Майкл Коннелли

Последний койот

Посвящается Маркусу Грапе

* * *

– Есть какие-нибудь мысли? Хотите что-нибудь сказать?

– По какому поводу?

– Да по какому угодно. Например, по поводу инцидента.

– Инцидента? Да, кое-какие мысли по этому поводу у меня есть.

Она немного подождала, но он так ничего и не сказал. Еще до появления в Чайнатауне он решил, что впредь будет держать себя только так, то есть больше помалкивать. Чтобы ей пришлось вытягивать из него каждое слово чуть ли не клещами.

– Может, поделитесь ими со мной, детектив Босх? – наконец спросила она. – Должны же мы попытаться узнать правду...

– Мои мысли вкратце таковы: все это вздор. Совершеннейший вздор и глупость. Вот вам вся правда, и добавить мне к этому нечего.

– Нет, погодите... Вот вы сказали «вздор». Что конкретно вы под этим подразумеваете?

– Под этим я подразумеваю, что толкнул этого парня. Возможно, даже ударил. Не могу сказать с уверенностью, что произошло в действительности, но ничего и не отрицаю. Так что пусть меня отстраняют, переводят с понижением в другой отдел или направляют в дисциплинарную комиссию. Короче, пусть делают что хотят. Но к вам-то меня зачем направили? Ведь этот ваш АОС – совершеннейший вздор! С какой стати я должен являться к вам три раза в неделю и что-то о себе рассказывать? Словно какой-нибудь... Вы же меня совсем не знаете – как, впрочем, и я вас. Почему я вообще должен с вами разговаривать? Да и вы тоже – зачем вам это?

– Вы сами ответили на свой вопрос. Ваше дело действительно могли передать в дисциплинарную комиссию или даже в суд, но управление предпочитает не судить вас, но лечить. Так что сейчас вы находитесь в АОС – административном отпуске по причине стресса, что означает...

– Да знаю я, что это означает. Потому и говорю, что все это собачья чушь. Какому-то болвану пришла в голову странная мысль, что я нахожусь под воздействием стресса, и это дает департаменту право отстранить меня от работы на неопределенное время – или пока вы вволю со мной не натешитесь...

– Ничего странного здесь нет. О стрессе свидетельствуют ваши действия, которые, как мне представляется, можно квалифицировать...

– То, что произошло, не имеет к стрессу никакого отношения. Все это связано с... впрочем, не стоит об этом. Как я уже сказал, все это чушь собачья. Поэтому давайте забудем о стрессе и сразу перейдем к сути вопроса. Что я должен сделать, чтобы вернуться на работу?

Он видел, как гневно сверкнули ее глаза. Откровенное пренебрежение, которое он демонстрировал к ее профессии и опыту, определенно ей не понравилось. Но она сдержала гнев. Она давно работала с копами и, очевидно, уже привыкла к подобному пренебрежительному отношению.

– Неужели вы не понимаете, что это делается в ваших же интересах? Судя по всему, руководство управления считает вас ценным достоянием. В противном случае вас здесь не было бы. Ваше дело скорее всего передали бы в дисциплинарную комиссию, которая отправила бы вас в отставку. Вместо этого они делают все возможное, чтобы сохранить для управления такого заслуженного человека, как вы.

– «Ценное достояние»? Я, между прочим, коп, а не банковский вклад. Что же касается моих прежних заслуг, то до них никому нет никакого дела. Но как бы то ни было: какого черта вы мне все это говорите? Неужели мне придется постоянно выслушивать от вас такого рода сентенции?

Она кашлянула, прочищая горло, и произнесла уже более строгим тоном:

– У вас серьезная проблема, детектив Босх. И истоки ее лежат далеко за пределами инцидента, из-за которого вы здесь оказались. Так что на наших сеансах мы займемся в том числе и истоками. Надеюсь, вы меня понимаете? Я хочу сказать, что этот инцидент отнюдь не уникален. У вас и раньше были подобные срывы. И прежде чем подписать документ, который позволит вам вернуться к работе, я попытаюсь помочь вам, вернее, я должна помочь вам взглянуть на себя со стороны и самому себе ответить на ряд вопросов. Кто я такой? Зачем пришел в этот мир? Чем занимаюсь? О чем думаю? Почему подобные инциденты происходят именно со мной? Я хочу, чтобы наши сеансы стали диалогами, когда я буду задавать вопросы, а вы – откровенно на них отвечать. При этом вам совершенно не обязательно прохаживаться на мой счет, оскорблять мою профессию или руководство департамента. Вы должны говорить прежде всего о себе, потому что будете приходить сюда из-за собственных проблем, а не чьих-либо еще.

Пока она все это излагала, Гарри Босх молча смотрел на нее. Ему хотелось закурить, но он никогда не попросил бы у нее на это разрешения, не признался, что имеет такую привычку. А иначе она, чего доброго, завела бы разговор о его оральной фиксации на предмете или о требующейся ему никотиновой поддержке. Короче говоря, вместо того чтобы достать из кармана сигареты, он глубоко вздохнул и окинул сидевшую у противоположного конца стола особу оценивающим взглядом. Кармен Хинойос была маленькой женщиной с приветливым лицом и мягкими манерами. Босх знал, что человек она неплохой. Даже слышал о ней добрые отзывы от тех парней, которых уже посылали до него в Чайнатаун. Что ни говори, она просто делает свою работу, и он, если разобраться, злится вовсе не на нее. Оставалось только надеяться, что она достаточно умна, чтобы это понять.

– Вы уж меня извините, – сказала между тем женщина. – Я не должна была начинать этот разговор с прямолинейных вопросов. Ведь для вас это прежде всего эмоциональная проблема. Так что давайте попробуем начать сначала. Кстати, вы можете закурить, если хотите.

– О том, что я курящий, в моем деле тоже написано?

– В вашем деле об этом ничего не сказано. Но мне не нужно дело, чтобы это понять. Вас выдает рука – та характерная манера, с какой вы подносите ее ко рту. Между прочим, вы бросить не пытались?

– Нет. Но ведь это городской офис. А правила вы знаете.

Аргумент был слабоват. Он каждый день нарушал это постановление в подразделении «Голливуд».

– Здесь эти правила не действуют. Я не хочу, чтобы вы чувствовали себя как в Паркеровском центре или городском офисе. Кстати, именно по этой причине мы от них и отпочковались. Так что подобные правила здесь не существуют.

– Не важно, где мы находимся. Вы ведь продолжаете работать на ПУЛА, верно?

– И все же здесь не управление полиции Лос-Анджелеса. Представьте себе, когда будете сюда приезжать, что едете к другу. Чтобы поболтать. Помните – здесь вы можете говорить обо всем.

Но он знал, что не сможет смотреть на нее как на друга. Никогда. Уж слишком высоки были ставки. Но все равно согласно кивнул – только чтобы доставить ей удовольствие.

– Как-то вы не очень убедительно киваете.

Он пожал плечами, давая ей понять, что это максимум и на большее он не способен. Так оно на самом деле и было.

– Если хотите, я могу с помощью гипноза избавить вас от никотиновой зависимости.

– Если бы мне хотелось бросить, я бы бросил. Люди или курильщики, или нет. Я – курильщик.

– Возможно. Но это, между прочим, очевидный симптом синдрома саморазрушения.

– Извините, меня что, отправили в административный отпуск, поскольку я курю? Из-за этого вся суета?

– Полагаю, вы отлично знаете, из-за чего вся эта суета.

Он промолчал, вспомнив о своем решении говорить как можно меньше.

– Итак, давайте посчитаем, – сказала она. – Вы в отпуске уже... Ага! Во вторник будет неделя, верно?

– Верно.

– И что же вы все это время делали?

– В основном заполнял бумажки, касавшиеся землетрясения.

– Землетрясения?

– Ну да. Между прочим, мой дом тоже пострадал, и городские инспектора оклеили его желтой лентой.

– Так ведь с тех пор минуло уже три месяца. Почему вы так затянули?

– Я, знаете ли, был занят. Работал, знаете ли.

– Понятно. У вас страховка-то есть?

– Только не говорите «понятно». Потому что ни черта вы не понимаете. Мы с вами вообще смотрим на мир по-разному. Что же касается страховки, то скажу так: нет у меня ее и никогда не было. Как и большинство горожан, я живу с чувством «органического неприятия реальности». Так, кажется, вы, психологи, это называете? Готов поспорить, что лично у вас страховка имеется.

– Это правда. А ваш дом сильно пострадал?

– Смотря кого спрашивать. Городские инспектора считают, что сильно: дом вот-вот завалится, и туда даже входить опасно. А я думаю, что дом в порядке и нуждается лишь в небольшом ремонте. Меня в городском бюро ремонта и в магазине «Все для дома» теперь каждая собака знает. Я уже договорился с подрядчиками, и они успели кое-что сделать... Когда ремонт закончится, я оспорю вынесенное строительной инспекцией постановление о сносе дома. У меня и адвокат есть...

– Вы, значит, и сейчас там живете?

Он согласно кивнул.

– Вот уж действительно «органическое неприятие реальности», детектив Босх. Думаю, вам не следует там жить.

– Вы не можете мне указывать, что я должен делать, если это не связано с работой в управлении.

Она вскинула руки, показывая, что не собирается дискутировать на эту тему.

– Ну хорошо. Возможно, это даже пойдет вам на пользу. Я имею в виду хлопоты по ремонту дома. Вам сейчас просто необходимо чем-то себя занять. Конечно, лучше бы вы перебрались за город, занялись спортом или подыскали себе какое-нибудь хобби, но, в сущности, не это главное. Важно найти себе занятие, которое отвлечет вас от мыслей об этом инциденте.

Босх ухмыльнулся.

– Что это вы усмехаетесь?

– Да так... Почему-то все называют это происшествие инцидентом. Вьетнамскую войну люди обычно тоже именуют конфликтом, а не войной.

– А как вы сами назвали бы то, что случилось?

– Так сразу и не скажешь... Но инцидент? Безликое какое-то слово, я бы даже сказал, стерильное... Знаете что, доктор? Давайте на минутку вернемся к началу разговора. Я это к тому, что переезжать за город мне совершенно не улыбается. Ведь я работаю в городском отделе по раскрытию убийств. И мне бы очень хотелось вернуться к своей работе. Я, знаете ли, еще способен приносить людям пользу. О'кей?

– Ну, если управление позволит...

– Если вы позволите. Вы же прекрасно знаете, что в этом вопросе все зависит от вас.

– Возможно. Кстати, вы не обратили внимания, что говорите о своей работе как о некоей возложенной на вас высокой миссии?

– Совершенно верно. Это миссия. Вроде поисков чаши Святого Грааля.

Он произнес эти слова с максимальным сарказмом. Разговор становился невыносимым, а ведь это был лишь первый сеанс.

– Правда? Значит, вы действительно верите, что ваша миссия – раскрывать убийства и сажать плохих людей в тюрьму?

Он пожал плечами. Потом поднялся с места, подошел к окну и посмотрел вниз на Хилл-стрит. Тротуары кишели пешеходами. Всякий раз, когда он оказывался на этой улице, здесь кипело людское море. Он заметил двух белых женщин. Они выделялись в толпе азиатов, как изюминки в рисе. Женщины прошли мимо китайской мясной лавки, в витрине которой красовались подвешенные за шею тушки копченых уток. В конце улицы, у выезда на Голливуд-фриуэй, виднелись темные окна старой окружной тюрьмы и находившегося за ней корпуса уголовного суда. Слева от них Босх различил очертания высотного здания «Сити-холла», верхние этажи которого скрывали огромные полотнища черного строительного брезента. При взгляде на них казалось, что в городе траур. Но Босх знал – черные полотнища скрывают повреждения, нанесенные зданию землетрясением. За «Сити-холлом» располагался Паркеровский центр, где размещалась штаб-квартира полиции Лос-Анджелеса.

– Расскажите мне о своей миссии, – тихо попросила доктор Хинойос у него за спиной. – Я хочу, чтобы вы облекли свои мысли в слова.

Босх вернулся на свое место, сел на стул й несколько минут честно думал, как в нескольких словах охарактеризовать то, что стало для него смыслом жизни. Потом покачал головой и вздохнул:

– Не могу.

– Можете. И я хочу, чтобы вы как следует об этом поразмышляли. Итак, ваша миссия. Что это такое на самом деле? Подумайте об этом!

– А какая миссия у вас, доктор?

– Сейчас мы обсуждаем другую тему.

– И эту тоже.

– Хорошо, детектив. На этот личный вопрос я отвечу. Но только на этот. Диалоги, о которых я упоминала, касаются не меня, а вас. Что же до моей миссии, то она заключается в помощи мужчинам и женщинам из этого управления. Это если рассматривать вопрос в узком аспекте. В более широком смысле я помогаю обществу, помогаю жителям этого города. Чем увереннее будут действовать копы, тем безопаснее станет жизнь, тем лучше будут чувствовать себя здесь люди. О'кей?

– Впечатляет. Но как же мне рассказать вам о своей миссии? Может, сжать свой рассказ до нескольких предложений, чтобы получилось нечто вроде короткой статьи из толкового словаря?

– Мистер... я хотела сказать, детектив Босх. Если вы и впредь собираетесь язвить и насмешничать, мы с вами никуда не продвинемся. А значит, в обозримом будущем вы к своей работе не вернетесь. Вы этого, что ли, добиваетесь?

В знак капитуляции Босх поднял руки. Кармен Хинойос опустила глаза и стала просматривать записи в лежавшем перед ней на столе служебном блокноте в желтой обложке. Поскольку она на него не смотрела, Босх снова занялся исследованием ее внешности. У Кармен были крошечные смуглые ладошки, которые она чинно положила на стол по обе стороны от блокнота. Колец на пальцах не было, зато в правой руке она держала дорогую на вид авторучку. Босх считал, что дорогими ручками пользуются люди, чрезмерно заботящиеся о своем имидже. Впрочем, в отношении Кармен он мог и ошибаться. На носу у нее красовались очки в тонкой черепаховой оправе, а темные волосы она зачесала назад и туго стянула лентой на затылке. По мнению Босха, такие женщины в нежном возрасте носят на зубах ортодонтические скобы. Но он мог и ошибаться. Наконец она оторвалась от блокнота, подняла голову, и их глаза встретились.

– Мне сказали, что этот инци... то есть это происшествие совпало по времени с разрывом романтических отношений.

– Кто сказал?

– Об этом говорится в приложении к вашему делу. Источники сведений в данном случае интереса не представляют.

– Нет, представляют, потому что это ненадежные источники.

«Разрыв романтических отношений», как вы изволили выразиться, никак не связан с этим происшествием хотя бы потому, что состоялся почти три месяца назад.

– Душевная боль после такого разрыва подчас продолжается гораздо дольше трех месяцев. Я знаю, вам трудно говорить о глубоко личных проблемах, но, полагаю, нам придется обсудить и это. Мне необходимо понять ваше эмоциональное состояние на момент эксцесса. Надеюсь, вы мне поможете?

Босх взмахнул рукой, предлагая ей продолжать.

– Сколько времени длились эти отношения?

– Около года.

– Вы поженились?

– Нет.

– Но говорили об этом?

– Практически нет. То есть этот вопрос никогда напрямую не обсуждался.

– Вы жили вместе?

– Время от времени. Но никто из нас не собирался отказываться от своего дома.

– Разрыв окончательный?

– Полагаю, что так.

Заявив об этом во всеуслышание, Босх впервые осознал, что Сильвия Мур исчезла из его жизни навсегда.

– Вы расстались по взаимной договоренности?

Босх откашлялся. Он не хотел об этом говорить. С другой стороны, просто необходимо поскорее со всем этим покончить.

– Полагаю, вы придете к выводу, что мы расстались по взаимной договоренности, но я, признаться, не догадывался о разрыве, пока она не стала собирать вещички. Три месяца назад мы сжимали друг друга в объятиях во время землетрясения, когда дом содрогался от крыши до фундамента. Можно сказать, она ушла от меня еще до того, как утихли последние толчки.

– Слабые толчки и сейчас продолжаются.

– Это я для большего драматизма так выразился.

– Вы хотите сказать, что причиной вашего разрыва послужило землетрясение?

– Да ничего подобного. Я просто сообщил вам о том, когда именно это произошло. Сразу после землетрясения. Она работала учительницей в Вэлли, и ее школа развалилась чуть ли не до основания. Детей перевели в другую школу, и в районе Вэлли лишние учителя стали не нужны. Ей предложили оплачиваемый годичный отпуск, она согласилась и уехала из города.

– Она испугалась нового землетрясения – или, быть может, вас?

Кармен внимательно на него посмотрела.

– С чего бы это ей меня пугаться?

В его голосе прозвучал вызов, и секундой позже он это осознал.

– Не знаю. Я просто задаю вам вопросы. Скажите, у нее были основания вас бояться?

Босх заколебался. Этого вопроса он прежде никогда себе не задавал.

– Если вы имеете в виду физическое насилие, то скажу сразу: нет, в этом смысле она меня нисколько не боялась и не имела для этого никаких оснований.

Кармен Хинойос кивнула и записала что-то в своем блокноте.

– Послушайте, – возмутился Босх, – все это никак не связано с тем, что случилось на прошлой неделе.

– Так почему она от вас уехала? По какой причине?

Он почувствовал прилив злости и отвернулся. Теперь все так и пойдет, подумал он. Эта женщина будет задавать ему неприятные вопросы, норовя поглубже забраться в душу.

– Я не знаю.

– Подобный ответ в этом кабинете не принимается. Лично я считаю, что вы знаете, почему она ушла. А если не знаете, то по крайней мере догадываетесь и имеете кое-какие соображения на этот счет. Должны иметь.

– Она узнала, кто я такой.

– Узнала, кто вы такой? Что вы хотите этим сказать?

– Об этом надо ее спрашивать, потому что это она так сказала. К сожалению, она сейчас в Венеции. Той, что в Италии.

– А что, по-вашему, она имела в виду?

– Мои соображения не имеют никакого значения. Эти слова произнесла она, она же от меня и ушла.

– Только не пытайтесь мне противодействовать, детектив Босх, очень вас прошу. Поверьте, я тоже хочу, чтобы вы вернулись к работе. Как я уже говорила, моя миссия – помогать людям. В данном случае я помогаю вам, но вы стараетесь помешать мне. Вы трудный человек.

– Может, и она пришла к такому выводу. А может, я и вправду такой.

– Сомневаюсь, что здесь все так просто.

– А я иногда именно так и думаю.

Она посмотрела на часы и наклонилась к Босху, явно недовольная результатами сеанса.

– Я понимаю, детектив, насколько неуютно вы себя здесь чувствуете. Но чтобы добиться результата, нам придется вернуться к этой теме. Поразмышляйте об этом на досуге. Самое главное – попытайтесь облечь свои чувства в слова.

Она немного подождала. Думала, что он, возможно, заговорит, вставит хоть слово. Но он промолчал.

– Давайте еще раз попробуем поговорить о случившемся на прошлой неделе. Насколько я понимаю, это происшествие было как-то связано с убийством проститутки, которым вы занимались.

– Да, это так.

– Убийство было жестокое?

– «Жестокое» – просто слово. Все зависит от смысла, который в него вкладывается. Иначе говоря, все зависит от точки зрения.

– Положим. Скажите в таком случае: с вашей точки зрения, это было жестокое убийство?

– Да, жестокое. Но убийства почти всегда сопряжены с жестокостью. Когда человека убивают, это уже само по себе жестоко.

– И вы, значит, арестовали подозреваемого и отвезли в отдел?

– Да. Мой напарник и я. То есть нет. Подозреваемый добровольно согласился проехать с нами, чтобы ответить на вопросы по этому делу.

– Как вы думаете, это убийство задело вас сильнее, чем, скажем, предыдущие дела такого рода?

– Возможно. Не знаю точно.

– Ну а если задело, то по какой причине?

– Вы, вероятно, хотите узнать, отчего это я вдруг проникся таким сочувствием к проститутке? Так вот, ничего подобного не было. Я сочувствовал ей ничуть не больше, чем другим жертвам. Но, начав работать в убойном отделе, я взял на вооружение одно правило.

– Какое?

– Все важны, или никто не важен.

– Объясните.

– А тут и объяснять нечего. Как я уже сказал, в таких делах все жертвы равно важны, то есть для меня не важно, кто они. Иными словами, я приложу максимум усилий, чтобы раскрыть убийство, вне зависимости от того, будет ли это проститутка или жена мэра. Вот каким правилом я руководствуюсь.

– Понятно. Теперь давайте вернемся к этому конкретному делу. Мне хотелось бы услышать, что произошло после ареста и какие у вас были основания, если они, конечно, были, для насильственных действий на территории подразделения «Голливуд».

– Мои слова записываются на пленку?

– Нет, детектив. Все, что вы здесь говорите, защищено врачебной тайной. Когда наши сеансы закончатся, я передам свои рекомендации заместителю начальника управления Ирвингу. Детали этих сеансов никогда и ни при каких обстоятельствах обнародованы не будут. Рекомендации, которые я составляю, обычно занимают не более половины страницы и выдержек из диалогов с пациентами не содержат.

– Но тем не менее эти полстранички решают людские судьбы.

Кармен не ответила. Глядя на нее, Босх думал, что этой женщине можно довериться. Однако весь его предыдущий опыт и чутье детектива говорили обратное – никому доверять нельзя. Она, казалось, поняла всю сложность дилеммы и молча ждала, когда он заговорит.

– Так вы, значит, хотите услышать мою версию этой истории?

– Хочу.

– О'кей. Я расскажу вам, что произошло.

* * *

На обратном пути Босх курил, хотя ему требовалось выпить, чтобы успокоить нервы. Но, посмотрев на часы, он решил, что для бара еще рановато, закурил вторую и покатил домой.

Свернув с шоссе на улицу Вудро Вильсона, он оставил машину на обочине за полквартала от дома, захлопнул дверцу и зашагал по тротуару. До его слуха долетали негромкие звуки фортепьянной музыки: кто-то из соседей наигрывал на пианино что-то классическое, но кто играл и из какого дома доносились звуки, он так и не понял. А все потому, что плохо знал своих соседей и уж тем более не имел представления, у кого из них может быть пианино. Поднырнув под желтую запрещающую ленту, окружавшую по периметру его собственность, он проник в дом через гаражную дверь.

Оставлять машину за полквартала от дома и скрытно пробираться в свое жилище стало для него привычкой. После землетрясения госинспектор объявил его дом «опасным для проживания», обтянул желтой лентой и приговорил к сносу. Но Босх, игнорируя эти постановления, вскрыл распределительный щит и вновь подключил электричество.

Его небольшой деревянный дом, обшитый досками из розовой сосны, покоился на стальных пилонах, вмурованных в скальную породу горного хребта Санта-Моника, который выступил из земной коры в мезозойскую и кайнозойскую эры в результате глубинных геологических процессов. Стальные пилоны с честью выдержали недавнее землетрясение, но часть крепежных болтов выскочила из гнезд или сломалась, в результате чего вся постройка сместилась и «сползла» вниз по склону дюйма на два. Этого хватило, чтобы нанести жилым помещениям значительные повреждения. Все внутренние деревянные конструкции перекосило, оконные и дверные рамы потеряли прямоугольную форму, стекла вылетели, а входную дверь заклинило так, что, пожелай Босх ее открыть, ему пришлось бы вызвать полицейский танк, снабженный тараном. Дверь гаража, которую перекосило меньше прочих, Босх открыл ломиком. Теперь она служила ему главным входом.

Босх заплатил подрядчику пять тысяч долларов, чтобы строители с помощью домкратов приподняли дом, передвинули его на те злосчастные два дюйма и установили на прежнее место. Потом строители должны были заново прикрепить деревянные конструкции к стальным пилонам новыми, особо прочными болтами. Вставлять стекла, ремонтировать и заменять оконные и дверные рамы Босх решил самостоятельно в свободное от работы в убойном отделе время. Он приобрел справочник по плотницкому ремеслу и руководствовался его советами в этой новой для него деятельности. Иногда ему приходилось переделывать работу по нескольку раз, но он особо не расстраивался. Более того, обнаружил, что эта деятельность доставляет ему немалое удовольствие и даже имеет терапевтический эффект. Со временем физический труд стал своего рода отдушиной, желанной передышкой на его жизненном пути детектива убойного отдела. Перекошенную входную дверь и дверную раму он ремонтировать не стал, решив оставить в качестве символического памятника могучим силам природы. В будущем он собирался пользоваться задней дверью.

Несмотря на все усилия Босха, его дом продолжал числиться среди зданий, предназначенных к сносу. Строительный инспектор Гауди, отвечавший за ту часть холма, где жил Босх, не хотел вычеркивать его жилище из черного списка. Как только Босх это понял, между ним и инспектором началась своеобразная игра в прятки. Чтобы противник не смог его обнаружить и вручить ордер о выселении, Босх приходил и уходил тайно и вел себя в собственном доме словно шпион, проникший в здание иностранного посольства. Окна на фасаде он заклеил черной, не пропускавшей свет пленкой и постоянно следил, нет ли поблизости инспектора. Гауди стал его Немезидой.

Кроме того, Босх нанял адвоката, который должен был оспорить эдикт настырного инспектора.

Из гаражной пристройки можно было пройти на кухню, куда Босх и направился. Он открыл холодильник, достал банку кока-колы и, вдыхая холодный воздух морозилки, исследовал взглядом ее содержимое, надеясь обнаружить что-нибудь съестное. Он отлично знал, что есть в холодильнике, но продолжал шарить глазами по полкам, словно надеясь неожиданно наткнуться на забытый бифштекс или куриную грудку. Это был его ежевечерний ритуал, как и у большинства мужчин, живущих в одиночестве. Об этом он тоже знал.

Усевшись за стол на открытой веранде заднего двора, он сжевал сандвич с пятидневной черствости хлебом и ломтиками мяса из разных упаковок и запил еду кока-колой. Он с удовольствием прибавил бы ко всему этому пакет картофельных чипсов, поскольку знал, что скоро снова захочет есть, но чипсов у него не было.

Поднявшись с места, он подошел к ограждению веранды и посмотрел вниз на Голливуд-фриуэй – машин стало гораздо меньше, как это всегда бывает в понедельник вечером. К счастью, Босху удалось выбраться из нижнего города буквально за несколько минут до часа пик. А значит, не следует засиживаться на сеансах полицейского психолога. Согласно графику, он должен был встречаться с этой женщиной в 15.30 по понедельникам, средам и пятницам. Интересно, нет ли у Кармен Хинойос привычки затягивать сеансы? Или она исполняет свою миссию строго с девяти до пяти?

Со своего высокого насеста на горе он видел почти все дороги, уходящие от шоссе в северном направлении через Кауэнга-Пас к Сан-Фернандо-вэлли. Прокручивая в мозгу разговор с психологом, он пытался понять, осталась ли довольна проведенным сеансом Кармен Хинойос, но сконцентрироваться на этих мыслях так и не смог. Он рассеянно следил за двумя автомобилями, мчавшимися по дороге с примерно равной скоростью, прикидывая, который из них быстрее преодолеет прямой как стрела участок трассы длиной около мили. Когда одна из машин пересекла финишную линию, которую он мысленно начертил у поворота на Ланкершимский бульвар, Босх подивился, какой чепухой занята его голова.

– О Господи! – только и сказал он, отвернувшись от открывавшегося с веранды вида на шоссе.

Его отстранили от работы, и благоустройство дома вряд ли спасет его от грозящей душевной пустоты. Босх вернулся на кухню, открыл холодильник и достал бутылочку пива «Генри». Как только он ее откупорил, затренькал телефон. Звонил его напарник Джерри Эдгар, и этот звонок на время вырвал его из гнетущей тишины.

– Ну, Гарри, как дела в Чайнатауне?

Поскольку каждый коп втайне опасался, что в один прекрасный день сломается на работе и будет вынужден посещать терапевтические сеансы в поведенческой научной секции полицейского управления Лос-Анджелеса, официальное название этого подразделения в полиции почти никогда не упоминалось. По этой причине пройти курс в ПНС на сленге полицейских означало «съездить в Чайнатаун». А поскольку офис ПНС находился на Хилл-стрит, обычно говорили, что у полицейского, ездившего туда на сеансы, «Хилл-стрит-синдром». Шестиэтажное здание банка, на верхнем этаже которого размещался офис, называли «пятьдесят-один-пятьдесят». И это был не адрес и не номер дома, а кодированное полицейское обозначение психически больного человека. Нейтральные цифровые обозначения, подобные этому, копы использовали, чтобы понизить уровень бытовых фобий в обществе, да и в своей собственной среде тоже.

– В Чайнатауне все прошло просто великолепно, – с сарказмом произнес Босх. – Тебе тоже надо как-нибудь попробовать. Я, к примеру, после сеанса неожиданно для себя стал пересчитывать машины на шоссе.

– Хорошо, что ты оттуда не сбежал.

– Это точно. Ну а у тебя что новенького?

– Паундс наконец сделал это.

– Что именно?

– Свел меня со своим парнем.

Босх помолчал, переваривая сказанное. Новость здорово его расстроила. Все его прежние страхи навсегда потерять работу в убойном отделе снова к нему вернулись.

– Неужели?

– Говорю тебе – сделал. Утром мне дали новое убийство. И Паундс прикрепил ко мне одного из своих сосунков. Бернса.

– Бернса? Который занимается автоугонами? Да ведь он никогда не работал в убойном отделе. Он вообще расследовал хоть одно ППЛ?

Детективы в полицейском управлении Лос-Анджелеса делились на две большие группы. Одна занималась раскрытием преступлений против собственности, а другая – против личности. Группа ППЛ специализировалась на убийствах, изнасилованиях, вооруженных грабежах и тяжких телесных повреждениях. Детективы из ППЛ считались специалистами более высокого класса, а потому посматривали на парней из ППС свысока и называли их «бумагомарателями» и «бумажными душонками». И в этом имелся известный резон, поскольку преступлений против собственности было такое множество, что детективы из ППС едва успевали составлять рапорты. Преступников они арестовывали редко, а серьезных расследований почти не проводили. У них просто-напросто не было для этого времени.

– Этот парень всегда был бумагомаракой, – сказал Эдгар. – Но Паундсу на это наплевать. Ему нужен в убойном отделе тихоня, который воды не замутит, и Бернс как раз такой парень. Думаю, с благословения Паундса он закинул удочку насчет перехода в убойный, как только распространился слух о твоем временном отстранении.

– Ну и черт с ним. Рано или поздно я вернусь в отдел, а Бернс – к своим угонщикам.

Прежде чем заговорить снова, Эдгар выдержал паузу, словно Босх сморозил явную глупость.

– Ты и вправду веришь в это, Гарри? Паундс ради тебя и пальцем не шевельнет. А уж после того, что случилось, тем более. Когда он приставил ко мне Бернса, я ему сказал: «Может, не надо так спешить? Может, я все-таки дождусь возвращения Босха?» А он мне в ответ: «Боюсь, что ждать тебе придется долго. Пока не состаришься».

– Так и сказал? Пусть тогда тоже проваливает ко всем чертям. Слава Создателю, у меня есть еще в управлении двое-трое друзей.

– Ирвинг до сих пор перед тобой в долгу, не так ли?

– Возможно, не он один.

Босх не стал развивать эту мысль, решив сменить тему. Конечно, Эдгар был его партнером и все такое, но близким другом, которому доверяешь абсолютно и при всех обстоятельствах, так и не стал. Босх играл в этом боевом содружестве роль наставника и как бы снисходил до Эдгара, позволяя ему прикрывать себя со спины. Но на улице без взаимного доверия нельзя, не то быстро отправишься к праотцам. Другое дело – управление. В его стенах Босх не доверял ни единой живой душе. И было бы странным довериться кому бы то ни было сейчас.

– И какое же дело тебе досталось? – спросил Босх, переключаясь на другой предмет.

– Как раз собирался об этом рассказать. Странное какое-то дело. И убийство странное, и то, что за ним последовало. Нас вызвали в один дом в Сьерра-Бонита. Было примерно пять утра. Местный житель сообщил, что услышал звук, похожий на приглушенный выстрел. Прихватил охотничью винтовку и отправился на разведку. Кстати сказать, нам уже звонили по поводу квартала Сьерра-Бонита, говорили, что видели там наркоманов. Ну так вот. Этот парень с винтовкой наготове направляется к своему гаражу – гараж находится на заднем дворе – и видит, что из открытой двери его машины свешиваются чьи-то ноги. Машина, заметь, припаркована перед гаражом...

– И что же? Домовладелец выстрелил в непрошеного гостя?

– То-то и оно, что не выстрелил, а пошел по подъездной дорожке к своей машине. И выяснил, что парень в ней мертв. Убит ударом отвертки в грудь.

Босх, честно говоря, мало что понял. Ему не хватало фактов. Но он предпочел промолчать.

– Его убила воздушная подушка, Гарри.

– Что значит «убила воздушная подушка»?

– То и значит. Чертов наркоман пытался украсть из машины подушку безопасности. Когда он выковыривал это устройство, оно каким-то образом сработало. Подушка мгновенно наполнилась воздухом и вогнала отвертку, которой наркоман орудовал, прямо ему в сердце. В жизни не видел ничего подобного. Наркоман или держал отвертку заостренной частью к себе, или колотил рукояткой по рулевой колонке. Мы не пришли пока к окончательному выводу. Потом мы поговорили с владельцем «крайслера». Он сказал, что при съеме защитной панели, а именно это наркоман и сделал, даже статическое электричество может заставить устройство сработать. Мертвый наркоман носил чистошерстяной свитер. Я, конечно, не уверен, но, возможно, именно он и явился источником этого самого электричества. Бернс говорит, что это первый случай, когда статическое электричество кого-нибудь убило.

Пока Эдгар потешался над замечанием своего нового напарника, Босх обдумывал эту версию происшествия. Ему вспомнился информационный бюллетень, появившийся в управлении в прошлом году в связи с участившимися кражами подушек безопасности. На черном рынке эти подушки были весьма ходовым товаром. Воры продавали их нечистоплотным владельцам небольших авторемонтных мастерских по триста долларов за штуку, а те сдирали с клиентов за установку уже по девятьсот долларов, получая, таким образом, прибыль вдвое больше той, на какую могли рассчитывать, заказывая подушки у фирмы-изготовителя.

– Значит, это дело проходит как несчастный случай?

– Как убийство по неосторожности. Но история на этом не заканчивается. У машины были открыты обе двери.

– У мертвого наркомана был сообщник.

– Мы тоже так подумали. Решили, что если найдем мерзавца, то притянем его к суду на основании закона о насильственной смерти. Пригласили экспертов, которые с помощью лазерного устройства сняли в машине все отпечатки. Я отвез отпечатки в Девятый отдел и уговорил одного знакомого техника отсканировать их и пропустить через компьютер АФИС. И знаешь, дело выгорело!

– Что, нашел сообщника?

– В самую точку, Гарри. Этот компьютер системы АФИС обладает очень широкими возможностями. В частности, имеет выход на военный идентификационный центр в Сент-Луисе. И мы нашли соответствующие отпечатки именно там. Оказывается, этот парень десять лет назад служил в армии. Короче говоря, мы получили из Сент-Луиса копию его идентификационной карточки, потом через архив комиссии по отставникам узнали адрес и сегодня утром его взяли.

– Похоже, у тебя был сегодня удачный день.

– Но и это еще не конец. Я не рассказал об одной странности в этом деле.

– Ну так расскажи.

– Помнишь, я говорил, что мы сняли в машине все отпечатки?

– Конечно, помню.

– Совпали еще одни отпечатки, связанные со старым уголовным делом в штате Миссисипи. И я тебе скажу: хорошо, если бы все дни были такими, как этот.

– И кому принадлежат вторые отпечатки? – нетерпеливо спросил Босх, раздраженный тем, что Эдгар тянет время и рассказывает эту историю по частям.

– Эти отпечатки семь лет назад были внесены в общую базу данных криминалистического идентификационного центра на юге США. Такое ощущение, что этот центр долгое время существовал сам по себе и обслуживал только полицию пяти южных штатов. Теперь его прикрыли. Но как бы то ни было, благодаря их коллекции мы сравнили и идентифицировали сегодняшние отпечатки с отпечатками парня, совершившего двойное убийство в городе Билокси аж в семьдесят шестом году. В базе данных он фигурирует под прозвищем Двухсотлетний Мясник. Так его окрестили жители Билокси, потому что он зарубил двух женщин во время праздника Четвертое июля, когда отмечался двухсотлетний юбилей Соединенных Штатов.

– Это, случайно, был не владелец «крайслера»? Тот парень с винтовкой?

– Совершенно верно. Его отпечатки были обнаружены на мясницком топоре, который торчал из черепа одной из убитых девушек. Надо сказать, этот тип немало удивился, когда мы снова приехали к нему во второй половине дня. Мы сказали ему: «Эй, мужик, мы поймали подельника того парня, который помер в твоей машине. Но ты, сукин сын, тоже под арестом – по подозрению в двойном убийстве». У него в тот момент ум за разум зашел, Гарри. Видел бы ты его рожу!

Эдгар громко, от души расхохотался, и Босх ощутил, как остро тоскует по своей работе, хотя со дня его ухода в административный отпуск прошла всего неделя.

– Он раскололся?

– Нет, пока отмалчивается. Уж не такой он дурак, чтобы писать чистосердечное, особенно учитывая то обстоятельство, что до сих пор ему удавалось скрываться. Нет, ты только подумай – бега длиной в двадцать лет!

– Слушай, а чем он сейчас занимается?

– Такое ощущение, что парень залег на дно. У него магазин скобяных товаров в Санта-Монике. Женат, имеет ребенка и собаку. Как говорится, редкий случай полного перерождения. К сожалению, теперь ему придется поехать в Билокси. Надеюсь, ему нравится южная кухня, поскольку сюда он вернется очень не скоро.

Эдгар опять залился смехом. Босх промолчал. Эта история произвела на него удручающее впечатление, напомнив о том, чего он лишился. К тому же он вспомнил, что доктор Хинойос попросила его дать определение своей миссии.

– Завтра к нам приезжают два полицейских из Миссисипи, – сказал Эдгар. – Я немного знаком с ними. Неплохие ребята. Любят отдыхать на природе.

Босх молчал.

– Эй, Гарри, ты еще здесь?

– Да. Просто задумался... Слушай, такое впечатление, что борьба с преступностью в городе целиком легла на твои плечи. Как на это отреагировал наш доблестный начальник?

– Паундс? Господи! Да у него зуб на зуб не попадал от возбуждения. Знаешь, что он задумал? Хочет присвоить себе славу за раскрытие всех трех дел. Пытается даже старое дело о двойном убийстве в Билокси записать на счет подразделения.

Босха это не удивило. Подобная практика среди руководства управления и статистиков получила широкое распространение. Все они стремились показать рост раскрываемости тяжких преступлений с помощью всевозможных ухищрений. К примеру, в деле с воздушной подушкой убийства как такового не было. Типичный несчастный случай. Но поскольку человек погиб в момент совершения преступления, закон Калифорнии позволял обвинить соучастника в смерти партнера. Босх знал, что Паундс, предъявив соучастнику обвинение в смерти напарника-наркомана, переведет это дело в разряд тяжких преступлений и впишет в свой кондуит дополнительный балл за раскрытие очередного убийства. Таким образом, статистический процент раскрываемости убийств в подразделении «Голливуд» пусть ненамного, но возрастет. Между тем для руководства управления это крайне важно, поскольку в последние годы процент раскрываемости тяжких преступлений постоянно снижался и норовил опуститься даже ниже роковой отметки в пятьдесят процентов.

Однако Паундса небольшой рост не устраивает. Он стремится записать в свой актив успешное раскрытие убийства двух женщин в Билокси. Разумеется, это можно оспаривать, но, как ни крути, убойный отдел дело все-таки раскрыл. Таким образом, речь идет уже о трех раскрытых убийствах, а это, по статистике, обеспечивает куда более высокий процент раскрываемости. И к тому же способствует улучшению имиджа не только управления, но и лично Паундса – как начальника бюро детективов. Босх знал, что Паундс доволен собой и, возможно, вполне искренне считает, что департамент обязан успехом дня его умелому руководству.

– Он сказал, что наш рейтинг подскочит сразу на шесть пунктов, – сообщил Эдгар. – Паундс сейчас на верху блаженства, а мой новый напарник радуется, что сумел ублажить своего покровителя.

– Не хочу ничего больше об этом слышать.

– Врешь, хочешь. Чем ты сейчас занимаешься, помимо того, что считаешь машинки на трассе? Ничем. Ты ведь дохнешь от скуки, Гарри.

– Ничего подобного, – солгал Босх. – Вчера, к примеру, я закончил ремонтировать веранду. На этой неделе я...

– Гарри, сколько раз тебе говорить, что ты зря тратишь и время, и деньги. Инспектора обязательно накроют тебя в доме и вышибут оттуда твою задницу. Потом снесут дом и выпишут тебе счет за проделанные работы. Так что и твой дом, и твоя веранда в скором времени окажутся на городской свалке.

– Я нанял адвоката, чтобы он занялся этим делом.

– И какие же шаги он собирается предпринять?

– Откуда мне знать? Я хочу опротестовать постановление о сносе. Мой адвокат – тертый парень. Он сказал, что сможет это уладить.

– Очень хочется верить. Но я на твоем месте на это не надеялся бы, дождался сноса и снова стал отстраиваться.

– Я пока в лотерею не выиграл.

– У федеральных чиновников существует система займов на случай стихийного бедствия. Ты мог бы получить такой заем.

– Я уже написал заявление, Джерри, но мне нравится этот дом, и я хочу в нем жить.

– О'кей, Гарри. Надеюсь, твой адвокат урегулирует это дело... Извини, не могу больше с тобой разговаривать, потому как Бернс возжаждал пива и ждет меня сейчас в «Шорт стопе».

Когда Босх в последний раз был в «Шорт стопе» – задрипанном полицейском баре неподалеку от академии и стадиона Доджа, там еще висели довольно-таки пожелтевшие от времени старые плакаты вроде: «Я поддерживаю шефа Гейтса». Большинство нынешних копов знать не знали, кто такой этот Гейтс, но в «Шорт стоп» любили захаживать ветераны, вспоминавшие за кружкой пива дела давно минувших дней и свою службу в департаменте, от которого давно уже ничего не осталось.

– Желаю хорошо повеселиться, Джерри.

– Будь здоров, Гарри. Береги себя.

Босх повесил трубку и не торопясь допил пиво. Пожалуй, звонок Эдгара следовало рассматривать как завуалированную попытку выяснить его, Босха, положение и намерения. Похоже, напарник оказался на распутье и никак не может решить, к какому берегу прибиться. Но Босх на него за это не обижался. Он сам учил Эдгара никогда не рубить сплеча и, прежде чем действовать, тщательно исследовать обстановку.

Босх посмотрел на свое отражение в стекле микроволновой печи. На кухне было темновато, и лицо тоже показалось ему темным и мрачным. Отчетливо проступали только глаза и очерченная световым бликом линия подбородка. Босху минуло сорок пять лет, но выглядел он старше своих лет. Хотя волосы по-прежнему были густыми и упруго завивались, в них, как и в усах, серебрилась седина. В карих глазах крылись усталость и горечь разочарования. Кожа имела нездоровый сероватый оттенок, характерный для людей, работающих по ночам. Назвать его худым из-за развитой мускулатуры было трудно, но одежда висела на нем как на вешалке, и сторонний наблюдатель мог бы решить, что недавно он перенес тяжелую болезнь.

Босх отвел глаза от отражения в стекле, достал из холодильника еще одну бутылочку пива и прошел на веранду. Небо на горизонте расцветилось яркими закатными красками. На город опускался вечерний сумрак. Мчавшиеся по шоссе машины зажгли фары. Эти движущиеся огни всю ночь будут проноситься мимо его дома в сторону городского центра, и их поток не иссякнет ни на минуту.

Поглядывая на проезжавшие внизу машины, он неожиданно представил себе, что гора, на которой стоит его дом, вовсе не гора, а муравейник, и скоро появится кто-то могучий и огромный и ткнет в этот муравейник ногой. Снова обрушатся, сползая со склонов, дома, а проложенное внизу шоссе исчезнет под обломками. Но потом пережившие бедствие муравьи выползут из своих убежищ, восстановят муравейник и расчистят дорогу. И в мире опять воцарится порядок.

Что-то беспокоило Босха, но он никак не мог понять, что именно. Мысли то разбредались, то причудливо переплетались и путались. Казалось, будто между рассказом Эдгара и тем, о чем говорила сегодня доктор Хинойос, есть какая-то связь. Какая? Этого он пока не осознавал.

Допив вторую бутылку пива, Босх решил, что этого довольно, уселся в стоявший на веранде шезлонг и, положив ноги на перильца ограждения, скрестил их в щиколотках. Самое время отдохнуть душой и телом. Подняв голову, он увидел в небе облака, окрашенные в оранжевый цвет лучами заходящего солнца и похожие на потоки расплавленной вулканической лавы.

Он уже начал задремывать, когда огненные скрижали в небесах вдруг сложились в хорошо знакомую фразу: все важны, или никто не важен. А потом, в заповедный миг прозрения, который иногда случается перед сном, он понял, какая связующая нить соединяла все это время его мятущиеся мысли. А еще он понял, в чем суть его миссии.

* * *

Утром Босх, даже не приняв душ, торопливо оделся, чтобы побыстрее приступить к работе по дому и праведным трудом до мозолей и седьмого пота изгнать навязчивые мысли, посетившие его ночью.

Однако избавиться от них оказалось не так-то просто. Натягивая испятнанные лаком и краской рабочие джинсы, он поймал свое отражение в висевшем над бюро треснутом зеркале и обнаружил, что надел футболку задом наперед. На белом хлопке чернел девиз убойного отдела: «Наш рабочий день начинается тогда, когда ваш заканчивается».

Вообще-то этому изречению следовало находиться на спине. Чертыхнувшись, он снял футболку, перевернул ее и надел снова. Теперь в зеркале отражалось то, что и должно было: значок детектива на левой стороне груди и три слова: «Отдел убийств ПУЛА».

Сварив кофе, он налил горячий напиток в кружку и, прихватив ее с собой, вышел на веранду. Глотнув обжигающую жидкость, он вытащил из кладовки-времянки ящик с инструментами и новую дверь, которую купил в магазине «Все для дома» и собирался установить в спальне. Потом, прислонив дверь к перильцам ограждения, уселся в шезлонг и, попивая кофе, рассматривал ее минуты три. Старая дверь во время землетрясения треснула, а когда он несколькими днями раньше попытался навесить новую, выяснилось, что та чуть великовата и в дверной проем не входит. Еще раз все измерив и рассчитав, он пришел к выводу, что новую дверь необходимо слегка обстругать по краям, сняв рубанком с каждой стороны одну восемнадцатую дюйма. Установив дверь боком, он достал рубанок и, почти не нажимая на инструмент, принялся водить им взад-вперед, снимая тонюсенькую, не толще бумажного листа, стружку с боковых граней. Время от времени Босх окидывал дело своих рук критическим взглядом и задумчиво проводил ладонью по оструганной поверхности. Он видел результат своего труда, и ему это нравилось. В других сферах жизни ему крайне редко приходилось наблюдать такой зримый эффект.

Поначалу работа его захватила, но скоро он понял, что полностью сосредоточиться на деле не может. Его снова одолели ночные тревожные мысли. Все важны, или никто не важен. Именно эти слова он сказал вчера Хинойос и назвал их своим жизненным кредо. Но так ли это? Верит ли он в то, о чем сказал? Что на самом деле значат для него эти слова? А если это всего-навсего расхожий лозунг вроде того, что начертан у него на футболке и не имеет почти никакого отношения к реальности? Эти вопросы эхом отдавались в голове, переплетаясь с засевшими в памяти репликами из вчерашнего телефонного разговора с Эдгаром. Впрочем, у него имелись и куда более важные соображения на этот счет, о которых он никому не рассказывал.

Отложив рубанок, он еще раз провел ладонью по гладкой на ощупь боковой поверхности двери. Решив, что боковины оструганы как следует, он внес дверь в дом, положил на застланный брезентом пол гостиной и приступил к полировке мелкой наждачной бумагой, чтобы добиться еще большей, почти зеркальной гладкости.

Потом, держа дверь вертикально, навесил ее на петли и легким ударом молотка вогнал в них соединительные стальные штырьки. Чтобы дверь ходила свободно, он предварительно смазал и штырьки, и петли машинным маслом. Теперь дверь идеально подходила к проему спальни. Несколько раз открыв и закрыв ее, он отступил на шаг и полюбовался своей работой, гордый ее успешным завершением.

Однако радость от законченной работы быстро сменилась тревогой. Когда он вернулся на веранду и стал сметать в кучку стружки, прежние мысли нахлынули на него снова.

Хинойос советовала ему найти всепоглощающее занятие, и он наконец понял, что ему нужно. За что бы он в будущем ни взялся, дабы занять время, существовало одно важное дело, которое требовалось закончить во что бы то ни стало. Прислонив к стене щетку, он отправился в дом переодеваться.

* * *

Помещение архива ПУЛА и штаб-квартира полицейского авиаотряда, известного под названием «Пайпер тек», располагались в нижней части города, на Рамирес-стрит, неподалеку от Паркеровского центра. Босх в костюме и галстуке подкатил к воротам около одиннадцати. Показав охраннику через окно машины свою идентификационную карточку, он без проблем проехал на территорию комплекса. У Босха осталась только идентификационная карточка полицейского Лос-Анджелеса. Когда неделю назад его выпроваживали в административный отпуск, то поначалу вместе со значком и пушкой отобрали и карточку. Но потом карточку вернули, чтобы он мог посещать сеансы ПНС на Хилл-стрит.

Припарковав машину, он зашагал к выкрашенному бежевой краской архиву, который вполне можно было назвать музеем истории преступлений Лос-Анджелеса. Это занимавшее четверть акра здание хранило в своих недрах, помимо всего прочего, все старые дела ПУЛА – как законченные, так и нераскрытые. Именно сюда отправляли уголовные дела, когда они переставали кого-либо интересовать.

Работавшая в архиве штатская служащая укладывала папки с уголовными делами в тележку, чтобы затем отвезти их в хранилище, поставить на полки и окончательно предать забвению. По ее удивленному взгляду Босх догадался, что посетители появляются здесь крайне редко, а необходимые справки получают по телефону или через муниципальных курьеров.

– Если вам нужны копии протоколов заседаний городского совета, то они хранятся в корпусе «А», за парковочной площадкой. В том, что с коричневой отделкой.

Босх показал ей свою идентификационную карточку и положил ее на конторку.

– Мне нужны не протоколы, а уголовное дело.

Служащая подошла к конторке и наклонилась, изучая удостоверение. Это была маленькая темнокожая женщина с седеющими волосами и в очках на кончике носа. Из прикрепленной к блузке таблички явствовало, что зовут ее Женева Бопре.

– «Голливуд», – прочитала она название подразделения. – Почему вы не прислали за бумагами курьера? Насколько я понимаю, особой спешки нет. Здесь хранятся только старые дела.

– Я был в другой части города – далеко от Паркеровского центра... Но хотел бы получить документы как можно быстрее.

– Вы номер дела знаете?

Босх вынул из кармана вырванную из блокнота страничку, где от руки было проставлено 61-743. Служащая опять наклонилась, чтобы прочитать номер, и резко вскинула голову.

– Вам нужно дело за тысяча девятьсот шестьдесят первый год? Я даже не знала, что у нас есть такие старые...

– Дело здесь. Я сам его просматривал. Тогда у вас работал другой клерк, но папка здесь была, это точно.

– Что ж, пойду поищу. Подождете?

– Обязательно...

Ответ Босха, похоже, ее разочаровал, и он на всякий случай одарил ее самой ослепительной улыбкой, на какую только был способен. Женщина взяла бумажку с номером и скрылась за стеллажами. Босх несколько минут потоптался перед конторкой, а потом вышел на улицу покурить. Неизвестно почему, но он нервничал. Закурив, он стал расхаживать взад-вперед, меряя шагами пространство перед дверью.

– Гарри Босх!

Он обернулся и увидел приближавшегося к нему со стороны вертолетного ангара мужчину. Босх узнал его, но не сразу вспомнил, где видел прежде. Потом его словно осенило: это был капитан Дэн Вашингтон, в прошлом диспетчер патрульной службы «Голливуда», а ныне командир полицейского авиаотряда. Они сердечно пожали друг другу руки. Босх очень надеялся, что капитан ничего не знает о его нынешних проблемах.

– Как обстоят дела в каменных джунглях?

– Все по-старому, капитан, все по-старому.

– Я, признаться, по ним скучаю.

– Уверяю вас, вы мало что потеряли. Как служится на новом месте?

– Не жалуюсь. Правда, теперь я больше похож на диспетчера аэропорта, нежели на копа. Одним словом, это тихое место, эдакий чулан для швабры, но ничем не хуже любого другого чулана.

Босх вспомнил, что у Вашингтона были какие-то политические разногласия с тяжеловесами из департамента и он сменил место работы исключительно в целях выживания. В департаменте подобных тихих местечек вроде того, где теперь обретался Вашингтон, было несколько дюжин. Не угодившие начальству люди отсиживались там в ожидании лучших времен.

– Ну а вы что здесь делаете, детектив?

Вот оно. Если Вашингтон знает, что Босх в административном отпуске, то он, сообщив, что пришел за старым делом, одновременно признается в нарушении правил. С другой стороны, Вашингтон, как капитан авиаотряда, не имел прямого отношения к департаменту и вполне мог этого не знать. Босх решил рискнуть.

– Зашел, чтобы взять одно старое дело. Появилось немного свободного времени, и я решил проверить кое-какие детали.

Вашингтон прищурился, и Босх понял, что тот все знает.

– Понятно... Извините, но мне пора бежать... А вы держитесь. Не позволяйте этим бумажным душонкам прижать вас к ногтю.

Он заговорщицки подмигнул Босху и направился по своим делам.

– Не позволю, капитан. И вы тоже держитесь!

Босх подумал, что вряд ли Вашингтон расскажет кому-нибудь об этой встрече. Раздавив каблуком окурок, он вернулся в здание архива и подошел к конторке, ругая себя за то, что вышел на улицу и выставился на всеобщее обозрение. Через некоторое время он услышал скрип, доносившийся со стороны хранилища. В следующее мгновение из-за стеллажей, толкая перед собой тележку, появилась Женева Бопре. На дне тележки покоился большой голубой скоросшиватель.

Эта папка с делом об убийстве имела в толщину минимум два дюйма, была покрыта пылью и перетянута посередине широкой резиновой лентой, прижимавшей к обложке старую зеленую абонентскую карточку со списком пользователей.

– Вот. Все-таки нашла.

В ее голосе звучало скрытое ликование. «Без сомнения, поиски этой папки и связанная с ней суета для нее главное событие дня», – подумал Босх.

– Великолепно.

Женщина положила тяжелый скоросшиватель на конторку.

– Марджери Лоув. Дело об убийстве. Тысяча девятьсот шестьдесят первый год. Так... – Женева Бопре вынула зеленую карточку из-под резиновой ленты и поднесла ее к глазам. – Вы, детектив Босх, действительно последний интересовались этим делом. Посмотрим... Ага! Это было пять лет назад. Вы тогда работали в отделе по расследованию убийств и разбоев...

– Да. А теперь я работаю в подразделении «Голливуд». Хотите, чтобы я еще раз расписался?

Она положила перед ним зеленую карточку.

– Уж будьте так любезны. И впишите заодно номер вашей идентификационной карточки.

Он выполнил ее требование и при этом не мог избавиться от ощущения, что, пока писал, она за ним наблюдала.

– Вы левша?

– Точно. – Он подвинул карточку в ее сторону. – Благодарю вас, Женева.

Он взглянул на нее и хотел было добавить пару вежливых слов, соответствующих случаю, но в последний момент передумал. Женщина смотрела на него тепло, по-матерински улыбаясь.

– Я не знаю, зачем вам нужна эта папка, детектив Босх, но хочу пожелать удачи. Похоже, это действительно важное дело, коли вы решили вернуться к нему через пять лет.

– Я шел к этому много дольше, Женева. Гораздо дольше.

* * *

Босх убрал с обеденного стола старые газеты и книги по плотницкому делу, водрузил на середину скоросшиватель и положил рядом рабочий блокнот. Потом подошел к стереосистеме и включил компактный диск «Клиффорд Браун уит стрингс». Сходил на кухню за пепельницей, вернулся в гостиную и, усевшись перед скрепленной тремя металлическими скобами голубой папкой, некоторое время молча ее рассматривал. Когда Босх в последний раз держал в руках эту папку, то не рассматривал ее, а просматривал. Тогда он быстро пролистал содержимое, понял, что не готов к расследованию, и вернул папку в архив.

На этот раз он хотел убедиться, что готов. Вот почему Босх так долго сидел перед скоросшивателем, разглядывая его потрескавшуюся от времени пластиковую обложку, но не торопясь открыть. Постепенно им овладели воспоминания. Ему вспомнился одиннадцатилетний мальчик, жалкий, мокрый и испуганный. Прижимаясь всем телом к стальной лесенке, ведущей в бассейн, он плакал, захлебываясь от рыданий, и его слезы смешивались с водой, капавшей с мокрых волос. Тогда он чувствовал себя одиноким и несчастным, а бассейн представлялся ему бескрайним океаном, который он должен пересечь.

В это время Клиффорд Браун исполнял джазовую композицию «Будешь ли ты рыдать обо мне, любимая». Звуки, которые он извлекал из своей трубы, были нежны, как кисть портретиста. Босх протянул руку и тронул резиновую ленту, которой перетянул эту папку пять лет назад. От старости она лопнула от одного его прикосновения. Еще секунду поколебавшись, он сдул с обложки пыль и открыл скоросшиватель.

В папке хранились материалы дела от 28 октября 1961 года, касавшиеся убийства Марджери Филлипс Лоув. Его матери.

От времени страницы загрубели и пожелтели. Перелистывая их и читая отпечатанный текст, Босх поразился, как мало за последние тридцать пять лет изменилась процедура дознания. Многие принятые тогда формы документов были в ходу и сейчас. Например, предварительный рапорт с места преступления и документ, описывавший хронологию событий, заполнялись следователем теми же стандартными оборотами и фразами, что и сегодня, за исключением изменений, связанных с новыми требованиями судопроизводства и соображениями политкорректности. К примеру, в рубрике «Описание внешности» такое определение, как «негр», было заменено сначала на «чернокожий», а потом – на «афроамериканец». Тридцать пять лет назад список мотиваций в документе «Предварительный анализ дела» не включал такие понятия, как «насилие внутри семьи» или «расовые предрассудки». Имелись и другие различия подобного рода, но по сути старые документы почти не отличались от нынешних.

«Последние тридцать пять лет, – решил Босх, – не внесли существенных изменений и в расследование убийств». Разумеется, это не касалось новейших технологий в сфере борьбы с преступностью – они в последнее время совершили гигантский скачок вперед. Однако сам механизм расследования оставался все тем же и вряд ли может существенно модифицироваться в обозримом будущем. Ну а такие вещи, как хождение по адресам, искусство допроса, умение слушать и делать выводы, следовательская интуиция и способность разбираться в людях, являлись, по мнению Босха, в расследовании убийств категориями вечными, обойтись без которых просто невозможно.

Расследованием преступления занимались два детектива из отдела убийств подразделения «Голливуд» – Клод Эно и Джейк Маккитрик. Их отчеты хранились в папке в хронологическом порядке. В рапортах с места преступления указывалось имя убитой и сообщалось, что жертву идентифицировали с самого начала расследования. Далее отмечалось, что труп женщины был обнаружен в аллее в северной части Голливудского бульвара, между Вистой и Говером. Юбку жертвы и ее нижнее белье разорвал преступник.

Предположительно женщина была изнасилована и задушена. После этого ее тело спрятали в баке для мусора, стоявшем у задней двери магазина сувениров «Стартайм гифтс энд гэгз». Тело обнаружил в 7.35 утра офицер патруля, совершавшего обход Голливудского бульвара, заглянувший в темные аллеи по соседству. Сумку или портмоне при убитой полицейские не нашли, но один из патрульных знал ее лично. Далее объяснялось, как и при каких обстоятельствах полицейский с ней познакомился.

Прежде жертва многократно подвергалась в Голливуде приводам и арестам за приставания в общественном месте (см. рапорты о задержании за №№ AR 55-002, 55-913, 56-111, 59-056, 60-815 и 60-1121.) Детективы из полиции нравов Гилкрист и Стано охарактеризовали жертву как проститутку, промышлявшую в районе Голливуда и периодически ими оттуда изгонявшуюся. Жертва проживала в доходном доме в Эль-Рио, расположенном в двух кварталах к северу от места преступления. Предполагается, что в последнее время ее вовлекли в противозаконный бизнес «девушки по вызову». № 1906 идентифицировал труп, поскольку неоднократно видел жертву в районе патрулирования в предыдущие годы.

Босх еще раз посмотрел на номер бляхи. Полицейский, который в молодости служил в уличном патруле и носил бляху с номером 1906, теперь был одним из самых могущественных людей в департаменте. Это был заместитель начальника департамента Ирвин С. Ирвинг. Однажды он признался Босху, что знал Марджери Лоув и был тем самым полицейским, который нашел ее тело.

Босх прикурил сигарету и стал читать дальше. Рапорты были небрежно написаны и изобиловали орфографическими ошибками. Видно, детективы Эно и Маккитрик уделили этому делу не слишком много времени и внимания. Подумаешь, проститутку убили! Риск преждевременной насильственной смерти неотделим от этой профессии. У детективов было полно других дел – поважнее.

К заключению о смерти Марджери Лоув прилагались сведения о ее ближайших родственниках. В приложении, в частности, говорилось:

«Иероним Босх (Гарри), сын, возраст – 11 лет. Детский центр „Макларен“. Уведомление сделано 28.10 – 15.00 ч. Находится под опекой департамента городской социальной службы с 07.1960 – НМ (см. рапорты о задержании жертвы за №№ 60-815 и 60-1121). Отец неизвестен. В настоящее время ребенок продолжает находиться под опекой социальной службы в государственном воспитательном учреждении в ожидании усыновления».

Прочитав этот документ, Босх с легкостью расшифровал запись и перевел ее на нормальный человеческий язык. «НМ» означало «неадекватная мать». Мрачный юмор ситуации не укрылся от него даже через столько лет. Мальчика забрали у «неадекватной матери», чтобы передать в распоряжение равно неадекватной системы защиты ребенка и детства. Более всего в государственных воспитательных учреждениях его раздражал неумолчный шум. Там всегда кто-нибудь кричал. Как в тюрьме.

Босх вспомнил, что именно Маккитрик пришел к нему, чтобы сообщить о смерти матери. Это произошло во время урока плавания. В огромном крытом бассейне плавали, орали и бултыхались более сотни мальчишек, от чего вода в нем волновалась, как в море. Когда Гарри вылез из бассейна, ему выдали белое полотенце, в которое он завернулся. От бесконечных стирок в порошке с едким дезинфицирующим составом полотенце совершенно вытерлось и стало жестким, как наждак. Маккитрик сказал, что его мать умерла, и ушел. Гарри же вернулся в бассейн, где крики воспитанников и плеск воды заглушили его рыдания.

Быстро пролистав подшитые к делу копии донесений о прошлых арестах Марджери Лоув, Босх добрался до рапорта об аутопсии. Поскольку детали его не интересовали, он мельком просмотрел основную часть и сосредоточил все свое внимание на заключении патологоанатома, где его ожидала парочка сюрпризов. Так, по мнению специалиста, смерть наступила за семь-девять часов до обнаружения тела. То есть около полуночи. Однако удивление вызывало то обстоятельство, что в качестве официальной причины смерти указывалась тупая травма головы. В рапорте описывалась вмятина в черепе над правым ухом жертвы и сопутствовавший ей отек как результат сильнейшего ушиба. Однако там не упоминалось о каких-либо разрывах тканей или глубоком проникающем ранении, вызвавшем фатальное кровоизлияние в мозг. Убийца, возможно, считал, что задушил жертву, после того как тяжелым ударом сбил ее с ног. Но из заключения патологоанатома следовало, что Марджери Лоув уже была мертва в тот момент, когда убийца затягивал у нее на шее ее же собственный кожаный пояс. Далее в рапорте говорилось, что, хотя во влагалище жертвы и была обнаружена семенная жидкость, на теле нет характерных травм, свидетельствующих об изнасиловании.

Перечитывая замечания патологоанатома с позиции следователя, Босх понимал, что результаты аутопсии лишь еще больше замутили те воды, в которые вступили детективы Эно и Маккитрик. Согласно сделанному ими первоначальному заключению, основывавшемуся на внешнем виде убитой, Марджери Лоув предполагалось рассматривать как жертву сексуального насилия. Для раскрытия подобного преступления необходимо прежде всего исследовать весь спектр случайных встреч, который у профессиональной проститутки мог быть весьма широким. Но то обстоятельство, что попытка удушения имела место уже после наступления смерти, а убедительных доказательств изнасилования обнаружено не было, могло свидетельствовать и о другом. К примеру, о том, что преступник, стремясь отвести от себя подозрения, решил направить следствие по ложному пути, вынудив искать убийцу среди многочисленных случайных знакомых жертвы. Босх считал, что такой отвлекающий маневр имел смысл только в том случае, если убийца хорошо знал жертву. Продолжая листать документы дела, Босх задавался вопросом, пришли ли Маккитрик и Эно хотя бы к одному из этих заключений.

Между страницами Босх обнаружил большой конверт, на лицевой стороне которого значилось, что он содержит фотографии с места преступления, а также снимки отдельных стадий аутопсии. Босх с минуту колебался, открыть конверт или нет, но потом отложил его в сторону. Как и пять лет назад, впервые взяв это дело домой, он не смог заставить себя взглянуть на снимки.

Потом он нашел другой конверт, к которому скрепкой был прикреплен список вещественных доказательств. Как выяснилось, их было не много. Вверху страницы значилось:

Вещественные доказательства

по делу 61-743

Латентные отпечатки, снятые с кожаного пояса, украшенного декоративными элементами в виде серебряных морских раковин (см. рапорт НИП за № 1114 – 06.11.61).

Выявленное орудие преступления – черный кожаный пояс, декорированный стилизованными серебряными изображениями морских раковин. Собственность жертвы.

Одежда, являющаяся собственностью жертвы. Находится в отделе хранения доказательств. Ящик 73 Б, штаб-квартира ПУЛА.

1 блузка белого цвета – с пятном крови

1 черная юбка – порвана по шву

1 пара черных туфель на высоких каблуках

1 пара тонких черных чулок

1 пара нижнего белья – порвана

1 пара золотистого цвета женских серег

1 золотистого цвета женский браслет в виде обруча

1 золотая шейная цепочка с крестиком.

Вот и все. Прежде чем переписать в свой блокнот перечень принадлежавших его матери вещей, Босх некоторое время пристально его рассматривал. Что-то настораживало его в этом списке, но что именно, он не знал. Пока не знал. Информации было слишком много, и, прежде чем связанные с этим делом странности и несообразности всплывут на поверхность, должно пройти какое-то время.

Распечатав конверт, заклеенный полоской алой липкой ленты, засохшей и потрескавшейся от времени, он извлек из него желтую карточку из плотной бумаги с обнаруженными следствием отпечатками. На карточке находились два полных отпечатка большого и указательного пальцев, а также фрагменты отпечатков, выделенных и снятых с помощью специального черного порошка с пояса. В конверте, кроме того, лежал розовый бланк расписки в получении вещей, выданной клерком из отдела хранения доказательств. В идеале одежда и другие вещи все еще должны были находиться на хранении, поскольку формально дело считалось незаконченным. Но это только в идеале. Босх отложил желтую карточку и розовый бланк в сторону, задаваясь вопросом, что стало с вещами. В середине шестидесятых был выстроен Паркеровский центр, и управление переехало из старой штаб-квартиры в новое здание. Соответственно старую штаб-квартиру снесли, и теперь оставалось только гадать, куда подевались вещественные доказательства нераскрытых преступлений той давней эпохи.

Под конвертами в папке находились выписки из протоколов допросов свидетелей, которые проводились в первые дни расследования. Большинство этих так называемых свидетелей обладали лишь косвенными знаниями о жертве и преступлении. Это были люди или проживавшие на Эль-Рио, или каким-то образом причастные к бизнесу, которым занималась Марджери Лоув. Тем не менее одна выписка все-таки привлекла внимание Босха. Это были выжимки из показаний женщины по имени Мередит Роман, которые она дала следствию через три дня после преступления. В рапорте эта женщина характеризовалась как коллега жертвы по ремеслу, время от времени делившая с ней квартиру. В тот момент она также проживала на Эль-Рио этажом выше жертвы. Рапорт составил Эно, который мог по праву считаться чемпионом по безграмотности среди прочих работавших по этому делу полицейских, также не отличавшихся безупречным знанием английского языка.

«Мередит Роман (09.10.1930) была подробно допрошена сего числа в своей квартире в доходном доме на Эль-Рио, где она проживает этажом выше жертвы. Мисс Роман смогла предоставить нижеподписавшемуся детективу лишь весьма ограниченный объем полезной информации относительно деятельности Марджери Лоув за последнюю неделю ее жизни.

Мисс Роман призналась, что неоднократно занималась проституцией в компании с упомянутой жертвой в предыдущие восемь лет, но к ответственности до настоящего времени не привлекалась (позднее это подтвердилось). Она также сообщила нижеподписавшемуся детективу, что об интимных встречах такого рода с клиентами договаривался мужчина по имени Джонни Фокс (02.02.1933), проживающий по 1110 Ивар-стрит в Голливуде. Означенный Фокс, 28 лет, ранее не арестовывался и к суду не привлекался, но, по сведениям из полиции нравов, находился под подозрением по ряду дел о сводничестве, нанесении побоев и продаже героина.

Мисс Роман сообщает, что в последний раз видела жертву во время вечеринки на втором этаже в отеле Рузвельта 21.10. Мисс Роман эту вечеринку вместе с жертвой не посещала, но видела ее, поскольку вызывала в коридор для короткой беседы.

Мисс Роман утверждает, что собирается уйти из бизнеса, связанного с проституцией, и вообще уехать из Лос-Анджелеса. Она гарантирует, что оставит детективам свои новые адрес и телефон, чтобы они могли связаться с ней по этому делу, если потребуется. Надо сказать, что мисс Роман вела себя по отношению к нижеподписавшемуся детективу дружелюбно и всячески демонстрировала желание принести пользу следствию».

После этого Босх снова пролистал рапорты в поисках допроса Джонни Фокса, но его в папке не оказалось. Он вернулся к РХ – рапорту хронологии событий, чтобы выяснить, имел ли место вообще допрос Фокса. РХ представлял собой перечень ссылок на другие рапорты, но на второй его странице Босху удалось-таки обнаружить запись, непосредственно касавшуюся Фокса. Там значилось: «03.11. 8.00-20.00. Наблюдение за кв. Фокса. Не объявлялся».

Других упоминаний о Фоксе ни в РХ, ни в списке находившихся в папке документов не оказалось. Однако, продолжая просматривать РХ, детектив обнаружил еще одну запись, показавшуюся ему любопытной: «05.11. 9.40. Звонил А. Конклин, договаривался о встрече».

Босх знал это имя. В 60-х Арно Конклин был окружным прокурором Лос-Анджелеса. Насколько Босх помнил, в 1961 году Конклин до окружного прокурора еще не дослужился, но уже и тогда должен был считаться одним из самых заметных чиновников прокурорского офиса. Босха удивил интерес, который Конклин проявил к делу об убийстве проститутки. Однако в папке не было документов, которые помогли бы ему прояснить этот вопрос: ни краткого отчета о результатах встречи детективов с Конклином, ни даже упоминания о том, состоялась ли эта встреча. Ничего.

Босх заметил ошибку в слове «договаривался» в записи о Конклине. Такая же ошибка и в том же самом слове была допущена в рапорте о допросе мисс Роман, составленном Эно. Из этого Босх заключил, что Конклин, договариваясь о встрече, звонил именно детективу Эно. Но что это могло значить, если вообще хоть что-то значило? Он открыл блокнот и на всякий случай написал вверху странички имя Арно Конклина.

Что же касается Фокса, то Босх не понимал, почему детективы Эно и Маккитрик не разыскали его и не допросили. Будучи сводником жертвы, он, по мнению Босха, с полным на то основанием мог считаться одним из главных подозреваемых. А если его все-таки нашли и допросили, то непонятно, почему в деле нет об этом никаких записей.

Босх откинулся на спинку стула и прикурил очередную сигарету. Его не оставляло тревожное чувство, что с этим делом что-то не так, вернее, все не так. Чем дольше он исследовал папку, тем глубже в его сознание проникала мысль, что в расследовании этого дела с самого начала были допущены грубые ошибки и просчеты.

Он вернулся к работе и вновь торопливо пролистал страницы малозначащих допросов и рапортов. Если разобраться, все это был негодный мусор, балласт, «наполнитель». Любой уважающий себя коп из убойного отдела может составить не одну дюжину подобных рапортов, если ему необходимо заполнить папку добротными на вид документами и создать видимость серьезного расследования. И похоже, детективы Эно и Маккитрик знали толк в такого рода вещах. С другой стороны, уважающий себя коп из отдела убийств с легкостью отличит «наполнитель» от действительно стоящего документа. Босху, во всяком случае, сделать это было нетрудно. По мере того как он убеждался, что лежавшее перед ним на столе пухлое дело состоит в основном из «наполнителя», неприятное сосущее ощущение в желудке становилось все сильнее.

Наконец он добрался до первого капитального отчета о ходе расследования, составленного Маккитриком через неделю после убийства.

«Дело об убийстве Марджери Филлипс Лоув в настоящее время остается открытым. Подозреваемые не идентифицированы.

На данном этапе следствие придерживается версии, что жертва, занимавшаяся проституцией в Голливуде, была убита одним из своих клиентов.

Подозревавшийся поначалу в преступном деянии Джон Фокс всячески отрицал свою причастность к этому делу и к настоящему времени от подозрений освобожден ввиду несовпадения его отпечатков пальцев с отпечатками, обнаруженными следствием, а также по причине имеющегося у него алиби, каковое подтверждается показаниями свидетелей.

Как уже было сказано, другие подозреваемые следствием пока не установлены. Джон Фокс утверждает, что в пятницу 27.10 примерно в 21.00 жертва покинула свою квартиру в доходном доме на Эль-Рио и отправилась в неизвестном направлении с целью проституции. Фокс утверждает, что жертва договорилась о встрече с клиентом, но не посчитала нужным сообщить ему, с кем, где и когда она встречается. Фокс также утверждает, что жертва довольно часто самостоятельно подыскивала себе клиентов, не ставя его об этом в известность.

Нижнее белье на теле жертвы было разорвано. Замечено, однако, что чулки, которые также принадлежали жертве, характерных разрывов не имеют. Из этого следует, что жертва, возможно, сняла их сама и добровольно.

Опыт и интуиция позволяют следователям прийти к выводу, что жертва была вовлечена в гнусную и жестокую игру с фатальным исходом в не установленном следствием месте, после того как добровольно туда прибыла и даже, возможно, частично сняла с себя одежду. Потом тело жертвы было перевезено и помещено в мусорный бак в аллее между Вистой и Говером, где и было обнаружено на следующее утро.

Свидетельница Мередит Роман сегодня была допрошена повторно для внесения дополнений и поправок в данные ею ранее показания. Свидетельница сообщила детективу, что, по ее мнению, жертва отправилась на вечеринку в Хэнкок-парк в ночь, предшествовавшую обнаружению ее тела. Свидетельница не в состоянии сообщить точный адрес или имя человека, который организовал вечеринку в указанном выше квартале. Мисс Роман утверждает, что собиралась пойти на вечеринку вместе с жертвой, но накануне вечером подверглась нападению со стороны Джона Фокса во время вспыхнувшей между ними ссоры из-за денег. После этого она отказалась от вечеринки, считая, что синяк на лице придает ей непрезентабельный вид. (Фокс признал, что нанес мисс Роман несколько ударов, когда следствие предложило ему подтвердить этот факт по телефону. Мисс Роман, однако, никаких обвинений против упомянутого Фокса не выдвигает.)

В настоящее время расследование приостановлено, поскольку новые нити, которые могли бы привести к преступнику, следствием не обнаружены. Сейчас следствие пытается с помощью полиции нравов получить информацию об аналогичных инцидентах и/или выявить возможных подозреваемых».

Босх перечитал отчет и попытался подытожить, что же конкретно нарыл детектив Маккитрик по этому делу. Ясно было одно: вне зависимости от того, находился когда-либо в скоросшивателе рапорт о допросе Джонни Фокса или нет, детективы Эно и Маккитрик его все-таки допрашивали и подозрения с него сняли. Вопрос заключался в том, почему детективы не напечатали рапорт об этом допросе. Или же он все-таки был напечатан, но потом его из папки изъяли? Но коли так, то кто именно изъял и зачем?

Босх также задавался вопросом, почему ни в одном документе, кроме рапорта о хронологии событий, не упоминается Арно Конклин. «Возможно, – подумал Босх, – из скоросшивателя пропал не один только рапорт о допросе Джонни Фокса».

Босх поднялся с места, сходил за своим портфелем, который оставил на полу рядом с кухонной дверью, и вынул из него телефонную книжку. Поскольку номера архива ПУЛА у него не оказалось, он набрал коммутатор и попросил соединить его с архивом. На девятом гудке в трубке прорезался женский голос.

– Это миссис Бопре? Женева Бопре?

– Да.

– Здравствуйте, это Гарри Босх. Заходил к вам сегодня за папкой.

– Я вас помню. Вы из «Голливуда». Взяли одно очень старое дело.

– Совершенно верно. Скажите, абонентская карточка из этого дела все еще у вас на столе?

– Подождите. Я уже положила ее в ящик...

Минутой позже она вновь взяла трубку.

– Вот теперь она у меня в руках.

– Не могли бы вы мне сказать, кто еще интересовался этой папкой?

– Зачем это вам?

– В папке отсутствуют кое-какие страницы, миссис Бопре. Хотелось бы выяснить, кто мог их оттуда забрать.

– Между прочим, в последний раз эту папку брали вы.

– Правильно. Пять лет назад. Кто-нибудь еще брал ее до меня? К сожалению, я не обратил на это внимания, когда сегодня расписывался в карточке.

– Сейчас посмотрю, подождите... Вы меня слушаете? Если верить карточке, до вас это дело брали только один раз – в тысяча девятьсот семьдесят втором году. С тех пор столько воды утекло...

– И кто же тогда затребовал эту папку?

– Никак не разберу... Каракули какие-то... Кажется, этого парня звали Джек Маккилик.

– Может, Джейк Маккитрик?

– Очень может быть.

Босх не знал, что и думать. Оказывается, Маккитрик просматривал папку спустя десять лет после убийства. Что бы это значило? Очень странно. Он и сам не знал, чье имя ожидал услышать, позвонив в архив. Но уж точно не человека, бравшего папку двадцать лет назад.

– О'кей, миссис Бопре. Большое вам спасибо.

– Коли вы утверждаете, что из папки пропали страницы, я должна составить об этом рапорт и передать его мистеру Агилару.

– Сомневаюсь, что в этом есть необходимость, мадам. Возможно, я и ошибся. Вряд ли страницы могли пропасть, если эту папку после меня никто не брал.

Он еще раз поблагодарил женщину и повесил трубку, надеясь, что отпущенная под конец шутка заставит ее улыбнуться и забыть о некоторых странностях телефонного разговора. Продолжая размышлять над этим делом, он машинально открыл холодильник, окинул отсутствующим взглядом пустые полки, закрыл дверцу и вернулся к столу.

Последние страницы папки содержали заключительный рапорт по этому делу, датированный 3 ноября 1962 года. Стандартная процедура дознания требовала повторного рассмотрения нераскрытых дел об убийстве через год после завершения основного расследования. К подобной работе привлекались другие детективы, никак не связанные с нераскрытым делом. Им предлагалось сосредоточить внимание на «узких местах» – на том, что первая группа следователей могла просмотреть. Замысел был неплох, но в реальности подобная практика редко приносила плоды. Во-первых, детективам вовсе не улыбалось отыскивать и исправлять ошибки своих предшественников, а во-вторых, у них было полно собственных дел, требовавших неусыпного внимания. Когда их подключали к ДР – дополнительному расследованию, они обычно читали дело, делали несколько звонков свидетелям, а потом отправляли папку в архив.

В этом случае рапорт по ДР был составлен детективами Робертсом и Джорданом, которые пришли к тем же выводам, что и Эно с Маккитриком. На первых двух страницах своего рапорта Робертс и Джордан изложили в сжатом виде содержание собранных их предшественниками материалов, привели выдержки из показаний свидетелей, после чего заключили, что найти новые следы по этому делу не представляется возможным и «дальнейшей перспективы» оно не имеет. Вот и все, что можно сказать о дополнительном расследовании.

Босх вздохнул и закрыл папку. Он знал, что после заключения детективов Робертса и Джордана по этому делу оно было объявлено «дохлым» и отправилось на вечные времена в архив, где хранилось и собирало пыль, пока, согласно абонентской карточке, его не забрал оттуда по неизвестным причинам в 1972 году детектив Маккитрик. Босх открыл свой блокнот и под фамилией Конклина записал Джейка Маккитрика. Потом на этой же странице выписал фамилии людей, которых, как он считал, было бы полезно допросить. Если, конечно, они еще живы и их можно разыскать.

Босх откинулся на спинку стула и неожиданно осознал, что музыка смолкла, а он этого даже не заметил. Часы показывали четырнадцать тридцать. В запасе все еще оставалась большая часть дня, но он не знал, как распорядиться этим временем.

Пройдя в спальню, Босх достал из шкафа обувную коробку, куда складывал свою корреспонденцию. Коробка была забита старыми письмами, открытками и пожелтевшими фотографиями, которые он по разным причинам хранил на протяжении многих лет. Некоторые из писем и фотографий датировались годами войны во Вьетнаме. В эту коробку он заглядывал редко, но помнил ее содержимое до малейших деталей и отлично знал, по какой причине решил сохранить ту или иную вещь.

Сверху лежали последние прибавления к этой своеобразной коллекции. Почтовая карточка из Венеции. От Сильвии. На открытке была напечатана репродукция картины, которую Сильвия видела во Дворце дожей. Это было полотно Иеронима Босха «Благословенные и проклятые». Изображенный на картине среди прочих персонажей ангел сопровождал одного из благословенных, летевшего по темному тоннелю к золотому куполу небес. Обе фигуры как бы воспаряли из царства тьмы к царству света. Последний привет от Сильвии. Он перевернул открытку и прочитал написанные на обороте слова.

«Гарри! Полагаю, тебя заинтересует эта работа, подписанная твоим именем. Я видела ее во дворце. Она очень красивая. Между прочим, я просто влюбилась в Венецию! Думаю, могла бы остаться там навсегда! С.»

«А вот меня ты никогда не любила», – подумал Босх, откладывая карточку в сторону и запуская пальцы в коробку. Как ни странно, но на сей раз эта мысль не вызвала у него печали. Продолжая перебирать содержимое коробки, он наконец обнаружил то, что искал.

Поездка в Санта-Монику заняла довольно много времени. Босху пришлось отправиться туда длинной дорогой: по Сто первой улице к Четыреста пятой, а потом возвращаться – и все потому, что Десятая ремонтировалась и должна была открыться только через неделю. Когда он подкатил к Сансет-парк, время перевалило за три часа. Дом, который он искал, находился на Пьер-стрит. Это было небольшое, но стильное деревянное бунгало, стоявшее на гребне холма. На лужайке перед высоким крыльцом росли алые бугенвиллеи. Босх сравнил выведенную краской на почтовом ящике надпись с адресом на конверте, хранившем в себе старую рождественскую открытку и лежавшем на сиденье для пассажира, припарковал машину на обочине и снова взглянул на адрес. Эта открытка была переслана ему пять лет назад заботами ПУЛА. Но он так на нее и не ответил. Все это время она покоилась в коробке из-под обуви – вплоть до сегодняшнего дня.

Выбираясь из машины, он почувствовал запах моря и решил, что из окон домика, которые выходят на запад, почти наверняка можно увидеть часть морского пейзажа. Здесь было по крайней мере на десять градусов прохладнее, нежели дома, и он достал из машины короткое спортивное пальто. Потом, на ходу одеваясь, направился к крыльцу.

Женщине, почти мгновенно открывшей ему дверь после того, как он разок в нее стукнул, было лет шестьдесят пять, и ее внешность полностью соответствовала возрасту. Она была худа, а темные волосы у корней казались обесцвеченными, так что заново покрасить голову ей бы не помешало. Губы покрывал толстый слой красной помады. Она была в белой шелковой блузке с узором из синих морских коньков и темно-синих хлопчатобумажных брюках. Увидев гостя, она заулыбалась, и Босх ее узнал. Она же видела в нем совершенно незнакомого человека. И неудивительно – в последний раз они встречались тридцать пять лет назад. Как бы то ни было, он одарил ее ответной улыбкой.

– Мередит Роман?

Улыбка исчезла так же быстро, как появилась.

– Меня зовут по-другому, – сухо произнесла она. – Похоже, вы ошиблись домом.

Она шагнула вперед, чтобы закрыть дверь, но Босх придержал створку и не позволил ей это сделать. Он старался не напугать ее, но это ему не удалось, и в глазах ее полыхнула паника.

– Меня зовут Гарри Босх, – быстро сказал он.

Она замерла, словно обратившись в соляной столп, и всмотрелась в его лицо. Он заметил, как паника в ее глазах уступает место узнаванию и нахлынувшим, как слезы, воспоминаниям. Через секунду она заулыбалась снова:

– Гарри? Малютка Гарри?

Он согласно кивнул.

– Иди сюда, дорогуша. – Она заключила его в объятия и горячо зашептала на ухо: – Я так рада видеть тебя после всех этих лет... Да позволь же наконец тебя рассмотреть!

Она отстранилась и окинула его взглядом с головы до ног. Глаза у нее были живыми и искренними. Босх испытал теплое чувство, смешанное с печалью. Не надо было так долго тянуть. Ему давно уже следовало к ней приехать – и по другой, нежели сегодня, причине.

– Заходи же, Гарри, заходи.

Босх вошел в хорошо обставленную гостиную. Полы здесь были из красного дуба, а гладко оштукатуренные стены поражали белизной. Белоснежная мебель из ротанга прекрасно гармонировала со стенами. Комната была радостной и светлой, но Босх знал, что его визит несет с собой печаль и мрак.

– Значит, ты больше не Мередит?

– Да, Гарри, меня давно уже так не зовут.

– Как же прикажешь тебя называть?

– Нынче меня зовут Кэтрин. Кэтрин Регистер. Почти что «регистр», но муж не любил, когда я проглатывала второе «е». Считал, что его надо произносить более явственно. Он, знаешь ли, был у меня такой умный...

– Был?

– Присядь, Гарри, и поплачь со мной. Да, был. Отошел в лучший мир пять лет назад в День благодарения.

Босх присел на диванчик, а женщина опустилась на стул у стеклянного кофейного столика.

– Мне очень жаль. Прости...

– Все нормально. Ты же не знал... Кроме того, ты вообще никогда не видел моего мужа. Между тем за время совместной жизни с этим человеком я стала птицей совсем другого полета. Принести тебе что-нибудь? Кофе или, быть может, кое-что покрепче?

Он вдруг подумал, что женщина послала ему рождественскую открытку вскоре после смерти мужа, и снова испытал чувство вины – за то, что ей не ответил.

– Гарри?

– Нет, спасибо, мне ничего не надо... Скажи, ты хочешь, чтобы я называл тебя новым именем?

Ситуация показалась ей забавной, и она расхохоталась. Через мгновение Босх к ней присоединился.

– Ты, черт возьми, можешь звать меня как вздумается. – Она снова залилась девичьим, слегка визгливым смехом, который он так хорошо помнил. – Ужасно рада тебя видеть. Ты стал такой, такой...

– Взрослый коп?

Она опять закатилась смехом:

– Вот уж точно. Между прочим, я знала, что ты работаешь в полиции. Не раз встречала твое имя в газетах.

– Я знал, что ты знаешь. Получил твою рождественскую открытку, которую ты отправила на адрес нашего подразделения. Ты, наверное, послала ее после смерти мужа? Извини, что я не ответил и не заехал. А ведь должен был.

– Да ладно тебе, Гарри. Разве я не понимаю, что ты занят важными делами, карьерой, службой?.. Но я рада, что ты получил мою открытку. Кстати, у тебя есть семья?

– Нет. А у тебя? Дети, хочу я сказать...

– Нет, детьми я так и не обзавелась... Но неужели у тебя даже жены нет? У такого-то симпатичного парня?

– Говорю же тебе – нет. Живу совсем один.

Она покорно кивнула, словно неожиданно поняла, что он приехал к ней вовсе не для того, чтобы рассказывать о своей личной жизни. Некоторое время они молча смотрели друг на друга, и Босх невольно задался вопросом, как она в глубине души относится к тому, что он стал копом? Радость от встречи постепенно улетучивалась, уступая место напряжению, которое неизбежно возникает, когда появляется необходимость бередить старые раны.

– Я полагаю... – начал было он, но запнулся, не закончив фразы. Не знал, что говорить дальше. Весь его опыт полицейского дознавателя неожиданно куда-то улетучился. – Если тебе не трудно, принеси мне, пожалуйста, стакан воды. – Это все, что он смог из себя выдавить.

– Сию минуту.

Она быстро поднялась с места и прошла на кухню. Он слышал, как она доставала из холодильника лед и перекладывала его в стакан. Эта передышка дала ему возможность подумать. Он час ехал до ее дома, но так и не решил, как поведет себя с ней и что скажет. Она вернулась через минуту с подносом в руках. На подносе стоял стакан с холодной водой, в которой плавали кубики льда. Она передала ему стакан и положила перед ним на стеклянную поверхность стола пробковый кружок.

– Если ты проголодался, могу принести немного крекеров и сыра. К сожалению, не знаю, сколько у тебя времени...

– Спасибо, я не голоден. Холодная вода – это все, что мне нужно.

Он отсалютовал ей стаканом, отпил из него примерно половину и поставил на стол.

– Гарри, пользуйся подставкой, прошу тебя. Ты не представляешь, какая это мука – стирать отпечатки от донышка с зеркальной поверхности.

Босх опустил глаза и заметил свой промах.

– Извини.

Он поставил стакан на пробковый кружок.

– Итак, ты теперь у нас детектив...

– Да. И работаю в Голливуде. То есть не то чтобы работаю... Я, видишь ли, сейчас в своего рода отпуске.

– Отпуск – это всегда приятно.

Настроение у нее определенно улучшилось. Похоже, она пришла к выводу, что он заехал к ней просто так, а не по делу. Босх понял, что настало время выкладывать карты на стол.

– Э-э, Мере... то есть Кэтрин... мне необходимо кое о чем тебя спросить.

– О чем же, Гарри?

– Смотрю я на тебя и на твою шикарную квартиру и думаю, что ты и в самом деле стала птицей другого полета и все у тебя сейчас другое: дом, имя да и сама жизнь. Ты теперь не Мередит Роман, и мне нет смысла об этом напоминать – ты и сама отлично это знаешь. Я к тому говорю, что разговор о прошлом может оказаться для тебя трудным и тягостным. Это нужно прежде всего мне, поэтому заранее прошу меня извинить. Поверь, ни оскорблять тебя, ни причинять тебе боль я не хочу.

– Значит, ты приехал сюда, чтобы поговорить о своей матери?

Он согласно кивнул и, опустив голову, стал созерцать свой стакан, стоявший на пробковом кружке.

– Мы с твоей матерью были лучшими подругами. Иногда я думаю, что занималась тобой ничуть не меньше, чем она. До того, как тебя у нее отобрали. То есть у нас.

Он поднял голову и посмотрел на нее. Ее глаза затуманились от воспоминаний.

– Дня не проходит, чтобы я о ней не вспоминала. Мы тогда были обыкновенными девчонками и, что называется, весело проводили время. Нам и в голову не приходило, что кого-то из нас могут убить. – Она поднялась со стула: – Пойдем со мной, Гарри. Хочу кое-что тебе показать.

Он прошел за ней по покрытому коврами холлу и вошел в спальню. Там находились огромная кровать с четырьмя столбиками по краям и голубым балдахином, бюро из дуба и низенькие столики по бокам кровати. Кэтрин Регистер указала ему на бюро. На крышке стояло несколько фотографий в декоративных рамках. На большинстве были запечатлены хозяйка дома в компании с неким мужчиной, который выглядел гораздо старше ее. Муж, догадался Босх. Но Кэтрин показала на фотографию, стоявшую справа, в некотором удалении от остальных. Это был старый снимок, выцветший от времени. С него смотрели две молодые женщины и крохотный мальчик трех-четырех лет.

