актер из ателланы, поет песню, в которой есть слова: «Будь здоров, отец, будь здорова, мать». При этом он сделал вид, что ест, а потом плывет. В конце же, показывая рукой на сенат, пропел: «К смерти путь ваш лежит.»

– Тебе понравились слова? Или исполнение?… Скучно тебя слушать, Арбитр, ты скучен.

____________________

Икар летел на огромных крыльях. Он летел!… Маленький человечек был испуган – его сумасшедший крик-кри-ик! – не сумел смутить цирк, не смог поразить цирк, не заглушил цирк…

– Всех обманули… Всех, но не Рим. Вот он – Икар. Ну, и что?… Ему дали возможность летать, а он вопит в великом Риме на весь мир. Посмотри, Арбитр, вот лучи солнца Рима – посмотри же, Гай – и где крылья Икара?…

На опилках лежало то, что вопило, летало… Еще недавно проносилось на могучих крыльях… Раздавленная изуродованная масса… Сухие красно-черные опилки.

____________________

– Миф красив, Цезарь.

– А это?

– Здесь мало изящного.

– Забавно ты говоришь, сенатор. Вот что. В заговоре Сцевина многое еще неоткрыто, но твои рабы… Твои рабы, арестованные… Знаешь ли, что они говорят?… Народ меня любит – о эта любовь римского плебса – как меня любят! – но кто любит тебя?… Ты можешь подумать о любви до завтрашнего утра. Если нужно будет, тебе окажут помощь. Центурион!

– Мне хватит ночи, император.

____________________

Громадный стол сверкал, блестел.

– Дуче! Клара Петаччи.

Муссолини кивнул. Она вошла. Дверь закрылась. Стук ее туфель. Легкая походка. Запах волос.

– Ты опять плохо себя чувствуешь? Ты зеленый. Что говорят врачи?…

____________________

Какая разница, что кто говорит?… Плохо… Все плохо… Я чувствую, что конец. Звуки аккордеона… повороты танца… Аккорд… Аккорд… Я устал жить… Что она думает обо мне?… Я повернусь к ней лицом… или лучше в профиль?… Что она думает?… Запах волос… Он сводит с Ума… Но почему-то нет сил… или есть…

____________________

– Рим будет великим городом. Я добьюсь этого. Нет ничего важнее, чем воля к власти. О-о, Ницше, еще он, заметил это! Моя воля сильнее всего!

Ты видишь, я откровенен. Я уничтожу старые постройки, я построю новый вечный город!

Он жестикулировал в своем сером мундире, махал руками… кричал… Он завораживал – она молчала и слушала… эта речь… впивающиеся в нее, раздевавшие, глаза… эти великие слова… Родина… Рим… Италия… Она возбуждалась все больше и больше – глаза еe засверкали… дыхание стало частым…

____________________

– Живи опасно! – он встал.

– Римляне, как и все итальянцы, развращены – но победа придет! Действие, убийство обеспечат ее!

Он кричал – о, это был восторг! – он кричал о свободе, о победе… он приближался к этой женщине, не отрывавшей от него влажных глаз…

Дуче сжал зубы, выпятил подбородок. «Она безумно меня любит – меня все любят… Рим у моих ног… да, я вершу судьбы!»…

____________________

– Важнее всего дать народу веру – пусть верят – потом это может стать реальностью!

Петаччи соскользнула со стула, подползла к нему…

____________________

Телефон звонил долго. Он, не выдержав, снял трубку, прикрывая ее, сказал вниз: – Тихо – тихо… – затем, не вслушиваясь и не понимая, что ему говорят, прокричал: – Природные, языковые и расовые границы Италии – это не понять германцам!…

Он дернул ее за волосы, закрыл глаза и с трудом выговорил: – Свобода воли – вот что нас отличает… Но дисциплина, повиновение – важнее всего.

____________________

Они оба молчали. Клара смотрела на Бенито с обожанием. «Как это здорово, – думала она, – это преступление – не быть сильным – это – фантастика!»…

Дуче, опустив голову, уперся застывшим взглядом в пол; замер на какое-то время и вдруг тихо оказал:

– Меня убьют. Я бросил вызов миру, и это оказалось мне не по силам. Я презирал других людей, и теперь они платят мне тем же… Меня убьют… Рим похоронит нас, как и императоров… Меня, мой дух не понимают и не поймут. Это – смерть…

____________________

Огромное черное небо со сверкающими звездами было над четырехногим. Он знал, что небо такое. Оно было таким и осталось. Или и оно?… И над ним?… Неужели и ему нужен отец?…

Какие-то медицинские инструменты звякали за спиной; центурион тупо глазел на Петрония, не отрываясь ни на мгновение и ничего не понимая; какие-то женщины рыдали – смерть вошла в дом и ждала.

____________________

Смерть-смерть-смерть. Все-е. Все. Я много раз смотрел на обреченных в цирке. – Почему они не сопротивляются? – думал я. Вот как думал я. Если бы на их месте… Оказывается, это… Иначе… Не так. Вот меч на стене. Всего один безмозглый центурион. И сомнительные слова, обрекающие меня… Может, он пошутил, не так выразился – я не понял его!… Я!… Я не обречен. Действительно. Ты уже мертв. Вот секрет арены. Ты мертв. И роман не окончен. Какой роман?! О чем я?… Лучше, лучше… Пожалуй… Сме-е-ерть… Бедный козленок – я блею, как он, с тем же успехом. Сме-е-ерть. Жизнь – это наслаждение. Да? А смерть?… А если тоже?… Тоже насладиться. Насладиться всем, чем можно? В последний ра – ааз. В последний раз… Сме-е-ерть… Какой дивный вкус у смерти – совершенно неповторимый – спасибо, императору за заботу – какая прелесть – это насилие – слава диктатуре! Слава…

____________________

Он смаковал эти фразы. Эти последние фразы, которые он напишет. Это было чудесно! – Как это звучит, милая?…

– Сейчас… Вот: «…Притворившись, будто ей необходимо сходить в храм для того, чтобы принести Богам обеты, она ушла, а прелестнейшую дочку…»

– Да. Итак… наверное… «оставила в опочивальне…» Нет, дочки мало. Я еще подумаю… Послушай, пока я думаю, брось это, иди ко мне, присядь на мою безусловную добродетель, а потом мы допишем… И цекубского налей – благодать женщины с вином и литературы – я уйду, не почувствовав!… Давай! Давай, милая!…

____________________

Центурион уселся поудобнее, выпил еще вина, покачал головой, словно с сожалением; выпил еще… Ночь продолжалась – вены приговоренный вскрыл еще вечером, но никуда не торопился – спустя некоторое время приказал перевязать их; что-то записывал; потом его страстно, в последний раз, ласкали примирившиеся перед его добровольным уходом, по приказу цезаря, разные женщины; делали это нежно и радостно; что-то он говорил – но ничего важного и сурового; смеялся над собой и императором…

Странный человек!… Но вино хорошее, терпкое. Сказали, чтобы к утру – время еще есть. Ладно…

Петроний отдыхал после Силии. Передохнув, снял повязки. Кровь опять потекла из вен: темно-вишневая – стало холодно. По его жесту ему опять перевязали вены. Силия целовала ему пальцы. Это всегда вызывало у него желание. Он коснулся ее шеи – она вздрогнула… Это было чудесно…

____________________

– Запиши в завещании, которое потом пусть прочтет император, что его латынь вульгарна… Я не мстителен, но так говорят кухарки. Актер он никакой. Правду сказать, бездарен, хотя и старается. С дикцией много проблем… Что еще?… Холодно… Силия, мне холодно… Силия, я больше не успел, послушай…

«… и зло, которое нависло над городом, после этого должно было, согласно поверию массилийцев, целиком пасть на голову этого человека.

В заключение – его сбрасывали с высокой скалы…»

Что ты ждешь?… Конец… Эй, никакого бессмертия души, что за глупость – эта философия – она безнадежна… Есть не хочется, что за беда – я съем; пока не едят меня… Си-лия… И ты… И…

____________________

Ему опять по его знаку сняли повязки. Кровь текла лениво, не спеша… Но продолжала течь… Он уснул… спал, улыбаясь… а кровь текла… текла…

Изумруд запачкался – плохо было видно – близорукость мешала – несильно, но мешала… Было скучно. Император не умывался – ночь плавно перешла в утро – что-то он сделал не так… Что-то он вчера увлекся чем-то… кем-то… Плохое настроение. Плохое. Что-то он…

____________________

– Гай, а ты скучный. Наверное, сегодня… Да. Перережь себе вены.

____________________

Ну, мне скучно. Я не аморален. Нет, мне скучно. А они?… Христиане?… В любом случае их нужно проучить. Скучно… В одной из моих жизней.

____________________

Вошел центурион. Стал рассказывать о смерти Гая Петрония Арбитра. Выполнено. Покойник был странным человеком.

____________________

Петроний мертв?… По моему приказу. Хм-м… Я, видно, сильно напился… Зря я столько выпил. Вот теперь мне скучно.

____________________

Стол был в пятнах, грязный, но несокрушимый. Они пили – светло-коричневую вонючую жидкость… Потом пили прозрачную вонючую жидкость… Император икнул и спросил хозяина, показывая на коричневато-желтоватое питье: – Что мы пили, мартышка?… Что это за гадость?… – Тот глотнул еще на пробу…

– Почему гадость?… Почему?… Да?. Это – виски. Из Шотландии.

– Это где?

– Великобритания.

– Британия… Варвары… Только варвары такое могут пить. Мерзость. А это, прозрачное?…

– Русская водка.

– А это кто?…

– Вообще, все жуткое там, вообще, цезарь…

– Да… Плохо… Так плохо… Плохо мне, обезьянка… Ты знаешь, я не люблю христиан. Не люблю. Зловредное суеверие.

Он засмеялся. Перестал смеяться.

– Подожгли город. Да, дело не в этом – они же ненавидят людей. Просто ненавидят. Ну, вот… Их зашили в шкуры диких зверей и напустили диких собак. Потом… На крестах распинали. Это – ерунда. В городе темно. Их поджигали с наступлением темноты ради ночного освещения. Вот было весело! Смешно! Я предоставил для этого свои сады. Нет, я их не люблю. А ты?

– Я тоже. А евреев?

– Вопросы, макака, задаю я. Я – император. Ты понял?

– Да-

– Ну, выпьем еще. Выпьем… Тебя убьют, мартышка-аа… Жалко тебя – я плачу… А вот меня…

– Пей, Нерончик, пей. Я тебе налью, но ты случайно не еврей?…

– Меня любят римляне и тебя, макака. Выпьем!

– Я ненавижу римского папу!

– А кто это?… Но это неважно, мы его бросим крро-к-кодиламм… А к-кто эти р-руские, да? Русские?… К-как они это п-пьют?… Я-а их не п-нимаю…юу…

____________________

Слепой шел, стуча палкой. За ним бежала собака и облизывала его следы. Собака почему-то знала, что человек не видит, и не боялась. Но он что-то чувствовал. Да, но ее это не пугало. Крови, правда, было уже немного, однако он все равно ранил ноги, снова и снова, капли, нет, не капли, а темно-красно-серые катышки были вкусные, очень вкусные… собака бежала неслышно и ритмично; под стук палки.

____________________

Завещание Петрония возмутило императора до глубины души. Он стал красным, он вопил как на рынке:

– Моя латынь вульгарна?! – а этот… «Сатирикон» на какой написан?… С этой… эфесской матроной!… Сам он кухарка!… Актер?… Вспомнил о театре – элегантный труп! Тоже мне – писатель… от этого самого слова…

Аристократ сдохший – дикция?!… Как это он выговаривал?!. Ага! «Цезарь, вот на блюде пирофки с вифнями. Офень вкуфные.

– С чем?…

– С вифнями, император»

– Сенна-тор шепелявый! С якобы греческим прононсом. Зубы, наверное, кто-то выбил и язык короткий. У меня коринфский выговор, а не «вифни»! – там другие звуки, а я могу и как он мог! Я назло ему Эдипа сыграю. Я… Я – царь Фив. Я – ца-арь!…

Вот они – Фивы. Что это для меня? Цель, тайная цель – место жизни – город – мать. Мой вечный материнский город.

А! Я – герой. Я спасаю себя, я спасаю всех, я спасаю мать…

КТО СЛЕД НАЙДЕТ СТОЛЬ ДРЕВНЕГО ЗЛОДЕЙСТВА?

Спаситель – царь – убийца… Все, все законы – шутка.

Белые одежды женщин, яркое солнце, ослепительные мраморные колонны – шутка…

Кричите… Кричите же!…

ПОСМОТРИТЕ НА ЭДИПА, НА ТОГО, КТО БЫЛ ВЕЛИКИМ,

Я хочу вечно жить. Нет, постоянно веселиться. Да? Я убью тех, кто думает засмеяться надо мной!

Я – не ребенок – я – царь! Я – ца – арь!…

КТО НИ ЗАВИСТИ СОГРАЖДАН, НИ СУДЬБЫ УЖ НЕ БОЯЛСЯ,

Все боятся героя – кто не подчинится царю?… И мать, и отец, и жена – вся семья – кто герой? Я – царь…

ИБО МЫСЛЬЮ ОН БЕССТРАШНОЙ СОКРОВЕННЕЙШИЕ ТАЙНЫ СФИНКСА ДРЕВНЕГО ПОСТИГ.

Маленькие обезьянки в клетках. Их кормят по моему слову, и они забавляют меня. Я разрушил семью. Цирк может ее заменить. Пусть все заменит зрелище.

ПОСМОТРИТЕ, КАК НИЗВЕРГНУТ ОН СУДЬБОЙ.

Что там, кто это? – не пугайте меня – принесите свет, много света, где мой меч? боюсь – свет – свет – све – е – ее – т!!! Меня выгонят из Фив?… Мать оставила меня…

Кто это – судьба?

Я – Эдип? Нет, я – не Эдип – это – сказка, но я войду в нее, я узнаю, что же это?…

ЖЕНА, ОТЕЦ И МАТЬ МНЕ УМЕРЕТЬ ВЕЛЯТ.

Пусть я узнаю, никто мне не ответит – я сыграю – притворюсь… и пойму?…

____________________

Глупости, глупости,

НО ТЕ ЖИВУТ И ВОЛЬНО, И ЛЕГКО, КТО В ГЛУПЫЕ ПРОРОЧЕСТВА НЕ ВЕРИТ.

– Я пойму?…

____________________

Я уничтожил семью. Всю семью. Я уничтожу, если успею, государство – я уничтожаю себя?… Я выше Эдипа?… Холмик – Фивы; несчастный слепой – кто они передо мной? – а я убил учителя, я убил старших – какие Боги выжили при мне? Мои, те роли были сыграны – зачем мне уже ненужные… Я сыграл ученика, сына… Очень быстро. Та роль кончилась – и моя, и их. У меня другая роль! Я так хочу погасить огонь!…

Но нет – я сжигаю все?… Я?… Ну, да – пожар!…

Был пожар. И погас огонь. Чего я больше хотел?…

Люблю ли я кого-нибудь?… Забавный вопрос для меня. Говорят, что нужно. Я плохо вижу.

Можно ли попробовать исправить?… Одной жизни мало. Много жизней! Тогда… Много жизней, как у актера! Возрождаться и снова. И снова!… Мать рождает один раз – родит ли она еще? Я сам себя возрождаю!… Роль! Роль! Роль! Сто Эдипов – тысяча царей – Я!!!

Это лучшая из ролей – император!

Цезарь – солнце Рима – и все это – я. И я все осуществил – все сны. Все?… Роли ждут меня. Их много.

Овация… Триумф…

Я осуществил, а это признание увидевших такое зрелище – я его

заслужил.

Тайна. Тайна…

Я сорвал все покровы – смотрите! Все смотрите и аплодируйте! Рабы, боящиеся вины! Вы смотрите! Эдип жалок. Наказанный Эдип, Рок дотянулся до него, как в цирке лапы львицы с длинными когтями… Но не до моей ложи. Это высоко. Это преимущество, недоступное простому народу. И не всем царям. Но главное – возродиться. Театр, в отличие от цирка, это может дать. А какое забвение: эта роль исчерпана, все! конец! тени ушли! их и не было, и им не дано возродиться.

Тайна. Тайна…

____________________

Громадный стол вытерли. Он опять был чистым, не заплеванным.

Золотое перо американской ручки «Паркер» писало легко и приятно. Ручка было тяжелой. Что он писал?., какую-то бессмыслицу. Дуче посмотрел в зеркало. Желтое… нет, зеленое лицо… Ему было плохо…, Плохо… Плохо!… Кто ему поможет?… Люди… Люди?… Его передернуло: по коже пошли мурашки – он представил рукопожатие – дуче стал трястись в ознобе – он же сам запретил рукопожатия и заменил его на более гигиеничное приветствие римлян! – живот крутило, он болел… Прошло… Это не смешно! Великий человек велик во всем – во всех своих ролях – нет, я не актер – я и есть мои роли – спортсмен, музыкант, журналист, полководец, отец народа, любовник – -я – это они. Я и белый, и черный – я вечный! Я!!!

Он успокоился стал думать о том, что он пишет – битва… борьба… битва…

битва за мир… битва за хлеб… против воробьев… мышей… комнатных мух…

Что за чушь?… Никакая это не чушь – Муссолини всегда прав. Я – непогрешим. Когда я выступаю с речью, весь мир замирает от страха и восхищения… от страха и восхищения… Смерть мухам!., комнатным!

Время уходит… уползает… Я – величайшая личность в Европе. Нет, я скромен, застенчив. Кто? Я?…

Время… время… Бегом, все бегом – пусть все бегут – от дверей к моему столу – каждую секунду – бой за каждую секунду!

Ой-йй… как болит живот!… Прошло…

Наро-од… Стадо! Глупое, грязное стадо! Они должны верить! и подчиняться! Надо только не забыть дать им хлеба и зрелищ. Поразить их воображение – вот то, то самое! Я люблю театр. Да! Великий человек, которого предали друзья: Наполеон, Цезарь, Кавур-Тсс-сс… О Нероне ни слова.

– Тсс-сс… Тайна… Тайна…

Рим Муссолини – Новый Рим – я величайший зодчий Рима – я – его разрушитель – я превзойду Нерона! Тайна… Тайна… Ой-й… Я побежал…

Пыль… Земля иссыхает в пыль. Тлен.

Сапог легионера зацепил жука…

Гигантская смерть удалилась. Я остался один… одиннн…

Жук – то, что от него осталось – забился, забился!…

Он замер.

Я одиннн… одиннн…

Он забился. И замер. Муравей вернулся. Их было много. Ма-енькие черненькие многоточия живо кружились и бежали; возвра-ались; уходили; множество черных точек, мелькающих, уносящих частичку – каждый. Маленькие черные собаки.

Черная скорлупа – внушительная и пустая – там больше ничего не было.

Солнце садилось. Красное. Сухая земля была пуста. Трещины, наполненные пустотой. Никого.

____________________

Как стол, мой стол, в кабинете!

____________________

Муссолини погладил огромную ступню своей будущей статуи. Ступня была больше его в несколько раз.

Это – я!… Это – тоже я…

Он заплакал, чтобы никто-никто, никто не видел. Недаром ему говорили, что он похож на Лойолу. Великий иезуит. Ну! Что он написал? «Бога нет!» Я написал это? Какая разница! Фашизм – вне условностей. Кто смеется? Кто? А! Смех от дьявола, и истинно верующие не станут улыбаться, разве что с горьким сарказмом.

Ступня холодила. Дуче поежился.

– Счастливая мать, – он опять с трепетом прикоснулся к ступне самого себя, то есть своей статуи, но это его ступня – без сомнения! – величие, истинное величие.

Он топнул. Взвилась и осела пыль.

– Все – пыль передо мной…

Он произнес это про себя, с горечью. Что там Данте! Ха-ха… Никаких улыбок! С выпяченной челюстью, топоча по пыли, дуче удалился.

____________________

Обезьяны сидели в клетках. Некоторые бессмысленно метались за тяжелыми решетками. Визжащий крик резал уши. Человеческие глаза, опороченные мехом? В клетку! Обезьяны. Прыгать! Визжать!

Воля судеб… Что это?… Все остальные там – мечутся. И лишь избранные…

____________________

Что-то стучало: тик-так, тик-так… Серый дождь; туман; грязь… Все рушилось. Огромный стол сошел с места… Сошел… Лаковая поверхность поцарапана. Изо рта хозяина стекла полоска слюны – руки дрожали – он не заметил императора – ему было все равно – ему было плохо – капли пота падали на стол – запах был неприятный, гнилой – кто-то умирал…

Император молчал, хотя ему хотелось сказать: – Ты что? обезьяна? Ты уже даже не зеленый, а темно-серый. Как покойник. И воняешь. Ты что, сдыхаешь?…

В потной тишине серый голос дуче бессильно прошептал: – Онии… не любят… даже… ненавидят меня… И я их тоже.

____________________

Зеркало было новым. Зеркало не лгало. Он выздоровел. Дуче не был зеленым, желтым или серым – но все равно было плохо… так плохо!… – Я выздоровел. Я. Выздоровел. Я? Да-да! Я! Я! Я…

____________________

Врач диктатора проглотил успокоительное, но легче ему не стало. Белый халат пах крахмалом и вонью дуче, но как сказать, как? как сказать об абсолютной потере им сил и способности соображать? Муссолини – идиот? У него болезнь. Он болен. У него идиотия. Стало быть, он – идиот.

Халат скрипел, белоснежно сверкая; это было торжественно и официально, но все портили пятна подмышками и запахи: трусливый пот врача и кислая гниль пациента. В остальном, все было стерильно.

____________________

Огромные белые ступени уходили в небо. Что там ждет? Белое и синее, сине-белое. Что если поставить зеркала? много зеркал… Актер на сцене – зрители там и… А в зеркалах: зрители – это артисты? Нет, артисты станут зрителями – для чего зеркала? Прозрачные, чистые, отражающие.

Зачем нужна власть?… Какой интересный вопрос! Эй, вы все!!! Полюбите меня – я так хочу понравиться!…

Легионы убедят всех. Эти все. Они…

Но… Меня любят. Меня любят просто так. Я… Да, вот та странная зеленая обезьянка с выпяченной челюстью. Как там?… О-оо… Тебя повесили вверх ногами, мартышка… Сколько мух! Эта битва проиграна.

А я тебе говори-ил!… Теперь я один-ннн. Н-нн. Ны-нн… Цезарь в своем величии – один. Н-нн. Не… ро-о…Ха – я их всех обману – я сыграю лучшую роль… А вот какую?… Когда начнут… я вспомню… я вспомню свои слова.

____________________

Раненые лежали под открытым небом. Ярко-синее небо и сверкающее солнце; безжалостные в своем совершенстве, ослепительно холодные и равнодушные, царили, над стонами. Кровь текла из ран… Ее пытались остановить повязками.

Мухи кружили стаями – их привлекал этот запах, сладкий и приторный. Они летали, летали, летали…

Кровь сочилась сквозь повязки. Изумительная красная кровь.