– Эта фотография всегда находилась со мной, Гарри. Даже когда был жив мой муж. Он знал о моем прошлом. Я все ему рассказала. Для него это ничего не значило. Мы прожили с ним двадцать три восхитительных года. Жизнь во многом зависит от того, как ты распорядишься своим прошлым. Его можно использовать, чтобы причинять боль себе или другим, но можно употребить и во благо. Меня, во всяком случае, оно сделало сильной. Итак, Гарри, расскажи мне без смущения и утайки о том, что привело тебя сегодня ко мне.

Босх протянул руку и взял фотографию с крышки бюро.

– Я хочу... – Он отвел глаза от снимка и посмотрел на Кэтрин Регистер. – Я решил выяснить, кто ее убил.

На лице Кэтрин мелькнуло странное выражение. Она взяла фотографию у него из рук, поставила на крышку бюро и снова обняла его, положив голову ему на грудь. Он видел это объятие в висевшем над бюро зеркале. Когда потом она отстранилась и подняла на него взгляд, он заметил в ее глазах слезы. Нижняя губа слегка подрагивала.

– Пойдем присядем, – сказала она.

Достав из стоявшей на бюро коробки пару бумажных платочков, она вместе с Гарри вернулась в гостиную и опустилась на стул.

– Может, принести тебе воды? – спросил Босх.

– Не надо, я в порядке. Сейчас успокоюсь. Извини...

Пока она вытирала глаза бумажным платком, он обошел стеклянный стол и сел на диван.

– В те давние дни мы называли себя двумя мушкетерами. У нас даже девиз был похожий: «Две за одну, и одна за двух». Глупо, конечно, но мы тогда были так молоды и так близки...

– Я собираюсь начать с самого начала, Кэтрин. И для этого затребовал из архива старое дело об убийстве.

Она пренебрежительно хмыкнула и покачала головой:

– Это было не расследование, а комедия.

– Я тоже так думаю, но не понимаю почему.

– Послушай, Гарри, ты ведь знаешь, кем была твоя мать? – спросила Кэтрин, а когда он кивнул, продолжила: – Да, она была девушкой для развлечений. Мы обе были такими. Полагаю, ты также знаешь, что это наиболее вежливая форма, какую используют в обществе, характеризуя подобных женщин. Так что копам было наплевать, что одна из нас умерла. Они постарались сбыть это дело с рук как можно быстрей. Я знаю, что ты тоже полицейский, но в те времена подобные дела только так и делались. Для копов твоя мать была все равно что пустое место.

– Я это понимаю. Более того, полагаю, что и сейчас ситуация в этом смысле мало изменилась. Но все-таки за всем этим кроется нечто большее, нежели простое пренебрежение.

– Я не знаю, Гарри, насколько полную информацию о своей матери ты хочешь получить.

Он пристально посмотрел на нее:

– Прошлое и меня сделало сильным. Я справлюсь.

– Да, прошлое кое-чему тебя научило... Я помню заведение, куда тебя направили. Как же оно называлось? «Макивой» или что-то вроде этого...

– «Макларен».

– Точно. «Макларен». Жутковатое местечко. Когда твоя мать, навестив тебя, возвращалась оттуда, то садилась на стул и начинала реветь.

– Давай не будем менять тему, Кэтрин. Лучше расскажи, что, по-твоему, мне следует знать.

Она согласно кивнула, но, прежде чем продолжить рассказ, пару секунд молчала, словно собираясь с духом.

– Map знала кое-кого из полицейских. Понимаешь?

Он кивнул.

– Мы обе знали. Так уж функционировала система. Девушкам, чтобы жить и работать, надо было уметь договариваться. Так что, когда Map убили, для копов было вполне логично сделать все возможное, чтобы побыстрей положить это дело под сукно. Чтобы не привлекать к нему повышенного внимания. Другими словами, им не хотелось ставить кое-кого в неудобное положение.

– Если я правильно тебя понял, ты хочешь сказать, что это сделал коп?

– Ничего подобного. Я не знаю, кто это сделал, Гарри. Если бы знала, то сказала. Я просто думаю, что те два детектива, которые расследовали это дело, наверняка догадывались, куда тянутся ниточки. Но не захотели за них дергать, понимая, что кое-кто в управлении этого бы не одобрил. К тому же Map была всего-навсего девушкой для развлечений, и им было на нее наплевать.

Босх окинул комнату взглядом, не зная, о чем еще спросить Кэтрин.

– А с кем из полицейских она была знакома?

– Это было так давно...

– Ты знала тех же полицейских, что и она, верно?

– Да. Как же иначе? Так работала система. Чтобы не попасть в тюрьму, приходилось использовать свои контакты. А купить можно было каждого. По крайней мере в те годы. Разные люди требовали разной оплаты. Одни хотели получать деньги, а другие – кое-что иное.

– В деле об убий... то есть в документах из папки сказано, что тебя не арестовывали и у полиции нет никаких порочащих тебя записей.

– Мне повезло. Несколько раз меня задерживали, но я кое-кому звонила, и меня отпускали. Иначе говоря, протоколов не составляли, потому что у меня было много знакомых копов. Улавливаешь, что к чему, дорогуша?

– Улавливаю.

Рассказывая все это, она ни на секунду не отводила от него глаз. Говорила о самых мерзких вещах в своей жизни, не поведя и бровью. Долгие годы она вела жизнь порядочной женщины, но в ней все еще оставалась так называемая «гордость шлюхи». Возможно, это и помогло ей преодолеть все трудности и выбраться из окружавшей ее мерзости, сохранив при этом достоинство. Его должно было хватить ей с избытком до конца дней.

– Ты не против, если я закурю?

– Не против, если позволишь к тебе присоединиться.

Они оба как по команде достали сигареты. Босх вскочил и щелкнул зажигалкой, чтобы дать ей прикурить.

– Можешь взять пепельницу с бокового столика. Только не вздумай просыпать пепел на ковер.

Она ткнула пальцем в плоскую стеклянную вазочку, стоявшую на крохотном столике справа от дивана. Босх взял ее и, не решаясь поставить на зеркальную поверхность кофейного столика, держал на весу.

– Ты помнишь имена полисменов, которых знала и которых, возможно, знала моя мать? – спросил Босх.

– Повторяю: прошло слишком много лет. Кроме того, я сомневаюсь, что эти парни были хоть как-то связаны с этим делом.

– Ирвин С. Ирвинг. Это имя тебе что-нибудь говорит?

Она долго молчала, вспоминая, потом сказала:

– Я знала его. Думаю, что Map тоже. Этот человек патрулировал бульвар. Было бы странно, если бы она его не знала... но я могу и ошибаться.

Босх кивнул:

– Это тот самый парень, который ее нашел.

Она пожала плечами: дескать, ну и что это доказывает?

– Кто-то же должен был ее найти. Особенно если учесть, что тело оставили в открытом контейнере в довольно оживленном месте.

– А что ты скажешь о парнях по имени Гилкрист и Стано, которые работали в полиции нравов?

Она секунду колебалась, прежде чем ответить.

– Я помню этих типов... Это были низкие люди.

– Как думаешь, моя мать их знала? По линии их ведомства?

Она согласно кивнула.

– А что значит – низкие люди? В каком смысле?

– Они просто... Они ни в грош нас не ставили. Если им было что-то от нас нужно – какая-нибудь информация, которую мы могли получить, встречаясь с тем или иным человеком, или что-нибудь... хм... более личное, они просто приходили и брали это. При этом бывали ужасно грубы. Я их ненавидела.

– Они могли...

– Могли ли они убить твою мать? Я тогда думала – да и сейчас так считаю, – что нет, не могли. Они не были убийцами, Гарри. Все-таки они были копами. Продажными, конечно, копами, но мне тогда казалось, что все такие. Но неприкрытого насилия тогда было меньше. Не то что нынче, когда чуть ли не каждый день читаешь в газетах, как один коп кого-то убил, а другой кого-то избил, или покалечил, или сделал что-нибудь еще в этом роде. Ты уж меня, Гарри, извини...

– Все нормально. Может, еще кого-нибудь вспомнишь?

– Нет, не вспомню.

– Имен, что ли, не хочешь называть?

– Я давно уже выбросила все это из головы. Понимаешь?

– Понимаю.

Босха так и подмывало вынуть из кармана свой блокнот, но он не хотел, чтобы разговор стал похож на полицейское дознание. Вместо этого он попытался вспомнить, что еще такого вычитал в папке, о чем можно спросить Кэтрин.

– А как насчет типа по имени Джонни Фокс?

– Да, я рассказывала о нем детективам. Они поначалу вроде как вдохновились, но потом словно про него забыли. Его даже не арестовали.

– Полагаю, они его все-таки задержали. Но позже отпустили. Его отпечатки пальцев не совпали с отпечатками убийцы.

Женщина удивленно выгнула бровь:

– Это для меня новость. Про отпечатки детективы мне ничего не говорили.

– Ты помнишь Маккитрика, который допрашивал тебя во второй раз?

– Не очень хорошо. Тогда вокруг мелькало много полицейских. И два детектива в штатском. Один был поумнее своего приятеля. И это все, что осталось в памяти. Но я не помню, как кого звали. Кажется, всем заправлял тот, что поглупее, но это было характерно для тогдашней полиции.

– Как бы то ни было, второй раз с тобой беседовал именно Маккитрик. В его рапорте сказано, что ты дополнила свои предыдущие показания. В частности, рассказала о вечеринке в Хэнкок-парк.

– Я помню эту вечеринку. Я туда не пошла, потому что... потому что Джонни Фокс ударил меня по физиономии за день до этого и у меня на щеке расплылся огромный синяк. Я пыталась замазать его крем-пудрой, но отек косметикой не прикроешь. А с таким «украшением» про вечеринки нечего было и думать. Кому нужна девушка со здоровенным фингалом под глазом?

– Помнишь, кто устраивал вечеринку?

– Не помню. Даже если бы и знала, то за все эти годы наверняка бы забыла.

Что-то в ее ответе Босху не понравилось. Тон у нее изменился – вот что. Казалось, эта ее реплика хорошо отрепетирована.

– Уверена, что не помнишь?

– Разумеется. – Кэтрин поднялась с места. – Пойду-ка на кухню и принесу еще воды.

Она забрала поднос и стакан и вышла из гостиной. Босх же подумал, что многолетнее знакомство с этой женщиной и нахлынувшие в связи со встречей сентиментальные чувства блокировали его интуицию детектива. Он вдруг потерял способность оценивать истинность высказываний. Не мог сказать, чего было больше в ее словах – правды или лжи. Немного подумав, Босх решил вернуться к вопросу о вечеринке. Он чувствовал, что она знает об этом больше, нежели говорит сейчас или говорила во время следствия много лет назад.

Женщина пришла из кухни с двумя стаканами ледяной воды и, сняв их с подноса, поставила на пробковые кружки. То, как она проделывала все это – на его взгляд, слишком медленно, размеренно и аккуратно, – навело его на мысль, которая до этого не приходила ему в голову. Ей стоило огромных трудов достичь того уровня жизни, благами которого она сейчас пользовалась. Ее нынешнее социальное положение и сопутствующие ему дорогие вещи – все эти стеклянные столики и пушистые ковры – очень много для нее значили, и она тратила большую часть своего времени, чтобы за ними ухаживать и поддерживать в надлежащем порядке.

Кэтрин, присев на стул, сделала большой глоток из своего стакана.

– Позволь сказать тебе одну вещь, Гарри, – произнесла она. – Я кое-что скрыла от следователей. Не солгала, нет, просто не сказала всего, что знала. Я боялась...

– Боялась? Чего же?

– Меня охватил страх с того самого дня, когда нашли Map. Мне, видишь ли, в то утро позвонили. Когда я еще не подозревала, что с ней случилось. Незнакомый мужчина сказал мне, что если я сболтну что-нибудь лишнее, то буду следующей. И добавил: «Мой тебе совет, малютка, сматывайся побыстрее из Доджа». Потом я услышала на лестнице шаги полицейских, которые шли в квартиру Map. И уж только после этого узнала, что ее убили. Короче говоря, я сделала то, что от меня потребовали. То есть уехала. Подождала с неделю, пока полицейские не сказали мне, что больше не нуждаются во мне как в свидетеле, и перебралась в Лонг-Бич. Я сменила имя, образ жизни и встретила там своего мужа. Прошло много лет, прежде чем мы перебрались сюда... Знаешь, с тех пор я больше никогда не бывала в Голливуде – даже мимо старалась не проезжать. Это ужасное место.

– Так чего ты не рассказала Эно и Маккитрику?

Кэтрин посмотрела на свои руки, немного помолчала и заговорила снова:

– Я боялась, потому и не сказала следователям всего... Но я знала, с кем Map должна была встретиться на вечеринке. Мы же были как сестры, жили в одном доме, делились одеждой, своими секретами, короче, всем на свете. Каждое утро мы вместе пили кофе и разговаривали. Между нами не было тайн. И на эту вечеринку мы собирались пойти вдвоем. Конечно, после того... после того как Джонни меня ударил, ей пришлось отправиться туда в одиночестве.

– С кем она собиралась там встретиться, Кэтрин? – нетерпеливо спросил Босх.

– Хороший вопрос, но самое интересное, что детективы так ни разу мне его и не задали. Их волновало, кто устраивал вечеринку и где она проводилась. А это не так уж важно. Важно, с кем она должна была там встретиться. Но об этом, как я уже сказала, они меня так и не спросили.

– Так с кем же?

Кэтрин перестала изучать свои руки и перевела взгляд на камин. Теперь она смотрела на лежавшие в каминном чреве холодные почерневшие поленья, оставшиеся от последнего растапливания, так же сосредоточенно, как некоторые люди смотрят на огонь, завороженные пляской оранжевых языков пламени.

– Этого человека звали Арно Конклин. Он был большой шишкой в шестиде...

– Я знаю, кем он был.

– Правда знаешь?

– В деле я наткнулся на его имя. Хотя и не в связи с вечеринкой. Но как ты могла не сказать об этом копам?

Она быстро повернулась к нему и впилась в лицо пронизывающим взглядом.

– Только не надо меня осуждать, ладно? Говорю же: я была напугана. Более того, мне угрожали. А детективы в любом случае этими сведениями не воспользовались бы. Они зависели от Конклина и наверняка ели у него с руки. Неужели ты думаешь, что они стали бы его беспокоить на основании заявления, сделанного какой-то девушкой по вызову, которая к тому же ничего сама не видела и знала одно только имя? Помимо всего прочего, Гарри, твоя мать была мертва, и мои слова ее не оживили бы.

– Ты думаешь, это сделал Конклин?

– Этого я не знаю. Знаю только, что он с ней и раньше встречался, но никакого насилия во время этих встреч не было. Так что я, Гарри, не могу ответить на твой вопрос.

– Имеешь представление, кто мог тебе позвонить?

– Ни малейшего.

– Конклин?

– Не знаю. В любом случае я никогда не слышала его голоса.

– Ты когда-нибудь видела их вместе – мою мать и этого человека?

– Только один раз. На танцах в «Мэсонике». Полагаю, в тот вечер они и познакомились. Их представил друг другу Джонни Фокс. Сомневаюсь, что Арно знал о ней что-нибудь... эдакое. По крайней мере тогда.

– А не Фокс ли тебе позвонил?

– Нет, я сразу узнала бы его голос.

Босх на секунду задумался.

– Ты еще когда-нибудь видела Фокса после того утра?

– Нет. Я избегала встреч с ним примерно неделю. Это было не трудно, поскольку, как полагаю, он сам в это время прятался от копов. А потом я уехала. Можешь думать обо мне что хочешь, но этот человек вселил-таки в меня страх божий. Я отправилась в Лонг-Бич на следующий же день после того, как копы сказали, что больше во мне не нуждаются. Упаковала чемоданчик и села в автобус... В квартире твоей матери осталась кое-какая моя одежда. Вещи, которые она взяла у меня поносить. Но я даже не пыталась вернуть эти тряпки. Взяла, что было у меня в шкафчике, и отчалила.

Босх молчал. Больше спрашивать было не о чем.

– Знаешь, я часто вспоминаю то время, – сказала Кэтрин. – Мы тогда находились в самой настоящей клоаке – твоя мать и я, но мы были близкими подругами и, несмотря ни на что, умели получать от жизни радость.

– Ты постоянно присутствуешь в моих воспоминаниях... Ведь вы с матерью всегда были вместе.

– Мы с ней тогда много смеялись – несмотря ни на что, – с грустью произнесла Кэтрин. – А ты... ты всегда был светом в нашем окошке. Знаешь, когда тебя у нее отобрали, она чуть не умерла... И она все время пыталась тебя вернуть. Надеюсь, ты знаешь об этом, Гарри? Ведь она очень тебя любила. Да и я тоже.

– Я знаю.

– Но после того как тебя отдали в приют, она уже никогда не была прежней. Иногда мне даже кажется, что умереть молодой ей было на роду написано. Такое ощущение, что она отправилась в роковое путешествие к той темной аллее задолго до того, как все это с ней случилось.

Босх поднялся и всмотрелся в ее печальные глаза.

– Засиделся я у тебя. Пора идти. Но я дам тебе знать, как будут развиваться события.

– Мне бы очень хотелось, чтобы ты держал меня в курсе. И вообще не пропадай...

– Не пропаду.

Он направился к двери, наперед зная, что поддерживать отношения они не будут. Время почти полностью уничтожило существовавшую когда-то между ними духовную связь. Они были чужими людьми, которых соединяло лишь знание о некоей давней трагической истории. Ступив за порог, он обернулся и посмотрел на Кэтрин.

– Та открытка, которую ты послала мне на Рождество... Ты ведь хотела, чтобы мы совершили этот экскурс в прошлое, не так ли?

Она изогнула губы в прощальной улыбке.

– Даже не знаю... Тогда умер мой муж, и я отдавала дань воспоминаниям. И конечно же, вспомнила о твоей матери. И о тебе. Я, знаешь ли, горжусь тем, как мне удалось устроиться в жизни, малыш Гарри. И попыталась представить, как могла бы сложиться жизнь у вас с Map, если бы она осталась жива и вы были вместе. Я до сих пор не могу поверить, что ее убили. Кто бы это ни сделал, должен за это...

Она не закончила фразу, но Босх ее понял и согласно кивнул.

– Будь здоров, малыш Гарри.

– Хочу тебе заметить, что у моей матери была хорошая подруга.

– Надеюсь...

* * *

Усевшись в машину, Босх вытащил свой рабочий блокнот и взглянул на выписанные им имена.

Конклин. Маккитрик и Эно. Мередит Роман. Джонни Фокс.

Он вычеркнул из столбика имя Мередит Роман и еще раз просмотрел список. Нечего было и думать опросить этих людей в том порядке, в каком он записал их имена. Он знал, что, прежде чем приступить с расспросами к Конклину или даже к Маккитрику с Эно, необходимо раздобыть дополнительную информацию по этому делу.

Босх вынул из кармана телефонную книжку, а из портфеля – мобильник, набрал номер транспортного управления сил правопорядка в Сакраменто и, услышав голос служащей, отрекомендовался лейтенантом Харви Паундсом. Назвав личный номер лейтенанта Паундса, он попросил проверить водительские права Джонни Фокса. Пролистав блокнот с записями, он назвал год рождения Фокса и, сопоставив цифры, подумал, что этому парню уже перевалило за шестьдесят.

Дожидаясь ответа, он ухмыльнулся при мысли, что через месяц Харви Паундсу придется давать объяснения по поводу этого запроса. С некоторых пор полицейское управление Лос-Анджелеса стало проверять обоснованность обращений в ТУ. Контроль был введен из-за выдвинутых газетой «Дейли ньюс» обвинений против городских полицейских, которые при посредстве ТУ устанавливали местонахождение тех или иных субъектов по просьбе знакомых репортеров или частных детективов и незаконно получали за это деньги. Новый шеф полицейского управления Лос-Анджелеса приказал оформлять такого рода обращения на введенных транспортным управлением специальных бланках, где требовалось указывать цель запроса или номер дела, на основании которого такой запрос поступал. Эти бланки пересылались в Паркеровский центр, где их заполняли наводившие справки офицеры. В конце месяца ревизор сверял заполненные бланки с предоставленными ему ТУ данными. Когда во время следующей проверки выяснится, что лейтенант сделал запрос, но соответствующего бланка не заполнил, нагоняя ему не избежать.

Босх узнал личный номер лейтенанта Паундса из его идентификационной карточки, которую тот прикрепил к нагрудному карману пиджака по случаю какого-то общественного мероприятия. Босх запомнил номер, а потом переписал в свою телефонную книжку, решив, что когда-нибудь это может ему пригодиться.

Наконец служащая из ТУ взяла трубку и сообщила, что водительские права на имя Джона Фокса с указанной Босхом датой рождения в настоящее время не зарегистрированы.

– А в обозримом прошлом?

– Нет, дружок.

– С вами разговаривает лейтенант, мисс, – сухо напомнил Босх. – Лейтенант Паундс.

– С вашего разрешения, лейтенант, миссис. Миссис Шарп.

– Кто бы сомневался... Итак, скажите мне, миссис Шарп, как далеко в прошлое может заглянуть ваш компьютер.

– На семь лет. Что-нибудь еще?

– Скажите, а как я могу получить сведения за более давний период?

– Никак. В компьютерной базе таких данных нет. Что же касается наших архивов, то вам необходимо направить туда письменный запрос, который будет рассмотрен в течение десяти – четырнадцати дней с момента получения. Что-нибудь еще?

– Ничего. Но должен вам заметить, что мне не нравится ваш тон.

– Аналогично. До свидания.

Босх отключил телефон и расхохотался. Теперь он может быть уверен, что сведения о запросе лейтенанта Паундса в ТУ не затеряются и в Паркеровский центр попадут обязательно. Миссис Шарп проследит за этим лично. Возможно даже, имя Паундса будет первым стоять в этом списке. Отсмеявшись, Босх набрал служебный номер Эдгара в убойном отделе, поймав его за минуту до выхода из бюро.

– Гарри? Что случилось?

– Ты занят?

– Да так, ничего особенного. Обычная текучка.

– Можешь найти для меня одного человечка? Я уже наводил справки через ТУ, но безуспешно. Требуется просмотреть нашу базу данных.

– Э-э...

– Так можешь или не можешь? Если боишься Паундса, то...

– Сбавь обороты, Гарри. Что с тобой, в самом деле, происходит? Я же не сказал, что не могу. Давай, называй имя.

Босх и сам не знал, почему минутное колебание Эдгара вызвало у него такое сильное раздражение. Он глубоко вздохнул и попытался успокоиться.

– Этого парня зовут Джон Фокс. Джонни Фокс.

– Вот черт! Таких Джонни Фоксов наверняка не меньше сотни. У тебя его ГР имеется?

– Имеется.

Босх еще раз посмотрел в свой блокнот и назвал Эдгару год рождения Фокса.

– Что он тебе сделал? И вообще как твои дела?

– Отлично. Если тебя интересуют детали, расскажу позже. Ну так как – ты прокрутишь для меня это имя через наш компьютер?

– Сказал же, что прокручу.

– Узнаешь что-нибудь – сразу же позвони. Номер моего мобильника у тебя есть. Если не дозвонишься, оставь сообщение на автоответчике.

– Все сделаю, когда доберусь до компьютера.

– Ты же сказал, что ничем особенным не занят.

– Тем не менее я на работе, приятель, и у меня нет времени бегать по этажам, выполняя твои дерьмовые поручения.

Это заявление настолько поразило Босха, что он на мгновение лишился дара речи.

– Знаешь что, Джерри? Пошел ты к такой-то матери! Я сам все сделаю.

– Послушай, Гарри, я вовсе не это хотел сказать...

– А вот я сказал то, что хотел, так что можешь не беспокоиться. Больше я своими звонками компрометировать тебя перед твоим новым напарником и нашим доблестным боссом не буду. Ведь ты именно этого опасаешься, не так ли? И вовсе ты не на работе. Когда я позвонил, ты собирался уходить домой, и отлично об этом знаешь. Возможно, впрочем, что у тебя сегодня намечается очередной выпивон с Бернсом.

– Гарри...

– Прощай, приятель. Береги себя.

Босх отключил телефон и некоторое время сидел без движения, медленно отходя душой и остывая от гнева, как остывает выключенный радиатор центрального отопления. Неожиданно зазвонил мобильник, который он продолжал сжимать в руке, и ему сразу стало легче. Откинув панель микрофона, он сказал:

– Прости меня. И забудь о том, что я сказал.

После недолгого молчания женский голос произнес:

– Алло?

Босх смутился, как маленький.

– Слушаю.

– Детектив Босх?

– Он самый. Извините, я думал, что звонит другой человек.

– И кто же?

– А вы кто?

– Доктор Хинойос.

– Ох! – Босх прикрыл глаза, чувствуя, как оставивший его было гнев снова к нему возвращается. – Чем могу?

– Я позвонила, чтобы напомнить вам о завтрашнем сеансе. В три тридцать. Вы приедете?

– Но у меня же нет выбора, верно? Так что вам нет никакой необходимости мне звонить и говорить об этом. Хотите – верьте, хотите – нет, но у меня есть расписание сеансов, наручные часы и даже будильник.

Сказав это, он почувствовал, что несколько переусердствовал с сарказмом.

– Похоже, я позвонила в неудачное время. В таком случае...

– Точно, в неудачное.

– В таком случае не буду вас отвлекать. До завтра, детектив Босх.

– До свидания, доктор Хинойос.

Он захлопнул крышку телефона, положил его на пассажирское сиденье и, заведя мотор, тронул машину с места. Выезжая на шоссе, он увидел плотную колонну автомобилей, застрявших в пробке.

– Вот черт!

Свернув на Банди, он поднялся до Уилшира и покатил на запад, к нижней части Санта-Моники. Ему понадобилось пятнадцать минут, чтобы найти открытую парковку около улицы Променад. Со времени землетрясения он не пользовался многоуровневыми парковочными гаражами и не собирался изменять этой привычке сегодня.

«До чего же ты, парень, противоречив, – усмехнулся Босх, двигаясь на малой скорости вдоль бровки тротуара и высматривая парковочную площадку. – Живешь в аварийном доме, который, как говорят инспектора, может в любой момент завалиться и соскользнуть с горы, но упорно отказываешься оставлять машину в крытом гараже».

Он отыскал парковочную площадку напротив кинотеатра, где показывали порнографические фильмы, в квартале от улицы Променад.

Босх провел час пик, прогуливаясь вверх-вниз по небольшой пешеходной зоне, застроенной ресторанами, кинотеатрами и дорогими магазинами. Во время прогулки он заглянул в ресторанчик «Король Георг», который, как он знал, являлся излюбленным местом детективов из Западного подразделения полиции Лос-Анджелеса, но не заметил ни одного знакомого лица. После этого он съел кусок пиццы в открытой забегаловке на углу и понаблюдал за выступлением уличного циркача, жонглировавшего пятью острыми разделочными ножами. Глядя на него, он думал, что немного представляет, как этот парень чувствует себя в данный момент.

Потом он уселся на лавочку и от нечего делать стал разглядывать проходивших мимо горожан. На него же обращали внимание лишь бездомные, в результате чего ему пришлось раздать не только всю свою мелочь, но и банкноты достоинством в один доллар. Здесь, на Променад, Босх почувствовал себя особенно одиноким. Он вспомнил Кэтрин Регистер и то, что она рассказывала о своем прошлом. Она сказала, что стала сильной, но он знал, что иной раз сила и внутренний покой проистекают из глубокой душевной печали. Печали же в ней тоже было с избытком.

Он подумал о том, что она чувствовала пять лет назад. Ее муж умер, она предалась воспоминаниям и неожиданно обнаружила в них зияющую дыру. И испытала душевную боль. И тогда послала ему открытку в надежде, что он как-то облегчит ее страдания. И это почти сработало. Он пошел в архив и затребовал старую папку с делом об убийстве. Но тогда у него не хватило сил, а может, он просто был еще слишком слаб, чтобы до конца расследовать это дело.

Когда стемнело, он поднялся с лавочки и побрел вниз по Бродвею к заведению «Мистер Би», где, оседлав высокий стул в баре, заказал кружку пива и стаканчик виски «Джек Дэниелс». На маленькой сцене в глубине заведения играл квинтет с солирующим тенор-саксофоном. Музыканты заканчивали композицию «Ничего не делай, пока не получишь от меня весточку», и Босх понял, что группа играет уже довольно давно. Сакс немилосердно тянул, и звук у него получался нечистый.

Босх разочарованно хмыкнул, отвернулся от оркестра и сделал большой глоток пива. Потом посмотрел на часы и решил, что если сейчас выедет из Санта-Моники, то заторов на шоссе уже не встретит. Но он остался. Вылив виски в пиво, припал к кружке и долго, не отрываясь, пил эту убойную смесь. Квинтет на сцене заиграл «Прекрасный мир». Никто из парней не вышел вперед и не запел, но им, ясное дело, нечего было и думать конкурировать с Луи Армстронгом. Впрочем, эту вещь они играли неплохо, а слова Босх знал.

Я вижу зеленые деревья

И красные розы.

Я вижу, как они цветут

Для меня и для тебя.

И я говорю себе:

Как же прекрасен мир вокруг нас

Музыка навеяла на него печаль, и он снова почувствовал себя одиноким, но в общем-то ему было хорошо. В конце концов, тотальное одиночество сопровождало его на протяжении почти всей жизни. И теперь он опять начал с ним свыкаться. Так было до того, как у него появилась Сильвия, и, вполне возможно, будет и впредь. Надо только подождать, когда пройдет боль от разлуки с этой женщиной.

За три месяца, как она его оставила, он получил от нее одну-единственную открытку – и ничего больше. С ее отъездом существование потеряло всякий смысл. До Сильвии работа являлась теми стальными рельсами, по которым плавно катилась его жизнь. Одно было неотделимо от другого, как закат солнца над Тихим океаном. Но с появлением этой женщины он попытался сменить колею, что, без сомнения, стало самым решительным шагом, какой он когда-либо предпринимал. Однако он не смог удержать Сильвию, она от него ушла, и эта его единственная попытка кардинально изменить свою жизнь провалилась. Теперь у него было чувство, будто он сошел с рельсов, а душа его раскололась. Временами ему даже казалось, что рассыпалось и пошло прахом все его существо.

Он услышал поблизости женский голос, выводивший слова песни Армстронга. Оглядевшись, Босх увидел молодую женщину, сидевшую за стойкой бара недалеко от него. Прикрыв глаза, она негромко напевала под аккомпанемент оркестра, но Босх отлично ее слышал.

Я вижу голубое небо

И белые облака,

Яркий благословенный день,

Темную святую ночь.

И я говорю себе:

Как же прекрасен мир вокруг нас.

Она была в короткой белой юбке и белой футболке под ярким набивным жилетом. По мнению Босха, ей было не более двадцати пяти, и его приятно удивило то, что она знает слова этой старой песни. Женщина сидела, вытянув перед собой ноги и скрестив их в щиколотках. Она плавно покачивалась в такт музыке, ее лицо в рамке темных волос было поднято вверх, а губы едва заметно шевелились. В ее позе было нечто молитвенное. Босх решил, что она особенно привлекательна сейчас, когда, подпевая оркестру, словно растворялась в музыке. Чисто играл саксофон или не очень, в настоящий момент не имело значения, поскольку его звуки уносили ее к небесам, и он порадовался, что она еще способна воспарять вместе с музыкой. Он знал, что именно это выражение, запечатленное сейчас у нее на лице, увидит ее возлюбленный, когда будет заниматься с ней любовью. Копы называли такие лица «неподсудными». Это красивое лицо будет еще долгое время служить своей хозяйке надежным щитом. Вне зависимости от того, как она будет жить и что совершит в дальнейшем, оно станет для нее своеобразным пропуском, перед которым распахнутся все двери. Поможет избежать подозрений, ускользнуть от опасности и скрыться от преследования.

Музыка смолкла. Молодая женщина открыла глаза и захлопала в ладоши. И тогда все находившиеся в баре, включая Босха, к ней присоединились. Такова была сила ее «неподсудного» лица. Босх махнул бармену, чтобы тот принес ему еще одну кружку пива и стаканчик виски. Когда бармен поставил перед ним и то и другое, Босх повернулся, чтобы еще раз посмотреть на женщину, но та уже ушла. Тогда он крутанулся на своем стуле и увидел, как закрывается дверь. «Неподсудная» от него ускользнула.

* * *

Домой пришлось возвращаться той же длинной дорогой. Для этого Босху требовалось подняться по Сансет, а потом проехать по Четыреста пятой и Сто первой улицам. Движение было редкое, поскольку он просидел в баре дольше, чем планировал. По дороге он курил и слушал новостные каналы радио. Передавали, что после ремонта вновь открылся Гранд-Хай в Вэлли, где преподавала Сильвия. Прежде чем уехала в Венецию.

Босх устал. Кроме того, он опасался, что, если его остановят и потребуют подуть в трубочку, тест на алкоголь он не пройдет. Поэтому, проезжая по Сансет на пересечении с Беверли-Хиллз, он сбросил скорость до минимума. Он знал, что дорожные копы особенно зверствуют на Беверли-Хиллз, и не хотел, чтобы в его личном деле к постановлению об административном отпуске прибавился еще и рапорт о вождении в нетрезвом виде.

Свернув налево у Лаурель-каньон, он покатил по дороге, ведущей в гору. У Малхолланд следовало повернуть направо. Дожидаясь, когда загорится красный свет, перекрывавший движение слева, он посмотрел в этом направлении и увидел койота, который вышел из кустов, росших по краям оврага, и озирал перекресток. Других машин здесь в этот момент не было, и койота видел один только Босх.

Зверь был худым, потрепанным и облезлым. Видимо, борьба за выживание в пригородных холмах стоила ему немалых усилий. Поднимавшийся из оврага туман преломлял уличное освещение, и койота заливало призрачным голубоватым светом.

Некоторое время животное, казалось, внимательно рассматривало машину Босха; в его глазах отражались алые огни стоп-сигнала. На мгновение Босху показалось, что койот смотрит прямо на него. Потом зверь повернулся и скрылся в клубах поднимавшейся из оврага голубоватой мглы.

Сзади послышался звук клаксона, и Босх понял, что ему давно уже пора поворачивать. Махнув водителю рукой, он свернул на Малхолланд, проехал еще немного и, остановившись у обочины, выбрался из машины.

Вечер был прохладный, и Босх, направляясь через перекресток к тому месту, где он видел койота, почувствовал легкий озноб. Он и сам не знал, какого черта туда поперся, но счел это вполне естественным и нормальным. Видимо, ему просто захотелось взглянуть на животное еще раз. Он остановился на краю оврага и вгляделся в сгустившуюся внизу темноту. Со всех сторон его голубоватой стеной окружал туман. Мимо проехала машина. Когда звук мотора затих в отдалении, Босх прислушался и еще раз осмотрел темное пространство оврага. Но ничего не услышал и не увидел. Койот исчез. Босх повернулся и направился к своей машине. Проехав от Малхолланд к повороту на улицу Вудро Вильсона, он припарковал машину и пошел домой.

Позже, выпив еще несколько порций виски с пивом, Босх улегся в постель и закурил последнюю за день сигарету. Он не выключил свет, но мысли к нему приходили все больше мрачные и пессимистические. Выпуская вверх дым и глядя в потолок, он вспоминал увиденного им голубого койота и женщину с «неподсудным» лицом, пока оба эти образа, да и его самого, не поглотила тьма.

* * *

Босх спал мало и плохо и поднялся еще до восхода солнца. Сигарета, которую он вчера курил перед сном, едва не стала последней в его жизни. Он заснул, держа ее в руке, и вскочил среди ночи от пронзительной боли в обожженных пальцах. Забинтовав ожоги, он попытался было заснуть снова, но так и не смог. Пульсирующая боль в пальцах напомнила ему, сколько раз он расследовал смерть пьяниц, заснувших с горящей сигаретой в руке и погибших в пламени. А еще он думал о том, как отреагирует на подобное происшествие Кармен Хинойос. Ведь, с ее точки зрения, это был очередной симптом саморазрушения.

Когда в комнату просочился блеклый утренний свет, он понял, что заснуть уже не удастся, и встал с постели. Поставив на газ кофейник, Босх отправился в ванную и заново перебинтовал пальцы. Заклеивая марлю полоской пластыря, он посмотрел на себя в зеркало и заметил набрякшие мешки под глазами.

– Вот черт! – пробормотал он. – Что это со мной происходит?

Черный кофе он пил на веранде, поглядывая на просыпающийся город. Подул прохладный бриз и принес с собой запах эвкалиптов из долины. Дорогу внизу затянуло плотной пеленой пришедшего с моря тумана, сквозь который проступали темные силуэты гор. Босх наблюдал за рождением утра, завороженный разворачивавшимся перед ним величественным зрелищем.

Вернувшись в кухню, чтобы налить себе вторую чашку кофе, Босх увидел мигающий алый глазок автоответчика. Оказывается, за время его отсутствия на автоответчик поступили два сообщения, а он вчера вечером и не заметил. Подойдя к аппарату, он перемотал пленку и нажал на кнопку «Воспроизведение».

« – Босх, звонит лейтенант Паундс. Время: вторник, пятнадцать тридцать пять. Хочу уведомить вас, что, пока вы находитесь в административном отпуске и ваш... хм... статус в управлении стоит под вопросом, вам необходимо вернуть служебный автомобиль в гараж подразделения «Голливуд». Передо мной лежит бумага, где сказано, что вы получили во временное пользование произведенный четыре года назад «шевроле-каприс» с номерным знаком: «один-адам-адам-три-четыре-ноль-два». Прошу вас немедленно передать указанный автомобиль работникам гаража и документально заверить акт передачи. Вышеизложенное распоряжение отдано на основании параграфа три-тринадцать «Стандартного руководства по практической деятельности». В случае нарушения означенного распоряжения к вам могут быть применены такие меры, как временное отстранение без сохранения содержания и/или увольнение со службы. Конец сообщения. Время: пятнадцать тридцать шесть. Рассматривайте эту телефонограмму как приказ. В случае возникновения каких-либо неясностей или недопонимания вы можете связаться со мной по служебному телефону моего офиса».

По данным автоответчика, сообщение было получено во вторник в шестнадцать часов. Вероятно, Паундс звонил ему перед тем, как отправиться домой. «Ну и черт с ним, – подумал Босх. – Эта машина в любом случае кусок дерьма – и ничего больше. Пусть забирает».

Второе сообщение надиктовал на автоответчик Эдгар.

« – Гарри, ты дома? Это Эдгар... Давай забудем о том, что сегодня произошло, ладно? Согласимся с тем, что я был дерьмом и ты был дерьмом, мы оба вели себя как последнее дерьмо, и поставим на этом точку. Останешься ли ты моим напарником в будущем или мы больше не будем работать вместе, в настоящий момент не имеет значения. Я в любом случае многим тебе обязан, приятель. И если когда-нибудь об этом забуду, можешь снова послать меня к такой-то матери, как ты это сделал сегодня. Ну а теперь плохая новость: я проверил все файлы и картотеки, где могли оказаться записи о криминальном прошлом этого парня, Джонни Фокса. Но ничего на него не нашел. Ни в НСИС, ни в ДОДЖ, ни в ДПП, ни в департаменте исправительных учреждений, ни в федеральном отделе ордеров – нигде. Такое впечатление, что этот парень чист как стекло, если, конечно, еще жив. Ты говорил, что у него нет даже водительских прав. Ну а коли так, существует вероятность, что тебе сообщили вымышленное имя, но скорее всего этого типа давно уже нет среди живых. Вот, собственно, и все, что я хотел тебе сказать. Не знаю, что ты затеял, но если тебе понадобится моя помощь – звони. Сейчас десять часов семь минут, так что можешь позвонить мне домой, если...»

На этом запись обрывалась. Эдгар превысил временной лимит. Босх перемотал пленку и налил себе вторую чашку кофе. Вернувшись на веранду, он вновь задумался о нынешнем местонахождении Джонни Фокса. Ничего не выяснив в транспортном управлении, Босх решил, что Фокс, возможно, находится в тюрьме, где водительские права не требуются и соответственно не выдаются. Но Эдгар не нашел его ни там, ни в других федеральных базах данных. Теперь Босху оставалось лишь предположить, что Фокс и вправду чист или, как предположил Эдгар, умер. Если бы Босху предложили заключить пари, он выбрал бы последнее. Люди, подобные Джонни Фоксу, просто не могут не нарушать закон.

Можно было, конечно, отправиться в муниципальный отдел записи актов гражданского состояния и поискать там свидетельство о смерти Фокса. Однако без даты смерти это было все равно что искать иголку в стоге сена. На это могло потребоваться несколько дней. Поэтому, прежде чем наводить справки в муниципалитете, Босх решил испробовать более легкий путь и обратиться в «Лос-Анджелес таймс».

Вернувшись в дом, он набрал номер репортера Кейши Рассел. Она была новым человеком в отделе криминальных новостей и стремилась сделать себе имя. Несколько месяцев назад она даже пыталась использовать Босха в качестве своего источника в ПУЛА. Обычно репортеры начинали с того, что кропали многочисленные статейки по мелким делам, не заслуживавшим большого внимания. Однако в процессе расследования они вступали в контакт с детективами, которые вели следствие, и втирались к ним в доверие в надежде в будущем получать от них информацию по другим, более интересным и крупным делам.

Рассел написала за неделю пять статей об одном деле, которое расследовал Босх. Это было так называемое домашнее насилие. Некий муж, которому властями было запрещено подходить к новому жилищу своей супруги, решившей пожить от него отдельно, нарушил это постановление и отправился к ней с визитом на улицу Франклина. Затащив ее на балкон пятидесятого этажа, он сбросил ее вниз, после чего последовал за ней сам. Пока Рассел писала свои истории, она несколько раз беседовала с Босхом. В результате с каждой новой статьей они у нее стали получаться более полными и глубокими. Ее последние тексты понравились Босху, и он даже проникся к ней некоторым уважением. Однако он нисколько не сомневался, что эта женщина рассматривала статьи, написанные с его подачи и с упоминанием его имени, а также свое повышенное внимание к его особе как своеобразный строительный материал для создания долговременных отношений типа «репортер – следователь». С тех пор не проходило и недели, чтобы она не позвонила Босху под каким-нибудь благовидным предлогом и, пересказав полученные из других источников последние департаментские сплетни, не задала краеугольного для каждого уголовного репортера вопроса: «Какое-нибудь интересное дельце наклевывается?»

Кейша взяла трубку после первого же гудка, и Босху оставалось только гадать, с какой стати она поднялась в такую рань. Он-то всего-навсего планировал оставить ей устное сообщение на автоответчике.

– Кейша? Это Босх.

– Привет, Босх. Как поживаешь?

– Насколько это возможно, хорошо. Полагаю, ты обо мне уже слышала?

– Не все. Знаю только, что тебя отправили в административный отпуск. Но никто не объяснил мне почему. Ты об этом хочешь поговорить?

– Не совсем. То есть, я хочу сказать, не сейчас. Я собирался попросить тебя об одолжении. Если дело выгорит, я дам тебе материал для статьи. В прежние времена репортеры охотно соглашались на такого рода сделки.

– Что я должна сделать?

– Отправиться на прогулку в морг.

Она издала протяжный стон.

– Я имею в виду газетный «морг». У тебя в «Таймс».

– Уже лучше. Что конкретно тебе нужно?

– У меня есть одно имя. Из прошлого. Этот парень был ходячим собранием всех пороков в конце пятидесятых и, возможно, в начале шестидесятых. Но с тех пор я потерял его след и полагаю, что он уже умер.

– Так тебя интересует некролог?

– Сомневаюсь, что мой герой относится к тому типу парней, о которых «Таймс» стала бы печатать некрологи. Это был во всех отношениях мелкий человечек. Я просто думаю, что если его смерть была безвременной, «Таймс» могла поместить по этому поводу небольшую заметку.

– «Безвременной»? Ты хочешь сказать, если ему вышибли из револьвера мозги?

– Ты правильно понимаешь ситуацию.

– Хорошо, я займусь этим делом.

Босху показалось, что в её голосе прозвучала некоторая заинтересованность. Кейша явно считала, что такого рода услуга с ее стороны упрочит их отношения и принесет ей дивиденды в будущем. Босх решил не рассеивать ее иллюзии.

– Итак, его имя?

– Его зовут Джон Фокс. Но обычно его называли Джонни. Последние мои данные на него относятся к тысяча девятьсот шестьдесят первому году. Он был сводником, подонком, отбросом общества.

– Это белый, черный, желтый или коричневый парень?

– Это был белый подонок.

– Ты знаешь, когда он родился? Это облегчит поиски, если вдруг обнаружится, что в газете упоминаются разные Джонни Фоксы.

Босх назвал год, месяц и день рождения Фокса.

– О'кей. Как мне тебя найти?

Босх продиктовал ей номер своего мобильника. Он знал, какая это отличная наживка. Можно было не сомневаться, что этот номер мгновенно перекочует в персональный компьютер Кейши в файл «Полицейские контакты». Она накапливала и берегла подобные сведения с таким же упорством и старанием, с каким иная дама собирает и хранит ювелирные изделия. Ничего удивительного: обладая номером его мобильника, она могла связаться с ним практически в любое время. Ради такой добычи стоило порыться в газетном «морге».

– Ладно, Босх. Я встала сегодня так рано, потому что у меня на утро назначена встреча с редактором. Но после этого я сразу же отправлюсь в наш газетный архив. И как только обнаружу там что-нибудь любопытное, сразу же тебе перезвоню.

– Если там найдется что-нибудь любопытное.

– Будем надеяться.

Повесив трубку, Босх съел немного кукурузных хлопьев из коробки и прослушал новости по радио. Он перестал подписываться на газеты из-за строительного инспектора Гауди, для которого оставленная на пороге почта являлась свидетельством проживания в назначенном на слом здании. Ничего из услышанного по новостным каналам его особенно не заинтересовало. По крайней мере о новых убийствах в Голливуде не сообщалось. Значит, он ничего не потерял.

Впрочем, одна новость, прозвучавшая после сообщения о положении на дорогах, привлекла его внимание. Обитавший в городском аквариуме в Сан-Педро осьминог вырвал щупальцами трубу из цистерны, обеспечивавшей циркуляцию воды в аквариуме. Вода вытекла, и осьминог умер. Активисты из организаций, боровшихся за сохранность окружающей среды, назвали это самоубийством. По их мнению, осьминог таким радикальным способом выразил протест против своего содержания в неволе. «Подобное только в Лос-Анджелесе возможно», – мрачно подумал Босх, выключая радио. Это такое жуткое, неприспособленное для жизни место, что даже морская тварь не выдержала и убила себя.

Потом Босх отправился в душ и долго стоял под его упругими струями, зажмурившись и подставляя падающей сверху воде лицо. Заканчивая бриться перед зеркалом в ванной, он снова отметил набрякшие мешки под глазами. Сейчас они казались ему даже более заметными, чем прежде, и отлично гармонировали с покрасневшими от недосыпа и вчерашней выпивки глазами.

Он положил бритву на край раковины и наклонился к зеркалу. Кожа была сероватой, как изготовленная из вторичного сырья бумажная тарелка. Оценивая мысленно свою внешность, он подумал, что когда-то считался весьма привлекательным мужчиной. Но больше таковым не является. Теперь он выглядел как сломленный и основательно потрепанный жизнью неудачник. Казалось, прожитые годы все ниже пригибали его к земле. Босх подумал, что сейчас напоминает одного из тех одиноких стариков, которых находят в постели мертвыми. Тех, что живут в полуразрушенных, загаженных домах или вообще не имеют определенного места жительства и ночуют в картонных коробках. Вот и он, Босх, больше походит на мертвеца, нежели на живого человека.

Он открыл аптечку со встроенным в дверцу зеркалом, и отражение исчезло. Исследовав содержимое стеклянных полочек, он наконец нашел то, что искал. Взяв флакончик мурина, Босх закапал в глаза щедрую порцию лекарства, вытер полотенцем заструившиеся по щекам слезы и вышел из ванной, не закрыв шкафчика, чтобы не поддаться искушению снова на себя взглянуть.

Он надел свой лучший, серого цвета, костюм, белую рубашку с воротничком на пуговках и повязал красно-коричневый галстук с узором в виде гладиаторских шлемов. Это был его самый любимый галстук. И самый старый. От времени и частой носки он протерся по краям, но Босх все равно повязывал его два-три раза в неделю. Он купил его десять лет назад, когда только начинал работать в убойном отделе. Он прикрепил галстук к планке рубашки золотым зажимом с номером 187 – принятым в Калифорнии цифровым обозначением убийства. И, закончив одеваться, неожиданно почувствовал, что самообладание постепенно к нему возвращается. Он снова, пусть ненадолго, стал сильным и цельным человеком. Кроме того, в нем возродился былой боевой дух. Иначе говоря, он был готов выйти в большой мир вне зависимости от того, способен ли этот мир его принять.

* * *

Прежде чем войти через заднюю дверь в полицейский участок «Голливуд», Босх расправил плечи и поправил галстук. Пройдя по коридору, он зашагал по проходу между столами в ту его часть, где сидел в своем офисе лейтенант Паундс, поглядывая на детективов сквозь стеклянную стену, отгораживавшую его владения от остального помещения. Когда Босх шел по проходу, парни, сидевшие за столом с табличкой «Ограбления», подняли головы и с удивлением на него посмотрели. То же самое секундой позже сделали парни, сидевшие за столами с табличками «Разбой» и «Убийства». Босх шел вперед быстро и целеустремленно, ни с кем не здороваясь. Только раз он едва не сбился с шага – когда заметил на своем месте за столом с табличкой «Убийства» другого человека. Бернса. Эдгар сидел на привычном месте спиной к проходу и Босха не видел.

Но Паундс увидел его сквозь стеклянную стену. Заметив, что Босх приближается к его офису, он вышел из-за стола и вперил в него свой оловянный взгляд.

Подойдя ближе, Босх отметил, что стеклянную панель в стене, которую он разбил неделю назад, уже заменили. Подобная оперативность показалась ему странной – особенно в их управлении, где на замену продырявленного пулями ветрового стекла патрульной машины обычно уходило не меньше месяца. Пока шла переписка между различными инстанциями, патрульные раскатывали с разбитым стеклом, залепив дырки от пуль красным скотчем. Хотя исправность патрульных машин считалась в этом учреждении делом первостепенным.

– Генри! – гаркнул Паундс. – Зайди ко мне.

Старик, сидевший за первым столом и отвечавший на городские телефонные звонки, вскочил с места и побежал тряской рысью в стеклянный офис. Это был вольнонаемный из гражданских. В полицейском участке работало несколько таких человек, в основном пенсионеров. Полицейские называли их «сонной командой».

Босх вслед за стариком вошел в офис и поставил свой портфель на пол.

– Босх! – вскричал Паундс. – Здесь свидетель. – Он ткнул пальцем в старого Генри, а потом в зал за стеклянной стеной. – И там тоже свидетели.

Под глазами у Паундса все еще багровели пятна из-за лопнувших капилляров, хотя отек уже спал. Босх подошел к столу и сунул руку в карман пальто.

– Свидетели чего?

– Любых ваших действий.

Босх повернулся и посмотрел на старика.

– Можешь идти, Генри. Мне надо поговорить с лейтенантом.

– Нет, Генри, останься, – скомандовал Паундс. – Я хочу, чтобы ты все слышал.

– Думаете, он что-нибудь запомнит, Паундс? Он даже не в состоянии переадресовать звонок на нужный стол. – Босх выразительно посмотрел на Генри и начальственным тоном произнес: – Выйди и закрой дверь с той стороны.

Генри бросил смущенный взгляд на Паундса, как-то сразу заторопился и выскользнул из офиса, прикрыв за собой дверь в соответствии с полученной инструкцией. Босх повернулся к Паундсу.

Лейтенант осторожно, словно кошка собаку, обошел Босха и опустился в свое кресло. Из предыдущего опыта он знал, что, оказавшись с Босхом лицом к лицу, безопаснее сидеть, нежели стоять. На столе перед Паундсом лежала какая-то книга. Гарри быстро перевернул ее, чтобы взглянуть на обложку.

– Готовитесь к экзамену на чин капитана, лейтенант?

Молниеносное движение Босха заставило Паундса отшатнуться и вжаться в кресло. Между тем Босх увидел, что перед его боссом лежит вовсе не пособие для сдачи экзамена на новый чин, а научный трактат по обеспечению необходимой мотивации у служащих, написанный профессиональным баскетбольным тренером. Босх рассмеялся и покачал головой:

– Паундс, вы нечто. Я хочу сказать, что вы по крайней мере забавны. Этого у вас уж точно не отнимешь.

Паундс выхватил у него книгу и сунул в ящик стола.

– Что вам угодно, Босх? Надеюсь, вы знаете, что вам здесь находиться не полагается? Вы в отпуске.

– Но вы же сами мне позвонили, помните?

– Я вам не звонил.

– Как же не звонили? А по поводу машины? Сказали, что она вам очень нужна.

– Я сказал, что вы должны вернуть ее в гараж. Приходить сюда я вас не просил. Так что проваливайте!

Босх заметил, как на лице сидевшего напротив него человека расцвели алые пятна гнева. Босх же остался холоден как лед и понял, что его стресс идет на убыль. Вынув руку из кармана, он продемонстрировал Паундсу ключи от машины и бросил их на стол.

– Машина припаркована на заднем дворе участка. Если она вам нужна, можете ее забрать. Но заполнять бумаги в гараже вам придется самому. Копы такими вещами не занимаются. Это занятие для бюрократа.

Босх отвернулся от Паундса и поднял свой портфель с пола. Он шагнул к выходу и распахнул дверь с такой силой, что та ударилась ручкой о стеклянную стену, но, к счастью, ее не разбила. Обходя стол телефониста, он буркнул: «Извини меня, Генри», – но на старика не взглянул. Через несколько минут он уже стоял на тротуаре перед зданием участка и ждал такси, которое вызвал по мобильнику. Серый «каприс», как родной брат похожий на тот автомобиль, что он оставил у заднего входа в участок, подкатил к нему и остановился. Босх наклонился, чтобы увидеть водителя. Это был Эдгар. Он ухмыльнулся и опустил стекло.

– Тебя подвезти, крутой парень?

Босх забрался в машину.

– Контора «Херц» на Ла-Брю, недалеко от бульвара.

– Я знаю...

Несколько минут они ехали молча, потом Эдгар расхохотался и покачал головой.

– Ты чего?

– Да так, пустяки... Ох уж этот мне Бернс. Пока ты выяснял отношения с Паундсом, я думал, он наложит в штаны. Он боялся, что ты выскочишь из офиса, схватишь его за шиворот и стащишь со своего места за столом. До чего же он был в тот момент жалок...

– Черт! Вообще следовало бы. Я как-то об этом не подумал.

В машине снова повисло молчание. Они ехали вверх по Сансет в направлении Ла-Брю.

– Похоже, Гарри, ты совершенно не можешь сдерживаться в присутствии Паундса.

– Боюсь, что так.

– А что у тебя с рукой?

Босх поднял руку и посмотрел на свои забинтованные пальцы.

– Ушиб на прошлой неделе, когда работал на веранде. Болит черт знает как сильно.

– Я бы на твоем месте вел себя осмотрительнее, не то Паундс черт знает как сильно на тебя насядет.

– Он уже на меня насел.

– Приятель, это же ничтожный, мелочный тип. И дурак. Какого черта ты его злишь? Сам знаешь, твое положение...

– Ты сейчас говоришь как та баба-психолог, к которой меня направили. Может, мне не с ней, а с тобой надо побеседовать? Ты сегодня свободен?

– Это хорошо, что ты к ней ходишь. Может, хотя бы ей удастся тебя вразумить.

– Может, мне надо было взять такси?

– Полагаю, тебе давно уже пора решить, кто твои друзья, и прислушиваться к словам этих людей.

– Мы уже приехали...

Эдгар притормозил у входа в агентство по аренде автомобилей «Херц». Машина еще толком не остановилась, а Босх уже вылез из салона.

– Гарри, задержись на минутку...

Босх повернулся и посмотрел на него.

– Слушай, что за суета вокруг этого типа Джонни Фокса? Кто он вообще такой?

– Не могу пока тебе этого сказать, Джерри. Так будет лучше.

– Ты уверен?

Босх услышал, как у него в портфеле зачирикал мобильник. Он посмотрел на портфель и снова перевел взгляд на Эдгара.

– Спасибо, что подвез.

С этими словами он захлопнул дверцу.

Звонила Кейша Рассел из «Таймс». Сказала, что нашла в «морге» небольшую заметку, касающуюся Джонни Фокса, но передать ее Босху она может только из рук в руки. Он знал, что это тоже часть затеянной ею игры. Посмотрев на часы, он подумал, что заметка все-таки стоит некоторых временных затрат, и пригласил репортершу на ленч в ресторанчик «Пэнтри» в нижней части города.

Сорока минутами позже Кейша Рассел уже сидела в отдельном закутке рядом с кассой. Босх расположился на диванчике напротив.

– Ты опоздал, – укорила Кейша.

– Прости. Был очень занят – арендовал автомобиль.

– У тебя в полиции забрали машину? Значит, дело серьезное.

– Ну, этого мы сейчас касаться не будем.

– Ясное дело, не будем. Кстати, ты знаешь, кому принадлежит это заведение?

– Знаю. Мэру. Ну и что? От этого еда здесь не стала хуже, верно?

Она брезгливо скривила рот и огляделась с таким видом, будто помещение кишело муравьями. Мэр был республиканцем, «Таймс» же считалась рупором демократов. Однако больше всего Кейшу возмущало то, что мэр поддерживал руководство полицейского управления Лос-Анджелеса. Репортеры из «Таймс» этого не одобряли. Это было скучно. Им хотелось, чтобы городская ратуша, «Сити-холл», превратилась в поле боя различных влиятельных сил, где все сражались бы против всех. По их мнению, жизнь в городе стала бы от этого более интересной и наполненной.

– Извини, – сказал Босх. – Надо было пригласить тебя на ленч в «Горкиз» или в какое-нибудь еще более либеральное заведение.

– Ладно, не переживай. Я просто над тобой подшучиваю.

По мнению Босха, репортерше едва исполнилось двадцать пять. Это была очень привлекательная темнокожая молодая женщина. Босх не знал, откуда она родом, но был почти уверен, что не из Лос-Анджелеса. У нее имелся легкий карибский акцент, над искоренением которого она, возможно, работала, но пока не слишком успешно. Но Босху было на это наплевать. Ему даже нравилось, как она выговаривает его имя. В ее устах оно обретало непривычное экзотическое звучание. Его не волновало, что Кейша была почти вдвое младше его и обращалась к нему исключительно по фамилии.

– Откуда ты приехала, Кейша?

– А что?

– Да так, просто интересно. Коли у нас с тобой завелись общие проблемы, хочу знать, с кем имею дело.

– Мы местные, Босх, из Лос-Анджелеса. Мои родители перебрались сюда с Ямайки, когда мне было пять лет, и я посещала здешнюю школу. А сам ты откуда родом?

– Я-то? Да я всю жизнь здесь прожил.

Он решил не упоминать о тех пятнадцати месяцах, которые провел во Вьетнаме, и о девяти месяцах военных тренировочных лагерей в Северной Каролине.

– Что у тебя с рукой?

– Порезался, ремонтируя свое жилище. Когда у меня есть время, я, знаешь ли, плотничаю, делаю разные полезные вещи своими руками. Ну а теперь расскажи о своих успехах. К примеру, как обстоят твои дела в полицейском управлении Лос-Анджелеса.

– Трудности, конечно, есть. Тем не менее, я медленно, но верно обзавожусь там друзьями. Надеюсь, Босх, ты тоже станешь мне другом.

– Я согласен с тобой дружить в свободное от основной работы время. Но оставим это. Давай лучше взглянем на то, что ты накопала.

Она положила на стол папку из коричневого манильского картона, но официант – пожилой лысый человек с нафабренными усами – подошел к их столику прежде, чем она успела ее открыть. Кейша заказала сандвич с салатом и яйцом. Босх же попросил принести ему гамбургер и порцию жареной картошки. Молодая женщина нахмурилась, и Босх догадался, по какой причине.

– Ты что, вегетарианка?

– Точно.

– Извини. В следующий раз ресторан будешь выбирать сама.

– Заметано.

Когда она открывала папку, он заметил у нее на левом запястье несколько браслетов, сплетенных из окрашенных в яркие цвета суровых ниток. В папке находилась фотокопия небольшой газетной статьи. Судя по размерам, это была одна из тех заметок, какие обычно помещают в конце номера. Кейша вынула из папки копию статьи и передала ему.

– Думаю, это тот самый Джонни Фокс, который тебе требуется. Возраст совпадает, но в этой статейке его описывают совсем иначе. Ведь ты, помнится, назвал его белым подонком и отбросом общества.

Босх пробежал глазами начало заметки. Она датировалась 30 сентября 1962 года.

«РАБОТНИК ИЗБИРАТЕЛЬНОГО ШТАБА СТАЛ ЖЕРТВОЙ НАЕЗДА

Монти Ким, штатный корреспондент «Таймс»

Согласно рапорту полицейского управления Лос-Анджелеса, в субботу в Голливуде мчавшаяся на большой скорости машина сбила насмерть 29-летнего работника избирательного штаба кандидата на пост окружного прокурора.

Жертва была идентифицирована как Джонни Фокс, проживавший на Ивар-стрит в Голливуде. Полиция сообщает, что Фокс занимался распространением агитационной литературы в поддержку кандидатуры Арно Конклина на пересечении Голливудского бульвара и Ла-Брю-авеню, где его и сбила машина, когда он переходил улицу.

Фокс пересекал одну из южных аллей у Ла-Брю-авеню около двух часов дня, когда на него наехала машина. Полиция заявляет, что Фокс скорее всего погиб от удара на месте, после чего машина протащила его тело еще несколько ярдов.

Полиция утверждает, что машина, сбившая Фокса, после удара на мгновение замедлила ход, но потом снова увеличила скорость и скрылась из виду. Пока что указанная машина не обнаружена, свидетели же не смогли дать ее удовлетворительного описания, не назвав ни марки, ни года выпуска. Полиция уверяет, что расследование этого инцидента будет продолжено.

Менеджер избирательной кампании Конклина Гордон Миттель сказал, что Фокс подключился к работе избирательного штаба всего неделю назад.

Конклин, которого представители прессы нашли в офисе окружного прокурора, где он возглавляет специальную комиссию по расследованию, созданную по инициативе ушедшего в отставку окружного прокурора Джона Чарлза Стока, сообщил, что лично познакомиться с Фоксом еще не успел, но тем не менее скорбит о смерти этого человека, работавшего в его избирательном штабе. От дальнейших комментариев по поводу этого происшествия кандидат воздержался».

Закончив чтение, Босх некоторое время рассматривал заметку.

– Этот парень, Монти Ким, у вас еще работает?

– Ты шутишь? Это же было тысячу лет назад. В те времена новостями занимались сплошь белые парни в белых рубашках и галстуках.

Босх взглянул на собственные рубашку и галстук и со значением посмотрел на репортершу.

– Извини, – быстро сказала она. – В любом случае я не знаю, где теперь Монти Ким. И про Конклина ничего не знаю. Это, видишь ли, было до меня, в другую эпоху. А он выиграл тогда выборы?

– Выиграл. Помнится, он отработал в этой должности два срока, а потом вроде как стал генеральным прокурором или еще кем-то. Я точно не знаю, потому что меня тогда здесь не было.

– По-моему, ты сказал, что прожил здесь всю свою жизнь.

– Уезжал ненадолго.

– Во Вьетнам, да?

– Совершенно верно.

– Да, там побывали многие парни твоего возраста. Вероятно, то еще было путешествие. Вы по этой причине все потом копами заделались? Чтобы можно было по-прежнему носить при себе оружие?

– Вроде того.

– Как бы то ни было, но если Конклин еще жив, то, несомненно, превратился в старую развалину. Но Миттель здесь, в городе. Да ты и сам это знаешь. Очень может быть, что сейчас он сидит в одном из этих закутков и обедает за счет мэра.

Она улыбнулась, но Босх ее шутку проигнорировал.

– Да, он стал большим человеком. Что, интересно, о нем рассказывают?

– О Миттеле? Ну, не знаю... Много всего. Говорят, у него крупная адвокатская контора в нижней части города и он водит дружбу с губернаторами, сенаторами и другими могущественными людьми. Последнее, что я о нем слышала, – будто он собирается финансировать политический проект Роберта Шеперда.

– Роберта Шеперда? Ты имеешь в виду того компьютерного парня?

– Я бы скорее назвала его компьютерным магнатом. Да ты что – газет не читаешь? Шеперд хочет баллотироваться, но тратить на это свои собственные деньги ему не улыбается. Миттель же занимается сбором средств для создания фонда, который будет финансировать его пробную кампанию.

– Куда же он хочет баллотироваться?

– Господи, Босх! Положим, газет ты не читаешь, но телевизор-то наверняка смотришь?

– В последнее время я был очень занят. Так куда он все-таки хочет баллотироваться?

– Ну, насколько я понимаю, как всякий эго-маньяк, он собирается баллотироваться в президенты. Но в данный момент положил глаз на сенат. Шеперд хочет стать кандидатом от третьей партии. Республиканцы для него, видите ли, слишком «правые», а демократы – слишком «левые». А вот он, Шеперд, стоит точно посередине. И насколько я понимаю, если кто-нибудь и в состоянии собрать для него деньги, чтобы он мог исполнить танец кандидата от третьей партии, – так это Миттель.

– Итак, Миттель хочет создавать президентов.

– Типа того. Но какого черта ты меня о нем выспрашиваешь? Я – уголовный репортер, ты – полицейский. Какое отношение к нам может иметь упоминающийся в этой заметке Гордон Миттель?

Она ткнула пальцем в фотокопию статьи, которую все еще держал в руках Босх, и тот понял, что, возможно, задал слишком много вопросов.

– Просто пытаюсь понять, что к чему, – уклончиво ответил он. – Как ты совершенно справедливо заметила, газет я не читаю.

– Тебе и не надо читать никаких газет, кроме «Таймс», – засмеялась она. – Если я застану тебя за чтением «Дейли ньюс» или, того хуже, за беседой с каким-нибудь репортером из этой паршивой газетенки, то не знаю, что с тобой сделаю.

– Обольешь меня презрением, да?

– Непременно...

Он почувствовал, что ему удалось отвлечь ее от подозрений. Помахав у нее перед носом фотокопией, он спросил:

– Продолжения не последовало? Полиция так никого и не поймала?

– Полагаю, что нет. Иначе обязательно появилась бы новая статья.

– Я могу оставить это себе?

– Разумеется.

– А как насчет того, чтобы еще разок прогуляться в «морг»?

– Но зачем?

– Поискать статьи о Конклине.

– Можешь не сомневаться, там будут сотни статей. Ты же сам говорил, что Конклин отработал два срока в качестве окружного прокурора.

– Мне нужны только статьи, опубликованные до его избрания. Ну а если у тебя найдется время, поищи что-нибудь и на Миттеля.

– А не слишком ли много ты просишь? Если мой редактор узнает, что я делаю подборку статей для копа, у меня могут быть неприятности.

Она надулась и картинно свела на переносице брови, но Босх и это проигнорировал. Он знал, к чему она клонит.

– Может, скажешь, зачем тебе все это надо, Босх?

Он продолжал хранить молчание.

– Похоже, не скажешь. Ладно, тогда послушай, что скажу тебе я. Сегодня мне необходимо взять два интервью. Так что на месте меня не будет. Единственное, что я могу сделать, – это попросить практиканта подобрать соответствующие материалы и оставить их для тебя у охранника в холле издательства. Копии статей будут лежать в закрытом конверте, так что никто не узнает, что там находится. Такой вариант тебя устраивает?

Он согласно кивнул. Ему приходилось бывать на Таймс-сквер. Он заходил туда несколько раз, чтобы встретиться с репортерами. Редакционно-издательский комплекс протянулся на целый квартал и имел два холла. В центральном, у главного входа, был установлен огромный глобус, который вращался день и ночь, как бы давая понять посетителям, что новые события в мире происходят постоянно.

– А неприятностей у тебя не будет, если ты оставишь конверт на мое имя? Ты же сказала, что за слишком тесное сотрудничество с полицейским редактор может устроить тебе головомойку. Как я понимаю, такого рода отношения противоречат существующим у вас в редакции правилам.

Она улыбнулась, заметив прозвучавший в его словах сарказм.

– Не беспокойся. Если редактор или кто-нибудь еще спросят меня о содержимом конверта, я скажу, что это инвестиции в будущее. И ты, Босх, тоже помни об этом. Дружба – это улица с двусторонним движением.

– Не беспокойся. Я об этом никогда не забываю. – Он наклонился к ней через стол, чтобы лучше видеть ее лицо. – Хочу, чтобы ты кое-что запомнила. Я не рассказываю тебе, для чего мне нужны эти статьи, потому что сам еще не до конца это понимаю. Если вообще когда-нибудь пойму. Так что ты чрезмерного любопытства по этому поводу не проявляй. И не вздумай наводить справки. Если вмешаешься, можешь испортить все дело. Хуже того, можешь основательно навредить и мне, и себе. Улавливаешь?

– Улавливаю.

У их столика появился официант с нафабренными усами и начал расставлять тарелки.

* * *

– Сегодня вы приехали пораньше. Следует ли мне надеяться, что вам хотелось побыстрее здесь оказаться?

– Сомневаюсь. Просто я обедал с другом в ресторанчике в нижней части города и сразу после этого отправился к вам.

– Хорошо уже то, что вы выбрались из дома, чтобы встретиться с товарищем. Полагаю, это положительный признак.

Кармен Хинойос сидела за столом прямо, положив сцепленные пальцы на свой служебный блокнот, словно опасаясь, что малейшее ее движение может нарушить плавное течение диалога.

– Что у вас с рукой?

Босх с преувеличенным вниманием оглядел свои забинтованные пальцы.

– Случайно ударил молотком. Делал кое-какую работу по дому.

– Мне очень жаль. Надеюсь, ничего страшного?

– Жить буду.

– По какой причине вы сегодня приоделись? Надеюсь, вы не чувствовали себя обязанным сделать это в связи с нашими сеансами?

– Нет. Я, знаете ли... Короче говоря, у меня такая привычка. Даже если не иду в свой отдел, все равно одеваюсь как для работы.

– Понятно...

Потом доктор Хинойос предложила Босху выпить кофе, а когда он отказался, перешла к вопросам по существу.

– Скажите, о чем бы вы хотели поговорить сегодня?

– Мне все равно. Сейчас вы мой босс.

– Мне бы не хотелось, чтобы вы рассматривали наши взаимоотношения таким образом. Я не ваш босс, детектив Босх. Я просто человек, который должен помочь вам выговориться. То есть облечь в словесную форму и избыть все то, что вас тяготит.

Босх молчал. Не знал, о чем говорить и с чего начать. Прежде чем перехватить инициативу, доктор Хинойос некоторое время легонько постукивала карандашом по желтой обложке своего блокнота.

– Ничего не приходит в голову, да?

– Совершенно верно. Ничего.

– Почему бы нам в таком случае не поговорить о вашем вчерашнем дне? Когда я вам позвонила, чтобы напомнить о сегодняшнем сеансе, вы определенно были чем-то опечалены. Уж не тогда ли вы ушибли руку?

– Нет, это произошло позже.

Босх опять замолчал, но доктор Хинойос его не торопила, и он решил ей немного подыграть. Ему понравилась ее новая манера вести беседу. Она перестала на него давить, и теперь он, пожалуй, мог поверить, что ее миссия заключается в том, чтобы ему помочь.

– Незадолго до вашего звонка я узнал, что моему напарнику навязали нового партнера. Иначе говоря, меня уже списали со счетов, заменили другим человеком.

– И как вы себя после этого почувствовали?

– Вы слышали мой голос и наверняка догадались, что я был вне себя. Как и любой бы на моем месте. Через некоторое время я позвонил своему напарнику, и он разговаривал со мной пренебрежительно – как с человеком, который стал ему не нужен. А между тем я многому научил этого парня и...

– И что же?

– Ну, не знаю что... Похоже, я испытал сильную душевную боль.

– Понятно.

– Сомневаюсь, что вы меня поняли. Чтобы меня понять, вам следовало бы оказаться в моей шкуре.

– Справедливо. Но я по крайней мере могу вам посочувствовать. Но оставим это. Позвольте задать вам один вопрос. Вы разве не ожидали, что вашему напарнику дадут другого партнера? Если мне не изменяет память, правила управления требуют, чтобы детективы работали в паре. Вы же находитесь в административном отпуске, который может продлиться неопределенно долго. Разве не очевидно, что ваш напарник должен был получить другого партнера, не важно, постоянного или временного?

– Положим, что так.

– Скажите, работать в паре безопаснее?

– Несомненно.

– Вы это знаете на собственном опыте? Вы и вправду чувствовали себя в большей безопасности, когда работали вместе с напарником?

– Да. Работая в паре, я чувствовал себя в большей безопасности.

– Значит, то, что произошло, можно с полным основанием назвать неизбежным, полезным и неоспоримым. Тем не менее это вывело вас из себя.

– Я разозлился на него не из-за напарника. Мне не понравилась небрежная манера, в какой он мне об этом сообщил, и то, как он со мной разговаривал, когда я ему позвонил. Я почувствовал себя ухажером, которому дали отставку... Я попросил его оказать мне услугу, а он...

– А он?

– Он... хм... заколебался. Партнеры так не поступают. По крайней мере по отношению друг к другу. Считается, что они должны поддерживать друг друга при любых обстоятельствах. Полагаю, в такого рода партнерстве есть нечто от супружества. Впрочем, мне трудно об этом судить, поскольку я никогда не был женат.

Она открыла свой служебный блокнот и стала что-то записывать. Босх же задался вопросом, что такого важного он сказал, чтобы ее на это подвигнуть.

– Мне представляется, – заговорила она, продолжая писать, – что у вас низкий порог психологической толерантности. Иначе говоря, вы плохо переносите разочарования и удары судьбы.

Это заявление разозлило его до крайности, но он знал, что если вспылит, то лишь подтвердит ее слова. Потом он подумал, что, возможно, она использовала этот прием, чтобы вызвать подобную реакцию с его стороны, и мысленно призвал себя к порядку.

– А разве это не присуще подавляющему большинству людей? – спросил он нарочито спокойно.

– До определенной степени. Когда я просматривала ваш послужной список, то обнаружила, что вы находились во Вьетнаме в составе действующей армии. Скажите, вы участвовали в сражениях?

– Участвовал ли я в сражениях? Да, участвовал. Много раз. Я, можно сказать, бывал в самой их гуще. И по краям, и даже над ними. Почему, интересно знать, люди всегда спрашивают, участвовал ли ты в сражениях? Такое впечатление, что речь идет о бейсбольном матче и мы ездили во Вьетнам не воевать, а играть в бейсбол...

Она молчала, держа над страницей ручку, но ничего не записывая. Со стороны можно было подумать, что она просто выжидает, когда, образно говоря, паруса его гнева наполнятся ветром. Он скоро это понял и махнул рукой, как бы давая ей понять, что сожалеет, что все это пустяки, произошло помимо его воли и можно продолжать сеанс.

– Извините, – пробормотал он чуть позже, чтобы как-то озвучить этот жест.

Она не ответила и продолжала молча на него смотреть, от чего Босх почувствовал себя не в своей тарелке. Тогда он отвел от нее глаза и стал рассматривать стоявшие вдоль стены книжные стеллажи, заставленные тяжелыми, переплетенными в кожу трудами по психиатрии и психологии.

– Прошу прощения за то, что вторглась в столь болезненно-чувствительную область, – наконец произнесла она. – Причина этого...

– Но разве все то, о чем мы с вами здесь говорим, не является вторжением в эту самую область? Однако вам выдали на это лицензию, и я ничего не могу поделать.

– В таком случае вам остается одно: принять это, – жестко сказала она. – Мы ведь уже обсуждали это в прошлый раз. Чтобы помочь вам, мы должны о вас разговаривать. Так что смиритесь с этим, и тогда нам, возможно, удастся продвинуться дальше. Итак, как я уже сказала, вернее, собиралась сказать, я затронула тему войны во Вьетнаме по той причине, что мне необходимо узнать, знакомы ли вы с таким понятием, как посттравматический синдром? Скажите, детектив, вы когда-нибудь о таком слышали?

Босх снова перевел на нее взгляд. Он догадывался, к чему она клонит.

– Разумеется, слышал.

– Очень хорошо. Хочу в этой связи кое-что уточнить. Раньше этот синдром ассоциировался прежде всего с солдатом, вернувшимся с войны. Но эту проблему нельзя жестко увязывать только с военным и послевоенным временем. Подобный синдром может возникнуть в результате любой другой стрессовой ситуации. Любой. И заявляю вам со всей ответственностью, что вы являетесь ходячим примером такого рода психического отклонения.

– Господи... – протянул Босх, покачав головой. Он крутанулся на стуле, чтобы не видеть доктора Хинойос и ее стеллажей, заставленных книгами, и устремил взгляд на четырехугольник неба в окне. На небосводе не было ни облачка. – Вы, люди, сидящие в этих офисах... да что вы понимаете! Вы и представить себе не можете...

Он не закончил фразу и снова сокрушенно покачал головой. Потом протянул руку к вороту и ослабил узел галстука, словно ему не хватало воздуха.

– Выслушайте меня, детектив, ладно? И взгляните на факты непредвзято. Какая деятельность сопряжена с большим количеством стрессов, нежели работа полицейского офицера? Теперь к стрессам, присущим этой деятельности в целом, прибавьте стрессы, характерные для этого города, то есть напрямую связанные с массовыми беспорядками, пожарами, наводнениями и землетрясениями. Да в этом городе любой офицер полиции может написать трактат о том, что такое стресс и как с ним бороться. Если, конечно, он с ним борется.

– Вы забыли про пчел-убийц.

– Я с вами не шучу.

– Я тоже. Это было в разделе новостей.

– Кто находится в центре всех преступлений и бедствий, происходящих в этом городе? Офицер полиции. То есть человек, который должен реагировать на призывы о помощи. Который не может отсиживаться дома и ждать, когда все закончится. Теперь перейдем от обобщающего, так сказать, образа к индивидуумам. К вам, детектив. Вы находились на переднем крае борьбы за жизни людей во время всех кризисов, когда-либо обрушивавшихся на этот город. Кроме того, вам надо было выполнять свою основную работу. То есть раскрывать убийства. Эта работа сопряжена со стрессами более, чем какая-либо другая в полицейском управлении Лос-Анджелеса. Скажите, сколько дел об убийстве вы расследовали за последние три года?

– Послушайте, я не ищу смягчающих обстоятельств. Я уже говорил вам, что делал то, что делал, потому что мне так хотелось. Это не имеет ничего общего с массовыми беспорядками или...

– Скажите, сколько мертвых тел вы видели за последнее время? Просто ответьте на мой вопрос – и все. Итак, сколько трупов вы видели? Скольким вдовам принесли известие о смерти их мужей? Скольким матерям говорили о том, что их дети умерли?

Босх опустил голову и потер лицо ладонями. В этот момент ему хотелось только одного: поскорее от нее спрятаться, укрыться от всех этих вопросов.

– Их было много, – выдавил он наконец и с шумом втянул в себя воздух. – Очень много.

– Спасибо, что ответили. Поймите, я вовсе не стремлюсь загнать вас в угол. Мой краткий обзор социологической, культурной и геологической ситуации в этом городе и риторический вопрос, который я вам задала, направлены к одной цели: продемонстрировать вам тот неоспоримый факт, что вы в этой жизни перенесли куда больше испытаний, нежели так называемый среднестатистический американец. А ведь я, заметьте, еще не упомянула о вашем, так сказать, вьетнамском багаже и о недавнем разрыве романтических отношений, которые, без сомнения, также оставили шрамы в вашем сердце. Но какими бы ни были причины стресса, его симптомы налицо. Ваша несдержанность, неспособность сублимировать фрустрацию, нападение на старшего по званию, наконец. Что это, по-вашему, если не очевиднейшие признаки психической нестабильности?

Она выдержала паузу, но Босх промолчал. Он не мог отделаться от ощущения, что она еще не закончила. Так оно и было.

– Есть и другие признаки, – сказала она. – К примеру, ваше нежелание покинуть непригодный для жизни дом можно трактовать как стремление отрицать окружающую вас реальность. Наличествуют и физические симптомы. Вы в последнее время на себя в зеркало смотрели? Как говорится, краше в гроб кладут. Не надо задавать никаких вопросов, чтобы понять, что вы слишком много пьете. А ваша рука? Вы не молотком себя случайно ударили по пальцам. Вы заснули с сигаретой в руке. Уверена, у вас ожог, и готова держать пари на свою выданную государством лицензию, что не ошиблась.

Она открыла дверцу своего письменного стола и достала из него две пластиковые чашки и бутылку минеральной воды. Наполнив чашки, она пододвинула одну из них по полированной поверхности стола к Босху. Это было предложение мира. Он молча следил за ее действиями и чувствовал себя ужасно: опустошенным, сломленным. Но несмотря на это, отметил, с какой ловкостью она вскрыла всю его подноготную. Глотнув воды, она продолжила:

– Все эти симптомы безошибочно указывают на посттравматический стресс-синдром. Тут, однако, есть одна проблема. Слово «пост» при подобном диагнозе указывает на то, что время стресса миновало. Но это, что называется, не наш случай. Такое возможно где угодно, но только не в Лос-Анджелесе. И не при вашей, детектив, работе. Вы, Гарри, вечно варитесь в автоклаве под избыточным давлением. Вам просто необходимо прийти в себя и отдышаться. Для этого, кстати сказать, вас и отправили в отпуск. Чтобы вы вновь обрели необходимые для жизни ориентиры. Иными словами, вам предоставили возможность зализать старые раны и оправиться от пережитого. Так что не проклинайте это время, но используйте его с толком. Это самый лучший совет, какой я только могу вам дать. Итак, держитесь за эти дни обеими руками и воспользуйтесь ими во благо. Чтобы обрести силы для дальнейшей жизни.

Босх с шумом выпустил из легких воздух и поднял забинтованную руку.

– Можете оставить вашу лицензию при себе, доктор.

– Благодарю вас.

С минуту они оба молчали, переводя дух. Потом она снова заговорила, но уже более спокойно:

– Вы также должны понимать, что отнюдь не одиноки со своим диагнозом. Так что особенно смущаться тут нечего. За последние три года число такого рода стрессов среди офицеров полиции Лос-Анджелеса значительно возросло. Поведенческая научная секция при ПУЛА даже поставила вопрос в городском совете об увеличении числа полицейских психологов. Нагрузки штатных психологов в этом офисе увеличились на порядок. Если в девяностом году мы провели тысячу восемьсот сеансов, то в прошлом году их число возросло вдвое. В нашей среде даже бытует такой термин, как «стресс-эпидемия». И вы, Гарри, стали ее очередной жертвой.

Босх усмехнулся и покачал головой, продолжая лелеять в душе остатки столь привычного ему скептицизма.

– «Стресс-эпидемия», говорите? Звучит прямо как название какого-нибудь фантастического боевика, верно?

Она не ответила.

– Если я правильно вас понял, мне не приходится рассчитывать на возвращение в убойный отдел?

– Ничего подобного я не говорила. Я лишь отметила, что нам с вами предстоит много работать.

– За последнее время я и впрямь здорово выдохся. Надеюсь, вы не станете возражать, если я обращусь к вам за помощью, когда мне потребуется выколотить показания из какого-нибудь подонка?

– Хорошо уже то, что вы сейчас, пусть и в гротескной форме, обратились ко мне за помощью. Значит, вы допускаете возможность нашего сотрудничества, а это уже большой шаг вперед.

– Что, по-вашему, я должен делать?

– Вы должны хотеть сюда прийти. Это самое главное. Не воспринимайте эти визиты как наказание. Мне нужно, чтобы вы работали со мной, а не против меня. Вы должны разговаривать со мной обо всем, даже о пустяках. Говорите мне все, что вам приходит в голову, не отмалчивайтесь и не пытайтесь что-либо утаить. И еще одно. Я не требую от вас совершенно бросить пить, но урезать свою обычную порцию спиртного вам все-таки придется. У вас должна быть ясная голова, понимаете? Как вы, наверное, знаете, алкоголь еще долго воздействует на индивидуума, после того как он его принял.

– Я постараюсь. Попытаюсь сделать то, о чем вы говорите.

– Это все, что мне нужно. А поскольку вы вдруг обрели желание со мной сотрудничать, хочу сделать вам одно предложение. По ряду причин я отменила сеанс с другим пациентом, назначенный на завтра в три часа дня. Могли бы вы приехать ко мне в это время?

Босх заколебался.

– Мне казалось, что мы обо всем договорились, и этот дополнительный сеанс наверняка пошел бы вам на пользу. Помните: чем скорее мы разберем ваш случай, тем раньше вы вернетесь к своей работе. Ну, как вы на это смотрите?

– В три часа, вы сказали?

– Совершенно верно.

– Хорошо, я у вас буду.

– Отлично. Но вернемся к нашему диалогу. Может, на этот раз вы начнете? Неужели вам нечего мне сказать? Повторяю, вы можете говорить все, что приходит в голову.

Он потянулся за чашкой с водой. Она наблюдала, как он пил, а потом ставил чашку на стол.

– Значит, я могу сказать все, что угодно?

– Все, что угодно. О том, что случилось в вашей жизни или пришло вам в голову и представляет для вас хотя бы некоторый интерес.

Он долго, с минуту, думал, что бы такое сказать.

– Вчера вечером я видел койота. Недалеко от своего дома. Честно говоря, я был тогда основательно... хм... подшофе, но видел его. Это точно.

– А почему этот койот для вас так важен?

Он попытался найти ответ.

– Ну, не знаю почему... Возможно, по той причине, что в городской черте их осталось не так уж много, а там, где я живу, тем более. Поэтому всякий раз, когда я их вижу, у меня возникает чувство, что это последний городской койот. Вы понимаете? Последний койот... И если бы это оказалось правдой, то есть если бы я и впрямь увидел последнего койота, это всерьез меня опечалило бы.

Она согласно кивнула, словно, сказавши это, он набрал пару очков в некой игре, правил которой не знал.

– В каньоне позади моего дома жил один койот. Я давно его не видел и уже решил...

– Почему вы думаете, что это был он? И о вчерашнем койоте вы тоже говорили как об особи мужского пола. Откуда такая уверенность?

– Я ни в чем не уверен. Просто думал о нем в мужском роде – и все.

– О'кей. Продолжайте.

– Ну так вот... Он – или она? – жил в овраге позади моего дома, и я иногда его видел. Но после землетрясения он вдруг исчез, и я не знаю, что с ним случилось. И вот вчера я опять увидел койота. Поднимался туман, преломляя свет фонарей, и все предметы вокруг приобрели странный голубоватый оттенок... И мне показалось, что у койота голубая шкура. А еще мне показалось, что он голоден. Знаете, у него был такой вид... несчастный и угрожающий одновременно. Вы меня понимаете?

– Понимаю.

– Короче говоря, вернувшись домой, я лег в постель и продолжал о нем думать. Тогда и пальцы себе обжег. Заснул с сигаретой в руке. Но до того как проснуться от боли, я видел сон. То есть мне кажется, что это был сон. А возможно, просто образы минувшего дня, поскольку я не то чтобы спал, но скорее находился на грани между сном и явью. Как бы то ни было, я снова увидел койота. Мы с ним будто куда-то бежали по дну каньона или среди гор... Не могу сказать точно. – Он поднял забинтованную руку. – А потом я почувствовал боль от ожога и очнулся.

Она молча кивнула.

– Ну, что вы обо всем этом думаете? – спросил он.

– Вообще-то мне не часто приходилось толковать сновидения. Если честно, не вижу в них особого смысла. А вот то, что вы вообще захотели мне об этом рассказать, очень ценно. И свидетельствует о коренных изменениях в вашем подходе к этим сеансам. Что же касается вашего сновидения как такового, то ясно как день, что вы идентифицируете себя с койотом. Возможно, вы считаете, что таких полицейских, как вы, осталось не много, и чувствуете в этой связи угрозу своему существованию или вашей миссии. Конечно, полной ясности по этому вопросу у меня нет, но вслушайтесь в собственные слова. Вы сказали, что у койота был одновременно несчастный и угрожающий вид. Как вы считаете, подходит это определение и вам тоже?

Прежде чем ответить, он сделал большой глоток минеральной воды.

– Я редко чувствовал себя счастливым, и мне не раз доводилось испытывать печаль, но я, как ни странно, находил в ней покой и отдохновение.

Некоторое время она молчала, размышляя над словами Босха, потом посмотрела на часы.

– У нас осталось не так уж много времени. Хотите поговорить о чем-нибудь еще? О том, например, что так или иначе связано с вашим случаем?

Он некоторое время обдумывал этот вопрос, потом потянулся за сигаретой.

– Сколько времени у меня осталось?

– Столько, сколько вам понадобится. Не беспокойтесь об этом. Я никуда не тороплюсь.

– В прошлый раз вы говорили о моей миссии. Сказали, чтобы я подумал об этом. И снова упомянули о ней минуту назад.

– И что же?

Он заколебался.

– То, что я здесь скажу, защищено медицинской тайной, не так ли?

Она удивленно выгнула бровь.

– Я не собираюсь говорить о чем-либо недозволенном, доктор. Просто хочу удостовериться, что мои слова не выйдут за пределы этого кабинета, понимаете? К примеру, мне бы не хотелось, чтобы об этом узнал Ирвинг.

– Никто об этом не узнает. Ни Ирвинг, ни какой-либо другой человек. Все, что вы мне здесь скажете, здесь же и останется. Ирвингу я даю только конкретные рекомендации относительно желательности или нежелательности возвращения на работу того или иного офицера. Не более того.

Он кивнул, опять было заколебался, но отбросил сомнения и решился ей все рассказать.

– Итак, в прошлый раз вы сначала говорили о моей миссии, потом о своей миссии – ну и так далее. Я же, вернувшись домой, подумал, что у меня в течение многих лет все-таки была миссия. Просто я об этом не знал, вернее, не признавал этого. Я вроде как не отдавал себе в этом отчета... Ну, не знаю, как это объяснить... Суть в том, что я постоянно гнал от себя эти мысли. И так продолжалось много лет. Впрочем, я упомянул об этом только для того, чтобы сказать, что сейчас готов эту миссию выполнить.

– Что-то я не слишком хорошо вас понимаю. Вам, Гарри, необходимо четко и ясно рассказать мне обо всем, что вас гложет.

Он опустил голову и посмотрел на серый ковер у себя под ногами. А потом, так и не подняв головы, заговорил, словно обращался к ковру. Он не знал, как рассказать об этом доктору Хинойос, смотря ей прямо в лицо.

– Я сирота... Отца не знал, а мою мать убили в Голливуде, когда я был еще ребенком. Тогда никого... я хочу сказать, никаких арестов в связи с этим преступлением произведено не было.

– Так вы, значит, ищете ее убийцу, верно?

Он поднял голову, посмотрел на Хинойос и кивнул:

– Именно в этом и заключается моя миссия в настоящее время.

Она не была шокирована услышанным, и это, признаться, его удивило. Казалось, она с самого начала знала, о чем он собирался ей поведать.

– Расскажите мне об этом, Гарри.

* * *

Босх расположился у себя в гостиной, выложив на стол свой рабочий блокнот и копии газетных вырезок, подборку которых по поручению Кейши Рассел сделал для него в газетном «морге» практикант отдела криминальной хроники «Таймс». Копии газетных статей были сложены в две стопочки. Одна содержала информацию по Конклину, а другая – по Миттелю. На столе также стояла бутылка пива «Генри», которое Босх весь вечер цедил по глотку, словно микстуру от кашля. Одна бутылка пива – это все, что он в тот вечер себе позволил. Пепельница, однако, была переполнена, и над столом стлался голубоватый табачный дым. Дымил он без остановки, поскольку доктор Хинойос о вреде курения на сей раз упомянуть позабыла.

Зато о его миссии она много чего сказала. Например, что он должен отложить свое импровизированное расследование до тех пор, пока не будет полностью к нему готов в эмоционально-моральном плане. Он, в свою очередь, возразил ей, что уже сильно увяз в этом деле и отложить или приостановить расследование не может. О последних словах доктора Хинойос он думал все время, пока ехал домой.

«Обдумайте все еще раз и убедитесь, что хотите именно этого, – сказала она. – Подсознательно или нет, но вы, возможно, шли к этому всю свою жизнь. Очень может быть, что именно по этой причине вы стали тем, кем стали. То есть полицейским, расследующим убийства. Расследовав убийство своей матери, вы можете прийти к выводу, что дальнейшее пребывание в рядах полиции лишено для вас всякого смысла. Но в этом случае может утратить смысл и само ваше существование. Вы должны ясно представлять себе все последствия и быть к ним готовым. В противном случае вам лучше свернуть расследование».