Черные, рыжие, пегие собаки кругами ходили около раненых. Ноздри их раздувались, уши стояли торчком – запах! божественный запах!

Вот рыжий пес с острой мордой, похожий на лисицу… шакала!., подполз и влажным красно-черным языком стал облизывать рану…

Рыжая шерсть… белые острые зубы… запекшаяся кровь… язык! язык, лижущий язык!… глаза, отороченные мехом… красно-черный язык!!!…

Император закричал! его раны лизали собаки!!!., его ра!., никого не было… не было! не было… хх… хх-х… х…

Он дышал тяжело… весь был мокрый – собаки… собаки…

Тишина заполнила дворец. Тишина залила все до крыши. Звук замер. Мокрый, он лежал, и сердце билось, как сумасшедшее – он видел свою рану и влажный красно-черный язык, и белую пузырящуюся слюну, капающую… капающую…

____________________

Меч был широкий, острый, крепкий. Римский меч. Лезвие было заточено. Император… нет, уже не император… Nero…

Он положил меч на землю… Пыль… пыль… Ну, и что? Он сыграл! В театре он сыграл и… Будет потом еще роль. А пока…

ЗЕМЛИ РОДНОЙ ЛИХАЯ СКВЕРНА – ТЫ

Какая память! Я! Какой я актер – вот я – прорицатель! А?! Еще. Еще.

ПОДДЕЛЬНЫЙ СЫН МОЕГО ОТЦА

Которого?… Я помню смерть… плохие артисты и их не пригласили

сыграть еще. Ну, в самом деле…

Ком подпирал к горлу – он заплакал: – Мамочка, мама!…

О, МОЙ ЛЮБИМЫЙ, О ТВОЕМ ЖЕ БЛАГЕ ЗАБОЧУСЬ Я

– Как это благо мне было в тягость.

Он смеялся; всхлипывая, вытер нос: – Ройте мне могилу… да снимите мерку… ах, какой великий артист погибает… сожгите меня… умоляю, голова, моя голова, пусть никому не достанется, да, снимите же мерку!… какой артист… великий!… погибнет!!! Тело во что бы то ни стало сожгите целиком, умоляю! Кричите же, плачьте – ха-ха-ха! как смешно…

ГОРЕ, СМЕРТНЫЕ РОДЫ, ВАМ!

СКОЛЬ НИЧТОЖНО В ГЛАЗАХ МОИХ ВАШЕЙ ЖИЗНИ ВЕЛИЧЬЕ!

– Я пить хочу! И есть! И пить… какой погибает артист – несчастьем мое рожденье было – я не Эдип, я…

НАСМЕШКА РОКА ГДЕ ПОЛНЕЙ?

– Я не могу есть. Нет. Пи-иить!… Я хочу еще сыграать… еще… Кто смеется?! Кони мчатся… Кони… не пускайте ко мне собак, когда… умоляю, не пускайте собак – где меч? меч, меч, где он?!… Аа… вот, вот… «Меч! Дайте меч мне!» а! каково! какой артист? а?… «Я погибелью над землей навис…» Нет, что это я? слишком, слишком – мерзкий Софокл – я дразню сам себя, как обезьяны друг друга – цезарь – не обезьянка, нет. Слушайте, слушайте…

«И я всего, всего себя лишил!» Я знаю: мое имя Нерон.

Кони мчатся… вот меч… это за мной. В горло… в горло… не в живот… кишки… нет… сюда вот… сюда… еще чуть чуть…

«Коней, стремительно скачущих, топот мне слух поражает». В горло… Быстро… Эккк… А-ааа!… ккк… П-пыль… Пыль… Темно-серая кровь… темно-серая пыль с кровью… больно… режет… уберите… меч… больно… Я вспомнил! «Темно-бурой влаги…» Нет… хх-ха… х-хха…

«Ккак… длань моя…

моей же… крови влагой…

влагой…

Твои песккки… сухие…

напоила!!!?…»

Я… Я сыграаал…

Ккто х-ххочет помоччь?… Ппоздно… вот… вот она, ввверность… ппузырьки… ппузы… мамоччка…

ЖДИ ЖЕ СМЕРТНЫЙ В КАЖДОЙ ЖИЗНИ ЗАВЕРШАЮЩЕГО ДНЯ

ХА-ХА-ХА!

Х-ХХ-ХА

Пыль… Пыль… Пыль… Сухая темно-серая пыль… Пыыыль…

Тени…

Тлен…

II. FRANC

Чаша

Когда почил в мире епископ города Тура, блаженный Перпетуй, носивший епископский сан тридцать лет. На его место был избран Волузиан. Но у готов он вызвал подозрение, и они его на седьмом году епископства отправили, как пленника, в Испанию, где он вскоре и скончался. Его место занял Вер, седьмой епископ после святого Мартина.

После этих событий умер Хильдерик, и вместо него стал править его сын Хлодвиг…»

____________________

Третий король франков. Первым был Меровей… Потом отец… Теперь – он.

Какая-то сила была у деда. Длинные волосы короля отпустил он, и свободные франки признали его власть. Теперь у него длинные волосы, и он – король сикамбров. Король…

Какой-то сип вырвался из его горла… и еще раз:

– К-король…

Он чувствовал. Вот то… Он это чувствовал. И слабость, и силу. Его глаза мерцали желтым волчьим огнем. И чувствовал слабость, и не думая, сбивал на землю, рвал зубами и добивал… И уходил от силы, отрывался, виляя хвостом… уходил… И ждал он, ждал… И бросался вперед… И ждал… А страх все время был за спиной…

____________________

Пять лет прошло, как я – король. Ко-рооль… Вот теперь… Король римлян Сиагрий, сын Эгидия, не уклонился… П-патриций… Мы встретились… Он ждал меня и владыку королевства Камбре Рагнахара… Он дождался… Ему пришлось бежать в Тулузу к королю Алариху… Он хотел убежать… Убегать нужно было раньше, римлянин. Ты – последний…

Аларих… Аларих – он такой же – услышал запах моего пота и понял… он понял… Мои послы ему сказали, чтобы он выдал Сиагрия. Чтобы он выдал…

____________________

Хлодвиг передохнул… Он сжал кулаки с такой силой, что ногти вонзились в мякоть ладоней, а в ушах зазвенели колокола… Ему пришлось приложить усилие, чтобы разжать руки… Рубиновые капельки на вкус были соленые и теплые…

Чтобы он выдал… Если же ты будешь укрывать Сиагрия, то Хлодвиг начнет с тобой войну. Он стал мокрым, как мышь, с головы до ног, боясь гнева франков – моего гнева. Трусливый гот!… Они – трусливые, они все трусливые… Они рождаются со страхом – он почувствовал… – и их страх – слабых…

____________________

А-а-а-а!…

____________________

Гот связал и выдал моим людям Сиагрия… Я не спешил. Не спе-ши-ил… Вот когда весь Суассон стал моим… Вот тогда… Тогда я приказал тайно заколоть его мечом.

____________________

«… В то время войско Хлодвига разграбило много церквей, так как Хлодвиг был еще в плену языческих суеверий. Однажды франки унесли из какой-то церкви вместе с другими драгоценными вещами, необходимыми для церковной службы, большую чашу удивительной красоты…»

– Послы Ремигия, епископа Реймса?… Христиане… Ну, пусть… войдут…

____________________

Он чувствовал то-от холод – особый холод, обдававший его потом, он чувствовал…

…– Король Хлодвиг, епископ Реймса Ремигий просит у тебя, если уж церковь не заслуживает чего-либо другого из ее священной утвари, то по крайней мере пусть возвратят ей хотя бы эту чашу…

____________________

Церковь… Сила ее непонятна, но я чувствую ее… Что же с этими христианами?… Я чувствую этот холод… Чаша?… Что мне в чаше?… Лучше пусть сберегут меня все Боги!… И их Бог тоже!… Странный холод…

____________________

Эти христиане… Что-то тут есть, что-то ходят они кругами, что…

____________________

Король смотрел на послов епископа Ремигия, и они проклинали в душе и чашу, и епископа, и хотели только одного – оказаться подальше от этого страшного человека, от его застывших глаз – Господи! Сохрани и укрепи нас!!!…

– Следуйте за нами в Суассон. Да. Ведь там должны делить всю военную добычу. И если этот сосуд, который просит епископ, по жребию достанется мне, я выполню его просьбу. Я отдам ему часть своей… военной добычи. И пусть молятся обо мне христиане.

____________________

Под мерный стук копыт он думал, раскачиваясь в седле:

«Жре-е-бий… жре-бий… Я правильно им сказал… Я правильно сказал… Они должны видеть, но не слышать, что будет в Суассоне. Как там оно будет?… Жре-е-бий…»

Хлодвиг стоял и смотрел, как складывают добычу, всю груду! – посредине – христиане стояли в стороне и ждали. Добыча была красива. Не хотелось, ничего не хотелось отдавать.

Король сжал губы – он придумал, как не уменьшить свою долю, как выполнить просьбу опасных христиан с их леденящими душу миролюбием и добротой, как наверняка выполнить их просьбу, не рискуя со жребием. К-к-ккх, не уменьшить свою долю!… Кк-кк-кх! – королевский смех. Он подошел к свободным франкам, ждавшим дележа военной добычи, лежавшей под ногами, и там была эта чаша… Со жребием христианам не повезло – и ему тоже – Хлодвиг еще раз посмотрел на выделяемую королевскую долю – самую большую – его долю – и спокойно сказал, глядя на франков своими волчьими глазами:

– Храбрейшие воины… – наступила тишина… Тишина воцарилась.

– Храбрейшие воины!… Я прошу вас отдать мне, кроме моей доли, еще и этот сосуд.

Не улыбался он – мало, кто видел его улыбку – а глаза его горели желтым огнем, и франки отводили взгляд – ну, чаша, ну, чаша! – ну, и чаша! Тогда стоявший рядом с ним здоровенный телохранитель громко и уверенно сказал:

– Славный король! Все, что мы здесь видим, твое, – и сами мы в твоей власти. Делай теперь все, что тебе угодно. Ведь никто не смеет противиться тебе!

Гул прошел по полю – но как думали франки, разобрать было трудно. Может, и думали они…

Хлодвиг не торопился… Вышел из рядов молодой воин с секирой, и ждал король, что будет дальше – гул слышал он и смотрел на сверкающее на солце лезвие…

Христиане стояли далеко и не должны были услышать, но видеть могли, как секира обрушилась на чашу, а Хлодвиг слышал, что ему сказал этот франк… он слышал… и другие франки услышали…

Видели послы, как он опустил с силой секиру на чашу, но не слышали, как сказал:

– Ты получишь отсюда только то, что тебе полагается по жребию!…

Появился на чаше шрам, но осталась она цела… При этом уже не обязательно было ее делить – перестала она быть добычей, на которую может пасть жребий. Очень хорошо знал обычаи франков этот воин с секирой…

Тогда тихо сказал он Хлодвигу:

– Ты не забудешь меня, король…

И улыбнулся желтым глазами Хлодвиг, взял чашу и передал ее епископскому послу. А о холоде и своей доле забыл он.

____________________

«… Год спустя король приказал всем воинам явиться со всем военным снаряжением, чтобы показать на Мартовском поле, насколько исправно содержат они свое оружие. И когда он обходил ряды воинов, он подошел к тому, кто ударил секирой по чаше»…

____________________

Лучший – это король… Самый сильный – это король… Богам угодный – это король… К-король… Я не могу ни забыть, ни жить, ни править… Я – король?… И я ждал…

____________________

Золотая чаша… Черные монахи… Белый грязный снег… Ты не забудешь меня, король… К-кк-кх… Я постараюсь…

____________________

Стояли франкские воины стройными рядами на Мартовском поле и слышали, как кричит их король; как громко кричит он на одного из них:

– Никто не содержит оружие в таком плохом состоянии, как ты-Ведь ни копье твое, ни меч, ни секира никуда не годятся!… – а те, кто стояли рядом, еще и видели его желтые глаза, и жалели они, что так близко стоят – и увидели они, как вырвав у этого франка секиру, бросил король ее на землю. Когда же тот нагнулся за ней, Хлодвиг поднял свою секиру и разрубил ему голову – лежал тот, скрючившись, схватившись руками за рану и уже не слышал слов короля – ничего он не слышал – хотя с ним говорил король, с мертвым разговаривал Хлодвиг, хотя слышать могли только живые франки:

– Вот так и ты поступил с той чашей в Суассоне…

«…И отпустил король франков домой в страхе. И знали они, что король – Хлодвиг».

К-к-король…

Ккк-кх…

Крест

«Королева же непрестанно увещевала Хлодвига признать истинного Бога и отказаться от языческих идолов. Но ничто не могло склонить его к этой вере, пока наконец однажды, во время войны с алеманнами, он не вынужден был признать то, что прежде охотно отвергал».

____________________

Тяжелая стальная секира оттягивала руку… Теплое дерево и тяжелая сталь…

____________________

Королева Хродехильда, дочь Хильперика, сына короля бургундов Гундевеха из рода короля Атанариха, гонителя христиан… Ее отца – своего брата Хильперика – убил Гундобад мечом…

Жену Хильперика он утопил… Гундобад привязывал к ее шее камень… он пыхтел… его руки блестели потом… Женщина была испугана и молчала. Гундобад столкнул ее в реку – та не умела плавать, да и если бы умела – со связанными руками и камнем на шее – всхлипнула вода – круги разошлись быстро и неторопливо.

____________________

«Жену Хильперика утопил в реке, привязав к шее камень…»

____________________

Черный камень – огромный и покрытый зеленым мхом черный камень с закрытыми глазами – слепой камень…

____________________

Дочерей Хильперика Гундобад, ставший королем бургундов, не убил – обрек на изгнание. Старшая, Хрона, стала монахиней. Хродехильду увидели послы Хлодвига, и она показалась им красивой и ум-Ной. Хлодвиг, услышав об этом и зная, что она королевского рода, попросил у Гундобада ее в жены. В страхе перед франками Гундобад побоялся отказать их королю. Хлодвиг женился на ней.

____________________

Белые покровы… Легкий порыв ветра… Золотой крест… Легкие-легкие шаги невесты…

____________________

Кожа Хродехильды была нежная, шелковая, теплая и послушная. Король гладил ее по спине… вернулся к ногам… опять поднялся вверх… коснулся шеи, зацепился пальцем за цепь… Он прижал ее сильней… возложил на себя… и крест опустился на него…

____________________

Женщина… Же-енщи-на… Это – мо-яяа женщина… Она лежала на его руке и неслышно спала, доверившись ему. Судороги сводили Хлодвигу ноги, но боялся король франков пошевелиться, чтобы не нарушить сон, ее сон, а рука налилась кровью, уже не чувствовал ее Хлодвиг, и, стиснув зубы, смотрел он на свою королеву желтыми глазами сквозь черную ночь… Но вдруг увидел Хлодвиг, что и Хродехильда смотрит на него, придвигается еще ближе и целует ему руку… Неслышно опять спит она, и король снова стережет ее сон, сокровище его и только его – вот она – королева франков.

Эта ночь… Черная ночь – и далеко теперь Хлодвиг от своего дворца – там он, там, где убивает Гундобад отца и мать его королевы; видит, как бежит Хродехильда, раня ноги, от воинов бургунда, но настигают те ее… Скрежещет неслышно зубами Меровинг, чтобы не разбудить жену… запоминает он имя Гундобада. И не увеличит это удачу Гундобада, – короля бургундов.

____________________

Тесаные плиты собора… Какие-то головы… Крест…

____________________

«Итак, у короля от королевы Хродехильды первым ребенком был сын, и она хотела его окрестить…»

____________________

Хродехильда стояла над телом своего первенца… их ребенка… сухими были ее глаза… Лежал он, получивший крест и нареченный при этом Ингомером, лежал в белых одеждах, как при крещении, но душа его отлетела…

Видела желтые глаза своего мужа и слышала его сухой голос:

– Если бы мальчик был освящен именем моих Богов, он непременно остался бы живым; теперь же, когда его окрестили во имя вашего Бога, он не выжил…

В белом лежал ребенок, маленький и ненужный… уже… он не выжил… во имя вашего Бога… он не выжил… Бесконечно шли круги по воде – начинались и заканчивались, и начинались, а на берегу лежал меч в красно-черных разводах, белые же одежды были смяты – почему? Милосердный Бог, почему? – отец… мать… сын… – круг мертвецов – круг… круг… круг…

Сухими были глаза Хродехильды, как песок, как солнцем пустыни была обожжена ее душа, когда ответила она Хлодвигу:

– Я благодарю всемогущего Господа, Творца всего, за то, что Он не счел меня недостойной и захотел взять рожденное из чрева моего в царство свое. Душа моя не печалится по этому поводу, ибо я знаю, если кто-то призван из этого мира в белых одеждах, то должен пребывать в царстве Божием…

____________________

Безмятежное небо… бесстрастное и величественное… и равнодушное… куда-то бегут… нет, они стоят на месте… облака лжи… Обман?… Какой?… Так высоко все это…

____________________

Неужели мы ненавидим друг друга?… Пусто… Ведь не было ничего… Ничего не было… И сейчас опять ничего – тогда… и сейчас… – ни-че-го… ниче…

____________________

Эта женщина… Чья же она?… Кто она мне?… И кто тот, кого уже нет?… Из желтых глаз скатилась слеза… На сухой щеке остался след… И вдруг увидел король, что боятся его франки.

____________________

Ночью они встретились… Какая-то другая была эта женщина; кого-то напоминала она, но и не более этого; были они вдвоем, а она опустилась перед ним на колени, и зарыдали оба, и желали друг друга, и были вдвоем – не стало третьего между ними… Сгорел след… Сгорел…

____________________

«После этого королева родила второго сына, которому дали в крещении имя Хлодомер…»

____________________

Холодные стены… Капля воды скатывается… медленно скатывается вниз… Застывший сырой воздух…

____________________

Много раз видела Хродехильда желтые глаза своего мужа, но вот сейчас пополз страх по ее коже, так как начал болеть и этот сын, а от желтых глаз несло ледяным холодом, а голос его был сухим, и скрипел он, как снег под сапогом:

– С ним случится то же, что и с его братом. А именно: крещенный во имя вашего Христа, он скоро умрет. -

Ушел король и ждал… Выкривились его губы после этого; по-волчьи оскалился навсегда и для всех, но не боялась больше его бургундка, так как этот сын выжил…

____________________

Солнце слепило. Хлодвиг прикрыл глаза рукой – кривая губа обнажила зубы – алеманны, завывая, теснили франков. Резервов больше не было. На помощь рассчитывать не приходилось. Смерть их ждала… Смерть… Вотан!…Вота-ан!…

Где-то он ошибся… Меровинг, оскалившись, видел своими желтыми глазами, как голову его дружинника рассекла секира рыжего алеманна… Вот еще один схватился за грудь – стрела обломилась при ударе тела о землю. Где-то он ошибся… Вотан… Вотан… Боги!!!., где же они?., где?… И алеманны молят Вотана… Может, их жертва была лучше… Мы на краю гибели… жертва лучше… Кто – Бог королевы?!… Кто?… Как же его зовут!…

Хлодвиг увидел франка с крестом; подскакал к нему и, не обращая внимания на стрелы алеманнов, спросил: – Как зовут Бога?… Королевы и твоего?… – Услышав, еще сильнее вздернув губу, сказал тихо тому: – Дай мне твой крест…

Поднял его над головой, зажав его в кулаке, и, глядя на солнце, сорванным голосом закричал:

– О Иисусе Христе, к Тебе, кого Хродехильда исповедует сыном Бога живого, к Тебе, который, как говорят, помогает страждущим и дарует победу уповающим на Тебя, со смирением взываю проявить славу могущества твоего. Если Ты даруешь мне победу над моими врагами, и я испытаю силу Твою, которую испытал, как он утверждает, освященный Твоим именем народ, уверую в Тебя и крещусь во имя Твое. Ибо я призывал своих Богов на помощь, но убедился, что они не помогли мне. Теперь Тебя призываю, в Тебя хочу веровать, только спаси меня от противников моих!… -

С закрытыми глазами метнул он топор, и опять завыли алеманны… Лежал их король с пробитой головой. Франки же приободрились и рубили они алеманнов, и гнали их до тех пор, пока те не сдались, и не упали перед Хлодвигом на колени со словами:

– Просим тебя не губить больше народ, ведь мы уже твои…

«Хлодвиг прекратил сражение и, ободрив народ, возвратился с миром домой. Там он рассказал королеве, как он одержал победу, призвав имя Христа.

Это произошло на 15 году его правления…»

____________________

Изломанный меч лежал на дне… В прозрачной воде было спокойно и тихо… Только расплывались бурые косматые нити…

____________________

Стонала Хродехильда под ним… металась… Король… Мой король… О, мой король…

Целовала она желтые глаза и искривленную губу… волчьего оскала касалась она губами… Мой король… Мой…

Все равно Хлодвиг не улыбался, но прислушивался к словам Хро-дехильды о том, что, приняв христианство, он станет великим королем, ибо сильна католическая церковь… он станет великим королем… Нежной она была… И было названо имя Гундобада, короля бургундов…

О, мой король…

____________________

«Тогда королева велела тайно вызвать святого Ремигия, епископа города Реймса, и попросила его внушить королю слово спасения…»

____________________

Этот христианин… Сколько же он будет говорить… О спасении… О Богах… О Боге… Неужели он сам в это все верит?… О чем он сейчас?… Об истинном Боге… А-а, о творце неба и земли… Ну, да. Раз он – истинный Бог. Да. Это он говорит, чтобы я оставил своих Богов, так как нет от них пользы ни самим себе, ни нам… Самим себе?… Какое мне дело, полезны ли они себе?…

Выпил из кубка Хлодвиг и сказал:

– Охотно я тебя слушал, святейший отец, одно меня смущает, что франки не потерпят того, чтобы я оставил их Богов. Однако я пойду и буду говорить с ними согласно твоим словам…

Привел к королю здоровенный телохранитель тех, кто был поразумнее. Налили им вина. Дождался Хлодвиг, когда допили они в его имя, дернул щекой и, оскалившись, напомнил о чаше в Суассоне… Потом о Мартовском поле… Затем о битве с аллеманами… Скрипел своим ржавым голосом король:

– Теперь будет у нас новый – сильный – Бог. Так вот, когда я буду говорить франкам, что пришло время отказаться от смертных Богов и следовать за бессмертным Богом, которого проповедует Ремигий, чтобы сила Божия опередила меня, и крикнул народ раньше меня обо всем этом… Да будет так, франки. -

____________________

«…И крикнул весь народ еще раньше, чем он начал говорить, будто воскликнул одним голосом…»

____________________

Хлодвиг, не глядя на разноцветные флаги, вывешанные на улице, вошел в храм… Белые занавесы… бальзам… пылают благовонные свечи… золотые светильники…

Он стоял у купели, скрипел зубами…

Еще немного… Да, еще чуть-чуть… Еще… да…

Епископ Ремигий, торжествуя, на весь храм провозглашал:

– Покорно склони выю, Сикамбр, почитай то, что сжигал, сожги то, что почитал!…

Старый дурак!… Но еще немного…

____________________

О, мой король!… О, мой великий король!… Мой… Мой… Король мой!., и кресты были между ними, и сплетались они, касались друг друга; крест был с ними в их любви.