Босх обдумал слова доктора Хинойос и пришел к выводу, что она абсолютно права. То, что произошло с его матерью, во многом определило его дальнейшую судьбу. Со дня ее смерти в темных глубинах его подсознания поселилась еще не до конца сформировавшаяся мысль о возмездии. Казалось, он носил это в себе всегда – некий данный самому себе обет найти убийцу и отомстить ему. Об этом никогда не говорилось вслух и даже думалось как-то вскользь, без концентрации на предмете. Тем не менее казалось, что это предписано кем-то свыше и когда-нибудь обязательно совершится.

Постепенно его сознание оттеснило образ доктора Хинойос на задний план и стало выхватывать из памяти размытые временем, неясные иероглифы прошлого. Ему вдруг представилось, будто бы он, Босх, находится глубоко под водой и, подняв голову, широко открытыми глазами смотрит на освещенную поверхность бассейна. Неожиданно на краю освещенного пространства возникает темный расплывчатый силуэт какого-то человека. Босх с силой отталкивается ногами от дна и плывет из глубины к стоящему на краю бассейна человеку.

Босх протянул руку, взял со стола бутылку с остатками пива и одним глотком прикончил ее содержимое. Помотав головой, он попробовал сосредоточиться на лежавших перед ним газетных статьях.

Признаться, поначалу его несколько удивило обилие публикаций, связанных с Арно Конклином в то время, когда он только еще готовился занять место окружного прокурора. Однако, когда он начал просматривать эти статьи, выяснилось, что в основном они были посвящены тем или иным процессам, на которых Конклин выступал в качестве представителя обвинения. Было очевидно, что звезда будущего окружного прокурора взошла в результате как его профессиональной деятельности, так и публичных выступлений, которые становились общеизвестными благодаря прессе.

Статьи были разложены в хронологическом порядке, и первая из них освещала успех обвинения на процессе 1953 года по делу некоей молодой женщины, отравившей своих родителей и спрятавшей их тела в гараже. Месяцем позже трупы обнаружила полиция, приехавшая в этот дом по настоятельному требованию соседей, жаловавшихся на дурной запах. Пространные выдержки из выступлений Конклина приводились в нескольких статьях, посвященных этому делу. В одной из них Конклин характеризовался как «наш великолепный заместитель окружного прокурора». Защита утверждала, что обвиняемая по причине душевной болезни не могла отвечать за свои поступки. Но тогдашнее общество, судя по количеству статей, опубликованных на эту тему, было чрезвычайно озабочено и напугано этим трагическим происшествием, поэтому присяжные совещались всего полчаса и вынесли обвиняемой смертный приговор. В результате Конклин заработал репутацию борца за справедливость и защитника граждан. В одном из газетных номеров была опубликована его фотография, сделанная сразу после вынесения присяжными вердикта. Данное ранее в газете описание подходило ему как нельзя лучше. Он и впрямь был великолепен: аккуратно подстрижен, чисто выбрит и одет в новый, с иголочки, костюм-тройку. Кроме того, он был строен, высок и обладал резкими, но правильными и приятными чертами. Такие лица относят к стопроцентно американскому типу, и многие киноактеры, приводя свою внешность в соответствие с данным стандартом, платят огромные деньги пластическим хирургам. Так что Арно с полным на то основанием мог считаться звездой, пусть даже и в масштабах окружной прокуратуры.

Потом шли статьи о других процессах, связанных с делами об убийстве. Все их Конклин выиграл. Что интересно, он всегда требовал смертного приговора, и присяжные всякий раз с ним соглашались. Просматривая эти статьи, Босх мимоходом отметил, что в конце пятидесятых Конклин поднялся до должности старшего заместителя окружного прокурора, а в пятьдесят девятом стал его помощником, что считалось одной из самых ответственных должностей в этом офисе. Столь быстрое продвижение по служебной лестнице иначе, как взлетом, не назовешь.

Далее следовал отчет о пресс-конференции, на которой окружной прокурор Чарлз Сток объявил о назначении Конклина главой специальной комиссии, которая должна была заниматься исследованием социальных язв и расследованием преступлений антиобщественного характера, способных подорвать нравственные устои человеческого сообщества, обитающего в округе Лос-Анджелес.

«Я всегда обращался к Арно Конклину, когда нам предстояло разрешить трудную проблему, – сказал окружной прокурор. – И я обращаюсь к нему и на этот раз. Люди округа Лос-Анджелес хотят жить в здоровом обществе, и они, клянусь Богом, его получат. В этой связи я настоятельно рекомендую тем субъектам, которым мы отныне объявляем войну, покинуть эти края. Округ Сан-Франциско вас примет, округ Сан-Диего – тоже, но округ Лос-Анджелес от вас отказывается!»

В течение последующих двух лет в газете «Таймс» под набранными крупным шрифтом заголовками были опубликованы несколько сенсационных статей. Они рассказывали о разгроме силами правопорядка тайных игорных домов, притонов наркоманов, публичных домов и сети уличной проституции. Конклин работал с особой оперативной группой, состоявшей из сорока полицейских, «одолженных» в различных подразделениях ПУЛА. Главным объектом нападок «коммандос Конклина», как газетчики окрестили особую группу, стал Голливуд, хотя тяжкая длань закона гнала и давила плохих парней во всем графстве. На пространстве от Лонг-Бич до безводных пустынь все те безнравственные типы, которые делали деньги на человеческих грехах и слабостях, стали искать спасения в бегстве. Так по крайней мере писали в газетных статьях. Босх, однако, не сомневался, что заправилы индустрии порока, за которыми, как принято было считать, охотились «коммандос Конклина», продолжали свою престижную деятельность, а под пресс закона попадали лишь мелкие сошки, которых было легко заменить.

Последняя статья в подборке, посвященной Конклину, датировалась 1 февраля 1962 года. Там говорилось о его намерении баллотироваться на пост окружного прокурора в ходе предстоящей избирательной кампании, а также решимости и впредь бороться с пороками, подрывающими устои общества. Босх отметил, что значительная часть проникновенной речи, с которой Конклин обратился к избирателям со ступеней старого здания суда, основывалась на хорошо известных постулатах полицейской философии, каковые Конклин или его секретарь, писавший для него тексты выступлений, пытались представить как новые и совершенно оригинальные мысли.

«Люди иногда меня спрашивают: «Какого черта ты так суетишься, Арно? Ведь преступления такого рода обычно не связаны с человеческими жертвами. Что плохого, если человек хочет сделать ставку на тотализаторе или переспать с женщиной за деньги? Где здесь, спрашивается, пострадавшая сторона?» Что ж, друзья, я отвечу вам на этот вопрос, скажу, кого следует считать пострадавшей стороной. Итак, пострадавшая сторона – это мы с вами. Общество в целом. Позволяя такого рода деятельности процветать или просто глядя на это сквозь пальцы, мы тем самым ослабляем себя, ослабляем общество.

Я расскажу вам, как смотрю на такие вещи. Так называемые «мелкие преступления» по отдельности подобны разбитому окну в покинутом доме. Небольшая, казалось бы, проблема, верно? Нет, неверно. Если никто не вставит разбитое стекло, в скором времени наши дети будут считать, что всем на это наплевать, а значит, так и надо. И тогда они сами начнут бросать камни в окна и разобьют еще несколько стекол. Потом на этой улице может случайно оказаться грабитель. Он увидит этот дом, подумает, что людям, живущим здесь, нет дела до чужой собственности, и начнет грабить другие дома, пока их владельцы на работе.

Теперь представьте себе, что на этой улице появляется еще один преступник, начинающий угонять припаркованные здесь машины. И так продолжается день за днем. И вот уже жители поглядывают на своих соседей со скрытой враждебностью. Они говорят себе: всем на все наплевать, с какой стати мне беспокоиться? Потом жители перестают подстригать газоны перед домами и уже не велят детям, шатающимся без дела, чтобы те побросали сигареты и шли в школу. Это, мои друзья, называется медленным разложением. И такое происходит в нашей великой стране повсеместно. Разложение проникает в наши ряды незаметно – как сорняки на огороды. Ну так вот: когда я стану окружным прокурором, я буду выдергивать подобные сорняки с корнем».

Статья заканчивалась сообщением о том, что Конклин выбрал одного молодого «смутьяна» из прокурорского офиса в качестве менеджера своей избирательной кампании. Конклин сказал, что Гордон Миттель увольняется из офиса окружного прокурора и сразу после этого начинает на него работать. Босх еще раз прочитал статью и впился взглядом в слова, значение которых ускользнуло от него во время первого чтения. Они находились во втором абзаце.

«Хорошо известный общественности и избалованный вниманием прессы Конклин впервые за свою карьеру будет баллотироваться на столь значительный пост. Этот 35-летний холостяк, проживающий в Хэнкок-парк, сказал, что давно уже планировал принять участие в выборах и в этой связи заручился поддержкой ушедшего в отставку окружного прокурора Джона Чарлза Стока, который также присутствовал на пресс-конференции».

Босх открыл свой блокнот на странице, где были выписаны в столбик имена возможных фигурантов дела об убийстве его матери, и рядом с именем Конклина написал: «Хэнкок-парк». В общем-то эта информация не представляла особой важности, но, с другой стороны, хотя бы в малой степени подтверждала рассказ Кэтрин Регистер. Впрочем, и такой малости было достаточно, чтобы Босх вдохновился. Он почувствовал, что наконец-то добился хоть какого-то результата в своих поисках.

– Чертов лицемер, – пробормотал он себе под нос, обводя кружком имя Конклина. И продолжал чертить круги вокруг его имени, размышляя, что делать дальше.

Итак, Марджери Лоув в последний вечер своей жизни отправилась на вечеринку в Хэнкок-парк. Если верить Кэтрин Регистер, она должна была увидеться там с Конклином. После ее смерти Конклин позвонил детективам, которые расследовали ее убийство, и договорился с ними о встрече. Однако никаких записей об этой встрече не осталось. Босх знал, что этих фактов недостаточно для каких-либо выводов, но уже сами по себе они подтвердили подозрение, зародившееся у него, когда он просматривал папку с материалами дела. Что-то здесь было не так, не вписывалось в определенные рамки. Чем дольше он об этом думал, тем больше укреплялся в мысли, что чуждым, инородным элементом в этой схеме был Конклин.

Сунув руку в карман висевшего на стуле пиджака, он достал свою телефонную книжку, отправился на кухню, где у него стоял аппарат, и набрал домашний номер заместителя окружного прокурора Роджера Гоффа.

Гофф был старинным приятелем Босха, разделявшим его страсть к тенор-саксофону. Они провели много дней в судах, сидя бок о бок во время процессов, и много вечеров в джаз-барах, слушая музыку на высоких табуретах рядом со стойкой. Гофф был опытным прокурорским работником, протрубившим в офисе окружного прокурора почти тридцать лет. Он был свободен от политических пристрастий, просто любил свое дело и никогда от него не уставал, чем и отличался от других работников прокуратуры. На памяти Гоффа в офисе окружного прокурора сменились сотни заместителей прокурора. Он пересидел их всех. Теперь, посещая уголовные суды, он встречался с заместителями прокурора и адвокатами, которые были моложе его на двадцать лет. Но в своем деле Гофф по-прежнему был дока и, что более важно, сохранил прежнюю страсть в голосе, когда, выступая перед присяжными, призывал Божий и людской гнев на головы тех, кто сидел на скамье подсудимых. Извечная тяга к справедливости и упорство в достижении цели сделали его своего рода легендарной личностью в имеющих отношение к юриспруденции кругах. Помимо всего прочего, это был один из немногих прокурорских работников, к которым Босх испытывал безграничное уважение и доверие.

– Роджер? Это Гарри Босх.

– Привет, старый разбойник. Как поживаешь?

– Отлично. Чем занимаешься?

– Смотрю ящик, как все. А ты?

– Ничем. То есть размышляю. Скажи, ты помнишь Глорию Джеффрис?

– Гло... Черт! Конечно, помню! И сейчас попробую выстроить воспоминания в логическом порядке. Ага! Это та самая дамочка, у которой муж попал в автомобильную катастрофу и обездвижел, верно? – Он вспоминал обстоятельства этого дела так, словно читал один из своих служебных блокнотов в желтой обложке. – Она устала о нем заботиться. Поэтому в одно прекрасное утро, когда он лежал в своей постели и спал, села ему на лицо и не вставала, пока муж не перестал дышать. Она считала, что это сойдет за естественную смерть, но один въедливый детектив по имени Гарри Босх сразу заподозрил неладное и нашел свидетельницу, которой Глория все рассказала. Этот решающий довод помог Босху притянуть дамочку к суду, во время которого свидетельница поведала присяжным, что обвиняемая, по ее же словам, прикончив таким образом мужа, испытала первый в своей жизни оргазм с этим человеком. Ну, что ты после этого скажешь о моей памяти?

– Только одно: она у тебя по-прежнему великолепна.

– Но какого черта ты вспомнил об этой бабе?

– А такого, что сейчас она находится в тюрьме и, между прочим, готовится к досрочному освобождению. Я вот все думал, написал ты туда письмо или нет?

– Как, уже готовится? Вот дьявольщина! Когда же это было – три, четыре года назад?

– Почти пять. Я слышал, что через несколько месяцев она предстанет перед комиссией по досрочному освобождению. Я хочу написать в комиссию письмо, но было бы хорошо, получи они соответствующее письмо и от прокурора.

– Не беспокойся. У меня на такой случай заготовлена в компьютере стандартная форма. Все, что нужно сделать, – это изменить имя, статью уголовного кодекса и вставить пару-тройку конкретных деталей пострашнее. Основу письма составляет сообщение, что данное преступление слишком отвратительно и ужасно, чтобы комиссия могла рассматривать возможность освобождения преступника в указанное время. Очень убедительное письмо, доложу я тебе. Завтра же и отправлю.

– Очень хорошо. Спасибо.

– Знаешь, на месте тюремной администрации я запретил бы давать этим маньячкам Библию. Они, пока сидят, становятся такими религиозными, что чуть ли не на каждом шагу цитируют Священное Писание. Ты, кстати сказать, бывал когда-нибудь на слушаниях комиссии по досрочному освобождению?

– Пару раз.

– Между прочим, там можно с большой для себя пользой провести денек, если есть свободное время и мысли о самоубийстве тебя не одолевают. Как-то раз я просидел там полдня в ожидании, когда начнут рассматривать дело о досрочном освобождении одной из моих... хм... подопечных, которая убивала, копируя Чарли Мэнсона. Когда рассматриваются такие крупные дела, окружная прокуратура предпочитает посылать не письма, а своего человечка. Ну так вот, пока я там сидел, комиссия успела рассмотреть с десяток похожих дел. И все эти бабы цитировали Послание к коринфянам, Апокалипсис, Евангелие от Матфея, святого Павла, Иону – стихи с третьего по шестнадцатый – дескать, Иона то, Иона сё... И ты знаешь, это срабатывает! Старые пердуны, заседающие в комиссии, покупаются на все это дерьмо. Кроме того, старичкам нравится разглядывать этих телок, которые, заламывая руки, взывают к их состраданию. У них, по-моему, от этого даже встает... Ох, что-то я разболтался не по делу. Но ты, Гарри, сам виноват – вызвал меня на этот разговор...

– Извини, если что не так.

– Да ладно... Ну, что нового в мире? Давненько не видел тебя в суде. Есть у тебя что-нибудь по моему профилю?

Босх ждал именно этого вопроса, чтобы ненавязчиво перевести разговор на Арно Конклина.

– Да так, ничего особенного... Кстати, хочу тебя спросить: ты знал Арно Конклина?

– Арно Конклина? Конечно. Между прочим, это он взял меня на работу в прокурорский офис. Но почему ты спрашиваешь?

– Спросил и спросил. Без всякой задней мысли. Я, видишь ли, просматривал старые папки, чтобы освободить место в шкафу, и наткнулся на стопку древних газет, где этому человеку посвящено несколько статей. Я прочитал их и подумал, что речь там идет о тех временах, когда ты начинал работать в офисе окружного прокурора.

– Что ж, Арно по крайней мере старался быть хорошим парнем. Хотя, на мой вкус, в нем наблюдался избыток идеализма и пафоса. Тем не менее в общем и целом он был человеком достойным. Особенно если учесть его попытки усидеть на двух стульях и быть одновременно и законником, и политиком.

Гофф рассмеялся над собственной шуткой, но Босх хранил молчание. Гофф говорил о Конклине в прошедшем времени. Босх почувствовал сдавившее грудь разочарование и понял, как все-таки велико в нем желание отомстить.

– Он что, умер?

Босх прикрыл глаза и дал себе мысленную установку успокоиться. Ему не хотелось, чтобы Гофф подметил в его голосе чрезмерную заинтересованность.

– Нет, что ты, жив. Возможно, я неудачно выразился, но я говорил о том времени, когда знал его и считал хорошим парнем.

– Он где-нибудь сейчас практикует?

– Ну нет. Он уже старик и давно отошел от дел. Раз в год его вкатывают в большой зал, где происходит ежегодный банкет, который устраивает городская прокуратура. Там он лично вручает приз имени Арно Конклина.

– Это еще что такое?

– Кусок полированного дерева с латунной табличкой, который выдается лучшему административному прокурору года, то есть фактически представителю исполнительной власти. Можешь в такое поверить? Этот парень каждый год вручает награду так называемому прокурору, который и в суде-то никогда не бывает. Обычно премия достается главе какого-нибудь подразделения. Уж и не знаю, как организаторы торжества определяют, кто из них лучший. Возможно, тот, кто дальше всех засунул свой нос в задницу окружного прокурора.

Босх рассмеялся. В общем, смеяться было особенно не над чем, просто он испытал большое облегчение при мысли о том, что Конклин жив.

– Ничего смешного, Босх. Напротив, все очень грустно. Административный прокурор, подумать только! Да это же оксюморон, соединение несоединимого – прямо как Эндрю-сценарист или ирландец-трезвенник... Впрочем, меня, кажется, опять понесло. И опять ты, Босх, тому причиной. Зачем вызвал меня на этот разговор?

Босх знал, что Эндрю делит апартаменты с Гоффом, но никогда его не видел.

– Извини, Роджер. Кстати, что ты имел в виду, когда сказал, что «его вкатывают»?

– Ты об Арно? Но его и в самом деле вкатывают в зал, потому что он передвигается в инвалидной коляске. Именно это я и имел в виду. Я же говорил тебе, что он уже старик. Последнее, что я о нем слышал, – это то, что он живет в городском доме социального призрения. Наверняка заведение экстра-класса. Вроде того, что находится в парке Ла-Брю. Я давно уже собираюсь выбрать время и его навестить. Как-никак это он взял меня на работу в офис окружного прокурора. Кто знает, вдруг мне удастся отговорить его выдавать этот нелепый приз?

– Забавный тип... Кстати, я слышал, что его правой рукой всегда был Гордон Миттель.

– Да, Миттель, что называется, цепным псом охранял его дверь. Он руководил его избирательными кампаниями. Между прочим, именно с этих избирательных кампаний и началось восхождение Миттеля. Я рад, что он ушел из криминального права в политику. Это был совершенно беспринципный юрист, который, отстаивая свою точку зрения в суде, мог пойти даже на должностное преступление. Так, во всяком случае, о нем говорили.

– Да, я что-то такое слышал, – пробормотал Босх.

– Что бы ты ни слышал, умножь это на два.

– А ты лично Миттеля знаешь?

– Видел пару раз, но наслушался достаточно, чтобы держаться от него подальше. Кстати, когда я пришел в офис окружного прокурора, он уже уволился. Но слухи о нем долго еще ходили. Поскольку Арно считался преемником Чарлза Стока и все об этом знали, вокруг Конклина вечно плелись какие-то интриги. Ну, кое-кто хотел втереться к нему в доверие и войти в ближний круг. Был один парень, кажется, его звали Синклер, который должен был руководить избирательной кампанией Конклина в соответствии с первоначальным планом. Но однажды вечером уборщица рядом с делами обнаружила у него на столе порнографические снимки. Началось внутреннее расследование, в результате которого выяснилось, что эти снимки были похищены из дела, которым занимался другой прокурор. Синклеру предложили уйти, не поднимая шума. Он потом говорил, что его подставил Миттель.

– А ты как думаешь?

– Думаю, что так оно и было. Это как раз в духе Миттеля. Но изобличающих его фактов у меня нет.

Босх решил, что выспросил достаточно, чтобы этот разговор мог сойти за непринужденную приятельскую беседу о добрых старых временах. Но если он станет развивать эту тему и дальше, у Гоффа могут возникнуть ненужные подозрения.

– Как думаешь убить вечер? – спросил он. – Будешь клевать носом у телевизора перед сном или, может, смотаешься со мной в «Каталину»? Говорят, в город приехал Редмен, чтобы посоревноваться с нашим лучшим тенор-саксофоном Лено.

– Звучит заманчиво, Гарри. Но Эндрю готовит поздний обед и сегодня выходить из дома не хочет. Так что я, пожалуй, тоже останусь. Не обидишься?

– Ничуть. В последнее время я стараюсь не перегибать палку, ни на кого не давлю и не обижаюсь.

– Это достойно удивления, сэр. Полагаю, вы заслуживаете деревянного приза с латунной табличкой.

– Или в крайнем случае стаканчика виски.

Босх повесил трубку, вернулся к столу и, вспоминая разговор с Гоффом, стал делать заметки в своем рабочем блокноте. Потом пододвинул к себе стопку газетных статей о Гордоне Миттеле. Эти статьи относились к более позднему времени, нежели посвященные Конклину, поскольку Миттель сделал себе имя значительно позже своего тогдашнего босса. Возвышение Миттеля началось как раз с успешно проведенной им избирательной кампании Конклина.

В большинстве статей за этот период имя Миттеля упоминалось лишь в связи с организацией гала-представлений в Беверли-Хиллз, а также всевозможных общественных кампаний и благотворительных обедов. Тем не менее с самого начала он представал хорошим организатором, умеющим добывать средства, к услугам которого прибегали различные политиканы и благотворительные организации, надеявшиеся с его помощью заручиться поддержкой богатого Вест-Сайда. Миттель работал с демократами и республиканцами, не делая, казалось, между ними никакого различия. Со временем он переключился на обслуживание избирательных кампаний политиков более высокого ранга. К примеру, одним из его клиентов был нынешний губернатор. Его также не обошли вниманием некоторые конгрессмены и сенаторы из западных штатов.

Всего несколькими годами раньше в «Таймс» появилась статья, определенно написанная без участия Миттеля и озаглавленная «Главный финансист президента». Там говорилось, что Миттель назначен ответственным за сбор средств среди калифорнийских толстосумов, поддерживавших тогдашнего президента и боровшихся за его перевыборы. Согласно опубликованному газетой плану, штат Калифорния должен был стать одним из главных центров по финансированию этой крупнейшей в стране избирательной кампании.

В статье не без иронии отмечалось, что, хотя Миттель обслуживал самые высокие политические сферы, полноправным членом политического истеблишмента он так и не стал. Он являлся прежде всего закулисной фигурой и не стремился находиться в центре внимания. Возможно, по той же самой причине он отвергал различные престижные должности, которые ему предлагали люди, избранию которых он способствовал.

Вместо этого Миттель предпочел остаться в Лос-Анджелесе, где заделался одним из главных партнеров могущественной юридической фирмы «Миттель, Андерсон, Дженнингс энд Ронтри». Тем не менее Босху представлялось, что этот получивший образование в Йеле юрист не имел ничего общего с тем законом, которому служил он. Босх сомневался, что Миттель хотя бы изредка заглядывал в суд. Тут он подумал о призе Конклина и ухмыльнулся. А еще он подумал, что, хотя Миттель и ушел из офиса окружного прокурора, обязательно настанет день, когда ему снова придется встретиться с его представителями.

В статье помещалась фотография Миттеля в профиль. Он стоял у трапа президентского самолета и приветствовал его хозяина. Хотя статья была опубликована несколько лет назад, Босх был немало удивлен тем, как молодо выглядел Миттель на этом снимке. Он снова заглянул в текст, где упоминались жизненные вехи этого человека. Произведя мысленный подсчет, он убедился, что Миттелю сейчас не более шестидесяти.

Прочитав последнюю статью, Босх отодвинул газетные вырезки и поднялся с места. Стоя у стеклянной раздвижной двери, выходившей на веранду, он смотрел на огни проносившихся по шоссе машин и прикидывал, какими более или менее достоверными фактами о событиях тридцатитрехлетней давности обладает. Конклин, по словам Кэтрин Регистер, знал Марджери Лоув. Кроме того, из дела было ясно, что он каким-то образом вмешался в расследование этого преступления по неизвестным пока причинам. Это вмешательство, которое, совершенно очевидно, позже было скрыто – опять же по неизвестным причинам, – случилось всего за три месяца до его решения баллотироваться на пост окружного прокурора и за год до того, как ключевая фигура расследования, Джонни Фокс, участвовавший в его избирательной кампании, погиб под колесами автомобиля.

Босх подумал, что Миттель, менеджер избирательной кампании, наверняка был знаком с Джонни Фоксом. Поэтому, заключил он, Миттель, правая рука Конклина и вершитель его политической карьеры, должен был знать обо всем, что знал или делал в то время его патрон.

Босх вернулся к столу, раскрыл свой блокнот и обвел имя Миттеля. Потом подумал, что неплохо было бы выпить еще пива, но по некотором размышлении решил ограничиться сигаретой.

* * *

Утром Босх позвонил в отдел по работе с персоналом ПУЛА и попросил клерка проверить, числятся ли в составе полиции Лос-Анджелеса детективы Эно и Маккитрик. Вряд ли они все еще есть в списках, но проверить стоило. Глупо было начинать розыск этих людей, даже не попытавшись воспользоваться официальными каналами. Клерк просмотрел соответствующие документы и сообщил, что таковые офицеры в списках личного состава полиции Лос-Анджелеса в настоящее время не значатся.

После этого Босх позвонил в транспортное управление в Сакраменто и, вновь назвавшись лейтенантом Харви Паундсом, попросил соединить его с миссис Шарп. Уже одно то, с каким раздражением эта женщина произнесла «алло», не оставляло никаких сомнений в том, что она его запомнила.

– Это миссис Шарп?

– Но вы же просили соединить вас именно с ней, не так ли?

– Совершенно верно, просил.

– В таком случае вы разговариваете с миссис Шарп собственной персоной. Чем могу?

– Хм... Я хотел бы разрушить барьер, который по неизвестной причине возник между нами в прошлый раз. Дело в том, что мне необходимо получить информацию о водительских правах еще нескольких субъектов. Вот я и подумал, что, работая с вами напрямую, мне не только удастся сэкономить время, но и наладить добрые отношения.

– У нас с вами, дорогуша, нет никаких отношений, так что и налаживать нечего. Ждите ответа.

Она переключилась на другую линию, прежде чем он успел вставить хоть слово. Трубку не брали довольно долго, и Босх уже начал сомневаться, стоит ли его попытка выставить Паундса в смешном виде таких временных затрат. Наконец к линии подключилась другая служащая и сообщила, что миссис Шарп дала ей указание оказывать ему всяческое содействие. Босх назвал ей личный номер лейтенанта Паундса, а также имена Гордона Миттеля, Арно Конклина, Клода Эно и Джейка Маккитрика и сказал, что ему нужны домашние адреса этих джентльменов, проставленные в их водительских правах.

Ему опять пришлось ждать. И Босх, прижав трубку к уху плечом, успел поджарить себе на газовой плите яичницу из одного яйца и сделать сандвич из яичницы и обнаруженных в холодильнике остатков салями, которые он положил на ломоть черствого белого хлеба и накрыл сверху вторым таким же ломтем. Он сжевал этот сандвич над раковиной, чтобы не заляпать стол капавшим с яичницы маслом, вытер губы и уже начал было наливать себе вторую чашку утреннего кофе, когда снова услышал в трубке голос своей абонентки:

– Извините, но это потребовало больше времени, чем я ожидала.

– Ничего страшного.

Тут Босх вспомнил, что он – лейтенант Паундс, и пожалел, что не выдал по этому поводу какое-нибудь язвительное замечание.

Служащая сказала, что ни адресов, ни водительских прав господ Эно и Маккитрика в ее базе данных нет, после чего сообщила ему адреса Конклина и Миттеля. Гофф оказался прав: Конклин обитал в доме для престарелых в парке Ла-Брю. Миттель жил за Голливудом, на Херкьюлиз-драйв, в фешенебельном квартале под названием Маунт-Олимпус.

Босх был слишком занят своими делами, чтобы продолжать разыгрывать из себя лейтенанта Паундса. Он коротко поблагодарил служащую и, даже не попытавшись спровоцировать конфликт, повесил трубку. После этого он обдумал свои дальнейшие действия. Эно и Маккитрик или умерли, или находились за пределами штата. Он знал, что может получить их адреса через отдел по работе с персоналом ПУЛА, но на это мог уйти весь день. Он снова снял трубку, позвонил в отдел вооруженных грабежей и убийств управления и попросил позвать к телефону детектива Лероя Рубена. Рубен прослужил в управлении более сорока лет и вполне мог знать что-нибудь о судьбе Эно и Маккитрика.

Но кроме того, он мог знать, что Босх находится в административном отпуске.

– Это Рубен. Чем могу вам помочь?

– Привет, Лерой. Это Босх. Что обо мне знаешь?

– Не слишком много, Гарри. Ты как, наслаждаешься свободой?

Он дал Босху понять, что в курсе его нынешнего положения. И тому осталось только одно: сказать Лерою правду и сразу перейти к сути дела.

– По мере возможности. Но залеживаться в постели себе не позволяю.

– Это почему же? Работаешь, что ли?

– Да так. Частная инициатива. Разбираю одно древнее дело. Потому и звоню. Хочу проследить деятельность двух старых пердунов. Но ты, возможно, их знаешь. В прежние времена они работали в «Голливуде».

– Кто такие?

– Клод Эно и Джейк Маккитрик. Помнишь их?

– Эно и Маккитрика? Нет... то есть да. Кажется, парня по фамилии Маккитрик я припоминаю. Если не ошибаюсь, он уволился лет десять – пятнадцать назад. Думаю, вернулся во Флориду. Да, во Флориду, точно. Проработал у нас год или около того. Конец информации. Что же касается второго парня, то никакого Эно я не припомню.

– Что ж, попытка не пытка. Спасибо, Лерой. Продолжу поиски во Флориде.

– Послушай, Гарри, дело-то хоть стоящее?

– Как я уже тебе говорил, очень старое. Нашел у себя в столе. Занимаюсь им, чтобы хоть как-то убить время, пока в верхах решают мою судьбу.

– Какие-нибудь новости в этом смысле есть?

– Пока никаких. Начальство направило меня к «психичке». Если удастся ублажить ее своими россказнями, тогда, возможно, мне позволят вернуться за свой стол. Но, как говорится, поживем – увидим.

– Желаю тебе удачи. Знаешь, когда мы – я и кое-кто из парней – услышали эту историю, то ржали так, что чуть со стульев не попадали. Я историю с Паундсом имею в виду. Задница он все-таки. Так что ты, парень, можно сказать, сделал доброе дело.

– Будем надеяться, что не настолько доброе, чтобы меня из-за этого выперли со службы.

– Да не волнуйся ты так. Все будет нормально. Поездишь в Чайнатаун, отмоешься от грехов и вернешься в отдел. Так что все у тебя будет о'кей.

– Спасибо на добром слове, Лерой.

Повесив трубку, Босх пошел одеваться. Надел свежую рубашку и вчерашний парадный серый костюм.

Сев в арендованный «мустанг», он отправился в нижнюю часть города и последующие два часа посвятил хождению по инстанциям. Сначала он отправился в отдел по работе с персоналом, расположенный в Паркеровском центре, сообщил клерку о том, что ему нужно, и полчаса ждал, когда придет начальник отдела. Тот сказал ему, что он зря потратил время: требующиеся ему сведения можно получить только в «Сити-холле».

Босх пересек улицу, вошел в пристройку «Сити-холла», поднялся на эскалаторе к платформе подвесной монорельсовой дороги и сел в вагончик, который пересек Мейн-стрит и доставил его к белому обелиску «Сити-холла». Там он на лифте поднялся на девятый этаж в финансовый отдел, предъявил служащей идентификационную карточку и, сообщив о цели своего визита, спросил, не может ли лично встретиться с начальником отдела, чтобы ускорить прохождение своего дела?

Двадцать минут он сидел на пластиковом стуле в коридоре, пока его не пригласили в кабинет начальника. Это было тесное помещение с двумя письменными столами, четырьмя конторскими шкафами и стоявшими на полу картонными ящиками с папками. За одним из столов восседала тучная женщина с черными волосами, бледной кожей и тенью усиков над верхней губой. На обложке лежавшего перед ней ежедневника расплылось оставленное пищей жирное пятно. Рядом с ежедневником стояла пол-литровая пластиковая бутылка из-под содовой с торчавшей из нее соломинкой. Пластиковая табличка на краю стола уведомляла, что хозяйку кабинета зовут Моной Тоцци.

– Я начальница Карлы. Она сказала мне, что вы офицер полиции.

– Детектив, с вашего разрешения.

Босх взял стул, стоявший у пустого стола, и уселся напротив Моны Тоцци.

– Извините, это стул Кэссиди. Когда она придет, он ей понадобится.

– А когда она придет?

– Она пошла пить кофе и может вернуться в любую минуту.

– Быть может, если мы поторопимся, то покончим с этим делом еще до ее возвращения?

Мона издала смешок, напоминавший лошадиное фырканье и означавший примерно следующее: да кто ты такой, чтобы я ради тебя так напрягалась?

Босх вспылил:

– Я добрых полтора часа пытался получить два нужных мне адреса, но так и не получил. Вместо того чтобы выдать мне две жалкие бумажки, чиновники футболят меня из кабинета в кабинет или заставляют ждать в коридоре. Самое забавное, что я тоже работаю на этот город и стараюсь трудиться на совесть, а потому времени у меня в обрез. Мой психоаналитик считает, что у меня посттравматический стресс и я должен легче относиться к жизни. Но разве такое возможно, если на твоем пути вечно возникают всяческие препоны и рогатки? Должен вам заметить, Мона, что в вашем кабинете мною снова начинает овладевать эта проклятая фрустрация!

Мона с минуту смотрела на него остановившимся взглядом, словно решая, не лучше ли побыстрее убраться из кабинета, пока этот странный посетитель окончательно не свихнулся. Но потом, похоже, решила взять себя в руки и необдуманных действий не совершать. Сжав рот в куриную гузку, от чего усики над ее верхней губой отчетливо обозначились, она с силой втянула в себя через соломинку содержимое стоявшей перед ней бутылки из-под содовой. Бутылка была полупрозрачная, а плескавшаяся в ней жидкость в отличие от содовой обладала ярким алым цветом. Напившись, Мона откашлялась, прочищая горло, и заговорила доброжелательно и успокаивающе:

– Почему бы вам, детектив, для начала не сказать мне, какие именно адреса вы хотите получить?

Лицо Босха озарилось надеждой.

– Как мило с вашей стороны предложить мне это. Я всегда знал, что в этом городе еще остались неравнодушные люди. Мне необходимо узнать адреса, по которым ежемесячно пересылаются пенсии двум находящимся в отставке офицерам.

Мона нахмурилась и сдвинула брови на переносице.

– Извините, сэр, но это конфиденциальная информация. Даже если эти отставные офицеры проживают в черте города, я не могу...

– Позвольте, Мона, объяснить вам одну вещь. Я детектив из отдела тяжких преступлений и расследую убийства. Как и вы, я работаю в этом городе и на этот город. У меня есть ниточки, которые могут мне помочь в расследовании одного давнего нераскрытого убийства. Но для того, чтобы расследование продвигалось успешно, мне необходимо связаться с офицерами, которые занимались этим делом тридцать лет назад. Тогда, Мона, убили женщину, но я так и не смог установить адреса двух детективов, собиравших материалы по этому делу, что называется, по горячим следам. Служащие из отдела по работе с персоналом направили меня в «Сити-холл», то есть к вам. Повторяю, мне нужны адреса, по которым им пересылают пенсионные чеки. Скажите, вы мне поможете?

– Детектив Бош, если не ошибаюсь?

– Босх.

– Ага, Босх. Итак, детектив Босх, позвольте мне тоже кое-что вам объяснить. То, что вы работаете на город, еще не открывает вам доступа к конфиденциальным папкам. Я тоже работаю на город, но не хожу в Паркеровский центр наводить справки. У всех людей есть право на частную жизнь. Теперь я скажу вам, что могу сделать. Если вы назовете мне фамилии офицеров, я пошлю им письма с просьбой вам позвонить. Таким образом, вы получите необходимые вам сведения, я же сохраню свою конфиденциальную информацию в неприкосновенности. Такой вариант вас устраивает? Обещаю, что отошлю соответствующие письма сегодня же.

Она улыбнулась ему, но это была самая фальшивая улыбка, какую Босху только доводилось видеть за последнее время.

– Нет, Мона, такой вариант меня нисколько не устраивает. Более того, должен вам заметить, что я сильно разочарован.

– Ничего другого я сделать для вас не могу.

– Нет, можете. И знаете как.

– Меня ждет работа, детектив. Если вы согласны на письма, назовите мне имена. Если нет – отложим это дело.

Он кивнул в знак того, что принимает ее слова к сведению, взял с пола свой портфель и поставил его себе на колени. Босх видел, как она вздрогнула, когда он от злости громко щелкнул замками. Открыв портфель, он достал оттуда мобильник, набрал свой домашний номер и, поднеся аппарат к уху, стал ждать, когда включится автоответчик.

Мона определенно занервничала.

– Что это вы делаете?

Он поднял руку, призывая ее к молчанию.

– Алло, вы слушаете? Можете соединить меня с Уайти Спрингером? – спросил он, обращаясь к собственному автоответчику, записывавшему на пленку его голос.

Он исподтишка наблюдал за ее реакцией, но делал вид, что от злости никого и ничего не замечает. Он был уверен, что она знает это имя. Спрингер был репортером «Таймс», освещавшим события в «Сити-холле» и специализировавшимся на ужасах бюрократической волокиты. Его коньком являлась тема маленького человека, борющегося с административной системой. Ведь городские бюрократы оставались до определенной степени неуязвимыми, поскольку их охранял закон о защите прав государственных служащих. Но политики, регулярно читавшие колонку Спрингера, не отказывали себе в удовольствии куснуть, и подчас довольно болезненно, муниципалитет и его чиновников. Так что, с одной стороны, бюрократ, которого обличал в своих статьях Спрингер, мог за свое место не опасаться. С другой же, ему – или ей – при таких обстоятельствах рассчитывать на быстрое продвижение по службе не приходилось. Кроме того, любой член городского совета всегда мог натравить на такого чиновника или офис, где он служил, ревизию или пригласить наблюдателя от горсовета, который мог неделями торчать в конторе, смущая своим видом служащих. А посему в чиновничьей среде бытовало устойчивое мнение, что Спрингеру лучше на кончик пера не попадаться. Об этом знали все. И Мона, без сомнения, тоже.

– Хорошо, я подожду, – сказал Босх и, повернувшись к Моне, произнес: – Спрингеру эта история понравится. Он получит в свое распоряжение парня, пытающегося расследовать убийство, семью жертвы, которая тридцать лет стремится узнать, кто ее убил, и некоего бюрократа, который сидит в своем офисе, потягивая фруктовый пунш, и отказывается предоставить хорошему парню адреса, требующиеся ему, чтобы побеседовать с другими копами, работавшими с этим делом. Я, конечно, не газетчик, но уверен, что статья получится ядовитая и хлесткая. А вы как думаете?

Он улыбнулся, наблюдая за происходившими с Моной метаморфозами. Она начала краснеть, и цвет ее лица постепенно сравнялся с ярко-алым напитком, к которому она так охотно прикладывалась. Босх знал, что его трюк должен сработать.

– О'кей. Отключите телефон, – попросила она.

– С какой стати?

– Отключите, говорю вам! Если отключите, я сообщу нужные вам сведения.

Босх захлопнул крышку своего аппарата.

– Назовите мне имена.

Он дал ей фамилии детективов, и она поднялась со стула, собираясь выйти из комнаты. Поскольку в комнате было мало места для особы с такими габаритами, Мона, выбираясь из-за стола и обходя его, неожиданно для Босха проделала довольно ловкое, чуть ли не балетное па, каковое невозможно сделать спонтанно, сообразуясь с одним только своим желанием. Босх понял, что этот маневр вырабатывался годами и остался в мышечной памяти тела.

– Сколько времени это у вас займет? – спросил он.

– Столько, сколько понадобится, – отрезала она, направляясь к двери. Бюрократическая закваска забродила в ней с новой силой.

– Нет, Мона. У вас на все про все десять минут. Больше времени я вам не дам. Если не уложитесь, лучше не возвращайтесь, потому что в скором времени сюда приедет Спрингер.

Она на секунду остановилась и одарила его леденящим взглядом. Босх ухмыльнулся и подмигнул ей.

Когда она вышла, Босх поднялся с места, обошел вокруг ее стола, прикинул на глаз расстояние и придвинул стол к стене на пару дюймов, чтобы еще больше затруднить ей доступ к ее насесту.

Мона вернулась через семь минут, держа в руке листок бумаги. Но Босх сразу понял: что-то не так. Уж больно довольный был у нее вид. Босху вспомнилась женщина, которую судили за то, что она отрезала пенис у своего мужа. Когда она, держа в руках свою добычу, покидала место преступления, у нее, вероятно, был точно такой же довольный вид.

– У вас проблема, детектив Босх, – заявила Мона с порога, подтверждая его подозрения.

– Какая же?

Она двинулась вокруг стола к своему месту, но не смогла протиснуться к стулу сквозь узкий проход, оставленный Босхом, от неожиданности потеряла равновесие и, чтобы не упасть, ухватилась за край столешницы. От сотрясения стоявшая на столе пластиковая бутылка с соломинкой упала, и алая жидкость потекла на ежедневник.

– Вот дьявольщина!

Мона, отодвинув стол могучим бедром, быстро проделала остаток пути и подняла бутылку. Прежде чем сесть, она с подозрением оглядела свою мебель: по-видимому, в глубине души заподозрила, что стол двигали.

– Вы в порядке? – спросил Босх. – Так какая же проблема возникла в связи с этими адресами?

Она проигнорировала его первый вопрос, окончательно оправилась от смущения, посмотрела на Босха и улыбнулась. Опустившись наконец на стул, Мона выдвинула ящик стола и вынула из него пачку похищенных из кафетерия салфеток.

– Проблема заключается в том, что вам вряд ли удастся в обозримом будущем переговорить с бывшим детективом Клодом Эно. Сомневаюсь, что вам вообще удастся с ним когда-либо переговорить.

– Он умер?

Мона вытерла салфетками пролившуюся на стол и обложку ежедневника алую жидкость.

– Да. Чеки пересылаются его вдове.

– А что вы узнали о Маккитрике?

– С Маккитриком тоже не все так просто.

– С ним-то что случилось? Надеюсь, он жив?

– Жив, но переехал в Венецию. Ту, что во Флориде. – Она улыбнулась, чрезвычайно довольная собой.

– Во Флориде... – механически повторил Босх. Он и не знал, что во Флориде есть город с таким названием.

– Это такой штат. Находится в противоположном конце страны.

– Я знаю, где Флорида.

– Это радует. Но проблема заключается в том, что в нашей картотеке есть только номер его почтового абонентского ящика. Мне очень жаль.

– Не сомневаюсь. Но номер его телефона у вас, полагаю, имеется?

Она скомкала сырые салфетки и бросила их в корзину для бумаг.

– В том-то и дело, что нет. Свяжитесь с отделом информации.

– Свяжусь. В вашей картотеке сказано, когда он вышел в отставку?

– Вы меня о такой информации не просили.

– Хорошо, дайте мне то, что принесли.

Босх знал, что мог бы вытянуть у этой женщины больше сведений. Наверняка в какой-нибудь папке у нее хранится нужный ему номер телефона. Но руки у него были связаны, поскольку он проводил несанкционированное расследование. Если он будет слишком сильно давить на Мону, это обстоятельство обязательно вскроется, после чего неминуемо последует приказ начальства о прекращении расследования.

Мона подвинула к нему по поверхности стола принесенную ею бумажку. Босх заглянул в листок. Там значились два старых местных адреса, номер почтового абонентского ящика Маккитрика во Флориде и название улицы в Лас-Вегасе, где сейчас проживала вдова Эно. Ее звали Олив.

Босх на секунду задумался, потом спросил:

– Когда отсылаются чеки?

– Странно, что вы задаете такой вопрос.

– Это почему же?

– Потому что сегодня последний день месяца, а всем известно, что такого рода денежные переводы осуществляются именно в этот день.

В комнате повисло молчание. Босх взял со стола бумажку с адресами и, положив ее в портфель, поднялся с места.

– Приятно все-таки иметь дело с государственными служащими в этом городе.

– Как и с представителями полицейского управления. И вот что еще, детектив. Будьте любезны, поставьте стул на прежнее место. Как я уже говорила, Кэссиди может вернуться в любую минуту.

– Разумеется, Мона. И как только я мог об этом забыть?

* * *

Завершив свои странствия по кругам бюрократического ада, Босх, словно одержимый клаустрофобией, вырвался на свежий воздух. Спустившись на лифте в холл, он вышел из главного подъезда здания и хотел уже было пройти на Спринг-стрит, когда стоявший у подъезда охранник предложил ему спуститься по правой стороне широкой величественной лестницы «Сити-холла», поскольку на левой ее стороне проходили в это время съемки какого-то фильма. Босх с минуту наблюдал за действиями киношников и решил перекурить. Усевшись на каменные перила напротив съемочной площадки, он достал из пачки сигарету и прикурил. Несколько актеров, изображавших журналистов, сбегали вниз по лестнице, чтобы обратиться с вопросами к двум мужчинам, выходившим из остановившейся перед ратушей машины. Пока Босх сидел на перилах и курил, киногруппа дважды репетировала и снимала эту сцену. Игравшие журналистов актеры, сбегая по лестнице, обращались к выходившим из машины людям, выкрикивая одни и те же вопросы:

– Мистер Баррс, мистер Баррс, вы это сделали? Вы это сделали?

Джентльмены молча проталкивались сквозь толпу вверх по лестнице. Потом один из актеров, играющий репортера, неожиданно споткнулся, упал на ступени и едва не был затоптан кучей своих коллег. Режиссер не остановил съемку. Должно быть, счел, что случайное падение добавит этой сцене реализма.

Босх решил, что киношники используют ступени величественной лестницы и подъезд «Сити-холла» как декорации здания суда. Мужчины, выходившие из машины, изображали обвиняемого и его высокооплачиваемого адвоката. Босх знал, что «Сити-холл» часто используют для съемок такого рода, поскольку ратуша, честно говоря, более походила на судебное здание, нежели любой муниципальный суд Лос-Анджелеса.

После второго дубля Босху надело это зрелище, и он поднялся с перил, хотя не сомневался, что за вторым дублем последуют другие. Пройдя по Первой улице, он свернул на Лос-Анджелес-стрит и направился к Паркеровскому центру. По пути у него спросили мелочь всего четыре раза, что, по меркам нижнего города, было не много и явно свидетельствовало об улучшении экономической ситуации в округе. В холле полицейского управления он миновал ряд платных телефонных автоматов, словно по наитию остановился у последнего, снял трубку и набрал номер 305-555-1212. В прежние времена ему несколько раз приходилось общаться с полицейскими из управления Метро-Дейд в Майами, и этот единственный номер во Флориде с местным кодом 305, который он когда-то знал, неожиданно всплыл у него в памяти. Когда оператор взял трубку, он спросил, как связаться с Венецией, и узнал, что код этого местечка – 813.

Набрав код, он связался с информационным центром Венеции и спросил оператора, какой крупный город находится поблизости. Оператор сказала, что ближайший к Венеции крупный город называется Сарасота. Узнав, что ближайшим к Сарасоте крупным городом является Сент-Питерсберг, Босх понял, в каких примерно краях ему предстоит вести поиск. Он знал, где на карте найти Сент-Питерсберг – на западном побережье Флориды, поскольку его любимая команда «Доджерс» проводила там весной тренировочные матчи, и он тогда отыскал этот город в географическом атласе.

Потом он назвал оператору имя Маккитрика и попросил номер его телефона. Оператор ответила, что по требованию клиента эта информация считается конфиденциальной. Повесив трубку, Босх с минуту раздумывал, помогут ли ему полицейские из участка Метро-Дейд, с которыми он когда-то был заочно знаком, получить номер телефона Маккитрика. Он по-прежнему не имел представления, где именно в штате Флорида находится Венеция и как далеко от Майами она расположена. И все же он решил в Метро-Дейд не звонить. Маккитрик принял кое-какие защитные меры – использовал почтовый абонентский ящик и скрыл свой телефонный номер. Оставалось только удивляться, зачем отставному копу, живущему за несколько тысяч километров от своего последнего места работы, все это понадобилось, но этот вопрос можно было прояснить только при личной встрече. От телефонного разговора, даже если бы Босх и раздобыл нужный ему номер, легко уклониться. Другое дело, когда человек, желающий с тобой поговорить, стоит у порога. У Босха была наводка: он знал, что пенсионный чек Маккитрика находится на пути к Венеции и его абонентскому ящику. Босх был уверен, что, используя эту информацию, выйдет на след старого копа.

Босх прикрепил зажимом свою идентификационную карточку к карману пиджака и направился в НИП – научно-исследовательское подразделение. Там он сказал сидевшей за конторкой женщине, что идет в Девятый отдел, и, не дожидаясь разрешения, двинулся по коридору в лабораторию.

Лаборатория представляла собой просторную комнату с выстроившимися в два ряда рабочими столами под флуоресцентными лампами. В дальнем конце комнаты помещались два стола специальной конфигурации с расположенными на них терминалами компьютерной системы АФИС. За ними открывался вход в небольшой зал со стеклянными стенами, покрытыми конденсатом, поскольку температура в этом зале, где размещалось основное компьютерное оборудование лаборатории, была ниже, чем в других помещениях.

Было время ленча, и в лаборатории находился всего один техник, которого Босх не знал. Он хотел уже было уйти, чтобы вернуться попозже и встретиться с кем-нибудь из знакомых, как вдруг техник, сидевший за одним из терминалов, поднял голову и увидел его. Это был высокий костлявый парень в очках, с лицом, покрытым оспинами от юношеских прыщей, что придавало его чертам перманентно мрачное выражение.

– Слушаю вас.

– Хм... Как поживаете?

– Неплохо. Чем могу помочь?

– Я Гарри Босх из подразделения «Голливуд».

Он протянул парню руку, которую тот после некоторого колебания осторожно пожал.

– Брэд Хирш.

– Кажется, я слышал ваше имя. Конечно, вместе нам работать не приходилось, но, полагаю, это упущение скоро будет исправлено. Я работаю в убойном отделе много лет и имел дело почти со всеми здешними сотрудниками.

– Очень может быть.

Босх присел на стул рядом с компьютерным модулем и водрузил свой видавший виды портфель себе на колени. Хирш же снова уставился в голубой компьютерный экран. Казалось, он чувствовал себя комфортнее, глядя на монитор, а не на посетителя.

– Сейчас в Тинзельтауне[1] некоторое затишье, и я от нечего делать занялся разбором старых папок. В процессе своих изысканий я наткнулся на одно давнее дело, показавшееся мне любопытным. Оно датируется тысяча девятьсот шестьдесят первым годом.

– Тысяча девятьсот шестьдесят первым, говорите?

– Именно. Очень старое дело. Убили женщину... Причина смерти – тупая травма головы. Убийца, однако, обставил все так, словно она умерла от удушения, став жертвой сексуального насилия. До сих пор никто в связи с этим делом не арестован. Уверен, впрочем, что после тысяча девятьсот шестьдесят второго года, когда проводилось дополнительное расследование, полицейские в эту папку не заглядывали. Но как бы то ни было, я приехал сюда по той причине, что в старой папке сохранились вполне пристойные отпечатки пальцев, снятые на месте преступления. Несколько полных и ряд фрагментов. Я привез их с собой.

Босх вынул из портфеля желтую карточку с отпечатками пальцев и протянул ее сотруднику лаборатории. Хирш взглянул на карточку, но в руки не взял и вернулся к изучению компьютерного экрана. Тогда Босх положил ее на клавиатуру прямо ему под нос.

– Убийство произошло до того, как полиция получила все эти сверхсложные компьютеры и новейшие технологии, образцами которых заставлена ваша лаборатория. Тогда детективы лишь сравнили эти отпечатки с отпечатками подозреваемого. Они не совпали, парня отпустили, а эту карточку сунули в конверт и вложили в папку. Там она с тех пор и находилась. Вот я и подумал, что мы могли бы...

– Вы хотите, чтобы я прогнал эти отпечатки через систему АФИС?

– Совершенно верно. Сделайте с них копию и прокрутите в своем суперкомпьютере. Кто знает, вдруг нам удастся найти преступника в вашей базе данных? Такое уже не раз случалось. К примеру, детективы Эдгар и Бернс из убойного отдела подразделения «Голливуд» раскрыли на этой неделе одно старое преступление, пропустив обнаруженные ими отпечатки через систему АФИС. Я разговаривал с Эдгаром, и он мне сказал, что беседовал с одним из ваших парней – кажется, его зовут Донован – и тот сообщил, что компьютер системы АФИС имеет доступ к миллионам отпечатков по всей стране.

Хирш без особого энтузиазма кивнул.

– Я также слышал, что АФИС имеет доступ не только к криминальным файлам, но и к базам данных военных, законников и гражданских служащих. Это верно? – спросил Босх.

– Точно так. Послушайте, детектив Босх, мы...

– Можете называть меня Гарри.

– О'кей, Гарри. Это действительно великолепный инструмент, который постоянно совершенствуется. И вы абсолютно правы, говоря о его широчайших возможностях. Но нельзя сбрасывать со счетов человеческий и временной фактор. Прежде всего сравниваемые отпечатки необходимо отсканировать, закодировать и ввести в систему. И потом, не следует забывать, что такого рода широкомасштабное исследование занимает не менее двенадцати дней.

С этими словами он ткнул пальцем в висевшее на стене объявление, которое гласило:

АВТОМАТИЧЕСКАЯ СИСТЕМА ИДЕНТИФИКАЦИИ ОТПЕЧАТКОВ

ВЫПОЛНЕНИЕ ЗАКАЗА ЗАНИМАЕТ 12 ДНЕЙ

НИКАКИХ ИСКЛЮЧЕНИЙ!

– Как вы понимаете, мы не можем обслужить каждого копа, который приходит сюда с улицы и требует провести исследование, не считаясь с существующей очередностью. Для начала вам необходимо заполнить соответствующий бланк-заказ, который...

– Но бывают же исключения, верно? К примеру, когда дело касается убийств. Я знаю, что ваши техники обслужили детективов Эдгара и Бернса без очереди и отнюдь не за двенадцать дней. Ваши люди ввели их данные в систему, как только те к ним обратились, и меньше чем через час получили ценную информацию, позволившую детективам раскрыть сразу три убийства. Так-то вот!

Босх щелкнул пальцами. Хирш мрачно на него посмотрел и снова уткнулся в компьютер.

– Да, исключения бывают. Когда к нам обращаются сверху. Переговорите с капитаном Ле Балле. Возможно, она даст вам разрешение. Если вы...

– Детективы Эдгар и Бернс к капитану Ле Балле не обращались. Просто здесь нашлись парни, которые обошлись и без ее разрешения.

– Значит, детективы нарушили правила. Им это исследование сделали, что называется, по знакомству.

– Но мы с вами уже познакомились, Хирш, не так ли?

– Послушайте, почему бы вам не заполнить бланк-заказ, как это делают все нормальные люди? Тогда я...

– Да какого черта мне его заполнять, когда на все про все у вас уйдет минут десять?

– Ничего подобного. В вашем случае времени потребуется значительно больше. Ваша карточка с отпечатками просто антиквариат какой-то. Другими словами, она устарела. Я должен пропустить ее через систему «Ливскэн», которая соответствующим образом отсканирует и закодирует находящиеся на ней отпечатки. Затем мне придется вручную вводить эти коды в систему. И лишь после этого, приняв во внимание предложенные вами ограничения по базам данных, я получу возможность...

– Никаких ограничений. Я хочу, чтобы вы прогнали эти отпечатки по всем базам данных, к каким только имеет доступ система.

– Ну, тогда это потребует от тридцати до сорока минут компьютерного времени.

С этими словами Хирш указательным пальцем с силой прижал дужку очков к переносице, как бы давая понять, что вынесенный им приговор окончательный и обжалованию не подлежит.

– Проблема заключается в том, Брэд, – сказал Босх, – что у меня совершенно нет времени. И уж конечно, у меня нет тех двенадцати дней, которые, согласно данному объявлению, требуются для официального выполнения заказа. Я работаю над этим делом, потому что у меня неожиданно образовался свободный день. Но завтра мне могут позвонить и вызвать на очередное расследование, и тогда это дело придется забросить. Таковы правила убойного отдела: приоритет всегда отдается свежему трупу. Скажите честно: вы и в самом деле не в состоянии мне помочь здесь и сейчас?

Хирш не шевельнул даже пальцем и продолжал отрешенным взглядом исследовать голубой компьютерный экран. В детском приюте, где в свое время обитал Босх, дети точно так же уходили в себя, чтобы не замечать творившихся вокруг безобразий.

– Чем конкретно вы сейчас занимаетесь, Хирш? Может, отвлечетесь ненадолго и займетесь моим делом?

Хирш повернул голову и, прежде, чем заговорить, несколько секунд смотрел на Босха в упор.

– Я занят, Босх. И этим все сказано. Кроме того, я знаю, кто вы такой, так что приберегите ваши россказни о разборе старых дел в неожиданно образовавшееся у вас свободное время для кого-нибудь другого. Я знаю, что вы находитесь в административном отпуске по причине стресса. Сейчас все только об этом и говорят. Вы не можете заниматься расследованиями, вам и входить-то в это здание нельзя. И я по идее даже не должен с вами разговаривать. Может, оставите меня в таком случае в покое? Мне не нужны неприятности. Не хочу, чтобы люди истолковали ваш визит превратно и не в мою пользу. Вы меня понимаете?

Босх хотел посмотреть парню в глаза, но Хирш торопливо отвернулся к компьютеру.

– О'кей, Хирш, позвольте рассказать вам, как все обстоит на самом деле. Однажды...

– Я не хочу больше слушать ваши рассказы, Босх. Почему бы вам просто...

– Эту историю я вам все-таки расскажу. А потом уйду. О'кей?

Итак, всего одна история.

– Ладно, Босх, говорите, что хотели. А потом уходите.

Босх снова попытался посмотреть парню в глаза, но Хирш не отрывал взгляд от монитора, словно это был некий защитный экран, заслонявший его от внешнего мира. И тогда Босх начал свое повествование:

– Однажды, много лет назад, когда мне было двенадцать и я плавал в бассейне, я нырнул на самое дно, открыл глаза и посмотрел на освещенную флуоресцентными лампами поверхность. Сквозь толщу воды мне удалось разглядеть бортик бассейна и стоявшую на краю чью-то темную фигуру. Невозможно было определить, кто это, из-за причудливого преломления света в воде.

Ясно было одно – это мужчина, но мужчине в тот момент там быть не полагалось. Когда я вынырнул, чтобы набрать в легкие воздух, выяснилось, что я прав и на краю бассейна в самом деле стоит незнакомый мужчина в темном костюме. Он нагнулся, схватил меня за запястье и вытащил из бассейна. Я был маленький и тощий, и сделать это ему не составило никакого труда. Вытащив меня из воды, он дал мне полотенце, чтобы я вытерся и прикрыл плечи, а потом отвел в сторону, усадил на стул и сказал... и сказал, что моя мать умерла. Что ее убили. Потом он сказал, что в полиции не знают, кто убийца, но тот оставил свои отпечатки. Он сказал: «Не беспокойся, сынок, у нас есть его отпечатки, а это такие штучки, с помощью которых можно поймать любого убийцу. Так что мы обязательно его поймаем». Я помню его слова: «Мы обязательно его поймаем». Но они его так и не поймали. И теперь этим собираюсь заняться я. Это все, что я хотел вам рассказать, Хирш.

Хирш опустил глаза на желтую карточку, лежавшую на клавиатуре компьютера.

– История, конечно, печальная. Но я не могу вам помочь, детектив. Вы уж извините.

Босх еще несколько секунд на него смотрел, потом медленно поднялся на ноги.

– Карточку с отпечатками не забудьте, – напомнил Хирш.

Он взял ее с клавиатуры и протянул Босху.

– Я оставлю ее здесь. Вы сделаете доброе дело, Хирш. Я уверен в этом.

– Нет, не сделаю. Не могу...

– Я оставляю ее здесь!!!

Босх и сам не ожидал от себя такого эмоционального взрыва, а Хирш так просто испугался. Ни слова не говоря, он вернул карточку на клавиатуру. Секунду помолчав, Босх наклонился к парню и негромко произнес:

– Каждый должен иметь шанс на доброе дело, Хирш. Сделавший доброе дело человек сам становится лучше. Бывает, что ради этого приходится нарушать некоторые правила, но в таких случаях следует прислушаться к своему внутреннему голосу. Он подскажет, как поступить.

Босх выпрямился и достал из внутреннего кармана пиджака бумажник и ручку. Вынув из бумажника свою визитную карточку и написав на ней несколько телефонов, он положил ее на клавиатуру рядом с желтой карточкой с отпечатками пальцев.

– Это номера моего домашнего телефона и мобильника. В офис не звоните. Вы ведь знаете, что я не хожу на работу. Итак, жду от вас известий, Хирш.

С этими словами он вышел из лаборатории.

* * *

Ожидая лифта, Босх думал, что его усилия убедить Хирша помочь ему скорее всего пропали даром. Хирш относится к тому типу парней, у которых небольшие дефекты внешности маскировали куда более значительные дефекты души. В полицейском управлении таких парней с комплексами было предостаточно. Хирша с младых ногтей страшило его обезображенное лицо, вот он и вырос запуганным. По мнению Босха, люди, подобные Хиршу, совершенно не способны нарушить какое-либо постановление или правило. Для Хирша сделать доброе дело означало игнорировать Босха. Или, того хуже, пожаловаться на него.

Босх вызвал лифт и задумался, что делать дальше. Поиск в системе АФИС, похоже, отодвигался на неопределенное время, но полностью от него отказываться ему не хотелось. Это была ниточка, за которую стоило потянуть – хотя бы потому, что правильное расследование требовало уделять внимание всем ниточкам. Он решил предоставить Хиршу сутки на размышление, а потом снова на него надавить. Если это не сработает, он попробует обратиться к другим техникам. Он будет взывать к их сочувствие и просить о помощи до тех пор, пока не найдется парень, который согласится пропустить через систему АФИС нужные ему отпечатки.

Наконец подошел лифт, двери раздвинулись, и Босх протиснулся в кабину. Лифты – это то немногое, на что в Паркеровском центре можно с уверенностью положиться. Копы будут приходить и уходить, начальники полиции меняться, политики возноситься и сходить с пьедесталов, но лифты не остановят своего движения в шахтах. И всегда за раздвинувшимися перед тобой дверями окажутся до предела забитые людьми кабины. Босх нажал на кнопку с литерой «П», двери закрылись, и лифт медленно поехал вниз. Пока пассажиры, подняв головы, словно завороженные, созерцали высвечивающиеся на табло номера этажей, Босх, опустив глаза, рассматривал свой портфель. Некоторое время в замкнутом пространстве лифта царило полное молчание. Но во время следующей остановки кто-то за спиной Босха негромко позвал его по имени. Босх неторопливо повернулся, не уверенный, что обращаются именно к нему. С тем же успехом могли назвать и другого человека. Гарри – имя распространенное.

Босх встретился взглядом с помощником начальника департамента Ирвином С. Ирвингом, стоявшим сзади и чуть сбоку. Они обменялись поклонами, когда лифт остановился на первом этаже и двери открылись. Босх невольно подумал, не видел ли Ирвинг, что он нажал на кнопку «П» – подземного уровня Паркеровского центра. Человеку, который находится в административном отпуске, спускаться на подземный уровень в общем-то незачем.

Успокоив себя, что в кабине слишком много народу, чтобы Ирвинг мог заметить, на какую кнопку он нажал, Босх шагнул из лифта в холл, где Ирвинг его и нагнал.

– Шеф?

– Что привело тебя сюда, Гарри?

Босх сразу понял, что за деланной небрежностью вопроса кроется отнюдь не праздный интерес. Пока они шли к выходу, он искал объяснение.

– По дороге в Чайнатаун я зашел в управление, чтобы попросить кассира переводить зарплату на мой домашний адрес. Я ведь не знаю, когда мне разрешат вернуться в свой отдел в «Голливуде».

Ирвинг согласно кивнул, и Босх решил, что его начальник на это купился. Шеф был примерно того же роста и сложения, что и Босх, но в отличие от последнего начисто брил голову. По этой причине, а также из-за устоявшейся репутации неутомимого борца с коррумпированными копами Ирвинга в управлении прозвали мистер Чистый.

– Ты сегодня едешь в Чайнатаун? Я полагал, тебе назначили для посещений понедельник, среду и пятницу. Именно это расписание я одобрил.

– Да, так оно и есть. Но у полицейского психолога сегодня образовалось «окно», и она попросила меня прийти.

– Рад слышать, что ты проявляешь подобную заинтересованность в сеансах ПНС. А что у тебя с рукой?

– Вы об этом? – Босх обозрел свою руку с таким видом, словно она принадлежала другому человеку. – Я воспользовался свободным временем, чтобы сделать кое-что по дому, и порезался битым стеклом. Я, знаете ли, все еще ликвидирую последствия землетрясения.

– Понятненько...

Босх подумал, что Ирвинг вряд ли ему поверил. Ну и наплевать.

– Собираюсь перекусить на площади, – сказал Ирвинг. – Составишь мне компанию?

– Спасибо за приглашение, шеф, но я уже ел.

– В таком случае будь здоров, Гарри. Береги себя. Я серьезно.

– Спасибо. Я постараюсь.

Ирвинг зашагал было дальше, но неожиданно остановился:

– Мы в управлении отреагировали на то, что с тобой случилось, не совсем адекватно при подобных обстоятельствах. Я, в частности, очень надеюсь, что ты вернешься в убойный отдел «Голливуда» и займешь там свое привычное место. А потому очень рассчитываю на положительные рекомендации доктора Хинойос, но понимаю, что сеансы в ПНС продлятся как минимум несколько недель.

– Доктор Хинойос именно так мне и сказала.

– Я это к тому, что если бы ты принес письменные извинения лейтенанту Паундсу, это значительно упростило бы решение вопроса. Дело в том, что, когда ты пройдешь курс психотерапии, мне придется добиваться согласия лейтенанта Паундса на твое возвращение в отдел. Конечно, я могу приказать ему и поставить на деле точку, но это не избавит тебя от придирок с его стороны в будущем. Было бы куда лучше, если бы он не воспринимал твое возвращение как личное оскорбление. Если бы обе стороны в этом вопросе проявили больше терпения, понимания и доброжелательности, все могло бы устроиться наилучшим образом.

– Насколько я знаю, он уже нашел мне замену.

– Паундс?

– Прикрепил к моему напарнику парня из отдела автоугонов. Сомневаюсь, шеф, что в его планы входит мое возвращение.

– Это что-то новенькое. Я обязательно с ним поговорю. И скажи, что ты думаешь по поводу письма Паундсу? Оно помогло бы тебе исправить положение.

Босх ответил не сразу. Он знал, что Ирвинг хочет ему помочь. Поначалу отношения у них не складывались, но потом они заключили нечто вроде перемирия, которое со временем трансформировалось в устойчивое взаимоуважение.

– Я подумаю об этом на досуге, шеф, – наконец произнес он. – И дам вам ответ.

– Очень хорошо, Гарри. Подумай. Но помни, что гордыня в таких делах плохой советчик. Не хотелось бы, чтобы она возобладала над разумом.

– Обещаю принять это к сведению, шеф.

Босх проводил взглядом Ирвинга, который, обойдя мемориальный фонтан, построенный в память погибших офицеров полиции, и миновав часовню, пересекал Лос-Анджелес-стрит, направляясь к так называемой Федерал-плаза – маленькой площади, окруженной всевозможными ресторанчиками и заведениями быстрого обслуживания. Убедившись, что Ирвинг его не видит, Босх повернулся и снова вошел в здание.

Он не стал дожидаться лифта и спустился в подземный уровень по лестнице. Большую часть подвального этажа занимал отдел хранения доказательств. Здесь, впрочем, располагались и другие подразделения – вроде отдела беглых преступников, но в общем это был тишайший этаж Паркеровского центра. В длинных, покрытым желтым линолеумом коридорах почти не было людей, и Босх добрался до стальных дверей ОХД, не встретив никого из знакомых.

В полицейском управлении Лос-Анджелеса хранились вещественные доказательства преступлений, материалы о расследовании которых еще не были отправлены окружному прокурору или прокурору города. Как только дела попадали к прокурорам, туда же отправлялись и доказательства.

А посему ОХД можно было рассматривать как своего рода мемориал неудавшихся расследований. За стальными дверями, которые открыл Босх, находились материальные свидетельства тысяч нераскрытых преступлений. Преступлений, оставшихся безнаказанными. Поскольку отдел хранения находился в подвальном помещении, воздух здесь был застоявшийся и влажный, и Босху всегда казалось, что пахнет запустением и безнадежностью.

Босх вошел в небольшую комнату, похожую на затянутую стальной сеткой клетку. Напротив входа имелась еще одна дверь, но она была украшена предупредительной надписью: «Только для сотрудников ОХД». В затянутой стальной сеткой стене были прорезаны два оконца. Одно оказалось закрыто, а в другом виднелся полицейский офицер в форме, склонившийся над кроссвордом. Между окошками помещалась еще одна запрещающая надпись: «Заряженное оружие на хранение не сдавать». Босх подошел к открытому оконцу и облокотился на откидную, напоминавшую прилавок доску. Офицер, вписав в клеточки кроссворда нужное слово, поднял на него глаза. На прикрепленной к нагрудному карману табличке значилось: «Нельсон». Он бросил взгляд на идентификационную карточку Босха, так что тот не посчитал нужным представиться. Как бы то ни было, но знакомство состоялось.

– Не разберу вашего имени... Как оно произносится?

– Иероним. Рифмуется с «аноним».

– Иероним. Так вроде называлась какая-то рок-группа?

– Очень может быть.

– Итак, чем могу помочь, Иероним Босх из «Голливуда»?

– У меня вопрос.

– Задавайте.

Босх выложил на импровизированный прилавок розовый бланк, выданный тридцать лет назад клерком из отдела хранения доказательств старой штаб-квартиры полиции Лос-Анджелеса.

– Я хотел бы получить ящик с вещественными доказательствами по этому делу. Дело очень старое. Как вы думаете, свидетельства сохранились?

Коп взял бланк, прочитал то, что там было написано, и, увидев в графе «Год» цифры 1961, присвистнул от удивления. Затем, проставляя номер дела и дату в своем гроссбухе, сказал:

– Почему бы и нет? У нас ничего не пропадает. Хочешь взглянуть на ящик с уликами по делу Черной Далии – мы принесем. Смотри, пожалуйста. А между тем этому делу уже пятьдесят лет минуло. У нас вещички и по более старым делам хранятся. Если дело не раскрыто, вещдоки должны быть здесь. – Он посмотрел на Босха и подмигнул. – Скоро вернусь. А вы пока заполните соответствующую форму.

Нельсон ткнул пальцем в конторку, на которой стояла коробка с бланками требований. Потом поднялся с места и исчез в глубине помещения. Босх слышал, как он кричал, обращаясь к кому-то, находившемуся в хранилище:

– Чарли? Ты здесь? Эй, Чарли-и-и!

В ответ из дальнего конца хранилища послышалось нечто неразборчивое.

– Подойди к окошку, – отозвался Нельсон. – А я оседлаю «машину времени».

Босх слышал об этой «машине времени». Это был электрокар для обслуживания полей для гольфа, на котором персонал этого отдела раскатывал по бесконечным коридорам хранилища. Чем более старым было дело, тем дальше от окошек оно находилось и тем дольше было до него добираться.

Босх подошел к конторке и, заполнив требование, вернулся к окошку и положил бланк на журнал с кроссвордом. В ожидании Нельсона он огляделся и заметил на дальней стене комнаты-клетки еще одно объявление: «Вещественные доказательства в виде наркотиков выдаются только по предъявлении формы 492». Что это за форма и в каком отделе хранятся соответствующие бланки, Босх не знал. Потом лязгнула железная дверь, и в комнату вошел незнакомый Босху детектив с делом об убийстве под мышкой. Подойдя к конторке, он раскрыл папку и, сверившись с находившимися в ней документами, заполнил бланк требования, после чего тоже подошел к окошку. Чарли, к которому взывал Нельсон, так и не появился. Прождав несколько минут, детектив повернулся к Босху:

– Здесь вообще кто-нибудь работает?

Босх согласно кивнул:

– Один парень отправился за ящиком, другой должен был занять его место у окошка, но так и не пришел. Не знаю почему.

– Вот дьявольщина!

Детектив в раздражении принялся постукивать костяшками пальцев по доске прилавка. Через некоторое время за окошком появился еще один коп в форме. Это был старый боевой конь с седой гривой и заплывшим жиром могучим торсом. Босх решил, что он проработал в подвальном этаже много лет, поскольку кожа у него была белой, как у вампира. Забрав у детектива заполненный бланк, он скрылся в полумраке хранилища. Когда Чарли ушел и вновь потянулись минуты ожидания, Босх заметил, что детектив время от времени на него поглядывает, но виду не подал.

– А ведь вас зовут Босх, – первым заговорил детектив. – Вы из «Голливуда», верно?

Босх кивнул. Детектив ухмыльнулся и протянул ему руку:

– Том Норт. Дивизионное подразделение «Пасифик». Мы не знакомы.

– Это точно.

Босх тряхнул руку детектива, но особенного энтузиазма по поводу состоявшегося знакомства не выразил.

– Мы раньше не встречались, но послушайте, что я вам скажу. Я проработал в Девоншире в отделе ограблений шесть лет, пока меня не перевели в убойный отдел в «Пасифике». И знаете, кто тогда был у нас начальником?

Босх покачал головой. Этого он не знал, да и знать не хотел. Но его новый знакомый тем не менее продолжил:

– Паундс, вот кто. Лейтенант Харви Паундс по прозвищу Девяносто Восьмой. Тот еще придурок. Был моим шефом. Ну вот. Я слышал, как вы его отделали. Протаранили, так сказать, окно физиономией. Доброе дело. Чертовски доброе. Я, когда оба этом узнал, так смеялся, чуть со стула не упал.

– Рад, что это доставило вам удовольствие.

– Не совсем. Потом я узнал, что вам за это перекрыли кислород. Взяли, что называется, за горло. Об этом тоже слухи распространились. Хочу вам сказать, что мы с ребятами целиком на вашей стороне.

– Спасибо на добром слове.

– Но что вы здесь делаете? Я слышал, вас внесли в список «пятьдесят-один-пятьдесят».

Босха чрезвычайно раздражало, что даже те люди в управлении, которых он не знал лично, в курсе всех его дел. Глубоко вдохнув, он мысленно призвал себя к порядку и попытался успокоиться.

– Послушайте, я...

– Босх! Вот ваш ящик.

У окошка возник «путешественник во времени» Нельсон просунул сквозь оконный проем голубой ящик размером с коробку от обуви, заклеенный алой липкой лентой, потрескавшейся от времени. И ящик, и ленту покрывал толстый слой пыли. Босх, не закончив фразу, отвернулся от Норта и наклонился к окошку.

– Распишитесь вот здесь, – сказал Нельсон.

Он положил на крышку коробки желтую квитанцию, в воздух взвилось облачко пыли, и он разогнал ее движением ладони. Босх расписался в квитанции, взял коробку и, повернувшись, заметил, что Норт за ним наблюдает. Впрочем, никаких вопросов тот ему не задал и лишь кивнул на прощание, когда Босх направился к выходу. Босх кивнул в ответ и взялся за ручку двери.

– Эй, Босх! – крикнул ему вдогонку Норт. – Не обращайте внимания, что я брякнул по поводу списка «пятьдесят-один-пятьдесят». Я ни в коем случае не хотел вас задеть. Надеюсь, вы не обиделись?

Босх, протискиваясь сквозь железную дверь к выходу, лишь молча посмотрел на него. Продолжая сжимать свою ношу обеими руками, словно какую-нибудь драгоценность, он вышел из отдела, покачал головой и зашагал по покрытому желтым линолеумом коридору.

* * *

Кармен Хинойос в темно-синем деловом костюме сидела в приемной своего офиса, когда туда ворвался припозднившийся на несколько минут Босх. Она пригласила его в кабинет, небрежно отмахнувшись от извинений. Проходя мимо нее в дверях, он почувствовал легкий аромат душистого мыла. Войдя в кабинет, Босх сел напротив Хинойос поближе к окну.

Хинойос улыбнулась – напротив нее стояли два стула, но Босх уже в третий раз упрямо занимал один и тот же – у окна. Босх подумал: возьмет ли она это обстоятельство на заметку, а если да, то что это может означать в смысле психологии?

– Вы устали? – спросила Хинойос. – Не похоже, чтобы этой ночью вы хорошо спали.

– Спал я действительно неважно. Но чувствую себя хорошо.

– Вы не изменили своего намерения по поводу того, о чем мы вчера говорили?

– Нет.

– Значит, будете продолжать расследование?

– Пока да.

Она согласно кивнула, словно ожидала именно такого ответа.

– Сегодня я хочу поговорить с вами о вашей матери.

– Зачем? Она уж точно не имеет никакого отношения к тому, кто со мной произошло.

– Мне кажется, это очень важно и поможет нам лучше понять то, что с вами происходит и почему вы затеяли это расследование. Это также может объяснить причину случившегося неделю назад инцидента.

– Сомневаюсь. Но тем не менее что вы хотели бы узнать?

– В нашем вчерашнем разговоре вы несколько раз упомянули ее образ жизни. Однако так и не сказали, кем она была и чем занималась. Размышляя над этим после сеанса, я пришла к выводу, что вам, возможно, непросто принять ее такой, какой она была. Даже чтобы сказать, что она...

– Была проституткой? Вот я это и сказал. Да, она была проституткой. Я взрослый человек, доктор, и способен воспринимать правду. Более того, пока правда остается правдой, я готов ее принять, какой бы горькой она ни была. По-моему, утверждая обратное, вы, доктор, слегка перегнули палку.

– Возможно... Что вы чувствуете по отношению к ней сейчас?

– Что вы имеете в виду?

– Я спрашиваю, какие чувства по отношению к ней вы испытываете? Гнев? Ненависть? Любовь?

– Признаться, я об этом не думал. Но не ненависть, это точно. Когда-то я ее любил. И ее уход не изменил этого.

– А вы не чувствуете себя покинутым ребенком?

– Для этого я уже слишком стар.

– Но в то время? Тогда вы чувствовали себя покинутым?

Босх на мгновение задумался.

– Пожалуй, испытывал нечто подобное. Тогда ее многое от меня отдаляло. Ее образ жизни, ремесло, которым она занималась... А потом она умерла и, так сказать, покинула меня окончательно. А я остался за забором, злился по этому поводу как черт и, конечно же, чувствовал себя одиноким. Но хуже всего было осознавать, что ее больше нет. Она ведь меня любила.

– Что значит «остался за забором»?

– То и значит, что за забором. Как я вам уже вчера говорил, я обитал в «Макларене» – государственном воспитательном учреждении.

– Точно. Помню. Значит, ее смерть не позволила вам оттуда уйти?

– Да, какое-то время я там просидел.

– Какое же?

– Я находился там до шестнадцати лет. Впрочем, дважды за эти годы так называемые усыновители меня оттуда забирали, но потом приводили назад. Когда мне было шестнадцать, меня взяла третья пара, и я жил с этими людьми до семнадцати лет. Позже я узнал, что они еще год после этого получали на меня пособие от ГОСОД.

– От ГОСОД?

– То есть от городского отдела службы по охране детства. Теперь его называют отделом по работе с подростками и молодежью. Но как бы это учреждение ни называлось, оно выплачивает ежемесячное пособие приемным родителям, которые берут из приюта ребенка. Многие люди забирают из приюта детей только ради того, чтобы получать эти чеки. Я не хочу обвинять в этом моих последних усыновителей, но они не поставили ГОСОД в известность о том, что я больше не живу с ними.

– Я вас понимаю. И куда же вы потом подались?

– Во Вьетнам.

– Давайте ненадолго оставим эту тему и вернемся назад. Вы говорили, что усыновители дважды отсылали вас в приют. Но по какой причине? Почему они от вас избавлялись?

– Откуда мне знать? Наверное, я им не нравился. Они говорили, что совместное проживание у нас не получается, и отвозили меня в «Макларен». И я опять возвращался за забор. Я тогда думал, что подростки никому не нужны и приемным родителям требуются в основном малыши.

– Вы пытались бежать из приюта?

– Дважды. И оба раза меня задерживали в Голливуде.

– Если, как вы сказали, подростки никому не нужны, как вышло, что нашлись усыновители, забравшие вас в шестнадцать лет?

Босх невесело рассмеялся и покачал головой:

– Бывают исключения. Подчас очень забавные. К примеру, мой третий усыновитель и его жена выбрали меня, потому что я левша.

– Вы левша? А я и не заметила.

– Да, я левша. И в те времена отлично подавал левой.

– О чем это вы?

– Ах да, вы же, наверное, не в курсе... Тогда Сэнди Коуфакс играл за «Доджерс». Он был левшой, и за его подачу левой ему платили несколько миллионов в год. Эрл Морси, мой усыновитель, тоже в свое время играл в бейсбол, но успехов на этом поприще не добился. Вот он и решил воспитать у себя дома кандидата в Высшую лигу. Как я понимаю, в те времена хорошие подающие с рабочей левой были редки. Или это Эрлу так казалось? Как бы то ни было, левши пользовались у поклонников бейсбола большой популярностью. И Эрла осенила блестящая мысль – взять из приюта перспективного парнишку, выдрессировать, а потом стать его менеджером или агентом. Если разобраться, чистое сумасшествие. Но ему требовалась моральная компенсация за то, что сам он игроком Высшей лиги так и не стал. Итак, он приехал в «Макларен» и предложил нам, пацанам, перекинуться с ним на стадионе мячом. У нас в приюте была бейсбольная команда, игравшая с командами других приютов. Ну, мы отправились с ним играть, не подозревая, что это был своего рода смотр, конкурс. Я, разумеется, тоже не имел об этом понятия и узнал о его намерениях много позже. Короче говоря, он, заметив, что я левша с хорошим броском, остановил свой выбор на мне. Про остальных ребят он сразу же забыл, словно их и не было.

Босх, вспоминая те времена, сокрушенно покачал головой.

– И что же дальше? Вы с ним поехали?

– Да, я с ним поехал. Была еще его жена, но она ни с ним, ни со мной почти не разговаривала. Он заставлял меня делать по сто бросков в день, целясь в висевшую на заднем дворе шину. После этого проводил, так сказать, теоретические занятия. Я терпел все это примерно год, а потом ушел от него.

– Вы от него сбежали?

– Вроде того. Записался в армию Соединенных Штатов. Правда, мне пришлось убедить Эрла дать на это согласие. Поначалу он ни за что не соглашался. Как я уже говорил, у него были на мой счет далеко идущие планы. Но тогда я сказал ему, что в жизни больше не возьму в руки мяч, и он сдался. То есть написал в моем контракте, что не возражает. И продолжал получать за меня чеки от ГОСОД, хотя я уже давно был за морями. Полагаю, эти деньги помогли ему примириться с крушением своих планов.

Доктор Хинойос молчала. Со стороны могло показаться, что она просматривает свои записи. Но Босх знал, что во время этого сеанса она так ничего и не записала.

– Десять лет назад, – сказал он, нарушая затянувшееся молчание, – когда я еще работал в ночном патруле, я тормознул одного пьяного в стельку водителя, который поворачивал с Голливуд-фриуэй на бульвар Сансет. Взяв его за шиворот и подтащив поближе к свету, увидел, что это мой бывший усыновитель Эрл Морей. Было воскресенье, и он возвращался домой после матча с участием «Доджерс». Я заметил программку у него в машине на сиденье для пассажира.

Хинойос посмотрела на него, но опять ничего не сказала. Босх же, охваченный воспоминаниями, произнес:

– Думаю, он так и не понял, что парнишка с сильным броском левой, которого он когда-то... Короче, он меня не узнал.

– И вы?..

– Отобрал ключи и позвонил его жене... Полагаю, это было единственное доброе дело, которое я для него сделал.

Доктор Хинойос снова уставилась в свой блокнот и спросила:

– Что вы можете сказать о своем настоящем отце?

– Это не так просто...

– Ну, вы хотя бы знаете, кто он? Когда-нибудь с ним общались?

– Однажды я с ним виделся. Признаться, эта проблема до возвращения из-за моря особенно меня не занимала. Но потом я все-таки выяснил, кто он такой. Это оказался адвокат моей матери. У него были семья, дети, положение в обществе, ну и все такое прочее. Но когда я встретился с ним, он умирал от тяжелой болезни и походил на скелет... Так что узнать его поближе мне так и не пришлось.

– Его фамилия Босх?

– Нет. Эту фамилию и имя Иероним мне дала мать. Попался ей как-то альбом этого художника. Она считала, что его картины прекрасно иллюстрируют жизнь в Лос-Анджелесе. Все эти наши страхи, фобии и всеобщую паранойю здешнего существования. Она даже как-то дала мне пролистать этот альбом.

В комнате снова установилось молчание: доктор Хинойос обдумывала сказанное Босхом.

– Все эти истории, – наконец произнесла она, – которые вы, Гарри, мне поведали, иначе, как душераздирающими, не назовешь. По крайней мере если рассматривать их на бытовом уровне. Тем не менее они позволяют мне понять, как и в каких условиях из мальчика по имени Гарри Босх формировался мужчина. Кроме того, теперь я хотя бы отчасти представляю, какую тяжелую травму нанесли вашему сознанию смерть матери и все, что за ней последовало. Вам, честно говоря, есть за что ее винить, и, позволь вы себе это, никто не имел бы права бросить в вас камень.

Пытаясь сформулировать приемлемый для обеих сторон ответ, Босх некоторое время задумчиво смотрел на Хинойос.

– Я ее ни в чем не обвиняю. Я обвиняю человека, который ее у меня отнял. Заметьте, все эти истории связаны со мной, а не с ней. Вы не должны думать о ней дурно. Вы не знаете, какой она была, а я – знаю. Она изо всех сил пыталась вернуть себе материнские права. Она сама мне об этом рассказывала, когда приходила в «Макларен». И до самой смерти старалась вытащить меня из приюта. Она просто не успела этого сделать.

Доктор Хинойос кивнула, принимая его слова к сведению.

– Она когда-нибудь вам рассказывала, чем зарабатывает на жизнь?

– Нет, не рассказывала.

– Как в таком случае вы об этом узнали?

– Уже и не помню. Если разобраться, я до самой ее смерти не знал в точности, чем она занималась. Да и после того, как ее убили, узнал далеко не сразу. Когда меня забрали у матери и отдали в приют, мне было десять лет. И я не понимал, зачем люди со мной так поступили.

– Она общалась в вашем присутствии с мужчинами?

– Нет, никогда.

– Тем не менее вы должны были иметь какое-то представление о ее образе жизни, вернее, о вашей с ней жизни.

– Она мне говорила, что работает официанткой. Работала она по ночам и на это время иногда оставляла меня со знакомой женщиной, у которой была комната в гостинице неподалеку от того места, где мы жили. Ее звали миссис Де Торре. Она нянчилась с четырьмя или пятью детьми, чьи матери занимались тем же промыслом. Но что это за промысел, никто из нас не знал.

Он замолчал, но доктор Хинойос не стала задавать ему новые вопросы, словно ожидая продолжения.

– Однажды ночью, когда старая миссис Де Торре уснула, я ушел от нее и отправился на Голливудский бульвар в кофейню, где якобы работала моя мать. Но ее там не оказалось. Я стал расспрашивать о ней у других официанток, но они, похоже, даже не поняли, что мне нужно...

– Вы спрашивали потом у своей матери, почему так случилось?

– Нет... Просто в следующую ночь, когда она отправилась по своим делам в форменном платье официантки, я пошел за ней следом. Сначала она поднялась к своей лучшей подруге Мередит Роман, которая жила этажом выше. Чуть позже обе вышли из квартиры в нарядных платьях и сильно накрашенные. Они спустились на улицу и взяли такси, а я вернулся домой, поскольку следить за ней больше не мог.

– Но вы знали, куда они направились и зачем.

– О чем-то таком догадывался. Но мне было тогда лет девять. Что конкретно я мог об этом знать?

– Но ведь ваша мать морочила вам голову. Выходила ночью из дома в костюме официантки, потом переодевалась... Вас это не злило?

– Наоборот. Позже я стал думать, что в этом заключалось известное благородство. В каком-то смысле она меня оберегала...

Хинойос согласно кивнула: логика его рассуждений была ей понятна. И вдруг сказала:

– Закройте глаза.

– Закрыть глаза?

– Да, я хочу, чтобы вы закрыли глаза и вспомнили то время, когда были маленьким мальчиком.

– Зачем?

– Мне так хочется. Уж окажите мне любезность, прошу вас.

Босх недоуменно пожал плечами, но глаза закрыл. Правда, чувствовал себя при этом на редкость глупо.

– Ну вот. Что дальше?

– А теперь расскажите мне какую-нибудь историю о своей матери. Любой связанный с ней эпизод, который по какой-то причине врезался вам в память и сохранился до настоящего времени.

Босх задумался. Различные воспоминания о матери сменяли друг друга в его сознании, пока одно из них не удержалось.

– Я готов.

– Рассказывайте.

– Это было в «Макларене». Мать приехала, и меня в честь этого события выпустили погулять «за забор».

– Почему вам запомнился именно этот эпизод?

– Даже не знаю. Возможно, потому, что она наконец ко мне выбралась, а в ее присутствии мне было чудесно, хотя все наши встречи заканчивались слезами. Вам следовало бы заглянуть в это местечко в день свиданий. Там все ревут в три ручья... Я еще и потому запомнил эту встречу, что она состоялась незадолго до ее... хм... ухода.

– А вы помните, о чем вы с ней тогда говорили?

– О многом. О бейсболе, к примеру. Как это ни удивительно, она была страстной болельщицей команды «Доджерс». А еще я помню, что один мальчик из старшей группы отобрал у меня новые ботинки, которые она подарила мне на день рождения. Мать заметила, что я пришел на свидание в старой обуви, и ужасно разозлилась, когда я рассказал ей, что произошло.

– А почему, интересно, старший мальчик отобрал у вас ботинки?

– Она задала мне тот же самый вопрос.

– И что же вы ей ответили?

– Я сказал, что старший мальчик отобрал у меня ботинки, потому что сильнее меня. Знаете, муниципалитет может называть это учреждение – «Макларен» – как ему заблагорассудится, но по существу это детская тюрьма, где царят те же неписаные законы, что и в настоящей. И социальное деление там такое же. Наверху те, кто сильнее, внизу – покорное им большинство. Ну и все такое прочее... Согласно образцу.

– Ну а вы где находились?

– Не знаю, что и сказать. Я старался держаться отдельно, особняком. Но когда старший и более сильный мальчик хотел у меня что-то забрать, отдавал ему это беспрекословно, а значит, становился частью покорного большинства. Это был способ выжить в тех условиях.

– И вашей матери все это не понравилось?

– Очень. Но она не знала наших порядков. Даже хотела кому-то пожаловаться. Не понимала, что тем самым только причинит мне вред. Потом, впрочем, разобралась, что к чему, и расплакалась.

Босх замолчал, воскресив эту сцену в своем воображении. Он помнил все – даже напитавшую тогда воздух влажность и одуряющий запах оранжевых цветов, распустившихся в зарослях кустарника.

Прежде чем прервать его воспоминания, Хинойос негромко кашлянула, прочищая горло.

– Что вы сделали, когда она заплакала?

– Вероятно, тоже заплакал. Я всегда плакал при виде ее слез. Мне было тяжело сознавать, что ей из-за меня может быть плохо. С другой стороны, я с радостью все ей рассказывал. Это помогало мне избыть свою горечь. Только матери способны утешить дитя одним лишь фактом своего присутствия...

Босх так и сидел, не открывая глаз, и, казалось, видел только образы прошлого.

– И что она вам потом сказала?