____________________

Хлодвиг позвал Хродехильду и ждал ее… Он сжимал свой крест в кулаке, скрипел зубами и думал…

Когда она вошла, Хлодвиг, дернув щекой, сказал:

– Твой дядя Годегизил прислал послов. Гундобад и он напали друг на друга. Пришел час короля бургундов.

Перехватило дыхание у Хродехильды. Молча долго смотрела она в окно. Потом спросила она мужа: «Что передали тебе послы?»

– Годегизил говорит, если я окажу ему помощь в преследовании его брата, чтобы он смог убить того в сражении или изгнать из страны, он будет ежегодно выплачивать мне установленную мною дань в любом размере.

Стояла Хродехильда и смотрела в окно. Хлодвиг подошел к ней сзади… коснулся ее груди… Рванул платье жены и проскрипел:

– Я пошлю войско в Бургундию против Гундобада. Я пошлю… Я пошлю…

Раскачивался и падал, и снова раскачивался и падал крест короля…

____________________

«…И в условленный срок послал войско против Гундобада…»

____________________

Тяжелые ворота открылись, и конница двинулась походным шагом. Храп лошадей… запах пота, железа, кожи… Медленный скрежет ворот…

____________________

Хлодвиг ждал… Он умел это… Но он умел больше – он умел дожидаться. Сейчас он ожидал Годегизила. Тот получил вести от своего брата. Хлодвиг умел ждать… умел… Долгая ненависть была у него… Но почему-то давно даже не улыбался он… Хлодвиг услышал шаги… Бургунд…

Гундобад писал Годегизилу:

«Приди ко мне на помощь, так как франки выступают против нас и подходят к нашей стране, чтобы ее захватить. Объединимся против враждебного нам народа, чтобы нам, если мы будем действовать по одиночке, не претерпеть того, что претерпели другие народы».

– Так думает твой брат, хотя и вражда между вами…, – Хлодвиг дернул щекой, – Ты ответишь ему, бургунд. Как ты ответишь ему?…

Годегизил вздрогнул и, глядя на вздернутую губу франка, тихо сказал:

– Я отвечу: «Я приду со своим войском и окажу тебе помощь».

– Да. Ты так ответишь ему. Мы втроем одновременно выступим: я, ты и Гундобад. Ты будешь с братом. Так будет до крепости Дижон. До сражения.

____________________

Трижды вероломные… Оба… Но теперь я не один… Со мной мой бессмертный Бог… И крест… Бог даст мне победу…

____________________

«Во время сражения при реке Уш Годегизил присоединился к Хлодвигу и их войска уничтожили войско Гундобада. Когда же Гундобад увидел коварство брата, о котором не подозревал, он повернул назад и обратился в бегство»…

____________________

«…После одержанной победы Годегизил, пообещав Хлодвигу часть своего королевства, удалился с миром»…

____________________

«…Король Хлодвиг, еще умножив свои силы, пустился вслед за Гундобадом, чтобы убить»…

____________________

Огромный крест был в небе… Серое небо недвижное и спокойное… суета облаков… гудели колокола, и раскачивался крест… огромный крест в небе…

Меровинг

Хродехильда, королева франков и вдова Хлодвига…

Королева. Королева франков. Вот умер Хлодвиг, и она приехала в Тур. Здесь теперь живет и прислуживает при базилике святого Мартина.

Королева живет скромно и добродетельно. Париж посещает крайне редко.

____________________

Клубок шерсти упал на пол и покатился, и потянул за собой нить… Нитки запутались.

____________________

Париж. В Париже тогда Хлодвиг при ней говорил тайному послу:

– Ты поедешь в Кёльн. Там найдешь сына короля рипуарских франков Сигиберта Хромого. Дождешься, когда Хлодерих будет один. По этому кольцу он узнает, что ты послан мной. Возьми его. Еще раз убедишься, что вы – одни. Тогда скажешь ему: – Это сказал пославший меня: «Вот твой отец состарился, у него больная нога, и он хромает. Если бы он умер, то тебе по праву досталось бы вместе с нашей дружбой и его королевство».

Кубок вина выпал у нее из рук. Серебро ударилось о камень. Вино вылилось.

– Странно, что у тебя дрожат руки, Хродехильда. И не к чему тебе быть здесь. Но так получилось… Подожди. Эй! Ты все понял?… Выполняй.

Королева франков жила теперь одна. Ей не с кем было говорить. Кто с ней мог быть рядом после Хлодвига? Что с того, что Хлодвиг…

____________________

Король и королева сидели молча. Она видела в мерцающем огоньке свечи почему-то только его рот. Рот без губ. Так он был сжат. Безгубое лицо. Он же христианин. Уже…

Ее белые руки с тонкими пальцами – ее нежные руки.

Хлодвиг сказал:

«Послушай. Ты не понимаешь. Кто они? Кто они все? Только мы. Только мы – и больше никого».

____________________

Кони неслись по твердой земле: Та-га-дам – Та-га-дам! Та-га-дам! Эта дрожь! Это невероятная дрожь!!! Та-га-дам! Та-га-дам!

____________________

Длинные волосы Хлодвига, короля франков – волосы Меровингов. Рот без губ. Щель между каменными плитами больше. Серая мгла за окном.

– Что ты должен мне сказать?

– Мой король… Жадность Хлодериха… После того, как я передал ему ваши слова… Король Сигиберт покинул Кёльн, переправился через Рейн и остановился в Буконском лесу. В полдень он заснул в своем шатре. Сын подослал к Сигиберту Хромому убийц и завладел королевством.

____________________

Нож, покрытый черной пленкой. Этот нож заржавеет.

____________________

– Теперь он уже не хромает.

– Нет, конечно, король.

Когда кони мчатся по твердой земле – Та-га-дам! Та-га-дам!

Когда кони мчатся!

Та-га-дам! Та-га-дам!

____________________

– Что же должен ты мне передать?

– Мой король, Хлодерих говорит тебе: «Мой отец умер и его богатство и королевство у меня в руках. Присылай ко мне своих людей, и я тебе охотно перешлю из сокровищ Сигиберта то, что им понравится».

____________________

Длинные волосы спадали на плечи. Длинные волосы Вотана. Одноглазый и Высокий. Его род – род длинноволосых королей. Меровинги – из рода… Почему на груди Меровея висела шестиконечная звезда?… Почему рядом с крестом на груди Хлодвига висит шестиконечная звезда? Почему?…

____________________

– Запомни… Скажешь же сыну Сигиберта так: «Благодарю тебя за твое доброе пожелание, но я прошу тебя только показать моим людям, которые прибудут к тебе, сокровища, а затем сам владей всем».

____________________

Пеною покрыты удила коней. Та-га-дам! Та-га-дам! Бряцают длинные мечи, ударяясь о стремена. Та-га-дам!

Несутся кони с налитыми кровью глазами! Та-га-дам! Та-га-дам!

____________________

В кладовой Сигиберта Хромого было темно. Внесли свечи. Зажгли их. Тусклые желтые огоньки дрожали, дергались. Люди Хлодвига бесстрастно смотрели, как Хлодерих суетился, показывая драгоценности отца. Радовался он. Радовался золоту – уже своему. Как радовался он!

Увидел он огромный сундук и обрадовался: – Вот здесь мой отец обычно хранил золотые монеты. Вот здесь, – и открыл его…

Тогда сказали люди Хлодвига, тогда предложили ему посланные Хлодвигом: – Опусти до дна руку и все перебери.

Сильно наклонился он – глубокий сундук и много золота, а оно слепит глаза.

Секира поднялась над ним и опустилась. Кровь брызнула, и отскочили посланные королем франков от брызг. Хлодерих же молча упал с рассеченным черепом.

____________________

Ударяют копыта о землю, о твердую землю. Та-га-дам!

Летят из-под копыт высекаемые камни. Искры летят, когда подковы ударяют о камни. Та-га-дам! Та-га-дам! Та-га-дам! Та-га дам!

____________________

«Собрали всех, кто был под рукой Сигиберта Хромого. Собрали всех, кто не успел стать под руку его сына»…

____________________

Колокола били тяжело и долго. Колокола били и били, ибо умерли не своей смертью короли, и не было никого из своих, кто бы носил длинные волосы. Приехал к ним Хлодвиг.

Перестали звенеть колокола. Вот стало тихо. Те, кто стояли близко, смотрели на Меровинга, который что-то тихо говорил. Что – понять было трудно. Рядом теснили конные люди Хлодвига и громко пересказывали, что говорит король:

– Послушайте, что произошло. Во время моего плавания по реке Шельде Хлодерих, сын моего родственника, последовал за своим отцом Сигибертом и наклеветал ему на меня, будто я хочу убить его. И, когда тот спасаясь, бежал по Булонскому лесу, Хлодерих подослал к нему убийц и велел им убить его. Сам же он погиб, не знаю, кем сраженный, когда он открывал кладовую своего отца. Но во всем этом я совершенно не виновен. Ведь я не могу проливать кровь моих родственников, поскольку делать это грешно. Но уж раз так случилось, то я дам вам совет – только покажется ли он вам приемлемым: обратитесь ко мне, дабы вам быть под моей защитой.

Переступали кони копытами…

– Ну, что поняли, что говорит король?

– Эй, понимайте скорей, дубари!

Сверкали копья воинов Хлодвига. Много их было. И покалывали они копьями тех, кто медленно понимал. А так понималось быстрее, а главное: правильно.

____________________

Мокрая черная земля… Скользко идти по такой: разъезжаются ноги – скользко. Скользко.

– Быстренько! Поняли? Радуйтесь!

– Да! Одобряйте!

– Как одобрять? Баран! Стучи в щит!…

Гул…

– Стучи!

– Эй, ты кричи!

– Что кричать?

– Кричи: «Слава Хлодвигу!» Гул…

– Скоренько, скоренько! Кричите! Стучите!

– Пора. Поднимаем короля на круглом щите. Поднимаем!…

Гул…

____________________

Чвакнула земля… Сапоги уперлись в нее – не смогла она расползтись – твердо стояли сапоги, замерев, зажав землю, стиснув ее.

____________________

«…Подняли Хлодвига на круглом щите и сделали его над собой королем. Получив королевство Сигиберта вместе с его сокровищами, он подчинил себе и самих его людей. Так ежедневно Бог предавал врагов его в руки его и увеличивал его владения, ибо он ходил с сердцем правым перед Господом и делал то, что было приятно его очам…»

____________________

Королева прочитала, что написал брат… как его?… Господи… Прости грехи мои… Прости… Подлец, а сколько денег ему заплатили… Тварь какая!

____________________

Та-га-дам! Та-га-дам!

Вбивают кони копыта в землю, и дрожит она… Та-га-дам! Та-га-дам! Гнется трава… и выпрямляется. Та-га-дам!

____________________

Они всегда правили франками. Короли франков. Их владыки.

____________________

Жена короля Клодио, будучи беременной, пошла купаться в море.

Волны нежили ее. И вдруг она услышала голос. Он звал, манил… Тело ее затрепетало. Вот зверь Нептунов… зверь…

Вот ты, моя королева! Ты моя! Моя!

Чувствовала она? Чувствовала?

____________________

Нашли королеву на берегу беременной во второй раз.

И родился сын – сын двух отцов – текла в его жилах кровь франкского короля и кровь чудовища моря.

____________________

Мег…

____________________

Меровей, сын короля франков, и франкский король… Он и его потомки – короли – колдуны… Короли – чудотворцы… Меро-винги.

____________________

Прикосновение рук Меровинга – исцеление страждущего – дивная сила королей франков!…

О, царь Соломон, сын Давида!…

Звери смиряются и падают ниц перед родом Меровингов… О, короли!… О, истинные короли!…

____________________

О, царь Соломон, сын Вирсавии!…

____________________

Красное пятно в виде креста у сердца…Крест… Красный крест у сердца Меровея и его крови… Красный крест…

____________________

Вот доблесть Меровингов – в их волосах! Вот доблесть! Сила их!

____________________

Тайна! Тайна!

Великая Тайна…

Начало…

____________________

Колена Израилевы! Двенадцать их и среди них – Вениаминово. И слышал Израиль слова Моисея:

«Возлюбленный Господом обитает у него безопасно. Бог покровительствует ему всякий день, и он покоится у него между раменами».

____________________

Небо над землей – почему всегда так? Вот это небо? Сила его огромна. Смирение земли перед ним. Вечное смирение.

____________________

Это – Вениамин!

____________________

Народ Израиля – народ пустыни. Они пришли туда, где сказано было, и каждое колено узнало свой удел. Получили сыновья Беньямина Целу, Елеф и Иевус, иначе Иерусалим. Отдал им Моше. Отдал в удел.

____________________

Сухая земля втягивает в себя влагу. И кровь. Темно-серое пятно. Пятно. Сухая земля.

____________________

Случилось так, как не должно было, но так случилось на сухой земле. Решили судьи Израиля: вина на колене Беньямина. Вина! И искупят они грех свой! Есть Закон там, где Бог. На его земле.

____________________

Страшен закон, ибо тяжесть его от Бога. 11 колен пошли против дома Беньямина. С мечами пошли они убивать. Нет. Слуги Закона – его рабы. Не преступают они, а лишь исполняют. Но страшен Закон.

____________________

Стучат колеса, и трещит под ними земля. Стучат колеса – гром Божий на Беньямина… 11 племен… 11 племен… Пятна на земле, над которой безжалостное небо. Исчезают пятна под солнцем…

____________________

– Никогда не дадим своих дочерей Беньямину!!!

– Да!!!…

____________________

«Поклялись Израильтяне в Массифе, говоря: никто из нас не отдаст дочери своей сынам Беньямина в замужество».

____________________

Почти весь дом Беньямина истреблен. Пролита его кровь. И как теперь возродиться этому роду?

____________________

«Пришел народ в дом Божий, и сидели там до вечера пред Богом, и подняли громкий вопль, и сильно плакали, и сказали: Господи, Боже Израилев! для чего случилось это в Израиле, что не стало теперь у Израиля одного колена?»

____________________

Судьи сказали: наследственная земля пусть останется уцелевшим сыновьям Беньямина, чтобы не исчезло колено от Израиля; но мы не можем дать им жен из дочерей наших. Ибо сыны Израилевы поклялись, говоря: проклят, кто даст жену Беньямину!

____________________

Поклялись… Поклялись… Поклялись…

____________________

Нельзя нарушать слова. Сила слова изреченного – сила, несокрушимая сила небесная, мощь ее – вся мощь… Нельзя трогать слово… Нет.

____________________

Нельзя трогать слово… Но пусть не исчезнет дом Беньямина. Никто не даст им жену, но пусть возьмут сами – и клятва не будет нарушена. Будет так. Закон…

____________________

Закон же исполнен: пусть сыны Беньямина: те, на ком вина, но спасшиеся от ножа 11 колен, уйдут в изгнание. Нет их! Нет!!!…

____________________

«Израилево колено Беньямина ушло в изгнание в Аркадию, что в центре Пелопонесса. Потом ушли они на Дунай и Рейн. Там пришли они к тевтонам. И от них – сикамбры. От народа моря – франки. Беньямин – отец Меровингов».

____________________

Клан Белы колена Беньяминова.

____________________

Меровей… Мег… Море…

____________________

Mitis depone colla, Sicamber, adora quod incendisti, incendi qoud adorasti.

____________________

Покорно склони выю, сикамбр, почитай то, что сжигал, сожги то, что почитал.

____________________

Море…

____________________

Вёврский лес… деревня Баалон… между Стенэ и Орвилем город Авиот…

____________________

Бог отправляет своих избранников тайно…

____________________

Мазада – кровь под калигами легионеров – еврейская кровь – Мазада, но здесь умирали дети Израиля, и здесь они стояли насмерть перед римлянами…

____________________

Мег…

____________________

Грааль. Грааль. Тиферет. Грааль. Каббала. Грааль. Грааль: отшельник, мудрец, король, ребенок; принесенный в жертву Бог; пирамида, куб, красный крест.

Грааль!… Каббала.

____________________

Грааль… Saint Graal… San Graal… Sangraal… Sangreal… Sang Raal… Sang real… Sang Royal…

____________________

Королевская кровь!

____________________

Барабан бил – без конца – бил – выли трубы – гул! – гигантский ry-ул-Дам-Дам-Дам!

В-ва-а-а-ва-ммм!

Дам-Дам-Дам-Дам!

____________________

Кто дал франкам Святой Грааль?… Грааль… Грааль… В Галлии Sang raal – кровь королевская – франки и Она – из земли обетованной – оттуда пришла… Та, которая была рядом… с тем, кто из рода, царского рода, Давида…

____________________

Тайна… Тайна… Тайна…

____________________

Mer… Рыба… Mer… Меровей… Меровинг…

____________________

Царь! Царь! Царь!

____________________

Цари из рода Давида – Царь! Всемогущий государь, пришедший, чтобы принести не мир, но меч… Мир?… Мир?… Или…

____________________

Меч!… Меч!!! Меч!…

____________________

Merovee…

____________________

…adora quod incendisti, incendi qoud adorasti…

____________________

И вот царь Саул, помазанный пророком Самуилом из колена Беньямина – Первый царь Израиля… Первый.

Давид же из рода Иуды, и устроил он столицу в Иерусалиме. Тогда лишил он Вениамина и трона, и города. Горько изгоняемым царям.

____________________

Тот, кто из рода Давида из колена Иуды и женщина из колена Беньямина, женщина… – царская кровь Иудеи… Золотая царская кровь…

____________________

Шестиконечная звезда – щит дома Давида – щит Израиля – жизнь за жизнь и в жизни – иди за своей звездой… иди… до конца иди… Запад – Восток…

____________________

Тяжелые орлы – Рим, закон Рима, легионеры, казнь Рима, императорский Рим – пролили царскую кровь Иудеи. Рим.

____________________

Зеленая трава. Бежит ручеек. Сладостно поют птицы. Овцы смиренно пасутся. Пастушки играют на свирели. Блаженны старцы…

____________________

Королева поливала цветы. Вода лилась на черную землю. Черная земля. Королева видела каплю, на зеленом листе с сильными линиями – чудесный знак воды; упал луч солнца – золото воды – алмаз воды. Кольцо Хлодвига засверкало, забилось гранями камня.

____________________

Длинные черные – серебряные волосы. Белые длинные волосы короля. Серо-черные длинные волосы. Король – длинноволосый король – серые волосы. Пряди старых волос. Серо-белые, как водоросли.

Мег…

____________________

Королева поливала цветы. Она вспомнила, что было еще… Хлодвиг выступил против Харариха, так как в войне с Сиагрием тот не помог. Не помогал и Сиагрию.

____________________

Неумолимо горели желтые глаза короля франков, но вспомнил он, что это род его, его род, кровь… кровь… видел он красное пятно и не хотел его…

____________________

Я не убью. Не убью. Я не убью. Я не убью. Не убью.

____________________

Та-га-дам! Та-га-дам! Меч вибрировал у пояса, готовый впиться в сердце. Та-га-дам!… Ослепительный клинок, алчущий крови. Та-га-дам! Вопящая сталь! Та-га-дам!

____________________

– Королева! Харарих хитростью захвачен вместе с сыном. Они связаны.

____________________

Длинные волосы. Вот знак власти. Я не убью. Я дам им жизнь. Я оставлю их жить.

____________________

– Послушай, Хродехильда. Это – моя кровь. Они – Меровинги. Я хочу, чтобы они жили. Я придумал! У них длинные волосы. Я срежу их. Назореи теряют силу с волосами. Они не смогут быть королями. Как Самсон перестал быть судьей. Как Самсон.

По христианским обычаям их можно постричь.

Королева сжала губы.

– Постричь?

– Постричь в монахи. Тогда они не смогут быть королями. Мы рукоположим Харариха в сан пресвитера, а его сына – в сан диакона. Постричь.

Да. Но они будут жить. Меровинги будут жить!

____________________

Длинные волосы королей. Кровь, священная кровь помазанников Божьих. Длинные волосы, длинные…

____________________

Королева поливала цветы и думала, почему Хлодвиг вдруг перестал убивать, почему он вдруг?… Он сказал, но… Его желтые глаза…

____________________

Хлод-виг… Хлод-виг…

____________________

Уйти от крови. Уйти. Почему бы и нет. Уйти. Уйти… Я уже уходил… Херем… Я не вижу более Бога моих отцов… Херем… Сожги, что почитал… Сожги… Покорно склонись… Почитай… Херем… Звезда и крест. Завет. Херем. Закон…

____________________

Король франков сидел и слушал своего осведомителя. Губ у него не было – рта не было – сжал он челюсти так, как в момент удара волки. Как два камня, сомкнулись его губы.

– Мой король, Харарих плачет и стонет, что его унизили постригом. Сын же… хвалится, что…

– Что?…

– Мой король, он сказал, что эти ветви срезаны на зеленом дереве, но ветви вовсе не засохли и быстро могут вновь отрасти. Если бы также быстро погиб тот, кто это сделал! Мой король!…

____________________

Я их не убью… Я так хотел… Самсон… Филистимляне забыли, что волосы имеют обыкновение отрастать. Далила, женщина… Забыли… Они отрастят себе волосы и… Я не хотел… Не… Я думал, что смогу уйти от… Я думал…

____________________

Они видели воинов, приехавших в монастырь. Харарих понял, что о словах сына донесли. Какая гордость – ну, и что? Один раз… один раз… Шаги приближались – вот-вот!!! Это – сме-ерть…

Зеленые ветви корчились в огне – дым клубился, закрывал все… пелена… пепел…

____________________

Мой король! Приказ твой исполнен: вот их головы; голова эта – голова Харариха… вот шрам над левой бровью… эта голова – его сына… вот эта, мой король.

____________________

Волосы не отросли… не отросли… Маленькие… коротенькие… Какие волосики… Глазки… Глазки…

____________________

«… После того, как они были убиты, он завладел их королевством вместе с богатством и людьми…»

____________________

Запад – Восток… Звезда – Крест…

____________________

Легионеры, гремя доспехами, делали свое дело – им приказали – и они делали. Римская дисциплина. Они вбивали гвозди. Стук молотков был сухим и отрывистым, как приказ, который отдали. Сухой отрывистый стук. Распятие – серьезное дело. Распинаемых евреев им было не жалко. Евреи, подумаешь, евреи.

____________________

Женщина лежала и ждала. Чужой мужчина, который придет и возьмет ее… Вот, вот… В ушах ее звенело: «Отдай свою жену сыну царя царей – отдай!» Она зажала уши руками – тело ее свела судорога – чужой… чужой… Вот он… Вот… он… Чудовище во мне… А-а…

____________________

Ты – царь Иудейский?

Ты говоришь…

____________________

Мег… Мег… Мег…

____________________

Запад – Восток… Солнце между ними.