– Она... она сказала, что обязательно заберет меня из «Макларена». Что адвокат оспорит постановление суда о лишении ее родительских прав и передаче меня, ее сына, в государственное воспитательное учреждение. Она много чего тогда сказала... Я всего не запомнил. Но смысл был в том, что скоро она меня оттуда заберет.

– Этот адвокат, о котором она упоминала, был вашим отцом?

– Да, но я тогда об этом не знал... Я, собственно, вот что всем этим хочу сказать: суд, посчитавший, что она «неадекватная мать», заблуждался. И это меня особенно задевает и волнует. Она была добра ко мне, а судьи именно этого и не заметили. Но я всегда буду помнить ее обещание сделать все, что только в человеческих силах, чтобы вытащить меня из «Макларена».

– Но она вас оттуда так и не вытащила.

– Верно. Но, как я уже сказал, просто не успела этого сделать.

– Мне очень жаль.

Босх открыл глаза и посмотрел на нее.

– Мне тоже.

* * *

Босх оставил машину на общественной парковке на Хилл-стрит, что обошлось ему в двенадцать долларов. Включив зажигание, он выехал на Сто первую улицу, а оттуда направился к северу, в сторону гор. Крутя баранку и нажимая на газ, он время от времени поглядывал на лежавшую на пассажирском сиденье голубую коробку. Он до сих пор ее не открыл, хотя ему очень этого хотелось, – решил потерпеть до дома.

Он включил радио и прослушал комментарий диджея к прозвучавшей вслед за тем песне Эбби Линкольн. Босх не слышал раньше эту песню, но сразу же оценил слова и хрипловатый голос исполнявшей ее женщины.

Одинокая птица летит в вышине

По затянутому тучами небу.

Она кричит, издавая тоскливые, надрывающие душу звуки,

Паря над лежащей внизу печальной землей.

Добравшись до улицы Вудро Вильсона, он, как обычно, оставил машину на парковке за полквартала от дома и остальной путь проделал пешком. Внеся в дом голубую коробку, он поставил ее на обеденный стол, закурил и, шагая из угла в угол, поглядывал на нее время от времени. Он знал, что в ней находится, поскольку имел список вещественных доказательств, хранившийся в папке. Однако не мог отделаться от ощущения, что, открыв коробку, нарушит наложенное кем-то заклятие, преступит некий тайный мистический запрет. Другими словами, совершит грех, природы которого не понимал.

Отметя наконец эти подсознательные страхи, Босх вынул из кармана ключи и лезвием маленького, висевшего на кольце перочинного ножика взрезал оклеивавшую коробку алую ленту. Отложив ножик, он одним резким движением поднял крышку, не задаваясь уже более никакими вопросами.

Одежда жертвы и другие принадлежавшие ей вещи были разложены по отдельным пластиковым пакетам, которые Босх один за другим вынимал из коробки и клал на стол. Пластик пожелтел от времени, но своей прозрачности не потерял, и Босх видел содержимое. Он ничего из пакетов не вынимал, лишь брал их в руки и рассматривал в свете лампы.

Потом он открыл дело об убийстве и достал список вещественных доказательств, чтобы убедиться, все ли из вещей жертвы на месте. К счастью, ничего не пропало. Вынув из коробки и поднеся к лампе пакетик с золотыми серьгами, он подумал, что они похожи на застывшие капельки слез. Теперь на дне коробки осталась одна только аккуратно сложенная, испачканная кровью блузка. Глядя на нее, Босх подумал, что кровавое пятно находится в том самом месте, какое и было указано в описании вещественных доказательств – на левой стороне груди в двух дюймах от центральной пуговки.

Босх провел пальцем по виднеющемуся под пластиком пятну. И вдруг понял, что других пятен крови на блузке нет. Именно это обстоятельство смутило его, когда он просматривал дело. Однако в тот момент из-за обилия разнообразной информации он не смог определить конкретной причины своей озабоченности. Но теперь определил. Она была связана с кровью. Вернее, с ее отсутствием. Крови не было ни на трусиках, ни на юбке, ни на чулках. На одежде жертвы оказалось только одно кровавое пятно – на блузке.

Босх хорошо помнил, что в заключении патологоанатома говорилось об отсутствии каких-либо повреждений кожных покровов у жертвы. Откуда в таком случае взялась кровь? Он хотел было взглянуть на фотографии с места преступления и снимки некоторых фаз вскрытия, но понял, что это выше его сил. Он никогда не откроет этот конверт.

Босх достал пакет с блузкой из коробки и изучил сопроводительную надпись на ярлыке. Но ни на нем, ни в списке вещественных доказательств не было никаких ссылок на то, что частицы крови с блузки брались на исследование.

Подобная халатность вызвала у него гнев. Существовал шанс, и очень неплохой, что кровь на блузке принадлежит убийце, а не жертве. Теперь же оставалось только гадать, возможно ли подвергнуть частицы крови тридцатилетней давности анализу на ДНК. Босх этого не знал, но дал себе зарок обязательно прояснить этот вопрос. Главная проблема, однако, заключалась в том, что даже если анализ удастся, его результаты будет не с чем сравнивать. Чтобы получить образцы крови Конклина, Миттеля или какого-либо другого возможного фигуранта по этому делу, Босху потребовался бы судебный ордер. А чтобы получить такой ордер, Босх должен был предъявить суду доказательства, а не подозрения и домыслы.

Он собрал пакеты с вещдоками, чтобы снова уложить их в коробку. Но тут его внимание привлек пояс жертвы, который использовали для ее удушения.

Босх некоторое время смотрел на пояс, словно это была змея, семейство и вид которой ему предстояло установить. Ярлык с сопроводительной надписью был привязан к поясу ниткой, пропущенной сквозь одно из отверстий для фиксирующего штырька. На серебристой полированной поверхности пряжки, стилизованной под морскую раковину, виднелись остатки черного порошка, который использовался для снятия отпечатков. Босх заметил частично сохранившиеся следы папиллярных линий с отпечатка большого пальца.

Достав пояс из пакета, он поднес его к лампе. Сердце сжалось от боли, но, пересилив себя, Босх продолжал рассматривать пояс. Изготовленный из черной кожи, тот имел в ширину около дюйма, пряжку в виде серебряной раковины и орнамент из стилизованных маленьких серебряных раковинок. На Босха снова нахлынули воспоминания. Как-то раз Мередит Роман отправилась вместе с ним в большой магазин «Мей Ко» в Уилшире. Она выбрала этот пояс на прилавке среди других кожаных изделий и сказала, что его матери он наверняка понравится. Потом Мередит заплатила за пояс и предложила ему подарить его матери на день рождения. Она оказалась права: матери пояс очень понравился. Она часто его надевала, а когда суд лишил ее родительских прав, затягивала на талии всякий раз, отправляясь навестить сыночка Гарри в «Макларен». Надела она его и в тот вечер, когда ее убили.

Босх взглянул на сопроводительную надпись на ярлыке. Но там значились только номер дела и имя Маккитрика. Второе и четвертое отверстия для фиксирующего штырька растянулись от частого употребления. Босх подумал, что мать временами затягивалась потуже – должно быть, подчеркивая достоинства фигуры. А иногда застегивала его иначе. Возможно, надевала поверх пальто или куртки. Теперь Босх знал о поясе довольно много, кроме главного – имени того, кто затянул его на горле матери.

Неожиданно он осознал, что человек, который использовал этот пояс как орудие убийства, не только лишил жизни его мать, но исковеркал и свою собственную жизнь. Если, конечно, он не был закоренелым преступником.

Босх осторожно вложил пояс в пакет, упаковал его вместе с остальными вещами жертвы в коробку и накрыл крышкой.

Оставаться дома после всего этого не было сил. Требовалось срочно сменить обстановку. Даже не удосужившись переодеться, Босх вышел на улицу, добрался до оставленного на парковке «мустанга» и поехал по улице. Стемнело, и он выбрал более освещенный бульвар Кауэнга, который вел к Голливуду. Нажимая на газ, он продолжал уверять себя, что едет куда глаза глядят и ему совершенно все равно, куда ехать, но это было не так. На самом деле он знал, куда держит путь. Добравшись до Голливудского бульвара, Босх повернул на восток, доехал до Висты, а потом, свернув к северу, въехал в первую же темную аллею. Свет фар его машины выхватил из темноты примитивную, почти первобытную стоянку бомжей. Мужчина и женщина расположились на ночлег в большом картонном ящике. Еще двое бездомных лежали на земле, завернувшись в старые одеяла и прикрывшись газетами. В стоявшем поблизости мусорном контейнере затухало пламя небольшого костерка, разведенного в его железном чреве. Босх медленно поехал по аллее, направляясь туда, где, по материалам из дела об убийстве, было обнаружено тело его матери.

Магазин в районе Голливудского бульвара, торговавший тридцать лет назад сувенирами, ныне занимался реализацией порнографической литературы и видео «для взрослых» и имел задний вход со стороны аллеи для «застенчивых» потребителей этой продукции. На заднем дворе были припаркованы несколько автомобилей. Босх притормозил неподалеку от двери и выключил фары. Он сидел в машине, не испытывая потребности выбираться наружу. Он никогда прежде не был в этой части аллеи. Следовало осмотреться, подумать, прочувствовать ситуацию.

Прикурив сигарету, он проследил взглядом за человеком, который, выйдя с пакетом из магазина, устремился к своей машине, припаркованной в конце аллеи.

Босху вспомнилось то давнее время, когда он был маленьким мальчиком и жил с матерью. В те годы мать снимала небольшой домик на Камроуз, и летом они любили посидеть на заднем дворе. Вечерами, если мать не работала, они смотрели на звезды, а в воскресные дни слушали музыку, доносившуюся с вершины холма, из амфитеатра открытого киноконцертного зала «Голливуд-боул». Музыку то и дело перекрывал шум проезжающих автомобилей, и только верхние ноты звучали чисто. Музыка и звезды были хороши, но больше всего в этих посиделках ему нравилось то, что мать находилась рядом. Она часто говорила, что в один прекрасный день возьмет его с собой в «Голливуд-боул» послушать ее любимую «Шахерезаду». Но такая возможность им не представилась. По решению суда его забрали у матери, а потом она умерла, так и не успев вытащить его из «Макларена».

Босх все-таки услышал «Шахерезаду» в филармоническом исполнении. Тридцать лет спустя и в компании с Сильвией. Увидев у него в глазах слезы, она подумала, что их вызвала музыка. Он так и не назвал ей истинную причину.

Кто-то стукнул в ветровое стекло машины и вывел Босха из состояния транса. Его левая рука автоматически потянулась к брючному поясу, где обычно крепилась кобура с пистолетом. Но на этот раз ни кобуры, ни пистолета на привычном месте не оказалось. За окном он увидел пожилую бомжиху с изрезанным глубокими морщинами лицом. Вечер был прохладный, и женщина натянула на себя все свои одежки, став похожей на разлохматившийся капустный кочан. Еще раз стукнув кулаком по ветровому стеклу «мустанга», она протянула к боковому окну сложенную горстью ладонь. Не успевший еще прийти в себя от неожиданности Босх вынул из кармана купюру в пять долларов, опустил стекло и вложил деньги ей в руку. Она взяла у него пятерку и пошла прочь, так и не вымолвив ни слова. Босх наблюдал за ее удалявшейся в глубину аллеи фигурой, размышляя, как она оказалась в этом месте, на задворках жизни. Впрочем, не менее актуальным сейчас был вопрос, как он сам здесь оказался.

Покачав головой, он тронул машину с места, выехал из аллеи и повернул на Голливудский бульвар. Поначалу он ехал бездумно, пока перед ним не забрезжила цель. Он еще не был готов противостоять Конклину или Миттелю, но знал их адреса, и ничто не мешало ему взглянуть, как они живут и чего достигли на склоне своих дней.

Проехав по бульвару до Альварадо, он свернул на Третью улицу, направляясь на запад. В скором времени, миновав Третью и все ее убожество, он въехал в район, называвшийся «Маленький Сальвадор», и покатил мимо дряхлеющих особняков Хэнкок-парк к Ла-Брю, где стояли высотки с дорогими апартаментами, комфортабельные кондоминиумы и не менее комфортабельные дома призрения с прислугой и поварами.

Вырулив на Огден-драйв, Босх медленно поехал вниз по улице и скоро увидел Центр здоровья на Ла-Брю. В названии центра крылась известная ирония, поскольку администрация заботилась не столько о здоровье своих постояльцев, сколько о том, чтобы подороже продать освободившуюся в связи со смертью жильца квартиру очередному одинокому пенсионеру.

Центр здоровья представлял собой невыразительное двенадцатиэтажное здание из стекла и бетона. Сквозь огромные окна первого этажа Босх хорошо видел холл и сидевшего у входа охранника. В этом городе безопасность не была гарантирована даже немощным и старым. Подняв голову, Босх заметил темные в своем большинстве окна. Едва минуло девять, но центр уже словно вымер. Сзади загудел какой-то автомобиль, и Босх, нажав на педаль газа, рванул вперед, размышляя о Конклине и о том, какую жизнь он сейчас ведет. Более всего его занимал вопрос, вспоминал ли когда-нибудь этот человек, обитающий ныне в доме для престарелых, о молодой женщине по имени Марджери Лоув, с которой был когда-то знаком.

Следующую остановку Босх решил сделать в фешенебельном квартале Маунт-Олимпус, находящемся за Голливудом и застроенном современными домами в стиле неоклассицизма. Но Босх не раз слышал, как люди называли их неоидиотическими. Земля здесь стоила дорого, поэтому огромные особняки жались друг к другу и стояли тесно, как зубы. Почти все они были украшены античными колоннами и статуями, одинаково безвкусными и кричащими. Босх въехал на Маунт-Олимпус-драйв со стороны Лаурель-каньон, повернул на Электра и покатил по Херкьюлиз. Ехал он медленно, поглядывая на номера домов и указатели в поисках адреса, который записал в свой блокнот сегодня утром.

Увидев дом Миттеля, Босх от неожиданности и удивления ударил по тормозам. Он узнал его. Он, разумеется, никогда не бывал внутри, но этот дом знали все. Это был огромный круглый особняк, стоявший на вершине одного из самых высоких холмов Голливуд-Хиллз. Босх разглядывал его почти с благоговением, пытаясь представить себе размеры внутренних покоев и открывавшийся из окон грандиозный вид на океан и горы. Круглые стены особняка подсвечивались снаружи прожекторами, и в вечерней тьме он казался космическим кораблем, который ненадолго опустился на вершину горы и был готов в любую минуту снова взмыть в воздух. Этот дом не являлся образчиком классического китча, открыто демонстрируя богатство и могущество своего владельца.

Железные ворота охраняли подступы к подъездной аллее, идущей к дому вверх по холму. Но сегодня вечером створки были открыты, и Босх увидел припаркованные вдоль дорожки многочисленные дорогие машины и как минимум три лимузина. Другие автомобили стояли на круглой парковочной площадке на вершине холма возле дома. Босх догадался, что здесь полным ходом идет прием. Но тут в окне его машины мелькнуло алое пятно, дверца неожиданно распахнулась, и Босх увидел парня с ярко выраженной латиноамериканской внешностью, одетого в красный жилет и белую рубашку.

– Добрый вечер, сэр, – сказал тот. – Мы позаботимся о вашей машине. Если вы подниметесь по левой стороне подъездной аллеи, наш персонал встретит вас и проводит в дом.

Босх смотрел на парня, размышляя, как быть дальше.

– Сэр?

Босх нехотя вылез из «мустанга». Парень в красной жилетке вручил ему бумажку с номером, сел в машину и уехал. Босх смотрел ему вслед, думая, что с этого момента все его дальнейшие действия будут зависеть от обстоятельств. Он знал, что для него это чревато большими неприятностями, и заколебался. Но искушение было слишком велико, и он, посмотрев на удаляющиеся габаритные огни своего «мустанга», решил рискнуть.

Поднимаясь по подъездной аллее, Босх застегнул верхнюю пуговку рубашки и потуже затянул галстук. Миновав выстроившиеся в ряд автомобили и толпившихся рядом с ними парней и девушек в красных жилетках, он свернул к смотровой площадке неподалеку от дома, откуда открывался потрясающий вид на расцвеченный вечерними огнями город. Он замер, словно обратившись в соляной столп, любуясь залитым лунным сиянием океаном с одной стороны и полыхавшим неоновым светом Лос-Анджелесом – с другой. Уже один этот вид, по его мнению, стоил ничуть не меньше находившегося у него за спиной дома, вне зависимости от того, сколько миллионов выложил за него владелец.

Слева доносились негромкая музыка, смех и обрывки разговоров. Двинувшись на звуки, Босх зашагал по узкой каменистой тропинке, змеившейся вокруг дома. В этой части владений Миттеля склон был более крутой и обрывистый. Сорвавшись с него, ничего не стоило разбиться в лепешку. Наконец Босх вышел к освещенной флуоресцентными лампами площадке, над которой был натянут посеребренный лунным светом белоснежный полотняный тент. По площадке фланировали как минимум полторы сотни человек. Они потягивали коктейли, заедая их холодными закусками и крохотными канапе, которые разносили на подносах молодые смазливые официантки в черных коротких платьях, кружевных чулках и кокетливых белых фартучках. Босх подумал, что недостаточно хорошо одет для такого приема, через несколько секунд его разоблачат и с позором выставят отсюда. Но в открывшейся его взгляду картине было нечто столь странное, ирреальное и даже потустороннее, что он предпочел остаться и еще какое-то время понаблюдать за происходившим здесь действом.

К нему подошел один из фланеров с внешностью серфингиста. Это был молодой человек лет двадцати пяти с выбеленными солнцем светлыми волосами и темным загаром. Его безупречно сшитый костюм стоил наверняка дороже всей вместе взятой одежды Босха. Костюм был светло-коричневый, хотя его владелец, возможно, назвал бы это цветом какао. Холодно улыбнувшись, серфингист сказал:

– Добрый вечер, сэр. Как поживаете?

– Отлично. А вот как поживаете вы, я пока не знаю.

Парень с внешностью серфингиста одарил его более приветливой улыбкой:

– Меня зовут Джонсон. Я отвечаю за безопасность на этом благотворительном банкете. Могу я попросить ваше приглашение?

Босх колебался только мгновение.

– Извините, но я как-то не подумал, что приглашение надо носить с собой. Не предполагал, что Гордон прибегнет к подобным мерам безопасности даже на таком элитном банкете.

Он надеялся, что походя упомянутое имя Миттеля удержит серфингиста от желания немедленно поднять шум. Охранник на секунду свел брови на переносице.

– Не могли бы вы в таком случае расписаться в книге для приглашенных?

– Разумеется.

Джонсон провел Босха к столу администратора, находившемуся справа от главного входа. Висевший на фронтоне огромный плакат, украшенный розетками и лентами алого, белого и синего цветов, призывал:

ГОЛОСУЙТЕ ЗА РОБЕРТА ШЕПЕРДА!

Имя сообщило Босху все, что требовалось знать о назначении этого вечера.

На столе администратора лежала книга записи приглашенных. За столом сидела женщина в черном бархатном платье для коктейлей, в вырезе которого виднелась белая пышная грудь. Охранника по фамилии Джонсон, казалось, куда больше занимал этот объект, нежели имя Харви Паундса, выведенное Босхом в книге для гостей.

Расписавшись, Босх заметил на столе пачки агитационных листовок и бокал для шампанского, в котором хранились карандаши. Он взял информационный бюллетень и начал читать биографию кандидата. Джонсон отвел наконец взгляд от прелестей администраторши и посмотрел на проставленное Босхом в книге имя.

– Благодарю вас, мистер Паундс. Продолжайте веселиться.

С этими словами Джонсон растворился в толпе. Возможно, отправился выяснять, значится ли некий Харви Паундс в списке приглашенных. Босх решил, что пробудет на вечере еще несколько минут, попробует за это время узреть Миттеля, так сказать, во плоти и уберется отсюда, прежде чем серфингист объявит его в розыск.

Он ушел из-под тента, пересек лужайку и, подойдя к каменной стене, ограждавшей владения Миттеля от внешнего мира, притворился, что наслаждается открывшимся перед ним зрелищем. Надо сказать, что вид на город с этого места был еще грандиознее, нежели тот, которым он любовался прежде. Увидеть город с такой высоты можно было разве что с борта авиалайнера, шедшего на посадку в аэропорт Лос-Анджелеса.

Потом Босх повернулся и вместо чудесного вида стал созерцать толпу под тентом. Он скользил взглядом по лицам собравшихся, но Миттеля так и не увидел. Складывалось впечатление, что его вообще нет на вечере. Потом внимание Босха привлекла собравшаяся в центре площадки большая группа гостей. Он догадался, что эти люди приветствуют нового кандидата или по крайней мере человека, которого Босх принимал за Шеперда. Гарри обратил внимание, что среди гостей находились люди самого разного возраста, значит, многие из них пришли повидать не только Шеперда, но и куда более пожилого Миттеля.

Официантка в черном платье и белом фартуке вышла из-под навеса и направилась к Босху с подносом, заставленным бокалами с шампанским. Босх взял бокал, поблагодарил женщину и снова стал смотреть на город. Пригубив шампанское, он пришел к выводу, что оно высшего качества, хотя, признаться, абсолютно в этом не разбирался. Он уже было собрался одним глотком прикончить напиток и двинуться к выходу, как вдруг услышал у себя за спиной чей-то голос:

– Дивное зрелище, не так ли? Лучше и в кино не увидишь. Я могу стоять здесь часами.

Босх слегка повернулся к собеседнику, давая тем самым понять, что слышит его, но в лицо ему не смотрел, да и свое старался не демонстрировать. Не хотел лишний раз светиться.

– Да, вид прекрасный. Но лично я предпочитаю смотреть на горы.

– Правда? И откуда же, по-вашему, открывается лучший вид на горы?

– С той стороны холма. С Вудро Вильсона.

– О да. Я знаю эту улицу. Там стоит несколько прелестных домов.

«Мой явно не из их числа, – подумал Босх. – Разве что этому парню нравится неосейсмический стиль?»

– Гора Сан-Габриэль в солнечных лучах смотрится оттуда просто великолепно, – сказал собеседник Босха. – Я поначалу и сам хотел купить там место под застройку, но потом решил строиться здесь.

Босх повернулся и увидел перед собой Гордона Миттеля собственной персоной. Хозяин дома протянул ему руку:

– Гордон Миттель.

Босх на мгновение смешался, хотя Миттель наверняка привык к тому, что простые люди перед ним трепещут. – Харви Паундс, – запнувшись, произнес он и пожал Миттелю руку.

На Миттеле был шикарный черный смокинг: он оказался одет явно лучше всех своих гостей, в то время как Босх – хуже. Седые волосы Миттеля были коротко подстрижены, а лицо покрывал ровный искусственный загар. Магнат находился в хорошей физической форме – был крепок, строен, поджар и выглядел лет на пять, а то и десять моложе своего возраста.

– Рад, что вы посетили мой благотворительный вечер, – продолжил он. – Вы уже познакомились с Робертом?

– Нет еще. Его окружила толпа, и к нему сейчас не подступишься.

– Это правда. Но полагаю, он будет счастлив с вами познакомиться, когда ему представится шанс.

– Он будет счастлив получить заодно и мой чек.

– И это тоже, – улыбнулся Миттель. – Ну а если серьезно, то, помогая этому парню, вы помогаете обществу. Нам нужны в руководстве такие люди, как он.

Улыбка Миттеля была до такой степени фальшивой, что Босх уже было подумал, что хозяин его вычислил и сейчас позовет охрану, однако одарил его не менее фальшивой улыбкой и похлопал себя по правому нагрудному карману пиджака.

– Я по такому случаю и чековую книжку с собой прихватил.

Похлопывая себя по карману, Босх вспомнил, что у него в действительности там находится. И тут ему пришла в голову одна идея. От выпитого шампанского он неожиданно расхрабрился и подумал, что было бы неплохо задеть Миттеля за живое, вызвать на откровенный разговор и узнать, чего он стоит на самом деле.

– Скажите мне одну вещь, – обратился он к Миттелю. – Этот парень действительно тот самый Шеперд?

– «Тот самый»? Извините, не совсем вас понимаю...

– Он и вправду собирается идти до конца? То есть стать когда-нибудь под вашим чутким руководством хозяином Белого дома?

Миттель было нахмурился, но через секунду морщины у него на лбу разгладились.

– Ну, пока об этом судить рано. Как говорится, поживем – увидим. Для начала было бы неплохо протащить его в сенат. В настоящее время это самое важное.

Босх согласно кивнул и обвел взглядом толпу.

– По-моему, у вас собрались самые подходящие для этого люди. Но я не вижу здесь Арно Конклина. Вы еще поддерживаете с ним отношения? Ведь он первый с вашей помощью выиграл избирательную кампанию, не так ли?

Лоб Миттеля снова прорезала глубокая морщина.

– Ну... – Миттель, похоже, смутился, но быстро взял себя в руки. – Сказать по правде, мы давно уже с ним не общались. Он сейчас пенсионер, старый человек, передвигается в инвалидном кресле на колесах. А вы что, знаете Арно Конклина?

– Никогда с ним не встречался и не разговаривал.

– Что же в таком случае побудило вас задать вопрос, касающийся столь давних времен?

Босх пожал плечами:

– Просто я историк и изучаю давние времена. Вот и все.

– Вы что же, студент, мистер Паундс? Что-то не похоже. Извините, вы чем вообще занимаетесь?

– Я юрист.

– В таком случае у нас есть нечто общее.

– Сомневаюсь.

– Ну почему же? Я, к примеру, прошел курс юридических наук в Стэнфорде. А вы?

– А я во Вьетнаме.

Босх заметил, что проступивший было на лице Миттеля интерес схлынул, как вода в шлюзе.

– Извините, должен вас покинуть, чтобы перекинуться парой слов с гостями. А вы развлекайтесь, пейте шампанское... А если вдруг выпьете лишнего, один из моих мальчиков может отвезти вас домой. Спросите Мануэля. Он парень надежный.

– Это один из тех, что носят красные жилетки?

– Совершенно верно. Один из тех.

Босх продемонстрировал Миттелю свой бокал.

– Не беспокойтесь за меня. Это всего-навсего третий.

Миттель кивнул, пересек лужайку и смешался с толпой. Босх видел, как он под тентом пожал руки нескольким гостям и направился к дому. Войдя через застекленную французскую дверь, он оказался не то в просторной гостиной, не то в зале для приемов. Наклонившись к сидевшему там на диване мужчине, Миттель что-то ему сказал. Собеседник Миттеля был примерно того же возраста, но с куда более воинственной внешностью. Он обладал резкими, заостренными чертами лица и даже сидя производил впечатление мощного и физически сильного человека.

Пожалуй, в молодые годы этот тип больше полагался на свои кулаки, нежели на разум. Закончив разговор, Миттель выпрямился. Сидевший же на диване мужчина вставать не стал и лишь кивнул головой в знак того, что принял его слова к сведению. После этого Миттель прошел в глубину комнаты и скрылся из виду.

Босх допил шампанское, пересек лужайку и стал пробираться сквозь толпу гостей к дому. Когда он подошел к французским дверям, одна из официанток в черно-белом костюме спросила, что он ищет и не нужна ли ему помощь. Он ответил, что ищет ванную комнату, и официантка указала ему на другую дверь в левой части дома. Он отправился туда, но обнаружил, что дверь заперта. Через некоторое время она открылась, и из ванной вышли мужчина и женщина. Увидев Босха, они засмеялись и двинулись к площадке под тентом.

Оказавшись в ванной комнате, Босх извлек из внутреннего кармана пиджака фотокопию газетной статьи о Джонни Фоксе, которую ему дала Кейша Рассел. Достав ручку, он обвел кружком имена Джонни Фокса, Арно Конклина и Гордона Миттеля. Потом написал внизу страницы: «За какие такие заслуги Джонни Фокс получил эту работу?»

Сложив бумажку вчетверо, он с силой прошелся пальцами по сгибам и написал: «Гордону Миттелю в собственные руки».

Вернувшись под навес, Босх нашел официантку в черно-белой форме и вручил ей бумажку.

– Немедленно разыщите мистера Миттеля, – сказал он, – и передайте ему эту записку. Он ждет.

Убедившись, что та отправилась выполнять его распоряжение, Босх зашагал к выходу. Подойдя к столу администратора, он наклонился над книгой для записи приглашенных и вывел в ней имя своей матери. На удивленный вопрос женщины в черном бархатном платье он ответил:

– Одна знакомая леди попросила меня за нее расписаться.

В графе «Адрес» он написал: «Голливуд, Виста», а графу «Телефон» оставил пустой.

Потом он еще раз оглядел присутствующих, но не обнаружил в толпе ни Миттеля, ни официантки, которая должна была передать ему записку. Но, переведя взгляд на застекленные французские двери, он увидел за ними силуэт Миттеля. В руке тот держал послание Босха. Даже на значительном расстоянии можно было понять, что Миттель внимательно его читает. Хотя лицо хозяина дома покрывал ровный искусственный загар, Босх готов был биться об заклад, что он побледнел.

Босх отошел на пару шагов в сторону, чтобы остаться незамеченным, и продолжил наблюдение. Сердце забилось сильнее. Зрелище и впрямь было волнующее. Словно он в театральном зале смотрит пьесу с детективным сюжетом.

Миттель оправился от первоначального изумления и пришел в ярость. Босх видел, как он в сильном возбуждении протянул фотокопию статьи мужчине с внешностью гладиатора, который по-прежнему сидел на диване в гостиной. Потом Миттель повернулся к стеклянной панели французской двери и окинул взглядом собравшееся под тентом общество. Босху показалось, что он выругался.

Миттель заговорил быстрее – видимо, отдавал приказы. Сидевший на диване мужчина поднялся, и Босх понял, что ему пора сматываться. Он быстрым шагом покинул освещенную площадку под тентом, обогнул дом и спустился по подъездной дорожке к группе болтавшихся у лимузинов парней в красных жилетах. Вручив одному из них бумажку с номером своей машины и десятидолларовую банкноту в качестве чаевых, он сказал ему по-испански, что очень торопится.

Время тянулось бесконечно. Прогуливаясь в ожидании машины, Босх не спускал глаз с большого дома. Ему казалось, что на подъездной дорожке с минуты на минуту может появиться «гладиатор». Босх запомнил, куда ушел латиноамериканец, и готовился при необходимости рвануть в том же направлении. В этот момент ему особенно недоставало его пушки. Стал бы он пускать ее в ход или нет, не имело значения. Главным было чувство уверенности и защищенности, которое ему придавало оружие. Без своей пушки он был словно голый.

Из дома вышел ответственный за безопасность банкета Джонсон, огляделся и направился по подъездной алее к Босху. Но тот уже увидел свой «мустанг», который парень в красном жилете вывел с дальней парковки, и вышел из ворот на улицу, чтобы его перехватить. Однако первым к Босху подоспел похожий на серфингиста Джонсон.

– Эй, приятель, задержись-ка на минутку...

Босх отвел взгляд от своего приближающегося «мустанга» и с размаху врезал серфингисту в челюсть. Мистер Джонсон навзничь рухнул на асфальт. Секундой позже он застонал и перекатился на бок, держась обеими руками за нижнюю часть лица. Босх не сомневался, что выбил или даже сломал ему челюсть. Помахав саднившей от удара рукой, он повернулся к подъезжавшей к нему машине.

Парень в красной жилетке, пригнавший «мустанг», открыл дверцу, но не очень-то торопился выбираться наружу. Босх схватил его за руку, выдернул из машины, как пробку из горлышка бутылки, и вскочил в салон. Усаживаясь на водительское место, он взглянул в сторону дома и увидел бегущего по аллее к воротам самого мистера «гладиатора». Заметив распластанного на асфальте Джонсона, он прибавил скорости. Однако быстро бежать он не мог, поскольку ноги у него разъезжались на покрывавшем подъездную дорожку гравии. Когда он приблизился к воротам, Босх заметил, как напрягаются на бегу, натягивая тонкую материю брюк, мощные мышцы его тяжелых бедер. Но тут он поскользнулся и упал. Двое парней в красных жилетах бросились было к нему на помощь, но он остановил их злым, резким взмахом руки.

Босх завел мотор и поехал прочь от этого места. Добравшись до Малхолланда, он повернул на восток и покатил к дому. Возбуждение еще не улеглось, и тяжело бившееся в груди сердце продолжало гнать в кровь адреналин. Он не только счастливо избегнул опасности, но и нанес противнику тяжелый моральный урон. Пусть Миттель на досуге осмыслит то, что произошло. Пусть понервничает, подергается, попотеет. Громким голосом, хотя никто не мог его услышать, Босх крикнул:

– А ведь я напугал тебя, сукин сын! Напугал!

И с торжествующей силой хлопнул ладонью по эбонитовой баранке руля.

* * *

Ночью ему опять приснился койот. Вокруг не было ни домов, ни машин, ни людей. Койот мчался сквозь тьму по горной тропе, словно стремясь от кого-то убежать, избегнуть опасности. Тропинка и местность вокруг были ему хорошо знакомы, и он не сомневался, что сумеет ускользнуть от преследования. Но не знал, кто его преследовал и зачем. А опасность существовала. Шла за ним по пятам, дышала в затылок и таилась в ночной тьме у него за спиной. И все инстинкты властно гнали его прочь.

Босха разбудил телефонный звонок, ворвавшийся в сновидения, словно острый нож, проткнувший бумагу. Он сбросил с головы подушку, перекатился на правый бок и зажмурился от заполнившего комнату солнечного света. Оказывается, вчера он забыл задернуть шторы. Опустив руку, он нащупал стоявший на полу телефон, снял трубку и пробурчал:

– Секундочку.

Босх поставил телефон рядом с собой на постель, потер ладонями лицо и бросил взгляд на будильник. Было семь часов десять минут. Кашлянув, прочищая горло, он снова поднес трубку к уху:

– Слушаю вас.

– Детектив Босх?

– Он самый.

– Это Брэд Хирш. Извините за ранний звонок.

Босх задумался. Брэд Хирш? Черт знает, кто это такой...

– Ничего страшного, – сказал он, отчаянно пытаясь вспомнить, где и при каких обстоятельствах мог познакомиться с этим человеком.

В трубке на мгновение повисло молчание, потом мужской голос послышался снова:

– Я техник из лаборатории отпечатков. Помните, вы пришли туда, чтобы...

– Хирш из лаборатории отпечатков? Конечно, я вас помню. Что случилось, Хирш?

– Я хотел вам сообщить, что прокрутил вашу карточку с отпечатками через компьютер системы АФИС. Сегодня я пришел на работу очень рано и запустил вашу карточку в систему вместе с отпечатками, предоставленными отделом убийств из Девоншира. Думаю, что начальство об этом не узнает.

Босх спустил ноги с постели, выдвинул ящик стоявшей у кровати тумбочки и вынул из него блокнот и ручку. Этот блокнот он купил в киоске отеля «Серф энд Сэнд» в Лагуна-Бич, где они с Сильвией провели несколько дней в прошлом году.

– Значит, вы все-таки прогнали эти отпечатки через компьютер? И каковы результаты?

– В том-то все и дело, что никаких. Компьютер совпадений не обнаружил.

Босх швырнул блокнот в ящик и снова улегся на постель.

– Как, ни одного?

– Ну... компьютер выдал двух возможных кандидатов. Я произвел визуальное сличение отпечатков, но они не совпали. Вы уж извините. Я знаю, что это дело для вас много зна... – Он замолчал, оборвав себя на полуслове.

– Вы использовали все базы данных?

– Все, к каким только подсоединена система АФИС.

– Позвольте задать вам один вопрос. Эти базы данных включают аппарат окружного прокурора и персонал ПУЛА?

В трубке снова повисло молчание. Должно быть, Хирш думал, что может означать этот вопрос.

– Вы еще здесь, Хирш?

– Да. Я хочу сказать, что наши базы данных включают и упомянутые вами учреждения.

– Меня интересуют временные рамки. С какого года можно проследить отпечатки пальцев в этих базах данных?

– Это зависит от учреждения. У ПУЛА, например, очень значительная база данных. Там хранятся отпечатки сотрудников полиции со времен Второй мировой войны.

«Это по крайней мере обеляет Ирвинга и всех остальных наших копов», – подумал Босх. Признаться, открытие его не слишком взволновало, поскольку с некоторых пор он смотрел совсем в другую сторону.

– А что вы можете сказать об офисе окружного прокурора?

– Ситуация с этим учреждением иная, – произнес Хирш. – По-моему, они начали снимать отпечатки пальцев у своих сотрудников только с середины шестидесятых годов.

Босх знал, что в это время Конклина уже избрали окружным прокурором. Сомнительно, чтобы он сдал свои отпечатки в общую базу данных. Ведь в деле существовала карточка отпечатков с места преступления, которые можно было сравнить с его «пальчиками».

Потом Босх подумал о Миттеле. Он уже не работал в офисе к тому времени, когда у сотрудников начали регулярно снимать отпечатки пальцев.

– Давайте обсудим федеральную базу данных, – предложил Босх. – Если, к примеру, какой-нибудь тип работает на президента и хочет получить доступ в Белый дом, его отпечатки окажутся в этой базе?

– Обязательно. Причем дважды. Их можно найти в базе данных федеральных служащих и в базе данных ФБР. Фэбээровцы хранят информацию на тех, чью подноготную они когда-либо проверяли. Но это вовсе не означает, что отпечатки пальцев снимают поголовно у всех людей, которые посещают Белый дом.

«Что ж, – подумал Босх, – если Миттель после тысяча девятьсот шестьдесят первого года официально на правительство не работал, есть шанс, что серьезную проверку со стороны ФБР он не проходил».

– Выходит, как бы ни были полны и совершенны базы данных, имеющиеся в вашем распоряжении, сведений о человеке, отпечатки которого находятся на карточке, там нет? – спросил он. – Хотя бы потому, что после тысяча девятьсот шестьдесят первого года отпечатки пальцев у него не снимали?

– Выходит, так, – подтвердил Хирш. – Кроме того, система АФИС не имеет привязки абсолютно ко всем официальным базам данных. Мы в состоянии сверить вашу карточку с отпечатками примерно каждого пятидесятого взрослого жителя этой страны. Я использовал базы данных, к которым имеет доступ система АФИС, но ничего не получилось. Вы уж извините.

– Все нормально, Хирш. Вы по крайней мере пытались.

– Рад, что вы не в претензии. В таком случае я, пожалуй, вернусь к работе. Скажите только, что мне делать с вашей карточкой?

Босх задумался, нельзя ли использовать эту карточку как-нибудь еще. Так и не приняв никакого решения, он сказал:

– Пусть пока полежит у вас, ладно? Я зайду к вам в лабораторию и возьму ее, как только смогу. Возможно, даже сегодня днем.

– Договорились. Если я уйду раньше, то оставлю ее в конверте на ваше имя. До свидания.

– Хирш?

– Слушаю вас.

– Это доставило вам удовольствие?

– Что именно?

– Праведное деяние. Хотя вам и не удалось добиться положительного результата, доброе дело вы все-таки сделали, верно?

– Возможно...

Парень смутился и сделал вид, что не совсем понимает Босха. Но он, конечно же, все отлично понял.

– Подумайте об этом, Хирш. Ну, до встречи.

Повесив трубку, Босх присел на кровать, прикурил сигарету и прикинул, что делать дальше. Полученные от Хирша сведения огорчали, но повода для полного разочарования не давали. И уж конечно, не обеляли Арно Конклина. Да и Гордон Миттель не до конца освобождался от подозрений. Босх не был на все сто уверен, что закулисная деятельность Миттеля по организации президентской и сенаторских избирательных кампаний требовала от него обязательной сдачи отпечатков пальцев. Поэтому он решил расследование продолжать и своих планов не менять.

Потом Босх вспомнил вчерашний вечер и выпавший ему шанс потревожить спокойствие Миттеля и улыбнулся. Интересно, как отреагировала бы на подобные действия с его стороны доктор Хинойос? Скорее всего решила бы, что это очередной симптом посттравматического стресса. Сомнительно, чтобы она стала рассматривать его вторжение на территорию противника как тактический прием, направленный на то, чтобы выманить птичку из куста.

Босх поднялся с постели, поставил на плиту кофейник, принял душ и побрился. Потом отнес горячий кофейник и обнаруженную в холодильнике початую коробку с кукурузными хлопьями на веранду. Дверь на кухню он оставил полуоткрытой, чтобы слышать по радио новостные программы.

На улице было довольно холодно, а с океана дул прохладный бриз. И все же день обещал быть теплым и погожим. Босх видел снявшихся с гнезд голубых соек, летавших с криками над каньоном внизу, и черных пчел размером с мизинец, трудолюбиво жужжавших над желтыми цветами жасмина.

По радио передавали сообщение о строительном подрядчике, заработавшем бонус в 14 миллионов долларов за досрочное окончание работ по восстановлению дороги № 10. Чиновники, собравшиеся на вручение премии, всего три месяца назад объявили эту дорогу безнадежно разрушенной. Но город ее восстановил. Как выяснилось, город продолжал созидать и даже добиваться на этом пути впечатляющих свершений. Босх подумал, что из этого источника можно еще черпать силы и даже вдохновение.

Напившись кофе и пожевав кукурузных хлопьев, Босх вернулся на кухню и, положив перед собой справочник «Желтые страницы», засел за телефон. Сначала он обзвонил все крупные авиалинии, узнал цены и зарезервировал в одной из авиакомпаний билет до Флориды. Поскольку лететь предстояло срочно, ему, как он ни старался, не удалось купить билета дешевле семисот долларов. Для Босха это была неподъемная сумма. Он продиктовал оператору номер своей кредитной карточки в тайной надежде, что будущие поступления на его банковский счет покроют этот расход. Кроме того, он договорился по телефону об аренде машины, которая должна была ожидать его в международном аэропорту Тампы.

Покончив с этими двумя делами, он вернулся на веранду и задумался над осуществлением следующего проекта.

Нужно было раздобыть полицейский значок.

Босх довольно долго сидел в шезлонге на веранде, размышляя, требуется ли ему значок лишь для того, чтобы вновь испытать чувство уверенности и защищенности, или же это необходимое условие для осуществления его миссии. Он помнил, каким слабым и беззащитным чувствовал себя всю последнюю неделю без своих значка и пистолета – этих двух совершенно незаменимых вещей, сопровождавших его более двадцати лет. Пока он не поддавался искушению взять запасную пушку, хранившуюся в стенном шкафу рядом с входной дверью. Но при желании Босх всегда мог это сделать. Другое дело – значок. Он в еще большей степени, нежели пушка, является символом того места, которое он, Гарри Босх, занимал в этой жизни. Значок лучше любого ключа открывал перед ним все двери и давал больше прав, чем любой документ, любое оружие. И Босх решил, что значок ему совершенно необходим. Уж если он отправляется во Флориду, чтобы не совсем законным способом выведать нужную ему информацию у Маккитрика, то внешне все должно выглядеть абсолютно достоверно. То есть без значка ему не обойтись.

Он почти не сомневался, что его значок хранится в одном из ящиков письменного стола в офисе заместителя начальника департамента Ирвина С. Ирвинга. Проникнуть туда без риска быть обнаруженным не представляло возможности. Но Босх знал, где хранится другой значок, который мог сослужить ему службу ничуть не хуже его собственного.

Он посмотрел на часы. Стрелки показывали девять пятнадцать. До начала ежедневного совещания руководства дивизионного подразделения «Голливуд» оставалось сорок пять минут. Времени в его распоряжении было достаточно.

* * *

Босх подъехал к парковке на заднем дворе дивизионного подразделения «Голливуд» в пять минут одиннадцатого. Он был уверен, что лейтенант Паундс, известный своей пунктуальностью, уже вышел из кабинета и направился через холл в офис капитана с докладом о происшествиях за ночь. Такого рода совещания проходили каждое утро, и в них принимали участие старший офицер подразделения, капитан патруля, лейтенант охраны и начальник бюро детективов, каковым являлся Харви Паундс. Обычно разговор шел о рутинных делах, так что встречи редко продолжались дольше двадцати минут. Представители руководящего звена пили кофе и обсуждали ночные происшествия, ход расследования тех или иных дел и поступившие от населения жалобы.

Босх, миновав автомат с питьевой водой, вошел в помещение станции через задний вход и направился по коридору в бюро детективов. Утро выдалось беспокойное, здесь уже сидели прикованные к лавкам наручниками четверо задержанных. Один из них, мелкий жулик и наркоман, который неоднократно задерживался и которого Босх иногда использовал в качестве информатора, попросил у него закурить. Курить в государственных учреждениях запрещалось, тем не менее Босх прикурил сигарету и вставил парню в рот, поскольку руки у того были скованы за спиной.

– За что взяли на этот раз, Харли? – спросил он.

– Один парень оставил гараж открытым, ну, я и зашел. Но этот тип сам меня пригласил. Что тут такого?

– Прибереги эти сказочки для судьи.

Когда Босх двинулся по коридору, один из задержанные крикнул:

– Эй, мужик! А мне? Я тоже хочу закурить.

– Сигареты кончились, – сказал Босх.

– Ну и гад же ты, мужик.

– Абсолютно с тобой согласен...

Босх зашел в детективное бюро через заднюю дверь и первым делом убедился, что стеклянный офис Паундса пуст. Как он и думал, Паундс находился на совещании. Потом он бросил взгляд на вешалку, понял, что можно приступать к делу, и зашагал к офису по проходу между столами, приветствуя кивками сидевших за ними детективов.

Эдгара он увидел в убойном отделе напротив нового партнера, восседавшего на его, Босха, стуле. Тот услышал прошелестевшее по залу «Привет, Гарри!» и повернулся.

– Гарри? С чего это ты к нам притащился?

– Здорово, приятель! А притащился я забрать кое-какие свои вещички. Подожди секундочку, сейчас я к тебе подойду. Хочу снять пальто. На улице такая жара, что не продохнешь.

Босх приблизился к похожему на аквариум офису, перед которым за уставленной телефонами конторкой сидел старый Генри из «сонной команды». Генри разгадывал кроссворд. Наклонившись к нему, Босх спросил:

– Как поживаешь, Генри? Все кроссворды отгадываешь? Ну и как, получается?

– Здравствуйте, детектив Босх.

Босх скинул короткое, спортивного покроя, пальто и повесил на вешалку рядом с серым, в клеточку, пиджаком Паундса. Повернувшись спиной к Генри и другим детективам, Босх, сунув руку в левый внутренний карман пиджака Паундса, нащупал там кожаный бумажник со значком внутри и одним неуловимым движением его вытащил. Он знал, что лейтенант носит значок во внутреннем кармане пиджака – видел, как Паундс клал его туда, а тот был человеком привычки. Сунув бумажник со значком в карман брюк, Босх повернулся к продолжавшему что-то бормотать Генри. Он лишь мгновение колебался, перекладывая себе в карман значок Паундса, хотя и знал, что хищение полицейского значка считается преступлением. Но посчитал, что имеет на это определенное право, поскольку лишился значка и пистолета из-за Паундса. Он не сомневался, что все деяния Паундса ошибочны и несут с собой зло.

– Если вам нужно повидать лейтенанта, то он сейчас на совещании и будет позже, – сообщил Генри.

– Нет, Генри, лейтенант мне не нужен. Более того, не говори ему, что я приходил. Не хочу, чтобы у него при этом известии поднялось давление. Я просто возьму кое-какие свои вещи и уберусь отсюда, о'кей?

– Договорились. Мне тоже не хочется его волновать.

Босх не боялся, что о его визите лейтенанту расскажет кто-нибудь другой. Дружески похлопав Генри по плечу и тем самым как бы закрепив заключенное между ними соглашение, Босх направился к столу детективов убойного отдела. С его приближением Бернс стал подниматься со стула.

– Вы, наверное, хотите занять свое место, Гарри? – спросил он.

Босх заметил, что тот волнуется, и решил особенно не давить на парня.

– Если вы, конечно, не возражаете, – сказал Босх. – Мне нужно забрать из стола свои бумаги, после чего эти стол и стул снова перейдут в ваше полное распоряжение.

Он выдвинул ящик стола и обнаружил две пластиковые коробочки мятных леденцов «Джуниор минтс», лежавшие на пачке принадлежавших ему старых бумаг.

– Извините, это мое, – смутился Бернс.

Он протянул руку и схватил коробочки с леденцами, похожий на большого ребенка, которого по недоразумению обрядили во взрослый костюм и галстук.

Босх с преувеличенным вниманием просмотрел хранившиеся в ящике старые, никому не нужные документы, отобрал из пачки несколько исписанных листов и положил их в большой конверт. Потом жестом предложил Бернсу вернуть леденцы на прежнее место.

– Будьте осторожны, Боб, – предостерег Босх.

– Буду. Но чего, собственно, мне опасаться? – поинтересовался молодой детектив.

– Муравьев, мой мальчик. Муравьев...

Босх вышел из-за стола, прошел к стоявшим у стены конторским шкафам с папками и открыл дверцу, к которой была приклеена скотчем его визитная карточка. В этом шкафу ему принадлежала третья полка снизу. Как и следовало ожидать, она была почти пустой. Стоя спиной к находившимся в оперативном зале детективам, он достал из брючного кармана бумажник Паундса, положил его на полку и раскрыл. Достав золотистый номерной значок, он сунул его в один карман, а пустой бумажник – в другой. Затем взял с полки одну из стоявших там папок и закрыл дверцу.

После этого он повернулся к залу лицом и посмотрел на Джерри Эдгара.

– Ну вот и все. Взял, понимаешь, кое-какие бумажки, которые, возможно, мне понадобятся. Скажи, Джерри, у тебя есть сейчас какие-нибудь серьезные дела?

– Никаких. Пока все тихо.

Босх вернулся к вешалке, снова повернулся к залу спиной и, взявшись левой рукой за свое пальто, правой вложил во внутренний карман пиджака Паундса его опустевший бумажник. Потом надел пальто, попрощался с Генри и снова подошел к столу убойного отдела.

– Я сваливаю, – сообщил он Бернсу и Джерри Эдгару, помахивая папкой. – Не хочу, чтобы Девяносто Восьмой меня здесь видел. Будьте здоровы, парни. Берегите себя.

На обратном пути Босх остановился перед продолжавшим сидеть на лавке знакомым наркоманом по имени Харли и дал ему еще одну сигарету. Он дал бы сигарету и второму парню, который просил у него закурить, но того на месте уже не было.

Усевшись в свой «мустанг», он швырнул папку с бумагами на заднее сиденье, вынул из портфеля свой бумажник и вставил в него значок Паундса. В другом отделении бумажника хранилась под прозрачной пленкой его идентификационная карточка. «Сойдет», – подумал он. Если, конечно, не будут присматриваться. На значке большими буквами по диагонали было проставлено «лейтенант», карточка же идентифицировала его как детектива. Несоответствие, в общем, было незначительное, и Босха это порадовало. Можно было не сомневаться, что Паундс не скоро хватится своего значка. Он редко выезжал на место преступления, а значит, доставать бумажник и демонстрировать значок ему почти не приходилось. Более того, он мог вообще не заметить пропажи значка. И тогда Босх, попользовавшись им, незаметно вложит его в бумажник Паундса.

* * *

Босх приехал в офис доктора Хинойос раньше условленного времени и немного посидел в приемной. Когда стрелки на часах показали половину четвертого, он постучал в дверь и вошел.

Доктор Хинойос приветствовала его улыбкой. В это время дня солнце светило в окна ее кабинета, и она сидела за столом словно облитая солнечными лучами. Босх направился было к стулу у окна, но неожиданно передумал и сел слева от стола. Хинойос заметила этот маневр и погрозила ему пальцем, словно школьнику:

– Если вы думаете, что меня волнует, на каком стуле вы сидите, то сильно ошибаетесь.

– Думаете, я так думаю? Ну хорошо...

Он поднялся со стула и пересел на свое привычное место. Сказать по правде, ему нравилось сидеть у окна.

– Возможно, в понедельник я на сеанс не приду, – сказал Босх.

– Это почему же?

– Уезжаю. К понедельнику постараюсь вернуться, но могу и опоздать.

– Уезжаете, значит? А как же ваше расследование?

– Поездка – часть его. Я еду во Флориду, чтобы выследить детектива, который тридцать лет назад занимался этим делом. Вообще-то их было двое. Один умер, а второй переехал во Флориду. Я должен до него добраться.

– А позвонить ему вы не можете?

– Звонить не хочу. По телефону ему будет легче от меня отделаться.

Она согласно кивнула.

– Когда вы выезжаете?

– Сегодня вечером. Вылетаю прямым рейсом до Тампы.

– Гарри, вы хоть изредка в зеркало на себя смотрите? Вы выглядите как живой труп. Неужели нельзя провести эту ночь дома, а вылететь утром?

– Не могу. Я должен быть на месте до прихода почты.

– До прихода почты? Что это значит?

– Да так, ничего особенного. Вернее, это длинная история. Но как бы то ни было, я хочу попросить вас об одолжении. Мне нужна ваша помощь.

Доктор Хинойос некоторое время обдумывала его слова. Словно пыталась определить, как далеко может зайти в эти воды, не зная их реальной глубины.

– И что же вы хотите?

– Вы когда-нибудь занимались судебной экспертизой?

Она прищурилась и удивленно на него посмотрела, не понимая, к чему он клонит.

– Иногда мне привозят что-то для исследования или предлагают определить психический тип подозреваемого. Но вообще департамент предпочитает пользоваться услугами экспертов по контракту. Я имею в виду опытных экспертов-психиатров.

– Но на место преступления вы, надеюсь, выезжали?

– Увы, нет. Я обычно исследую фотографии с места преступления и на этом основании пишу заключение.

– Отлично.

Босх водрузил на колени свой портфель, открыл его, достал конверт с фотографиями, хранившимися в деле об убийстве его матери, и положил его на стол перед доктором Хинойос.

– Это фотоснимки из дела об убийстве, которым я занимаюсь. Я их, признаться, не смотрел. Не смог себя заставить. Но мне нужен человек, который мог бы заглянуть в этот конверт и дать мне отчет о его содержимом. Возможно, в этих снимках нет ничего особенно интересного, но я должен знать мнение по этому поводу компетентного человека. Видите ли, доктор, расследование, которое тридцать лет назад проводили эти два парня... Короче говоря, у меня сложилось впечатление, что они себя не слишком утруждали этим делом и расследования, по существу, не было.

– Сомневаюсь, что это хорошая идея, Гарри, – покачала головой Хинойос. – И потом, почему вы выбрали именно меня?

– Потому что вы знаете, чем я занимаюсь. Кроме того, я вам доверяю. Сомневаюсь, что в этом деле я могу довериться кому-то, кроме вас.

– Вы обратились бы ко мне, если бы знали, что я не связана моральными обязательствами по отношению к вашей особе, а следовательно, могу рассказать об этом другим людям?

Босх пристально на нее посмотрел.

– Не знаю, – наконец произнес он.

– Я так и думала.

Она передвинула конверт на край стола:

– Давайте отложим это на некоторое время и вернемся к нашему сеансу. Мне необходимо обдумать этот вопрос.

– И все же возьмите эти снимки. Можете не давать по ним экспертного заключения. Просто взгляните, хорошо? Я хочу знать, что вы почувствуете, когда их увидите. Как психиатр и как женщина.

– Хорошо, я взгляну на них.

– О чем вы хотели бы поговорить сегодня?

– О том, что было не так с этим расследованием.

– Это профессиональный вопрос? Или вам просто любопытно?

– В связи с этим делом меня прежде всего интересуете вы. Скажу честно: вы меня беспокоите. Это расследование может быть для вас опасным – и в физическом, так сказать, плане, и в психическом. Ведь вы, насколько я понимаю, собираетесь сунуть нос в дела весьма могущественных людей. А меня поставили перед свершившимся фактом, в результате чего я оказалась в двойственном положении. Я знаю, чем вы занимаетесь, но почти не имею возможности вас остановить. Боюсь, вы меня обдурили.

– Я обдурил вас?

– Вы втянули меня во все это. Готова спорить на что угодно, что вы собирались показать мне эти снимки с той минуты, как рассказали об этом деле.

– Вы правы. Я действительно хотел показать вам эти снимки. Но не собирался вас обманывать. Я думал, что могу здесь говорить обо всем. Разве не вы сами мне об этом сказали?

– Хорошо. Положим, вы не ставили своей целью меня обмануть. Просто повели за собой, как козу на веревочке. Но я должна была это предвидеть. Выходит, сама виновата. Что ж, давайте двигаться дальше. Я хочу поговорить об эмоциональном аспекте того, что вы делаете. Хочу понять, почему для вас так важно найти убийцу через столько лет.

– Мне кажется, это очевидно.

– Я хочу, чтобы это было очевидным и для меня тоже.

– Я не могу облечь это в слова. Знаю только, что после смерти матери в моей жизни все изменилось. Мне, конечно, неизвестно, как обстояли бы мои дела, если бы ее у меня не отняли, но... с тех пор все, абсолютно все переменилось.

– Вы понимаете, что говорите и что это значит? Хотите вы этого или нет, но вы делите свою жизнь на две части. В первой части всегда присутствует ваша мать, и все, что с этим связано, вам представляется счастьем, хотя, я уверена, этот элемент человеческого бытия присутствовал в вашем тогдашнем существовании далеко не всегда. Вторая часть – жизнь без нее. Эта часть, как вам кажется, не оправдала ваших ожиданий, сложилась иначе, чем вам того хотелось, – иными словами, не удалась. Полагаю, вы долгое время были несчастливы, возможно, даже все это время. Романтические отношения, которые у вас недавно закончились, привнесли в вашу жизнь немного тепла и света, но, похоже, вы всегда были и остаетесь несчастным человеком.

Она выдержала недолгую паузу, но Босх смолчал. Знал, что она еще не закончила.

– Возможно, психологические травмы последних лет, которые перенесли и вы, и общество в целом, заставили вас заново пересмотреть и оценить свою жизнь. И я в этой связи опасаюсь, что вы – подсознательно или нет – решили, так сказать, вернуться в прошлое. Поверили, что вашу неудавшуюся жизнь можно исправить, восстановив справедливость по отношению к вашей матери, в частности, раскрыв дело о ее убийстве. Но тут, на мой взгляд, возникает проблема. Как бы ни сложилось затеянное вами расследование, оно не способно изменить настоящее, то есть ваше нынешнее существование.

– Вы хотите сказать, что я не должен взваливать на прошлое вину за то, кем стал теперь?

– Нет, Гарри. Я просто пытаюсь объяснить, что вы представляете собой некую сумму, состоящую из многих частей, а отнюдь не из одной-единственной части. Это как игра в домино. Чтобы вы оказались в нынешнем положении, должны были совпасть комбинации чисел нескольких костяшек. Вы же не можете сказать, как сложится игра, на основании первой попавшей вам в руки костяшки?

– Значит, по-вашему, я должен оставить расследование? Бросить его посередине?

– Этого я не говорила. Но с трудом себе представляю, какую пользу для вашего нынешнего эмоционального состояния можно извлечь из затеянного вами расследования. Если честно, я считаю, что это может принести вам больше вреда, чем пользы. Скажите, есть смысл при таких обстоятельствах продолжать это дело?

Босх поднялся и подошел к окну. Он смотрел перед собой пустыми глазами, чувствуя лишь тепло заходящего солнца.

– Я не знаю, есть ли в этом смысл с точки зрения психологической науки, – сказал он, не глядя на доктора Хинойос. – Но для меня, как для конкретной человеческой личности, в этом есть большой смысл. Более того, я почувствовал... не знаю, как это выразить, какое подобрать слово... Скажем так, мне стало стыдно. Да, стыдно – потому что не взялся за это дело гораздо раньше. Год проходил за годом, а я ничего не делал. И тогда у меня появилось чувство, что я тем самым предаю память о ней... предаю себя.

– Это я пони...

– Помните, что я сказал вам в первый день? Что все важны – или никто не важен. Ну так вот: долгое время смерть моей матери ни для кого не была важна. Ни для этого управления, ни для общества, ни даже для меня самого. К сожалению, я вынужден это признать – ни даже для меня самого. Когда несколько дней назад я открыл эту папку, то вдруг понял, что дело о ее убийстве просто-напросто похоронили. Подобно тому, как я похоронил ее в своем сердце, примирившись и с ее смертью, и с тем, что ее убили... Дело о ее убийстве положили под сукно по той именно причине, что и при жизни с ней не больно-то считались. И когда я осознал, как долго сам не придавал значения этому делу, мне захотелось... ну, не знаю... закрыть лицо руками, возмутиться, зарыдать... Что-то вроде этого.

Он замолчал, не в силах облечь в слова обуревавшие его чувства. Посмотрев в окно, он вдруг заметил, что утки, висевшие прежде в витрине мясной лавки, исчезли.

– Знаете что? – Он по-прежнему старался не смотреть на нее. – Она, конечно, была женщиной для развлечений и все такое, но я подчас думаю, что ее не заслуживал... Зато сполна заслужил все то, что выпало на мою долю.

Он снова замолчал, продолжая все так же стоять у окна и не глядя на доктора Хинойос. Тогда заговорила она сама:

– Возможно, в этот момент мне следовало сказать вам, что вы слишком к себе суровы. Но вряд ли это поможет.

– Точно. Не поможет.

– Может, вы вернетесь к столу и присядете?

Когда Босх садился, их глаза встретились. Первой заговорила Хинойос:

– Хочу вам заметить, что вы все путаете. Ставите телегу впереди лошади, ну и так далее. Вы не можете брать на себя ответственность за это дело хотя бы потому, что его, возможно, прикрыли вполне сознательно. Во-первых, вы не имеете к этому никакого отношения, а во-вторых, узнали об этом только на этой неделе, заглянув в папку.

– А почему, спрашивается, я не заглянул в нее раньше? Ведь я живу в этом городе всю свою жизнь, двадцать лет прослужил здесь полицейским. Мне давно уже следовало взяться за это дело. И что с того, что я не знал некоторых деталей? Я ведь знал, что ее убили, знал, что никого за это преступление не арестовали и не осудили. Этого вполне достаточно.

– Подумайте об этом, Гарри, хорошо? Когда будете сегодня ночью лететь в самолете. Вы поставили перед собой благую цель, но нельзя допустить, чтобы расследование этого дела еще больше подорвало ваше здоровье. Поверьте, оно того не стоит. Не стоит тех жертв, которые вы, возможно, собираетесь принести на его алтарь.

– Вы говорите, «не стоит»? Но ведь убийца-то на свободе. Он думает, что ему это сошло с рук. Годами так думал. Десятилетиями. А я хочу это изменить.

– Похоже, вы меня не поняли. Я вовсе не хочу, чтобы виновный избежал наказания, особенно убийца. Я говорила о вас. Вы сейчас моя главная забота. У матери-природы есть одно базовое правило. Живое существо не должно бессмысленно жертвовать собой. Для этого природа и наделила нас инстинктом самосохранения. Боюсь, однако, что обстоятельства жизни основательно подорвали этот ваш инстинкт. В погоне за убийцей вы способны загубить не только свое здоровье, но и жизнь. А я не хочу, чтобы вы пострадали.

Она перевела дух. Босх промолчал.

– Должна вам заметить, – тихо продолжила доктор Хинойос, – что очень нервничаю по этому поводу. Подобной ситуации в моей практике еще не было, а ведь я работаю с копами уже девять лет.

– У меня для вас плохая новость, – ухмыльнулся Босх. – Вчера я незаконно проник на благотворительный вечер в доме Миттеля. Полагаю, мне даже удалось его напугать. Я бы на его месте испугался.

– Вот дерьмо!

– Это что же – новый термин из области психологии? Я с ним незнаком.

– Это не смешно! Зачем, скажите, вы это сделали?

Босх на секунду задумался.

– Не знаю. Это было словно наваждение. Я просто проезжал мимо его дома и увидел, что там в разгаре прием. И это... Короче, я на него разозлился. Подумал: «Вот гад, еще приемы устраивает, в то время как моя мать...»

– Вы говорили с ним об этом деле?

– Нет. Я даже своего имени ему не назвал. Мы с ним немного поболтали о разных пустяках – и все. Правда, я кое-что для него оставил. Помните ту газетную вырезку, которую я показывал вам в среду? Ну так вот, я отослал ее ему со служанкой и видел, как он ее читал. Уверяю вас, эта статейка здорово подействовала ему на нервы.

Хинойос с шумом втянула в себя воздух.

– Постарайтесь взглянуть на то, что вы сделали, глазами стороннего наблюдателя. Как считаете, это было разумно?

– Я уже думал об этом. Полагаю, что повел себя неумно. Это была ошибка. Он, возможно, предупредил Конклина. Теперь они оба знают, что кто-то за ними охотится, и будут настороже.

– Видите, что получается? Ваши поступки подтверждают мои худшие опасения. Обещайте мне, что впредь подобной глупости не совершите.

– Этого я вам обещать не могу.

– В таком случае я должна сказать вам следующее: конфиденциальные отношения «пациент – доктор» могут быть нарушены, если врач считает, что пациент способен причинить вред себе и окружающим. Помните, я говорила, что почти бессильна вас остановить? Но почти – не значит полностью.

– Вы пойдете к Ирвингу?

– Пойду, если уверюсь в вашем безрассудстве.

Босх разозлился, осознав, что эта женщина способна контролировать и его самого, и его поступки. Подавив свой гнев, он в знак капитуляции поднял руки:

– Хорошо. Я не буду больше вламываться на чужие вечеринки.

– Этим вы от меня не отделаетесь. Мне нужно нечто большее. Я хочу, чтобы вы держались от этих людей подальше.

– Я могу лишь пообещать, что не трону их, пока не соберу целый мешок доказательств.

– Я серьезно с вами разговариваю.

– Я тоже.

– Очень на это надеюсь.

В комнате повисло молчание. Оба разнервничались и теперь выпускали пар. Она отвернулась от него, должно быть, размышляя, как действовать дальше.

– Ну что ж, продолжим, – наконец произнесла она. – Надеюсь, вы понимаете, что затеянное вами расследование отодвигает на задний план то, чем мы с вами по идее должны здесь заниматься?

– Понимаю.

– По этой причине мне, возможно, придется настаивать на продлении курса.

– В последние дни вопрос о продлении меня не волнует. Мне нужно свободное время, чтобы продолжать расследование.

– Что ж, будем работать до тех пор, пока вам не надоест, – саркастически заметила Хинойос. – Итак, вернемся к инциденту, из-за которого вы сюда попали. Рассказывая об этом на нашем первом сеансе, вы весьма кратко и расплывчато описали происшедшее. И я знаю почему. Тогда мы еще только знакомились, прощупывали, так сказать, друг друга. Но теперь эта стадия позади. В этой связи мне бы хотелось услышать более полную версию этого инцидента. В прошлый раз вы утверждали, что всему виной лейтенант Паундс.

– Это так.

– В чем же он провинился?

– Прежде всего надо учесть, что лейтенант Паундс, являясь начальником бюро детективов, сам детективом никогда не был. Хотя, возможно, он и просидел несколько месяцев за столом в детективном бюро где-нибудь на побережье, и соответствующая запись в его резюме имеется. Но по сути он не детектив, а администратор. Мы называем его Робократ. То есть для нас он не более чем бюрократ с полицейским значком. Он любит составлять отчеты, но не имеет ни малейшего представления о том, как вести расследование, и не видит разницы между допросом и полицейским дознанием. Но это бы еще ничего. В управлении таких людей полно. И я всегда говорил и буду говорить: пусть они делают свою работу и не мешают нам делать нашу. Проблема в том, что Паундс не понимает, в каком деле он хорош, а в каком плох. И это уже не раз порождало в бюро конфликты. В конечном счете это и привело к событию, которое вы продолжаете называть инцидентом.

– Так что же он все-таки сделал?

– Он «тронул» моего подозреваемого.

– Объясните, что это значит.

– Когда вы привозите в отдел подозреваемого по делу, которое расследуете, он целиком находится в вашей власти. Никто не имеет права рядом с ним даже прохаживаться. Понимаете? Неверное слово, неправильно заданный вопрос могут испортить все дело. Это общее правило, которое гласит: не трогай чужого подозреваемого. Оно относится ко всем – к лейтенантам и начальникам управления в том числе. Никто не должен вмешиваться в расследование, не заручившись предварительно согласием двух детективов, которые ведут дело.

– Что конкретно тогда произошло?

– Как я уже вам говорил, мой напарник Эдгар и я привезли в отдел подозреваемого. Расследовалось дело об убийстве женщины. Одной из тех, что оказывают так называемые услуги сексуального характера на Голливудском бульваре. Ее вызвали в номер одного из мотелей на Сансет, которые давно уже считаются в нашей среде притонами разврата. Она приехала и, согласно договоренности, занималась сексом с проживавшим там парнем. Потом ее закололи. Удар был нанесен ножом в верхнюю правую часть грудной клетки. Тип, который пригласил ее к себе в номер, повел себя весьма расчетливо и хладнокровно. Он вызвал полицию, сказал, что это ее нож и что она, угрожая ему этим ножом, пыталась его ограбить. Он сказал, что во время схватки отвел ее вооруженную ножом руку и каким-то образом воткнул этот нож в нее. Короче говоря, утверждал, что действовал в пределах самообороны. На этой стадии в номере появились мы с Эдгаром и сразу заметили некоторые детали, расходившиеся с указанной трактовкой событий.

– Какие детали?

– Во-первых, мы обратили внимание на то, что женщина была значительно ниже этого типа. Не представляю, как она могла решиться пойти на него с ножом. Во-вторых, большой интерес представляло орудие преступления. Это был профессиональный мясницкий нож для нарезки бифштексов. Между тем сумочка у женщины была крохотная и не имела даже ручки.

– Скорее всего вечерняя или театральная...

– Вроде того. Но как бы она ни называлась, нож в любом случае в ней не помещался. Спрашивается: каким образом она пронесла его в номер? Ее одежда прилегала к телу теснее, чем собственная кожа, так что спрятать нож на себе она тоже не могла. Более того, если она собиралась ограбить этого парня, то зачем занималась с ним сексом? Почему не достала нож сразу, чтобы, забрав деньги и ценности, убежать с места преступления? Но ничего этого не было. Парень рассказал, что сначала они занимались сексом, после чего она, достав нож, стала ему угрожать. Это объясняло ее наготу. В связи с последним обстоятельством, впрочем, возникли новые вопросы. Зачем грабить парня голяком? Как и куда потом бежать в таком виде?

– Этот парень лгал.

– Это очевидно, не так ли? Потом всплыло еще одно обстоятельство. В ее сумочке – той, что без ручек – был найден клочок бумажки с названием отеля и номером комнаты. Эти записи были сделаны правой рукой. Что же касается ножевого удара, то он, как я уже говорил, был нанесен в верхнюю правую часть грудной клетки. Это не соответствовало ситуации. Если женщина напала на него с ножом, то нож по идее должен был находиться у нее в правой руке. Если бы этот тип в процессе завязавшейся потом борьбы направил нож на нее, то рана скорее всего была бы нанесена в левую, а не в правую часть груди.

Босх наглядно продемонстрировал жестами, как, по его мнению, при подобных обстоятельствах должно было двигаться лезвие и почему оно не могло поразить женщину в правую сторону груди.

– Там много чего не соответствовало ситуации. К примеру, ранение имело направление сверху вниз, чего не могло быть, если нож находился в руке женщины. Тогда лезвие шло бы скорее снизу вверх.

Хинойос согласно кивнула.

– Проблема заключалась в том, что у нас не было никаких вещественных доказательств, которые противоречили бы версии, изложенной тем типом. Фактически у нас не было ничего, кроме ощущения, что все происходило не совсем так, вернее, совсем не так, как он рассказывал. Локализации ранения было недостаточно, чтобы выстроить обвинение. Кроме того, в его пользу говорил нож. Он валялся на кровати, и на его рукоятке ясно проступали кровавые отпечатки. Я не сомневался, что они принадлежали женщине. Кстати, оставить на ноже отпечатки пальцев этой женщины после ее смерти не составляло никакого труда. Но то, что отпечатки не произвели на меня особого впечатления, ничего не значило. Они наверняка впечатлили бы офис окружного прокурора, а потом присяжных. Так что нам для обвинения этого типа требовалось нечто весьма существенное.

– И что же было дальше?

– Что прикажете делать, если у вас нет ничего, кроме лживых показаний парня, которого вы подозреваете? Выход один – расколоть его и заставить признаться в содеянном. Для этого существуют различные способы. Но нам большей частью приходится колоть таких лживых типов в комнатах. Мы...

– Вы сказали – «в комнатах»?

– Ну да. В комнатах для допроса, которые находятся в бюро. Вы приводите подозреваемого в комнату для допроса и говорите ему, что он нужен в качестве свидетеля. Это обычная практика. Этого парня мы тоже официально не арестовывали. Сказали только, что он должен проехать с нами в отдел для прояснения некоторых деталей. Он, естественно, согласился. Разыгрывал из себя человека, готового сотрудничать с полицией. Продолжал сохранять хладнокровие. Ну, в подразделении «Голливуд» мы с Эдгаром завели его в комнату для допросов, а сами отправились в отдел охраны, чтобы выпить кофе. У них там варят хороший кофе. Какой-то ресторан презентовал им здоровенную электрическую кофеварку. С тех пор все ходят пить кофе к ним в отдел. Ну так вот, сидим мы в отделе охраны, пьем кофе и рассуждаем о том, как будем колоть этого парня. Тем временем этот чертов хрен Паундс – прошу прощения, доктор – замечает, что в комнате для допросов кто-то сидит, входит туда, видит этого парня и информирует его. После этого...

– Извините, что значит – «информирует»?

– Зачитывает ему его права. Как подозреваемому. А парень думает, что его привезли в отдел как свидетеля. Паундс же посчитал своим долгом его на этот счет просветить. Решил, должно быть, что мы позабыли это сделать... Ну не дурак ли, а?

Босх с исказившимся от ярости лицом посмотрел на доктора Хинойос, словно ища у нее сочувствия, но с первого взгляда понял, что она его концепции дознания не разделяет.

– Но разве он поступил дурно? – спросила она. – Разве по закону вы не обязаны поставить задержанного в известность о его правах и статусе?

Босх сдержался, напомнив себе, что, хотя доктор Хинойос работает на управление, она, в сущности, человек посторонний, и ее понимание полицейской работы основывается скорее на идеальных картинках, созданных средствами массовой информации, нежели на реальной действительности.

– Позвольте, доктор, прочитать вам маленькую лекцию о том, что такое закон в приложении к реальности. Для начала хочу сказать, что мы, полицейские, являемся пленниками этого самого закона. Мы скованы им по рукам и ногам, ибо он предлагает нам сообщить парню, которого мы считаем преступником, примерно следующее: «Эй, парень, мы полагаем, что ты сделал то-то и то-то. Хотя адвокат наверняка посоветует тебе держать язык за зубами, мы тем не менее хотим, чтобы ты с нами поговорил и рассказал всю свою подноготную». Так вот, в реальности это почти никогда не срабатывает. Нам приходится хитрить, выкручиваться, блефовать и искажать действительность, чтобы заставить подозреваемого разговориться. Та же картина в суде. Многочисленные правила, подзаконные акты и постановления подобны натянутому на большой высоте канату, по которому ты должен пройти, демонстрируя чудеса эквилибристики, если хочешь расследовать порученное тебе дело. Когда при таких, прямо скажем, неблагоприятных обстоятельствах какая-то задница информирует подозреваемого, это может не только дурно отразиться на итогах дня, но и испортить все дело.

Он замолчал и посмотрел на доктора Хинойос. Ее лицо оставалось скептическим. Как ни крути, она была обыкновенной плохо информированной горожанкой, которая испугалась бы до полусмерти, узнав хотя бы часть той правды, что в действительности происходит на улицах.

– Короче говоря, когда подозреваемого информируют, – продолжил он, – начинаются большие сложности. Когда мы с Эдгаром, выпив кофе, вернулись в комнату для допроса, этот тип заявил, что требует адвоката. Мы сказали ему: «Ты что, парень? Зачем тебе адвокат? Ты же свидетель, а не подозреваемый». На это он сообщил, что лейтенант только что зачитал ему его права. Не знаю, кого в тот момент я ненавидел больше – Паундса, который сорвал нам дело, или этого парня, который зарезал в номере мотеля нечастную девушку по вызову.

– Скажите, что бы вы сделали, если бы Паундс не зачитал парню его права?

– Мы с Эдгаром по-дружески потолковали бы с этим типом. Попросили бы рассказать во всех деталях о том, что произошло в номере, в надежде поймать на противоречиях. Наверняка в его рассказе нашлись бы расхождения с той историей, которую он поведал поднявшимся в номер полицейским. Потом мы сказали бы ему следующее: «Противоречия в вашем заявлении превращают вас из свидетеля в подозреваемого». После этого мы бы его проинформировали и начали изводить разговорами о допущенных им несовпадениях и несоответствиях, обнаруженных нами в его рассказе и на месте преступления. Мы бы очень старались добиться от него чистосердечного признания и, возможно, преуспели бы в этом. Если разобраться, наша главная задача заключается в том, чтобы заставить подозреваемого говорить. Увы, такого рода беседы нисколько не походят на те, что показывают в кино или по телевизору. Это тяжелая и в определенном смысле грязная работа. При всем том на этой стадии расследования мы напоминаем психиатров и психологов, поскольку тоже стремимся разговорить человека... По крайней мере я так думаю. Но из-за вмешательства Паундса разговорить этого парня оказалось невозможно.

– Как развивались события после того, как вы узнали, что лейтенант Паундс... хм... проинформировал подозреваемого?

– Я вышел из комнаты для допросов и направился прямиком в его офис. Он знал, что совершил ошибку, поскольку, увидев меня, сразу поднялся с места. Я очень хорошо это запомнил. Я спросил его, проинформировал ли он этого парня, а когда он сказал «да», вся эта катавасия и началась. Мы оба кричали, размахивали руками... а потом... Честно говоря, я не помню, как это случилось. И не хочу ничего отрицать. Я просто не помню всех деталей. Должно быть, я схватил его за шиворот и толкнул... И он протаранил лицом стекло.

– Что вы сделали потом?

– Несколько наших парней вбежали в офис и выволокли меня оттуда. Начальник подразделения отправил меня домой. Паундса же отвезли в госпиталь, чтобы привести в порядок его физиономию и нос. Отдел внутренних расследований принял от Паундса заявление о нападении и издал приказ о моем задержании. Но потом в это дело вмешался Ирвинг, отменил задержание и отправил меня в административный отпуск. И вот я здесь.

– Как после этого проходило расследование дела?

– Да никак. Этот мерзавец отказался говорить. Эдгар отправился с теми материалами, которые мы накопали на месте преступления, в офис окружного прокурора, но там его послали куда подальше. Сказали, что передавать это дело в суд из-за каких-то там сомнений и мелких несовпадений не будут... Отпечатки убитой были на ноже, а как и когда они туда попали, никого не волновало. Убитая тоже никого особенно не волновала. По крайней мере, не до такой степени, чтобы офис окружного прокурора согласился представлять дело о ее убийстве в суде.

Некоторое время они оба молчали. Босх решил, что Хинойос размышляет о сходстве этого дела с делом его матери.

– В результате всего этого, – сказал наконец Босх, – убийцу выпустили, и он разгуливает по улицам, считая, что преступление сошло ему с рук. А человек, который это допустил, сидит за столом у себя в офисе. Он даже выбитое стекло уже вставил и ведет себя как ни в чем не бывало. Такова наша система. Я, конечно, вспылил, а поглядите, к чему это привело? Меня отправили в административный отпуск в связи со стрессом и, вполне возможно, не позволят вернуться к работе.

Прежде чем дать оценку этой истории, доктор Хинойос кашлянула, прочищая горло.

– Рассматривая вашу версию событий, не трудно понять, отчего вы разозлились. Но это не может служить оправданием насилия с вашей стороны. Вы когда-нибудь слышали выражение «затмение нашло»?

Босх кивнул.

– Это один из способов описать вспышку ярости, последствия которой могут быть непредсказуемыми, и причины у каждого индивидуума разные. Но суть одна: накопившееся напряжение находит выход в мгновенном выбросе нервной и физической энергии. Обычно подобные энергетические выплески сопряжены с насилием, которое часто направляется против объекта, не являющегося напрямую ответственным за накопившееся у данного индивидуума напряжение.

– Если вы хотите, чтобы я рассматривал Паундса как невинную жертву, то у вас ничего не выйдет.

– Мне этого не требуется. Я хочу, чтобы вы досконально обдумали этот инцидент и дали наконец себе отчет в его причинах.

– Плохие вещи иногда случаются. Всякое бывает.

– А вам не кажется, что, применяя насилие, вы тем самым уподобляетесь человеку, которого следствие отпустило на свободу?

– Нисколько, доктор. Рассматривая как под микроскопом мою жизнь, вы, конечно, можете делить ее на части, принимать во внимание землетрясения, пожары, наводнения, массовые акты неповиновения и даже Вьетнам. Но когда дело касается нас с Паундсом, все это не имеет значения. Вы можете называть мой случай «мгновенным затмением» или как-то еще. Но позвольте сказать вам одну вещь: иногда в жизни имеет значение одно лишь мгновение, и в тот миг, когда я оказался в стеклянном офисе Паундса, я сделал доброе дело. Если все наши сеансы направлены на то, чтобы объяснить мне мою ошибку, то грош им цена. Я никогда этого не признаю. Позавчера в управлении Ирвинг прижал меня к стене и попросил подумать об извинениях. К черту извинения! Я поступил тогда правильно.

Хинойос кивнула и уселась поудобнее. Сейчас она чувствовала себя не в своей тарелке больше, чем когда-либо за все время общения с Босхом. Мельком посмотрев на часы, она, к большому своему облегчению, обнаружила, что время сеанса истекло. Босх тоже посмотрел на часы и пришел к тому же мнению.

– Похоже, – с иронией произнес он, – что мой случай отбросил психологическую науку на сто лет назад...

– Вы себе льстите. Чем больше врач узнает о личности конкретного пациента и его конкретном случае, тем лучше он понимает поступки людей в целом. Вот почему я люблю свою работу.

– То же самое я могу сказать и о своей работе.

– Вы разговаривали с лейтенантом Паундсом после этого инцидента?

– Я виделся с ним, когда отвозил на станцию ключи от машины. Паундс, видите ли, приказал мне вернуть служебное транспортное средство. Когда я зашел к нему в офис, он чуть истерику не устроил. Мелкий он человечишка, вот что я вам скажу, и, похоже, на подсознательном уровне догадывается об этом.

– Такие люди всегда догадываются, что с ними что-то не так. И комплексуют по этому поводу.

Босх хотел уже было подняться и уйти, когда его взгляд упал на конверт, который доктор Хинойос отодвинула на край стола.

– Так вы посмотрите фотографии?

Она взглянула на конверт и нахмурилась:

– Мне нужно подумать. И основательно. Могу я оставить их у себя до вашего возвращения из Флориды? Или они вам понадобятся?

– Я уже говорил, что вы можете взять их себе.

* * *

В четыре сорок утра по калифорнийскому времени авиалайнер пошел на посадку в международном аэропорту Тампы. Босх смотрел покрасневшими от недосыпа глазами в иллюминатор салона второго класса, впервые в жизни наблюдая восход солнца над Флоридой. Когда самолет, коснувшись колесами бетонки, помчался по посадочной полосе, Босх снял часы и перевел стрелки на три часа вперед. Хотелось заехать в первый попавшийся мотель и немного поспать, но он превозмог себя, зная, что времени в запасе почти нет. Взглянув на захваченную из дома карту автомобильных дорог, он прикинул, что придется затратить не менее двух часов, добираясь из аэропорта до городка с романтическим названием Венеция.

– Как приятно снова увидеть голубое небо.

Женщина, сидевшая рядом с ним у прохода, наклонилась к Босху, чтобы посмотреть в иллюминатор. На первый взгляд ей можно было дать не более сорока пяти, но ее волосы уже побелели. Они немного поговорили в начале полета, и Босх узнал, что дама возвращается во Флориду из Лос-Анджелеса, где прожила пять лет. В отличие от Босха, который никогда прежде не был во Флориде, она возвращалась в родные места. Босх не стал спрашивать, к кому она едет и где находится ее дом, но почему-то подумал, была ли ее голова такой же седой, когда пять лет назад она приехала в Лос-Анджелес?

– Это точно, – сказал Босх. – Терпеть не могу летать ночью.

– Я не о том. Смог. Здесь его нет.

Босх посмотрел на женщину и снова взглянул в иллюминатор.

– Пока нет.

Но та оказалась права. Небо над Флоридой отливало такой яркой, незамутненной лазурью, какой ему почти не приходилось видеть в Лос-Анджелесе.

Пассажиры покидали самолет довольно медленно. Босх оставался на месте, пока салон почти полностью не опустел, потом поднялся с кресла и потянулся, чтобы хоть немного размять задеревеневшие от долгого сидения мышцы спины. Позвоночник хрустнул, словно надломленная ветка сухого дерева. Сняв дорожную сумку с багажной полки, Босх медленно пошел по проходу между креслами к выходу.

Едва он ступил на трап, его, будто влажным теплым полотенцем, окутал воздух Флориды. Войдя в прохладный терминал аэровокзала, он решил арендовать машину о кондиционером, хотя поначалу собирался взять автомобиль с откидным верхом.

Примерно через час Босх уже катил по шоссе № 275 параллельно заливу Тампа-Бей во втором арендованном им за последнее время «мустанге». В машине были подняты стекла и вовсю работал кондиционер, но, несмотря на это, Босх буквально обливался потом. Его организм еще не освоился со здешней тропической влажностью.

Больше всего его поразило во Флориде то обстоятельство, что за сорок пять минут езды он не увидел вокруг ни единого холма. Флорида была плоской, как стол. Единственная возвышенность, которую он встретил на пути, была искусственного происхождения и именовалась мостом Скайуэй, выгибавшимся огромной дугой над водами залива. Босх знал, что этот мост возвели взамен предшественника, рухнувшего в воду, но бесстрашно преодолел его на повышенной скорости. В конце концов, он приехал из Лос-Анджелеса, где неофициальный лимит скорости на современных хайвеях был куда выше.

Проехав мост, он покатил по шоссе № 75 и спустя два часа после приземления в аэропорту Тампы добрался до Венеции. Двигаясь на небольшой скорости по Тамиами-трайл, он заметил небольшой, выкрашенный в пастельные цвета мотель, и ему снова захотелось спать. Но, преодолев утомление и сонливость, он поехал дальше к центру – туда, где должны были находиться магазины подарков и платные телефоны-автоматы.

Он обнаружил то и другое на торговой площади Коралл-Риф-шопинг-плаза. До открытия магазина подарков «Тэкиз гифтс энд кардс» оставалось пять минут, и Босх направился к платным таксофонам, вывешенным в ряд на стене, окружавшей песчаного цвета площадь, и поискал в телефонной книге номер почтового отделения. Выяснилось, что в городе два почтовых отделения. Он позвонил в одно из них и узнал адрес почты с цифровым индексом почтового отделения Маккитрика. Поблагодарив клерка за информацию, он повесил трубку и вернулся на площадь.

Когда открылись двери магазина подарков, он прошел в отдел печатной продукции и выбрал открытку с поздравлением по случаю дня рождения, к которой прилагался большой красный конверт. Взяв открытку с витрины и даже не взглянув на рисунок и поздравительную надпись, он направился в кассу, прихватив заодно карту города.

– Очень красивая открытка, – сказала стоявшая за кассой пожилая женщина. – Не сомневаюсь, что вашей даме она понравится.

Женщина двигалась медленно, словно в подводном пространстве, и Босх едва удержался, чтобы самому не потыкать пальцем в кнопки кассового аппарата.

Оказавшись в салоне «мустанга», Босх вложил открытку в конверт, заклеил его и написал на лицевой стороне имя Маккитрика и номер его абонентского почтового ящика. После этого завел мотор и выехал на дорогу.

Ему понадобилось пятнадцать минут, чтобы, сверяясь то и дело с картой города, добраться до нужного почтового отделения на Уэст-Венис-авеню. Когда Босх, припарковав машину, вошел в здание почты, там было довольно пусто. У одного из столиков расположился старик, неторопливо выводивший адрес на конверте. Две пожилые женщины стояли у прилавка в ожидании, когда их обслужат. Босх пристроился за ними, неожиданно осознав, что за те несколько часов, которые он пробыл во Флориде, ему попадались преимущественно пожилые люди. Впрочем, это его не удивило, поскольку об этом феномене рассказывали все, здесь побывавшие.

Босх осмотрелся и увидел на стене за прилавком видеокамеру. По ее расположению он понял, что та предназначалась скорее для слежения за посетителями и возможными грабителями, нежели за клерками, хотя их рабочие места также находились в зоне ее действия. Но видеокамера Босха не испугала. Вынув из портмоне банкноту в десять долларов, он аккуратно сложил ее и присоединил к конверту. Потом еще немного подумал и пересчитал звеневшую в карманах мелочь. Ее как раз хватало, чтобы заплатить за услуги почтового ведомства. Клерк все еще обслуживал стоявших перед Босхом женщин. Делал он все очень медленно, словно в гипнотическом трансе, и время тянулось как резина.

– Следующий.

Следующим был Босх. Он подошел к прилавку, где его поджидал клерк. Это был тучный мужчина лет под шестьдесят, с большой благообразной седой бородой и красным лицом. По мнению Босха, чересчур красным. «То ли псих, то ли давление повышенное», – подумал он.

– Мне нужна марка вот для этого письма.

Босх положил на прилавок конверт и мелочь. При этом аккуратно сложенная бумажка в десять долларов оказалась сверху. Почтальон сделал вид, что ее не заметил.

– Интересно, ваши сотрудники уже разложили почту по абонентским ящикам?

– Именно этим они сейчас и занимаются в задней комнате.

Клерк вручил Босху марку и ладонью смел мелочь с прилавка в нижний ящик. Красного конверта и десятидолларовой банкноты он не коснулся.

– Неужели?

Босх лизнул марку и наклеил ее на конверт. Потом положил его на прежнее место, накрыв десятидолларовую банкноту. Он не сомневался, что почтальон внимательно следит за его манипуляциями.

– Мне бы очень хотелось, чтобы дядюшка Джейк получил это письмо как можно скорее. Сегодня день его рождения. Кто-нибудь может отнести его в заднюю комнату и бросить в ящик? Тогда дядя Джейк получит его сегодня, когда придет за своей корреспонденцией. Я бы и сам отнес ему поздравление, но мне нужно возвращаться на работу.

Босх передвинул по прилавку конверт с лежавшей под ним десятидолларовой купюрой поближе к клерку.

– Что ж, – задумчиво сказал тот, – посмотрим, что тут можно сделать.

Он шагнул влево и слегка повернулся, корпусом загораживая прилавок от видеокамеры. Потом одним неуловимым движением подхватил с прилавка конверт и банкноту в десять долларов. После этого переложил банкноту в другую руку, которую тут же сунул в карман брюк.

– Сейчас вернусь, – сообщил он стоявшим у прилавка клиентам.

Выйдя в холл, Босх разыскал абонентский ящик № 313 и заглянул внутрь сквозь стеклянный глазок. Красный конверт уже положили сквозь щель в стене задней комнаты. Кроме него, там находились еще два послания в обычных белых конвертах. Один из них лежал так, что можно было рассмотреть часть напечатанного на лицевой стороне обратного адреса.

Город...

Департа...

П.О. Або...

Лос-Анд...

90021 -3...

Босх решил, что в этом конверте находится отправленный Маккитрику из Лос-Анджелеса пенсионный чек. Купив в ближайшем продуктовом магазине две пластиковые чашки кофе и коробку пончиков, он расположился в салоне своего «мустанга» и стал поджидать отставного детектива. Жара все усиливалась, хотя май еще не наступил. Оставалось только догадываться, насколько жаркое здесь лето.

Понаблюдав примерно час за входной дверью, Босх заскучал и включил радио. Приемник был настроен на волну евангелической радиостанции, передававшей ток-шоу, которое вел сладкоголосый и велеречивый проповедник. Босх не сразу понял, что тот рассуждает о землетрясении в Лос-Анджелесе. Он решил его послушать и на другую станцию пока не переключаться.

«И я вопрошаю вас, друзья мои: неужели можно назвать случайным совпадением тот факт, что сие чудовищное природное бедствие обрушилось на Голливуд – этот богопротивный центр по изготовлению дешевых кинематографических поделок, обильно приправленных сценами насилия и секса? Уверен, что нет! Полагаю, Господь, разверзший земную кору и сдвинувший с места горы, вознамерился тем самым нанести могучий удар по этому гнезду безверия и порока, питаемому многомиллионной индустрией. Сие есть знак еще более страшных грядущих бедствий, который, друзья мои, заставляет нас задуматься о том, что в этой стране далеко не все так благополучно, как нас пытаются в этом уверить...»