____________________

Белая тога с кровавой каймой… Белые руки, холеные – на них раб лил воду… еще… еще… Руки были чистые, но он мыл их еще и еще… Капли, прозрачные капли, стекали с белых холеных рук, стекали… Руки были чистые, уже кожа слезала, они были чистые. Белые холеные чистые руки. Белая тога с кровавой узкой каймой – на нее попала вода – она промокла – утратила свежесть – загрязнилась – от воды? – Руки же были чистые…

____________________

Хлодвиг, король франков…

____________________

Mitis depone colla Sicamber…

____________________

Золотые запястья и перевязи. Золото притягивает и заколдовывает. Сила золота выше, много выше…

____________________

Королева устала. Она сидела, свесив руки, с закрытыми глазами… Золото… Золото…

____________________

Конь взвился на дыбы! Он стоял между небом и землей! Та-га-дам! Они мчались по приказу короля франков. Та-га-дам! Та-га-дам!

____________________

В Камбре жил король Рагнахар мерзкой жизнью. С ним все время рядом был отвратительный, под стать, как его назвать? – по имени Фаррон. Его Фаррон.

____________________

Хродехильда вспомнила, как возмущались франки нечестным поведением Рагнахара и Фаррона.

– Стыд и срам, – подумала она и почувствовала, как горят у нее щеки. Королева удивилась – в ее годы! Но это было действительно ужасно. Ужасно!

____________________

Лейды Рагнахара негодуют. О, они сильно негодуют. Король Хлодвиг послал им золотые запястья и перевязи. И лейды призвали его против Рагнахара.

____________________

Дружина Хлодвига двигалась походным строем. Черные ряды надвигались на Камбре. Копья устремились к сердцу. К сердцу. Они готовились к удару. Ждали его. Жаждали. Молчали мечи в черных ножнах. Если будет удар!…

____________________

– Король, войско Рагнахара.

– Что сказала его дружина?

– Они получили твои запястья и перевязи. Лейды знают, что это золото.

– Атакуйте Рагнахара.

____________________

Королева смотрела, как по цветку ползет пчела, как тычется она в его сердце, как пытается проникнуть в его душу… Королева схватилась за сердце – что-то кольнуло там. Но все прошло. Прошло. Она облизала сухие губы. Прошло…

____________________

– Король, войско Рагнахара не сопротивлялось. Его же люди схватили своего владыку, не дали ему бежать, связали руки за спиной и вместе с его братом Рихаром привели сюда.

Солнце светило ярко. Очень ярко. Оно слепило глаза. Связанных Рагнахара и Рихара привели к Хлодвигу. Король франков держал в руках секиру. Ее лезвие сверкало, сверкало.

Хлодвиг подошел к Рагнахару, посмотрел на его длинные волосы и сказал:

– Зачем ты унизил наш род тем, что позволил себя связать? Зачем?… Лучше тебе было бы умереть.

Он поднял секиру и обрушил ее на голову родственника. Кость хрустнула, потекла кровь – король упер сапог в грудь мертвеца и выдернул боевой топор из черепа.

Пот капал со лба Рихара. Он потерял дар речи, когда услышал от Хлодвига:

– Если бы ты помог своему брату, его бы не связали!

____________________

Еще раз взметнулась секира, и еще один длинноволосый рухнул к ногам Меровинга с рассеченной головой.

____________________

Руки были в крови… мокрой и влажной… красные и черные были руки… в разводах, бурых разводах… Тяжело уронил он секиру, и упала она туда, где лежало то, что было Рагнахаром и Рихаром…

Подошел к ручью и смотрел, как вода смывает мокрые пятна, как вода в ручье стала красной… и опять прозрачной.

– Мой король, предавшие Рагнахара лейды узнали, что золото, которое они получили за его жизнь, поддельное. Они здесь.

____________________

Дружинники Хлодвига смеялись. Тот, кто рассказывал, скривил рожу и продолжал:

– Этих безумцев разоружили и ввели к королю. Тот засмеялся своим ржавым смехом, от которого лейды Рагнахара позеленели. Нет, он их не убил, он удивился.

____________________

Черные седые волосы длинными прядями спадали на плечи Меровинга.

Мои рабы. Они уже мои рабы. Пожалуй… Пожалуй. Как они перепуганы! А жадность была сильнее. Была, я думаю.

Хлодвиг проскрипел:

– По заслугам получает такое золото тот, кто по своей воле предает своего господина смерти. Вы должны быть довольны тем, что остались в живых, а не умерли под пытками, заплатив за предательство.

Король приподнял верхнюю губу, оскалив по-волчьи зубы:

– К-ккх… Кккк-к…

____________________

Они упали на колени, целовали его ноги, кричали, что им достаточно жизни.

____________________

Рабы. Рабы. Рабы.

____________________

«Короли Рагнахар и Рихар были одной крови с Хлодвигом. Их брат по имени Ригомер по приказу короля тоже был убит в городе Ле-Мане. После их смерти Хлодвиг захватил все их королевство и все их богатство.»

____________________

Запад – Восток… Утро… Ночь…

____________________

Прокуратор Понтий Пилат держал в своих руках меч. Обычный римский меч. Крепкий, короткий и острый. Gladius. Меч.

Час смерти. Прокуратор заплакал. Несколько мутных слез, слабых и старческих, расползлись по его морщинистому лицу, как клопы по помятой, в складках, простыне.

Почему он так решил? Нет, конечно, нет! Не из-за иудеев, не из-за них! И не из-за других иудеев: того, распятого, и с ним… Сколько тех распятых! Подумаешь…

Нет… Мертвые ему были симпатичны. Что-то в них было успокаивающее. Все. Покой. Резкая боль опоясала его. О-о!… О-о… Он плакал от боли. Как избавиться от нее, как избавиться – больно! Понпий… Помпий… Попий…

Прокуратор забыл свое имя. Он забыл слово «боль», но ему было больно. Руки дрожали, грязные руки с обломанными черными ногтями. Однако ему нравился собственный запах: сладкопроваленный, чем-то напоминавший запах от распятых на третий или на пятый день после того, как тех намертво соединяли с крестом. Намертво.

Муха подлетела к нему и уставилась в его глаза. Она жужжала и целовала его в лысину. Какой божественный запах, хотя «это» смотрит!

Тога была не белой, а грязно-желтой; каймы почти не было видно – местами только бурые пятна и розовые потеки напоминали о ней.

Римский всадник По… Пи… По…

Что-то тяжелое дрожало и билось у него в руках. Щекотно коснулось левой руки. Лизнул ее, еще… как здорово… Он лизал, но было мало… мало… Что-то тяжелое в правой руке мешало; мешало облизывать пальцы – что с ними сделать, чтобы не мешало? воткнуть во что-нибудь! – это втыкается в что-то – о, он помнит, помнит! Какая радость! Воткнуть… нет. Вот этим концом. Ну, хоть сюда, в живот, да, в живот – удобно, не нужно наклоняться, как к полу, а стол твердый, а живот мягкий… Вот сюда… Воткнулось… Ткн… Ткн… Втк… Вткн… К…

____________________

Муравьи бежали деловито: туда, сюда – они знали, зачем бегут, куда– много маленьких черных муравьев.

____________________

Крест стоял, вбитый в землю. Вокруг были легионеры Рима, следившие за соблюдением римских законов. Прокуратор Иудеи протрусил на аккуратной кобыле: все, что он приказал – было исполнено – распятые умерли. Тихо. Покойно. Он отдал приказ, чтобы проверили -мертвы ли казненные? Проверяли ударом копья в сердце. Все было в порядке. Солнце опускалось. Утро… Потом день… Потом вечер… И – ночь…

____________________

Мег… Мег… Мег…

____________________

Я – отступник, я король франков – отступник… Херем… Mitis depone colla, Sicamber! Склони покорно… adora quod incendisti, incendi quod adorasti… Сожги то, что почитал… Звезда и крест на мне и я ношу длинные волосы.

Почитай то, что сжигал…

Херем… Херем… Херем…

____________________

«После того, как Хлодвиг убил также много других королей и даже близких своих родственников, боясь, как бы они не отняли у него королевство, он распространил свою власть над всей Галлией.»

____________________

Мчались лейды короля франков с обнаженными мечами. Та-га-дам! Кровавая пена падала под копыта коней! Та-га-дам! Та-га-дам! Скрежетал зубами Меровинг, ведя свою дружину! Та-га-дам!

____________________

Листала молитвенник королева. Agnus dei… Те deum laudamus…

Огромные каменные своды… Серые камни… Тяжелые мертвые камни стен… Ее муж собрал лучших людей… Стояли лейды и ждали, что скажет король…

Горели желтые глаза Хлодвига, и вдруг зарыдал он:

– Горе мне, что я остался чужим среди чужестранцев и нет у меня никого из родных, которые могли бы мне чем-либо помочь в минуту опасности… Горе мне…

____________________

Сам же умертвил своих родственников… Сам… Сам!…

____________________

Страшен Меровинг… Что он затевает?… Горе нам всем…

____________________

Король говорит это не из жалости к убитым… Не-ет!…

____________________

Ужасная хитрость короля – горе нам…

____________________

Не сможет ли он случайно обнаружить еще кого-либо из родни, чтобы и того убить.

____________________

Царская кровь… Королевская кровь… Длинноволосые короли…

____________________

Один я… Один я… Я остался один… Нет никого… Только я…

Никого больше нет.

____________________

Власть. Власть. Власть.

Королева читала: «Кончаются деяния короля франков Хлодвига из рода Меровингов. Умер же он в Париже и ушел из жизни. На пятом году после битвы при Вуйе. А всего лет ему было 45».

____________________

Бог поругаем не бывает.

III. ОДИН ДЕНЬ ИЗ ЖИЗНИ СВОБОДНОГО ЧЕЛОВЕКА

Рабы Ксанфа отдыхали. Слава мягким нравам на Самосе! Жарко…

Эзоп обедал. Кислое молоко, белое и холодное, сводящее зубы, в кувшине. Он отломал толстыми грязными пальцами кусок черного хлеба – как земля – кислый терпкий сухой вкус; крошек было мало, отложив кусок, он подобрал их все и съел. Большой зубчик чеснока, потеряв свое облачение, матовый, слоновой кости, коснулся заскорузлой корки – та заблестела, увлажнилась – запах, жгучий и резкий, слезящий глаза – зубчик, уменьшаясь, исчез… Эзоп съел натертый чесноком кусок хлеба, запил его кислым молоком. Слишком жарко…

Дерюга, подпоясанная тряпкой, в которую он был одет, чесалась и зудела. Эзоп встал, подошел к смоковнице, в тени которой он сидел, прислонился к ней спиной и стал чесаться лопатками, всей спиной…

Раб Ксанфа Эзоп опять сидел… Пошевелил черными от грязи пальцами правой ноги… левой… Из-за солнца запах был еще сильнее.

Ксанф уехал куда-то еще вчера.

– Чтоб ему сдохнуть!… Чтобы он не дошел домой… Чтоб… Ком стоял в горле, сжимал его изнутри, а снаружи стискивал горло ошейник раба…

____________________

Море сверкало зелено-золотыми гранями огромного кристалла, мягкие плавные линии обнимали берег, касались его и убегали…

– Ксанф, выпей море!!!…

____________________

Ксанф выпил… Потом еще выпил… Много выпил и еще выпил… Ему было плохо – его тошнило… Он вышел во двор и остановился посредине. Его качало, но философ не падал. Маленькая собачка подскочила к нему и зашлась от истерического лая. Ксанф стоял долго, и собачка визжала долго. Они в едином ритме раскачивались, как маятник, а потом философа вывернуло наизнанку на собачку. Та замолчала сразу. Молниеносно. Наступила тишина. Ксанфу стало легче, он вернулся в дом и опять стал пить.