Босх выключил радио. Тем более что в этот момент из дверей почтового отделения вышла женщина, державшая в руках, помимо прочей корреспонденции, знакомый красный конверт. Босх проследил, как она, перейдя парковочную площадку, приблизилась к серебристому «линкольну». Он достал блокнот и записал номер машины, хотя контакта с силовыми подразделениями в этой части страны у него не было и выяснить, кому принадлежит лимузин, он не мог. Женщине было за шестьдесят. И хотя он ждал мужчину, дама по возрасту вполне вписывалась в схему. Он завел мотор в ожидании, когда та сядет в лимузин и вырулит на магистраль.

Она поехала в северном направлении по шоссе, ведущему к городу Сарасота. Движение было оживленное, и машины двигались медленно. Через четверть часа лимузин, проехав пару миль, свернул налево, на Вамо-роуд, а потом сразу направо – на частную дорогу, скрытую от взглядов за деревьями и обильной зеленой растительностью. Босх все время держался за лимузином, отставая от него не более чем на сотню ярдов. Проезжая мимо поворота на частную дорогу, он сбросил скорость, но вслед за «линкольном» не поехал. На некотором удалении от поворота он увидел за деревьями объявление:

ДОБРО ПОЖАЛОВАТЬ

В «ГНЕЗДО ПЕЛИКАНА»!

КОНДОМИНИУМЫ, ОХРАНЯЕМЫЕ СТОЯНКИ

Лимузин проехал в железные ворота с расположенной рядом будкой охранника и скрылся из виду.

– Вот дьявольщина!

Босх никак не ожидал встретить здесь закрытое сообщество. Ему казалось, что за пределами Лос-Анджелеса такие вещи – редкость. Еще раз взглянув на объявление, он развернулся и выехал на шоссе. Он вспомнил, что до поворота на Вамо-роуд видел еще одну торговую площадь, и решил туда вернуться.

Купив и просмотрев газету «Сарасота геральд трибюн», он обнаружил в рубрике «Продается» сообщение о продаже восьми квартир из квартала «Гнездо пеликана». Однако только три из них были выставлены на продажу владельцами. Босх направился в будку платного таксофона на площади и позвонил в первую квартиру из этого списка. В ответ он прослушал магнитофонную запись с условиями сделки. Во второй квартире к телефону подошла женщина и сказала, что ее муж уехал играть в гольф, а она ничего показывать без него не хочет. Только в третьем доме хозяйка предложила Босху заехать и даже пообещала угостить холодным лимонадом.

Договорившись о встрече, Босх почувствовал себя виноватым. Как-никак он для своих целей хотел воспользоваться неведением человека, продававшего свой дом. Впрочем, это чувство быстро прошло. Ведь хозяйка дома все равно никогда не узнает о том, что ее использовали втемную. Кроме того, другой возможности подобраться к Маккитрику у него не было.

Босх беспрепятственно миновал железные ворота, осведомившись у охранника о местонахождении дома «лимонадной леди», после чего неспешно покатил по обсаженному высокими деревьями и кустарником кварталу, высматривая серебристый лимузин. Он сразу понял, что в квартале «Гнездо пеликана» обитают преимущественно отставники и пенсионеры. По пути он встретил несколько машин, за рулем которых сидели пожилые люди. Точно такие же пожилые леди и джентльмены прогуливались по тротуарам. Большинство из них обладали благородными сединами и темным тропическим загаром. Довольно скоро Босх обнаружил серебристый «линкольн» и определил его местоположение на карте квартала, выданной ему охранником. Он уже собрался было во избежание ненужных подозрений нанести визит «лимонадной леди», как вдруг увидел еще один такой же серебристый лимузин. Как видно, эта марка и цвет были весьма популярны у здешних обитателей. Вынув из кармана блокнот, он сверил свои записи с номерами машин, но те, к сожалению, не совпали с записанной им буквенно-цифровой комбинацией.

Босх поехал дальше и наконец нашел серебристый лимузин с нужными ему номерами на уединенной парковке в дальней части квартала. Машина стояла возле двухэтажного строения из темного дерева, окруженного дубами и шелковицами. По мнению Босха, в этом доме могли находиться до шести отдельных жилых помещений – квартир или апартаментов. Еще раз заглянув в карту, он поехал разыскивать дом «лимонадной леди». Как выяснилось, она жила на втором этаже здания, находившегося в противоположном конце квартала.

– Вы молоды, – заметила «лимонадная леди», открыв ему дверь.

Босх хотел было сказать ей то же самое, но решил лучше промолчать. Это было лишнее. Впрочем, ей и в самом деле нельзя было дать больше тридцати пяти, максимум – тридцати семи. А значит, она выглядела – или была – на добрых три десятилетия моложе прочих обитателей этого квартала, которых Босх видел до этого. Привлекательное, покрытое ровным загаром лицо, обрамленное каштановыми, до плеч, волосами, голубые джинсы, голубая оксфордская рубашка и черный жилет с ярким орнаментом на груди. И почти никакой косметики, что сразу же пришлось Босху по душе. Как и ее зеленые глаза, весьма серьезно смотревшие на этот мир и на него, Босха.

– Меня зовут Джасмин. Вы мистер Босх?

– Точно так. Но вы можете звать меня Гарри.

– Вы быстро доехали!

– Я находился поблизости.

Она пригласила его в квартиру и повела по комнатам.

– Как было сказано в газете, здесь три спальни. Хозяйская спальня имеет отдельную ванную. Вход во вторую ванную в коридоре, ведущем к главному холлу. Но самое ценное в этой квартире – морской пейзаж.

Она показала на стеклянную стену с раздвижными панелями, сквозь которую виднелось широкое водное пространство с рассыпанными тут и там пятачками поросших мангровыми деревьями островков. Над этими необитаемыми и на первый взгляд не тронутыми человеком крохотными участками суши носились сотни ярко окрашенных птиц. Женщина не солгала – вид и в самом деле был отменный.

– Это что же такое? – спросил Босх. – Я имею в виду водоем.

– А вы, похоже, не местный... Всем известно, что это залив Литтл-Сарасота-Бей.

Босх согласно кивнул, отметив про себя совершенную ошибку: сорвавшийся с языка ненужный, в общем, вопрос.

– Вы это верно заметили. Я приезжий, но подумываю сюда перебраться.

– И откуда же?

– Из Лос-Анджелеса.

– Понятно. Я слышала, что оттуда сейчас уезжает много народу. Говорят, там продолжаются толчки.

– Вроде того.

Джасмин провела его по коридору в комнату, которую называла «хозяйской спальней». Все здесь было темное, тяжелое и старое – красного дерева бюро, весившее, казалось, тонну, того же дерева и стиля инкрустированные тумбочки у кровати, массивные настольные лампы и толстые, с твердыми складками, вышитые гардины. В комнате пахло затхлостью. Невозможно было поверить, что Джасмин здесь спит.

На стене рядом с дверью висел написанный маслом портрет женщины, стоявшей сейчас с ним рядом. На портрете она была куда моложе, со строгим и наряженным лицом. «Не каждый человек повесит в спальне собственный портрет», – подумал Босх. Заметив, что картина подписана, он подошел поближе. Если верить подписи, художника звали Джаз.

– Джаз... Это вы?

– Да. Отец настоял, чтобы я повесила портрет здесь. В принципе давно уже следовало его снять.

Она подошла к стене и стала снимать картину с гвоздя.

– Отец, говорите?

Он приблизился, чтобы помочь женщине.

– Да. Я подарила ему этот портрет много лет назад. В свое время я благодарила Бога, что отец не велел мне вывесить его в гостиной, где собирались гости, которым пришлось бы на него смотреть. Его и здесь-то созерцать не слишком приятно.

Сняв с помощью Босха картину, она перевернула ее и поставила на пол, прислонив лицевой стороной к стене.

– Это комната вашего отца, не так ли? – догадался Босх.

– О да. Я решила пожить здесь, пока газета будет публиковать объявления о продаже. Хотите взглянуть на хозяйскую ванную? Там, между прочим, установлено джакузи. В объявлении об этом не сказано.

Босх, проходя мимо нее в ванную комнату, невольно бросил взгляд на ее руки. Колец на пальцах не было. Он уловил исходивший от нее тонкий аромат. В полном соответствии с ее именем пахло жасмином. Босх испытывал странное притяжение к этой женщине. Но что было тому причиной – чувство вины за случайный обман или естественное мужское влечение – пока не знал. Потом он решил, что всему виной усталость. Он переутомился, и все его защитные барьеры рухнули. Обычно во время работы он не реагировал на женщин так остро. Окинув ванную скользящим взглядом, он вернулся в комнату.

– Впечатляет. Скажите, он жил в этой квартире один?

– Отец? Да, один. Моя мать умерла, когда я была еще ребенком. Отец же отошел в лучший мир на прошлое Рождество.

– Мне очень жаль.

– Спасибо за сочувствие. Что еще я должна вам рассказать?

– Ничего. Мне просто стало любопытно, кто здесь жил.

– Я не об этом. Что еще я должна вам рассказать о кондоминиуме?

– Да нет, ничего. Мне... все здесь очень понравилось. Но сейчас я нахожусь, так сказать, в стадии поиска. Признаться, еще не решил, как поступлю. Я...

– Чем вы на самом деле занимаетесь?

– Извините, не понял?

– Что вы здесь делаете, мистер Босх? Сомневаюсь, что вы приехали сюда покупать кондоминиум. Вы даже не осмотрели как следует эту квартиру.

В ее голосе не было гнева. В нем звучала уверенность в своей правоте, проистекавшая из знания природы людей и умения толковать их мысли и поступки. Босх почувствовал, что краснеет. И неудивительно – она его раскусила.

– Я просто... приехал взглянуть на здешние места.

Его слова были жалкими, неубедительными, и он знал об этом. Но ничего лучшего ему в голову в тот момент не пришло. Она ощутила его внутреннее смятение и позволила соскочить с крючка.

– Извините, если я невольно вас смутила. Вы продолжите осмотр?

– Хм... Сколько, говорите, здесь спален? Три? Многовато. Мне бы что-нибудь поменьше...

– Да, три. Но в газетном объявлении об этом было ясно сказано.

Босх вновь побагровел.

– Ох, – пробормотал он. – Должно быть, я это просмотрел. Но в любом случае спасибо за экскурсию. Что и говорить, у вас прекрасное жилище.

Босх быстрым шагом направился через гостиную к выходу. Распахнув дверь, он повернулся и, глядя на Джасмин, открыл уже было рот, но та заговорила первая:

– Что-то мне подсказывает, что вы делаете доброе дело.

– Вы о чем?

– О том, чем вы занимаетесь. Если вам когда-нибудь захочется об этом поговорить, позвоните мне. Телефон в газете. Впрочем, вы это уже знаете.

Босх, на мгновение потерявший дар речи, кивнул. Переступив порог, он прикрыл за собой дверь.

* * *

К тому времени как он обнаружил серебристый «линкольн», смущение прошло. Но он все еще чувствовал себя не в своей тарелке – уж слишком быстро эта женщина его раскусила. Он попытался усилием воли отогнать эту мысль и сосредоточиться на деле, из-за которого сюда приехал. Выбравшись из машины, он подошел к дому и постучал в ближайшую к лимузину дверь на первом этаже. Дверь открыла старуха, испуганно смотревшая на Босха. Рукой она придерживала вентиль кислородного баллона, катившегося за ней на тележке. От баллона отходили две прозрачные пластиковые трубки, змеившиеся у нее по щекам и заканчивавшие свое путешествие в носу.

– Извините за беспокойство, – заторопился сказать Босх. – Дело в том, что я разыскиваю Маккитриков...

Старуха сжала руку в кулак, выставила большой палец и ткнула им в потолок. При этом ее взгляд также устремился к потолку.

– Наверху? – уточнил на всякий случай Босх.

Старуха согласно кивнула. Босх поблагодарил ее и поднялся на второй этаж. Взявшая красный конверт женщина открыла ему дверь в следующей квартире, куда он постучал. Босх с облегчением вздохнул, словно разыскивал эту женщину всю свою жизнь. Но в определенном смысле так и было.

– Миссис Маккитрик?

– Слушаю вас.

Выудив из кармана бумажник со значком, Босх раскрыл его и помахал перед носом у женщины, прикрывая указательным пальцем слово «лейтенант».

– Меня зовут Гарри Босх. Я – детектив из полицейского управления Лос-Анджелеса. Ваш муж дома? Мне нужно с ним поговорить.

– Вы из ПУЛА? – удивилась женщина. – Но прошло уже двадцать лет, как он оттуда ушел.

– Речь идет об очень старом деле. Меня прислали, чтобы задать ему несколько вопросов.

– Между прочим, вы могли бы и позвонить.

– Мы не нашли в справочнике его телефонный номер. Итак, где ваш муж?

– Ушел на лодке порыбачить.

– И где же он ловит рыбу? Возможно, я сумею его разыскать...

– Вообще-то он не любит сюрпризов.

– Думаю, мой визит явится-таки для него сюрпризом, вне зависимости от того, кто ему об этом сообщит – вы или я. Мне это все равно. Так или иначе, но я должен с ним побеседовать.

Вероятно, женщина давно уже свыклась с повелительными интонациями, которые полицейские любят подпускать в голос, а также с мыслью о том, что, раз к вам привязавшись, они уже не отстанут. Так или иначе, но в следующее мгновение она уже сдала свои позиции.

– Обойдите это здание и пройдите назад мимо трех домов внизу улицы. Потом поверните налево, пройдите еще немного, и увидите доки.

– Где обычно стоит его лодка?

– Эллинг номер шесть. На боку большими буквами написано «Трофей». Идите смело, вы его не пропустите. Там же найдете и мужа. Полагаю, на рыбную ловлю он еще не вышел, поскольку ждет, что я принесу ему поесть.

– Благодарю вас.

Он двинулся было к лестнице, но она его окликнула:

– Детектив Босх, вы долго там пробудете? Может, мне и для вас приготовить сандвич?

– Не знаю, сколько времени мне понадобится, но это было бы очень мило с вашей стороны.

По дороге к докам он вдруг подумал, что «лимонадная леди» Джасмин так и не предложила ему лимонаду, хотя и обещала по телефону угостить.

* * *

Босху понадобилось четверть часа, чтобы найти маленькую бухту, где находились доки. После этого обнаружить Маккитрика не составило труда. В доках размещалось до сорока эллингов, но работа велась лишь у одного из них. Мужчина, покрытый бронзовым загаром, подчеркивавшим его серебристые седины, возился у лодки с установленным на ней подвесным мотором. Подойдя ближе, Босх некоторое время наблюдал за ним, но, как ни старался, не нашел в его внешности ни одной знакомой черты. Он совсем не походил на оставшийся в его памяти смутный образ человека, который много лет назад вытащил его из бассейна, чтобы сообщить о смерти матери.

Мужчина снял с мотора кожух и теперь ковырялся в его стальных внутренностях отверткой. Он был в шортах цвета хаки и белой рубашке для игры в гольф. Рубашка была заношена до крайности и покрыта пятнами, так что играть в ней в гольф вряд ли кому-нибудь пришло бы в голову, зато она идеально подходила для рыбалки или возни с мотором.

Лодка достигала двадцати футов в длину и имела небольшой, сдвинутый к носу кокпит. На бортах крепились металлические держатели для удочек – по два с каждого борта.

Босх прошел вдоль дока и остановился у носа лодки. Он хотел показать Маккитрику свой значок, стоя от него на некотором расстоянии.

– Вот уж не думал, что встречу кого-нибудь из убойного отдела «Голливуда» так далеко от дома, – улыбаясь сказал он.

Маккитрик поднял голову, но особенного удивления не выказал.

– Вы ошибаетесь. Мой дом здесь. Так что я находился далеко от дома, когда работал в «Голливуде».

Босх склонил голову в знак того, что принимает информацию к сведению, и продемонстрировал Маккитрику полицейский значок. При этом он держал бумажник так же, как при встрече с его женой.

– Меня зовут Гарри Босх. Я из отдела по расследованию убийств, подразделение «Голливуд».

– Я о вас слышал.

Теперь пришла очередь Босха удивляться. Он не представлял, кто в Лос-Анджелесе мог сообщить Маккитрику о его приезде. Об этом знала только доктор Хинойос, но Босх не верил, что она могла его предать.

Маккитрик избавил его от мучений, кивнув на лежавший у приборной доски сотовый телефон:

– Мне жена позвонила.

– Ясно...

– В чем проблема, детектив Босх? Помнится, в мою бытность в «Голливуде» мы работали парами. Неужели так плохо с кадрами, что детективам приходится трудиться в одиночку?

– Ничего подобного. Просто мой напарник сейчас расследует другое старое дело. Кроме того, от Лос-Анджелеса до Флориды путь неблизкий, и начальство решило сэкономить на втором авиабилете.

– Полагаю, вы объясните мне, почему в убойном отделе «Голливуда» стали вдруг уделять такое внимание старым делам?

– Обязательно. Могу я к вам спуститься?

– Спускайтесь. Я все равно не отчалю до тех пор, пока жена не принесет мне поесть.

Босх прошел по пирсу и спрыгнул в лодку. Суденышко завалилось было набок, но в следующее мгновение выправилось. Маккитрик взял с палубы кожух мотора и стал прилаживать его на место. Признаться, Босх чувствовал себя не слишком уютно. Он явился сюда незваным, одет был в черные джинсы, черные ботинки и черную же спортивную куртку и просто изнемогал от жары. Сняв куртку, он повесил ее на спинку стоявшего в кокпите стула.

– Кого собираетесь ловить?

– Любую живность, какая клюнет. А вы?

Маккитрик в упор посмотрел на Босха, и тот заметил, что взгляд у него холодный и настороженный, а глаза похожи на два кусочка коричневого бутылочного стекла.

– Надеюсь, вы слышали о землетрясении в Лос-Анджелесе?

– Кто о нем не слышал! Мне приходилось в своей жизни переживать и землетрясения, и ураганы. Предпочитаю ураганы. По крайней мере знаешь, когда они на тебя обрушатся. Возьмем, к примеру, «Эндрю». Он оставил после себя много разрушений и жертв, но подумайте, сколько бы их было, если бы никто не знал о его приближении. А с землетрясениями именно так все и происходит.

Босх не сразу вспомнил, что ураган «Эндрю» атаковал южное побережье Флориды два года назад. Ничего не поделаешь, нельзя держать в памяти все стихийные бедствия в мире. С него довольно и тех, что происходят в Лос-Анджелесе. Оглядев поверхность бухты, он заметил, как из воды выпрыгнула рыба. Босх хотел было сказать об этом Маккитрику, но решил, что тот, возможно, наблюдает подобное зрелище ежедневно.

– Когда вы уехали из Лос-Анджелеса?

– Двадцать один год назад. Как только отслужил двадцать лет и оформил пенсию. Так что можете оставить Лос-Анджелес себе, Босх. Вот дерьмо! Я был там в семьдесят первом году, когда случилось землетрясение, разрушившее госпиталь и пару федеральных дорог. Тогда мы жили в Туджунге – в нескольких милях от эпицентра. Никогда этого не забуду. Такое ощущение, что Бог и дьявол сошлись на ринге в рукопашной, а я выполнял обязанности рефери. Тогда черт-те что творилось... Но оставим это. Скажите Лучше, какое отношение имеет землетрясение к вашему приезду?

– Тогда был отмечен странный феномен – резко сократилось количество убийств. Не знаю почему. Люди стали человечнее, что ли...

– Может, просто не осталось ничего, за что стоило бы убить?

– Может... Обычно в нашем подразделении мы расследуем семьдесят – восемьдесят таких дел в год. Не знаю, как было в ваше время...

– В наше время все было проще. Мы расследовали вдвое меньше.

– Ну так вот. В нынешнем году этот показатель у нас ниже среднего. Это позволило нам поднять кое-какие старые дела. Каждый из нас получил свою порцию старья. На одном из доставшихся мне дел было проставлено ваше имя. Полагаю, вы в курсе, что напарник, работавший с вами в те годы, умер и...

– Эно умер? Черт, а я и не знал! И никто мне об этом не сообщил. С другой стороны, вряд ли его смерть кого-то сильно взволновала.

– Умер, точно. Теперь вместо него пенсионные чеки получает жена. Сожалею, что вас не поставили в известность о его смерти.

– Ладно. Чего уж теперь... как говорится, дело прошлое. Мы с Эно... хм... и впрямь когда-то были напарниками, но очень давно не виделись.

– Как бы то ни было, я приехал сюда именно потому, что он умер, а вы – живы.

– Какое конкретно наше дело вы имеете в виду?

– Дело Марджери Лоув. – Босх секунду помолчал, ожидая реакции своего визави, на таковой не последовало. – Вы его помните? Ее тело было найдено в мусорном баке в аллее неподалеку от...

– Висты... Точно. За Голливудским бульваром, между Вистой и Говером. Я помню их все, Босх. Не важно, закончены они были или нет, но я помню все эти чертовы дела.

«Но меня ты не помнишь», – подумал Босх, однако сказал другое:

– Все верно. Ее труп был обнаружен между Вистой и Говером.

– И что же с этим делом не так?

– Оно не было закончено.

– Я и об этом помню, – кивнул Маккитрик. – Я расследовал шестьдесят три дела об убийстве за те семь лет, что работал детективом убойного отдела в Голливуде, Уилшире и в РХД. Из этих шестидесяти трех дел я закончил пятьдесят шесть, и считаю это неплохим результатом. Насколько я знаю, сейчас не доводят до конца и половины.

– Вы правы, Джейк. У вас отличные показатели. Но я приехал сюда не для разговоров о ваших достижениях. Меня интересует только дело Марджери Лоув.

– Не называйте меня Джейк. Я вас не знаю. Никогда прежде не видел. Я... погодите-ка минутку...

Босх замер, озадаченный, уж не вспомнил ли он мальчика, которого вытащил за руку из бассейна. Но тут же понял, что Маккитрик просто увидел шедшую вдоль доков жену с продуктовой сумкой-холодильником. Дождавшись, когда она поставит сумку на пирс рядом с лодкой, Маккитрик молча втащил ее на палубу.

– Вы, детектив Босх, в своей черной одежде испечетесь здесь заживо, – сказала миссис Маккитрик. – Может, вернетесь к нам и переоденетесь в шорты и белую футболку Джейка?

Босх посмотрел на Маккитрика, а потом на его супругу.

– Спасибо, мадам. Как-нибудь обойдусь.

– Но на рыбалку, надеюсь, вы с мужем поедете?

– Вообще-то меня пока никто не приглашал. Кроме того...

– Джейк! Обязательно пригласи детектива Босха на рыбалку. Ты же всегда ищешь себе компанию. Заодно он расскажет, как сейчас в Голливуде расследуют разные кровавые дела, которыми тебе когда-то так нравилось заниматься.

Маккитрик холодно взглянул на супругу. Босх заметил, как у него на скулах заходили желваки. Он явно хотел сказать миссис Маккитрик пару ласковых, но усилием воли сдержался.

– Спасибо за сандвичи, Мэри, – ровным голосом произнес он. – Не могла бы ты вернуться домой и оставить нас в покое?

Миссис Маккитрик нахмурилась и погрозила мужу пальцем, словно непослушному мальчишке, которого следовало призвать к порядку, потом повернулась и отправилась восвояси, не прибавив больше ни слова. После довольно продолжительной паузы Босх, желая исправить ситуацию, нарушил затянувшееся молчание:

– Послушайте, я приехал сюда, чтобы задать вам несколько вопросов по этому делу, и вовсе не утверждаю, что вы, расследуя это убийство, допустили какую-то ошибку или промах. Я просто хочу с вашей помощью уточнить некоторые детали. И ничего больше.

– Вы кое-что упустили.

– Что именно?

– То, что в вас полно всяческого дерьма.

Теперь настала очередь Босха обуздывать свои чувства. Мало того, что Маккитрик оскорбил его, он еще и задает слишком много вопросов, пусть даже и имея на это право. Босха так и подмывало сбросить маску доброго парня и обрушиться на Маккитрика с обвинениями. Но он сдержался. Знал, что тот не зря идет с ним на конфронтацию. Что-то в этом старом деле не давало ему покоя, раздражало, словно камешек в туфле. И Босху следовало помочь Маккитрику от этого камешка избавиться. Проглотив гнев и обиду, он попытался перевести разговор в более конструктивное русло и спокойно спросил:

– Это почему же?

Маккитрик стоял к нему спиной и, наклонившись к штурвалу, шарил рукой в нижнем ящике. Что он там искал, Босх не имел ни малейшего представления. Возможно, запасные ключи от замка зажигания.

– Почему? – произнес Маккитрик, вновь поворачиваясь лицом к Босху. – Сейчас я вам объясню почему. Потому что вы, приехав сюда, размахивали у меня перед носом фальшивым значком, хотя мы оба знаем, что никакого значка у вас нет.

С этими словами Маккитрик наставил на Босха пистолет системы «Беретта» 22-го калибра. Пистолет был небольшой, но на таком расстоянии свое дело сделал бы. В том, что Маккитрик умеет им пользоваться, у Босха сомнений не возникало.

– О Господи! Приятель, у тебя что, проблемы с головой?!

– У меня не было никаких проблем, пока ты сюда не приперся.

Босх держал руки на уровне груди, чтобы не провоцировать Маккитрика.

– Ты, главное, не волнуйся.

– Сам не волнуйся. Достань из кармана бумажник и перебрось его мне. Хочу еще раз на него взглянуть. Только делай все очень медленно.

Босх подчинился. Доставая из кармана бумажник, он незаметно осмотрелся, но никого поблизости не увидел. Он был один. И без оружия.

Когда бумажник упал к ногам Маккитрика, тот сказал:

– Очень хорошо. А теперь пройди через мостик на нос и встань у ограждения так, чтобы я тебя видел. Я знал, что кто-то когда-нибудь попытается до меня докопаться. Но ты напал не на того парня, да и время для этого выбрал неудачное.

Босх выполнил приказ и прошел на нос лодки. Ухватившись за ограждение, он повернулся лицом к Маккитрику. Тот, не сводя с него глаз, нагнулся и поднял бумажник с палубы. После этого он вошел в кокпит и положил пистолет на его консоль. Босх знал, что, если бросится за пистолетом, Маккитрик дотянется до него раньше. Маккитрик наклонился и что-то повернул на приборной доске. Мотор взревел, пробуждаясь к жизни.

– Скажи на милость, Маккитрик, что ты собираешься делать?

– Ага! Теперь ты называешь меня Маккитрик! А куда подевалось панибратское «Джейк»? Что же касается моих действий, так я отправляюсь на рыбалку. И тебя с собой возьму. Ты же хотел половить рыбку в мутной воде, верно? Но если попытаешься выпрыгнуть за борт, я пристрелю тебя в воде. Мне на тебя наплевать.

– Никуда я выпрыгивать не собираюсь. Успокойся.

– Я спокоен. Освободи носовой швартовочный конец и брось его на пирс.

Когда Босх выполнил это распоряжение, Маккитрик вышел из кокпита, взял свой пистолет, прошел на корму и освободил кормовой швартовочный конец. Забросив его на пирс, он вернулся в кокпит и, переведя мотор в рабочее положение, дал своему судну самый малый ход. Лодка отошла от пирса и медленно двинулась по водам бухты в направлении залива и горловины канала. На Босха повеял теплый солоноватый морской бриз, мигом обсушивший выступивший пот. Босх решил прыгнуть за борт, когда лодка выйдет на большую воду или в поле зрения покажутся другие лодки с людьми.

– Удивительно, что у тебя нет при себе пушки. Какой же ты коп, коли не носишь при себе оружия?

– Я и вправду коп, Маккитрик. Позволь, я все тебе объясню...

– Ничего не надо мне объяснять, парень. Я и так все о тебе знаю.

Маккитрик раскрыл бумажник и некоторое время рассматривал находившиеся в нем золотой лейтенантский значок и идентификационную карточку детектива. Закончив исследование, он положил бумажник на консоль.

– И что же ты обо мне знаешь, Маккитрик?

– Много чего. Слава Создателю, у меня остались еще в департаменте приятели и я могу кусаться. После сообщения жены я позвонил в Лос-Анджелес старому другу и навел кое-какие справки. Оказывается, он все о тебе знает. Что ты, к примеру, находишься в административном отпуске. Непонятно только, какого черта ты нес всю эту чепуху о землетрясении. Впрочем, не так уж и непонятно. Тебе нужна была легенда. Может, находясь в отпуске, ты решил взяться за частное расследование и малость подзаработать.

– Ты все неправильно понял.

– Это мы еще посмотрим. Когда выйдем на большую воду, ты расскажешь мне, кто тебя подослал. А не расскажешь, так отправишься на корм рыбам. Мне все едино.

– Никто меня не посылал. Я сам приехал.

Маккитрик передвинул вперед красную рукоятку подачи топлива, и лодка резко увеличила скорость. В результате нос лодки сильно задрался, и Босх, чтобы не упасть, снова ухватился за стальной трос ограждения.

– Чушь собачья! – крикнул Маккитрик, перекрывая шум двигателя. – Ты лжец. И раньше мне лгал, и сейчас лжешь.

– Послушай, приятель! – тоже перешел на крик Босх. – Ты, кажется, говорил, что помнишь каждое свое дело. Это верно?

– Еще бы не верно! Мне эти дела никогда не забыть.

– Ты можешь выключить хоть на минутку этот чертов мотор?

Маккитрик сдвинул назад ручку подачи топлива. Лодка сбавила ход, и мотор стал работать тише.

– Ты не забыл, что в деле об убийстве Марджери Лоув тебе выпала миссия «черного вестника»? Помнишь, что это значит на полицейском жаргоне? Это значит, что ты должен был лично сообщить о ее смерти родственникам. То есть ее ребенку, находившемуся в государственном приюте «Макларен».

– Все это было в рапортах, Босх. Так что...

Неожиданно он замолчал и, устремив испытующий взгляд на Босха, долго его разглядывал. Потом снова раскрыл бумажник и перечитал проставленное в идентификационной карточке имя. И вновь поднял глаза на Босха.

– Босх... Я вспомнил, откуда знаю эту фамилию. И плавательный бассейн вспомнил. Ты – тот самый ребенок.

– Да. Я – тот самый ребенок.

Когда они вышли из бухты в залив Литтл-Сарасота-Бей, Маккитрик выключил мотор, и лодка, остановив свой бег, закачалась на волнах. Пока она дрейфовала по воле ветра, Босх рассказывал Маккитрику свою историю. Тот слушал, не перебивая и не задавая вопросов. Когда Босх замолчал, чтобы перевести дух, Маккитрик открыл сумку-холодильник, вынул оттуда две банки с ледяным пивом и протянул одну Босху.

Босх не открывал банку до тех пор, пока не закончил свой рассказ. Он поведал Маккитрику обо всем, что знал, даже о своем столкновении с Паундсом, имевшем лишь косвенное отношение к делу, которым занимался. Из-за болезненной подозрительности Маккитрика и его странного поведения Босх решил, что сильно заблуждался в оценке старого копа. Ничего удивительного: по дороге во Флориду он полагал, что встретит здесь коррумпированного или просто тупого копа. Трудно сказать, какой вариант из этих двух был бы для него предпочтительнее. В действительности же Маккитрик оказался сложным человеком с травмированной психикой, которого до сих пор осаждали демоны прошлого. Возможно, это было следствием неудачного выбора, сделанного им много лет назад. Другими словами, пресловутый камешек все еще находился у Маккитрика в туфле, и его только еще предстояло извлечь. По мнению Босха, лучшим средством для того, чтобы разговорить Маккитрика и помочь ему избавиться от этого камешка, являлась абсолютная честность.

– Вот и все, что я знаю, – завершил он рассказ. – Надеюсь, твоя жена, собирая сумку, не ограничилась лишь двумя этими баночками?

Он дернул за кольцо, откупорил свою банку, приник к ней губами и отпил не менее трети. Как выяснилось, пить холодное пиво в жаркой Флориде было даже приятнее, чем в Лос-Анджелесе.

– Не ограничилась. Так что пиво у нас в запасе есть, – ответил Маккитрик. – Сандвич хочешь?

– Не сейчас.

– Ясное дело. Сейчас тебе нужна моя версия событий.

– За этим я сюда и приехал.

– Сначала выйдем на большую воду, где ловится рыбка.

Маккитрик завел двигатель и двинулся в южном направлении, ориентируясь по бакенам, отмечавшим выход из залива в канал. Босх вспомнил, что захватил с собой солнечные очки, достал их из кармана куртки и нацепил на нос.

Казалось, что ветер в заливе дует со всех сторон. Чем дальше они отходили от бухты, тем прохладнее становился бриз. Босх не выходил на лодке в море уже лет сто. Он даже забыл, когда в последний раз рыбачил. Но для человека, которого двадцать минут назад держали на мушке, чувствовал себя на редкость хорошо.

Когда залив у горловины канала начал сужаться, Маккитрик сбросил скорость и, окинув взглядом береговую линию, помахал человеку, стоявшему на борту большой океанской яхты, пришвартованной к пирсу неподалеку от прибрежного ресторана. Может, был с ним знаком или просто жил по соседству.

– Встань за штурвал и держи прямо, ориентируясь на фонарь под мостом, – сказал Маккитрик.

– Что?

– Встань за штурвал, говорю.

Маккитрик оставил рулевое колесо и отправился на корму. Босх быстро встал за штурвал и увидел впереди красный фонарь, висевший в центре разводного моста, находившегося от них на расстоянии полумили. Повернув штурвал так, чтобы судно двигалось в направлении сигнального фонаря, он оглянулся и увидел, как Маккитрик вытащил из стоявшего на палубе ящика пластиковый пакет с мелкой рыбой.

– Посмотрим, кто сегодня нас поприветствует, – заметил он.

Подойдя к борту лодки, он поднырнул под леер ограждения, перегнулся через планшир и похлопал ладонью по воде. Потом распрямился, секунд десять исследовал взглядом поверхность и повторил процедуру.

– Что это ты делаешь? – удивился Босх.

Едва он произнес эти слова, из воды справа по борту выпрыгнул дельфин, пролетел несколько ярдов по воздуху и погрузился в воду в каких-нибудь пяти футах от Босха. Все произошло так быстро, что Босх не сразу понял, что это было. Однако через минуту морское животное снова вынырнуло на поверхность рядом с лодкой и, раскрыв пасть, издало чирикающие звуки, отдаленно напоминавшие человеческий смех. Маккитрик бросил в пасть дельфину несколько рыбешек.

– Это Сержант. Шрамы видел?

Босх взглянул на мост, проверяя правильность курса, и прошел на корму. Дельфин все еще находился поблизости. Маккитрик указал на спину морского животного за вертикальным плавником. В этом месте гладкую серую шкуру прорезали три светлые полосы.

– Как-то раз он слишком близко подобрался к корме рыбачьей лодки, и ему винтом располосовало спину. Люди из Монте-Марине лечили его и заботились о нем. Но с тех пор он носит на шкуре сержантский шеврон в три полосы.

Маккитрик кидал дельфину рыбу, а Босх стоял рядом и наблюдал за кормежкой. Потом Маккитрик, даже не повернув головы в сторону моста, сказал:

– По-моему, тебе лучше вернуться к рулю.

Босх оглянулся и заметил, что лодка основательно сбилась с курса. Он вернулся к штурвалу, скорректировал курс и стоял у руля, пока Маккитрик кормил дельфина. Лодка вошла под мост, и Босх подумал, уж не нарочно ли старый коп затягивает время? Впрочем, он готов был ждать его рассказа сколько угодно. Для него не имело значения, когда Маккитрик озвучит свою версию событий – по пути на рыбалку, во время или после нее. Одно Босх знал твердо: без этого он из Флориды не уедет.

Миновав мост, лодка вошла в горловину канала, выходившего в Мексиканский залив. Маккитрик насадил наживку на крючки и забросил ее в воду с двух спиннингов – по одному с каждого борта, отмотав по сто ярдов лески. Потом он встал у руля и, перекрывая шум ветра и вой мотора, заорал:

– Хочу двинуться к рифам! Потаскаем немного крючки с наживкой по дну, а потом ляжем в дрейф на мелководье. Тогда и поговорим.

– Нормальный план, – крикнул в ответ Босх.

Пока они шли к рифам, поклевок не было. Не доходя двух миль до берега, Маккитрик выключил мотор и попросил Босха смотать леску на одном из спиннингов, а сам занялся другим. Левше Босху понадобилось некоторое время, чтобы приноровиться к катушке, рассчитанной на человека с правой рабочей рукой.

– Не занимался этим целую вечность. Помнится, в «Макларене» нас раз в неделю сажали в автобус и возили удить рыбу на Малибу-пирс.

– Господи! Неужто этот пирс все еще существует?

– Стоит себе. Куда он денется?

– Должно быть, ловить сейчас в том месте рыбу все равно что удить в сточной канаве.

– Вроде того.

Маккитрик рассмеялся и покачал головой:

– И какого черта ты до сих пор торчишь в управлении, Босх? Не похоже, чтобы там тебя слишком жаловали.

Босх на секунду задумался. Вопрос был к месту, но Босх не знал, кого больше занимает эта проблема: самого Маккитрика или его приятеля из ПУЛА, которому тот звонил.

– У кого ты наводил справки на мой счет?

– Этого я тебе не скажу. Мой знакомый из управления разговаривал со мной, потому что был уверен, что я его не сдам.

Босх кивнул в знак того, что принимает слова Маккитрика к сведению и спрашивать больше не будет.

– Что ж, ты прав, – согласился он. – В управлении не слишком жаждут моего возвращения в убойный отдел. Возможно, я держусь за свое место из одного упрямства. Чем больше меня стараются выпихнуть из отдела, тем сильней мое желание там остаться. Иногда я думаю, что, как только меня перестанут доставать, я сразу и уйду.

– Я понимаю, что ты имеешь в виду.

Маккитрик осмотрел крючки и наживку на обоих спиннингах и снова забросил снасть. Потом вставил в бортовые гнезда еще два спиннинга, размотал леску и стал привязывать к ней крючки нужного размера.

– Теперь попробуем на лобана половить.

Босх согласно кивнул, хотя и не знал, чем эта наживка лучше любой другой. Он не спускал глаз с Маккитрика и, когда тот занялся спиннингом, решил, что настал удобный момент для расспросов.

– А ты, значит, решил уйти на пенсию, как только отслужил двадцать лет? И чем после этого занимался?

– Чем занимался? Да тем же, чем и сейчас. Переехал сюда из Пальметто – это выше по побережью, я оттуда родом, – купил лодку, снасти и заделался профессиональным рыболовом-наставником. Стал своего рода гидом для богатых туристов – любителей рыбалки. Этим и занимался последующие двадцать лет. Теперь же окончательно отошел от дел и ловлю рыбу исключительно для собственного удовольствия.

Босх ухмыльнулся:

– Пальметто? По-моему, так называют больших тропических тараканов. Или я не прав?

– Нет... то есть да. Но так называют еще и кустарниковую пальму. Я хочу сказать, что наш городок назвали в честь этой, пальмы, а не в честь таракана.

Маккитрик открыл пластиковый пакет, достал оттуда нарезанную на куски сырую рыбу, известную под названием «лобан полосатый», и стал насаживать наживку на крючки. Потом взял из сумки-холодильника еще две банки пива и протянул одну Босху.

– А как ты вообще оказался в Лос-Анджелесе? – спросил Босх.

– Слышал когда-нибудь выражение «заболеть Голливудом»? Ну так вот, когда Япония капитулировала, я по пути домой проезжал через Лос-Анджелес, увидел все эти горы, которые поднимаются к небу будто из моря, и... Черт! И надо же было такому случиться! В свой первый вечер в Лос-Анджелесе я отправился обедать в «Дерби». Собирался просадить там всю свою наличность. И знаешь, кто подсел за мой столик? Кларк Гейбл собственной персоной. Я не шучу – все именно так и было. Короче говоря, я влюбился в этот город, заболел им, и понадобилось почти тридцать лет, чтобы от этой любви излечиться... Между прочим, моя Мэри из Лос-Анджелеса. Родилась там и выросла... Но несмотря на это, здесь ей тоже очень нравится.

Маккитрик задумчиво кивнул, словно пытаясь уверить себя в этой мысли. Босх помолчал в ожидании, когда он заговорит снова, но Маккитрик, погрузившись в воспоминания, созерцал затуманившимся взглядом поверхность залива и безмолвствовал. Босх кашлянул.

– Отличный все-таки был парень, – словно очнувшись ото сна, произнес Маккитрик.

– Кто?

– Кларк Гейбл...

Босх раздавил в кулаке пустую алюминиевую банку, выбросил ее за борт и откупорил вторую.

– Давай все-таки вернемся к делу моей матери, – предложил он, сделав глоток. – Что тогда случилось?

– Если ты изучал содержимое папки, то знаешь, что тогда случилось. Там есть все необходимые для определенных выводов сведения. Это дело положили под сукно. Сначала мы его расследовали как положено, а потом стали писать: «К сожалению, новых зацепок не обнаружено». Это, конечно, не соответствовало действительности. Потому-то мне оно и запомнилось. Все-таки этим людям не следовало так с нами поступать.

– Каким людям? Кто они?

– Будто не знаешь! Большие шишки – вот кто.

– И что же они сделали?

– Надавили на нас, чтобы мы побыстрее сдали его в архив. И Эно им это позволил. Заключил с ними какую-то сделку. Чтоб его черти взяли!

Маккитрик печально покачал головой.

– Джейк? – Босх вновь решил обратиться к нему по имени. На этот раз возражений не последовало. – Почему бы тебе не рассказать все с самого начала? Мне нужно знать об этом деле каждую мелочь.

Маккитрик, проигнорировав его вопрос, молча занялся снастями. Поклевок все не было, он втянул леску с крючками на борт, переменил наживку, снова забросил снасть в воду и закрепил спиннинги в специальных металлических держателях, привинченных к борту. Потом, надев на голову бейсболку и откупорив еще одну банку с пивом, облокотился о планшир и посмотрел на Босха.

– Предупреждаю сразу: я, парень, против твоей матери никогда ничего не имел. Просто расскажу, как все тогда было и что я чувствовал. О'кей?

– Это все, что мне нужно.

– Может, кепку наденешь? А то голову напечет.

– Спасибо, мне и так хорошо.

Маккитрик кивнул и начал наконец свое повествование:

– Итак, нам позвонили из одного дома и вызвали на место происшествия. Было субботнее утро. Тело обнаружил парень из полицейского патруля. Но ее убили не в той аллее. Это было ясно с первого взгляда. Ее туда привезли и бросили. К тому времени как я добрался в эту аллею из Туджунги, исследование места преступления уже шло полным ходом. Мой напарник находился на месте. Из нас двоих Эно был старшим, он первым приехал в аллею и возглавил расследование.

Босх проверил, хорошо ли закреплен его спиннинг в гнезде, и прошел к кокпиту за курткой.

– Ты не возражаешь, если кое-что запишу?

– Не возражаю. Полагаю, подсознательно я давно уже ждал, когда кто-нибудь займется этим расследованием с того самого места, где я его оставил.

– Продолжай. Итак, расследование возглавил Эно...

– Да, он был боссом. Ты, парень, должен понять одну вещь: мы с Эно были тогда напарниками месяца три-четыре. Так что назвать нас одной командой трудно. А после этого дела она вообще распалась. Я попросил о переводе, и начальство перебросило меня в убойный отдел в Уилшире. С тех пор мы с Эно почти не встречались.

– О'кей. Расскажи, как шло расследование.

– Шло как всегда. По крайней мере поначалу. Привычная рутина. Мы составили список ВФ – в основном благодаря парням из полиции нравов – и его отрабатывали.

– Этот список ВФ – возможных фигурантов – включал ее клиентов? Я по крайней мере такого списка в деле не нашел.

– Полагаю, несколько ее клиентов в списке были, а нет его в деле потому, что Эно так решил. Не забывай, он был главный.

– Джонни Фокс был в этом списке?

– Ясное дело. Он, можно сказать, проходил в нем под первым номером. Ведь он был ее... хм... менеджером...

– Хочешь сказать, сутенером?

Маккитрик внимательно на него посмотрел.

– Именно это я и хотел сказать. Просто не знал, как ты отреагируешь...

– Забудь об этом. Продолжай...

– Как я уже сказал, Джонни Фокс числился под первым номером. Отрабатывая список, мы разговаривали практически со всеми людьми, знавшими твою мать, и все они отзывались о нем как о весьма мерзком субъекте. Кроме того, у него за плечами имелось криминальное прошлое.

Босх подумал о рапорте с показаниями Мередит Роман, где она утверждала, что он ее бил.

– От ее знакомых мы узнали, что она собиралась от него избавиться. То ли просто уйти, то ли еще как-то... Кто знает? Мы слышали...

– Она хотела стать добропорядочной гражданкой, – перебил его Босх. – В противном случае меня никогда не отдали бы ей из приюта.

Прозвучало не слишком убедительно, и он почувствовал себя глупо.

– Как бы то ни было, – продолжил свое повествование Маккитрик, – Фоксу эти ее планы наверняка не слишком понравились. Потому-то мы и поместили его в своем списке на первое место.

– Но вы не могли его найти. В хронологии расследования говорилось, что вы вели наблюдение за его квартирой.

– Да, мы за ним охотились. У нас имелись отпечатки, снятые с кожаного пояса жертвы – орудия убийства, но нам не с чем было их сравнивать. Джонни несколько раз забирали в участок по разным поводам, но протоколов не составляли и отпечатков пальцев не снимали. Так что он был нам нужен – и даже очень.

– А почему, интересно знать, его забирали, но протоколов не составляли?

Маккитрик допил пиво, смял алюминиевую банку в ладони и, подойдя к стоявшему на корме большому мусорному ведру, швырнул ее туда.

– Честно говоря, тогда я как-то об этом не задумывался, но теперь, конечно, знаю, что к чему. У него был добрый ангел, следивший, чтобы с ним не случилось ничего дурного.

– И кто был этим ангелом?

– Однажды во время наблюдения за квартирой Фокса нам по рации предложили позвонить Арно Конклину. Он хотел поговорить с нами об этом деле. Мне это показалось весьма странным. По двум причинам. Первая: Арно тогда уже был большой шишкой – возглавлял при прокуратуре комиссию по расследованию преступлений антиобщественного характера и, насколько я знал, собирался в следующем году баллотироваться на пост окружного прокурора. И вторая: мы занимались этим делом всего несколько дней и в офис окружного прокурора с какими-либо заявлениями не обращались. И вдруг выясняется, что самый могущественный парень в этом ведомстве хочет с нами пообщаться. Тогда еще подумал... честно говоря, не помню, о чем я тогда думал. Я просто на подсознательном уровне знал, что это... Короче, вот тебе добрый ангел, о котором ты спрашивал.

Босх взглянул на закрепленный в держателе спиннинг и заметил, что удилище согнулось – какая-то рыба с силой дергала леску. Как бешеная завертелась катушка. Босх выхватил спиннинг из держателя и резким движением подсек рыбу. Теперь она прочно сидела на крючке. Тогда он с помощью катушки стал сматывать леску, время от времени, когда натяжение становилось особенно сильным, ее отпуская. Рыба, однако, сдаваться без борьбы не хотела, и Босх за несколько минут вытравил больше лески, чем смотал. Маккитрик вскочил с места, подбежал к Босху и переключил механизм торможения катушки на «увеличение». Лески стало вытравливаться меньше, но удилище согнулось еще сильнее.

– Держи спиннинг повыше, – посоветовал Маккитрик.

Босх последовал его совету и еще минут пять сражался с рыбой, которая так отчаянно сопротивлялась, что у него заболели спина и руки. Между тем Маккитрик надел защитные перчатки и, когда Босх подвел усталую рыбу к борту, перегнулся через планшир, схватил ее за жабры и вытащил на палубу. Босх увидел на досках настила сверкающую темно-синюю рыбину, отливавшую в ярких лучах тропического солнца вороненой сталью.

– Это ваху, – сказал Маккитрик.

– Как?

Маккитрик нагнулся и двумя руками поднял рыбу с палубы.

– Эта рыбина называется ваху. Если мне не изменяет память, в меню модных ресторанов Лос-Анджелеса ее именуют «о'но». Но мы здесь зовем ее ваху. Плоть у нее белая и нежная, как у палтуса. Хочешь забрать ее с собой?

– Нет. Брось ее в воду. Уж больно она красивая.

Маккитрик вытащил крючок из судорожно раскрывавшейся рыбьей пасти и протянул ее Босху:

– Хочешь подержать? Она весит, должно быть, фунтов двенадцать-тринадцать.

– Спасибо, не надо. Что-то мне не хочется ее держать.

Но Босх тем не менее шагнул вперед и провел пальцем по ее сверкающему боку. На миг ему показалось, будто в рыбьей чешуе отразилось его лицо. Он кивнул Маккитрику, и тот швырнул рыбу в море. Погрузившись в воду, та, словно мертвая, несколько секунд качалась на волнах на расстоянии двух футов от поверхности. «Посттравматический синдром», – подумал Босх. Потом рыба оправилась, вышла из ступора и, взмахнув хвостом, исчезла в глубине. Босх с помощью катушки смотал леску, продел острие крючка в фиксирующую петельку и снова закрепил свой спиннинг в держателе. С рыбалкой было покончено. Подойдя к сумке-холодильнику, он извлек из нее очередную банку с пивом.

– Хочешь сандвич, Босх? Бери, не стесняйся, – предложил Маккитрик.

– Спасибо, я не голоден.

Жаль, что схватка с рыбой прервала их разговор.

– Ты остановился на том, что Арно Конклин изъявил желание с вами встретиться.

– Так я тогда подумал. Но потом выяснилось, что ошибся. Предложение встретиться относилось только к Клоду. И он отправился к Конклину один.

– Почему Конклин пригласил одного Эно?

– Этого я не знал, а Эно вел себя так, словно тоже не имел об этом никакого представления. Потом уже я предположил, что Арно и Клода связывали какие-то давние отношения.

– Но что это за отношения, ты не знаешь, верно?

– Верно. Этого мне выяснить не удалось. Клод Эно был старше меня на десять лет, повидал жизнь и предпочитал общаться с людьми своего круга и возраста.

– И что же случилось потом?

– А вот этого я не знаю. Могу лишь передать то, что сообщил мне по этому поводу мой напарник. Понимаешь?

Он давал Босху понять, что не доверял своему напарнику. Босх знал это чувство и согласно кивнул.

– Продолжай.

– Он вернулся от Конклина и сказал, что тот велел оставить Фокса в покое, якобы тот в этом деле не замазан и к тому же является информатором комиссии по расследованию преступлений антиобщественного характера. Конклин заявил, что ценит Фокса в этом качестве и не хотел бы, чтобы его компрометировали, пытаясь обвинить в преступлении, которого он не совершал.

– Почему Конклин был так в этом уверен?

– Не знаю. Эно сказал Конклину, что помощники и даже заместители окружного прокурора не имеют права решать за полицию, кто замазан, а кто – нет, и мы не оставим Фокса в покое, пока лично с ним не переговорим. После этого Конклин согласился предоставить Фокса в наше распоряжение, чтобы мы могли побеседовать с ним и снять у него отпечатки пальцев. Но только при условии, что это будет сделано на «его территории».

– То есть...

– То есть в его персональном офисе в старом здании суда. Сейчас его уже снесли и на этом месте выстроили здоровенную бетонную коробку. Как раз перед моей отставкой. Жуткое строение.

– И что же произошло в офисе Конклина? Ты при этом присутствовал?

– Да, я при этом присутствовал, но тогда не случилось ничего особенного. Мы допросили Фокса в присутствии Конклина. Там же находился и Наци.

– Наци? Кто это?

– Цепной пес Конклина. Гордон Миттель.

– Миттель при этом присутствовал?

– Точно так. У меня было ощущение, что он следил, как бы Конклин не сболтнул лишнего, а Конклин, в свою очередь, следил, чтобы лишнего не сболтнул Фокс.

Босх не выказал ни малейшего удивления.

– О'кей. И что же Фокс вам рассказал?

– Насколько я помню, не много. Сообщил о своем алиби и назвал людей, которые могли бы его подтвердить. А потом я снял у него отпечатки.

– А что Фокс сообщил вам о жертве?

– Почти то же самое, что мы узнали от ее подруги.

– Мередит Роман?

– Да, кажется, так ее звали... Ну вот. Фокс сказал, что Марджери отправилась на вечеринку, поскольку ее наняли сопровождать какого-то парня. Он сообщил также, что вечеринка должна была состояться в Хэнкок-парк, но где именно, он не знает. По его словам, он не имел никакого отношения к этому мероприятию. Нам это показалось подозрительным. Чтобы сутенер не знал, где его шлю... то есть где одна из его девушек проводит время? Так почти не бывает... Услышав это, мы сразу на него навалились. Но тут в разговор вмешался Конклин и начал спускать дело на тормозах.

– То есть он не хотел, чтобы вы давили на Фокса?

– То-то и оно. В жизни ничего подобного не видел. Наш будущий окружной прокурор – все знали, что он собирается баллотироваться на этот пост – стал выступать против нас и защищать этого ублюдка... Прошу прощения за «ублюдка». Вырвалось...

– Забудь об этом.

– В общем, Конклин старался представить все так, будто мы чего-то недопонимаем, обрабатываем не того человека и вообще неправильно ведем следствие. Пока он нас отчитывал, этот здоровенный кусок дерьма Фокс сидел, развалясь на стуле, ухмылялся и ковырял в зубах зубочисткой. Хотя это было тридцать лет назад, я до сих пор помню эту поганую зубочистку... Короче говоря, нам так и не удалось доказать, что Фокс знал о месте вечеринки и сам направил туда жертву.

Лодка качнулась на высокой волне, и Босх окинул взглядом окружающее пространство. Других лодок видно не было. Это показалось ему необычным. Кроме того, он понял, как сильно здешние воды отличаются от Тихого океана. Тихий был холоден, грозен и катил волны темно-синего цвета. Залив же имел приятный зеленоватый оттенок.

– Потом мы уехали, – сказал Маккитрик. – Я полагал, что у нас еще будет шанс допросить Фокса. Чтобы как следует к этому подготовиться, мы начали проверять его алиби. Выяснилось, однако, что алиби у него прочное. И не потому, что его подтвердили свидетели, которых он назвал. Мы проделали большую работу и нашли независимых свидетелей, с ним не знакомых. Насколько я помню, алиби у него было просто железное.

– Ты помнишь, где он был в ту ночь?

– Сначала сидел в баре в Иваре, где собираются сутенеры. Не помню, как он назывался. Потом поехал в Вентуру, где провел вторую половину ночи за игрой в карты. Под утро кто-то ему позвонил, и он отчалил. Главное, он не пытался заручиться алиби именно на эту ночь. Это была его обычная жизнь. Его в этих притонах хорошо знали.

– Кто ему позвонил?

– Мы так и не выяснили. Узнали о телефонном звонке, только когда стали проверять его алиби и кто-то из свидетелей об этом упомянул. Но нам так и не довелось расспросить Фокса. Хотя, честно говоря, мы не придали этому звонку большого значения. Как я уже сказал, у Фокса было прочное алиби, а позвонили ему уже на рассвете. В четыре или пять утра. Жерт... то есть твоя мать к этому времени давно уже умерла. Экспертиза установила, что смерть наступила около полуночи. Так что звонок не играл никакой роли.

Босх кивнул, но подумал, что если бы расследование вел он, то такую деталь без внимания не оставил бы. Любопытная это была деталь – как ни крути. Кому в самом деле взбредет в голову звонить в игорный притон на рассвете? И еще, какого рода сообщение могло заставить Фокса прервать игру и уехать?

– А что насчет отпечатков?

– Я велел их проверить. Увы, они не совпали с обнаруженными на поясе. Фокс оказался чист как стеклышко. Удивительное дело, этот мешок с дерьмом и впрямь оказался незапятнанным!

– Надеюсь, ты сравнивал его пальчики с отпечатками убийцы, а не с теми, что были оставлены на поясе жертвой? – уточнил Босх.

– Я знаю, Босх, что ты и тебе подобные считают себя чертовски умными и компетентными парнями, но меня, поверь, в те годы тоже никто дураком не считал.

– Извини...

– На пряжке было несколько отпечатков, принадлежавших жертве. Это верно. Но остальные принадлежали убийце. Это было понятно уже по их расположению. В одном месте отпечаталась часть ладони. Тот, кто надевает пояс, так его не держит. Пояс зажимают в кулаке, только когда хотят с его помощью кого-то придушить.

После этого на борту лодки повисло продолжительное молчание. Разговор с Маккитриком не дал ничего нового. Босх испытал острое разочарование. Он-то полагал, что Маккитрик, разговорившись, прямо укажет на Фокса, Конклина или еще какого-нибудь типа. Но ничего подобного не произошло. Никакой новой информации он от Маккитрика не получил.

– Как вышло, что ты, Джейк, так хорошо запомнил детали этого дела? Ведь с тех пор прошло столько лет.

– Вот именно. У меня было время о нем подумать, припомнить каждую мелочь. Когда уйдешь из полиции на пенсию, то со временем тоже будешь вспоминать какое-то дело чаще всех прочих. В моей памяти, к примеру, отпечаталось это.

– О'кей. Ну и к каким выводам ты пришел, размышляя над ним?

– Мне не давала покоя сцена в кабинете Конклина. Никак не мог отделаться от впечатления, что самым главным там был Фокс и... это он отдавал указания Конклину и Миттелю, а не наоборот.

Босх согласно кивнул. Он видел, что Маккитрику непросто объяснить, облечь в слова владевшие им тогда чувства, хотя он очень старался.

– Скажи, ты когда-нибудь допрашивал подозреваемого в присутствии адвоката, который то и дело прерывает тебя, отражая твои нападки, и наставляет своего клиента? – продолжал Маккитрик. – Вроде: «этого не говорите», «на этот вопрос можете не отвечать» и тому подобное дерьмо?

– Постоянно этим занимаюсь.

– В таком случае ты понимаешь, что я имею в виду. Конклин, наш будущий окружной прокурор, играл роль этого самого адвоката, постоянно нас перебивал и ставил под сомнение каждый заданный нами вопрос. Если бы я не знал, кто это такой и где мы находимся, то дал бы голову на отсечение, что он работает на Фокса. Да и Миттель тоже. И я пришел к выводу, что у Фокса было кое-что на Арно. Каким-то образом ему удалось подцепить нашего доблестного защитника нравственности на крючок. И я оказался прав. Впоследствии это подтвердилось.

– Впоследствии? Ты хочешь сказать, после смерти Фокса?

– Точно так. Его сбила машина, когда он раздавал прохожим агитационные листовки в поддержку Арно Конклина, баллотировавшегося на пост окружного прокурора. Помнится, в газетной статье, описывавшей этот инцидент, не было сказано ни слова о его преступном прошлом – о том, к примеру, что он был сутенером и торговал живым товаром на Голливудском бульваре. О нем упоминалось лишь как о жертве наезда и участнике избирательной кампании. Должно быть, это обошлось Арно Конклину в кругленькую сумму, и репортер, написавший эту статью, сорвал неплохой куш.

Босх почувствовал, что последует продолжение, и новых вопросов пока не задавал.

– К тому времени я уже работал в детективном бюро в Уилшире, – сказал Маккитрик. – Но когда услышал об этом деле, меня разобрало любопытство. И я позвонил в подразделение «Голливуд», чтобы узнать, кто ведет расследование. Оказалось, что его ведет Эно. Это меня нисколько не удивило, как, впрочем, и то обстоятельство, что он спустил это дело на тормозах, виновных не нашел и никому обвинений в совершении наезда не предъявил. Все это подтвердило возникшие у меня подозрения. И насчет Конклина, и насчет Эно.

Маккитрик посмотрел на начинавшее садиться солнце, смял пустую жестянку из-под пива и швырнул ее в мусорное ведро на корме. Жестянка пролетела мимо цели и плюхнулась в воду за кормой.

– Черт. Солнце уже заходит, – буркнул он. – Пора двигать к берегу.

С этими словами он взялся за свой спиннинг и начал сматывать леску.

– Как думаешь, что в результате всех этих махинаций получил Эно?

– Не знаю точно. Возможно, он пошел на сделку с Конклином, чтобы потребовать от него потом ответную услугу. Сомневаюсь, чтобы Эно сильно на этом деле обогатился. Но что-то он получил, это точно. Иначе бы и пальцем не пошевелил. Я просто не знаю, в какой форме был ему выплачен гонорар.

Смотав леску, Маккитрик вынул спиннинги из бортовых держателей и перенес на корму, где находились скобы для их хранения в горизонтальном положении.

– В семьдесят втором году ты брал это дело из архива. С чего бы?

Маккитрик с любопытством на него посмотрел.

– Несколько дней назад я расписывался на абонентской карточке, – объяснил Босх. – Там оказалась и твоя подпись.

Маккитрик кивнул:

– Это правда, я брал это дело. В тот год я оформлял пенсионные документы, готовился к отъезду, а заодно просматривал некоторые старые дела и бумаги. Забыл тебе сказать, что, расследуя дело твоей матери, я оставил себе карточку с отпечатками пальцев убийцы и кожаный пояс, с которого они были сняты.

– Почему?

– Ты знаешь почему. Я сомневался, что они будут в безопасности в этой папке или в ящике для хранения доказательств, особенно учитывая то обстоятельство, что Арно Конклин стал окружным прокурором, а Эно оказывал ему различные услуги. По этой причине я хранил улики у себя в детективном бюро. Ну так вот, готовясь к переезду во Флориду и разгребая завалы у себя в столе, я наткнулся на эти вещи, пролежавшие у меня в ящике много лет. Тогда я взял папку из архива и вложил в нее карточку с отпечатками. После этого поехал в главное здание управления, спустился в подвал и отнес пояс в отдел хранения вещественных доказательств. К этому времени Эно уже вышел на пенсию и переселился в Лас-Вегас, а Арно Конклин, у которого что-то не заладилось на поприще общественной деятельности, ушел из политики. Что же касается этого дела, то оно давно уже было забыто. Так что я решил вернуть улики на место. Надеялся, что со временем найдется парень вроде тебя, которому захочется вникнуть в это дело.

– А тебе самому не захотелось в него вникнуть? Неужели ты, вкладывая в папку карточку с отпечатками, не пролистал еще раз хранившиеся там документы?

– Конечно, пролистал. И понял, что, вернув карточку, поступил правильно, поскольку кто-то уже подчистил папку и изъял из нее некоторые бумаги. В частности, рапорт о допросе Фокса. Возможно, это было делом рук Эно.

– Поскольку расследованием руководил Эно, большинство записей по этому делу должен был делать ты. Так?

– Так. Эно взвалил на меня большую часть бумажной работы.

– Что же такого ты написал в рапорте о допросе Фокса, что Эно посчитал нужным его изъять?

– Не помню, чтобы писал что-то особенное. Может, указал, что Фокс, по всей видимости, солгал и Конклин вел себя как-то странно. Что-то вроде этого.

– Что-нибудь еще пропало? Из того, что ты писал?

– Ничего важного не припомню. Такое впечатление, что хотели изъять лишь те бумаги, где упоминалось имя Конклина.

– Я тоже так думаю. Но тот, кто это сделал, кое-что упустил. Например, в рапорте о хронологии событий осталась запись о звонке Конклина. Благодаря этому я узнал, что он замешан в этом деле.

– Хочешь сказать, что эту запись сделал я? Коли так, то честь мне и хвала. Ты ведь заметил это и приехал ко мне.

– Это точно...

– Что-то сегодня плохо клюет. Надо править к дому.

– Возражений нет. Я свою большую рыбу поймал.

Маккитрик встал за штурвал и хотел уже было завести мотор, но тут ему в голову пришла мысль, показавшаяся ему важной.

– Знаешь что? – сказал он, выходя из кокпита и открывая сумку-холодильник. – Пожалуй, нам не стоит разочаровывать Мэри.

Он достал из сумки пакеты с сандвичами, приготовленными женой.

– Ты проголодался?

– Не очень.

– Я тоже.

Маккитрик открыл пакеты и вытряхнул их содержимое в море. Босх с любопытством наблюдал за его манипуляциями.

– Скажи, Джейк, когда ты наставил на меня пушку, ты что обо мне думал?

Маккитрик аккуратно сложил пустые пакеты и сунул их в сумку. Потом выпрямился и посмотрел на Босха.

– Не знаю точно. Подумал, что, возможно, придется вывезти тебя в море и утопить – как только что утопил эти сандвичи. У меня вдруг появилось странное ощущение, будто я здесь скрывался, понимая, что рано или поздно они кого-нибудь ко мне подошлют.

– Неужели ты думаешь, что у них такие длинные руки? По-твоему, они способны дотянуться до тебя сквозь пространство и время?

– Не имею представления. Но с годами все больше в этом сомневаюсь. Однако старые привычки умирают с трудом, поэтому я до сих пор держу под рукой заряженную пушку. Хотя временами напрочь забываю, зачем она мне, собственно, нужна.

Маккитрик завел мотор, развернул лодку и двинулся в обратный путь. Босх стоял у борта, озирая морской простор и смахивая с лица брызги рассекаемой острым форштевнем волны. Оба они молчали. Возможно, потому, что все самое главное было уже сказано. Босх повернул голову и взглянул на Маккитрика. Лицо старика скрывала тень козырька его бейсболки. Но глаза Босх все же рассмотрел. Казалось, они всматривались в прошлое. В нечто давно минувшее, изменить которое он был не в силах.

* * *

После лодочной прогулки и прямых солнечных лучей в комбинации с большим количеством выпитого пива у Босха разболелась голова. Отклонив, сославшись на усталость, любезное предложение миссис Маккитрик остаться у них дома и пообедать, он вернулся в свой «мустанг», устроился на сиденье и проглотил, не запивая, две таблетки тайленола в надежде, что они избавят его от боли. Потом достал рабочий блокнот и решил упорядочить свои записи в свете того немногого, что узнал от Маккитрика.

К концу лодочной прогулки он проникся симпатией к старому копу. Возможно, подметив в его характере черты, свойственные ему самому. Он понимал, почему Маккитрик так одержим этим делом. В свое время он не довел его до конца. Он, Босх, также в этом повинен. В течение многих лет он игнорировал это дело, хотя и знал, что оно ждет его в архиве. Теперь он пытался наверстать упущенное и закончить расследование в самые сжатые сроки. К тому же стремился и Маккитрик. Но оба они понимали, что, возможно, взялись за него слишком поздно.

Босх не знал, чем займется, вернувшись в Лос-Анджелес. Оставалось только вступить в конфронтацию с Конклином. Но он колебался, понимая, что к конфронтации еще не готов. У него были только подозрения, и никаких мало-мальски серьезных доказательств. Если он схватится сейчас с Конклином, последний почти наверняка одержит над ним верх.

Его охватило отчаяние: не хотелось, чтобы расследуемое им дело завершилось провалом. Он знал, что должен хоть как-то подкрепить свои обвинения против Конклина, но ничего для этого не имел.

Он завел мотор, но с парковки не уехал, а включил кондиционер на полную мощность и внес дополнения в свои записи, сообразуясь с рассказом Маккитрика. Постепенно в мозгу начала складываться версия. Создание версии являлось для Босха одним из важнейших аспектов расследования убийства. Для этого следовало выбрать из материалов дела важнейшие факты и попытаться встроить их в некую гипотезу. Главное – не зацикливаться на конкретной теории без достаточных на то оснований. Если факты не вписывались в гипотезу, ее требовалось заменить другой.

Из полученной от Маккитрика информации вытекало, что у Фокса была какая-то компрометирующая информация на Конклина. Но какая именно? Босх знал, что Фокс имел дело с женщинами. Следовательно, мог подцепить Конклина на крючок посредством женщины – или женщин. В газетных статьях за тот период упоминалось, что Конклин был холостяком. Мораль того времени – да и нынешнего тоже – не требовала, конечно, от чиновника и кандидата на пост окружного прокурора абсолютной непогрешимости и обета безбрачия, но и не допускала, чтобы он втайне предавался тем порокам, которые осуждал на публике. Если бы он нарушил это негласное правило и был разоблачен, то распрощался бы со своей политической карьерой, не говоря уже о положении руководителя комиссии по расследованию преступлений антиобщественного характера. Стало быть, если Конклин и впрямь был тайным поклонником порока, то Фокс являлся именно тем человеком, который мог оказать ему содействие в исполнении прихотей и таким образом получить над ним огромную власть. Эта версия была не идеальной, но по крайней мере объясняла странный допрос Фокса, который провели Маккитрик и Эно.

Однако версия начинала работать – и даже в большей степени – в том случае, если Конклин не только предавался пороку, но и пошел дальше. К примеру, убил женщину, которую Фокс к нему направил, – то есть Марджери Лоув. Это, во-первых, объясняло уверенность Конклина в непричастности Фокса к этому убийству – ведь убийцей был он сам. Во-вторых, позволяло понять, каким образом Фоксу удалось заручиться поддержкой Конклина, а впоследствии получить работу в его избирательном штабе. Другими словами, если убийцей был Конклин, то у Фокса появлялась возможность держать его на крючке прочнее прежнего и, что более важно, постоянно, практически до скончания дней. Конклин таким образом превращался в некое подобие той самой ваху – красивой рыбы, которую Босх сегодня поймал. Хотя леска была длинной, сорваться с крючка ей так и не удалось.

Но рыба могла сорваться, если бы человек оставил удилище и ушел. Босх подумал о смерти Фокса и решил, что она как нельзя лучше встраивается в его гипотезу. Конклин какое-то время выжидал, чтобы отделить одну смерть от другой. То есть играл роль попавшей на крючок рыбы и даже согласился предоставить Фоксу легальную работу в собственном избирательном штабе. Но когда горизонты расчистились, Фокса на улице сбила машина. Конклин же – возможно, подкупив репортера, освещавшего это происшествие – избежал огласки порочивших Фокса, а значит, и его самого, сведений. А по прошествии нескольких месяцев Конклин был избран на пост окружного прокурора.

Потом Босх задумался, какое место следует отвести Миттелю. Ведь все эти события происходили не в вакууме. Босх полагал, что Миттель – правая рука Конклина и его опора – знал об этом деле ничуть не меньше своего босса.

В общем и целом Босху эта версия нравилась. Но и злила его до крайности, поскольку являлась не более чем предположением. Он покачал головой, осознавая, что никуда, в сущности, не продвинулся и остался на прежнем месте. Сплошь рассуждения, умствования – и никаких улик.

В конце концов, устав от бесплодных размышлений, он решил на время выбросить это дело из головы. Прикрутив ручку кондиционера, поскольку в салоне стало слишком прохладно, он завел мотор и выехал с парковки. Он медленно ехал по кварталу «Гнездо пеликана» и думал о женщине, которая хотела продать ему кондоминиум, оставшийся после смерти отца. Она же начертала свое имя – Джаз – на холсте автопортрета. Ему нравилось, как она подписывалась. Она вообще ему нравилась.

Развернув машину, он поехал к ее дому. Солнце еще не село, поэтому свет в окнах не горел, и он не мог сказать, дома она или нет. Припарковав «мустанг», он курил, глядя на ее окна и размышляя о том, что ей скажет, если, конечно, представится такая возможность.

Минут через пятнадцать, когда Босх все еще пребывал в нерешительности, Джасмин вышла из дома и направилась к парковочной площадке. Босх, испугавшись, что женщина его заметит, впал в ступор и едва успел пригнуться, когда она приблизилась к его «мустангу». Он замер, прислушиваясь, когда заработает мотор ее машины. «И что потом? – спрашивал он себя. – Поехать за ней? Но зачем? И как это ей объяснить?»

Он вздрогнул и выпрямился, услышав мягкий стук. Оцепенение вернулось, но ему все же удалось нажать на кнопку, опускающую стекло.

– Да?

– Мистер Босх! Что вы здесь делаете?

– В каком смысле?

– Какого черта вы здесь сидите? Я вас сразу заметила.

– Я...

Он замолчал, не зная, что сказать. Правда казалась слишком унизительной.

– И что же с вами делать? Может, мне позвонить в службу безопасности?

– Не надо никуда звонить. Я... приехал сюда, чтобы... чтобы перед вами извиниться.

– Извиниться? За что это?

– За сегодняшнее. За то, что проник в ваш дом. Я... вы были правы. Я не собирался ничего у вас покупать.

– Зачем в таком случае вы сюда приехали?

Босх открыл дверцу и вышел из машины. Его смущало и одновременно раздражало то обстоятельство, что она смотрела на него сверху вниз.

– Я коп, – пояснил он. – Мне было необходимо проникнуть в «Гнездо пеликана», чтобы повидаться с одним человеком. И я воспользовался вашим объявлением о продаже дома, за что и приношу свои извинения. Мне очень жаль, что все так случилось. Я не знал, что у вас умер отец, ну и все такое...

Она улыбнулась и покачала головой:

– Это глупейшая история, какую мне когда-либо доводилось слышать. А как насчет Лос-Анджелеса? Или это тоже часть вашей легенды?

– Нет. Я действительно из Лос-Анджелеса. Я служу там в полиции.

– Сомневаюсь, что на вашем месте стала бы рассказывать об этом незнакомым людям. У вас, полицейских, бывают подчас совершенно завиральные идеи.

– Все мы не без греха. Помнится... – Босх почувствовал, что смелеет. Он говорил себе, что уберется отсюда на следующее утро, поэтому не столь уж важно, как будут развиваться события. Ведь он больше никогда не увидит ни эту женщину, ни этот штат. – Помнится, когда я утром разговаривал с вами по телефону, вы что-то говорили о лимонаде, но я его так и не попробовал. Вот я и подумал, что если расскажу вам свою историю и попрошу прощения, то вы, возможно, угостите меня этим напитком – или чем-нибудь еще... – И он выразительно посмотрел на входную дверь.

– Какие, однако, у вас в Лос-Анджелесе настырные копы, – улыбнулась Джасмин. – Так и быть, стаканчик я вам налью. Но продолжение истории должно быть лучше ее начала. После этого нам обоим придется уехать. Вечером я должна быть в Тампе.

Они двинулись к дому. К своему большому удивлению, Босх почувствовал, что на его губах расплывается улыбка.

– У вас в Тампе дела?

– Я там живу. И мне там очень нравится. К сожалению, с тех пор, как я выставила кондоминиум на продажу, мне приходится чаще бывать здесь, чем в Тампе. Но воскресенье я хочу провести дома в своей студии.

– Ясное дело. Вы ведь художник.

– Во всяком случае, стараюсь им быть.

Она открыла дверь и пропустила гостя вперед.

– Меня это вполне устраивает. Мне тоже нужно вернуться в Тампу. Рано утром я улетаю.

Держа в ладонях высокий стакан с холодным лимонадом, Босх объяснил хозяйке дома, почему был вынужден ее использовать. Джасмин, похоже, объяснение вполне устроило, и она больше на него не сердилась. Более того, Босху показалось, что его находчивость ей понравилась. Чтобы не испортить впечатления, Босх не стал рассказывать, что Маккитрик заподозрил его в дурных намерениях и даже держал некоторое время на мушке. Он вообще описал ей это дело в общих чертах, ни единым словом не обмолвившись, что оно имеет к нему самое непосредственное отношение. Джасмин же, судя по всему, была чрезвычайно заинтригована идеей раскрытия преступления тридцатилетней давности.

«Стаканчик» лимонада обернулся четырьмя, причем два последних были основательно приправлены водкой. Водка сняла остатки мучившей Босха час назад головной боли и настроила на благодушный лад. Между третьим и четвертым стаканом Джасмин спросила, не будет ли он возражать, если она закурит, и он прикурил сигареты для них обоих. Когда небо над мангровыми деревьями, окружавшими дом, стало темнеть, Босх перевел наконец разговор на хозяйку дома. Она казалась ему одинокой и немного загадочной. За красивой внешностью и безмятежной улыбкой скрывались нанесенные жизнью невидимые раны.

Ее полное имя было Джасмин Кориан, а для друзей просто Джаз. Она рассказала ему о детстве и юности, прошедших под ярким солнцем Флориды, и о том, что у нее никогда даже мысли не возникало отсюда уехать. Потом поведала, что была замужем, но неудачно, и с тех пор прошло уже много лет. В настоящее время она живет одна, но уже успела свыкнуться с этим. Теперь ее жизнь посвящена искусству. И Босх отлично ее понял. Хотя его работу мало кто мог назвать искусством, она тем не менее тоже забирала большую часть его жизни.

– Что же вы пишете?

– В основном портреты.

– И кого изображаете?

– Людей, которых знаю лично. Может, и вас, Босх, когда-нибудь напишу. В один прекрасный день.

Он не знал, что на это ответить, и попытался перевести разговор на более нейтральную тему.

– Почему вы не привлекли к продаже дома риелтора? Это позволило бы вам остаться в Тампе и писать свои картины.

– Потому что захотела сменить обстановку. Кроме того, мне вовсе не улыбается отдавать риелтору пять процентов стоимости. Кондоминиумы здесь отличные и прекрасно продаются без риелторов. Полагаю, я в состоянии продать этот дом. Ведь я дала объявление всего неделю назад.

Босх согласно кивал, сожалея, что романтический флер, окутывавший прежде их беседу, как-то вдруг улетучился. Все-таки следовало поддерживать разговор о живописи и о риелторах помалкивать.

– Не хотите со мной пообедать?

Она строго на него посмотрела, словно его вопрос и ее ответ могли повлечь за собой некие более серьезные последствия, нежели сулило это столь невинное мероприятие. Вероятно, такая возможность и впрямь существовала. Во всяком случае, Босху хотелось в это верить.

– И куда же мы пойдем?

Это было завуалированным предложением одуматься и вернуться к реальности, но Босх продолжал гнуть свою линию.

– Не знаю. Это не мой родной город. И штат не мой. Заведение могли бы выбрать вы. Где-нибудь здесь или по дороге на Тампу. Мне все равно. Просто мне хочется еще немного побыть в вашей компании, Джаз. Если вы, конечно, не возражаете.

– Скажите, Босх, когда вы в последний раз встречались с женщиной? Я имею в виду свидание.

– Свидание? Даже не знаю. Несколько месяцев назад... Но послушайте, какое это имеет значение? Я случайно оказался в вашем городе, знакомых у меня здесь нет, вот я и подумал...

– Все нормально, Гарри. Не нужно оправдываться. Поедемте...

– Куда? Обедать?

– Да, обедать. Я знаю одно хорошее место на пути в Тампу. Это за Лонгбоут-Ки. Вам придется следовать за мной...

Он улыбнулся и согласно кивнул.

Джасмин водила маленький «фольксваген-битл» серебристо-голубого цвета, с красным крылом и откидным верхом. Этот автомобильчик настолько выделялся из потока машин, что Босх не упустил бы его из виду даже в снежную бурю, не то что на равнинах Флориды.

Они дважды останавливались у разводных мостов, пока не добрались до Лонгбоут-Ки. Затем поехали на север, пересекли мост на Анна-Мария-айленд и наконец притормозили у заведения под названием «Сэндбар». Пройдя через бар, они вышли на веранду с видом на залив и сели за столик. Там было прохладно, и они с аппетитом ели крабов и устрицы, запивая их мексиканским пивом. Босху понравились и заведение, и еда.

Разговаривали они мало, но это не вызывало у Босха чувства дискомфорта. Общаясь с прекрасным полом, он предпочитал, по крайней мере поначалу, обмениваться со спутницей взглядами, нежели словами. Выпитые водка и пиво все больше располагали его к этой женщине и сглаживали трудности взаимного узнавания. Через некоторое время он ощутил острый укол желания, которое с того момента стало в нем копиться и разрастаться. Маккитрик и дело об убийстве больше его не волновали.

– Здорово, – похвалил Босх, откинувшись на спинку стула. – Я бы даже сказал, великолепно.

– Да, здесь вкусно готовят. Вы позволите сказать вам одну вещь, Босх?

– Выкладывайте.

– Я пошутила насчет копов из Лос-Анджелеса. Но мне и прежде приходилось знавать копов, и... должна вам заметить, что вы от них отличаетесь. Не знаю точно, чем именно. Такое ощущение, что в вас, несмотря на долгие годы службы, осталось еще много индивидуальности, так сказать, самости... Надеюсь, вы понимаете, о чем я говорю?

– Понимаю, – кивнул Босх. – Вернее, думаю, что понимаю.

Они рассмеялись, а потом она неожиданно наклонилась к нему и быстро поцеловала в губы. Это было приятно, и Босх расплылся в улыбке. После ее поцелуя на губах остался легкий привкус чеснока.

– Хорошо, что вы уже успели загореть. А иначе наверняка бы сейчас покраснели...

– Не покраснел бы. Я это в том смысле, что понемногу к вам привыкаю...

– Хотите поехать ко мне домой, Босх?

Он заколебался. Но не потому, что не знал ответа на этот вопрос. Просто хотел предоставить ей шанс соскочить с крючка, если она произнесла эти слова под воздействием момента. Прошло несколько секунд. Она хранила молчание, он улыбнулся ей и кивнул:

– Да, хочу.

Они вышли из заведения, сели в машины и выехали на шоссе. Босх, пристраиваясь в хвост «фольксвагену» Джасмин, размышлял о серьезности ее намерений, опасаясь, что она может передумать. Ответ он получил на мосту Скайуэй. Когда он подъехал к будке смотрителя и протянул в окошко доллар, тот покачал головой и сказал:

– Не требуется. За вас заплатила леди в «фольксвагене».

– Правда?

– Правда. Вы ее знаете?

– Пока нет.

– Думаю, еще узнаете. Желаю удачи.

– Спасибо.

* * *

Теперь Босх просто не имел права потерять Джасмин в потоке машин. Чем дольше он ехал, тем сильнее становились предощущение праздника и испытываемое им нетерпение. Он был поражен прямотой этой женщины и спрашивал себя, как и во что трансформируется это качество, когда они будут заниматься любовью.

Следуя за «фольксвагеном» Джасмин, Босх проехал на север от Тампы и свернул в квартал, называвшийся Гайд-парк. Расположенные там дома в викторианском стиле выходили окнами на залив и имели крытые подъезды с колоннами и каменными ступенями. Джасмин жила над гаражом, находившимся на заднем дворе серого с зеленой отделкой викторианского дома.

Когда они поднялись по лестнице на второй этаж и Джасмин вставила ключ в замочную скважину, Босх нахмурился. Она открыла дверь, посмотрела на него и спросила:

– Что-то не так?

– Все так. Просто мне следовало бы заскочить в аптеку.

– Не беспокойся. У меня есть все, что нужно. Подождешь здесь минутку? Мне нужно кое-что убрать.

Он пристально взглянул на нее:

– Мне наплевать, если у тебя не убрано...

– Я не поняла...

– О'кей. Делай, что хотела, и не торопись.

Он ждал минуты три, потом она открыла дверь и впустила его. Если она и в самом деле что-то убирала, то делала это в темноте. Единственный лучик света в ее квартире пробивался с кухни. Она взяла его за руку и потянула за собой в темный коридор, уходящий в глубь дома. Когда они вошли в спальню, она включила лампу, осветившую спартанскую обстановку комнаты, в центре которой стояла кованая кровать с пологом. Рядом с ней помещался ночной столик из неполированного дерева. У стены располагалось такое же бюро, а рядом с ним – антикварная ножная швейная машинка фирмы «Зингер», верхнюю деку которой украшала синяя ваза с мертвыми, засохшими цветами. Стены были голыми, но в одном месте Босх увидел торчавший из белой штукатурки гвоздь. Джасмин заметила мимолетный взгляд, брошенный Босхом на засохшие цветы, быстро подошла к швейной машинке, взяла вазу и направилась к двери.

– Надо выбросить это сено. Я забыла сделать это перед отъездом.

Пока она отсутствовала, Босх осмотрел участок стены с гвоздем. В этом месте на побелке проступали едва заметные очертания прямоугольника, и Босх решил, что раньше здесь висела какая-то картина. Джасмин оставила его за порогом квартиры не для того, чтобы прибраться. Иначе она избавилась бы и от засохших цветов. Она хотела снять и спрятать от него эту картину.

Вернувшись в комнату, Джаз водрузила опустевшую вазу на швейную машинку.

– Пиво будешь? У меня, кстати, есть еще и вино.

Босх подошел к ней и всмотрелся в ее лицо. Эта странная женщина, окутанная некой тайной, все больше его интриговала.

– Спасибо. Что-то не хочется.

Не сказав больше ни слова, они заключили друг друга в объятия. Целуя Джасмин, он ощущал исходивший от нее легкий запах табака, чеснока и пива, но ему было на это наплевать. Он знал, что она чувствует то же самое. Прервав поцелуй, он ткнулся носом ей в шею, вдыхая аромат жасминовых духов.

Потом они двинулись к постели, снимая с себя одежду в перерывах между объятиями и жаркими поцелуями. У Джаз было красивое загорелое тело с белыми полосками от купальника. Босх поцеловал ее небольшие, хорошо очерченные груди и опустился вместе с ней на постель. Она попросила его не торопиться, перекатилась на бок и достала из ящика ночного столика запаянные в фольгу презервативы.

– Это то, что называется предусмотрительностью? – спросил он.

Они расхохотались, и последнее остававшееся еще между ними напряжение исчезло.

– А вот мы сейчас это выясним, – ответила она.

Обычно Босху требовалось время, чтобы вступить в сексуальную близость с женщиной. Ему было необходимо узнать партнершу, проникнуться к ней нежными чувствами и соединить их с сексуальным желанием. Но иногда бывало, что все это волшебным образом уже присутствовало в зарождающихся отношениях, и это оказался как раз такой случай. Босху чудилось, что он давно уже знает Джаз и она всегда ему нравилась, просто не хватало смелости сказать ей об этом раньше. И не важно, сколько времени продлится их близость – час или несколько минут. Он знал, что будет прекрасно. Когда он лежал на ней, всматриваясь в ее широко раскрытые глаза, Джаз сжимала его плечи с такой силой, словно стремилась удержать не только его, но и саму свою жизнь. Их тела двигались в унисон, а потом замерли, словно повинуясь единой команде. Босх уткнулся лицом в ложбинку между ее шеей и плечом, переводя дух и с шумом втягивая в себя воздух. Ему было так хорошо, что хотелось смеяться, но он сдержался. Подумав, что смеха она не поймет, он отважился лишь приглушенно откашляться.

– Все нормально? – тихо спросила она.

– В жизни не чувствовал себя лучше.

Гарри медленно заскользил по ее телу, целуя груди и живот. Потом незаметно для нее снял презерватив и уселся на постели между ног Джасмин, раздумывая, как от него избавиться.

Спустив ноги на пол, он поднялся с постели и направился к боковой двери в надежде попасть в ванную, но это оказался встроенный шкаф. За соседней дверью он нашел то, что искал. Спустив кондом в унитаз, он рассеянно подумал, что эта штуковина, возможно, через некоторое время всплывет в заливе Тампа-Бей.

Когда он вернулся в спальню, Джасмин сидела на постели, обернув бедра простыней. Босх поднял с пола свой пиджак, вынул из кармана сигареты, прикурил две и передал одну женщине. Потом склонился над ней и поцеловал в грудь. Джаз рассмеялась. Ее смех звучал так заразительно, что Босх не мог удержаться от улыбки.

– Мне нравится, что ты пришел ко мне неподготовленным.

– «Неподготовленным»? Что ты хочешь этим сказать?

– Только то, что ты намеревался сходить в аптеку. Это кое-что говорит о тебе как о человеке.

– Что же именно?

– Если бы ты приехал сюда из Лос-Анджелеса с презервативами в бумажнике, это было бы слишком... ну, не знаю, как сказать... преднамеренно, что ли... Тогда ты был бы ничем не лучше любого здешнего сердцееда, и все, что с нами произошло, лишилось бы элемента неожиданности, спонтанности... Я рада, что ты не такой, Гарри Босх. Именно это я и хотела сказать.

Босх кивал, пытаясь понять причудливый ход ее мысли и невольно думая, как расценить тот факт, что сама она оказалась «подготовленной». Потом он решил оставить эту тему и прикурил очередную сигарету.

– Где ты так повредил руку?

Джасмин заметила отметины у него на пальцах. Босх, вылетая из Лос-Анджелеса, снял бинты. Ожоги начали подживать и превратились в два ярко-красных рубца.

– Заснул с сигаретой в руке.

У него было такое чувство, что ей он может рассказать о себе все.

– Господи! Это же очень опасно.

– Да уж, хорошего мало. Постараюсь впредь не допускать ничего подобного.

– Хочешь остаться у меня на ночь?

Босх потянулся к ней и поцеловал в шею.

– Да, – прошептал он.

Джаз дотронулась до старого шрама у него на плече. Женщины, с которыми он спал, всегда это делали. Шрам, честно говоря, был довольно уродливый, и он не знал, почему представительницам прекрасного пола так хочется его потрогать.

– В тебя стреляли?

– Да.

– Это еще опаснее.

Босх пожал плечами. Эта история относилась к области преданий, и он редко о ней вспоминал.

– Ты не такой, как другие копы, которых я знала. Тебе удалось сохранить свою человечность. Интересно, каким образом?

Он снова пожал плечами, дескать, не имею представления.

– Тебе хорошо, Босх?

Он затушил окурок в пепельнице.

– Мне хорошо. А почему ты спрашиваешь?

– Не знаю... Помнишь, о чем пел бард Марвин Гай до того, как его убил собственный отец? О возможности духовного исцеления через секс. Утверждал, что секс полезен для души... что-то вроде этого... Как ни странно, я в это верю. А ты?

– Возможно.

– Твоя душа, Босх, нуждается в исцелении.

– Может, в таком случае ляжем в постель?

Она легла и натянула на себя простыню. Босх прошелся по комнате, выключая свет. Когда он нырнул в темноте к ней под простыню, она повернулась к нему спиной и попросила обнять ее. Он обхватил ее руками и прижал к себе. Ему нравился исходивший от нее запах.

– Почему люди называют тебя Джаз?

– Не знаю. Так уж повелось. Этакое обязательное приложение к моему имени. А почему ты спросил?

– Так просто. Запах твоего тела прекрасно сочетается с обоими именами – и Джаз, и Джасмин. От тебя пахнет музыкой и цветами.

– А как, интересно, пахнет джаз?

– Он пахнет темнотой и табачным дымом.

Они надолго замолчали, и Босх даже подумал, что Джасмин заснула. А ему не спалось. Он лежал с открытыми глазами, вглядываясь в темное пространство комнаты. Неожиданно Джасмин заговорила снова:

– Скажи, Босх, что самое плохое ты сделал для себя в своей жизни?

– Что ты имеешь в виду?

– Ты знаешь, что я имею в виду. Итак, что было самым худшим? От чего ты не можешь заснуть, если вспоминаешь об этом?

Прежде чем ответить, он немного подумал над ее словами.

– Трудно сказать... – Он выдавил из себя короткий смешок. – Я в своей жизни много чего плохого сделал. Вероятно, и по отношению к себе тоже. Я часто думаю об этом ночами...

– О чем же ты думаешь? Расскажи хотя бы об одном своем прегрешении... Мне ты можешь довериться.

Он знал об этом. Знал, что может открыть ей почти все свои тайны, и она не будет судить его слишком строго.

– Когда я был ребенком – а будучи сиротой, я воспитывался большей частью в казенных учреждениях, – старший мальчик отобрал у меня новые ботинки. Мягкие мокасины. Не то чтобы они слишком уж ему нравились... По-моему, они ему даже по размеру не подходили. Но он все равно их у меня отобрал. Так сказать, по праву сильного. Потому что мог это сделать. Он был в нашем приюте заправилой и позволял себе все, что угодно. А я никак тогда на это не отреагировал, по крайней мере, внешне. Но обида еще долго меня жгла.

– Но ты же не сделал ничего дурного! Я не это имела в виду...

– Да, тогда не сделал. Я рассказал тебе об этом, чтобы ты лучше поняла остальное. Потом, когда я вырос и сам стал в приюте большой шишкой, то совершил аналогичный дурной поступок. Отобрал у младшего новые ботинки. Мальчишка был маленький, и его ботинки мне на нос не налезали. Тем не менее, я их забрал. Уже и не помню, что с ними потом сделал... Выбросил, наверное. Но я взял их, поскольку знал, что могу это сделать и мне ничего не будет. До сих пор, вспоминая об этом, я чувствую себя не лучшим образом.

Джасмин стиснула его руку, и он воспринял это как знак сочувствия, хотя она не сказала ни слова.

– Думаю, есть все-таки одна вещь, о которой я сожалею больше всего. Я отпустил одну женщину... позволил ей уйти...

– Ты хочешь сказать, что отпустил преступницу?

– Нет, я хочу сказать, что отпустил любовницу. Мы не были женаты, и, когда она решила от меня уйти, я не стал... хм... короче говоря, я пальцем не пошевелил, чтобы ее удержать. Не боролся за нее. И теперь мне кажется, что, попытайся я ее отговорить, мне, возможно, удалось бы это сделать... Впрочем, я могу и ошибаться...

– Она сказала, почему от тебя уходит?

– Нет. Но похоже, она слишком хорошо меня узнала. Я ее ни в чем не виню. Я трудный человек. И думаю, что жить со мной очень непросто. Ведь большую часть своей жизни я провел в одиночестве.

В комнате снова повисло молчание. Но Босх знал, что Джасмин обязательно что-нибудь скажет или задаст вопрос, и ждал, когда она заговорит. Но когда она заговорила, он не сразу понял, о ком она ведет речь – о нем или о себе.

– Есть кошки, которые шипят и бросаются на всех подряд – даже на тех, кто их любит. Говорят, это происходит потому, что с ними плохо обращались, когда они были котятами.

– Никогда об этом не слышал.

– А вот я слышала, и верю в это...

Он провел рукой по ее телу и коснулся груди.

– И в чем же смысл этой байки? – спросил он. – Не с тобой ли в детстве или юности плохо обращались?

– Как знать...

– Скажи лучше, что плохого ты сделала себе, Джасмин? Похоже, тебе просто не терпится об этом рассказать.

Он знал, что Джасмин ждет от него этого вопроса. Возможно, именно для этого и затеяла игру в откровения.

– Ты не стал удерживать человека, в которого по идее должен был вцепиться обеими руками. Я же, напротив, старалась удержать того, от которого мне следовало держаться подальше. Всегда знала, что к хорошему это не приведет, но продолжала за него цепляться. Словно стояла на железнодорожных путях и смотрела на несущийся поезд – надо бы бежать, да заворожил ослепительный свет.

Он обнял ее за плечи, поцеловал в шею и прошептал:

– Но ты все-таки убежала, верно? Вот что важно. Все остальное не считается.

– Да, я убежала, – печально проговорила она. – Выбралась из всего этого...

Она нашла под простыней его руку, лежавшую у нее на груди, и накрыла ее ладонью.

– Спокойной ночи, Гарри.

Он лежал, пока не услышал ее ровное дыхание, и лишь после этого закрыл глаза. На сей раз видения его не мучили, и он медленно погрузился в тепло и темноту.

* * *

Утром Босх проснулся первым. Он принял душ и воспользовался зубной щеткой Джасмин, не посчитав нужным поставить ее об этом в известность. Потом оделся и спустился к машине, где лежала его дорожная сумка. Сменив белье и надев свежую рубашку, он отправился на кухню, чтобы сварить кофе, но обнаружил лишь упаковку с чайными пакетиками.

Распрощавшись с мыслью о кофе, он отправился на экскурсию по жилищу Джасмин. Старые сосновые половицы поскрипывали под ногами. Гостиная оказалась просторнее спальни и была так же скудно обставлена – софа под белым покрывалом, кофейный столик и старая кассетная стереосистема. Ни телевизора, ни CD-плейера. На стенах тоже ничего не было, но гвозди и прямоугольные пятна свидетельствовали, что здесь висели картины. Два гвоздя, судя по блестящим шляпкам, были вколочены совсем недавно.

Из гостиной сквозь высокие французские двери можно было пройти на застекленную веранду, где стояли мебель из ротанга и несколько растений в кадках, включая карликовое апельсиновое деревце со множеством плодов. Подойдя к окну, Босх окинул взглядом окрестности и увидел к югу от долины залив Тампа. Утреннее солнце освещало ландшафт ослепительным белым светом.

Вернувшись в гостиную, Босх открыл еще одну дверь, которая, судя по доносившемуся из-за нее запаху масляных красок и скипидара, вела в мастерскую. Секунду поколебавшись, он вошел в помещение.

Из окна открывалась панорама залива. Полюбовавшись великолепным видом, он понял, почему Джасмин выбрала под студию именно эту комнату. В центре на испачканном красками куске брезента помещался мольберт. Но стула рядом не было – Джасмин работала стоя. И никаких источников электрического света. Значит, она писала только при естественном освещении.

Босх подошел к мольберту и посмотрел на натянутый на подрамнике холст. Он был девственно-чистым. Джасмин к нему еще не прикасалась. Вдоль стены шел длинный рабочий верстак с разбросанными в беспорядке тубами с масляными красками. Там же находились палитра и несколько пустых жестянок из-под кофе, из которых торчали кисти. В конце верстака располагались раковина и водопроводный кран.

Под верстаком стояли натянутые на подрамники холсты. Все они были повернуты лицевой стороной к стене и на первый взгляд отличались такой же девственной чистотой, как и тот, что помещался на мольберте в центре комнаты. Но Босх, помня о торчавших гвоздях, решил устроить в мастерской небольшую ревизию и извлек из-под верстака несколько холстов. При этом он испытал странное чувство, будто расследует дело, связанное с некоей мистической тайной.

Три портрета, выполненные в темных тонах, не были подписаны, но явно принадлежали кисти Джасмин. Босх заметил, что все они сделаны в той же характерной манере, что и портрет, висевший в спальне ее отца. На первой картине была изображена обнаженная женщина, ее лицо скрывала густая тень. У Босха появилось ощущение, будто женщину на картине засасывает сгустившаяся вокруг нее тьма. Хотя лица было почти не видно, Босх сразу понял, что это Джасмин.

Вторая картина словно продолжала первую. Все та же окутанная тьмой обнаженная женщина на этот раз смотрела на зрителя. Босх отметил, что на этом портрете груди у Джасмин гораздо больше, нежели в реальности, и задался вопросом, является ли это идейным замыслом художника или воплощает неосознанное стремление приукрасить действительность. Несмотря на выписанные на заднем плане яркие красные огни, как бы подсвечивавшие силуэт женщины, картина из-за этого кроваво-красного фона производила еще более мрачное впечатление, чем первая. Босх плохо разбирался в живописи, однако понял, что это входило в намерения автора.

Третья картина не имела отношения к первым двум портретам, хотя на холсте снова была запечатлена нагая Джасмин. Полотно являло, по сути, интерпретацию знаменитой работы норвежского художника Эдварда Мунка «Крик», которая всегда привлекала внимание Босха, хотя он видел ее только на репродукциях. У Мунка испуганный человек стоит на некоем вымышленном мосту, чьи очертания, казалось, навеяли кошмарные сны. Здесь же фигура смертельно испуганного человека на переднем плане воплощала образ Джасмин. Только она поместила свою героиню в другое место – на реально существующий мост Скайуэй, находившийся неподалеку от Тампы. Босх узнал его выкрашенные желтой краской вертикальные опоры.

– Что ты здесь делаешь?

Он вздрогнул, словно его кольнули ножом в спину, и повернулся. В дверях студии стояла Джасмин в шелковом купальном халате, который обеими руками стягивала на груди. Глаза у нее припухли со сна. Видно, она только что поднялась с постели.

– Рассматриваю твои работы. Надеюсь, это не запрещено?

– Эта дверь была заперта.

– Неправда, она была открыта.

Она взялась за ручку и несколько раз повернула ее, словно пытаясь опровергнуть слова Босха.

– Дверь не была заперта, Джаз. Поверь мне. Тем не менее, извини. Я не знал, что сюда нельзя заходить.

– Будь любезен, поставь эти картины на место. Хорошо?

– О'кей. Но почему ты сняла их со стен?

– Я этого не делала.

– Интересно, тот, кто их снял, сделал это из-за наготы? Или из-за идеи, которая в них заключена?

– Прошу, не спрашивай меня об этом. Просто поставь их на место – и дело с концом.

Она вышла из комнаты. Босх вернул картины под верстак живописной стороной к стене и, выйдя из студии, отправился на поиски Джасмин. Он нашел ее на кухне. Она наливала воду в чайник из крана над раковиной и стояла к нему спиной. Гарри подошел к ней и положил руку на плечо. Она вздрогнула, словно ее ударило током.

– Прости меня, Джаз. Я всего-навсего любопытный пронырливый коп.

– Все нормально, Гарри.

– Ты не сердишься на меня?

– Не сержусь... Чаю хочешь?

Джасмин наполнила чайник, но не повернулась и не поставила его на плиту.

– Не хочу чаю. Но готов где-нибудь с тобой позавтракать.

– Когда у тебя самолет? Ты, кажется, говорил, что собираешься вылететь утром.

– Я могу остаться еще на день и вылететь завтра утром – если ты, конечно, не возражаешь. То есть если ты хочешь, чтобы я у тебя остался. Мне, во всяком случае, очень этого хотелось бы.

Она повернулась и посмотрела на него.

– Я тоже хочу, чтобы ты остался.

Они обнялись и поцеловались, но она сразу высвободилась из его объятий.

– Так нечестно. Ты уже почистил зубы, а у меня дыхание как у монстра.

– Но я воспользовался твоей зубной щеткой, и это нас уравнивает.

– Прекрасно! Теперь мне придется покупать новую...

– Совершенно верно.

Они улыбнулись друг другу, и она обняла его за шею. Инцидент в студии, казалось, был забыт.

– Позвони в авиакомпанию, а я пока переоденусь. Я знаю, куда мы сегодня поедем.

Она хотела было уйти, но Босх удержал ее. Возможно, не стоило этого делать, но одно обстоятельство не давало ему покоя.

– Хочу задать тебе один вопрос.

– Задавай...

– Почему картины в студии не подписаны?

– Думаю, они еще не готовы для этого.

– Но та, что висела в комнате твоего отца, подписана.

– Она предназначалась отцу в подарок. Потому я ее и подписала. Все остальные принадлежат мне.

– Та женщина на мосту... прыгнет в бездну?

Она ответила не сразу.

– Трудно сказать. Когда я долго на нее смотрю, мне кажется, что прыгнет. Во всяком случае, мысль об этом у нее есть. Но кто знает?

– Этого не случится, Джаз.

– Почему?

– Не случится – и все.

– Я... пойду собираться...

Она высвободилась из его рук и вышла из кухни.

Босх направился к телефону, висевшему на стене рядом с холодильником, и набрал номер авиакомпании. Договариваясь со служащей о переносе вылета на утро понедельника, Босх спросил, может ли отправиться в Лос-Анджелес не прямым рейсом, а с посадкой в Лас-Вегасе. Служащая сказала, что в этом случае задержка составит три часа четырнадцать минут и ему придется доплатить пятьдесят долларов. Босх согласился. Хотя компания уже содрала с него семьсот баксов, он не стал спорить и продиктовал номер своей кредитной карточки.

Он подумал о Лас-Вегасе, как только снял трубку. Клод Эно умер, но осталась его жена, которой пересылались его пенсионные чеки. Если ему, Босху, улыбнется удача, он получит информацию, стоившую много больше жалких пятидесяти долларов.

– Ты готов? – крикнула из гостиной Джасмин.

Босх вышел из кухни и увидел ее в джинсовых шортах и коротком топе, поверх которого она набросила белую рубашку, стянув ее узлом на талии. На носу Джаз красовались черные очки.

Она отвезла его в кафе, где им принесли блины с медом, овсянку, яйца всмятку и смазанные маслом тосты. Босх не ел овсянку со времен военно-тренировочного лагеря в Беннинге, но завтрак ему понравился. Они почти не разговаривали о событиях минувшей ночи и о картинах не упоминали. Словно разговоры на эти темы следовало вести лишь в темноте спальни.

Когда они поели, Джасмин сама оплатила счет, а Босх оставил на столе чаевые. День они провели в странствиях, раскатывая по дорогам в «фольксвагене» Джасмин с опущенным верхом. Она показала ему окрестности Тампы, начиная с Ибор-Сити и кончая Сент-Питерсбергом. За это время они сожгли полный бак бензина и выкурили две пачки сигарет. Когда день начал клониться к вечеру, они заехали в местечко под названием Индианс-Рокс-Бич, чтобы полюбоваться закатом над просторами залива.

– Я бывала во многих местах, – сказала Джасмин, – но лучше здешнего предвечернего света ничего не видела.

– А ты была когда-нибудь в Калифорнии? – спросил Босх.

– Пока не приходилось.

– Там закат иногда напоминает вулканическую лаву, изливающуюся на город.

– Должно быть, это очень красиво...

– Не то слово. Глядя на такое, о многом забываешь... Это, кстати сказать, одно из достоинств Лос-Анджелеса. Город во многом довольно мерзкий, но у него есть и прекрасные качества.

– Я тебя понимаю.

– Меня мучает один вопрос...

– Ты опять за свое? Ну, спрашивай.

– Если ты, как я понимаю, никому своих работ не показываешь, то чем же зарабатываешь себе на жизнь?

Интересное дело – Босх думал об этом весь день, но лишь когда тот пошел на убыль, отважился полюбопытствовать.

– Кое-что мне оставил отец. Он и раньше давал мне деньги. Немного, правда, но мне хватало. Зато я могу работать над картинами сколько нужно и не идти на компромиссы. Возможно, в один прекрасный день я их и выставлю. Когда мне не будет за них стыдно. Это по крайней мере честно.

За расплывчатым ответом скрывалось стойкое нежелание этой женщины демонстрировать миру свои работы, а по существу – самое себя. Но Босх решил больше не затрагивать эту тему. Однако теперь настала очередь Джасмин.

– Ты настолько коп, что без расспросов и дня прожить не можешь?

– Если я не на службе, то задаю вопросы только тем людям, которые мне небезразличны.

Она быстро чмокнула его в щеку и вернулась к машине.

Заехав к ней домой, чтобы переодеться, они отправились обедать в лучший ресторан Тампы с довольно внушительным списком вин. Интерьер ресторана был выдержан в стиле рококо, характерной чертой которого, по мнению дизайнера, являлись массивная, темного дерева, мебель с позолотой, тяжелые бархатные шторы, классические статуи и картины с античными сюжетами.

Босх подумал, что Джасмин должна была привезти его именно в такой ресторан. Когда они сели за столик, Джаз заметила, что, хотя здесь большой выбор мясных блюд, ресторан принадлежит вегетарианцу.

– А я-то думал, что такое бывает только в Калифорнии.

Она улыбнулась и некоторое время хранила молчание, что позволило Босху вернуться мыслями к его делу. За весь день он ни разу о нем не вспомнил и теперь испытывал чувство вины. Ему казалось, будто он отодвинул мать в сторону, чтобы она не мешала ему предаваться радостям бытия. Чуткая Джасмин быстро поняла, что он в очередной раз за что-то себя корит и терзается сомнениями.

– Можешь остаться еще на день? – сочувственно спросила она.

– Не могу. Должен лететь. Но я вернусь. Как только мне представится такая возможность.

Босх расплатился за обед кредитной картой, которая почти исчерпала свои возможности, и вслед за Джасмин направился к выходу. Сев в «фольксваген», они вернулись в ее квартиру и, подгоняемые предстоящей разлукой, сразу легли в постель и занялись любовью.

Интимное общение с Джасмин доставляло Босху огромное удовольствие. Ему хотелось, чтобы их близость никогда не кончалась. Он и прежде влюблялся в женщин с первого взгляда, но никогда еще чувство к почти незнакомой женщине не было столь сильным и всепоглощающим. Босх подозревал, что в немалой степени этому способствовала окутывавшая ее тайна. Это был тот самый крючок, на который она неосознанно его подцепила. Джаз казалась Босху чрезвычайно загадочной, и хотя они достигли, казалось бы, всех мыслимых пределов сближения, в ней оставалось еще много непознанного, необъяснимого.

Потом, когда они лежали рядом и нежно поглаживали друг друга в благодарность за доставленное наслаждение, настал миг откровений.

– Знаешь, Гарри, у меня в жизни было не так уж много мужчин.

Босх промолчал, не зная, как реагировать на подобное признание. С некоторых пор интимное прошлое знакомых женщин интересовало его только в медицинском аспекте.

– А у тебя? – последовал вопрос.

Он не смог удержаться от искушения.

– У меня тоже было не так уж много мужчин. Если разобраться, их у меня вообще не было.

Джаз ущипнула его за плечо:

– Ты прекрасно знаешь, что я имела в виду.

– О'кей. У меня было мало женщин. Даже, я бы сказал, до обидного мало.

– Когда я начинала встречаться с мужчинами, у меня возникало чувство, что они требуют от меня невозможного. Я не знала, чего они все от меня хотели, но знала точно, что этого я им дать не могу. Когда мной овладевало подобное чувство, я или сразу уходила от мужчины, или, наоборот, оставалась с ним слишком долго.

Босх приподнялся на локте и посмотрел на нее.

– Иногда я думаю, что знаю посторонних людей даже лучше, чем себя самого. На своей работе я многое узнал о людях. Подчас мне даже казалось, что у меня нет собственной жизни и интересов, а есть только жизнь и интересы чужих людей... Должно быть, я несу ахинею, поскольку и сам не до конца понимаю, о чем сейчас говорю.

– Все ты отлично понимаешь. И я тебя понимаю. Возможно, так происходит со всеми людьми.

– Насчет всех не скажу. По-моему, ты преувеличиваешь.

В комнате повисло молчание. Босх наклонился к Джасмин, поцеловал ее в грудь и, захватив губами сосок, нежно коснулся его языком. Джасмин обхватила его голову руками и прижала к своей груди. Он чувствовал исходивший от ее кожи запах жасмина.

– Скажи, Гарри, ты когда-нибудь использовал свой пистолет по назначению?

Он поднял голову и с удивлением на нее посмотрел. Этот вопрос как-то не вязался с предыдущим разговором. Но, несмотря на темноту, он видел, как напряженно она на него смотрит, дожидаясь ответа.

– Приходилось.

– И ты кого-то убил. – Это было утверждение.

– Да.

Она молчала.

– В чем дело, Джаз? Что случилось?

– Ничего. Я лишь хотела узнать, что ты чувствовал в тот момент.

– Душевную боль – вот что. Даже когда у меня не было выбора и оставалось только одно – стрелять на поражение.

Она, похоже, узнала от него то, что хотела, и замолчала. Босх почувствовал себя не в своей тарелке. Он не понимал, зачем она задала ему эти вопросы. Быть может, это какой-нибудь тест? Откинувшись на подушки, он ждал, когда придет сон, но поселившееся в груди странное беспокойство мешало забыться. Джасмин повернулась к нему и обняла за шею.

– Я думаю, что ты хороший человек, – прошептала она ему на ухо.

– Неужели? – прошептал он в ответ.

– И ты обязательно сюда вернешься...

– Да, я вернусь. Обязательно.

* * *

В международном аэропорту Маккаран в Лас-Вегасе Босх обошел все конторы по найму автомобилей, и нигде не оказалось свободных машин. Мысленно обругав себя за то, что не догадался заказать авто по телефону, Босх вышел на улицу и поймал такси. Женщина-водитель разочарованно скривилась, когда Босх назвал ей адрес: Лоун-маунтин-драйв. Объяснялось это просто: шансы подхватить там клиента до аэропорта были минимальными.

– Не беспокойтесь, – сказал Босх, мигом уяснив проблему. – Мне нужно вернуться в аэропорт. Так что, если вы меня подождете, вам не придется искать пассажира.

– Вопрос в том, сколько ждать, – возразила женщина. – Лоун-маунтин не самое приятное на свете место. Там песчаный карьер и в воздухе круглые сутки стоит пыль.

– Мне потребуется пять минут. Возможно, чуть меньше или больше. Максимум полчаса. Давайте договоримся так: вы будете ждать меня минут тридцать.

– Счетчик, значит, не выключать?

– Я могу заплатить по счетчику, а могу прямо вам. Так что это ваше дело.

Женщина обдумала его слова, тронула машину с места и вырулила на магистраль.

– Куда, скажите, подевались все наемные машины?

– В городе проходит большой съезд. Кажется, в связи с какими-то выборами.

Босху предстояла тридцатиминутная поездка по пустыне на северо-запад от аэропорта. Сначала дорогу обступали высотки из стекла и бетона, потом замелькали огороженные участки возделанной земли с особняками в два или три этажа, в скором времени уступившие место широкой, выжженной солнцем равнине, поросшей невзрачным низкорослым кустарником. Босх знал, что разветвленная корневая система кустарника позволяет ему извлекать скудную влагу из этой сухой, неплодородной почвы.

Дома попадались все реже. Менялся их внешний вид. Теперь они больше напоминали выстроенные на ничейной земле форты. Видно было, что до этого пригородного района Лас-Вегас пока не добрался. У Босха, однако, не оставалось никаких сомнений, что через год-два этот гигантский, постоянно растущий спрут протянет к пригороду свои щупальца и задушит в своих объятиях.

Такси свернуло с шоссе и покатило по асфальтированной дороге, поднимавшейся в гору цвета тертого какао. Мимо на полном ходу промчалась колонна огромных трехосных самосвалов, груженных песком из песчаного карьера, о котором упоминала женщина-водитель, и машину основательно тряхнуло. Когда асфальт закончился и такси, сбросив скорость и поднимая облако пыли, съехало на грунтовую дорогу, Босх подумал, что чиновница из «Сити-холла» надула его и дала неверный адрес. Но тут машина остановилась.

Дом, куда пересылались из Лос-Анджелеса чеки с пенсией Клода Эно, оказался небольшим ранчо с покрытыми розовой штукатуркой стенами и крышей из белой пыльной черепицы. Бросив взгляд вдоль фасада, Босх заметил, что грунтовая дорога здесь же, на участке, и заканчивалась. Дальше пути не было. Не было и домов. Лишь вдова Клода Эно и, возможно, его родственники жили в этом месте.

– Никогда не была в этой части Лоун-маунтин, – сказала женщина-водитель. – Прямо какой-то лунный пейзаж. Вы и вправду хотите, чтобы я вас здесь ждала?

Она заехала на участок и остановилась на парковке рядом со старым, конца семидесятых, автомобилем марки «олдсмобиль-катлас». За парковкой находился гараж, где стояла еще одна машина, завешенная голубым, выцветшим местами до белизны брезентом.

Босх достал из кармана пачку купюр и заплатил женщине-водителю за поездку тридцать пять долларов. Потом вытащил из пачки еще две бумажки по двадцать долларов, разорвал их пополам и передал две половинки женщине.

– Дождетесь меня, получите недостающие части.

– Плюс плату за возвращение в аэропорт.

– Идет.

Выходя из машины, Босх подумал, что если в доме никто на его стук не отзовется, то он, считай, выбросил сорок долларов на ветер быстрее любого другого туриста, прилетевшего этим рейсом в Лас-Вегас. Но на этот раз ему улыбнулась удача. Женщина лет семидесяти открыла дверь прежде, чем он успел постучать. «Ничего удивительного, – подумал Босх. – На этих пустынных просторах подъезжающую к дому машину можно заметить за милю».

Из открытой двери на Босха повеяло прохладой из кондиционера.

– Миссис Эно?

– Нет.

Босх извлек из кармана свой рабочий блокнот и сверил записанный в нем адрес с цифрами, проставленными черной краской на стене дома справа от двери. Номера совпадали.

– Разве Олив Эно не здесь живет?

– Не надо меня расспрашивать. Я не миссис Эно.

– Могу я в таком случае поговорить с миссис Эно? – Раздраженный педантичностью этой женщины, Босх помахал у нее перед носом бумажником с полицейским значком, который Маккитрик после лодочной прогулки ему вернул. – Я здесь по служебному делу.

– Можете попробовать, если хотите. Она уже три года ни с кем не разговаривает, кроме являющихся ей в воображении призраков.

Она жестом предложила Босху войти, и он ступил в прохладную прихожую.

– Я ее сестра и забочусь о ней. Она сейчас на кухне. Мы полдничали, когда я увидела на дороге столб пыли, а потом услышала шум мотора.

Босх прошел вслед за сестрой миссис Эно по выложенному кафельной плиткой коридору на кухню. В доме пахло неухоженной старостью: пылью, плесенью и мочой. На кухне в инвалидном кресле на колесах сидела крохотная, похожая на гнома женщина с совершенно седыми волосами. Она была такая маленькая и худая, что занимала не более половины сиденья. Свои жемчужно-белые, деформированные возрастом и полиартритом руки она держала на сдвижной панели перед креслом. Ее лицо было отрешенным, а на обоих глазах красовались катарактные бельма. Рядом со старухой на маленьком столике стояла миска с яблочным пюре. Босху понадобилось несколько секунд, чтобы увидеть все это и оценить ситуацию.

– В августе ей исполнится девяносто, – сказала сестра миссис Эно, – если, конечно, она дотянет до августа.

– И сколько времени она пребывает в подобном состоянии? – поинтересовался Босх.

– Давно... Я забочусь о ней вот уже три года. – Она наклонилась к сидевшему в кресле гному и крикнула: – Так, что ли, Олив?

Громкий голос сестры пробудил в Олив Эно забытые чувства, и ее нижняя челюсть задвигалась. Но изо рта, к сожалению, не вырвалось ни единого осмысленного звука. Потом крохотная женщина-гном прекратила двигать челюстью, и ее сестра выпрямилась.

– Не напрягайся так, Олив. Я знаю, что ты меня любишь.

На этот раз она говорила не так громко. Возможно, опасалась, что Олив каким-то образом оспорит ее последнее утверждение.

– Как вас зовут? – спросил Босх.

– Элизабет Шейвон. А каким ветром вас сюда занесло? Я заметила: на вашем значке написано Лос-Анджелес, а не Лас-Вегас. Вас что, в командировку послали?

– Вроде того. Я занимаюсь расследованием одного старого дела, которое вел Клод Эно.

– Клод Эно умер пять лет назад.

– Вы знаете, как он умер?

– Что значит – как? Умер, и все тут. Мотор отказал. Упал на пол и отдал Богу душу. Как раз на том самом месте, где вы сейчас стоите.

При этих словах они оба словно по команде посмотрели на пол, как будто ожидая увидеть там труп Клода.

– Я приехал, чтобы осмотреть его вещи.

– Какие вещи?

– Ну мало ли какие... Быть может, у него остались какие-нибудь старые бумаги или папки?

– Скажите прямо, зачем вы сюда приехали? Что-то мне ваши слова не внушают доверия.

– Я расследую дело, которое он вел в тысяча девятьсот шестьдесят первом году. Оно все еще не закрыто. Часть документов из досье пропала. Может, он забрал их себе? Или среди оставшихся после него бумаг есть что-нибудь важное? Не знаю, что именно. Мне все интересно. Вот я и решил к вам наведаться. Подумал: чем черт не шутит? Вдруг найду что-нибудь стоящее?

По выражению лица он видел, как мечутся ее мысли, а когда на мгновение расширились ее глаза и остановился взгляд, понял, что она вспомнила нечто важное.

– Ведь после него остались кое-какие бумаги, не так ли? – спросил он.

– Думаю, вам лучше отсюда уехать. Нет у нас никаких бумаг.

– У вас такой большой дом. Неужели у Клода не было здесь кабинета?

– Клод ушел из полиции тридцать лет назад. Он выстроил этот дом в пустыне, вдалеке от главных дорог, чтобы быть подальше от всех этих ваших дел.

– Чем он занимался, когда сюда переехал?

– Работал в службе безопасности казино Лас-Вегаса. Несколько лет в «Сэндс», двадцать лет во «Фламинго»... Так что получал сразу две пенсии. Другими словами, у него были средства, чтобы заботиться об Олив.

– Кстати, о средствах... Кто сейчас подписывает чеки пенсионного обеспечения?

Босх со значением посмотрел на Олив Эно, которая не могла не то что написать, но и произнести собственное имя. Ее сестра с минуту молча переваривала сказанное, но потом перешла в наступление:

– Послушайте, я могу все оформить через адвоката. Это не составит труда. Я ведь за ней ухаживаю.

– То есть кормите ее яблочным пюре.

– Ну и что? Мне нечего скрывать...

– Возможно, найдутся люди, которые захотят убедиться в этом лично. Вам это надо? Мне, признаться, все равно, что вы здесь делаете, как расходуете средства и в каком родстве состоите с Олив Эно. Однако сдается мне, что никакая вы ей не сестра. Но в данный момент меня это не интересует. Потому что я занят расследованием. А посему мне хотелось бы взглянуть на оставшиеся после Клода Эно бумаги.

Он замолчал, предоставив ей возможность обдумать его слова.

– Насколько я понимаю, ордера на обыск у вас нет?

– Ордера нет. Но если вы будете настаивать на ордере, я разозлюсь и из хорошего парня мигом превращусь в очень плохого.

Сестра Олив Эно ощупала его взглядом, словно пытаясь воочию представить подобную трансформацию.

– Кабинет находится в противоположном конце дома...

Эти слова дались ей непросто – голос вдруг сделался скрипучим, словно старая деревянная ступенька. Она отвела Босха в холл, откуда они, свернув влево, прошли по коридору к двери кабинета. Посреди помещения стояла старая металлическая конторка. Кроме нее, в комнате находились пара канцелярских шкафов и несколько стульев. Все остальное не стоило упоминания.

– После смерти Клода мы с Олив сложили все его бумаги в эти шкафы и с тех пор никогда в них не заглядывали.

– Неужели оба шкафа полны?

– Все восемь полок. Вы только взгляните.

Босх сунул руку в карман, вынул еще одну двадцатидолларовую купюру, разорвал ее пополам и отдал половинку Элизабет Шейвон.

– На улице меня дожидается такси. Передайте этот фрагмент женщине, которая сидит за рулем, и скажите ей, что я вернусь несколько позже, чем намеревался.

Элизабет Шейвон тяжело вздохнула, взяла обрывок купюры и вышла из комнаты. Когда она ушла, Босх подошел к конторке и стал один за другим выдвигать ее ящики. Первые два были пусты, в третьем находились различные канцелярские принадлежности, а в четвертом Босх обнаружил старую чековую книжку, посредством которой платили за содержание дома. Там же находилась папка, где хранились давние счета, квитанции и чеки. Пятый ящик был заперт на ключ.

Потом Босх занялся содержимым стоявших рядом конторских шкафов, начав с нижней, четвертой, полки и постепенно двигаясь вверх. Поначалу ему не попадалось ничего, имевшего хотя бы отдаленное отношение к делу, которым он занимался. Нижние полки были заставлены папками, помеченными наклейками с названиями различных казино и других игорных заведений. На других полках стояли папки с именами каких-то людей. Прочитав фамилии, Босх понял, что Эно собирал компрометирующие материалы на известных карточных шулеров и прочих мошенников, промышлявших за игорными столами. В это время вернулась Элизабет Шейвон, опустилась на стул рядом с конторкой и стала следить за манипуляциями Босха. Продолжая просматривать папки, он время от времени задавал ей вопросы, связанные с деятельностью Клода Эно.

– Так чем же занимался Клод в казино?

– Был «подсадной уткой».

– Как это понимать?

– Да очень просто. Изображал из себя гостя. Ходил по залу, играл по маленькой на полученные от казино фишки, наблюдал за посетителями. У него глаз был наметан на разных мошенников и шулеров, и он без особого труда их вычислял.

– Не сомневаюсь. Должно быть, он и с вами так познакомился?

– Я не стану отвечать на ваши вопросы.

– Мне все равно.

К этому времени он уже просмотрел все полки, за исключением двух верхних. Открыв первую из них, он обнаружил, что папок там нет и хранится лишь настольный набор, вероятно, в свое время украшавший конторку. В набор входили пепельница, перекидной настольный календарь «Ролодекс» с карточками для записей в алфавитном порядке, настольные часы и стаканчики для ручек. Все предметы были изготовлены из резного дерева или облицованы им и несли на себе имя Эно. Босх поставил «Ролодекс» на конторку, сдул с него пыль и открыл на карточке с литерой «К». Но фамилии Арно Конклина там не оказалось, как и записей, которые имели бы к нему отношение. Неудача постигла его и с литерой «М». Имя Гордона Миттеля на карточке не значилось.

– Надеюсь, вы не собираетесь просматривать весь календарь? – осведомилась Элизабет Шейвон.

– Нет. Я собираюсь забрать его с собой.

– Вы не посмеете так вот запросто взять чужую вещь и...

– Еще как посмею. Если возникнет желание жаловаться, милости просим. Тогда я тоже настрочу на вас жалобу.

После этой отповеди Элизабет заткнулась и некоторое время сидела тихо, как мышка. На следующей полке Босх обнаружил около дюжины старых папок из ПУЛА, датированных концом 50-х и началом 60-х годов. У Босха не было времени их изучать, но он просмотрел наклейки на обложках, однако имени Марджери Лоув не нашел. Потом, вытащив из стопки наугад один скоросшиватель, быстро пролистал его содержимое и понял, что Эно в силу одному ему известных причин делал копии с некоторых дел, которыми занимался в свою бытность в ПУЛА, а когда уходил на пенсию, забрал эти копии с собой. Выборочная проверка, сделанная затем Босхом, показала, что все это были дела об убийствах, причем два из них – об убийстве проституток. Босх также установил, что все они, за исключением одного, не были доведены до конца.

– Принесите мне коробку или большой пластиковый пакет, чтобы я мог упаковать эти папки, – бросил Босх через плечо. И поскольку женщина не двинулась с места, гаркнул: – Живо!

Элизабет Шейвон поднялась со стула и вышла. Босх же, глядя на груду лежавших перед ним скоросшивателей, задумался. Он не знал, насколько важны эти папки и представляют ли для него какую-то ценность. Но он знал совершенно точно, что должен взять их с собой. Именно на тот случай, если в них все-таки содержится какая-то важная информация. Однако куда больше значимости старых полицейских папок его занимала другая проблема – он не мог отделаться от ощущения, что чего-то здесь не хватает. Основываясь на рассказе Маккитрика, он считал, что у Клода Эно имелись некие компрометирующие материалы на Арно Конклина, но таковых пока не обнаружил. Между тем они, по мнению Босха, должны были находиться в доме. Коль скоро Эно держал у себя в шкафу копии старых дел из ПУЛА, то и свидетельства нечистоплотных деяний Конклина тоже должны храниться где-то рядом, в безопасном месте. Но в каком?

Вернулась Элизабет Шейвон и швырнула на пол картонный ящик из-под пива. Босх положил туда папки, перекидной календарь «Ролодекс» и поинтересовался:

– Расписку написать?

– Мне от вас ничего не надо.

– А вот мне от вас нужно кое-что еще.

– Похоже, это никогда не кончится...

– Надеюсь, все-таки кончится.

– Что вам угодно?

– Скажите, когда Эно умер, вы помогали старой леди... то есть, простите, вашей сестре освобождать депозитную ячейку в его банке?

– Откуда...

Она спохватилась, но начало фразы было произнесено.

– Вы хотели спросить, откуда я знаю? Но это же очевидно. То, что я ищу, обычно хранят в банковском депозитарии. Итак, куда вы дели содержимое ячейки?

– Выбросили. Там лежали какие-то старые папки и выписки с чьих-то банковских счетов. Ничего ценного. Эно был уже очень стар и не понимал, что делал.

Босх посмотрел на часы. Чтобы успеть на самолет, следовало действовать активнее.

– Принесите мне ключ от этого ящика. – Он ткнул пальцем в запертый ящик конторки.

Женщина не шевельнулась.

– Поторапливайтесь, милейшая. У меня мало времени. Или вы принесете мне ключ от этого ящика, или я сам его открою. Правда, после этого использовать ящик по назначению вам уже не удастся.

Она сунула руку в карман своего домашнего платья, извлекла оттуда связку ключей, отперла ящик конторки, выдвинула его и отошла в сторону.

– Мы не знали, что это и зачем Эно все это хранил.

– Оно и к лучшему.

Босх подошел к конторке и заглянул в ящик. Там лежали две тонкие папки из манильского картона и две пачки писем, перетянутые резинками. В первой папке находились свидетельство о рождении Клода Эно, его паспорт, свидетельство о браке и другие документы, имевшие отношение к его персоне. Во второй папке хранились бумаги, оформленные по стандартам ПУЛА, в которых Босх быстро распознал пропавшие из дела об убийстве Марджери Лоув документы. Времени читать эти бумаги у него не было, и он сунул папку из манильского картона в ящик из-под пива.

Когда Босх попытался снять резинку с первой пачки писем, та лопнула, напомнив ему о лопнувшей от старости резиновой ленте, перетягивавшей голубой скоросшиватель, в котором хранились документы по делу об убийстве его матери. И тогда он подумал, что все имевшее отношение к этому делу готово рассыпаться от старости в прах.

Все конверты были маркированы логотипом банка «Уэллс Фарго бэнк» из Шерман-Оукс и уведомляли о состоянии текущего счета некоей корпорации «Маккэг, инк.». Вместо адреса были указаны индекс и номер абонентского ящика почтового отделения, также находившегося в Шерман-Оукс. Босх наугад достал из пачки три конверта и быстро просмотрел находившиеся в них документы. Несмотря на разные даты, суть уведомлений оставалась неизменной: десятого числа каждого месяца на счет корпорации вносилась сумма в тысячу долларов, а пятнадцатого числа следовал перевод указанной суммы на счет дочернего подразделения банка «Невада сейвингс энд лоун» в Лас-Вегасе.

Босх пришел к выводу, что банковские уведомления, возможно, представляют собой своего рода документальные свидетельства неких многолетних систематических выплат, которые Эно собирал и хранил в силу известных ему одному причин. Посмотрев на почтовые штемпели, проставленные на последних конвертах в пачке, Босх решил, что денежные переводы со счета на счет осуществлялись вплоть до конца 80-х годов. Более поздних отправлений он не обнаружил.

– Что вы можете сказать по поводу этих конвертов? Когда Эно перестал их получать?

– Сами с этим разбирайтесь. Я уже говорила, что мы с Олив не имеем никакого представления обо всех этих письмах и документах. Когда мы высверлили ячейку...

– Высверлили ячейку?

– Ну да. После того как Клод умер. У Олив не было ключа от этой ячейки. Только у Клода, но мы его не нашли. Так что замок пришлось высверливать.

– В ячейке, наверное, и деньги были?

Элизабет Шейвон секунду помедлила, вероятно, прикидывая, не потребует ли Босх вернуть ему эти деньги.

– Некоторая сумма. Но вы опоздали. Мы с Олив их уже потратили.

– Меня это не волнует. Мне важно знать, сколько там было денег.

Женщина поджала губы, делая вид, что пытается вспомнить. Но игра в забывчивость получалась плохо.

– Перестаньте притворяться, милейшая. Я не из налогового ведомства. Кроме того, сюда не за деньгами приехал.

– Там было около восемнадцати тысяч долларов.

Босх услышал звук автомобильного клаксона. Судя по всему, женщина-водитель устала его ждать. Он посмотрел на часы. Пора было ехать. Швырнув конверты в картонный ящик из-под пива, он спросил:

– А что вы можете сказать о счете Клода в банке «Невада сейвингс энд лоун»? Какая сумма находилась на нем?

Вопрос был задан наудачу. Босх предположил, что деньги из Шерман-Оукс могли переводиться в Лас-Вегас на счет Эно. Элизабет Шейвон снова заколебалась. Колебания, однако, закончились, как только с улицы послышался еще один призывный вопль автомобильного клаксона.

– Там находилось около пятидесяти тысяч. Но и эти деньги в основном уже ушли. Уход за беспомощным человеком стоит недешево, не так ли?

– Я бы сказал, очень недешево, особенно учитывая то обстоятельство, что пенсию за Олив вы тоже получаете. – Он попытался вложить в эти слова максимум сарказма. – Хотя готов поспорить, что ваш личный счет за все эти годы не только не отощал, но даже значительно увеличился.

– Послушайте, мистер, я не в курсе, что вы там себе вообразили, но одно знаю точно: кроме меня, у Олив Эно на этом свете нет ни одной близкой души, и никто больше о ней не позаботится. А это чего-нибудь да стоит.

– Очень жаль, что сама Олив Эно не в состоянии сказать, чего в действительности стоят ваши заботы. Теперь позвольте задать вам еще один вопрос, после чего я отсюда уеду, и вы получите возможность вернуться к своим заботам, какими бы они ни были. Кто вы? Вы не сестра Олив Эно, это очевидно. В таком случае кто вы такая?

– Не ваше дело.

– Справедливо. Но это легко исправить. Я могу заняться этим делом всерьез.

Она напустила на лицо обиженное выражение, словно пытаясь продемонстрировать, как оскорбило ее лучшие чувства грубое вторжение Босха. Но достоинство одержало в ней верх, и обида словно по волшебству исчезла. Кем бы ни была эта Элизабет Шейвон, она определенно гордилась собой.

– Вы хотите знать, кто я? Ну так я вам скажу. Я – лучшая женщина, какая только у него была. Я находилась рядом с ним на протяжении многих лет. Да, он был женат на другой и носил на пальце обручальное кольцо, но его сердце принадлежало мне. Уже под конец жизни, когда они с женой совсем состарились, и понятие неверности потеряло для обоих всякий смысл, он отбросил притворство и привез меня в этот дом. Чтобы я жила с ними и заботилась о них. С того самого дня я только этим и занимаюсь, и вы не смеете говорить мне, что я не заслужила хотя бы небольшой награды.

Босх в ответ только кивнул. Хотя вся эта история представлялась ему довольно мерзкой, он испытывал к этой женщине своего рода уважение за то, что она рассказала ему правду. А в том, что ее рассказ был правдивым, он ни на секунду не усомнился.

– Когда вы познакомились?

– Вы сказали, что у вас ко мне только один вопрос...

– Повторяю: когда вы познакомились?

– Когда он поступил на работу во «Фламинго». Я тоже там работала. Дилером. А его, как я уже говорила, местная служба безопасности определила на роль «подсадной утки».

– Он когда-нибудь упоминал о Лос-Анджелесе? О своих делах, которыми там занимался? О каких-нибудь людях, с которыми был там знаком?

– Нет, никогда. Он говорил, что эта глава его жизни прочитана и закрыта.

Босх ткнул пальцем в лежавшие в коробке конверты с логотипом банка.

– Название «Маккэг, инк.» что-нибудь вам говорит?

– Ничего.

– А что вы можете сказать по поводу финансовых документов?

– Я никогда их не видела, пока мы с Олив не вскрыли банковскую ячейку. До этого я даже не знала, что у него есть счет в отделении банка «Невада сейвингс энд лоун». У Клода были-таки секреты. Даже от меня.

* * *

В аэропорту Босх расплатился с женщиной-таксистом и потащил к терминалу свою дорожную сумку и коробку из-под пива, нагруженную папками и конвертами с финансовыми документами. В одном из ларьков на втором этаже терминала он купил дешевую полотняную сумку, куда и переложил из коробки папки и прочие вещи, захваченные из кабинета Клода Эно. В результате груз приобрел более компактный вид, что позволяло Босху избежать дополнительной проверки при входе в сектор вылета. На боку сумки красовались зазывная надпись «Лас-Вегас – край солнца и радости!» и рисунок, изображавший дневное светило в окружении рулеток.

До начала посадки в самолет оставалось около получаса. Босх нашел свободный уголок вдалеке от выстроившихся в ряд игровых автоматов, издававших лязганье, звон и прочие громкие звуки, сел в кресло и начал просматривать находившиеся в полотняной сумке папки. Перво-наперво он взялся за документы, изъятые из дела об убийстве Марджери Лоув. Но ничего неожиданного для себя в этих бумагах не обнаружил.

Прочитав рапорт Маккитрика и Эно о допросе Джонни Фокса, он почувствовал скрытое раздражение, проступавшее между строк этого документа, составленного рукой Маккитрика. Последний, впрочем, в конце рапорта уже не очень-то и скрывал свое негативное отношение к сложившейся ситуации.

«Допрос подозреваемого Д. Фокса рассматривается нижеподписавшимися детективами как неплодотворный по причине вызывающего поведения господ А. Конклина и Г. Миттеля. Оба прокурора не позволяли „своему“ свидетелю давать на вопросы исчерпывающие и, по мнению нижеподписавшихся детективов, правдивые ответы. Вышеупомянутый Д. Фокс продолжает оставаться подозреваемым по этому делу, пока не будут получены свидетельства его алиби и результаты дактилоскопической экспертизы».

Все остальное в прочитанных Босхом документах не заслуживало внимания. По его мнению, они были изъяты из папки только потому, что в них упоминался Арно Конклин и говорилось, пусть и не впрямую, о его личной заинтересованности в этом деле.

Определенно Эно прикрывал Конклина. Босх спросил себя, зачем, и сразу вспомнил банковские документы, хранившиеся в ячейке депозитария. Это могло свидетельствовать о заключенной между Эно и Конклином сделке.

Босх достал конверты и, рассматривая проставленные на них почтовые штемпели, разложил письма в хронологическом порядке. Самое раннее поступление на счет «Маккэг, инк.» датировалось ноябрем 1962 года. Другими словами, первый перевод денег пришел через год после смерти Марджери Лоув и два месяца после смерти Джонни Фокса. Эно занимался расследованием дела Лоув, а потом, если верить Маккитрику, вел дело об убийстве Джонни Фокса.

Босх нутром чуял, что прав. Эно пошел на шантаж Конклина. А возможно, и Миттеля. Каким-то образом он узнал то, что не знал Маккитрик, – Конклин имел отношение к убийству Марджери Лоув. Возможно, он даже знал, что ее убил Конклин. Этого было вполне достаточно, чтобы заставить Конклина пожизненно платить ему тысячу долларов в месяц. Немного, конечно. Но Эно, судя по всему, не был жадным человеком. Кроме того, тысяча в месяц в начале шестидесятых, вероятно, превышала его легальный заработок. Но как бы то ни было, сумма для Босха значения не имела. Был важен сам факт выплат. Если бы Босху удалось протянуть ниточку от этих денег к Конклину, в его руках оказалось бы необходимое ему доказательство. Босх почувствовал охотничий азарт. При удачном стечении обстоятельств документы, оставшиеся после смерти коррумпированного копа, позволят ему вступить в открытую конфронтацию с Конклином.

Тут ему пришла в голову одна мысль, и он огляделся в поисках таксофона. Потом посмотрел на часы и на двери, через которые осуществлялся выход на посадку. Около них уже скопилась порядочная толпа пассажиров. Босх аккуратно сложил папки и конверты в полотняную сумку и пошел к таксофону.

Воспользовавшись своей телефонной картой, он связался с информационным центром в Сакраменто, после чего перезвонил в справочный отдел службы по надзору за корпорациями штата и попросил оператора сообщить ему общие сведения по корпорации «Маккэг, инк.». Через три минуты он выяснил, что, согласно электронной базе данных штата, созданной в 1971 году, корпорации «Маккэг, инк.» в Калифорнии нет и никогда не было. Босх повесил трубку, перевел дух и повторил процедуру, связавшись на этот раз со справочным отделом службы по надзору штата Невада в городе Карсонс-Сити.

Клерк сообщил ему, что корпорация «Маккэг, инк.» приказала долго жить, и поинтересовался, не уменьшилось ли в этой связи желание абонента получить о ней сведения. Босх поторопился ответить, что его желание нисколько не уменьшилось. После этого клерк сообщил, что должен обратиться к картотеке микрофишей, и попросил подождать. Босх достал блокнот и ручку и приготовился делать записи. Дверь, через которую пассажиры проходили на посадку, открылась, и люди устремились в тоннель, стремясь побыстрее оказаться на борту самолета. Но Босху было уже наплевать, успеет он на самолет или нет, сейчас его интересовало только одно – сведения, которые ему могли сообщить по телефону.

Босх скользнул взглядом по рядам игровых автоматов в центре зала. Вокруг них всегда толпилось много народу. Улетавшие из Лас-Вегаса стремились в последний раз испытать удачу. А те, которые прилетели в этот город, чтобы спустить деньги в казино и игорных домах, и только что сошли с трапа, хотели на скорую руку проверить, насколько благосклонна к ним фортуна. Босха никогда не тянуло поиграть с «одноруким бандитом», и этой человеческой тяги к игровым автоматам он не разделял.

Не нужно быть детективом, чтобы понять, кто проиграл и кто выиграл. Для этого достаточно понаблюдать за лицами играющих. Босх выделил из толпы игроков женщину с большим плюшевым медведем под мышкой. Она играла с двумя автоматами одновременно и, как понял Босх, постоянно проигрывала. Слева от нее стоял мужчина в черной ковбойской шляпе и, поспешно скармливая автомату монетку за монеткой, словно заведенный, дергал ручку. Он играл с автоматом, где ставки были один доллар за кон, и за те несколько минут, что Босх держал его в поле зрения, проиграл не менее шестидесяти долларов.

Босх опять взглянул на выход, сквозь который пассажиры шли на посадку. Толпа рассосалась. Теперь в дверь торопливо проходили одиночные опоздавшие. Некоторые бежали. Босх понял, что на этот рейс ему скорее всего не успеть, но и глазом не моргнул. Если бы ему удалось получить сведения по корпорации «Маккэг, инк.», то это окупило бы все его временные и денежные затраты.

В центре зала послышался вопль, и Босх посмотрел в ту сторону. Мужчина, носивший черную ковбойскую шляпу, теперь размахивал ею над головой, крича, что ему выпал джекпот. Женщина с плюшевым мишкой отошла от своих автоматов и остановившимся взглядом наблюдала за сыпавшимися дождем монетами. Должно быть, звон каждого упавшего на лоток доллара отзывался у нее в мозгу ударом молота, напоминая о собственном проигрыше.

– Ты только взгляни на меня, крошка! – кричал мужчина в черной ковбойской шляпе, взывая к толпе. Потом он упал на колени и стал ребром ладони сгребать нападавшие в лоток доллары в свою шляпу. Женщина с плюшевым медведем под мышкой вернулась к своим двум автоматам.

Как только выход на посадку закрылся, в телефонной трубке послышался голос клерка. Он сообщил Босху, что, по сведениям, которые ему удалось собрать, корпорация «Маккэг, инк.» была создана в ноябре 1962 года и закончила свое существование двадцатью пятью годами позже. Государственная служба по надзору за корпорациями была вынуждена ее закрыть, поскольку на счета перестали поступать какие-либо средства и она в течение года не платила налоги. По мнению Босха, это произошло по той простой причине, что умер Эно.

– Сведения о составе руководящего звена требуются? – осведомился клерк.

– Еще как, – ответил Босх.

– О'кей. Итак, президентом корпорации и ее исполнительным директором значится некий Клод Эно. Диктую по буквам: Э-Н-О. Вице-президентом – Гордон Миттель, с двумя «т». Финансовым директором числится Арно Конклин. Диктую по буквам: А-Р-Н-О...

– Спасибо, не надо. Я понял. Благодарю за содействие.

Босх бросил трубку, подхватил свой дорожный баул и полотняную сумку с документами и рванул к выходу на посадку.

– Едва успели, – раздраженно сказала служащая авиакомпании. – Никак не могли оторваться от «однорукого бандита»?

– Точно, – пробормотал Босх.

Служащая открыла дверь, и он побежал по тоннелю к самолету. Салон был наполовину пуст. Проигнорировав проставленный в билете номер кресла, Босх расположился в пустом ряду. Когда он пристраивал свои сумки на багажную полку, ему в голову пришла интересная мысль.

Опустившись в кресло, он вынул свой служебный блокнот и открыл на странице, где коротко записал полученные от клерка сведения.

През. и ИД – К.Э.

ВП-Г.М.

ФД-А.К.

Достав ручку, он выписал инициалы в одну строчку:

КЭ-ГМ-АК

Потом, с минуту поразмышляв, довольно улыбнулся и написал составлявшие инициалы буквы слитно и в другом порядке:

МАККЭГ

Сердце учащенно забилось, с силой разгоняя кровь по венам. Он чувствовал себя охотником, знающим, что желанная добыча близко. Это был благородный азарт, который не дано понять людям, сгрудившимся у игровых автоматов или игорных столов в казино, сколько бы они ни ставили на кон и ни выигрывали. А еще это был восторг, ничуть не меньший, нежели у парня в черной ковбойской шляпе, которому в аэропорту выпал джекпот.

* * *

Вырулив часом позже на своем «мустанге» из подземного гаража международного аэропорта Лос-Анджелеса, Босх опустил боковое стекло и подставил лицо бившему навстречу упругому потоку прохладного сухого воздуха. Шелест бриза в листьях эвкалиптовых деревьев, сопровождавший его при выезде из аэропорта, он воспринял как своего рода поздравление с успешным возвращением домой. Этот шелест всегда настраивал его на благодушный лад, когда он возвращался из своих странствий в Лос-Анджелес. Ему нравилось думать, что город таким образом приветствует его появление. Кстати сказать, это было то немногое, что ему нравилось в Лос-Анджелесе.

На бульваре Сепульведа он остановился на красный свет и перевел стрелки часов на калифорнийское время. В Лос-Анджелесе было пять минут третьего. Значит, он успеет добраться до дома, переодеться и сжевать какой-нибудь сандвич, прежде чем отправиться в Паркеровский центр на встречу с Кармен Хинойос.

Проехав по дороге № 405, он вырулил на забитую машинами центральную магистраль. Выворачивая руль, Босх почувствовал острую боль в левом бицепсе и подумал, что это следствие или его единоборства с большой рыбой во время субботней рыбалки с Маккитриком, или же страстных объятий Джасмин, которая стиснула его руку, словно клещами, когда они занимались любовью. Посвятив мыслям о Джасмин еще несколько минут, он решил, что из дома обязательно ей позвонит. Хотя они расстались только сегодня утром, ему казалось, будто прошла уже целая вечность. Они договорились встретиться, как только позволят обстоятельства, и Босх надеялся сдержать обещание. Эта женщина продолжала оставаться для него загадкой, которую он только начал разгадывать, едва приподняв завесу, скрывавшую ее тайны.

Дорога № 10 должна была открыться для проезда только на следующий день, поэтому он покатил в обход, поднявшись до Санта-Моники, а потом спустившись в Вэлли. Учитывая загруженность основных магистралей, он выбрал дальнюю дорогу, сочтя, что так будет быстрее. Кроме того, он хотел заскочить в Студио-Сити, где у него имелся абонентский почтовый ящик, которым он пользовался с тех пор, как почтальон отказался приносить почту в его оказавшийся в «черном списке» дом.

Он поехал по дороге № 101, но попал в пробку и, перебравшись на Колдуотер-каньон-бульвар, поехал по окраинным улицам. На Мурпарк-роуд Босх миновал несколько предназначенных под снос зданий, опоясанных по периметру предупреждающей желтой лентой, выцветшей за несколько месяцев на солнце почти до белизны. На многих обреченных домах до сих пор висели объявления из прежней, до землетрясения, эпохи: «Всего 500 долларов – и можно въезжать» или «Только что прошел полную перепланировку». На одном особенно сильно пострадавшем здании какой-то шутник вывел краской из баллончика: «Песенка старой леди спета». В первый месяц после землетрясения это можно было рассматривать как эпитафию всему городу. В те дни Босху и впрямь так казалось. Во всяком случае, газеты тогда писали, что в Лос-Анджелес приезжает куда меньше людей, нежели выезжает. «Ну и плевать, – думал в такие минуты Босх, – я ведь остаюсь».

Свернув на Вентура-фриуэй, он остановился у почты и проверил свой абонентский ящик, но, кроме нескольких счетов и банковских уведомлений, там ничего не оказалось. Потом он заскочил в закусочную и заказал большой сандвич с индейкой и нарезанными кружочками овощами. Снова сев за руль, он ехал по Вентура-фриуэй до тех пор, пока она плавно не перешла в бульвар Кауэнга, а затем покатил к улице Вудро Вильсона. На последнем повороте перед домом он сбросил скорость при виде стоявшей у обочины полицейской машины из ПУЛА и даже помахал парням в форме, хотя знал, что они из подразделения «Северный Голливуд» и его скорее всего не помнят. Так оно и оказалось, поскольку они ему в ответ не помахали.

Добравшись наконец до улицы Вудро Вильсона, он, как обычно, припарковал машину за полквартала от дома, чтобы оставшийся путь проделать пешком. Полотняную сумку с пакетами и банковскими письмами Босх решил оставить в багажнике, поскольку эти документы могли понадобиться ему в нижнем городе. Захлопнув дверцу, он зашагал к дому с дорожной сумкой в одной руке и пластиковым пакетом с сандвичем – в другой.

Почти добравшись до гаража, он заметил патрульную машину, двигавшуюся по улице в его сторону, и пришел к выводу, что это та самая полицейская машина с двумя патрульными, которую он встретил на повороте. По какой-то причине эти парни поехали за ним следом. Босх остановился в нескольких ярдах от дома. Они могли поехать за ним, чтобы узнать дорогу или просто поинтересоваться, с какой стати он им махал. Кроме того, он не хотел показывать патрульным, что живет в обреченном на снос жилище. Но машина медленно проехала мимо, и полицейские даже на него не взглянули. Водитель смотрел на дорогу, а его напарник что-то говорил по рации. «Должно быть, приехали сюда по вызову», – подумал Босх. Подождав, пока машина не скрылась за поворотом, он направился к гаражу, откуда обыкновенно проходил на кухню.

Босх вошел в кухню и сразу почувствовал что-то неладное. Он сделал еще два шага, прежде чем определил, что именно. На кухне непривычно пахло. Мужским одеколоном, уточнил Босх в следующую секунду. Человек, благоухающий одеколоном, недавно побывал в его доме или все еще здесь находится, коротко сформулировал он свои ощущения.

Босх бесшумно поставил дорожную сумку и пакет с сандвичем на пол и потянулся к поясу. Как известно, старые привычки долго не умирают. В следующее мгновение он вспомнил, что сдал свою табельную пушку, а запасная хранится в шкафчике рядом с входной дверью. Первым его побуждением было выскочить из дома и остановить патрульную машину, но потом пришло осознание, что та давно уже уехала.

Тогда он открыл кухонный шкаф и достал из него небольшой разделочный нож. В ящике были ножи и побольше, но он подумал, что маленьким ножом в ограниченном пространстве квартиры легче орудовать. Через арку в стене кухни он выглянул в коридор, ведущий в холл у парадной двери, и прислушался. До него доносился приглушенный рокот шоссе с заднего двора, но никаких посторонних звуков в квартире он не услышал. С минуту он внимал царившей в доме тишине и хотел уже было выйти из кухни, когда до его слуха донесся шорох материи. Словно некто, сидевший в кресле или на стуле, закинул ногу на ногу. Теперь он совершенно точно знал, что в гостиной находится какой-то человек. Или люди. И этот некто догадался о его присутствии.

– Детектив Босх? – услышал он в следующий момент мужской голос. – Можете войти. Вам ничто не угрожает.

Босх знал этот голос, но, возбужденный дерзким вторжением в свое жилище, не смог определить его принадлежность, хотя и не сомневался, что прежде неоднократно его слышал.

– С вами, Босх, говорит заместитель начальника управления Ирвинг, – произнес обладатель знакомого голоса. – Может, все-таки войдете? Тогда никто не пострадает – ни вы, ни мы.

Да, это был голос Ирвинга. Босх расслабился, швырнул нож в ящик, положил пакет с сандвичем в холодильник и прошел из кухни в гостиную. Ирвинг сидел на стуле в центре комнаты. Двое незнакомых мужчин в штатском расположились на диване. Оглядевшись, Босх заметил на кофейном столике обувную коробку, куда он складывал пришедшие на его имя старые почтовые отправления. Папка с делом об убийстве Марджери Лоув, прежде лежавшая на краю обеденного стола, теперь покоилась на колене одного из штатских. Не приходилось сомневаться, что они устроили в доме обыск и перетряхнули все его вещички.

Теперь Босх понял, почему рядом с его домом курсировала патрульная машина.

– Я засек снаружи ваших наблюдателей. Может, кто-нибудь объяснит мне, что здесь происходит?

– Где вы были, Босх? – осведомился один из штатских.

Босх всмотрелся в его лицо и окончательно убедился, что никогда этого человека не видел.

– Да кто вы, черт возьми, такой?

Он нагнулся и взял с кофейного столика обувную коробку со своей корреспонденцией.

– Это лейтенант Энджел Брокман, – пояснил Ирвинг. – А рядом с ним – детектив Эрл Сизмор.

Босх кивнул. Имя Брокмана было ему знакомо.

– Я слышал о вас, – сказал он, посмотрев на лейтенанта. – Вы тот самый парень, который «отправил в клозет» Билла Коннорса. Для меня большая честь видеть в своем доме столь заслуженного офицера ОВР.

Босх не скрывал сарказма. «Клозетом» полицейские обыкновенно называли оружейный шкаф, где патрульные оставляли свое табельное оружие, возвращаясь с дежурства. На жаргоне управления «пойти в клозет» означало покончить жизнь самоубийством. Коннорс был старый, видавший виды коп из подразделения «Голливуд», застрелившийся год назад, когда ОВР проводил расследование по его делу. ОВР утверждал, что Коннорс за пакетики с конфискованным героином покупал ласки проституток-наркоманок. Уже после его смерти выяснилось, что наркоманки состряпали на него ложный донос, поскольку он слишком усердно их гонял. Коннорс был хорошим человеком и полицейским, но в тот момент ничего не смог доказать, понял, что все и вся против него, и решил «сходить в клозет».

– Это был его выбор, Босх. А теперь выбор придется делать вам. Вы можете рассказать, где провели последние двадцать четыре часа?

– А вы можете мне сказать, что все это значит?

Тут до его слуха донесся подозрительный шум из спальни.

– Что за черт! – Он подошел к двери и увидел в своей спальне еще одного штатского, который просматривал содержимое выдвижного ящика его ночного столика. – Эй, ты, придурок! Ну-ка выметайся отсюда. Немедленно!

Босх вошел в спальню и сильным толчком задвинул ящик. «Пиджак» попятился, поднял в знак капитуляции руки и безропотно вернулся в гостиную.

– Это Джерри Толивер, – представил Ирвинг. – Работает в отделе внутренних расследований вместе лейтенантом Брокманом. Что же касается детектива Сизмора, то он представляет здесь отдел убийств.

– Фантастика! – воскликнул Босх. – Оказывается, здесь собралась теплая компания, где все друг друга знают. Позвольте мне в таком случае повторить вопрос: что здесь вообще происходит?

Босх смотрел на Ирвинга, считая, что если кто и ответит ему на этот вопрос, так это именно он. Последний обычно говорил правду в глаза. По крайней мере когда говорил с Босхом.

– Видите ли, детектив... Видишь ли, Гарри, мы должны задать тебе несколько вопросов, – сказал Ирвинг. – Но для пользы дела будет лучше, если мы объяснимся потом.

Босх сразу понял, что тот не шутит.

– У вас есть ордер? – осведомился он.

– Мы вам покажем его позже, – вступил Брокман. – А сейчас кое-куда проедем...

– И куда же мы проедем?

– В нижний город.

У Босха было достаточно контактов с ОВР, чтобы понять, как там делаются дела. Тот факт, что Ирвинг, второй по старшинству офицер в ПУЛА, приехал вместе с сотрудниками этого отдела, свидетельствовал о серьезности положения. Если бы речь шла лишь о несанкционированном расследовании, которое он затеял, Ирвинга бы здесь не было. За всем этим стояло нечто куда более зловещее.

– Понятно... – задумчиво произнес Босх. – Итак, кого убили?

Все четверо полицейских вскинули на него глаза. Но их лица сохранили непроницаемое, каменное выражение, что только подтвердило подозрения Босха. Сердце сжалось – впервые за все это время он испугался. Перед мысленным взором с быстротой молнии промелькнули лица людей, вовлеченных им в это дело: Мередит Роман, Джейка Маккитрика, Кейши Рассел, двух женщин из пригорода Лас-Вегаса. Кто еще? Джаз? Не мог ли он, сам того не желая, ее подставить? И тут его словно озарило: Кейша Рассел! Молодая репортерша, возможно, сделала то, что он настоятельно не рекомендовал ей делать. Отправилась к Конклину и Миттелю и задала им вопросы, касавшиеся старой газетной статьи, которую разыскала по просьбе Босха. Она включилась в это дело вслепую, не зная, чем рискует, и погибла из-за своей ошибки.

– Это Кейша Рассел? – спросил он.

Ответа не последовало. Ирвинг молча встал с места, а вслед за ним поднялись на ноги и другие офицеры. Сизмор не выпускал из рук папку с делом об убийстве Марджери Лоув. Было очевидно, что он собирается забрать ее с собой. Брокман заглянул на кухню, поднял с пола дорожную сумку Босха и пошел с ней к двери.

– Почему бы тебе, Гарри, не поехать со мной и Эрлом? – сказал Ирвинг.

– А если я подъеду потом один?

– Ты поедешь со мной!

Заявление прозвучало безапелляционно и не допускало возражений. Босх воздел к потолку руки в знак того, что противиться воле начальства не станет, и побрел к двери.

Он сидел в машине Сизмора на заднем сиденье за спиной у Ирвинга и смотрел в окно, пытаясь представить себе лицо молодой репортерши. Ее убило присущее ей нетерпение, но Босх не снимал с себя ответственности. Как-никак это он заронил в ее сознание семечко тайны, давшее столь мощный росток, что бедная девушка не смогла противостоять искушению.

– Где ее обнаружили? – спросил он.

Ответом опять послужило молчание. Босх не мог понять, с какой стати оба офицера отмалчиваются – особенно Ирвинг. Хотя заместитель начальника департамента никогда особой приязни по отношению к нему не демонстрировал, Босх считал, что между ними по крайней мере существует взаимопонимание.

– Я просил ее ничего не предпринимать, – сказал он. – Посидеть спокойно хотя бы несколько дней.

Ирвинг повернулся к нему вполоборота.

– Я, детектив, не имею ни малейшего понятия, о ком вы говорите.

– Как о ком? О Кейше Рассел...

– Не имею чести знать эту особу.

С этими словами Ирвинг отвернулся. Босх же, крайне озадаченный тем, что услышал, вновь перебрал в уме знакомые лица. Он даже внес в список возможных кандидатов на тот свет Джасмин, но по некотором размышлении вычеркнул ее оттуда. Об этом деле она, по существу, почти ничего не знала.

– Это, случайно, не Маккитрик?

– Послушайте, детектив... – Ирвинг, окончательно перейдя в общении с ним на официальное «вы», повернулся к нему и закончил фразу: – ...вы привлекаетесь к делу о расследовании убийства лейтенанта Харви Паундса. Люди, которых вы упомянули, к означенному расследованию отношения не имеют. Но если вы считаете, что они в связи с этим делом представляют определенный интерес, дайте нам знать.

Босх был слишком изумлен, чтобы сказать хоть слово. Харви Паундс? Это не укладывалось у него в голове. Лейтенант не имел с этим делом ничего общего, даже не подозревал о его существовании. Паундс, кроме того, почти не выезжал из своего офиса. Как, спрашивается, он оказался в такой опасности? Однако в следующую секунду он понял, что именно произошло, и вздрогнул, словно на него обрушился поток холодной воды. Все разом встало на свои места. В том числе и осознание собственной ответственности за эту смерть.

– И я...

Озвучить этот вопрос полностью не хватило духу.

– Да, – жестко подтвердил Ирвинг. – В настоящее время вы считаетесь подозреваемым. А теперь помолчите, пока не будут соблюдены все условия для проведения официального допроса.

Босх прислонился лбом к стеклу машины и закрыл глаза.

– О Господи...

В этот момент он подумал, что ничем не лучше Брокмана, который довел старого полицейского Коннорса до самоубийства. В потаенных глубинах сознания он понимал, что виноват и вина его велика. Что именно произошло, он, конечно, не знал, но свою причастность признал безоговорочно.

Он убил Харви Паундса. И он же носил у себя в кармане его значок.

Босх оставался безучастным к тому, что вокруг него происходило. В Паркеровском центре его отконвоировали на шестой этаж и усадили на стул в примыкавшем к офису Ирвинга небольшом конференц-зале. Там он просидел полчаса в полном одиночестве, пока не вошли Брокман и Толивер. Брокман сел напротив Босха, а Толивер – справа от него. Поскольку дознание должно было проходить в конференц-зале, а не в комнате для допросов ОВР, не оставалось сомнений, что Ирвинг решил держать это дело под своим непосредственным контролем. Если бы выяснилось, что речь идет об убийстве одного копа другим, он приложил бы максимум усилий, чтобы это дело во всей своей неприглядности не стало достоянием общественности или по крайней мере как можно меньше отразилось на имидже ПУЛА. Ему хотелось избежать общественного скандала, который мог стать причиной массовых уличных беспорядков.

Хотя Босха продолжал мучить ужасный образ мертвого лейтенанта Паундса, он понимал, что ему самому угрожает большая опасность. Тогда он сказал себе, что нельзя прятаться в раковину и следует не отключаться от действительности, а держаться настороже. Человек, сидевший напротив, готовился повесить на него убийство Паундса, и Босх чувствовал, что, добиваясь своей цели, он не остановится ни перед чем. И в данном случае было мало проку в уверенности, что он, Босх, по крайней мере физически не убивал Паундса. Он должен был защитить себя от такого рода обвинений. И демонстрировать Брокману свои слабости и переживания было сейчас смерти подобно. И Босх решил держаться до последнего, все отрицать и доказать, что он ничуть не слабее духом и умом любого из находившихся в этой комнате мужчин. Откашлявшись, чтобы прочистить горло, он заговорил прежде, чем Брокман успел его о чем-либо спросить.

– Когда это случилось?

– Здесь я задаю вопросы.

– Я могу вам сэкономить время, Брокман. Скажите мне, когда это случилось, и я скажу, где был в это время. Я понимаю, почему меня записали в подозреваемые, и за это зла на вас не держу. Просто не хочу, чтобы этот фарс длился слишком долго.

– Вы что, Босх, совсем ничего не чувствуете? Ведь умер человек, с которым вы работали бок о бок!

Прежде чем ответить, Босх некоторое время смотрел на Брокмана.

– То, что я чувствую, роли не играет. Когда человека убивают, это уже само по себе плохо. Но горевать о Паундсе я не буду, и уж тем более не буду страдать по поводу того, что работать с ним мне больше не придется.

– А вы жестокосердный, – покачал головой Брокман. – У Паундса, между прочим, остались жена и ребенок, который учится в колледже.

– Возможно, они тоже не будут о нем горевать. Кто знает? Работать с Паундсом было сплошное наказание. Нет никаких причин считать, что в семейной жизни он был другим. Вот вы, Брокман, уверены, что ваша жена всегда думает о вас хорошо?

– Избавьте меня от ваших подковырок. Я на эти уловки поддаваться не собираюсь...

– Скажите, Брикмен, вы в Бога веруете?

Босх использовал прозвище «Брикмен», то есть «каменщик», которым Брокмана наградили в департаменте за свойственную ему методичность и скрупулезность в выстраивании обвинений против провинившихся полицейских.

– Это дело, Босх, не имеет никакого отношения ни ко мне, ни к тому, во что или в кого я верю. Сейчас мы говорим о вас.

– Это правда, сейчас разговор обо мне. Поэтому позвольте мне сказать, что я обо всем этом думаю. Ну так вот, я не знаю, во что мне верить. Хотя прожил уже половину жизни, но так и не смог ответить себе на этот вопрос. Однако теоретически я склоняюсь к мысли, что каждый человек в этом мире обладает особой, только ему присущей энергетикой, которая и делает его конкретной неповторимой личностью. Так что все дело в энергетике. Когда же человек умирает, она переходит в какой-то другой мир, другое измерение. У Паундса была плохая энергетика, но она с его смертью куда-то ушла. Так что мне по поводу его кончины горевать не приходится. Я это к тому, чтобы вы понимали мои ощущения. Но мне лично любопытно, куда подевалась его плохая энергетика. Надеюсь, впрочем, что не перешла к вам, Брикмен. У вас и без того ее много.

Он подмигнул Брокману и испытал немалое удовольствие, подметив на лице этого непробиваемого человека из ОВР признаки овладевшего им смущения. Брокман пытался понять, что его подопечный хочет всем этим сказать, но, похоже, безрезультатно. Наконец он взял себя в руки и попытался вновь перехватить инициативу.

– Хватит нести всякую чушь, Босх. Скажите лучше, почему в прошлый четверг вы вступили в конфликт с Паундсом в его офисе. Вы ведь знали, что вам туда являться не положено.

– Тогда сложилась парадоксальная ситуация – прямо как в романе «Уловка-22». С одной стороны, мне действительно нельзя было приходить в офис, но, с другой стороны, мой начальник, то есть лейтенант Паундс, позвонил мне и приказал вернуть служебную машину. Заметьте, это все следствие его плохой энергетики. Я к тому времени уже находился в административном отпуске, но он не мог или не хотел оставить меня в покое. Кроме того, ему не терпелось забрать у меня машину. Вот я и привез ему ключи. Поскольку он мой начальник, я должен был выполнить его приказание, не так ли? Таким образом, поехать туда означало нарушить постановление управления, а не поехать – нарушить приказ вышестоящего начальника. Такие вот, Брикмен, дела...

– Почему вы ему угрожали?

– Я ему не угрожал.

– Между прочим, он написал на вас жалобу. В дополнение к официальному рапорту по поводу насилия, которое вы учинили над ним две недели назад.

– Да плевать я хотел на его жалобы. Повторяю: я ему не угрожал. Все дело в том, что этот парень был трусом и ему всюду мерещились угрозы. А угроза фактическая и надуманная – это большая разница.

Босх повернулся и взглянул на Толивера. Складывалось впечатление, что последний собирается играть в молчанку. Такая ему была отведена роль. Он просто сидел и смотрел на Босха, словно его лицо было экраном телевизора.

Босх оглядел конференц-зал и только сейчас заметил телефон, стоявший на банкетке слева от стола. Горевшая на нем зеленая лампочка свидетельствовала, что телефон находится в рабочем положении и допрос, возможно, записывается на пленку или транслируется по громкоговорящей связи прямо в офис Ирвинга.

– У нас есть свидетель, – заявил Брокман.

– Свидетель чего?

– Ваших угроз в адрес Паундса.

– Почему бы вам, лейтенант, не сказать мне прямо, о каких угрозах идет речь, чтобы я представлял себе предмет разговора? Уж коли вы и впрямь думаете, что я убил Паундса, к чему скрывать, какие мои слова вменяются мне в вину?

Прежде чем ответить, Брокман немного подумал.

– Все очень просто. Вы сказали, цитирую, что если Паундс не перестанет вас доставать, вы его убьете. Прямо скажем, не слишком оригинально.

– Зато позволяет выдвинуть обвинение против автора этих слов, не так ли? Идите вы к черту со своими цитатами, Брокман. Я никогда этого не говорил. Не сомневаюсь, что Паундс в своей жалобе черт-те что обо мне написал. Он трус, и это в его стиле. Но тот, кого вы называете свидетелем, просто мерзкий лгун.

– Вы знаете Генри Корчмара?

– Генри Корчмара?

Поначалу Босх не понял, кого имеет в виду Брокман, но потом решил, что Корчмар, должно быть, фамилия Генри из «сонной команды». Он никогда не слышал эту фамилию прежде, и упоминание ее в данном контексте его смутило.

– Вы о старике, что ли? Так его в офисе не было, и он не может рассматриваться как свидетель. Я велел ему проваливать, и он ушел. Если он вам что-то и сказал в подтверждение жалобы Паундса, то только потому, что испугался. Но повторяю: в офисе его не было. Можете гнуть свою линию, Брокман. Только учтите: у меня найдется дюжина свидетелей, сидевших в тот момент в бюро, которые подтвердят, что Генри в офисе не было и Паундс солгал. И какова тогда цена всем вашим обвинениям?

Брокман молчал, и Босх продолжил свою речь:

– Вы плохо сделали свою работу. Полагаю, вы представляете, как к вам и вам подобным относятся в подразделении? Полицейские, которые там работают, ставят вас много ниже тех, кого они сажают в тюрьму. И вы, Брокман, зная об этом, побоялись обратиться к ним за разъяснениями, а вместо этого навалились на несчастного старика, который, когда вы с ним разговаривали, возможно, даже не подозревал о том, что Паундс мертв.

По тому, как взгляд Брокмана метнулся в сторону, Босх понял, что попал в яблочко. Вдохновленный победой, он поднялся со стула и направился к выходу.

– Куда это вы собрались?

– Хочу глотнуть воды.

– Джерри, отправляйся за ним.

Босх остановился у двери и оглянулся.

– Вы, Брокман, может быть, думаете, что я убегу? Если так, то вы ни черта обо мне не знаете. Значит, вы к этому допросу не подготовились. Почему бы вам не приехать как-нибудь в «Голливуд» понаблюдать за тем, как я допрашиваю подозреваемых в убийстве? Это стало бы для вас хорошим уроком, причем дармовым, поскольку денег с вас я бы не взял.

С этими словами Босх вышел из комнаты. Толивер последовал за ним. Остановившись в холле у фонтанчика с питьевой водой, Босх сделал пару глотков и вытер рот тыльной стороной ладони. Чувствовал он себя не лучшим образом, понимая, что рано или поздно Брокман пробьет его защиту и копнет глубже.

Когда он возвращался в конференц-зал, Толивер следовал за ним по пятам.

– Вы еще молодой человек, Толивер, – бросил Босх через плечо. – Так что у вас есть еще шанс...

Он вошел в конференц-зал одновременно с Брокманом, который появился из двери в противоположном конце помещения. Босх знал, что эта дверь соединяет конференц-зал с офисом Ирвинга. Как-то раз он вместе с Ирвингом расследовал дело одного серийного убийцы и изучил владения своего босса.

Мужчины вновь уселись напротив друг друга.

– Сейчас, – начал Брокман, – я зачитаю вам ваши права, детектив Босх...

Он вынул из кармана карточку и принялся читать так называемый «кодекс Миранды». Босх не сомневался, что с этого момента каждое его слово будет записываться на пленку.

– Готовы ли вы, – произнес Брокман, закончив чтение, – подписать отказ от иммунитета и сказать нам всю правду относительно сложившейся ситуации?

– «Ситуации»? Вот как? А я-то думал, что речь идет об убийстве.

– Джерри, принеси бланк «отказа». Я забыл взять его с собой.

Джерри поднялся с места и вышел в холл. Босх слышал, как затихли его шаги, и подумал, что тот отправился на пятый этаж, где располагался ОБ Р.

– Что ж, не будем терять времени...

– Неужели вы собираетесь разговаривать со мной в отсутствие своего свидетеля? Или вы тайно записываете разговор, не поставив меня предварительно об этом в известность?

Брокман смешался.

– Да, Босх, этот разговор тайно... то есть он записывается, но не тайно. Мы с самого начала сказали вам, что он будет записываться...

– Вот как? Что-то я этого не припомню, лейтенант. Но все равно спасибо, что предупредили. Теперь буду знать, как у вас в ОВР дела делаются.

– Итак, начнем...

Дверь открылась, вошел Толивер с листком бумаги в руках и протянул его Брокману. Последний несколько секунд его рассматривал и, убедившись, что бланк соответствует случаю, пододвинул по столу Босху. Тот взял документ и быстро черкнул в нужной графе, поскольку был хорошо знаком с такого рода формами. Потом передал документ Брокману, который, не взглянув, отодвинул его на край стола. Поэтому он не заметил, что в графе «подпись» Босх написал: «Да пошел ты...»

– Давайте все-таки двигаться дальше, – произнес Брокман. – Сообщите нам, Босх, ваше местонахождение в течение последних семидесяти двух часов.

– Насколько я понимаю, Брокман, обыскивать меня вы не хотите. А вы, Джерри?

Босх встал со стула, расстегнул пиджак и распахнул полы, демонстрируя, что не вооружен. Он подумал, что, если будет вести себя подобным образом, овээровцы, возможно, не станут его обыскивать. Значок Паундса, находившийся при нем, можно было рассматривать как важное вещественное доказательство, объяснить которое Босху было бы крайне затруднительно.

– Сядьте, Босх! – рявкнул Брокман. – Мы вас обыскивать не будем. Пока что мы стараемся истолковывать все свои подозрения в вашу пользу, но ваше вызывающее поведение здорово нам мешает.

Босх опустился на стул и с облегчением перевел дух. Опасность обыска на некоторое время отодвинулась.

– Сообщите же нам наконец о вашем местонахождении. Мы не можем тратить на вас весь день.

Босх некоторое время обдумывал эти слова. Его удивил период времени, за который ему предлагалось отчитаться. Семьдесят два часа – это очень много. «Что же в самом деле произошло с Паундсом, – подумал он. – Почему овээровцы не ограничились обычными в таких случаях двадцатью четырьмя часами?»

– Что же было семьдесят два часа назад? Ага! Семьдесят два часа назад была пятница, вторая половина дня. Я был в Чайнатауне в здании «пятьдесят-один-пятьдесят». Кстати сказать, вы напомнили мне, что я должен находиться там и сегодня. До начала сеанса осталось всего десять минут, так что если вы, парни, позволите...

Он встал со стула.

– Сядьте, Босх. Мы об этом позаботились. Сядьте...

Босх молча опустился на сиденье. К своему большому удивлению, он вдруг осознал, что соскучился по доктору Кармен Хинойос и ее сеансам.

– Итак, что было потом?

– Ну, всех деталей я не запомнил... Помню только, что перекусил в заведении «Ред уинд», а потом остановился в «Эпицентре», чтобы пропустить пару кружек пива. Примерно в десять вечера я приехал в аэропорт и взял билет до Тампы во Флориде. Решил, знаете ли, провести там уик-энд. И вернулся в Лос-Анджелес за полтора часа до того, как обнаружил ваше незаконное присутствие у себя в доме.

– Оно не является незаконным. У нас есть ордер.

– Вы мне его так и не показали.

– Забудьте об этом на время. Но что вы имели в виду, когда сказали, что были во Флориде?

– Именно это я и имел в виду. Что был во Флориде. Что еще, по-вашему, я мог под этим подразумевать?

– И вы можете это доказать?

Босх сунул руку в карман пиджака, достал выданный ему авиакомпанией конверт и швырнул его через стол.

– Вот вам для начала авиабилет. Если не ошибаюсь, в конверте находится также квитанция за аренду машины.

Брокман быстро открыл конверт и стал изучать его содержимое.

– Что вы там делали? – спросил Брокман, не глядя на Босха.

– Мой психолог доктор Хинойос посоветовала мне сменить обстановку, куда-нибудь ненадолго уехать. И я решил податься во Флориду. Никогда там не бывал, но жаркое солнце и апельсиновый сок всегда очень любил. Вот и подумал: а почему в самом деле не смотаться во Флориду? И смотался.

Брокман снова пришел в волнение. Судя по всему, ничего подобного он не ожидал. Босх сразу это заметил. Далеко не все копы понимают, какую важность представляет для расследования первый разговор с подозреваемым или со свидетелем. Между тем во время первого допроса всплывает на свет информация, которая влияет на последующий ход расследования, а затем и на судебный процесс. И к этому надо быть готовым. Подобно адвокату, детектив должен заранее знать ответы на большинство вопросов, которые задает. Но люди из ОВР возлагали слишком большие надежды на свое присутствие, способное, как они полагали, сильно напугать подозреваемого и подорвать его волю к сопротивлению. По этой причине они редко готовились к допросам по-настоящему и, столкнувшись с серьезным препятствием – вроде оказавшегося у Босха авиабилета, – терялись и не знали, как вести себя дальше.

– О'кей, Босх... И что же вы делали во Флориде?

– Вы когда-нибудь слышали певца Марвина Гая? Так вот, до того как его убили, он написал песню...

– О чем это вы толкуете?

– ...написал песню «Сексуальное исцеление». Там говорилось, что секс благотворно действует на душу.

– Я слышал эту песню, – сказал Толивер.

Брокман и Босх на него посмотрели.

– Извините... – смущенно пробормотал тот.

– Что все это значит? О чем это вы, Босх? – спросил Брокман.

– О том, что большую часть времени я провел с женщиной, с которой там познакомился. Еще я ловил рыбу в Мексиканском заливе в сопровождении профессионального гида-рыболова. Я говорю о том, задница, что постоянно находился в обществе, а те редкие промежутки, когда был предоставлен самому себе, слишком коротки, чтобы я мог вернуться в Лос-Анджелес и убить Паундса. Я не знаю, когда он был убит, но совершенно уверен, что вам, Брокман, не удастся сфабриковать против меня обвинение. Вы, Брокман, подозреваете не того человека.

Босх осторожно выбирал слова. Он не имел представления, что в ОВР знали о затеянном им частном расследовании и знали ли вообще, но в любом случае не собирался предоставлять этим людям ни одной зацепки. Хотя овээровцы наложили лапу на папку с делом об убийстве его матери и коробку с уликами из отдела по хранению вещественных доказательств, найденные у него дома, он надеялся как-нибудь выпутаться из этой ситуации. Плохо, что в их распоряжении оказался его блокнот с записями, который он положил в свою дорожную сумку. Там находились адреса Джасмин и Маккитрика, адрес Эно в Лас-Вегасе и разные заметки по этому делу. С другой стороны, сотрудникам ОВР могло не хватить проницательности, чтобы объединить два эти факта или понять, что все это значит. Но для этого ему, Босху, должно было здорово повезти.

Брокман достал из внутреннего кармана пиджака записную книжку и ручку.

– О'кей, Босх. Назовите мне имена этой женщины и организатора рыбалки в Мексиканском заливе. Мне нужны номера их телефонов, адреса и все остальные данные, которые вы имеете.

– Не думаю, что вам все это нужно.

– Мне плевать, что вы думаете. Назовите мне имена, телефоны и адреса.

Босх молчал, не поднимая глаз.

– Босх, вы сообщили нам о своем пребывании. Теперь нам нужны сведения, которые могли бы это подтвердить.

– Я знаю, где был, и с меня этого достаточно.

– Если вы, как утверждаете, ни при чем, позвольте нам в этом убедиться, снять с вас подозрения и переключиться на другие версии.

– У вас есть билет, название авиакомпании и квитанция об аренде автомобиля. Начните с проверки этих данных. Я не могу впутывать в это дело людей, которые ни сном ни духом о нем не ведают. Это хорошие люди, и мне бы не хотелось, чтобы в их частную жизнь вторгались такие меднолобые парни, как вы.

– У вас нет выбора, Босх.

– Ничего подобного, есть. Вы пытаетесь сфабриковать против меня дело, не так ли? Ну так фабрикуйте, старайтесь, собирайте улики. Если оно будет достаточно весомым, я, так и быть, назову вам имена этих людей, чтобы они своими показаниями уничтожили возведенное вами уродливое здание. В настоящее время у ОВР в департаменте плохая слава из-за того, что вы «отправили в клозет» Билла Коннорса. Уверяю вас, что в связи с этим делом ваша слава станет еще хуже. И никаких имен я называть не буду. А если вам так уж нужно что-нибудь записать в своем блокноте, Брокман, запишите, что я послал вас к такой-то матери!

Лицо Брокмана пошло красными пятнами. Казалось, он лишился дара речи. Во всяком случае, прошло не менее минуты, пока он не заговорил снова.

– На это, Босх, я вам отвечу, что по-прежнему считаю вас убийцей Паундса. Полагаю, вы наняли для этого киллера, а сами улетели во Флориду, чтобы в момент убийства оказаться подальше от места преступления. И кто, собственно, ваши свидетели? Какой-то гид-рыболов? Да это смеху подобно! А женщина? Уж не проститутка ли это, которую вы подцепили в первом попавшемся баре? В какую сумму обошлось вам алиби? В пятьдесят долларов? Или все-таки пришлось выложить сотню?

Одним сильным и точным движением Босх толкнул разделявший их стол на Брокмана, чего тот никак не ожидал. Столешница ударила его в грудь. Стул, на котором сидел Брокман, качнулся и уперся спинкой в стену. Босх надавил на край стола обеими руками и прижал лейтенанта к стене. Потом уперся левой ногой в столешницу, чтобы еще сильнее припечатать Брокмана. Лицо лейтенанта ОВР побагровело, а глаза вылезли из орбит. Словно выброшенная на берег рыба, он ловил ртом воздух и хрипел, не в силах произнести ни слова.

Реакцию Толивера трудно было назвать мгновенной. Пораженный происходящим, он смотрел на босса, словно дожидаясь команды. Так и не дождавшись, он вскочил с места и бросился на Босха. Тот отразил нападение, ударом ноги отбросив Толивера на пальму, стоявшую в кадке в углу комнаты. Боковым зрением он заметил, что в конференц-зал вошел еще один человек. В следующее мгновение стул из-под Босха был выбит, а сам он оказался на полу. На него навалился кто-то очень большой и тяжелый. Чуть повернув голову в сторону нападавшего, Босх обнаружил, что это Ирвинг.

– Ни с места, Босх! – крикнул тот ему в ухо. – Поваляйся минутку в партере и успокойся. Хорошо?

Босх жестом показал, что оказывать сопротивление заместителю начальника управления не собирается, и Ирвинг его отпустил. Босх секунду полежал на полу, потом ухватился рукой за край стола и поднялся. Он увидел, что Брокман, прижимая обе руки к груди, отчаянно пытается глубоко вдохнуть. Ирвинг уперся ладонью в грудь Босха, успокаивая его и одновременно не позволяя снова броситься на Брокмана. Толивер в это время пытался придать сбитой им пальме вертикальное положение. Но, падая, он ухватился за нее и вывернул из кадки с корнем. Так что ничего у него не получалось. Тогда Толивер просто прислонил ее к стене. Ирвинг, ткнув в него указательным пальцем, гаркнул:

– Ну, ты! Проваливай отсюда.

– Но, сэр...

– Убирайся!

Толивер одернул пиджак и быстрым шагом вышел из конференц-зала. В этот момент Брокман вдохнул и снова обрел дар речи.

– Бусх... Босх... сук-кин сын... да я тебя... Ты у меня... в тюрьму сядешь! Ты...

– Никто никуда не сядет, – жестко сказал Ирвинг. – И уж тем более в тюрьму...

Он замолчал, переводя дух, и Босх заметил, что заместитель начальника управления разъярен ничуть не меньше Брокмана или его самого.

– Никаких обвинений предъявлено не будет, – вновь заговорил Ирвинг. – Вы, лейтенант, попытались, но негодными средствами, и получили по заслугам.

В голосе Ирвинга звенел металл, отбивая всякое желание с ним спорить. Брокман отодвинул стол, выпрямился и провел ладонью по волосам, приводя себя в порядок. Хотя ему очень хотелось обрести прежний победительный вид, никто не сомневался, что первый тайм он проиграл по всем статьям. Ирвинг повернулся к Босху и, едва сдерживаясь, произнес:

– Теперь ты, Босх. Не знаю даже, как тебе помочь. Неужели ты не понял, что он тебя провоцирует? Ведь ты сам не раз прибегал на допросах к подобной тактике. Неужели было трудно спустить все на тормозах и не наделать глупостей? И что ты за человек такой? Никак не пойму...

Босх промолчал, сомневаясь, что риторический вопрос Ирвинга требует конкретного ответа. Брокман закашлялся, и Ирвинг вновь переключился на него.

– Вы в порядке?

– Надеюсь...

– Перейдите через дорогу и загляните к медикам – пусть вас осмотрят.

– Не стоит. У меня вроде все в норме.

– Хорошо. В таком случае отправляйтесь в свой офис и отдыхайте. Разговаривать с Босхом будет другой человек.

– Я хотел бы продолжить допрос...

– Ваш допрос, лейтенант, окончен. Вы его провалили. – И, повернувшись к Босху, добавил: – Вы оба.

* * *

Ирвинг вышел из комнаты и оставил Босха в одиночестве. Через несколько минут в конференц-зал, к большому его удивлению, вошла доктор Кармен Хинойос. Усевшись на стул, где несколько минут назад сидел Брокман, она одарила Босха взглядом, полным гнева и одновременно разочарования. Босх, однако, удивления не выказал и выдержал ее взгляд довольно спокойно.

– Гарри, я не могу поверить...

Он прижал указательный палец к губам, призывая ее к молчанию.

– Что такое?

– Надеюсь, наши сеансы по-прежнему являются медицинской тайной?

– Разумеется.

– Даже в этом помещении?

– Да. А что, собственно, не так с этим помещением?

Босх поднялся с места, подошел к стоявшему на банкетке телефону и демонстративно отключил его. Потом вернулся на место.

– Надеюсь, все было сделано непреднамеренно. Я поговорю об этом с шефом Ирвингом.

– Тогда лучше поговорите прямо сейчас. Телефон – слишком очевидно. Вполне возможно, в комнате установлены «жучки».

– Перестаньте, Гарри. Здесь ведь не ЦРУ.

– Совершенно верно. Временами здесь даже хуже, чем в ЦРУ. Я это к тому, что Ирвинг, а также парни из ОВР сейчас, возможно, нас прослушивают. Так что будьте осторожны в своих высказываниях.

Кармен Хинойос подозрительно на него посмотрела.

– Я не параноик, доктор. Просто знаю за управлением грешки и почище.

– Пусть так. Но в данный момент мне все равно, слушают нас или нет. Я просто хочу сказать, что ваше поведение меня неприятно поразило. Я опечалена и разочарована. И невольно задаюсь вопросом, был ли вообще какой-либо смысл в сеансах, которые мы проводили? Неужели не было? Вы ведь фактически продемонстрировали сейчас всплеск агрессии, аналогичный тому, из-за которого вас ко мне и направили. Это не шутки, Гарри. Это – реальная жизнь. И мне предстоит принять решение, которое во многом определит ваше будущее. А подобные всплески делают мою задачу во сто крат сложнее.

Босх молчал – ждал, когда она выговорится. Дождавшись паузы, он спросил:

– Значит, вы все это время находились рядом с Ирвингом?