Красное, почти лиловое, вино лилось на лицо, руки… на бывшую белоснежную одежду… Хозяин дома уронил кувшин, тот упал, ударился об пол и разбился. Ксанф выпрямился, икнул и гордо, но с трудом пробурчал: – Ч-человек… в-все может. – У-у-мм… – живот ответил.

– Как это замечательно, хозяин. Человек все может! В самом деле?

На философа в упор смотрели три одинаковых гостя и ехидно улыбались. Он им всем троим ч-четко… в лоб… ответил…

– Ч-ч-ч-ч… Ч-ч-ч… Гхрм-мм… Ч-челов-век – Я г-ру… все может… сделать…

Эти трое с-сем обна-лели…

– Ксанф, так человек все может сделать?…

– Эй, вы, двое!., т-трое… Я г-ру, чеаэк все может сде-ать!… К-кажется, срений г-рит…

– Хозяин, а может человек море выпить?

– Запросто… Во… х-чешь? Я выпу?

– Тихо!… Тихо. Философ, а если не выпьешь, что тогда?

– Сп-рим? На в-все! Споррим? Не выпью – пусть я нищш-щим буду. Ззначччт, чтобтызна-ал, чч-а-эквсеможжтизвуччт… г-рдо… П-л?…

«Эзоп – фригиец, раб Ксанфа, живущего на Самосе, урод уродом: для работы не гож, брюхо вспученное, голова что котел, курносый, грязный, кожа темная, увечный, косноязычный, руки короткие, на спине горб, губы толстые…»

По таким приметам искала бы меня стража. И что ж тут искать? Можно только находить. Беглый раб из меня никакой… А… Что делает хозяин?., спорит, что человек может все, а он конкретно может выпить море… отдает кольцо в залог своего имущества… Что делает его жена?… Смотрит, как и я… Что ты можешь, Ксанф?… Справься с женой. Что тебе искать моря, когда оно рядом…

____________________

– Слава Ксанфу! Слава философу! Он победил! О, Ксанф!…

– Слава Богам! Море осталось прежним!…

– О, человек может все!

____________________

– Ты видишь, хозяин, я спас тебе все твое добро – отпусти меня на волю…

– Молчать!… Молчать, раб!

Ржавчина с ошейника просыпалась на волосы груди коричневыми пятнышками. Вздох заставил их пошевелиться, потом они замерли – все, как у клопов.

____________________

Как хорошо быть рабом… В самом деле… Чем рискует раб, теряя своего хозяина? Ничем. Он остается рабом. Хозяин же, потеряв раба, перестанет быть хозяином. Насколько спокойнее участь раба!

____________________

Эзоп отдыхал. Ксанф уехал. Он сидел, привалившись к стволу смоковницы, и представлял себе, как Ксанф пьет море, заливается им и не может выпить… Потом он представил, что бы он сделал с философом, если бы тот был рабом… Мысль показалась ему любопытной и даже соблазнительной… Ксанф, выпей море…

____________________

Охотничья собака поймала зайца и то его кусала, то его лизала в губы. Измученный заяц сказал: «Любезная, уж ты или не кусайся, или не целуйся, чтоб я знал, враг ты или друг». Ах, как все было бы просто!… Если б я был собакой, то в этом была бы вся прелесть: – Раб, дать тебе свободу? Раб, а ты – раб.

____________________

– Эзоп, где же у тебя хвост?

Он поднял голову; перед ним скакала, подпрыгивала, кричала жена хозяина…

– А! А!… Так где у тебя хвост?!

Ксанф уехал… Сразу две обезьяны дома… Сами… Без присмотра.

– Совсем не там, где ты думаешь: ты думаешь, он сзади, а он – спереди.

Белая нежная кожа. Полупрозрачная ткань на солнце… Выпить хотя бы глоток… пусть морской воды… соленой… горькой… воды…

____________________

Один скряга обратил все имущество в деньги, купил слиток золота, закопал его под стеною и каждый день приходил туда посмотреть на него. Поблизости работали люди; один из них приметил это все, догадался в чем дело, и, когда скряга был в отлучке, украл золото. Вернулся хозяин, узнал о пропаже и стал рвать на себе волосы. Что горевать, когда можно взять камень, положить на то же место и мечтать, что это золото. Ведь когда и лежало золото, он все равно не пользовался им.

____________________

– Эзопчик! Эзопчик, что это у тебя торчит? Вот это?!…

Ксанф уехал… А даже он и есть… От земли идет па-ар… Это из-за меня… Я красива… Красива!… Меня хотят любить… Я любима…

– Эзоп – что это у тебя?… Что… Дай, я…

____________________

Я с ума сошел… Меня убьют… Меня замучают… Послушай, послушай… – Что ты делаешь… Что т-т-ты дела…

____________________

Что она творит своим языком и губами… Я о таком и не слышал… Что будет со мной?… Ну, подумаешь, она… О-оо… Я отвлекусь… и он тоже… И она уйдет-т-т…

____________________

Увидел волк, как пастухи в своей палатке закусывают овечкой, подошел поближе и сказал: «А какой бы вы подняли шум, будь на вашем месте – я!»

____________________

Зачем я держу ее за уши?… Я сошел с ума! Я сошел с ума!…

____________________

– По… Тьфу!… Послушай, ты – как неживой, если ты меня удовольствуешь, как следует – получишь плащ, раб.

____________________

– Как следует, ты понял?…

____________________

Конечно, как следует… Конечно… Как следует… как следует… как сле-ду-е-е-е…

____________________

– Эзопик… Эзо-пик! Пик-чик! Этого мало. Я же тебе говорю: как следует.

Какой счастливый Ксанф!… Какой везучий Ксанф… Какой какойто Ксанф…

____________________

– Птичка, ну, ты же хочешь получить плащ?./ хочешь? хочешь? скажи, хочешь?…

____________________

Ксанф, выпей море… Ксанф!… Сам выпей море…

____________________

Эзоп махнул рукой, и брызги пота полетели вокруг. Он был мокрый весь. Рядом лежала голая мокрая женщина с закрытыми глазами. Земля под ними была вспахана. Сначала он почувствовал ее руку, а потом услышал: – Ты какой-то непонятливый!… Ничего не получишь. Ты понял? Давай, давай.

Ему опять было приятно, но он пробурчал: – Хозяйка, больше не могу! – Но это была неправда, и она это знала, и знала все лучше и лучше, а он вдруг понял, что это месть… месть… его владелица… часть его собственника… его собственник…

Он положил ее на живот, взобрался сверху – все это под ее разговоры: «давай, раб, давай, а то не будет плаща – давай…» Вдруг она прекратила урчать и издала дикий вопль. Потом завизжала:

– Не туда! Не туда! Прекрати!

____________________

Туда – не туда, туда – не туда – какая разница, Ксанф! Какая разница?…

____________________

Давай… Давай… Давай…

____________________

Он соскользнул с хозяйки и еще в воздухе, паря, хотя в глазах было темно, задыхаясь прохрипел: – Давай плащ, не то пожалуюсь хозяину!

____________________

Один человек увидел раба, давно от него убежавшего, и погнался за ним. Тот спрятался на мельнице. Хозяин сказал: «Где же, как не здесь, мне приятнее всего видеть тебя, беглый раб?»

____________________

Женщина сыто посмотрела на своего раба и сказала: – О чем ты говоришь? Я тебя позвала мое поле вспахать, а ты за межу заехал и на соседнее попал! Давай еще раз, и получай плащ!… О, вот и Ксанф едет!…

____________________

Ягненок пил воду в владениях волка. Волк осторожно спросил у него, почему он пьет не принадлежавшую ему воду. Наглый ягненок обругал волка, при этом попытавшись напасть на него. Несчастный волк, задрожав от испуга, трясущейся лапой судорожным движением зацепил разбойника, и тот почему-то умер.

____________________

Эзоп вздохнул, жажда посильнее неволи, и сказал: – Рассуди меня, хозяин, с твоей хозяйкой.

– В чем дело? – удивился тот.

– Слушай, хозяин, пошли мы с твоей женой в сад, и увидела она яблоню, всю в яблоках. Захотелось ей яблок. Тогда она мне говорит:

– Брось палку, если стряхнешь яблоки, я тебе плащ подарю. – Я бросил палку, стряхнул яблоки, но одно из них в навоз упало. А теперь она не хочет мне плащ давать. – Хозяйка прижалась к мужу бедром, левой рукой сзади нащупала Эзопа и промурлыкала:

«Конечно. То, что в навозе, не в счет. Пусть еще раз бросит палку и еще стряхнет яблоко, тогда дам ему плащ.

____________________

Эзоп, выпей море…

____________________

– Так яблоко еще не созрело!

– Ты не рассуждай, а бросай палку!

Ксанф смотрел на кричавших жену и раба и сам заорал что есть мочи: «Я – голодный! Иди, Эзоп, на рынок! Быстро! Купи поесть!… Потом стряхнешь то яблоко и отдашь хозяйке».

– Непременно, муженек, только ты сам не тряси, пускай Эзоп стряхнет, а я тогда и отдам ему плащ.

Было легко и кружилась голова. Нещадно палило солнце. Раб шел на рынок и сочинял басню: «Обезьяна бросала палку в яблоню в надежде добыть яблоки. Но, когда она это делала, промахнулась и палка, падая, попала ей в голову и убила»…

____________________

Эзоп, выпей море…

____________________

Застывший урод… Красное солнце… Мертвая луна… Танцующий Ксанф… Румяное налитое яблочко катится по черной вспаханной земле…

____________________

Это – философия, Эзоп… Это-философия. Что делает хозяин?… Ищет себе хозяина. Кто такой раб?… А, он уже нашел хозяина. Куда он радостно бежит? По приказу хозяина. Что делает он? Пьет за того море.

____________________

Свободный человек смотрел на обезьяну за решеткой, которая строила ему рожи, вспомнил про налоги, заплакал и сказал: «А мне рассказывают басни, что я свободен…»

____________________

День закончился. Все рабы в доме спали. Сегодня Эзопу ошейник практически не мешал храпеть.

____________________

КРАТКИЕ ПОЯСНЕНИЯ

Образ Эзопа сложился из облика и повадок Спартака, воевавшего в кавалерии в римско-фракийскую войну (но никогда не сидевшего) и из общего опыта рабов. Остальные герой – все взяты из свободной жизни, с их подлинными биографиями.

Начала: голография, энергетика в литературе

I

1. Изображение, чтобы соответствовать истинному, должно быть более чем объективно и достоверно.

2. Изображение осуществляется самыми различными способами, изнутри, снаружи – с любых точек.

3. В любой части есть целое, в целом есть любая часть. Все в движении.

4. Кристалл, все соединяющий и преобразующий – сознание читателя.

Это – голография в литературе. Опыт – «Сон или бред, или еще что-то, или записки доктора Франсуа Прелати».

II

1. Возникающее ощущение при чтении – энергетический импульс.

2. Воздействие на психику непросчитываемыми средствами – не в сознании и даже не в подсознании, не говоря уже о сверхсознании – Uhrmoment (прамомент). Непросчитываемый праэнергетический импульс – Uhrenergie. Опыт – «Меровинг».

Content

Александр Айзенберг
Imperium

I. ROMA

Rex

Clementia

Игрушки

Цирк

Обезьянка нерона

II. FRANC

Чаша

Крест

Меровинг

III. ОДИН ДЕНЬ ИЗ ЖИЗНИ СВОБОДНОГО ЧЕЛОВЕКА

Начала: голография, энергетика в литературе