– Да. Он позвонил мне, объяснил ситуацию и попросил приехать. Должна заметить, что я...

– Погодите минутку. Прежде чем мы продолжим, ответьте: вы с ним обо мне говорили? Рассказывали ему о наших сеансах?

– Конечно, нет.

– Я просто хотел убедиться, что наши отношения «пациент – доктор», несмотря на вашу встречу с Ирвингом, не нарушены и я по-прежнему могу рассчитывать на конфиденциальность.

Впервые за время разговора она отвела глаза. Он заметил, как ее лицо потемнело от гнева.

– Вы, должно быть, и не заметили, как сильно меня оскорбили. Неужели вы могли подумать, что я расскажу ему о наших сеансах, даже получив такой приказ?

– А он вам отдал такой приказ?

– Вы мне совсем не доверяете, не так ли?

– Так отдал он вам такой приказ или нет?

– Нет, не отдал.

– Это хорошо.

– Я говорю не только о себе. Вы вообще никому не доверяете.

Босх подумал, что зря катит бочку на доктора Хинойос. Впрочем, она была скорее на него обижена, нежели рассержена.

– Вы уж извините меня, доктор. Мне не следовало так с вами разговаривать. Не знаю, что на меня нашло... Просто меня здесь основательно загнали в угол... Вернее, хотели загнать. А когда такое происходит, иногда забываешь, кто твой друг, а кто – враг.

– Да, такое бывает. В данном конкретном случае вы ответили на давление насилием, направленным на тех людей, которые, по вашему разумению, находятся во враждебном вам лагере. Должна сказать, что наблюдать подобное крайне неприятно.

Босх отвел от нее взгляд и посмотрел на пальму в углу. Ирвинг, прежде чем выйти из конференц-зала, снова воткнул ее в кадку, основательно испачкав при этом руки землей. Однако установить дерево совершенно прямо ему не удалось, и оно слегка клонилось в сторону.

– Что вы здесь вообще делали? – спросил Босх. – Что от вас хотел Ирвинг?

– Он хотел, чтобы я сидела у него в офисе и слушала по громкой связи допрос, идущий в конференц-зале. Он сказал, что его интересует моя интерпретация ваших ответов, а более всего – мое мнение, являетесь ли вы убийцей лейтенанта Паундса. Однако из-за устроенной вами безобразной драки он его так и не выслушал. Оно ему не понадобилось, поскольку и без того стало ясно, что вы способны причинить вред своему коллеге-полицейскому.

– Все это чушь собачья, и вы прекрасно это знаете. То, что я задал этому парню трепку, разительно отличается от того, в чем он меня обвинял. Если вы не понимаете, что этот парень, разыгрывающий из себя полицейского, и я принадлежим к двум совершенно разным мирам, то, значит, вы неправильно выбрали профессию.

– Насилие – всегда насилие.

– Вам доводилось когда-нибудь убивать, доктор?

Сказав это, он вспомнил, что примерно такой же вопрос задала ему Джасмин.

– Нет, разумеется.

– Ну а мне приходилось. И поверьте, убить человека – это далеко не одно и то же, что дать пинка какому-нибудь претенциозному болвану в наглаженном костюме. Мысль, что человек, способный дать ближнему в морду, с такой же легкостью способен этого самого ближнего убить, в корне неверна и порочна. И если вы так думаете, то это значит, что вам еще многое предстоит познать и многому научиться.

Они долго молчали.

– Что же теперь будет? – спросил он, нарушая затянувшуюся паузу.

– Не знаю. Ирвинг попросил меня посидеть с вами и по возможности успокоить. Думаю, сейчас он решает вопрос, как быть дальше. Что же касается меня, то сомневаюсь, что мне удалось преуспеть в своей миссии и вас успокоить.

– Что он сказал, когда позвонил вам и попросил сюда приехать?

– Он объяснил, что случилось, и попросил меня негласно присутствовать на допросе. Что бы вы там ни думали о своем начальстве, этот человек в данном конкретном случае на вашей стороне. Сомневаюсь, что он верит в вашу причастность к убийству лейтенанта. По крайней мере в то, что вы непосредственно участвовали в этом деле. Но он понимает, что для многих вы являетесь совершенно очевидным подозреваемым и вам необходимо задать ряд вопросов. Думаю, что, если бы вам во время этого допроса удалось сдержать свои эмоции, вся эта неприятная процедура довольно скоро закончилась бы. Они проверили бы ваши слова о Флориде и позволили соскочить с крючка. Я даже сказала Ирвингу и людям из ОВР, что вы поставили меня в известность о своих планах слетать во Флориду.

– Я не хочу, чтобы они проверяли мою историю. Не хочу впутывать в это дело невинных людей.

– Поздно. Они уже знают, что вы ведете самостоятельное расследование.

– И как же они об этом узнали?

– Когда Ирвинг мне позвонил и предложил приехать на допрос, он упомянул о папке с делом об убийстве вашей матери. Сказал, что овээровцы нашли ее у вас дома. И еще ящик с вещественными доказательствами по этому делу...

– И?..

– И... он меня спросил, не знаю ли я, часом, что вы собираетесь со всем этим делать?

– То есть все-таки попросил вас передать ему конфиденциальные сведения, полученные во время наших сеансов.

– Во всяком случае, не прямо.

– А по мне, очень даже прямо. Он сказал, что речь, идет именно о деле моей матери?

– Сказал.

– И что вы ему ответили?

– Ответила, что не вправе говорить о чем-либо, обсуждавшемся во время сеансов. Похоже, мой ответ его не устроил.

– Не удивлен.

В комнате снова повисло молчание. Доктор Хинойос осмотрелась. Босх неотрывно следил за ней взглядом.

– Скажите, вы знаете, что случилось с Паундсом?

– Очень мало.

– Ирвинг наверняка что-нибудь вам сказал. Должны же вы были задать ему хотя бы несколько вопросов по этому делу.

– Он сказал, что Паундс был найден в багажнике своего автомобиля в воскресенье вечером. Как я понимаю, его труп находился там какое-то время. Сутки или около того. Шеф также сказал, что... на теле были обнаружены следы пыток. Следы садистского насилия – так, кажется, он выразился, но в детали не вдавался. И это случилось до того, как Паундс умер. Это установлено совершенно точно. Ирвинг сказал, что Паундс перед смертью испытывал ужасную боль, и спрашивал меня, не относитесь ли вы к тому типу людей, которые способны причинять ближнему физические страдания.

Босх молчал, пытаясь представить себе картину убийства. Потом сознание собственной вины вернулось и поразило его подобно удару молнии. На мгновение ему даже показалось, что он вот-вот грохнется в обморок.

– Не знаю, насколько это существенно, но я сказала «нет».

– Что, извините, вы сказали?

– Я сказала, что вы не относитесь к тому типу людей, которые способны подвергать живое существо пыткам.

Босх кивнул. Но его мысли были далеко и от конференц-зала, и от доктора Хинойос. Происшедшее с Паундсом становилось для него все более очевидным, усиливая чувство собственной вины. Именно он был тем самым человеком, который вольно или невольно включил механизм насилия. Хотя перед законом он был чист, моральной вины это с него не снимало. Паундса он осуждал, презирал, уважал даже меньше, чем некоторых убийц, чьи деяния, расследовал. Но бремя вины не становилось от этого легче. При мысли о постигшем Паундса ужасном конце он вздрогнул всем телом и с силой потер ладонями лицо.

– Вы в порядке? – участливо спросила доктор Хинойос.

– Да.

Босх вытащил из кармана сигареты и попытался прикурить одну из них с помощью зажигалки «Бик».

– Лучше не делайте этого, Гарри. Вы же не у меня в офисе.

– А мне плевать. Где его обнаружили?

– Что?

– Я о Паундсе. Где было найдено его тело?

– Не знаю. Вы ведь хотите узнать, где нашли его машину, верно? Но я об этом не спрашивала, а Ирвинг мне не сказал.

Она посмотрела на него и заметила, как дрожит рука, в которой он держал сигарету.

– Что с вами, Гарри? Только не говорите, что все отлично. Я же вижу: с вами что-то происходит.

Босх какое-то время смотрел на нее остановившимся взглядом, потом кивнул:

– Да, происходит. Хотите знать, что именно? Ну так я вам скажу: я сделал это. Я убил Паундса.

Она отпрянула, словно оказалась на месте убийства и на нее брызнула кровь жертвы. На ее лице явственно отразились ужас и отвращение. Она откинулась на спинку стула, словно желая оказаться как можно дальше от Босха.

– Вы... хотите сказать, что вся эта история с Флоридой была...

– Поймите меня правильно. Я не говорю, что убил Паундса своими руками. Просто то, что я делал, как себя вел... короче, все это способствовало его убийству. Это я сделал так, что его убили...

– Откуда вы знаете? Вы не можете утверждать со всей уверенностью, что...

– Могу. Поверьте, все так и было. Я это точно знаю.

Он отвел от нее глаза и посмотрел на висевшую над банкеткой картину. Это было идиллическое изображение пляжа на берегу океана. Потом Босх снова посмотрел на доктора Хинойос.

– До чего же смешно... – Он начал было фразу, но потом лишь сокрушенно покачал головой.

– О чем вы?

Он поднялся со стула, подошел к пальме и загасил окурок, воткнув его во влажную землю в кадке.

– Так что же во всем этом смешного, Гарри?

Босх вернулся на место и посмотрел на Хинойос.

– Это горький смех. Я думаю о так называемых цивилизованных людях, которые скрывают свою истинную сущность за рассуждениями о культуре, искусстве, политике... Они даже закон поставили себе на службу и часто сами являются его воплощением. Но это самые порочные люди на свете. И самые опасные...

* * *

Босху казалось, что этот день никогда не кончится и он уже не выберется из конференц-зала. После того как ушла доктор Хинойос, в зал вернулся Ирвинг. Он вошел неслышно, сел на место Брокмана, положил руки на стол и погрузился в молчание. Лицо у него было сердитое. Босх подумал, что он, возможно, учуял запах дыма, оттого и злится. Но ему на это наплевать. Куда больше нервировало молчание шефа.

– Куда подевался Брокман?

– Ушел. Разве ты не слышал, как я сказал ему, что он провалил это дело? И ты, между прочим, тоже.

– Как это?

– Ты мог спокойно гнуть свою линию, предложить ему проверить твои показания и в результате покончить со всем этим. Но ты предпочел создать себе в его лице очередного врага. Предпочел, так сказать, остаться Гарри Босхом.

– Вот в этом-то мы с вами, шеф, и не сходимся. Все-таки вам следует хотя бы изредка выбираться из офиса на улицу, чтобы не забыть, как обстоят дела в реальности. Вы не правы, я не создавал себе врага в лице Брокмана. Он уже был моим врагом – еще до того, как я с ним встретился. И ОВР в полном составе тоже мне враг. А я, признаться, чертовски устал от того, что все, кому не лень, пытаются анализировать мои поступки и суют свои носы мне в задницу. Я уже слишком стар, чтобы это терпеть.

– Кто-то же должен этим заниматься. Ты ведь не хочешь содействовать следствию.

– Ни черта вы об этом деле не знаете...

Ирвинг помахал в воздухе рукой, словно отгоняя сигаретный дым, – дескать, не надо напускать туману.

– Ну и что теперь? – спросил Босх. – Вы-то зачем сюда пришли? Или решили лично попытаться разрушить мое алиби? Брокман из дела ушел, а его место заняли вы? Так, что ли?

– Мне нет нужды разрушать твое алиби. Его проверили, и, судя по всему, оно у тебя довольно надежное. Брокману и его людям уже отдан приказ переключиться на отработку других версий.

– Что значит «его проверили»?

– Не стоит держать нас совсем уж за дураков, Босх. Как ни крути, а кое-какие имена в твоем блокноте были.

Он сунул руку в карман пиджака, извлек оттуда рабочий блокнот Босха и передвинул его по столу к владельцу.

– Женщина, с которой ты познакомился во Флориде, рассказала мне достаточно, чтобы я поверил в правдивость твоих показаний. Кстати, позвони ей. А то мой звонок поверг ее в смущение. Уж слишком осторожно и расплывчато я выражался, объясняя ей причину своего интереса.

– И на том спасибо... Стало быть, я свободен и могу идти? – Босх вскочил со стула.

– Формально да.

– А не формально?

– Посиди еще минутку и послушай, что я тебе скажу.

Босх воздел руки к потолку. Ничего другого не оставалось. Он догадывался, что скрывается за предложением Ирвинга, но уклониться не имел никакой возможности. Присев на край стула, он поморщился:

– У меня от этого проклятого сидения мозоль на заднице образовалась.

– Я знал Джейка Маккитрика, – заметил Ирвинг, не обратив внимания на его реплику. – Хорошо знал. Мы вместе работали в «Голливуде» много лет назад. Но ты наверняка уже в курсе. Не могу, однако, сказать, что беседа со старым другом и коллегой Маккитриком, за исключением воспоминаний о добрых старых временах, доставила мне большое удовольствие.

– Все ясно. Вы ему тоже звонили.

– Когда ты беседовал здесь с доктором.

– Что в таком случае вы от меня хотите? Он ведь подтвердил мои слова, не так ли?

Ирвинг выбил пальцами дробь на столешнице.

– Спрашиваешь, чего я от тебя хочу? Хочу, чтобы ты рассказал мне, чем сейчас занимаешься. И ответил на вопрос: не связано ли это каким-то образом с тем, что произошло с лейтенантом Паундсом?

– Мне это сложно сделать, шеф, поскольку я ничего не знаю о том, что случилось с лейтенантом Паундсом. За исключением того, что он умер.

Ирвинг некоторое время разглядывал Босха, прикидывая что-то в уме. Должно быть, решал, какой тактики придерживаться в разговоре с ним.

– Я так и знал, что ты откажешься. Значит, уже думал о возможной связи между этими двумя событиями. Должен тебе заметить, что подобная связь вызывает у меня большую озабоченность.

– В этом мире все возможно, шеф. Позвольте и мне, в свою очередь, задать вам вопрос. Вы вот сказали, что Брокман и его команда сейчас якобы дергают за другие ниточки, вернее, цитирую, переключились на отработку других версий. А они вообще есть? Другие версии? Или эти парни гоняются сейчас за собственной тенью?

– Никаких особенно выдающихся версий нет. Боюсь, что связанная с тобой была лучшей. Брокман по-прежнему думает, что это дело твоих рук. Считает, что ты нанял убийцу, а сам уехал во Флориду, чтобы сделать себе алиби.

– Да, это сильная версия...

– Полагаю, однако, что ей недостает правдоподобия. Я, во всяком случае, приказал ему ее оставить. На время. А тебе предлагаю оставить то, чем ты сейчас занимаешься. Та женщина во Флориде показалась мне достойной доверия. Я хочу, чтобы ты сел в самолет, отправился к ней в гости и пробыл там недельки две-три. А когда прилетишь обратно, мы обсудим вопрос о твоем возвращении в убойный отдел подразделения «Голливуд».

Босх задумался: нет ли в предложении Ирвинга скрытой угрозы? А коли нет, то как это понимать? Может, как своего рода взятку?

– А если я этого не сделаю?

– Если не сделаешь, значит, ты глуп как пробка. И заслуживаешь того, что может с тобой приключиться.

– Как вы думаете, шеф, чем я сейчас занимаюсь?

– Я не думаю, я знаю. Это не трудно понять. Ты взял из архива старое дело об убийстве твоей матери. Почему ты сделал это именно сейчас, я не представляю. Но затеянное тобой несанкционированное расследование для нас проблема. Тебе придется его остановить. В противном случае я остановлю тебя. Я закрою тебя, Гарри. До конца твоих дней.

– Кого вы прикрываете, шеф?

Лицо у Ирвинга стало наливаться кровью, становясь из розового ярко-красным. Глаза же сузились и потемнели от гнева.

– Не смей о таком даже думать. Я всю свою жизнь посвятил этому управле...

– Так вы, может, о себе заботитесь, шеф? Вы ведь знали ее, верно? Кроме того, вы нашли ее тело. Боитесь, что ваше имя свяжут с этим делом, если оно получит дальнейшее развитие? Уверен, вы и раньше знали все то, о чем Маккитрик рассказал вам по телефону.

– Это просто смешно. Я...

– Вам смешно? Не думаю. Я уже разговаривал с одной свидетельницей, которая помнит вас по тем дням, когда вы ходили по бульвару в составе патруля.

– Какой свидетельницей?

– Такой, которая знала вас лично. Она утверждает, что моя мать тоже была с вами знакома.

– Если я кого и прикрываю, так это тебя, Босх. Неужели ты этого не понимаешь? И я приказываю тебе прекратить расследование.

– Вы не можете мне приказывать. Я больше на вас не работаю. Я в отпуске, помните? В административном отпуске по причине стресса. Так что я теперь обыкновенный обыватель и могу делать все, что вздумается, если это не вступает в противоречие с законом.

– Я могу обвинить тебя в хранении похищенных документов – той самой папки с делом об убийстве.

– Они не были похищены. Но даже если вы и возбудите дело, вряд ли оно потянет на уголовно наказуемое деяние. Скорее пройдет как проступок, административное нарушение. Если вы заявитесь с такими обвинениями в офис окружного прокурора, вас там на смех поднимут.

– Но свою работу ты потеряешь. Уж в этом-то, надеюсь, ты не сомневаешься?

– Вы немного опоздали, шеф. Неделю назад подобная угроза показалась бы мне серьезной. И я обязательно принял бы ее в расчет. Но теперь обстоятельства изменились. Сейчас для меня нет ничего важнее этого дела, и я буду его копать, чего бы мне это ни стоило.

Ирвинг погрузился в молчание. Босх решил, что помощник начальника управления начал постепенно осознавать его неуязвимость. Прежде, держа в своих руках работу и будущее Босха, Ирвинг имел возможность его контролировать. Но Босх, отринув все прежние ценности, вырвался наконец на свободу. Наклонившись к Ирвингу, он спокойно произнес:

– Неужели вы, шеф, – будь вы на моем месте – отказались бы так просто от этого дела? Какой смысл работать на это управление, если нельзя расследовать убийство собственной матери? Отказаться от этого – значит перестать уважать не только память о ней, но и себя самого.

Он встал со стула и положил блокнот в карман пиджака.

– Я ухожу. Где мои остальные вещи?

– Подожди...

Босх заколебался. В глазах Ирвинга больше не было гнева.

– Я не сделал ничего дурного, – тихо сказал Ирвинг.

– Нет, сделали, – так же тихо ответил Босх. Он облокотился на стол, и его лицо оказалось в нескольких дюймах от лица Ирвинга. – Мы все в этой жизни совершили немало дурного, шеф. К примеру, позволили этому делу в течение долгих лет пылиться в архиве. В этом и заключается наше прегрешение. Но так больше продолжаться не может. Я, во всяком случае, сделал выбор. Если у вас возникнет желание мне помочь, то вы знаете, где меня найти. – С этими словами Босх направился к двери.

– Какая помощь тебе требуется?

Босх остановился и повернулся к Ирвингу.

– Расскажите мне о Паундсе. Мне необходимо знать, что с ним случилось. Без этого я не смогу ответить на вопрос, связаны ли как-то между собой два этих дела.

– В таком случае тебе придется присесть и еще немного меня послушать.

Босх опустился на один из стоявших у двери стульев. Им обоим потребовалось время, чтобы успокоиться и настроиться на деловой лад. Наконец Ирвинг заговорил:

– Мы начали разыскивать его в субботу вечером. Его машина была обнаружена в Гриффит-парке в воскресенье около полудня. В одном из тоннелей, закрытых после землетрясения. Похоже, убийца догадывался, что мы будем искать автомобиль с воздуха, и спрятал его в тоннеле.

– Почему вы начали разыскивать Паундса, не зная еще о том, что он умер?

– Тревогу подняла его жена. Начала названивать нам утром в субботу. Сказала, что в пятницу вечером им позвонил какой-то неизвестный человек. Но кем бы он ни был, ему удалось уговорить лейтенанта Паундса выйти из дома и отправиться на какую-то встречу. Паундс ничего не сообщил жене о характере этой встречи. Сказал только, что вернется через час или два. Ну так вот, он уехал и не вернулся. А утром она позвонила нам.

– Насколько я знаю, номера телефона Паундса в городском справочнике нет.

– Совершенно верно. Это наводит на мысль, что ему позвонил кто-то из сотрудников управления.

Босх обдумал эти слова.

– Не обязательно. Это вполне мог быть человек со стороны, но со связями в управлении или городском руководстве. Такому человеку достаточно сделать один-два звонка, чтобы узнать номер Паундса. Вам следовало навести справки в управлении и «Сити-холле» и объявить, что служащий, сообщивший кому-либо номер телефона Паундса, преследованиям со стороны властей подвергаться не будет. Таким образом вы смогли бы выйти на человека, который интересовался Паундсом. Тот, кто дал ему этот номер, скорее всего не имел ни малейшего представления о последствиях своего деяния.

Ирвинг согласно кивнул:

– Это мысль. В одном только управлении найдутся десятки вольнонаемных, имеющих доступ к закрытым номерам. Возможно, нам и в «Сити-холл» обращаться с этим не придется...

– Что еще вы можете сказать о деле Паундса?

– Мы начали работать прямо там, в тоннеле. К воскресенью в прессу уже просочились слухи, что мы разыскиваем Паундса, но, поскольку машину обнаружили в тоннеле, никто нам не мешал. Мы включили освещение и взялись за дело.

– Он был в машине?

Босх старательно делал вид, что ничего не знает, опасаясь подвести доктора Хинойос. Как говорится, долг платежом красен.

– Да, его нашли в багажнике. Зрелище было ужасное. Он... его раздели донага. Похоже, основательно избили. Кроме того, на теле были обнаружены следы пыток...

Босх ждал продолжения, но Ирвинг молчал.

– Что с ним сделали?

– Его жгли открытым огнем. Прижигали гениталии, соски, пальцы... О Господи!

Ирвинг прикрыл глаза и потер свой гладко выбритый череп. Видно было, что он не может забыть кошмарные образы, связанные с этой страшной находкой. Босха же мучило сознание своей вины. Это чувство поселилось у него под сердцем и временами жестоко о себе напоминало.

– Такое впечатление, будто у него хотели что-то узнать, – сказал Ирвинг. – Возможно, получить какие-то сведения, которыми он не обладал. Но поскольку он не мог дать того, что от него хотели, его продолжали пытать...

Босх ощутил вдруг сильную дрожь, сходную с той, что испытывает человек при землетрясениях. Ухватившись за стол, чтобы не упасть, он взглянул на Ирвинга. Но Ирвинг был спокоен. И тогда Босх понял, что содрогаются не дом и не почва, а он сам. Его бил нервный озноб.

– Подождите минутку.

Стены комнаты качнулись и вернулись в прежнее положение.

– Что с тобой?

– Подождите...

Босх выбежал из комнаты и, промчавшись через холл, словно буря, ворвался в мужской туалет, который находился рядом с фонтанчиком для питья. У висевшего над раковиной зеркала брился какой-то человек, но Босх даже не взглянул на него. Вбежав в кабинку, он захлопнул за собой дверь и склонился над унитазом, содрогаясь от приступов рвоты. Переведя дух, он нажал на ручку, чтобы смыть то, что из себя выплеснул, но в следующее мгновение новый спазм сдавил ему желудок. Это повторялось снова и снова, пока внутри у него не осталось ничего, кроме образа мертвого, нагого и изуродованного пытками Паундса.

– Вы в порядке, дружище? – крикнул ему через дверь человек, брившийся у зеркала.

– Оставьте меня в покое, – взмолился Босх.

– Извините, просто хотел узнать, не нужна ли помощь...

Босх провел в кабинке еще несколько минут, привалившись к стене и с шумом втягивая воздух. Потом вытер рот комком туалетной бумаги, спустил его в унитаз и на нетвердых ногах вышел из кабинки. Мужчина у зеркала над раковиной закончил бриться и теперь завязывал галстук. Босх скользнул по нему взглядом, но не узнал. Подойдя к свободной раковине, он открыл холодную воду, сполоснул лицо, прополоскал рот и вытерся бумажным полотенцем. Взглянуть на себя в зеркало он так и не отважился.

– Спасибо, что справились о моем самочувствии, – сказал он, выходя из туалета.

Ирвинг сидел все в той же позе.

– Ну как, пришел в норму?

Босх опустился на стул и вынул из кармана сигареты.

– Извините, шеф, но мне требуется закурить.

– Ты уже здесь курил...

Босх щелкнул зажигалкой и глубоко затянулся. Потом встал, прошел к стоявшей в углу корзине для мусора и выудил оттуда деформированный пластмассовый стаканчик для кофе, чтобы использовать его в качестве пепельницы.

– Только одну, – сказал он. – А потом открываем двери и проветриваем.

– Плохая привычка.

– То же самое, что дышать в этом городе... Так как же он умер? Какая травма стала причиной?

– Аутопсию сделали утром. Сердечная недостаточность. Воздействие на организм оказалось слишком сильным, вот мотор и не выдержал.

Босх помолчал, с удивлением отметив, что к нему возвращаются силы.

– Почему бы вам, шеф, не рассказать остальное?

– А нет никакого остального. Это все. Никаких свидетельств. Ни на теле, ни в машине. Все тщательно прибрано и вытерто. Не за что уцепиться.

– А как насчет его одежды?

– Там же была, в багажнике. Вся в целости и сохранности. На ней тоже никаких следов. Правда, убийца забрал одну вещь...

– Какую?

– Значок. Этот гад прихватил с собой его значок.

Босх кивнул и отвел взгляд. Они опять замолчали. Босх не мог отогнать ужасные видения и полагал, что у Ирвинга та же проблема.

– Значит, – сказал Босх, – увидев труп Паундса, изуродованный пытками, вы сразу же подумали обо мне? Вот что такое чутье!

– Ты, парень, две недели назад протаранил лицом Паундса окно его офиса. Кроме того, мы получили от него дополнительный рапорт, где он жаловался на угрозы с твоей стороны...

– Я ему не угрожал. Он...

– Мне плевать, угрожал ты ему в действительности или нет. Но рапорт-то был. И в этом все дело. Так или иначе, но он чувствовал исходившую от тебя угрозу. Считаешь, это можно было проигнорировать? Просто сказать: «Гарри Босх? Нет, наш Гарри Босх не смог бы сделать такого ни при каких условиях!» – и сунуть рапорт в печку? Не смеши меня...

– Ладно, оставим это. Возможно, у вас был-таки резон усомниться во мне. Кстати, он сказал что-нибудь жене перед тем, как ушел?

– Только то, что ему позвонил некий субъект и он должен отлучиться на час или два, чтобы встретиться с очень важной персоной. Никаких имен не упоминалось. Звонок поступил около девяти часов вечера в пятницу.

– Она именно так и сказала? Дословно?

– Так, по-моему, и сказала. А что?

– А то, что если она точно передала вам слова мужа, то в это дело, похоже, вовлечены два человека.

– Из чего же это следует?

– Думаю, что ему позвонил некто, чтобы договориться о его встрече с другим человеком – упомянутой очень важной персоной. Если бы ему позвонила сама эта персона, он так жене и сказал бы: дескать, звонил некий очень важный тип и просил с ним встретиться. Улавливаете разницу?

– Улавливаю. Однако звонивший, кем бы он ни был, мог использовать имя известного человека как наживку. Чтобы выманить Паундса из дома. Так что этот известный человек мог об этой договоренности и не знать.

– Тоже верно. Но как бы то ни было, звонивший пообещал сообщить Паундсу нечто весьма важное, раз полученная информация заставила лейтенанта на ночь глядя выйти из дома.

– Может, все дело в том, что Паундс знал этого человека?

– Может. Но мне сдается, что в этом случае Паундс назвал бы его имя жене.

– Справедливо.

– Он взял что-нибудь с собой, когда уходил? Портфель, какие-то папки или бумаги – хоть что-то?

– Насколько мы знаем, ничего. Но жена сидела в гостиной и смотрела телевизор, так что не видела, как он выходил из квартиры. Мы спрашивали ее об этом. Более того, мы облазили всю его квартиру, но не нашли ничего, что могло бы навести нас на след. Кстати, его портфель остался в подразделении. Он даже домой его не взял. Так что и здесь зацепиться не за что. Нет, честно, ты был самым перспективным подозреваемым, но теперь вроде как очистился от подозрений, и потому я хочу спросить тебя еще раз. Может ли то, чем ты сейчас занимаешься, иметь отношение к этому делу?

Босх не мог рассказать Ирвингу, что думает об этом деле и о трагедии с Паундсом. Но останавливало его не чувство вины, а желание отомстить. В этот момент он подумал, что месть – это своего рода соло, работа для одиночки, о которой никому не следует говорить.

– У меня нет ответа на этот вопрос, – сказал он. – Я лично об этом деле Паундсу не рассказывал. Но он всегда хотел прижать меня к ногтю, и вы об этом знаете. Хотя этот парень мертв, я все равно скажу, что он был задницей и желал мне зла. Он наверняка собирал обо мне всякие сплетни, прислушивался ко всем разговорам, имевшим ко мне хоть какое-то отношение. Двое-трое людей видели меня кое-где на прошлой неделе. Известие об этом могло дойти до ушей Паундса. Возможно, он решил как-то вмешаться, но был плохим следователем и мог допустить ошибку.

Роковую ошибку...

Ирвинг смотрел на него остановившимся взглядом. Босх знал, что шеф пытается определить, сколько в его словах правды, а сколько вымысла и откровенной лжи. Он не стал дожидаться, когда тот заговорит, и первым нарушил молчание:

– Он сказал, что собирается встретиться с каким-то важным человеком.

– Это так.

– Я не знаю, шеф, что вам рассказал по телефону Маккитрик о состоявшейся между нами беседе. Но думаю, вы догадываетесь, что в это дело были в свое время вовлечены важные персоны... люди, знавшие так или иначе мою мать. Вы не можете об этом не догадываться, поскольку сами находились на месте преступления.

– Да, я там был. Но в расследовании не участвовал. Меня лишь допросили как свидетеля.

– Скажите, Маккитрик рассказал вам об Арно Конклине?

– Не сегодня. В те давние дни. Помнится, когда я спросил его, как идет расследование, он посоветовал обратиться за ответом к Арно Конклину. По его мнению, Арно прикрывал какого-то человека, увязшего в этом деле по уши.

– Что ж, Арно Конклина вполне можно назвать важной персоной.

– Только не сейчас. Нынче он глубокий старик, если, конечно, еще не отдал концы.

– Он жив, шеф. В этой связи вам необходимо иметь в виду одну вещь: важные персоны вращаются в совершенно определенных кругах. То есть общаются с другими важными персонами и никогда не остаются в одиночестве. Конклин, возможно, стар, и даже очень, но в его окружении могут найтись и не столь старые люди.

– Что ты хочешь всем этим сказать, Босх?

– Хочу сказать, чтобы вы оставили меня в покое. Я должен сделать это сам. Я единственный человек, способный довести это дело до конца. Поэтому очень вас прошу: скажите Брокману, да и всем остальным, чтобы они держались от меня подальше.

Ирвинг с минуту, не меньше, задумчиво его созерцал. Босх понимал, что он не знает, как быть с ним и затеянным им расследованием.

Поднявшись с места, он произнес:

– Буду держать вас в курсе, шеф.

– У меня такое ощущение, что ты не все мне сказал.

– Так будет лучше.

Он пересек комнату, открыл дверь и вышел в холл. Потом, вспомнив нечто важное, вернулся в конференц-зал и посмотрел на Ирвинга.

– Как прикажете добираться до дома? Меня привезли сюда на полицейской машине...

Ирвинг вздохнул и потянулся к телефону.

* * *

Босх спустился на пятый этаж и прошел в отдел внутренних расследований, но никого там не застал. Потом он с минуту прогуливался по приемной в ожидании Толивера, которому Ирвинг приказал отвезти его домой, но молодой детектив так и не объявился. Босх решил, что это очередная мелкая провокация, которую устроил ему ОВР. Ему не хотелось ходить по комнатам и разыскивать Толивера, поэтому он громко позвал его по имени. Одна из дверей была приоткрыта, и Босх решил, что если Толивер находится неподалеку, то наверняка его услышит.

Однако в приемную вместо Толивера вышел Брокман и молча уставился на посетителя.

– Вы не видели Толивера? – спросил у него Босх. – Он по идее должен отвезти меня домой. Это все, что мне от вас надо. Не хочу иметь с вами никаких дел.

– Правда? Очень жаль...

– Позовите Толивера – и дело с концом.

– Я бы на вашем месте уделил больше внимания мне, Босх.

– О да. Я знаю, что вас нужно постоянно держать в поле зрения.

– Сколько бы вы за мной ни наблюдали, я нанесу вам удар неожиданно.

Босх кивнул и бросил взгляд на дверь, откуда, по его мнению, должен был появиться Толивер. Он не собирался обострять ситуацию и хотел только одного – чтобы кто-нибудь отвез его домой. Он уже стал подумывать, не выйти ли на улицу, чтобы поймать такси, но вспомнил, что в час пик это обойдется ему не менее пятидесяти долларов. Таких денег у него при себе не было. Кроме того, мысль, что его отвезет домой сотрудник ОВР, тешила его самолюбие.

– Эй, убийца!

Босх мрачно посмотрел на Брокмана. Этот цирк начал его утомлять.

– Интересно, каково это – трахать другого убийцу? Должно быть, нечто особенное, коль скоро вы ради этого потащились во Флориду.

Босх попытался сохранить спокойствие, но почувствовал, что лицо его выдает. Он вдруг понял, о ком и о чем заговорил Брокман.

– На что это вы намекаете?

Лицо Брокмана осветилось радостной улыбкой, когда он расшифровал удивленный взгляд Босха.

– Матерь Божья! Так она, значит, вам ничего не сказала?

– Не сказала чего?

Босху хотелось схватить Брокмана за шиворот и ткнуть носом в конторку. Однако он продолжал изображать спокойствие, которого не испытывал.

– Чего не сказала? Я вам поясню чего. Лично я думаю, что ваша история насквозь лжива, и приложу все силы, чтобы эти доказать. Тогда мистер Чистый, занимающий офис этажом выше, не сможет вас защитить.

– Между прочим, он приказал вам оставить меня в покое, поскольку я освобожден от подозрений.

– Чтоб вы провалились – оба! Впрочем, когда я заявлюсь к нему с доказательствами вашего дутого алиби, ему не останется ничего другого, как вас стреножить.

Из двери за конторкой вышел Толивер с ключами от машины. Заметив Брокмана, он остановился у него за спиной и стал разглядывать паркет у себя под ногами.

– Я первым делом прогнал ее данные через компьютер, – продолжал Брокман. – На нее кое-что есть, Босх. Вы не знали об этом? Она убийца – такая же, как и вы. Как говорится, свояк свояка видит издалека. Из вас получилась отличная парочка.

Босху хотелось задать тысячу вопросов, но только не этому человеку. Он вдруг ощутил, как в груди, где сберегалось теплое чувство к Джаз, копится леденящий вакуум. Потом, правда, осознал, что Джаз повсюду оставляла для него особые знаки, своего рода иероглифы, которые он не сумел расшифровать. И все же он не мог отделаться от мысли, что его предали.

Босх, намеренно игнорируя Брокмана, перевел взгляд на Толивера.

– Эй, паренек! Ты собираешься везти меня домой – или как?

Толивер молча обошел конторку и остановился у двери в холл.

– Я, Босх, уже поймал вас на связи с преступницей, – сказал Брокман. – Но этим не ограничусь.

Босх подошел к двери, ведущей в холл, и взялся за ручку. Правилами ПУЛА сотрудникам запрещалось вступать в контакты с преступниками. Однако то обстоятельство, что Брокман в этой связи может выдвинуть против него обвинение, волновало Босха меньше всего. Его снедали другие, куда более насущные заботы и тревоги. Распахнув дверь, он в сопровождении Толивера двинулся по коридору к выходу.

– Поцелуй ее за меня, киллер! – крикнул вслед ему Брокман.

* * *

По пути домой Босх поначалу молчал, не обращая внимания на парня из ОВР, сидевшего за рулем. Слишком много требовалось проанализировать и обдумать. Толивер включил полицейскую рацию, и доносившаяся из нее время от времени отрывистая скороговорка отчасти восполняла нехватку нормального человеческого общения в салоне. Они попали в самый пик и двигались с черепашьей скоростью из нижнего города по направлению к Кауэнга-Пас.

После жесткого приступа рвоты у Босха ныли все внутренности, и он держал руки на животе, словно оберегающая плод беременная женщина. Он думал, что должен упорядочить свои мысли и определить приоритеты. Например, ему было чрезвычайно интересно то, что Брокман рассказал о Джасмин, но на данном этапе это следовало отодвинуть в сторону. Сначала Паундс и все с ним связанное.

Он попытался собрать воедино разрозненные звенья и воссоздать цепочку событий. Вывод, к которому он пришел, был очевиден. Его появление на вечеринке у Миттеля и передача ему фотокопии старой статьи из «Таймс» породили вполне предсказуемую проблему, получившую свое разрешение в убийстве Харви Паундса, чье имя он использовал для прикрытия. Хотя он назвал на вечеринке только имя, Миттелю и его людям каким-то образом удалось выйти на реального Харви Паундса, которого они впоследствии подвергли пыткам и убили.

Босх полагал, что выйти на Паундса Миттелю помогли его, Босха, звонки в транспортный департамент в Сакраменто. Получив на благотворительном вечере компрометирующий его документ от человека, представившегося Харви Паундсом, Миттель, похоже, не пожалел усилий, чтобы узнать, кто этот человек и какие цели преследует. У Миттеля были связи от Лос-Анджелеса до Сакраменто и Вашингтона, округ Колумбия. С их помощью он смог довольно быстро установить, что Харви Паундс является копом. Работа Миттеля по финансированию и организации выборов способствовала воцарению в конгрессе ряда законодателей от Сакраменто. Так что в столице у него были свои люди, которым не составляло труда выяснить, наводил ли кто-нибудь справки на его счет. Если такого рода сведения были получены, то Миттель узнал, что некий Харви Паундс, лейтенант из ПУЛА, проявлял интерес не только к нему лично, но и к другим важным для него людям. А именно – к Арно Конклину, Джонни Фоксу, Джейку Маккитрику и Клоду Эно.

Конечно, все эти имена были связаны с уголовным делом тридцатипятилетней давности. Но Миттель находился в центре заговора, и того факта, что Паундс развил подозрительную активность вокруг этого дела, было, по мнению Босха, вполне достаточно, чтобы он прибегнул к решительным действиям.

Исходя из мошеннического проникновения на его вечер, Миттель мог предположить, что в лице Харви Паундса имеет дело с пройдохой и вымогателем. А он знал, как вести себя с подобной публикой, в свое время ликвидировав шантажиста и вымогателя Джонни Фокса.

«Вот почему Паундса пытали», – подумал Босх. Миттель хотел удостовериться, что сведения по этому делу не получили распространения. Ему требовалось выяснить, кто еще знал то, что якобы знал Паундс. Проблема, однако, заключалась в полном неведении Паундса об этом деле, так что сообщить Миттелю ему было нечего. Его пытали до тех пор, пока сердце не остановилось.

Пока было неизвестно, знал ли обо всем этом Арно Конклин. Босх по крайней мере до сих пор в контакт с ним не вступал. Знал ли Конклин о человеке, который вышел на Миттеля? И кто приказал ликвидировать Паундса? Он? Или это была инициатива одного только Миттеля?

Однако Босх неожиданно обнаружил в своей теории неувязку, которая нуждалась в прояснении. Миттель его видел и разговаривал с ним на благотворительном вечере по сбору средств для Шеперда. Тот факт, что Паундса замучили до смерти, свидетельствовал об отсутствии Миттеля на месте преступления. Иначе он сразу бы заметил, что его люди взяли не того человека. Поняли ли Миттель и его сообщники, что убили другого, а коли поняли, разыскивают ли они реального участника событий?

Босх задумался, встраивается ли в схему преступления отсутствие на месте убийства Миттеля, и пришел к выводу, что встраивается. Миттель не относился к тому типу людей, которые делают грязную работу своими руками. Наверняка он принял все возможные меры предосторожности, чтобы не запачкаться и не быть замешанным в этом деле. Босх вспомнил молодого охранника с внешностью серфингиста, который тоже видел его на вечере и разговаривал с ним, и подумал, что этот парень скорее всего также не участвовал в убийстве Паундса. Оставался еще один мужчина, которого Босх видел сквозь стеклянные французские двери в доме Миттеля. Тот самый, с могучими плечами, толстой шеей и резкими, решительными чертами лица. Именно этому человеку Миттель показывал фотокопию статьи из «Таймс», снабженную пометками Босха. И именно он упал, поскользнувшись на гравии, когда бежал, чтобы перехватить Босха.

Обдумав все это, Босх пришел к не слишком приятному для себя выводу, что ясности в этом вопросе нет, он, мягко говоря, не до конца представляет себе картину преступления. Вынув из кармана пиджака пачку сигарет, он выудил одну из них и начал прикуривать.

– Вы не могли бы здесь не курить? – спросил Толивер, впервые за тридцать минут совместной поездки открыв рот.

– Нет, не мог бы.

Босх прикурил, сунул зажигалку «Бик» в карман и опустил стекло машины.

– Теперь доволен? На мой взгляд, выхлопы в сто раз хуже сигаретного дыма.

– В этой машине не курят.

Толивер постучал пальцем по пластмассовой табличке с магнитом, прикрепленной к приборной доске над пепельницей. Подобные безделушки получили огромное распространение после того, как в городе был принят закон, запрещавший курение во всех общественных местах, а также в приписанных к государственным учреждениям автомобилях, которые стали именоваться «машинами, где не курят». На табличке изображалась перечеркнутая красной чертой сигарета в красном круге, под которым шла надпись: «Спасибо, что не курите». Босх протянул руку, сорвал табличку с приборной доски и выбросил в открытое окно. Та, ударившись об асфальт, отскочила и прилипла к дверце машины, двигавшейся в другом ряду.

– Уже нет. Теперь это машина, где курят.

– Вы, Босх, и в самом деле псих. Догадываетесь об этом?

– Напиши об этом рапорт, паренек. И прибавь его к рапорту о моей связи с преступницей, над составлением которого трудится сейчас твой шеф. Мне все равно.

В салоне повисло молчание. Они медленно ползли по шоссе в потоке машин.

– А ведь он блефует, Босх. Я думал, вы об этом знаете.

– Как так? – удивился Босх.

– А вот так. Блефует – и все. Злится на вас за то, что вы приложили его в конференц-зале. Хотя знает, что этот номер у него не пройдет. Потому что это старое дело. Убийство на почве домашнего насилия. Преступница получила пять лет условно. Вы просто скажете, что не знали об этом. И никакого обвинения не последует.

Босх уже и сам предполагал нечто подобное. Джасмин, можно сказать, поведала ему об этом во время одного из своих откровений. Она слишком долго была с каким-то человеком. Именно так она и сказала. Босх подумал о картине, которую нашел у нее в мастерской, – о той, где на заднем плане горели огни цвета крови. Тряхнув головой, он попытался прогнать видение.

– Зачем ты рассказал мне об этом, Толивер? Почему решил пойти против своих?

– Во-первых, никакие они мне не «свои». Ну а во-вторых, я хотел узнать, что вы имели в виду, когда бросили в мой адрес: «У тебя еще есть шанс».

– Я имел в виду, что у тебя еще есть шанс выбраться из всего этого дерьма, – произнес Босх, с трудом вспоминая походя сделанное замечание. – То есть уйти из ОВР, пока не поздно. Если ты пробудешь там слишком долго, тебе оттуда уже не выбраться. Или ты действительно хочешь всю жизнь разоблачать копов, сбывающих проституткам грошовые пакетики с героином?

– Я просто не хотел десять лет ходить в патрульных, чтобы дослужиться до детектива. Простейшее средство добиться этого – поступить в ОВР. По крайней мере для белого парня.

– Это плохое средство, парень. Именно это я и хотел сказать. Прослуживший в ОВР больше двух-трех лет остается там навсегда. Поскольку потом никто этим людям не верит и не хочет брать к себе. Они становятся прокаженными. Так что подумай об этом. Паркеровский центр не единственное место в городе, где может работать полицейский.

Через пару минут Толивер нашел слова в свою защиту.

– Должен же быть контроль за полицией! Но многие люди, похоже, этого не понимают.

– Совершенно верно, должен. Плохо то, что в этом управлении никто не надзирает за структурой, которая контролирует полицию. Подумай об этом...

Их беседу прервала громкая трель мобильного телефона. На заднем сиденье машины Толивера лежали вещи, изъятые сотрудниками ОВР из квартиры Босха. Ирвинг приказал вернуть все изъятое. Среди этих вещей находился портфель Босха с его мобильником. Босх протянул руку и достал его из портфеля.

– Босх слушает.

– Босх, это Рассел.

– Извини, Кейша, ничего нового пока сообщить тебе не могу. Продолжаю свои изыскания.

– Это я хочу тебе кое-что сообщить. Ты где?

– Застрял в пробке. На выезде со Сто первой улицы на Бархэм.

– Мне необходимо с тобой переговорить. Я пишу статью для завтрашнего номера. Думаю, тебе захочется дать к ней свой комментарий. Хотя бы в целях самозащиты.

– Самозащиты?

Им овладело мрачное предчувствие. «Что еще? Какой новый удар готовит мне судьба?» – подумал Босх, но сдержался и сказал другое:

– Не пойму, о чем ты толкуешь.

– Ты читал мою сегодняшнюю статью?

– У меня просто не было времени. Что...

– Она о смерти Харви Паундса. Сегодня последует продолжение... Это касается тебя, Босх.

О Господи! Он пытался хотя бы внешне сохранять полное спокойствие. Если Кейша услышит в его голосе панические нотки, писанина обретет в ее глазах еще большую значимость. Что бы она там ни написала, он должен ее убедить, что она основывается на неверной информации. Любой ценой подорвать ее самоуверенность. Потом он вспомнил, что рядом сидит Толивер, который слышит каждое слово.

– Я не могу сейчас разговаривать. Когда тебе перезвонить?

– У меня нет времени ждать. Выкладывай, что там у тебя...

Босх посмотрел на часы. Было без двадцати пяти шесть.

– Но до шести-то ты подождать можешь?

Ему приходилось работать с репортерами, и он знал, что в «Таймс» номер сдают в шесть.

– Нет, до шести я ждать не в состоянии. Если хочешь что-нибудь сказать, говори сейчас.

– Не могу. Перезвони мне через четверть часа.

После непродолжительной паузы она сказала:

– Хорошо, Босх. Я перезвоню. Но тогда уж не отмалчивайся. Мне просто необходимо узнать твое мнение по этому вопросу.

Машина Толивера вырулила на Бархэм. До дома Босха оставалось минут десять езды.

– Я скажу тебе все, что об этом думаю. А ты пока сходи к редактору и предупреди о небольшой задержке с материалом.

– Никуда я не пойду.

– Послушай, Кейша. Я догадываюсь, о чем ты хочешь меня спросить. Предупреждаю заранее: это провокация и вообще сплошное надувательство. Пока что тебе придется удовлетвориться этим. Но через пятнадцать минут я все объясню.

– А откуда ты знаешь, что это провокация?

– Да уж знаю. Потому что эта информация исходит от Энджела Брокмана.

Босх отключил мобильник и выразительно посмотрел на Толивера.

– Видишь, что происходит, Толивер? Ты этому, что ли, хочешь посвятить свою карьеру и жизнь?

Толивер промолчал.

– Когда вернешься, можешь сказать своему боссу, чтобы он засунул завтрашний номер «Таймс» себе в задницу. Там не будет никаких захватывающих историй в его духе. Даже репортеры не доверяют парням из ОВР. Мне и делать-то ничего не пришлось – достаточно было упомянуть имя Брокмана. Когда я перезвоню этой фифочке из «Таймс», она сразу же начнет отрабатывать «полный назад». Так-то, парень. Говорю тебе: уходи из ОВР, пока не поздно.

– А вам, значит, все доверяют. Да, Босх?

– Ну, все – это слишком сильно сказано... Но я по крайней мере пока еще могу спать по ночам. И проработал на своем месте без малого двадцать лет. Думаешь, тебе удастся столько продержаться? Навряд ли. Лет пять-шесть – еще куда ни шло. Я лично даю максимум десять. Больше тебе не выдержать. Но при увольнении выглядеть будешь так, будто прослужил все тридцать.

Это мрачное предсказание Толивер оставил без ответа. Босх сам себе удивился. Какого черта он распинается перед этим парнем? Толивер был частью команды, которая хотела втоптать его в грязь. С другой стороны, что-то в лице этого молодого офицера внушало ему симпатию. По мнению Босха, он еще не был полностью потерянным для ПУЛА и общества человеком.

Наконец машина Толивера свернула на улицу Вудро Вильсона, и Босх увидел свой дом и припаркованную перед ним белую машину с желтыми номерными знаками, а рядом с ней – мужчину в желтом строительном шлеме. Это был личный враг Босха – строительный инспектор Гауди.

– Вот дьявольщина! – выругался Босх. – И откуда он взялся? Или это тоже штучки ОВР?

– Я не в курсе... Даже если это и так, я об этом ничего не знаю.

– Ну разумеется...

Толивер надавил на тормоз, нагруженный своим скарбом Босх вылез из машины, а Гауди сразу его узнал и, когда Толивер отъехал, подошел ближе.

– Надеюсь, вы здесь больше не живете? – осведомился инспектор. – Дом, как вы знаете, предназначен к сносу. Но нам позвонили и сообщили, что кто-то незаконно подключил его к электросети.

– Мне тоже надо позвонить... Кстати, вы не видели поблизости каких-нибудь подозрительных типов? Я сюда заехал, чтобы проверить – не пропало ли что...

– Только не надо делать из меня дурака, мистер Босх. Я заметил на доме следы ремонта. А между тем вы не только не имеете права его ремонтировать, но даже и заходить в него. Мы отправили вам по почте уведомление о сносе, но с вашей стороны не последовало никакой реакции. Видно, мне придется самому заняться сносом, а вам предъявить счет. Нет никакого смысла затягивать это дело. А вам нет смысла сюда заходить, поскольку я собираюсь отключить дом от электричества и заколотить двери.

Гауди достал из своего автомобиля металлический ящик с инструментами и извлек из него устрашающие стальные штыри и скобы.

– Я нанял адвоката, – сообщил Босх. – Он урегулирует это дело с вашими людьми.

– Извините, но тут нечего урегулировать. Вы официально здесь уже не живете. Если вы сделаете попытку сюда проникнуть, вас арестуют. Равным образом вас арестуют, если я замечу повреждения на запорах, которые собираюсь установить. Я, мистер Босх, с вами не шучу и сегодня же поставлю в известность о своем решении подразделение «Северный Голливуд».

Впервые за все это время Босх подумал, что перед ним, возможно, разыгрывают некое представление и этот человек напрашивается на взятку. Вероятно, Гауди даже не подозревает, что Босх – полицейский. Большинство полицейских не могли себе позволить жить в этом респектабельном квартале, а если бы даже и могли – то не стали бы. Босх купил здесь дом, потому что заработал недурные деньги, выступая консультантом на съемках; фильма, сценарий которого основывался на расследованном им когда-то деле об убийстве.

– Послушайте, Гауди, – сказал он. – Я в таких делах мало что смыслю. Поэтому скажите мне прямо, что вы хотите, и вы это получите. Я стремлюсь сохранить этот дом. Это все, что мне нужно.

Гауди посмотрел на него в упор, и Босх понял, что ошибся на его счет. В глазах строительного инспектора полыхало негодование.

– Если вы будете делать мне такого рода намеки, то отправитесь прямиком в тюрьму. Но я вам скажу, что мне надо. Обещаю забыть о ваших словах, если вы...

– Извините, если что не так, – торопливо произнес Босх. – Но я и вправду очень хочу сохранить этот дом. Он единственное, что у меня есть.

– У вас есть много больше. Вы просто этого не осознаете. Но довольно. Даю вам пять минут, чтобы войти в дом и взять нужные вам вещи. После этого я заколочу двери. Извините, но избежать этого не удастся. Если завтра случится землетрясение и этот дом съедет вниз по склону, вы мне еще спасибо скажете за то, что я вас отсюда выставил...

Босх устало кивнул.

– Итак, пять минут. Время пошло.

Он вошел в дом и первым делом снял чемодан с верхней полки встроенного в стену холла шкафа. Потом положил туда запасную пушку, хранившуюся в том же шкафу, и засунул всю одежду, какую только нашел в гардеробе в спальне. Оставив чемодан в примыкавшем к кухне гараже, он вернулся в дом за новым грузом. Открыв ящики бюро, вывалил их содержимое на кровать, завернул все в простыню и связал узлом, который также вынес в гараж.

Пять минут прошло, но Гауди так и не появился. Босх слышал, как он орудовал снаружи молотком, заколачивая парадную дверь.

Через десять минут упорной работы в гараже скопилась целая куча принадлежавших Босху вещей. Среди них были обувная коробка со старыми фотографиями и письмами, небольшой переносной сейф со всевозможными документами и пачкой неоплаченных счетов, стереоустановка и две коробки кассет и дисков с коллекцией джазовой музыки. Оглядев свое имущество, Босх испытал мгновенное, но острое чувство бездомности и утраты. Кроме того, он осознал, что вряд ли втиснет в «мустанг» все эти вещи. С другой стороны, их оказалось до странности мало, учитывая, что прожил он на этом свете целых сорок пять лет.

– Можно приступать?

Это был Гауди. В одной руке он держал молоток, а в другой – длинную железную скобу. На широком кожаном поясе, стягивавшем талию строительного инспектора, висел на крючке большой замок с дужкой и вставленным в скважину ключом.

– Да, – ответил Босх. – Приступайте.

Он отошел в сторону, предоставляя инспектору возможность навесить засовы и запереть кухонную дверь. С первыми ударами молотка зазвонил мобильник, и Босх вспомнил о Кейше Рассел.

На этот раз мобильник лежал не в портфеле, а в кармане его пиджака. Достав телефон, Босх щелкнул крышкой и поднес его к уху:

– Босх слушает.

– Детектив? Это доктор Хинойос.

– Хм... Приветствую вас...

– Что-нибудь не так?

– Я, видите ли, ждал звонка от одного человека... Извините, но мне нельзя сейчас занимать линию. Можно, я перезвоню вам через несколько минут?

Босх посмотрел на часы. Было без пяти шесть.

– Хорошо. Перезвоните, – сказала доктор Хинойос. – Я буду у себя в офисе до половины седьмого. Хочу кое-что вам сообщить, а заодно узнать, что произошло в конференц-зале после моего ухода.

Едва Босх захлопнул крышку, мобильник зазвонил снова. Он даже не успел положить его в карман.

– Босх...

– Босх, у меня совершенно нет времени, поэтому говори коротко и по существу. – Это была Рассел. Судя по всему, она и впрямь торопилась, поскольку даже не посчитала нужным назваться. – Итак, моя статья основывается на информации, что убийцу Харви Паундса ищут внутри управления и детективы уже беседовали в этой связи с тобой на протяжении нескольких часов. Кроме того, они устроили у тебя обыск. По их мнению, ты в этом деле являешься важнейшим подозреваемым.

– Важнейшим подозреваемым? Полицейские детективы, Кейша, такое выражение не употребляют. Отсюда вывод, что эту информацию ты почерпнула у одного из придурков из ОВР. А эти типы не имеют никакого представления, как расследовать убийства. Они не способны выявить преступника, даже если тот явится к ним в отдел и начнет кусать их за задницы.

– Только не надо всех ругать и ходить вокруг да около. Скажи сразу: у тебя есть комментарий к моей завтрашней статье или нет? Если есть, говори. У меня как раз хватит времени, чтобы записать твой комментарий и сдать его в типографию вместе со статьей.

– Никакого комментария для печати не будет.

– А не для печати?

– Не для печати, и только для тебя одной, скажу так: ты, Кейша, собираешься публиковать совершеннейшую ерунду. Твоя статья не содержит ни слова правды. И если ты намереваешься печатать ее именно в этом виде, то завтра тебе придется писать другую, причем с диаметрально противоположным содержанием. Поскольку никакой я не подозреваемый и подозреваемых по этому делу вообще нет. Ну а потом начнешь искать новые темы для своих умствований.

– Это почему же? – с вызовом осведомилась она.

– А потому, что твоя нынешняя писанина поддерживает организованную ОВР грязную провокацию. И когда завтра твою статью прочитают в управлении, веры тебе больше не будет. Копы решат, что ты выступаешь на стороне таких ублюдков, как Брокман. После этого ни один уважающий себя полицейский из тех, что занимаются серьезной работой и являются главными источниками информации для репортеров из отдела уголовной хроники, не захочет иметь с тобой дело. Я, кстати, тоже. Так что тебе придется переключиться на официальные реляции и пресс-релизы. Правда, останется Брокман, который, организуя очередную провокацию, чтобы очернить какого-нибудь честного копа, не преминет к тебе обратиться. Он снимет трубку, наберет твой номер и скажет тебе, что и как писать.

В трубке воцарилось молчание. Босх взглянул на небо и заметил, что оно стало розовым, а солнце клонится к закату. Потом он посмотрел на часы. До сдачи статьи в печать оставалось не более минуты.

– Ты еще здесь, Кейша?

– Босх, ты меня пугаешь...

– А ты не пугайся. В твоем распоряжении еще целая минута, чтобы принять очень важное для всей твоей дальнейшей жизни решение.

– Скажи мне одну вещь. Ты и вправду напал на Паундса две недели назад и выбил его головой стекло?

– Для печати или нет?

– Не важно. Мне нужно получить от тебя ответ. И быстро.

– Если не для печати, то эти данные более или менее соответствуют действительности.

– Такое впечатление, что именно из-за этого ты превратился в подозреваемого. Не понимаю, почему...

– Кейша, меня не было в городе три дня. Я вернулся в Лос-Анджелес только сегодня. Брокман привез меня в управление и разговаривал со мной меньше часа. Мое алиби проверили, после чего меня отпустили. Так что я не подозреваемый. Я разговариваю с тобой, стоя перед своим собственным домом. Слышишь стук молотка? У меня работает плотник. Когда, скажи на милость, «важнейших подозреваемых» отпускали домой на ночь глядя?

– Кто мне подтвердит всю эту историю?

– Сегодня? Никто. Тебе придется выбирать. Слово Брокмана против моего слова. Но завтра ты можешь позвонить заместителю начальника управления Ирвингу и получить подтверждение – если, конечно, он захочет с тобой разговаривать.

– Черт! Босх, я просто не в силах во все это поверить. К тому же, если я сейчас скажу выпускающему редактору, чтобы он срочно подыскивал материал на предназначенное для моей статьи место, он меня с работы уволит. Тогда мне и впрямь придется писать на другие темы и в другом печатном органе.

– Не беспокойся, Кейша. В этом мире каждый день что-нибудь происходит. Так что твой редактор найдет чем заполнить первую страницу. В любом случае твои заслуги не будут забыты. Я расскажу в управлении о твоей принципиальности и профессиональном подходе к делу.

Кейша некоторое время размышляла, как поступить.

– Не могу больше сидеть на телефоне. Надо бежать разыскивать выпускающего. Будь здоров, Босх. Надеюсь, в следующий раз, когда мы с тобой встретимся, я все еще буду работать в «Таймс».

Она отключила телефон прежде, чем он успел с ней попрощаться.

Босх вышел на улицу и направился к своей машине. Гауди уже закончил вколачивать в двери штыри, прилаживать запоры и навешивать замки. Теперь он что-то писал, используя капот своего автомобиля в качестве стола. Босху показалось, что он специально тянул время, чтобы собственными глазами увидеть, как уедет хозяин. Подогнав «мустанг» к дому, Босх стал загружать свои пожитки в машину, не имея ни малейшего представления, куда поедет потом.

Выбросив на время из головы печальные мысли о своей бездомности, Босх задумался, удастся ли Кейше Рассел в последний момент снять статью из номера. Эта статья, запущенная в производство гигантской издательской машиной, заживет своей собственной жизнью, и Кейше – ее создательнице, так сказать, доктору Франкенштейну – не хватит ни авторитета, ни власти, чтобы ее остановить.

Погрузив вещи в машину, Босх по-военному отсалютовал Гауди и поехал вниз с холма. Оказавшись на бульваре Кауэнга, он притормозил, не зная, какую дорогу выбрать, поскольку по-прежнему не имел представления, куда ехать дальше. Справа от него находился Голливуд, слева – район Вэлли. И тут он вспомнил о «Марке Твене». В Голливуде, всего в нескольких кварталах от Вилкокса, где находилось подразделение, располагался старый отель, носивший имя знаменитого писателя. Обстановка там была сравнительно пристойная – куда пристойнее, нежели в окружавших его сомнительных заведениях. Босх знал об этом, поскольку в свое время устраивал на проживание в этом отеле свидетелей. Он знал также, что там есть два двухкомнатных номера с ванной. Решив остановиться в одном из этих номеров, он повернул направо. Мобильник зачирикал в тот самый момент, когда он принял решение. Звонила Кейша Рассел.

– Ты передо мной в большом долгу, Босх. Я убила ее.

Он почувствовал облегчение и раздражение одновременно. Все-таки у Кейши было типично репортерское мышление.

– О чем это ты? – огрызнулся он. – Это ты передо мной в долгу – за то, что я спас твою задницу.

– Ну, мы еще посмотрим, кто кого спас и кто кому должен. Я по-прежнему собираюсь завтра навести справки об этой истории. Если все окажется так, как ты сказал, я пожалуюсь на Брокмана заместителю начальника управления Ирвингу. Я его, гада, заложу...

– Ты только что это сделала.

Кейша поняла, что, упомянув о Брокмане, раскрыла свой источник информации, и принужденно рассмеялась.

– И что же тебе сказал твой выпускающий редактор?

– Он считает меня идиоткой. Но я сказала ему, что в мире много других новостей.

– Это ты верно заметила.

– Так что я решила пока сохранить статью в компьютере. Объясни же мне наконец, Босх, что происходит? Кстати, что с фотокопиями статей, которые я для тебя сделала?

– Продолжаю их изучать. А посему разговаривать на эту тему пока не готов.

– Опять отмалчиваешься? Сама не знаю, Босх, почему я тебе помогаю? Тем не менее вот тебе информация к размышлению. Помнишь, ты спрашивал о Монти Киме – парне, написавшем первую статью, которую я тебе передала?

– Как же, Монти Ким. Помню.

– Я навела о нем справки, и один из наших старых авторов сказал, что он еще жив. Так уж вышло, что Монти ушел из «Таймс» и какое-то время работал на офис окружного прокурора. Не знаю, чем он теперь занимается, но у меня есть номер его телефона и адрес. Он живет в районе Вэлли.

– Ты сообщишь мне эти данные?

– Разумеется. Тем более что они есть в телефонной книге.

– Вот черт! А я об этом как-то не подумал.

– Ты, Босх, возможно, хороший детектив, но репортер из тебя никакой.

Она дала ему телефон и адрес, пообещала звонить и повесила трубку. Босх отключил мобильник и, направив машину в сторону Голливуда, обдумал полученную от Кейши информацию. Удивительное дело, оказывается, Монти Ким работал на окружного прокурора. И Босх, кажется, догадывается, на какого именно прокурора работал Монти.

* * *

Мужчина, сидевший за конторкой в отеле «Марк Твен», похоже, Босха не узнал, хотя тот готов был поклясться, что именно с этим человеком имел дело, когда снимал здесь комнаты для свидетелей. Менеджер был высокий, тощий, сутулый и казался бесконечно утомленным тяжкими заботами. Глядя на него, можно было подумать, будто он бессменно сидит за своей конторкой со времен президента Эйзенхауэра.

– Вы меня помните? Я из того казенного учреждения, что находится в конце улицы.

– Да, я вас помню. Но виду не подал, поскольку не знаю, под прикрытием вы работаете или нет.

– Нет, я не под прикрытием. Пришел узнать, свободны ли большие номера? Меня интересует тот, что с телефоном.

– Хотите снять?

– Потому и спрашиваю.

– Кого собираетесь поселить? Надеюсь, не фигурантов по делу о групповом изнасиловании, как в прошлый раз? Они...

– Никаких насильников. Только я. Я сам хочу снять у вас комнату.

– Так это вам, значит, нужен номер?

– Совершенно верно. Обещаю, что рисовать или писать на стенах не буду. Итак, во сколько мне обойдется этот номер?

Менеджера, казалось, обескуражил тот факт, что в его отеле решил остановиться Босх собственной персоной. Оправившись от смущения, он сообщил, что клиенту предоставляется право выбора: тридцать долларов в день, двести в неделю или пятьсот в месяц. Но деньги вперед.

Босх заплатил за неделю кредитной карточкой и с некоторым волнением наблюдал за тем, как клерк проверял ее на платежеспособность.

– Сколько стоит место на парковочной площадке перед домом?

– Место на парковке в аренду не сдается.

– Я хотел бы поставить перед домом свой «мустанг». Боюсь, местная публика может его вскрыть или снять колеса...

Босх выудил из кармана бумажку в пятьдесят долларов и переправил по поверхности конторки менеджеру.

– Вы уж проследите за ним, ладно?

– Сделаем...

– Вы ведь менеджер этого заведения, не так ли?

– И владелец. Вот уже двадцать семь лет.

– Извините...

Босх вышел из отеля, чтобы забрать из машины вещи. Ему пришлось трижды спускаться по лестнице, чтобы перетащить свое имущество в номер 214. Вход в него находился в дальнем конце коридора. В номере было два окна, выходивших в темную аллею и на задний двор одноэтажного здания, где располагались два бара и магазин по продаже фильмов для взрослых, но Босх с самого начала знал, что селится не в пансионе для благородных девиц. Это было не то место, где в шкафу на плечиках висит фирменный ворсистый халат, а на столике у кровати лежит коробочка с мятными драже. Отель находился всего в паре кварталов от опасных притонов, где деньги за вход совали в щель в пуленепробиваемом стекле.

В первой комнате стояли бюро и кровать с прожженным в двух местах покрывалом, что, по местным стандартам, считалось вполне допустимым. На стальных кронштейнах, намертво вмурованных в стену, висел телевизор. Во второй комнате помещались старенький, с потертой зеленой обивкой диванчик, небольшой стол, рассчитанный на двоих, и кухонное оборудование, состоявшее из маленького холодильника, привинченной к стене микроволновой печи и электроплитки с двумя конфорками. Вход в ванную, облицованную пожелтевшим от времени кафелем, находился в тесном коридорчике, соединявшем жилые помещения.

Хотя Босх очень надеялся, что долго жить в этом номере не придется, он тем не менее приложил максимум стараний, чтобы превратить это убогое обиталище в некоторое подобие дома.

Одежду он повесил в шкаф, зубную щетку и принадлежности для бритья отнес в ванную комнату и, хотя номера его гостиничного телефона никто не знал, подсоединил автоответчик. Он решил утром позвонить в телефонную компанию и переадресовать предназначенные ему звонки на номер отеля.

Потом он водрузил на бюро стереосистему и поставил колонки на пол по обеим сторонам от нее. Просмотрев содержимое коробки с аудиокассетами и дисками, он выбрал популярную в свое время вещицу Тома Уэйтса под названием «Валентинов блюз». Он давно не слышал эту запись и решил освежить воспоминания.

Вставив компактный диск в гнездо стереосистемы, Босх уселся на кровать и немного послушал музыку. Потом подумал, что неплохо было бы позвонить Джаз. Но о чем с ней говорить и какие задать вопросы? Так что лучше со звонком повременить. Закурив сигарету, он подошел к окну и выглянул на улицу. В темной аллее было пусто. Над крышами квартала возвышалась башня атлетического клуба – красивое здание, недавно построенное в Голливуде.

Задернув старомодные, слегка отдававшие плесенью шторы, он повернулся к окну спиной и окинул взглядом свое новое жилище. Затем сорвал с постели покрывало, одеяло и простыни и застелил ее заново, использовав захваченное из дома собственное белье и одеяло. Это, в сущности, ничего не меняло в его нынешнем бытии, но по крайней мере слегка ослабляло вновь нахлынувшее чувство бездомности и одиночества. Кроме того, позволило ему забыть на время о смерти Харви Паундса и притвориться, что он знает, как и зачем жить дальше.

Босх присел на перестеленную постель и откинулся на лежавшие в изголовье подушки. Прикурив вторую сигарету, он с минуту рассматривал ожоги у себя на пальцах. Красные пятна исчезли, а на их месте появилась тонкая розовая кожица. Раны зажили. Оставалось надеяться, что так же быстро и хорошо заживут раны у него в сердце. Но он в этом сомневался. Знал, что повинен в смерти Паундса и будет за это расплачиваться. Не знал только, как и когда.

Он рассеянно протянул руку и переставил телефон с прикроватного столика себе на грудь. Аппарат был старый, с вращающимся диском. Босх поднял трубку и задумался. Кому позвонить? Что сказать?.. Надо было срочно что-то выяснить.

* * *

Монти Ким жил на Уиллис-авеню в Шерман-Оукс, посреди пустынного, словно призрачного, квартала неосвещенных домов, предназначенных к сносу и оклеенных желтой предупредительной лентой. Бело-серый многоквартирный дом Монти Кима был выстроен в курортном стиле. Он стоял между двумя пустующими зданиями. По крайней мере в муниципалитете считалось, что они пустуют. Когда Босх подъехал поближе, он заметил тусклый свет в одном из окон. «Незаконные поселенцы», – подумал Босх. Эти люди тоже жили в вечной тревоге, опасаясь визита строительного инспектора.

Дом, где обитал Монти Ким, выглядел так, словно землетрясение обошло его стороной или его полностью отремонтировали. Последнее, однако, представлялось Босху сомнительным. Факт сохранности здания свидетельствовал скорее о слепоте и непредсказуемости грозных сил природы или мастерстве архитектора. Как бы то ни было, дом в курортном стиле выдержал землетрясение и устоял, в то время как все окружавшие его постройки потрескались и деформировались.

Впрочем, это было вполне заурядное здание прямоугольной формы с выходившими на общую террасу квартирами. Чтобы пройти по террасе к нужной двери, следовало сначала преодолеть электронные железные ворота, открывавшиеся из квартир. Копы называли заграждения такого рода «успокаивающими», поскольку они создавали у жильцов столь желанную иллюзию безопасности, хотя от налетов и ограблений практически не защищали. Они преграждали путь законопослушным посетителям, а налетчики и воры просто через них перелезали. И тем не менее «успокаивающие» ворота пользовались в городе большой популярностью.

Босх сказал по интеркому всего два слова: «Откройте, полиция», – после чего ворота с жужжанием распахнулись и он прошел на террасу. Приготовив бумажник с полицейским значком и идентификационной карточкой, Босх направился к квартире № 8. Как только Монти Ким открыл дверь, Босх быстро сунул ему под нос свое удостоверение, прикрывая пальцем слово «лейтенант» на значке. В следующее мгновение удостоверение уже лежало у него в кармане.

– Извините, я не успел прочитать ваше имя, – сказал Ким, загораживая ему проход.

– Иероним Босх. Но люди обычно зовут меня Гарри.

– Вас назвали в честь художника!

– Иногда я чувствую себя таким старым, что мне кажется, будто это его назвали в мою честь. И сегодня как раз такой вечер. Могу я войти? Я не отниму у вас много времени...

Ким, сохраняя на лице озадаченное выражение, провел его в гостиную. Это была небольшая чистая комната с диваном, несколькими стульями, телевизором и газовым камином. Ким присел на стул и жестом предложил Босху занять место на диване. Босх заметил белого пуделя, спавшего на ковре рядом со стулом хозяина. Несмотря на годы и чрезмерный для его роста вес, Монти Ким выглядел неплохо. Он обладал полным свежим лицом и даже пытался молодиться – остатки волос, окружавшие лысину, были выкрашены в каштановый цвет. На носу у него красовались очки, а пухлый торс облегал красный свитер-кардиган, из горловины которого выглядывал воротничок белой рубашки. На первый взгляд Киму было не более шестидесяти. Босх, признаться, ожидал увидеть куда более пожилого человека.

– Полагаю, я могу спросить, какую цель преследует ваш визит? – осведомился Ким.

– Полагаю, я смогу удовлетворить ваше законное любопытство, – произнес Босх. – Проблема в том, что я не знаю, с чего начать. Скажем так: я расследую парочку убийств и считаю, что вы можете оказать мне в этом содействие. Остается выяснить, согласитесь ли вы в этой связи ответить на несколько вопросов, касающихся прошлых времен? Если вы мне на них ответите, я объясню, зачем мне это нужно.

– Несколько необычное вступление, но...

Ким поднял пухлые руки и помахал ими, словно отметая любую возможную проблему. Потом поудобнее устроился на стуле, бросил взгляд на свою собаку и прикрыл глаза, словно это помогало ему лучше осмыслить вопрос и правильно на него ответить. Босх заметил, что у него на голове – в том месте, которое когда-то прикрывали выпавшие ныне волосы, – выступила испарина.

– Если не ошибаюсь, вы работали репортером в «Таймс». Как долго вы там работали?

– Всего несколько лет, вплоть до начала шестидесятых. Но как вы об этом узнали?

– Мистер Ким, давайте договоримся, что первым вопросы буду задавать я. Итак, на какие темы вы писали?

– Я был начинающим репортером в отделе уголовной хроники. Нас называли «щенками» – потому что мы постоянно носились по городу и совали носы в каждую заварушку.

– А что вы делаете теперь?

– В настоящее время я занимаюсь социологией, проблемами общественных отношений, и работаю дома. У меня здесь оборудован офис. Был, правда, офис в «Резеде», но это здание приговорили к сносу – там сквозь щели в стене можно увидеть небо.

Этот человек, как и большинство жителей Лос-Анджелеса, пострадал от землетрясения, и ему не требовалось об этом упоминать. Все было и так понятно.

– В свое время я занимал небольшие посты, – продолжал рассказывать Ким. – К примеру, был общественным представителем автозавода «Дженерал моторс» в Ван-Нейсе. Но потом его закрыли, и я перешел на вольные хлеба.

– Почему вы ушли из «Таймс» в начале шестидесятых?

– Я получил... А почему, собственно, вы спрашиваете? Меня что, в чем-нибудь подозревают?

– Ни в коем случае. Я просто пытаюсь прояснить кое-какие вопросы, относящиеся к тому периоду. Вы уж меня извините, но я продолжу. Кажется, вы начали рассказывать, почему ушли из «Таймс»...

– Ага... Ну так вот, я нашел себе новую работу. Мне предложили место представителя по связям с общественностью в офисе окружного прокурора Арно Конклина. Я, естественно, согласился. Там больше платили, не заставляли носиться по городу, высунув язык, и сулили блестящее будущее.

– А что вы подразумеваете под блестящим будущим?

– Честно говоря, на этот счет я ошибся. Взявшись за работу, я предполагал, что вместе с Арно достигну небывалых высот. Он был хороший человек. Вот я и подумал: буду держаться Конклина и со временем, когда его планы осуществятся и он займет пост губернатора или станет заседать в сенате в Вашингтоне, я как его пресс-атташе и общественный представитель буду вращаться в высших политических кругах. Но дело, к сожалению, не выгорело. В результате я завершил свою карьеру общественного деятеля в офисе жилого комплекса «Резеда», где из щелей в стене сильно дуло. Честно говоря, не понимаю, в какой связи все это может интересовать полицию...

– Но что случилось с Конклином? Почему его планы не осуществились?

– Я не эксперт и не аналитик и точно вам этого сказать не могу. Знаю только, что в шестьдесят восьмом году он планировал баллотироваться на пост генерального прокурора и эта должность, по общему мнению, была почти что у него в кармане. А потом он вдруг... хм... забросил это дело. Он вообще ушел из политики и вернулся к юридической практике. Но стал не юридическим представителем какой-нибудь крупной корпорации, как это обычно бывает, когда политик уходит в отставку. Он создал маленькую юридическую фирму под себя одного. Помнится, я им восхищался. Насколько я знаю, шестьдесят процентов дел или даже больше он вел бесплатно. Другими словами, основную часть времени он работал, что называется, на общественных началах.

– Как если бы его приговорили к общественным работам или что-то в этом роде?

– Представления не имею. Тут уж мы вторгаемся в область догадок...

– Так почему все-таки он все бросил?

– Я уже говорил вам, что не знаю.

– Разве вы не состояли в его ближнем круге?

– Нет. У него не было никакого круга. Рядом с ним находился всего один человек.

– Гордон Миттель.

– Совершенно верно. Если хотите узнать, почему Конклин отказался баллотироваться, спросите у Гордона. – Только тут Ким сообразил, что Босх упомянул имя Гордона Миттеля. – Уж не из-за него ли вы ко мне пожаловали?

– Погодите минутку. Я еще не обо всем вас расспросил. Почему, по-вашему, Конклин отказался баллотироваться? У вас наверняка есть по этому поводу какие-то мысли.

– Он не внес свое имя в список кандидатов, поэтому никаких официальных заявлений об отказе участвовать в выборах ему делать не пришлось. Он просто отошел в сторону, и все. Но слухи по этому поводу ходили разные.

– Какие?

– Ну, о нем много чего говорили. Например, что он гей. Что у него проблемы с финансами. Некоторые утверждали, что гангстеры обещали его убить в случае победы. Вот, пожалуй, и все. Но никто это всерьез не принимал. Считали обычной болтовней политиканов.

– Он ведь не был женат, не так ли?

– Насколько я знаю, не был. Но ничто не говорило о том, будто он гей.

Босх отметил, что лысина Кима целиком покрылась крохотными капельками пота. В комнате было тепло, но кардигана он не снял. Босх быстро сменил тему.

– Ну а теперь расскажите мне о смерти Джонни Фокса.

Прикрытые стеклами очков глаза Кима странно блеснули. И хотя в следующее мгновение они обрели прежнее выражение, Босху этого было вполне достаточно.

– Кто это – Джонни Фокс?

– Бросьте, Монти, это всё старые дела... Никого не волнует, что вы тогда сделали. Я просто хочу знать подоплеку этого трагического происшествия. Именно за этим я к вам и приехал.

– Вы говорите о том времени, когда я был репортером? Я тогда написал много статей. Это было тридцать пять лет назад, и я не могу всего упомнить.

– Ну, Джонни Фокса вы наверняка помните. Он был вашим пропуском в блестящее будущее. В то самое, которого вы так и не обрели.

– А ведь вы никакой не коп. Что в таком случае вы здесь делаете? Вас Гордон послал, да? Значит, через столько лет он думает, что я...

Ким замолчал.

– Я коп, Монти. И вам просто повезло, что я добрался до вас раньше Гордона. Похоже, кто-то решил, что чего-то тогда недоглядел, не доделал свою работу. Так что можете считать, что призраки прошлого возвращаются. Вы читали сегодня в газете о полицейском, которого нашли в багажнике его машины в Гриффит-парке?

– Я смотрел репортаж в теленовостях. Кажется, он был лейтенантом...

– Точно так. И заметьте, он был моим лейтенантом. Однажды он просматривал старые дела. В одном из них фигурировал Джонни Фокс. Стоило ему только поглубже копнуть это дело, как его обнаружили в багажнике собственной машины. Теперь, надеюсь, вы понимаете, почему я слегка взбудоражен и стремлюсь побольше узнать о Джонни Фоксе? А статью о нем, между прочим, написали вы. Причем такую, что он предстал в ней чуть ли не ангелом. И после этого я вдруг узнаю, что вы оказались в команде Конклина. Как я уже сказал, ваши старые грешки никого не волнуют. Мне просто нужно знать подоплеку этого дела.

– Скажите, я в опасности?

Босх небрежно пожал плечами – дескать, кто сейчас в безопасности?

– Если вы окажетесь в опасности, мы сможем вас защитить. Но для этого вы должны нам помочь. Знаете, наверное, как относятся полицейские к людям, которые отказываются с ними сотрудничать? В упор их не видят...

– О Господи! Я подозревал, что это дело... А какие еще старые дела просматривал ваш лейтенант?

– Дело одной из девушек Джонни, которая была убита за год до него. Ее звали Марджери Лоув...

Ким сокрушенно покачал головой: судя по всему, он не помнил этого имени. Затем он несколько раз с силой провел рукой по лысине, словно сгоняя с нее капельки пота в загончики из волос на затылке и за ушами. Глядя на это, Босх подумал, что толстяк созрел для серьезного разговора.

– Ну, так что же насчет Джонни Фокса? – спросил Босх. – Предупреждаю, я не могу валандаться с вами всю ночь.

– Послушайте, я почти ничего не знаю... Я просто сделал любезность...

– Расскажите мне об этом.

Монти Ким сосредоточенно молчал, собираясь с мыслями.

– Вы знаете, кто такой Джек Руби? – наконец заговорил он.

– Тот, что из Далласа?

– Ну да. Который убил Освальда. Ну так вот, Джонни Фокс был своего рода Джеком Руби из Лос-Анджелеса. Вы понимаете? Та же эпоха, тот же склад характера... Фокс наживался на торговле женщинами, играл в азартные игры, знал, кого из копов можно подкупить, и подкупал их, когда это ему было нужно. Это позволяло ему оставаться на свободе, хотя тюрьма давно уже по нему плакала. Короче говоря, он был классическим представителем голливудского дна. Когда я прочитал запись о его смерти в книге происшествий полицейского подразделения «Голливуд», то и вовсе не собирался о нем писать. Это был настоящий человеческий мусор; а о таких типах репортеры из «Таймс» не пишут. Но потом от своего источника в полицейском управлении я узнал, что он находился на жалованье у Конклина.

– Из этого могла бы выйти неплохая статья.

– То-то и оно. Ну, я позвонил Миттелю, руководителю избирательной кампании Конклина, сообщил ему о том, что узнал, и стал дожидаться его реакции. Не знаю, насколько вы себе представляете тогдашнюю жизнь в Лос-Анджелесе, но у Конклина в те годы был прямо-таки безупречный имидж. И вот выясняется, что у парня, с пеной у рта обличавшего все пороки и язвы этого города, состоял на жалованье один из самых развратных и порочных типов Голливуда. Из этого и в самом деле могла получиться грандиозная статья. Хотя криминальное прошлое Фокса официально зафиксировано не было, компрометирующая информация на него хранилась в оперативных сводках, созданных на основании рапортов агентов, а я имел к ним доступ. Так что эта история могла основательно навредить Конклину, и Миттель знал об этом.

Подойдя к самому интересному, Ким вдруг замолчал, не решаясь озвучить эту информацию.

– Точно, Миттель об этом знал, – подтвердил Босх. – И предложил вам сделку. Он пообещал сделать вас пресс-секретарем Конклина, если вы подчистите эту историю. Ну, так все было?

– Не совсем...

– А как? В чем была суть сделки?

– Насколько я знаю, все сроки давности по такого рода проступкам уже прошли...

– Не беспокойтесь об этом. Скажите, что было дальше. Это будем знать только вы да я. Ну, еще, быть может, ваша собака.

Ким глубоко вздохнул и продолжил свой рассказ:

– Кампания была в разгаре. У Конклина был свой общественный представитель. Миттель предложил мне место его заместителя. Я должен был работать вне офиса окружного прокурора в суде Ван-Нейса и контролировать сотрудников и прессу в районе Вэлли.

– В том случае, если Конклин победит, не так ли?

– Совершенно верно. Но это разумелось как бы само собой. Если бы, конечно, не выплыла история с Фоксом. Но я не согласился на предложение Миттеля. Сказал, что хочу быть главным представителем Конклина, иначе сделка не состоится. Позже Миттель связался со мной и сообщил, что принимает мои условия.

– После того, как переговорил с Конклином.

– Скорее всего. Как бы то ни было, я написал статью, но подробности о криминальном прошлом Фокса из нее выбросил.

– Я читал вашу статью.

– Это все, что я сделал и в результате чего получил работу. Больше об этом случае никогда не упоминалось.

Босх задумчиво смотрел на Кима. Это был слабый, жалкий человек. Он и не догадывался, что работа репортера требует почти такой же силы духа и непреклонности, как и работа копа. Ведь всякий уважающий себя репортер тоже в душе дает присягу говорить правду, и ничего, кроме правды. Ким, похоже, такой присяги не давал, а если и давал, то с легкостью нарушил. Босх не мог даже представить, чтобы Кейша Рассел при аналогичных обстоятельствах согласилась на подобную сделку. Скрыв презрение, Босх продолжил:

– Вернемся к тому времени. Это очень важно. Когда вы впервые сообщили Миттелю о криминальном прошлом Фокса, у вас не сложилось впечатления, что он уже знает об этом?

– Да, он об этом знал. То ли ему копы сообщили, то ли он с самого начала был в курсе. Но он знал и что Фокс умер, и что этот тип собой представлял. Мне показалось, он удивился, что я тоже об этом знаю, и сразу же постарался со мной договориться и замять это дело... Я тогда впервые в жизни пошел на подобную сделку, а теперь вот думаю, что лучше бы этого не делал.

Ким посмотрел на собаку, а потом с отсутствующим видом перевел взгляд на бежевый ковер, где она лежала. Босх подумал, что для Кима этот ковер своего рода экран, на котором отражаются эпизоды из его прошлой жизни, резко отклонившейся от своего первоначального направления после сделки с Миттелем.

– В вашей статье не упоминаются имена копов, – сказал Босх. – Вы, случайно, не помните оперативников, которые расследовали дело Фокса?

– Смутно. Это было так давно. Кажется, это дело вели два детектива из отдела убийств подразделения «Голливуд». Если мне не изменяет память, они специализировались на дорожных инцидентах со смертельным исходом. Сейчас этим занимается целое подразделение.

– Может, одного из них звали Клод Эно?

– Эно? Да, я его помню. Вполне возможно, он и участвовал в расследовании этого дела... Есть, вспомнил! Это дело точно вел Клод Эно. Причем один. Его напарника то ли перевели куда-то, то ли он вышел на пенсию, то ли еще что-то. Короче, Эно работал в одиночестве. Он как раз ждал, когда ему дадут нового напарника. Потому-то ему и поручили дело о наезде. В те годы считалось, что такие дела расследовать легче прочих.

– Вы так хорошо помните это дело... Почему, интересно знать?

Ким поджал губы и с минуту размышлял над ответом.

– Полагаю... Как я уже сказал, лучше бы я на эту сделку не соглашался. Должно быть, все эти годы я часто вспоминал об этом на подсознательном уровне. Вот и запомнил.

Босх кивнул. Больше вопросов у него не было, и, не откладывая дела в долгий ящик, он уже начал сравнивать и увязывать имевшуюся в его распоряжении информацию со сведениями, полученными от Кима. Эно расследовал оба дела – Марджери Лоув и Фокса, после чего ушел на пенсию, предварительно создав вместе с Конклином и Миттелем дутую корпорацию, переводившую на его счет в Лас-Вегасе тысячу долларов в месяц на протяжении двадцати пяти лет. По сравнению с Эно Ким за сделку с Конклином и Миттелем получил куда меньше. Босх уже собирался попрощаться, как вдруг ему в голову пришла мысль, показавшаяся любопытной.

– Вы утверждаете, что Миттель никогда не напоминал вам о сделке, связанной с Фоксом?

– Совершенно верно.

– А Конклин?

– Конклин тоже ни словом об этом не обмолвился.

– Какие взаимоотношения сложились у вас с Конклином? У вас не было ощущения, что он относится к вам как к мошеннику или вымогателю?

– Нет. Потому что я не был мошенником, – возмутился Ким, но негодование, прозвучавшее в его голосе, показалось Босху искусственным. – Я выполнял для него определенную работу, и делал свое дело неплохо. Он всегда хорошо ко мне относился.

– В вашей статье о смерти Фокса вы упоминали его имя. И если мне не изменяет память, Конклин утверждал, что никогда не встречался с Фоксом.

– Да, но это была ложь. Я специально так написал.

Босх удивился:

– Что значит «специально»? Вы намеренно включили в текст статьи это ложное утверждение?

– Совершенно верно. На тот случай, если бы этим господам вдруг захотелось пересмотреть условия сделки. Я написал, что Конклин не знал Фокса, хотя имел доказательства обратного. И Конклин с Миттелем это понимали. Так что, если бы после выборов они решили лишить меня обещанного места, я мог вновь привлечь внимание общественности к этой истории. То есть заявить о том, что Конклин, хотя и утверждал обратное, все-таки знал Фокса лично. Потом я мог бы добавить, что он, привлекая Фокса к работе в своем избирательном штабе, знал и о его криминальном прошлом. Это, конечно, не нанесло бы ему особого вреда, поскольку к тому времени он уже был бы избран окружным прокурором, но могло основательно повредить имиджу. Это была своего рода страховка с моей стороны. Понимаете?

Босх согласно кивнул.

– Какие у вас имелись доказательства, что Конклин лично знал Фокса?

– У меня были фотографии.

– Какие фотографии?

– Один фотограф-любитель сделал их для газеты «Таймс» на балу в честь Дня святого Патрика за два года до выборов окружного прокурора. Их было две. На них Конклин и Фокс, сидящие за одним столом. Это были пробные снимки, но я...

– Что значит «пробные»?

– Это значит, что они никогда не были опубликованы, потому что были сделаны непрофессионалом. Но я имел обыкновение просматривать такие снимки, поступавшие в фотолабораторию «Таймс» от любителей и общественных организаций, чтобы иметь представление о расстановке сил в городе и знать, с кем общаются городские шишки вне своих кабинетов. Однажды я обратил внимание на пробные снимки, где был запечатлен Конклин в компании с человеком, лицо которого показалось мне знакомым. Я только не мог вспомнить, откуда его знаю. Должно быть, по той причине, что никак не ожидал встретить Фокса в таком месте и в подобной компании. Это была совершенно чуждая ему сфера. Потом, когда Фокс был убит, и мне сказали, что он работал на Конклина, я вспомнил об этих фотографиях, отправился в фотолабораторию и изъял их из пачки старых пробных снимков.

– Они, значит, сидели за одним столом и наблюдали за танцами?

– На этих фотографиях? Да, именно этот момент фотограф и запечатлел. Кроме того, они улыбались, и сторонний наблюдатель с полной уверенностью мог бы утверждать, что эти люди знают друг друга. Но они не позировали специально для фотографа, и снимки, похоже, были сделаны без их ведома. Возможно, их не стали публиковать еще и по этой причине. В любом случае качество снимков было далеко не идеальное, и для раздела светских новостей они не подходили.

– Рядом с ними был кто-нибудь еще?

– Насколько я помню, две женщины.

– Покажите мне эти фотографии.

– Их у меня нет. Я их выбросил, когда понял, что они больше не представляют для меня никакой ценности.

– Только не пытайтесь меня обдурить, Ким! Эти фотографии всегда представляли для вас большую ценность, и вы отлично об этом осведомлены. Возможно, вы еще живы только потому, что они у вас есть. Идите и принесите их. В противном случае я отвезу вас в участок, где ваши показания будут официально зафиксированы, после чего, получив ордер на обыск, вернусь сюда и перетряхну вашу квартиру снизу доверху.

– О Господи! Ну хорошо... Подождите. Я принесу вам одну из этих фотографий.

Ким встал со стула и поднялся по винтовой лестнице на второй ярус своего жилища. Босх проследил за ним взглядом, а потом посмотрел на собаку, которая была облачена почти в такой же свитер, что и ее хозяин. С верхнего яруса донесся звук открываемой двери встроенного шкафа, потом приглушенный расстоянием хлопок. Босх решил, что Ким, пытаясь достать с верхней полки коробку, уронил ее на пол. Через несколько секунд послышались тяжелые шаги хозяина дома, спускавшегося по лестнице. Вернувшись в гостиную, Ким подошел к дивану, на котором сидел Босх, и протянул ему черно-белую фотографию восемь на десять, пожелтевшую по краям от времени.

– Второй снимок хранится в депозитной ячейке моего банка, – сказал он. – Там оба эти господина видны лучше. Нет никаких сомнений, что рядом с Конклином находится Фокс.

Босх молча всматривался в снимок. Это была моментальная фотография, сделанная со вспышкой. Лица сидевших за столом людей заливал ослепительно яркий свет, от чего они казались белыми как снег. Человек напротив Конклина, по утверждению Кима, был Фоксом. На скатерти перед ними стояло с полдюжины пустых стаканчиков для виски, рассчитанных на одну порцию. Конклин улыбался, жмурясь от яркого света. Фокс, слегка повернув голову, смотрел в сторону от камеры. Черты его лица были смазаны. Босх подумал, что узнать его на этой фотографии мог только хороший знакомый. Похоже, ни Фокс, ни Конклин не подозревали о нацеленном на них объективе. Вполне возможно, в тот вечер фотовспышки полыхали непрестанно.

Но с куда большим вниманием, нежели мужчин, Босх рассматривал запечатленных на фотографии женщин. Рядом с Фоксом стояла дама в темном облегающем платье, с собранными на затылке кудрями. Наклонившись, она шептала ему на ухо. Это была Мередит Роман. Напротив них, по левую руку от Конклина сидела Марджери Лоув. Босх подумал, что в этом ракурсе постороннему человеку узнать ее было крайне затруднительно. Конклин курил. Его поднятая рука с зажженной сигаретой наполовину загораживала лицо матери. Казалось, она подглядывает за объективом камеры из-под его локтя.

Босх перевернул фотографию и посмотрел на ее обратную сторону. Там стоял фирменный штамп газеты «Таймс» и было написано: «Фото Бориса Луговера». Фотография датировалась мартом 1961 года. Иначе говоря, снимок был сделан за семь месяцев до смерти Марджери Лоув.

– Вы когда-нибудь показывали этот снимок Конклину или Миттелю? – спросил Босх.

– Да, показывал. Миттелю. Когда торговался с ним из-за места главного представителя. Я даже презентовал ему копию. Он сразу понял, что этот снимок свидетельствует о знакомстве его кандидата с Фоксом.

Миттель, кроме того, понял, что этот снимок свидетельствует и о знакомстве Конклина с жертвой убийства. Но Ким об этом не знал. Он не знал многого из известного Босху. С другой стороны, этот снимок помог Киму получить место, которого он добивался. «Удивительно, однако, что он до сих пор жив», – подумал Босх, но сказал другое:

– А Миттель знал, что вы преподнесли ему копию?

– Естественно. Я дал ему это понять. Уж не настолько я глуп, чтобы забыть об этом.

– Конклин когда-нибудь с вами об этом говорил?

– Со мной – нет. Но я не сомневаюсь, что Миттель сказал ему о фотографии. Он ведь говорил с ним о месте, которое я затребовал за свои услуги. Миттель был просто обязан обсудить этот вопрос со своим боссом.

– Пожалуй, я оставлю этот снимок у себя. – Босх помахал фотографией перед носом у Кима.

– Что ж, у меня есть второй.

– Вы поддерживали какие-либо контакты с Конклином в последние годы?

– Нет. Я не общался с ним уже, наверное, лет двадцать.

– Я хочу, чтобы вы позвонили ему и...

– Не имею ни малейшего представления, где он сейчас находится...

– Зато я имею об этом представление. И я хочу, чтобы вы ему позвонили и договорились о встрече на сегодняшний вечер. Скажете, что речь пойдет о Марджери Лоув и Джонни Фоксе. Заодно предупредите, чтобы он никому об этом не говорил.

– Я не могу этого сделать.

– Очень даже можете. Где у вас телефон? Я вам помогу...

– Я хочу сказать, что никуда сегодня вечером не поеду. Вы не можете меня заставить...

– А кто вам сказал, что вы куда-нибудь поедете, Монти? Вместо вас к Конклину поеду я. Итак, где у вас телефон?..

* * *

Босх подъехал к Центру здоровья на Ла-Брю, припарковал машину на парковочной площадке для посетителей и вылез из своего «мустанга». Дом для престарелых казался темным и нежилым. Только в нескольких окнах верхнего этажа за шторами горел свет. Босх взглянул на часы – было только девять пятьдесят – и направился к стеклянным дверям холла.

Шагая к дому, Босх чувствовал, как сильно бьется сердце. В глубине души, закончив чтение папки с делом тридцатилетней давности, он всегда знал, что когда-нибудь войдет в это здание. И сейчас увидит человека, который, как он считал, убил его мать, а потом использовал свое влияние и связи, чтобы ускользнуть от правосудия. Для Босха Конклин являлся символом всего того, чего сам он никогда не имел – власти, денег, положения в обществе. Хотя люди, с которыми он встречался, расследуя это дело, говорили о Конклине только хорошее, Босх знал, что в душе этого «хорошего человека» кроется некая мрачная тайна. С каждым шагом по направлению к дому для престарелых в нем все сильнее разгоралась злоба.

За стеклянными дверями холла сидел за столом облаченный в униформу охранник и разгадывал кроссворд, вырванный из воскресного журнала «Санди таймс мэгэзин». Возможно, он с воскресенья его и разгадывал. Заметив Босха, охранник посмотрел на него так, словно ожидал его визита.

– Я Монти Ким, – представился Босх. – Меня ждет один из ваших жильцов. Его зовут Арно Конклин.

– Знаю. Он уже звонил мне на пост. – Охранник посмотрел в лежавшую перед ним книгу посещений, пододвинул ее к Босху и, вручив ему авторучку, произнес: – Давненько к нему никто не захаживал. Распишитесь здесь, пожалуйста. Он наверху – в девятьсот седьмом.

Босх расписался и положил ручку на стол.

– Поздновато вы, однако, – сказал охранник. – У нас посещения обычно до девяти.

– И что из этого? Вы намекаете на то, чтобы я удалился? Отлично. – Босх поднял с пола и продемонстрировал охраннику свой портфель. – В таком случае завтра мистеру Конклину придется самому добираться на своем инвалидном кресле до моего офиса, чтобы забрать эти бумаги. Я, между прочим, специально сюда приехал, чтобы их завезти. Но если вы меня не пропустите, я как-нибудь переживу. А вот мистеру Конклину это наверняка не понравится.

– Ох! Ох! Как вы, однако, раскипятились, приятель! Я просто заметил, что вы поздновато приехали, но вы не дали мне закончить. Я вовсе не собирался вас задерживать. Никаких проблем. Проходите. Мистер Конклин очень просил вас пропустить, а у нас, слава Богу, не тюрьма. Я хотел лишь сказать, что все прочие посетители уже ушли. Нашим подопечным, знаете ли, пора спать. Поэтому старайтесь вести себя потише. Не повышайте голос.

– Так вы говорите, девятьсот седьмой?

– Совершенно верно. Я позвоню мистеру Конклину и скажу, что вы поднимаетесь.

– Благодарю.

Босх прошел мимо охранника к лифтам. В следующую секунду и охранник, и диалог с ним были забыты. Теперь мысли Босха занимали только одно дело, только один человек.

Лифт двигался с такой же скоростью, что и обитатели этого дома. Когда кабинка наконец остановилась на девятом этаже, Босх, покинув ее, прошел мимо пустующего медицинского поста. По-видимому, дежурившая там сестра отправилась проведать кого-то из своих подопечных. Сначала Босх двинулся через холл в неверном направлении, но потом вернулся и свернул в нужный ему коридор. Линолеум на полу и краска на стенах были свежими, но даже в таких дорогих учреждениях избавиться от запаха мочи и дезинфекции не представлялось возможным. Как невозможно было избавиться от тягостного чувства, будто ты идешь по тюремному коридору, а двери ведут в камеры, где находятся заключенные. Дойдя до номера 907, Босх остановился, перевел дух и постучал. Тихий голос предложил ему войти. Это был скорее шелест, нежели шепот.

Босх не был готов к тому, что увидел в комнате. Здесь царил полумрак. Горела только лампочка в изголовье кровати. На постели полулежал обложенный подушками старец с книгой в тонких, почти прозрачных пальцах. На носу у него красовались очки с сильными линзами. Однако более всего Босха поразило, что под одеялом обозначалась только половина тела. Ниже бедер поверхность оставалась плоской, как стол. У этого человека не было ног. Словно в подтверждение этого, рядом с кроватью стояло инвалидное кресло на колесах с наброшенным на сиденье пледом, из-под которого торчали обтянутые брюками ноги и обутые в мокасины ступни, покоившиеся на металлической подставке внизу. Как будто лежавший на кровати человек оставил свои нижние конечности в кресле. Должно быть, смущение явно обозначилось у Босха на лице, поскольку комментарий не заставил себя ждать.

– Это протезы, – прошелестел человек на постели. – Я лишился ног... из-за диабета. От меня прежнего мало что осталось. За исключением стариковского тщеславия. Вот, приобрел себе искусственные ноги для, так сказать, появлений на публике.

Босх подошел ближе к свету. Тонкая бледная кожа, обтягивавшая лоб и скулы старика, имела желтоватый оттенок и напоминала изнанку сорванных со стены старых обоев. Глубоко посаженные глаза почти полностью скрывались под надбровными дугами этого похожего на череп лица. Остатки волос за ушами напоминали пух одуванчика. Под пергаментной, покрытой старческими пятнами кожей на худых руках змеились голубоватые, похожие на дождевых червей вены. Босх понимал, что смерть уже занесла над этим человеком свою отточенную косу. Он был скорее мертв, чем жив.

Конклин положил книгу на столик у кровати. Видно было, что даже самые простые движения давались ему с трудом. Босх взглянул на обложку. Книга называлась «Неоновый дождь».

– Тайны, секреты, загадки... – пробормотал Конклин, откашлявшись. – В последнее время увлекаюсь такого рода литературой. С годами научился ценить художественные стили, жанры и писательский труд. Раньше я об этом как-то не задумывался, да и вообще читал мало. Все времени не хватало... Не отмалчивайтесь, Монти. Говорите, с чем пришли. Вам нечего меня опасаться. Я давно уже беспомощный, безвредный старик.

Босх сделал еще один шаг к кровати, и свет упал на его лицо. Водянистые глаза Конклина некоторое время исследовали его черты, а затем во взгляде промелькнула тень подозрения. Он понял, что перед ним не Монти Ким, хотя имел плохое зрение и много лет его не видел. И Босх сразу же это заметил.

– Я пришел вместо Монти, – прошептал Босх.

Конклин слегка повернул голову, и Босх заметил, что он смотрит на кнопку экстренной помощи, находившуюся на столике у кровати. Потом Конклин, по-видимому, осознав, что ему не позволят до нее дотянуться или у него просто не хватит для этого сил, снова взглянул на Босха.

– В таком случае кто вы?

– Человек, который разгадывает тайны.

– Вы детектив?

– Да. Меня зовут Гарри Босх, и я хочу задать вам несколько вопросов о...

Неожиданно Босх запнулся. В лице Конклина что-то изменилось. То ли он испугался, то ли понял, с какой миссией к нему пришли, но когда он посмотрел Босху в глаза, последний вдруг осознал, что старик улыбается.

– Иероним Босх, – прошептал Конклин. – Парнишка, которого назвали в честь художника...

Босх неуверенно кивнул. Он был поражен не меньше, чем его собеседник секунду назад.

– Откуда вы знаете?

– Я кое-что знаю о вас.

– От кого?

– От вашей матери. Она рассказывала мне о том, каким особенным именем вас наградила. Я любил вашу мать.

Услышанное было подобно неожиданному удару в грудь тупым тяжелым предметом. У Босха перехватило дыхание. Голова закружилась, и, пытаясь сохранить равновесие, он ухватился за спинку кровати.

– Вам плохо? Присядьте. Скорее присядьте...

Конклин дрожащей рукой указал Босху на постель. Когда тот сел, старик удовлетворенно кивнул.

– Нет! – вскочил Босх. – Вы использовали ее, а потом убили. И заплатили своим людям, чтобы они прикрыли это дело. Вот почему я сюда пришел. Я хочу узнать правду. И услышать ее из ваших уст. Но слушать всякую чушь, будто вы ее любили, я не намерен. Вы лжец!

В глазах у Конклина появилось беспомощное выражение. Он отвернулся от Босха, устремив невидящий взгляд в темноту комнаты.

– Я не знаю правды, – наконец произнес он тихим голосом, напоминавшим шелест сухой листвы по асфальту. – Но я в ответе за случившееся. Поэтому можно назвать меня убийцей. Но единственное, что я знаю наверняка, так это то, что я ее любил. Вы можете сколько угодно называть меня лжецом, но я сказал вам правду. Если вы поверите мне, это скрасит последние дни моей жизни.

Босх почти не сознавал того, что говорил ему Конклин.

– Она была с вами в ту ночь. В Хэнкок-парк.

– Да, была.

– Что там случилось? Что вы с ней сделали?

– Я убил ее... своими словами, поступками... Чтобы понять это, мне понадобилось много лет.

Босх подошел к изголовью постели и всей своей массой навис над Конклином. Ему хотелось схватить его за шиворот и трясти до тех пор, пока к старику не вернется чувство реальности и он не перестанет молоть вздор. Но проделать подобное с Арно Конклином было бы рискованно. Судя по виду, он мог рассыпаться на части в любую минуту.

– О чем это вы говорите? Посмотрите на меня! О чем вы?

Конклин повернул голову на тощей шее, взглянул на него и мрачно кивнул.

– В тот вечер мы строили планы. Марджери и я. Я влюбился в нее вопреки здравому смыслу и всему тому, что о ней говорили. И мы собирались пожениться. Мы уже все обдумали. В частности, хотели забрать вас из приюта. У нас было много разных планов. Мы в тот вечер их обсуждали. И были так счастливы, что даже плакали. На следующий день была суббота. Я решил немедленно ехать в Лас-Вегас. Сесть в машину и гнать всю ночь напролет – пока мы не передумали или кто-то другой не разрушил наших планов. Она согласилась со мной и поехала домой, чтобы собрать вещи... И не вернулась.

– Вот, значит, какую историю вы сплели? Вы ждали меня и...

– После того как она уехала, я сделал один звонок. Но этого оказалось достаточно. Я позвонил своему лучшему другу, чтобы сообщить ему новость о нашем бракосочетании и попросить стать свидетелем со стороны жениха на моей свадьбе. Я хотел, чтобы он поехал с нами в Лас-Вегас. И знаете, что он мне ответил? Отказался быть моим свидетелем. Сказал, что, если я женюсь на этой... женщине, моя карьера рухнет. Он сказал, что не позволит мне совершить подобную глупость. Что у него на мой счет грандиозные планы.

– Это был Гордон Миттель!

Конклин печально кивнул.

– Вы, значит, утверждаете, что ее убил Миттель? Но вы тогда ничего об этом не знали?

– Тогда я об этом не знал.

Конклин посмотрел на свои лежавшие поверх одеяла исхудавшие руки и судорожно сжал их в кулаки. И руки, и кулаки были слабыми и беспомощными. Босх наблюдал за ним, скрывая снедавшие его чувства.

– Я не понимал этого на протяжении многих лет. Подумать такое означало бы нарушить все мыслимые представления о чести, порядочности и дружбе. Кроме того, я слишком много думал в то время о себе. Я был трусом, заботившимся только о том, как бы из всего этого выпутаться.

Босх плохо слушал Конклина и часто терял нить его рассуждений. К тому же, как ему показалось, Конклин говорил вовсе не для него. Временами у Гарри складывалось ощущение, что старик самому себе рассказывал придуманную им сказку. Неожиданно Конклин прервал свое повествование и посмотрел на детектива.

– А я знал, что в один прекрасный день вы ко мне явитесь.

– Как вам могла прийти в голову такая мысль?

– Да уж могла. Я знал, что вам не все равно, как умерла ваша мать. Возможно, всем на свете было на это наплевать, но только не вам. Ведь вы – ее сын.

– Расскажите, что произошло в ту ночь. Вплоть до мельчайших деталей.

– Тогда принесите мне воды. У меня пересохло в горле. На бюро стоит стакан, а фонтанчик с питьевой водой – в коридоре. Только не спускайте воду слишком долго, а то она становится очень уж холодной. У меня же от холодной воды ломит зубы.

Босх посмотрел на стоявший на бюро стакан, а потом на Конклина. Он вдруг ужаснулся абсурдной в общем-то мысли, что, если выйдет из комнаты хотя бы на минуту, Конклин умрет и унесет с собой в могилу тайну смерти его матери.

– Идите. Ничего со мной не случится. В любом случае я никуда отсюда не уйду.

Босх посмотрел на кнопку экстренной помощи. И Конклин снова будто прочитал его мысли.

– Я ближе к аду, чем к раю, за то, что содеял. И за свое молчание. Мне просто необходимо рассказать вам эту историю. Думается, вы выслушаете мою исповедь с большим вниманием, нежели любой священник.

Выйдя в коридор, Босх заметил в дальнем его конце силуэт человека, который при его приближении свернул за угол и скрылся. Босху показалось, что человек был в штатском. Так что явно не охранник. Обнаружив фонтанчик с питьевой водой, Босх наполнил стакан и вернулся в комнату. Конклин встретил его слабой улыбкой, взял стакан с водой и пробормотал слова благодарности. Когда он напился, Босх вынул стакан из его пальцев и поставил на ночной столик у кровати.

– О'кей, – произнес Босх. – Вы сказали, что в тот вечер она уехала и вы никогда ее больше не видели. Как вы узнали, что ее убили?

– На следующий день я забеспокоился: решил, что с ней что-то случилось. Я позвонил в офис и под видом обычной проверки навел справки о происшествиях за ночь. Среди всего прочего мне сообщили, что в Голливуде произошло убийство, и назвали имя жертвы. Это была ваша мать. Худшего дня у меня в жизни не было.

– А что случилось потом?

Конклин потер лоб и продолжил свое повествование:

– Мне сказали, что ее тело обнаружили утром. Я был в шоке. Никак не мог поверить. Попросил Миттеля прояснить обстоятельства этого дела, но он не сообщил мне ничего существенного. А потом позвонил человек, который... хм... познакомил меня с Марджери.

– Джонни Фокс.

– Да. Он позвонил мне и сказал, что его разыскивает полиция, но он невиновен. Он угрожал мне. Сказал, что, если я не обеспечу ему защиту, он сообщит полиции о наших отношениях с Марджери и о том, что в тот вечер она была со мной. Это означало бы конец моей карьеры.

– И вы обеспечили ему защиту...

– Я велел Гордону утрясти это дело. Он рассмотрел заявление Фокса и пришел к выводу о его непричастности к убийству. Сейчас уже не помню как, но его алиби получило подтверждение. Кажется, в ночь убийства Фокс играл в карты в каком-то притоне, чему было множество свидетелей. Поскольку я был убежден в невиновности Фокса, то позвонил детективам, которые вели это дело. Чтобы защитить Фокса, мы с Гордоном не только подтвердили его невиновность, но и сплели историю, будто он является ключевым свидетелем по одному важному делу и должен предстать перед Большим жюри. Наш план сработал. Детективы оставили его в покое и переключились на отработку других фигурантов. Как-то я лично беседовал с одним из этих детективов, и он сказал мне, что, по его мнению, Марджери Лоув стала жертвой убийцы с определенными отклонениями на сексуальной почве. В то время такого рода преступления были достаточно редки. Детектив мне также сообщил, что общественность проявляет к этому делу большой интерес. Но мне и в голову не приходило заподозрить... Гордона. Я и представить себе не мог, что он способен на жестокое убийство невинного человека. Он заметал следы практически у меня перед носом, а я ничего не замечал. Был глуп, и меня использовали. Я был марионеткой.

– Вы, значит, утверждаете, что ни вы, ни Фокс этого не делали и Марджери Лоув убил Миттель, чтобы ликвидировать угрозу вашей политической карьере? Но вам он об этом ничего не сказал, поскольку это была целиком его идея, которую он и воплотил в действительность собственными руками?

– Да, я это утверждаю. В ту ночь... в ту ночь я сказал ему, что Марджери значит для меня больше, нежели все планы, имевшиеся у него на мой счет. Он возразил, что это будет означать конец моей карьеры, и я согласился. Впрочем, я жил с этой мыслью все время, пока общался с Марджери. Минуты, которые я провел с ней, были самыми счастливыми в моей жизни. Я был в нее влюблен и принял твердое решение никогда с ней не расставаться. – Словно в подтверждение этого Конклин слабо стукнул по постели кулаком. – Я сказал Миттелю, что мне наплевать на карьеру. Что мы с Марджери скоро уедем из этого города. Правда, я еще не знал куда. Возможно, в Ла-Джолла или Сан-Диего. Да мало ли куда мы могли бы переехать из Лос-Анджелеса! Я злился на Миттеля за то, что он не разделял моей радости от принятого мною решения жениться на Марджери и обосноваться на новом месте. Тем самым я его провоцировал, подталкивал к тому, чтобы он с ней расправился. Сам того не желая, я ускорил ее конец.

Босх пристально смотрел на него. Душевные страдания этого человека казались ему искренними. В его глазах крылась вселенская печаль, словно в иллюминаторах затонувшего древнего судна.

– Миттель когда-нибудь говорил вам о том, что это сделал он?

– Нет. Но я и без того знаю. Подсознательно это всегда было со мной и всплыло на поверхность благодаря нескольким случайно брошенным им словам. После этого какие-либо отношения между нами прекратились.

– Так что же он вам сказал? И когда?

– Несколько лет спустя. В то время я готовился участвовать в выборах на должность генерального прокурора. Удивительное дело! Такой лжец, трус и подлый заговорщик, как я, мог занять место человека, который должен воплощать закон в этой стране. Ну так вот, однажды ко мне пришел Миттель и сказал, что я должен жениться. И высказался по этому поводу весьма откровенно. В частности, заметил, что слухи, которые ходят на мой счет, могут стоить мне голосов многих избирателей. Я возразил, что не готов жениться только ради того, чтобы заткнуть рты провинциальным сплетникам. И тогда он небрежно, походя бросил несколько уничижительных фраз в мой адрес.

Конклин замолчал и потянулся к стакану с водой, стоявшему на столике у кровати. Босх передал ему стакан, и Конклин сделал несколько глотков. От старика исходил слабый, но тем не менее явственный запах разлагающейся плоти. Это было ужасно. Так пахнет от мертвецов в морге. Босх забрал у Конклина стакан и поставил его на столик.

– И что же он вам сказал?

– С тех пор минула целая вечность, но я запомнил каждое слово: «Иногда я жалею, что спас тебя от скандала, связанного с той шлюхой. Не сделай я этого, одной проблемой было бы меньше. По крайней мере люди не принимали бы тебя за голубого».

Босх пристально посмотрел на него.

– Возможно, это было просто фигуральное выражение. Он мог иметь в виду, что спас вас от скандала, приняв все меры, чтобы ваше имя никогда в связи с ней и ее убийством не упоминалось. Это не доказывает, что он убил ее или организовал убийство. Вы же сами были прокурором и знаете, что для подобного обвинения одних только слов недостаточно. Необходимы вещественные доказательства. Кстати, вы когда-нибудь обвиняли Миттеля в смерти моей матери напрямую?

– Нет, никогда. Уж слишком он меня запугал. К тому времени Гордон стал весьма влиятельным и могущественным человеком. Куда более влиятельным и могущественным, чем я. Ну так вот, я ничего ему тогда не сказал. Просто отказался от участия в выборах. Сложил, образно говоря, свою палатку и уехал. После этого я ушел из политики и не перемолвился больше с Миттелем ни единым словом. С тех пор прошло уже больше четверти века.

– Потом вы занялись частной практикой.

– Да. Я стал общественным защитником и делал свою работу бесплатно, наложив на себя за свои прегрешения своего рода епитимью. Мне очень хотелось бы сейчас сказать, что покаяние помогло залечить мои душевные раны, но этого, к сожалению, не произошло. Теперь я совершенно безвредный и беспомощный человек, Иероним Босх. Скажите, вы пришли, чтобы меня убить? Я это к тому, что, если у вас и впрямь было такое намерение, пусть мои жалкие слова вас не остановят. Я этого заслуживаю.

После подобного откровения Босх долго молчал. Наконец, покачав головой, он произнес:

– А что вы можете сказать о Джонни Фоксе? Если не ошибаюсь, после той роковой ночи ему удалось-таки подцепить вас на крючок.

– Да, это так. Он оказался способным парнем во всем, что касалось шантажа и вымогательства.

– И что же приключилось с ним?

– Я был вынужден взять его на работу в свой избирательный штаб и согласился платить по пятьсот долларов в неделю за те ничтожные услуги, которые он мне оказывал и которые этих денег не стоили. Видите, в какой ужасный фарс превратилось мое существование? Впрочем, Джонни Фокс погиб во время дорожного инцидента, так и не успев получить причитающееся ему жалованье.

– Фатальный наезд подстроил Миттель?

– Было бы логично предположить, что он так или иначе участвовал в его устранении, хотя может сложиться впечатление, что Миттель – чрезвычайно удобный козел отпущения, когда дело касается моей персоны и моих собственных прегрешений.

– Неужели вы допускаете, что этот наезд мог оказаться обыкновенным совпадением?

– Такие вещи лучше исследовать в ретроспективе, – печально покачал головой Конклин. – Удача в делах буквально меня заворожила. Мне представлялось, что само провидение вырвало тогда единственную колючку, торчавшую у меня в боку. Как вы понимаете, в то время у меня и мысли не было, что смерть Марджери хоть как-то связана со мной. Поэтому я рассматривал Фокса просто как присосавшегося ко мне злостного вымогателя. Когда он исчез с моего горизонта благодаря столь своевременному наезду, я был только рад. Репортер, который освещал это событие, обязался не упоминать в своей статье о криминальном прошлом Фокса, и моя жизнь, казалось, снова вошла в привычную колею... Но это была только иллюзия. Моя жизнь уже никогда не стала прежней. Каким бы гениальным Гордон ни был, он не учел, что мне не удастся оправиться после смерти Марджери. Я до сих пор от этого не оправился.

– А что вы можете сказать о «Маккэг, инк.»?

– О чем?

– О компании «Маккэг, инкорпорейтед». Другими словами, о ваших выплатах копу по имени Клод Эно?

Конклин замешкался, подбирая нужные слова.

– Конечно, я знал Клода Эно. Но он был мне неинтересен, и я никогда ничего ему не платил.

– Компания «Маккэг» зарегистрирована в штате Невада. Она была записана на Эно. Вы же и Миттель числились ее сотрудниками. Это была схема, по которой осуществлялись выплаты. Эно от кого-то получал тысячу в месяц на протяжении двадцати пяти лет. Судя по всему, от вас с Миттелем.

– Нет! – вскричал, вернее, хрипло прокашлял Конклин. – О компании «Маккэг, инкорпорейтед» я ничего не знаю. Но ее мог создать Гордон. Он и расписаться за меня мог – или подсунуть мне обманным путем на подпись необходимые документы. Как мой помощник он ведал многими делами от моего имени. И если предлагал мне подписать какую-то бумагу, я подписывал.

Конклин произнес это, глядя Босху в глаза, и тот ему поверил. Старик признался в куда худших деяниях. С какой стати ему лгать о выплатах Эно?

– Как повел себя Миттель, когда вы сообщили, что уходите из политики?

– Как я уже говорил, к тому времени он обзавелся связями и стал весьма влиятельным человеком. Его юридическая фирма представляла интересы городской верхушки, а поле общественной деятельности постоянно расширялось. Тем не менее в тот момент он занимался в основном моим продвижением и я кое-что для него значил. У него были планы проникнуть с моей помощью в офис генерального прокурора, а потом и в губернаторский особняк. Кто знает, куда он нацелился после этого? Короче говоря, Гордон при этом известии радости не выказал. Хотя я отказался встречаться, поговорить с ним по телефону мне все-таки пришлось. Поскольку ему не удалось переубедить меня, он начал угрожать.

– Как он вам угрожал?

– Он сказал, что, если я попытаюсь поставить его репутацию под сомнение, мне предъявят обвинение в убийстве Марджери Лоув. И я не сомневаюсь, что он смог бы этого добиться.

– Значит, из вашего лучшего друга он превратился в худшего врага? Как ему вообще удалось подцепить вас на крючок?

– Я не замечал его истинного лица, пока не стало слишком поздно... Гордон не человек, а прямо какая-то концентрированная хитрость. Он очень опасен. Очень... Мне так жаль, что я познакомил с ним вашу мать.

Босх кивнул. Вопросов к Конклину у него больше не было, и о чем еще с ним говорить, он не знал. Несколько секунд длилось молчание. Конклин, казалось, с головой ушел в собственные мысли. Наконец он подал голос:

– Полагаю, что мужчине в этой жизни суждено только раз встретить спутницу, которая подходила бы ему во всех отношениях. И если вы повстречаете такого человека, держитесь за него обеими руками и никуда от себя не отпускайте. И не важно, что у него было в прошлом. Это не имеет ровно никакого значения. Значение имеет только то, что вы вместе.

Босх снова согласно кивнул. Сейчас он мог только кивать. И задавать простейшие вопросы. Ничего другого просто не приходило в голову.

– Где вы с ней познакомились?

– О, я познакомился с ней на танцах. Нас представили друг другу, и я тогда подумал, что у такой молодой женщины вряд ли возникнет ко мне интерес. Но я ошибся... Итак, мы с ней потанцевали, а потом начали встречаться. А потом я в нее влюбился.

– И вы не знали о ее прошлом?

– В тот момент нет. Но со временем она мне все рассказала. Но тогда мне уже было на это наплевать.

– А что в это время делал Фокс?

– Он выступал как связующее звено. Кстати, он нас и познакомил. Я не знал, кто он, поскольку Фокс отрекомендовался бизнесменом. Если разобраться, для него это и впрямь было частью бизнеса – познакомить одну из своих подопечных с влиятельным человеком, потом отойти в сторону и наблюдать, как будут развиваться отношения. Я никогда Марджери не платил, и она не просила у меня денег. Но все то время, пока мы встречались и влюблялись друг в друга, Фокс, должно быть, размышлял, как можно использовать наши отношения себе на пользу.

Босх хотел было вынуть из портфеля переданную ему Монти Кимом фотографию и показать ее Конклину, но по некотором размышлении решил этого не делать. Фото могло оказаться для старика слишком сильным испытанием. Пока он об этом думал, Конклин заговорил снова:

– Я очень устал, а между тем вы еще не ответили на мой вопрос.

– Какой вопрос?

– Вы приехали сюда, чтобы меня убить?

Босх посмотрел на старческое лицо Конклина, на его бессильные руки, лежавшие на покрывале, и неожиданно почувствовал симпатию к этому человеку.

– Я не знал, что сделаю, когда приду сюда. Думал только о том, что мне необходимо вас увидеть.

– Вы хотели бы что-нибудь о ней узнать?

– О матери?

– Да.

Босх подумал, что его воспоминания о матери, которые и в детстве были довольно расплывчатыми, с каждым прожитым годом все больше стираются из памяти. Он не знал, о чем спросить у Конклина. Наконец он произнес:

– Какой она была?

Конклин секунду обдумывал его вопрос.

– Мне трудно ее описать. Но я всегда испытывал к ней сильное влечение... У нее на губах часто мелькала эдакая загадочная полуулыбка. Я знал, что у нее есть тайны. Как, впрочем, и у большинства людей. Только ее казались более темными. Но несмотря на это, она была полна жизни. А во мне, когда мы встретились, ничего подобного не было. Именно это – полноту жизни – она мне и подарила.

Он допил воду. Босх предложил принести еще стакан, но Конклин слабым движением руки отмел это предложение.

– Когда я бывал с другими женщинами, они стремились выходить со мной в свет, демонстрировать меня, как некий трофей, – сказал он. – Но ваша мать была не такая. Она предпочитала сидеть дома или ездить на пикники в Гриффит-парк, вместо того чтобы посещать ночные клубы на Сансет-стрит.

– Как вы узнали о том... чем она занималась?

– Повторяю, она мне сама об этом сказала. В ту ночь, когда поведала о вас. Она хотела рассказать мне всю правду, поскольку ей требовалась моя помощь. Должен вам заметить, что был... шокирован. И сразу же подумал о себе. О том, как себя прикрыть, если эта информация получит распространение. Но одновременно я восхищался ее мужеством. Из-за того, что она сама мне все рассказала. Кроме того, я был в нее влюблен. Я уже не мог от нее отказаться.

– Как об этом узнал Миттель?

– Я сам ему сказал. И сожалею об этом до нынешнего дня.

– Если она... если она была такой, как вы ее описали, почему же занималась своим ремеслом? Я никогда этого... хм... не понимал.

– Я, признаться, тоже. Как я уже говорил, у нее были тайны. Она не все мне рассказывала.

Босх отвел глаза и посмотрел в окно. Оно выходило на север. На Голливудских холмах сквозь начинавший сгущаться туман сверкали огни.

– Она говорила о вас, что вы крутое яичко, – хрипло проговорил Конклин у него за спиной. Сейчас его голос уже не напоминал шелест листвы. Вероятно, он давно уже так долго ни с кем не разговаривал. – А однажды она мне сказала, что может умереть со спокойным сердцем, потому что вы крепкий мальчуган и выкрутитесь из любого положения.

Босх не ответил, продолжая смотреть в окно.

– Она была права? – спросил старик.

Босх скользнул взглядом по извилистой линии гор на горизонте. Где-то там, наверху, полыхал огнями похожий на космический корабль дом Миттеля. Где-то там, наверху, затаился и сам Миттель, поджидая в засаде Босха. Он посмотрел на Конклина, который все еще ждал ответа.

– Поживем – увидим...

* * *

Когда лифт пошел вниз, Босх прислонился плечом к его облицованной пластиком железной стенке и задумался. Его нынешние чувства существенно отличались от тех, которые он испытывал, поднимаясь в лифте на девятый этаж. Тогда его сердце переполняла ненависть. Хотя он никогда не видел человека, к которому эту ненависть питал. Но теперь Конклин из преступника превратился в жалкое беспомощное существо, фактически половинку человека, который лежал на постели, выпростав исхудавшие, почти прозрачные руки из-под одеяла, и дожидался смерти, обещавшей положить конец его физическим и нравственным страданиям.

Босх верил Конклину. Его рассказ, душевная боль, которую тот испытывал, казались ему подлинными. Даже хороший актер не смог бы так сыграть большую человеческую драму. Конклин не хитрил и не лицемерил. Да и с чего бы? Ведь он, можно сказать, стоял одной ногой в могиле и жестоко судил себя перед смертью, называя трусом и жалкой марионеткой. Босх подумал, что трудно найти более беспощадные слова, которые умирающий человек мог бы произнести в качестве собственной эпитафии.

Окончательно уверившись в искренности Конклина, Босх подумал, что знает своего подлинного врага. Гордон Миттель – так звали этого человека. Это был стратег в области политических махинаций, устроитель дел очень важных персон и по совместительству убийца. Кроме того, он умело дергал за ниточки, манипулируя людьми, которых превратил в своих послушных марионеток. Скоро они встретятся снова. Но теперь Босх навяжет ему свои условия.

Он снова надавил на кнопку нижнего этажа, будто это могло заставить лифт двигаться быстрее. Он знал, что это бесполезно, но ему хотелось вырваться из этой тесной железной коробки.

Когда двери лифта наконец раздвинулись, Босх шагнул в холл, показавшийся ему пустым и каким-то стерильным. Охранник сидел на прежнем месте, склонившись над журнальной страницей с кроссвордом. Прикрепленный к металлической консоли телевизор молчал. В холле было тихо как на кладбище. Он спросил у охранника, не должен ли где-нибудь расписаться, прежде чем выйти из учреждения. Тот махнул рукой – дескать, выходить можно без всех этих сложностей.

– Извините меня, – произнес Босх, проходя мимо. – Я вел себя как последняя задница.

– Ничего страшного, дружище, – ответил тот. – Это со всеми бывает.

Босх не знал, что охранник подразумевает под словом «это», но уточнять не стал и лишь согласно кивнул, словно привык выслушивать наставления охранников или вахтеров. Распахнув стеклянные двери, он вышел на улицу и спустился к парковочной площадке. Похолодало, и он поднял воротник пальто. Небо было прозрачное, а месяц – острый, словно серп. Подходя к своему «мустангу», он заметил, что багажник у припаркованной неподалеку машины поднят, а рядом суетится человек, прилаживающий домкрат к заднему бамперу. Босх ускорил шаг, втайне надеясь, что его не попросят о помощи. Было слишком холодно. Кроме того, он устал от разговоров с незнакомыми людьми.

Пройдя мимо сидевшего на корточках мужчины, Босх, не привыкший еще к ключам взятой напрокат машины, замешкался у дверцы. Едва вставив ключ в замок, он услышал у себя за спиной шарканье подошв по асфальту и незнакомый голос:

– Прошу прощения, приятель...

Босх повернулся, подыскивая предлог, чтобы отделаться от этого человека. Он успел заметить молниеносное движение незнакомца, и в следующее мгновение мир взорвался яркой вспышкой кроваво-красного цвета.

А потом его объяла тьма.

* * *

Босху снова явился койот. Но в отличие от прошлого раза, когда животное мчалось по узкой горной тропе, поросшей по краям чахлым кустарником, он бежал по закованной в асфальт дороге, которая спускалась к воде. Босх видел огромный, изогнутый дугой мост и бескрайний морской простор, сливавшийся на горизонте с небом. Койот намного опередил Босха, и тот испугался, что не сумеет его догнать. Так и случилось. Койот взбежал на мост и исчез из виду. Босх остался один. Он рванулся к мосту, перевел дух и огляделся. Небо над головой было красным и странно пульсировало в такт сердцебиению.

Босх огляделся в надежде увидеть койота, но тот бесследно исчез.

В следующее мгновение овладевшему им чувству вселенского одиночества пришел конец. Чьи-то невидимые руки грубо обхватили его со спины и потащили к ограждению моста. Босх сопротивлялся – упирался подошвами в настил и топорщил локти, стремясь затормозить свое движение к пропасти. Он пытался крикнуть, позвать на помощь, но из горла не вырвалось ни единого звука. Он видел, как под мостом блестит и переливается рыбьей чешуей вода.

Затем невидимые руки ослабили хватку. Он резко обернулся, но за спиной никого не было. Потом он услышал стук захлопнувшейся двери. Повернулся на звук, но снова никого не обнаружил. Двери тоже не было видно.

* * *

Босх очнулся в темноте от боли и собственного сдавленного крика. Он лежал на твердой поверхности, и каждое движение давалось с огромным трудом. Ему все же удалось коснуться рукой земли, которая оказалась вовсе не землей, а ковром. Теперь он знал, что находится внутри какого-то помещения и лежит на полу.

В противоположном конце темного ограниченного пространства тусклой линией пробивался свет. Он долго смотрел на эту полоску, пытаясь сфокусировать взгляд и сосредоточиться, пока не понял, что это свет, пробивающийся из-под нижнего края какой-то двери.

Он попытался подняться и сесть. Но мир мгновенно распался на сегменты. Внутренности взбунтовались, его затошнило, и, пытаясь сдержать рвоту и восстановить равновесие, он прикрыл глаза и несколько секунд сидел неподвижно. Потом он поднял руку и коснулся пальцами той части головы, где поселилась острая пульсирующая боль. Волосы слиплись, а когда он понюхал пальцы, то ощутил характерный запах крови. Продолжив исследование, он обнаружил на черепе порез в пару дюймов длиной. Но кровь запеклась, а кровотечение прекратилось.

Не зная, удастся ли подняться на ноги, Босх решил передвигаться ползком. Едва он начал движение, в сознании снова возник образ койота, но в следующее мгновение исчез в алой вспышке боли.

Добравшись до двери, Босх осторожно тронул пальцами дверную ручку. Та не поддалась, и он понял, что дверь заперта. Это его не удивило. Однако усилие, которое ему пришлось сделать, чтобы установить этот факт, безмерно его утомило. Привалившись к стене, он вновь прикрыл глаза и замер. В душе боролись два равновеликих желания – немедленно действовать, чтобы выбраться из ловушки, или лечь на пол и отказаться от борьбы. Эта маленькая война с самим собой завершилась, едва он услышал доносившиеся из-за двери голоса. Разговаривали, однако, не в коридоре и не в соседней комнате. Слова долетали издалека, и их едва можно было разобрать.

– Тупой ублюдок!

– Сбавь обороты. Ты ни словом не обмолвился о портфеле. Ты...

– Но что-то у него должно было быть! Неужели здравый смысл тебе этого не подсказал?

– Ты сказал: «Привези мне этого парня». Я его привез. Если хочешь, я вернусь к его машине и поищу этот чертов портфель. Но раньше ты об этом портфеле ничего не...

– Ты не можешь туда вернуться, болван! Там теперь наверняка полно полиции.

– Я не видел никакого портфеля. Может, его и вовсе не было?

– А может, я выбрал для этого дела неподходящего парня?

Босх понял, что говорят о нем. Кроме того, узнал сердитый голос. Его обладателем был Гордон Миттель. Босх перекинулся с ним несколькими словами на благотворительном банкете и хорошо запомнил. Голос другого парня был ему незнаком, но Босх догадывался, кому он может принадлежать. Хотя сейчас этот человек оправдывался, его голос вибрировал на низких тонах, а временами дрожал от сдерживаемой ярости. Значит, это наемный громила Миттеля, который ударил его по голове на парковочной площадке. Возможно, это тот самый воинственный здоровяк с резкими чертами лица, которого он видел на банкете рядом с Миттелем и который гнался за ним, когда он отъезжал от похожего на космический корабль дома его хозяина.

Сознание путалось от боли, и Босху понадобилось несколько минут, чтобы понять, о чем спорят эти двое. Они определенно говорили о его портфеле. Но портфеля в машине и впрямь не было. Это Босх помнил точно. Куда же он подевался? И тут его словно осенило – похоже, портфель остался в комнате Конклина. Босх принес в нем принадлежавшие Эно финансовые документы и фотографию, которую ему передал Монти Ким, чтобы продемонстрировать все это Конклину, если бы тот начал лгать и выкручиваться, стараясь обелить себя. Но старик не стал себя выгораживать. Не стал отрицать, что был в близких отношениях с его матерью. Поэтому фотографию и банковские документы доставать не пришлось. Про портфель, таким образом, было забыто, и тот так и простоял весь вечер у ножки кровати. Потом Босх отметил одну фразу, брошенную Миттелем. Тот сказал своему громиле, что на парковку возвращаться нельзя, поскольку там полно полиции. Значит, кто-то мог оказаться свидетелем совершенного на него нападения. Возможно, таким свидетелем был охранник, который и вызвал полицию. Это давало Босху определенную надежду, но по некотором размышлении он отверг эту версию и задумался о другом возможном варианте развития событий. Миттель был известным мастером зачищать концы и обрезать ниточки, которые могли к нему привести. И Конклин, конечно же, являлся одной из них. Босх вздрогнул. Если Миттелю руками своего громилы удалось прикончить Конклина, то последней такой ниточкой становился он, Босх.

Послышался голос Миттеля:

– Приведи его ко мне.

Босх, не отдавая себе отчета в дальнейших действиях, быстро пополз к тому месту, где лежал, когда очнулся. По пути он ударился о тяжелый массивный предмет, оказавшийся бильярдным столом. Босх быстро пополз вдоль стола и сунул руку в угловую лузу. В следующее мгновение его пальцы нащупали бильярдный шар. Вытащив его из сетки, он секунду размышлял и, не придумав ничего лучше, сунул шар в рукав своего короткого спортивного пальто и зафиксировал, согнув руку в локте. Места было достаточно, поскольку Босх любил просторную, даже мешковатую одежду, не стеснявшую движений, когда ему требовалось выхватить из кобуры свою пушку. Так что вряд ли кто-то заметит, что у него в рукаве хранится посторонний предмет.

Услышав скрежет ключа в замке, Босх мигом распростерся на ковре, закрыл глаза и замер в ожидании. Он очень надеялся, что лежит в том самом месте, где его бросили, когда принесли в эту комнату, или по крайней мере с ним рядом. В следующий момент дверь отворилась. Щелкнул выключатель, и его сквозь сомкнутые веки резанул по глазам свет. Но за этим ничего не последовало. Босх не услышал ни малейшего шороха и продолжал ждать.

– Брось прикидываться спящим, Босх, – произнес наконец тот, кто вошел в комнату. – Этот прием срабатывает только в кино.

Босх даже пальцем не шевельнул.

– Послушай! Ты измазал своей кровью весь ковер. И даже дверную ручку...

Босх понял, что оставил кровавые следы, когда полз к двери и возвращался на место. Значит, его план одолеть противника, захватив врасплох, лишился всяких шансов на успех. Он открыл глаза. Прямо над головой ярко полыхала люстра.

– Черт с тобой... – пробурчал он. – Ну, что вам всем от меня надо?

– Поднимайся. Пойдем. Тебе скажут.

Босх медленно поднялся на ноги. Он действительно чувствовал себя плохо, но решил еще больше сгустить краски – еле встал и тяжело покачнулся. Сделав первый шаг, он увидел, что бортик бильярдного стола, обитый зеленым сукном, испачкан его кровью. Босх, будто споткнувшись и пытаясь сохранить равновесие, ухватился окровавленной рукой за бортик. Он очень надеялся, что громила Миттеля, войдя в комнату, не заметил пятен крови на бильярдном сукне.

– Чтоб тебя черти взяли! Отойди от бильярда. Этот стол пять тысяч долларов стоит, а ты... Посмотри только, что ты с ним сделал... Вот дьявольщина!

– Извини. Я заплачу за ущерб.

– Вряд ли тебе представится такая возможность... Идем.

Это действительно был тот самый грубый, неприятный тип, которого он видел на благотворительном вечере в компании с Миттелем. Резкие, словно вырубленные из дерева черты его лица были под стать низкому, грубому голосу. На мир он смотрел маленькими карими глазками, которые, казалось, никогда не мигали.

На этот раз он был облачен в новенький, с иголочки, синий полотняный комбинезон, застегнутый под горло. Что называется, одежда для «грязной» работы. Босх знал, что такого рода глухие комбинезоны используют некоторые профессиональные киллеры. Подобное облачение не бросалось в глаза, позволяя сохранить в чистоте скрывавшуюся под ним привычную одежду. Киллер делал свое дело, потом расстегивал молнию, в одно мгновение скидывал испачканный кровью или грязью комбинезон, совал его в ближайший контейнер для мусора и снова превращался в законопослушного члена общества.

Босх оторвался от бильярдного стола, сделал еще один шаг и резко согнулся, будто от болезненного спазма в желудке, прижав к животу руки. Он надеялся таким образом скрыть от взгляда громилы добытое из лузы бильярдного стола оружие.

– А ты основательно меня приложил, мужик. Голова кружится, ноги как ватные, тошнит. Того и гляди, сблюю...

– Если сблюешь, я заставлю тебя вылизать блевотину собственным языком. Понял?

– Тогда я, пожалуй, воздержусь.

– Похоже, ты забавный парень... Но хватит болтать. Топай давай.

Человек с внешностью гладиатора вышел из комнаты в коридор и жестом предложил Босху следовать за ним. Только сейчас Босх заметил, что у парня было оружие – пистолет «беретта» 22-го калибра, который он прижимал к бедру.

– Я знаю, о чем ты сейчас думаешь, – сказал гладиатор. – О том, что двадцать второй калибр – это несерьезно. При удачном раскладе можно проглотить две или даже три таких пули и тем не менее достать противника. Но ты особенно не обольщайся. Моя пушка заряжена разрывными патронами. Так что я положу тебя с одного выстрела. Получишь дырку размером с суповую тарелку. Помни об этом. Иди строго передо мной – и ни шагу назад или в сторону...

Гладиатор оказался опытным конвоиром. Несмотря на пушку, не подходил к Босху ближе чем на пять-шесть футов. Когда Босх шел по коридору, гладиатор отрывисто командовал, куда идти дальше. Они миновали похожую на гостиную комнату и попали в другую. Босх узнал ее по застекленным французским дверям. Она выходила окнами на площадку, где проходил благотворительный вечер по сбору средств в избирательный фонд Шеперда. Босх понял, что находится в доме Миттеля в квартале Маунт-Олимпус.

– Выйдешь из этой двери. Он ждет тебя на улице.

– Интересно, чем ты меня приложил?

– Металлическим диском от колеса. Очень надеюсь, что от этого у тебя в черепе образовалась трещина. Впрочем, есть она у тебя или нет, теперь уже не имеет никакого значения.

– Думаю, что дырку в черепе ты мне все-таки сделал. Так что прими мои поздравления.

Босх остановился у одной из французских дверей, словно ожидая, что кто-то ее перед ним распахнет. Он видел сквозь стекло, что брезентового навеса над лужайкой уже нет. Миттель стоял у каменной балюстрады, повернувшись к дому спиной. Его силуэт четко вырисовывался на фоне неба, подсвеченного снизу огнями большого города.

– Чего стоишь? Открывай...

– Извини. Я подумал, что... Ладно, все это не важно...

– Вот именно. Все это уже не важно. Выходи давай. Мы не можем валандаться с тобой всю ночь.

Стоявший на лужайке Миттель повернулся. Босх увидел, что в одной руке он держит его бумажник с идентификационной карточкой, а в другой значок лейтенанта Паундса. Когда Босх вышел из двери и сделал несколько шагов по лужайке, боевик Миттеля остановил его, положив руку на плечо, после чего вновь отошел на безопасное расстояние в шесть футов.

– Стало быть, ваше настоящее имя Босх?

Босх посмотрел на Миттеля. Бывший прокурор, ставший большим человеком за кулисами большой политики, одарил его любезной светской улыбкой.

– Да, это мое настоящее имя.

– В таком случае здравствуйте, мистер Босх.

– Детектив Босх, с вашего разрешения...

– Совершенно верно – детектив. Я, представьте себе, как раз об этом размышлял. В частности, о том, что идентификационная карточка говорит одно, а значок – совсем другое. К примеру, на значке значится «лейтенант». Правда, любопытно? Уж не принадлежит ли он тому лейтенанту, о котором писали в газетах? Тому самому, которого нашли мертвым и без значка в багажнике его собственной машины? Мне почему-то кажется, что это его значок. Разве того лейтенанта звали не Харви Паундс? И не этим ли самым именем назвались вы, когда третьего дня разгуливали по этой вот лужайке? И знаете, я склоняюсь к мысли, что все так и было. Или я ошибаюсь? В таком случае, детектив Босх, поправьте меня.

– Это длинная история, Миттель, но я и в самом деле коп. Из ПУЛА. Так что, если вы хотите, чтобы вам на несколько лет скостили срок, уберите от моей спины этого громилу с пистолетом и вызовите «скорую помощь». У меня, вероятно, сильная контузия. А может, что и похуже.

Прежде чем заговорить снова, Миттель положил бумажник с идентификационной карточкой в один карман своего пиджака, а значок лейтенанта Паундса – в другой.

– Думаю, мы не станем никому звонить по вашему поводу. Дело зашло слишком далеко, чтобы я мог позволить себе подобный гуманный жест. Что же до гуманности, так сказать, в целом, то с вашей стороны было очень негуманно третьего дня расхаживать здесь, козыряя чужим именем, поскольку это стоило невинному человеку жизни.

– Я здесь ни при чем. Это вы убили невинного человека.

– Позвольте мне все-таки придерживаться версии, что это вы его убили. Причем в прямом смысле.

– Скажу как юрист юристу. Вам, Горди, следовало держаться подальше от политики, зато налегать на право. Не сомневаюсь, что с годами вы стали бы выдающимся юристом-общественником и вас бы сейчас по телевизору показывали...

Миттель ухмыльнулся:

– Подумаешь, по телевизору... И что с того? А как же быть со всем этим?

Миттель раскинул руки, словно желая заключить в объятия окружающий мир: величественный, похожий на космический корабль дом, открывавшийся со смотровой площадки чудесный вид, да и весь лежавший внизу огромный город. Босх, как бы повинуясь его широкому жесту, повернулся к дому, чтобы еще раз на него взглянуть. На самом же деле он пытался определить точное местоположение человека с пистолетом. Как он и ожидал, тот стоял непосредственно у него за спиной на расстоянии пяти футов, держа у бедра оружие. Все же этот тип находился слишком далеко, чтобы Босх мог отважиться на какое-либо решительное действие, особенно учитывая его нынешнее состояние. Он слегка шевельнул рукой и ощутил лежавший в рукаве у локтевого сгиба гладкий и тяжелый бильярдный шар. Это немного успокоило его и придало сил. Но он знал, что этот шар – единственное, чем он располагает.

– Право, закон... Это все для дураков, детектив Босх. Кстати, должен вас поправить. Я вовсе не считаю себя политиком. Скорее, устроителем дел и ликвидатором трудностей. Я способен разрешить любую проблему любого человека, который ко мне обратится. Так уж случилось, что моим коньком стали политические проблемы. Но теперь, как вы понимаете, я должен разрешить проблему, которая не имеет отношения ни к политике, ни к другим людям. Это моя собственная проблема.

Миттель удивленно приподнял брови, словно был сам не в силах в такое поверить.

– Вот почему я поручил Джонатану пригласить вас в гости. У меня, знаете ли, возникла мысль, что если мы будем следить за Арно Конклином, то загадочный человек, который под чужим именем проник в мой дом, обязательно объявится. И как видите, я не ошибся.

– Вы умный человек, Миттель.

Босх слегка повернул голову, чтобы держать в поле зрения Джонатана. Тот по-прежнему находился вне досягаемости. Надо было как-то подманить его поближе.

– Расслабься, Джонатан, – обратился Миттель к своему наемнику. – Волноваться нечего. Мистер Босх для нас не опасен. Он просто мелкое неудобство.

Босх пристально посмотрел на Миттеля:

– Как Марджери Лоув, верно? Она тоже не слишком вас обеспокоила. Потому что была никем и никто с ней особенно не считался.

– Любопытное имя вы сейчас упомянули. Так вот из-за чего вся эта суета? Да, детектив Босх?

От злости у Босха перехватило горло, и он лишился дара речи.

– Единственное, что я могу сказать по этому поводу, так это то, что воспользовался ее смертью в своих интересах. Если хотите, разглядел в ней некое благоприятное для себя обстоятельство.

– Я знаю об этом все, Миттель. Вы использовали ее, чтобы обеспечить себе контроль над Конклином. Но со временем даже он разглядел сквозь завесу лжи вашу истинную сущность. Теперь все кончено. Вне зависимости от того, что вы сделаете со мной, сюда скоро придут мои люди. Можете не сомневаться.

– Пытаетесь внушить мне, что дом окружен и меня вот-вот схватят? Не думаю, что такое возможно. К тому же этот значок... Короче, что-то подсказывает мне, что у вас самого рыльце в пушку. Подозреваю, что вы проводите так называемое несанкционированное расследование. То, что вы, прикрывшись чужим именем, пробрались в мой дом и использовали значок мертвого полицейского, еще больше меня в этом убеждает... Короче говоря, я сильно сомневаюсь, что кто-то из ваших коллег сюда явится. Разубедите меня, если сумеете!

Босх хотел ему возразить, но ничего существенного в голову не приходило, и он молчал.

– Боюсь, вы просто мелкий вымогатель, который случайно наткнулся на что-то важное и хочет получить гонорар за сделанное открытие. Что ж, вы получите свой гонорар, детектив Босх.

– Есть и другие люди, которые все о вас знают, Миттель, – проговорил Босх. – Вы что же, убьете их всех?

– Я рассматриваю ваши слова как предложение, которое стоит обдумать.

– А как насчет Конклина? Он знает всю эту историю. Если со мной что-нибудь случится, он, я уверен, прямиком отправится к копам.

– Копы уже рядом с Конклином, но я сомневаюсь, что он в состоянии что-либо им рассказать.

Босх поник головой. Он догадывался, что Конклин мертв, но не хотел в это верить. Бильярдный шар в рукаве сдвинулся с места, и он, скрывая это, сложил на груди руки.

– Да, да, вы не ослышались. Совершенно очевидно, что бывший окружной прокурор выбросился из окна сразу после вашего визита.

Миттель шагнул в сторону и жестом предложил Босху взглянуть на огни большого города за балюстрадой. Скопление освещенных зданий внизу указывало на местоположение парка Ла-Брю. Босх увидел всполохи голубых и красных огней у одного из домов. Это был Центр здоровья пенсионеров, где обитал Конклин.

– Должно быть, моральная травма оказалась невыносимой, – продолжал Миттель. – Он предпочел выброситься из окна, нежели склониться перед требованиями наглого и безжалостного вымогателя. Он всегда был принципиальным человеком и остался таким до последнего вздоха.

– Конклин был больной несчастный старик! – взревел Босх. – Зачем вы это сделали?

– Прошу вас понизить голос, детектив Босх. В противном случае Джонатану придется заткнуть вам глотку.

– На этот раз вам не выкрутиться, – негромко сказал Босх, сдерживая рвущееся наружу возмущение.

– Если вы имеете в виду Конклина, то вердикт скорее всего будет однозначным – самоубийство. Ведь он был стар и очень болен. Это всем известно.

– Ну ясное дело... Старик без ног подошел к окну, перелез через подоконник и бросился вниз.

– Что ж, если власти не поверят в подобное развитие событий, они, возможно, сосредоточатся на альтернативном сценарии – когда обнаружат в комнате отпечатки ваших пальцев. Не сомневаюсь, что вы их оставили, оказав мне тем самым неоценимую помощь.

– Оставил. Вместе со своим портфелем.

Его слова поразили Миттеля, как удар кулаком в лицо.

– Все так и было. Я оставил свой портфель в его комнате. Документы, которые там находятся, обязательно приведут следствие в этот дом на горе, то есть к вам, Миттель. Как я уже говорил, мои люди за вами придут!

Последнюю фразу Босх выкрикнул, решив пощекотать нервы своим похитителям.

– Джонатан! – рявкнул Миттель.

Казалось, еще до того, как команда была произнесена, на Босха обрушился страшный удар, пришедшийся по правой стороне шеи. Босх упал на колени, продолжая согнутой рукой держать у локтя бильярдный шар. Потом он медленно поднялся на ноги. Поскольку удар последовал справа, он пришел к выводу, что Джонатан огрел его пистолетом.

– Сообщив о портфеле, вы ответили на самый главный вопрос, который я себе задавал, – сказал Миттель. – Другой не менее важный вопрос заключался в том, что находится в портфеле и до какой степени его содержимое может мне навредить. Теперь, однако, передо мной встает новая проблема. Поскольку портфель попал в чужие руки, я не могу проверить истинность того, что вы мне сейчас наговорили.

– Похоже, Миттель, вы оказались в заднице.

– Ничего подобного, детектив. Использованное вами грубое выражение указывает скорее на ваше положение. Но прежде чем окончательно списать вас со счетов, я вынужден задать вам еще один вопрос, который также представляет для меня определенный интерес. Почему, детектив Босх? С какой стати вы решили заняться этим старым и совершенно бесперспективным делом?

Прежде чем ответить, Босх долго на него смотрел.

– Потому что в этом мире все люди представляют ценность, Миттель. Все до одного.

Босх заметил, как Миттель, выразительно взглянув на Джонатана, кивнул. Это означало, что встреча подошла к концу. Пора было начинать свою игру.

– Помогите!

Босх закричал что было сил. Он знал, что боевик Миттеля немедленно начнет действовать. Ожидая, что тот снова ударит его справа, Босх крутанулся в правую сторону, одновременно резко распрямив левую руку в надежде, что центробежная сила заставит бильярдный шар скатиться вниз по рукаву прямо ему в ладонь. Продолжая начатое движение, он вскинул руку вверх, а затем отвел ее в сторону. Завершая поворот корпусом вправо, он увидел в нескольких дюймах от себя лицо Джонатана, который в этот момент с силой опускал на него руку с зажатой в ней «береттой». Он даже успел заметить изумление на лице Джонатана, который начал осознавать, что его удар из-за неожиданного маневра Босха не достигнет цели, а скорректировать его он уже не успеет.

Когда рука Джонатана пронеслась мимо, не причинив Босху никакого вреда, тот ударил его рабочей левой. Джонатан в последний момент сделал попытку уклониться, но кулак Босха с зажатым в нем бильярдным шаром успел поразить его по касательной в правую сторону головы. Звук походил на хлопок лопнувшей от перенапряжения электрической лампочки, после чего тело Джонатана пронеслось по инерции вслед за выброшенной вперед рукой. Он упал лицом в траву, накрыв корпусом правую руку с зажатой в ней пушкой.

Почти сразу после этого он попытался подняться, но Босх сильнейшим боковым по ребрам вернул его на землю. Джонатан откатился в сторону, оставив на траве свою пушку. В следующий момент Босх прижал коленями его тело к земле и дважды ударил кулаком по затылку и шее, прежде чем осознал, что продолжает сжимать в пальцах бильярдный шар, который должен был нанести его противнику весьма серьезный ущерб.

Тяжело дыша, как вынырнувший из воды пловец, Босх быстро огляделся и увидел пистолет Джонатана. Схватив его, он бросил взгляд в сторону Миттеля, но того на месте не оказалось.

Босх услышал шелест шагов по траве, повернулся на звук и увидел в дальнем конце лужайки силуэт Миттеля, который в следующее мгновение исчез в темноте, там, где мягкая подстриженная трава газонов заканчивалась и начиналось поросшее диким кустарником пространство на границе участка.

– Миттель!

Босх вскочил на ноги и бросился за хозяином дома. Миттель ушел по дорожке, терявшейся в зарослях. Босх решил, что это старая, проложенная койотами тропа, которую со временем утоптали и расширили люди. Он побежал вниз по склону горы, изредка поглядывая на зиявший в паре футов от него крутой обрыв и огромный город внизу.

В погоне за исчезнувшим Миттелем Босх бежал по краю обрыва до тех пор, пока находившийся у него за спиной похожий на космический корабль дом не скрылся из виду. Наконец он остановился. Сказать по правде, он не был даже уверен, что Миттель, скрываясь от преследования, воспользовался именно этой тропой.

Переводя дух и морщась от пульсирующей боли в правой стороне головы, куда ему врезал диском Джонатан, Гарри перешел на шаг и побрел вниз по склону, пока не увидел рядом с тропой торчавший из земли обломок утеса с плоской, словно срезанной, верхушкой, замусоренной всякой дрянью и заставленной пустыми пивными бутылками. Судя по всему, это возвышение являлось популярным наблюдательным пунктом, откуда местные жители глазели на окрестности. Его соединял с тропой узкий, круто забиравший вверх каменистый перешеек. Сунув пистолет Джонатана за пояс и раскинув для равновесия руки, Босх преодолел десять футов крутого подъема и оказался на вершине утеса. Никого там не обнаружив, он затаил дыхание и прислушался, но непрестанный шум городского движения заглушал все прочие звуки. Так что, если даже Миттель и скрывался где-то поблизости, расслышать шорох кустов или звук его шагов не представлялось возможным. Босх решил оставить погоню, вернуться в дом и, прежде чем Миттель успеет сбежать, связаться по телефону с вертолетным полицейским подразделением. Если вертолетчики быстро отреагируют на его сигнал, им не составит труда найти преступника с воздуха, осветив местность прожектором.

Когда он спустился с утеса, Миттель, неожиданно выскочив из темноты, набросился на него. Пока Босх высматривал его с вершины утеса, он прятался в густых зарослях кустарника и испанских гладиолусов рядом с тропой. Ударив Босха в живот, Миттель сбил его с ног и навалился всей массой своего тела. Босх почувствовал, как рука Миттеля потянулась к рукоятке пистолета, который он, взбираясь на утес, заткнул за пояс. Внезапное нападение являлось его последним козырем, но Босх был моложе и сильнее, перекатившись на левый бок, он изо всех сил ударил Миттеля обеими руками по ребрам. И тот снова исчез, растворился во мраке ночи, словно его и не было.

Босх присел на тропе и осмотрелся. Потом подполз к краю обрыва и посмотрел вниз. Затем, вытащив из-за пояса пистолет, он перегнулся через край и обозрел склон горы более тщательно. Было очень темно. Виднелись лишь прямоугольные очертания крыш, находившихся далеко внизу. Он знал, что дома выстроены по краям дороги, которая вела к Голливудскому бульвару и Файрфэкс-авеню. Босх снова изучил тропу и прилегающие к ней заросли, заглянул в провал и внимательно осмотрел горный склон. Миттеля нигде не было.

Вновь сосредоточив внимание на строениях внизу, Босх заметил, что на заднем дворе одного из домов, располагавшихся непосредственно под ним, вдруг зажглись огни. Из двери вышел мужчина, в его руках был некий предмет, подозрительно напоминавший винтовку. Держа оружие перед собой, он крадучись обошел задний двор и остановился у небольшого круглого бассейна. Затем, наклонившись к ящику, где, по мнению Босха, помещался электрический распределительный щит, он включил подсветку.

Галогенные лампы осветили бассейн, и Босх увидел плававшее в голубом круге человеческое тело. Даже с такой высоты он мог наблюдать, как причудливо извивались, смешиваясь с водой, вытекавшие из ран в теле Миттеля струйки крови. Потом тишину ночи разорвал громкий голос мужчины с винтовкой:

– Линда! Во двор не выходи. Звони в полицию. Скажи, что у нас в бассейне плавает окровавленный труп.

Мужчина поднял голову и обозрел склон горы. Босх инстинктивно отпрянул от края провала и укрылся в густой тени, удивляясь, какого черта он прячется.

Так и не ответив себе на этот вопрос, он поднялся на ноги и побрел по тропе к дому. Время от времени он оглядывался на расстилавшийся внизу город. Он думал о том, какой великолепный открывается отсюда вид, размышлял о трагической судьбе Конклина и Паундса, невольным виновником гибели которых оказался. Потом, подавив чувство вины, задумался о Миттеле. Его смерть замкнула наконец круг, который судьба начала очерчивать более тридцати лет назад. Потом ему вспомнился образ матери, запечатленный на фотографии, взятой у Монти Кима. Она была так мила, застенчиво выглядывая из-под руки Конклина. Босх поискал в душе чувство торжества и глубокого удовлетворения, которое, как он знал из фильмов и книг, должно охватить человека, завершившего дело мести. Но ничего подобного не ощутил. Даже близко. В этот момент он не чувствовал ничего, кроме душевной пустоты и усталости.

Когда он вернулся на тщательно подстриженную лужайку перед домом, человека по имени Джонатан там уже не было.

* * *

Заместитель начальника департамента Ирвин С. Ирвинг стоял в дверях смотрового кабинета и разглядывал Босха, который сидел у покрытого клеенкой медицинского стола, прижимая к голове резиновый пузырь со льдом. Этот пузырь дал ему врач, предварительно наложив на рану несколько швов. Босх заметил Ирвинга, когда, меняя положение пузыря, случайно взглянул на дверь.

– Как ты себя чувствуешь?

– Думаю, жить буду. Так по крайней мере уверяют врачи.

– Что ж, о Миттеле врачи этого сказать не смогут. Он нырнул в бассейн с очень уж большой высоты.

– Это точно. А что известно о его наемном громиле?

– Пока никаких сведений. Впрочем, мы знаем его имя. Ты ведь сам сообщил полицейским, что Миттель называл его Джонатаном. Его полное имя скорее всего Джонатан Воуг. Он работал на Миттеля много лет. Сейчас наши люди его ищут. В частности, шерстят госпитали. Ты, похоже, весьма основательно его взгрел, так что ему, вполне возможно, понадобится помощь врача.

– Значит, его фамилия Воуг...

– Наши компьютерщики сейчас проверяют его подноготную. Пока ничего интересного не нарыли. Похоже, криминального прошлого у него нет.

– Сколько лет он работал на Миттеля?

– Пока точно не известно. Мы разговаривали с людьми из юридической фирмы Миттеля, но они не слишком стремятся к сотрудничеству с органами дознания. Тем не менее сказали, что Воуг находился с Миттелем сколько они его помнят. Большинство считают, что он был личным камердинером Миттеля.

Босх кивнул в знак того, что принимает информацию к сведению, и сразу же о ней забыл, поскольку она не представляла никакой ценности.

– Мы также взяли шофера Миттеля. Эдакий красавец мужчина с внешностью серфингиста. Но он все больше отмалчивается. Впрочем, он не смог бы нормально говорить, даже если бы и захотел.

– Что вы хотите этим сказать?

– Я хочу сказать, что у него сломана челюсть и теперь он носит во рту металлические скобки. О том, как был получен этот перелом, парень тоже хранит молчание.

Босх кивнул и посмотрел на Ирвинга – уж не скрывается ли в его словах издевка или какой-нибудь подтекст. Однако Ирвинг был сама невинность.

– Доктор сказал, что у тебя серьезная контузия, но череп цел. Есть лишь повреждение кожного покрова в виде пореза, на который наложены швы.

– Может, врач соврал? У меня лично такое ощущение, что башка как котел, а в нем дырка размером с донышко от стакана.

– Сколько всего наложили швов?

– По-моему, врач говорил – восемнадцать...

– Он также сказал, что тебя несколько дней будут мучить головные боли. Возможны также кровоподтеки в области глаз. Короче говоря, все не так страшно, как выглядит со стороны.

– Хорошо все-таки, что вам удалось получить хоть какую-то информацию от врача. Мне он сообщил лишь о числе швов. Со мной все больше медсестры общаются.

– Врач сейчас придет. Наверное, он ждал, когда ты окончательно очухаешься. Отойдешь, так сказать, от...

– От чего?

– Ты, Гарри, был малость не в себе, когда мы тебя обнаружили. Может, не стоит говорить об этом сейчас? Лучше подождать. Ты перенес серьезную травму и должен отлежаться...

– Я в норме. И хочу говорить. Вы были на месте событий в парке Ла-Брю?

– Да, я там был. И сейчас, и когда нам переадресовали звонок из Маунт-Олимпус. Кстати, у меня в машине твой портфель. Ведь ты там его оставил, не так ли? У Конклина?

Босх хотел было кивнуть, но замер, поскольку даже такое движение вызывало у него головокружение.

– Очень хорошо, – сказал он. – Там есть одна вещь, которую я хотел бы сохранить.

– Фотография?

– Вы что, уже просмотрели содержимое портфеля?

– Босх! Ты, должно быть, и в самом деле не в себе! Он был обнаружен на месте преступления.

– Ох! Я совсем забыл. Извините...

Сейчас Босх готов был согласиться с чем угодно. Он безмерно устал от борьбы и споров.

– Наши ребята, побывавшие на месте преступления на холме, уже сообщили мне, что там произошло. По крайней мере изложили рабочую версию, основанную на свидетельских показаниях и выводах судебного эксперта. Не совсем ясно, однако, как тебя занесло на гору... Так что подумай хорошенько: ты сейчас будешь отвечать на мои вопросы или, быть может, подождем до завтра?

Босх помолчал, пытаясь собрать воедино разрозненные образы случившегося. Они упрямо не желали выстраиваться в цельную законченную картину. Но постепенно в голове у него прояснилось, и он согласно кивнул, давая понять, что будет говорить немедленно.

– Я готов.

– О'кей! В таком случае позволь мне сначала зачитать тебе твои права.

– Как? Опять?!

– Это стандартная процедура, так что не принимай близко к сердцу. Не забывай, что вчера ты побывал в двух разных местах, и в обоих случаях кто-то падал с большой высоты. Со стороны это выглядит довольно подозрительно.

– Я не убивал Конклина.

– Я знаю об этом. Кроме того, у нас есть показания охранника, который утверждает, что ты вышел из корпуса до того, как Конклин выбросился из окна. Так что об этом не беспокойся. Здесь ты чист. Тем не менее, мне приходится следовать раз и навсегда заведенному порядку. Ты по-прежнему хочешь дать показания?

– Да, по-прежнему. И опять отказываюсь от иммунитета.

Ирвинг зачитал ему права, а под конец сказал:

– У меня нет соответствующего бланка на подпись. Тебе придется подписать отказ завтра.

– Так вы будете слушать мою историю или нет?

– Буду!

– В таком случае начнем...

Он замолчал, словно не зная, как облечь охватившие его чувства в слова.

– Что с тобой, Гарри?

– Ничего... Короче, дело было так. В тысяча девятьсот шестьдесят первом году Арно Конклин познакомился с Марджери Лоув. Их познакомил голливудский сутенер и сводник Джонни Фокс, который зарабатывал на жизнь, организуя подобные встречи. Разумеется, не бесплатно. Первое свидание Арно и Марджери состоялось на вечере в честь Дня святого Патрика в здании масонской ложи на бульваре Кауэнга.

– Этот момент запечатлен на фото в твоем портфеле, верно?

– Точно так. На этой встрече, по словам Конклина, которым я склонен верить, он еще не знал, что Марджери – проститутка, а Фокс – ее сутенер. Возможно, Фокс организовал их знакомство по той причине, что видел в нем некоторые заманчивые перспективы для себя в будущем. Потому-то он и не заикнулся тогда о деньгах. Ведь если бы Конклин, известный всему городу борец с пороком, узнал, что речь идет о продажной любви, он бы просто-напросто повернулся и ушел с вечера.

– Значит, ты утверждаешь, что Конклин не знал подноготной Фокса? – спросил Ирвинг.

– Так по крайней мере он говорил. Если вам трудно в это поверить, то допустить, что заместитель окружного прокурора открыто разгуливал на людях с такого рода публикой, еще труднее. Я лично буду опираться на слова Конклина. Итак, он ничего не знал.

– О'кей. Он не знал, что его компрометируют. Но что в этом было для Фокса... и для твоей матери?

– С Фоксом все просто. Стоило Конклину начать встречаться с Марджери, как он оказывался у Фокса на крючке, и последний мог требовать от него все, что угодно. С Марджери совсем другое дело. Я думал об этом, но еще не до конца прояснил для себя этот вопрос. Однако и без того ясно, что многие женщины, оказавшиеся в ее положении, стремятся из него выбраться и только ищут способ. Вполне возможно, она согласилась участвовать в предложенной Фоксом игре, поскольку имела на этот счет свои планы. Предположим, хотела покончить с той жизнью, которую вела.

Ирвинг кивнул и добавил к этой гипотезе несколько слов от себя:

– У нее был сын, содержавшийся в государственном воспитательном учреждении, которого она хотела оттуда вызволить. Знакомство с Арно Конклином могло ей в этом помочь.

– Совершенно верно. Однако тут необходимо иметь в виду, что Арно и Марджери сделали нечто неожиданное. Они полюбили друг друга. По крайней мере Конклин ее полюбил. И считал, что она отвечает ему взаимностью.

Ирвинг сел на стул в углу, закинул ногу на ногу и задумчиво воззрился на Босха. При этом он хранил молчание и ни словом, ни жестом не показал, насколько верит словам Босха. От долгого держания резинового пузыря со льдом у Босха затекла рука. Он бы с удовольствием сейчас прилег. Однако в кабинете находились только стол и стулья, поэтому он продолжил свое повествование, не меняя позы.

– Итак, они полюбили друг друга. Их отношения продолжались, и в один прекрасный день она рассказала ему о себе правду. Или, быть может, Миттель навел по ее поводу кое-какие справки и сообщил о результатах Конклину. Все это не так уж и важно. Главное, Конклин узнал, чем она зарабатывала на жизнь. И опять всех удивил.

– Каким образом?

– Двадцать седьмого октября шестьдесят первого года он предложил ей выйти за него замуж.

– Это он тебе сказал? Арно?

– Да, он мне сказал об этом. Сегодня вечером. Он предложил ей руку и сердце, и она согласилась. В тот день он наконец решился рискнуть всем, чтобы добиться того, чего ему больше всего хотелось.

Босх сунул руку в карман своего короткого пальто, висевшего на стуле, и достал сигареты.

– Не думаю, что это... – начал было Ирвинг. – Впрочем, продолжай, прошу тебя.

Босх щелкнул зажигалкой и прикурил.

– Это был самый смелый поступок, который он совершил в своей жизни. Вы хоть понимаете это? Чтобы рискнуть всем, чего ты добился в жизни, и впрямь требуется большое мужество. Но тут он допустил ошибку.

– Какую?

– Он позвонил своему другу Гордону Миттелю и попросил его поехать вместе с ними в Лас-Вегас в качестве свидетеля при заключении брака. Миттель отказался. Он знал, что это положит конец многообещающей политической карьере Конклина. И даже, возможно, его собственной. Ни того, ни другого он не хотел. Но он не только отказался от почетного предложения стать свидетелем. Он пошел дальше. Для него Конклин представлял собой нечто вроде белой лошади, на которой он надеялся въехать в большую политику. У него были насчет Конклина – да и на свой собственный счет тоже – большие планы, и он не собирался спокойно наблюдать за тем, как некая... голливудская шлюха спустит их в унитаз. Из звонка Конклина он узнал, что Марджери поехала домой собрать необходимые для поездки в Лас-Вегас вещи. Короче, Миттель отправился за ней следом и каким-то образом ее перехватил. Возможно, сказал ей, что его послал Конклин. Я точно не знаю...

– Значит, это он ее убил?

Босх согласно кивнул, и на этот раз голова у него не закружилась.

– Я только не знаю где. Возможно, в своей машине. Потом он попытался представить дело так, словно имело место преступление сексуального характера. Затянул у нее на шее пояс и разорвал одежду. Что касается спермы... то у нее уже была близость с Конклином. После того как она умерла, Миттель перевез ее тело в темную аллею рядом с бульваром и засунул в контейнер для мусора. Это преступление оставалось нераскрытым много лет.

– До тех пор, пока ты не взялся за это дело.

Босх не ответил. Он смаковал сигарету вкупе с мыслью, что для него все уже закончилось.

– А как в эту схему вписывается Фокс? – спросил Ирвинг.

– Я уже говорил, что Фокс знал об Арно и Марджери. И знал, что они провели вместе ту ночь, после которой труп Марджери был обнаружен в аллее. Это знание давало в руки Фокса рычаг воздействия на могущественного человека даже в том случае, если этот человек невиновен. Без сомнения, Фокс этим пользовался; сейчас даже трудно сказать как. В любом случае через год он уже находился на жалованье у Конклина и участвовал в его избирательной кампании. Он паразитировал на нем и сосал из него кровь, как пиявка. Тогда Миттель, устроитель дел своего босса, выступил наконец на авансцену. В результате Фокса насмерть сбил автомобиль, когда он, как принято считать, раздавал листовки, призывавшие голосовать за Конклина. Это преступление не составляло большого труда выдать за стандартное дорожное происшествие, повлекшее за собой смерть человека. Тем более что этот так называемый инцидент расследовал тот же самый парень, который занимался делом об убийстве Марджери Лоув. Результат аналогичный: в обоих случаях никто не был арестован.

– Маккитрик?

– Нет. Клод Эно. Но он уже умер и унес все свои тайны с собой. Но Миттель платил ему за услуги на протяжении двадцати пяти лет.

– Банковские уведомления?

– Ага! Те, что лежат у меня в портфеле. Если вас это заинтересует, вы, возможно, сумеете найти записи, которые напрямую свяжут Миттеля с этими выплатами. Конклин сказал мне, что ничего об этом не знал, и я ему верю... Хорошо, если бы кто-то согласился проверить все избирательные кампании, которыми на протяжении многих лет руководил Миттель. Возможно, выяснится, что за связанным с именем Никсона скандалом стоит именно он. Это был закулисный деятель очень крупного масштаба...

Босх придавил окурок о крышку стоявшего под столом металлического контейнера для мусора и швырнул его в контейнер. Почувствовав озноб, он снял со спинки стула и накинул на плечи свое короткое спортивное пальто. Оно было покрыто пылью и испачкано кровью.

– Ты, Гарри, выглядишь в этом одеянии как последний бомж, – заметил Ирвинг.

– Мне холодно...

– Ну тогда так и сиди.

– Знаете что? Он даже не вскрикнул.

– Кто?

– Миттель. Когда падал с горы, он ни разу не вскрикнул. Как-то это странно. Я, во всяком случае, не могу понять.

– А тебе и не надо ничего понимать. Кроме того, что он принадлежал ко всей этой гнусной шайке...

– Между прочим, я даже не пытался столкнуть его со склона. Он выскочил из кустов, напал на меня, и мы покатились по земле. А потом он вдруг исчез. И даже не вскрикнул.

– Я тебя понимаю. Но никто не утверждает...

– Странно все это – как ни крути. Начиная это дело, я просто задавал вопросы, касавшиеся моей матери, а люди вдруг начали умирать один за другим...

Босх посмотрел на висевшую на стене таблицу для проверки остроты зрения. Странно, что ее повесили в смотровой комнате.

– Господи... Паундс... Я...

– Я знаю, что произошло, – перебил его Ирвинг.

Босх перевел на него взгляд.

– Мы опросили всех людей в твоем подразделении. Эдгар сказал мне, что по твоей просьбе разыскивал по компьютеру Фокса. И я пришел к выводу, что Паундс или подслушал ваш разговор, или каким-то образом узнал, чем занимался Эдгар. Полагаю, что после твоего ухода в административный отпуск он стал проявлять повышенное любопытство к тому, чем занимались твои друзья. Узнав о Фоксе, он решил копнуть поглубже и наткнулся в своих изысканиях на имена Миттеля или Воуга. Все эти компьютерные проверки не прошли мимо Миттеля. У него были знакомые, которые наверняка предупредили его о том, что к его особе проявляют подозрительный интерес.

Босх хранил молчание, задаваясь вопросом, верит ли Ирвинг в подобное развитие событий или же дает ему понять, что знает, как все обстояло на самом деле, но собирается спустить это дело на тормозах? Теперь, впрочем, это не имело никакого значения. Он сам был своим высшим судией в этом деле, вне зависимости от того, стал бы преследовать его Ирвинг за гибель Паундса или нет.

– Господи, – повторил он. – Его убили вместо меня.

Его снова начала бить крупная дрожь. Как будто произнесенные им слова спровоцировали акт экзорцизма[2]. Швырнув резиновый пузырь со льдом в контейнер для мусора, он обхватил себя обеими руками, пытаясь согреться. Но дрожь не утихала, и скоро ему стало казаться, что он уже никогда не согреется и овладевший им озноб не следствие временного недомогания, а неотъемлемая часть его нынешнего бытия. Потом Босх ощутил на губах горячую солоноватую влагу и понял, что плачет. Он отвернулся от Ирвинга, хотел было сказать, чтобы тот ушел, но не смог произнести ни слова – челюсть свело, как ногу у пловца.

– Гарри? – услышал он голос Ирвинга. – С тобой все в порядке?

Босх исхитрился кивнуть, недоумевая, почему Ирвинг не замечает, как сильно сотрясается от дрожи все его тело. Пытаясь согреть руки, он сунул свои холодные как ледышки ладони в карманы пальто, нащупал в левом какую-то вещь и автоматически потащил ее наружу.

– Послушай, – произнес Ирвинг, – доктор сказал, что травмы могут отразиться на твоей психике. Ушибы головы – это непредсказуемая штука... Иногда они сказываются на людях весьма странным образом. Так что ты не волну... Гарри, ты уверен, что с тобой все в порядке? По-моему, ты начал синеть... Пойду-ка я позову врача...

Ирвинг запнулся, увидев предмет, который Босх извлек из кармана пальто и держал перед собой, сжимая в трясущихся пальцах. Это был черный костяной шар с цифрой «8» на боку. Большую его часть покрывала запекшаяся кровь. Ирвинг осторожно разжал ему пальцы, вынул шар и со словами: «Сейчас кого-нибудь позову» – торопливо вышел из комнаты.

Босх остался в полном одиночестве, ожидая, когда кто-нибудь войдет и поможет ему изгнать находившегося внутри демона.

* * *

Из-за контузии у Босха опухли и покраснели глаза, а зрачки непомерно расширились. Голова сильно болела, а температура подскочила до 100 градусов по Фаренгейту. Лечащий врач, опасаясь обострения, решил вести постоянное наблюдение за его состоянием, из-за чего ему запретили спать до четырех часов утра. Чтобы убить время, Босх читал газету и смотрел по телевизору ток-шоу, от чего головная боль только усилилась. Так по крайней мере ему казалось. Под конец он уже просто сидел на постели, устремив взгляд в стену. Наконец пришла медицинская сестра, проверила показатели приборов и разрешила немного поспать. Он прилег, но спал урывками, поскольку каждые два часа в палату входили сестры, будили его, проверяли реакцию зрачков на свет, мерили температуру и спрашивали, как он себя чувствует. Интересно, что за все это время ему не дали ни одной таблетки от головной боли, а лишь рекомендовали заснуть. Если в короткие промежутки забытья койот и являлся к нему в снах, то он этого не запомнил.

В полдень он пришел к выводу, что пора подниматься с постели, и, встав на ноги, поначалу ощутил головокружение и слабость в коленях. Впрочем, вестибулярный аппарат скоро пришел в норму, и он смог пройти в ванную комнату и взглянуть на себя в зеркало. То, что он увидел, вызвало у него взрыв безудержного хохота, хотя смешного в его облике было мало. Впрочем, Босх находился в таком состоянии, что смех быстро сменялся слезами, а иногда он плакал и смеялся одновременно.

На голове у него красовалась небольшая выбритая проплешина, посреди которой багровел стянутый хирургическими нитками порез в форме буквы «L». При прикосновении рана болела, но Босх, рассматривая ее в зеркале, продолжал посмеиваться. Затем, взяв гребенку, принялся зачесывать выбритое место, в чем и преуспел, ухитрившись почти полностью скрыть проплешину и шов под своими густыми волнистыми волосами.

С глазами дело обстояло хуже. Помимо проблем со зрачками, капилляры в белках полопались, и глаза налились кровью. Так что со стороны можно было подумать, будто он пару недель пил без продыху. Это не говоря уже о том, что верхние веки припухли, а в подглазьях налились два здоровенных кровоподтека, именуемых в просторечии фонарями. Босх не помнил, чтобы его лицо когда-нибудь украшали два фонаря сразу.

Вернувшись в палату, он увидел на ночном столике у кровати свой портфель, который оставил там Ирвинг. Босх резко наклонился, чтобы взять его со стола, и едва не потерял равновесие. Лишь в последнее мгновение ему удалось ухватиться за столешницу и удержаться на ногах. Улегшись с портфелем на постель, он принялся просматривать его содержимое. Без определенной цели, просто для того, чтобы хоть чем-нибудь себя занять.

Пролистывая свой рабочий блокнот, он поймал себя на том, что ему трудно сконцентрироваться на смысле сделанных в нем записей. Отложив его, он перечитал пятилетней давности рождественскую открытку, которую прислала ему Мередит Роман, ныне Кэтрин Регистер. Он подумал, что было бы неплохо позвонить ей и рассказать о случившемся, прежде чем она узнает об этом из газет. Разыскав ее номер в своей телефонной книжке, он снял трубку стоявшего на ночном столике телефона и позвонил ей домой. Отозвался автоответчик, и Босх надиктовал для Мередит сообщение:

«Мередит, то есть Кэтрин... это Гарри Босх. Мне нужно с тобой поговорить – в любое удобное тебе время. С тех пор как мы с тобой виделись, кое-что случилось, и я хотел бы тебе об этом рассказать. Обещаю, ты будешь впечатлена. Обязательно мне перезвони».

Босх оставил несколько телефонов, включая номер своего мобильника, а также комнаты в гостинице «Марк Твен» и госпитальной палаты, и повесил трубку.

Потом он расстегнул потайной внутренний карманчик в крышке портфеля, вынул оттуда фотографию, которую ему дал Монти Ким, и долго вглядывался в лицо своей матери. Из рассказа Конклина Босх знал, что прокурор любил Марджери Лоув, и теперь задавался вопросом, любила ли она его. Ему вспомнились дни, когда мать навещала его в «Макларене» и обещала вызволить из этого заведения. Но в те времена подобные процедуры осуществлялись крайне медленно; кроме того, он знал, что судам она не доверяла. Он готов был поклясться, что, обещая забрать его из «Макларена», она думала не о законе, а о том, как бы ловчее его обойти. И Босх не сомневался, что ей удалось бы это сделать, если бы судьба и злые люди не отняли у нее жизнь.

Рассматривая фотографию матери, Босх решил, что Конклин был, вероятно, частью ее плана по освобождению его, Гарри Босха, из приюта. И предложенный им законный брак являлся тем самым тараном, посредством которого она надеялась пробить стены казенного воспитательного учреждения. Выйдя замуж за Конклина, она превращалась из женщины с дурной репутацией и криминальным прошлым в супругу могущественного человека, которому не составило бы труда вернуть ей родительские права и обеспечить совместное проживание с ребенком. Так что любовь была здесь скорее всего ни при чем, и всеми ее поступками руководил один только голый расчет. Чтобы убедиться в этом, достаточно было вспомнить, что она, приезжая к нему в «Макларен», ни разу о Конклине не упомянула. Впрочем, она о своих знакомых мужчинах никогда не распространялась. «Интересно, – подумал Босх, – рассказала бы она мне о своем чувстве, если бы была влюблена по-настоящему?»

Обдумывая все это, Босх вдруг осознал, что стремление матери вытащить его из приюта в конце концов и привело ее к смерти.

– Как ваши дела, мистер Босх?

В палату вошла медсестра и поставила на ночной столик поднос с обедом. Босх не ответил. Он ее не видел. Сестра взяла с подноса салфетку, расправила ее, подошла к Босху и вытерла струившиеся у него по щекам слезы.

– Это нормально, – мягко сказала женщина. – Это нормально.

– Неужели?

– Все дело в травме. Тут смущаться нечего. Травмы головы странным образом воздействуют на эмоции человека. Сейчас, к примеру, вы плачете, а в следующую минуту будете смеяться. Вы позволите мне раздернуть шторы? Возможно, дневной свет вас немного взбодрит...

– Мне хочется, чтобы меня оставили в покое.

Сестра проигнорировала его заявление и раздвинула шторы. Босх увидел в окне на расстоянии каких-нибудь двадцати футов еще одно типовое здание из стекла и бетона. Как ни странно, это зрелище и впрямь его взбодрило. Вид был настолько ужасный, что Босх рассмеялся. Кроме того, вид из окна напомнил ему, что он находится в госпитальном комплексе, известном под названием «Седарс».

Сестра закрыла портфель Босха и поставила его на пол, чтобы освободить место для подноса с обедом. На подносе теснились тарелки с бифштексом по-солсберийски, жареным картофелем и тушеной морковью. На блюдце лежала круглая булочка, не уступавшая в твердости бильярдному шару с номером «8» на боку, который Босх вчера извлек из кармана пальто. Трапезу должен был завершить подозрительного красного цвета десерт, заключенный в прозрачную пластиковую упаковку. Исходивший от еды запах вызвал у Босха легкий приступ дурноты.

– Это я есть не буду, – сказал он. – У вас овсяных хлопьев не найдется?

– Вам необходим полный обед, – наставительно произнесла сестра.

– Ваши люди всю ночь не давали мне спать, и я только что проснулся. Не могу я сейчас это есть. Меня стошнит...

Сестра быстро наклонилась, взяла со стола поднос и направилась к двери.

– Посмотрим, что можно сделать, – бросила она на ходу. – Я имею в виду овсяную кашку...

Перед тем как выйти из палаты, она повернулась к больному и улыбнулась:

– Держите хвост пистолетом, мистер Босх!

– Это что – медицинское назначение?

– Точно так.

С этими словами медсестра удалилась.

Босх опять остался один, не зная, куда себя деть и чем заняться. От нечего делать он снова вернулся мыслями к событиям вчерашнего дня. В частности, вспоминал, что говорил ему Миттель, и думал, как можно истолковать его слова. Что-то во вчерашнем разговоре вызывало у него беспокойство.

Его внимание привлекло чириканье, доносившееся откуда-то снизу. Оказывается, позвонив Мередит Роман, он не вернул телефон на ночной столик, а оставил его на полу рядом с кроватью.

– Алло?

– Гарри?

– Слушаю вас.

– Это Джаз. С тобой все в порядке?

– Прекрасно себя чувствую. Как ты меня нашла?

– Вчера мне позвонил один человек и сообщил твои координаты. Кажется, его зовут Ирвинг...

– А, шеф Ирвинг!

– Он самый. Позвонил мне и сказал, что ты ранен. И дал этот номер телефона.

Это известие вызвало у Босха раздражение, которое он, впрочем, попытался скрыть.

– Я чувствую себя хорошо, но мне трудно сейчас говорить.

– Почему? Что случилось?

– Это длинная история. Мне бы не хотелось пока ничего рассказывать.

Она молчала, оставляя ему возможность догадываться, что скрывается за этой тишиной.

– Ты ведь все знаешь, правда?

– Почему ты сама мне не сказала об этом, Джасмин?

– Я...

Она опять замолчала. Правда, ненадолго.

– Это Ирвинг тебе сообщил?

– Нет, не Ирвинг. Он ничего не знает. Другой... Человек, который хотел причинить мне боль.

– Но это было так давно, Гарри... Я хочу тебе рассказать... Но не по телефону.

Он прикрыл глаза и задумался. Уже то, что он слышал ее голос, делало его причастным к ее проблемам, которые таким образом становились как бы его собственными. Но хочет ли он этого?

– Не знаю, что и сказать, Джаз. Мне необходимо все это обдумать...

– Но что, по-твоему, я должна была сделать? Приколоть себе на грудь некий знак, который должен был с самого начала предупредить тебя об опасности? Скажи, когда, по-твоему, было удобно рассказать об этом? Может, после того, как я угостила тебя лимонадом? По-твоему, я должна была встать и заявить: «О! Между прочим, шесть лет назад я убила человека, с которым сожительствовала, когда он попытался изнасиловать меня второй раз за ночь»? Так, по-твоему, я должна была поступить?

– Прошу тебя, Джаз, не надо...

– Не надо что? Кстати, местные копы в мою историю не поверили. Выходит, то же самое следует ожидать и от тебя?

Босх понял, что она заплакала, хотя и не хотела этого ему показывать. Но так или иначе, в ее голосе слышались слезы. А еще одиночество и душевная боль.

– Ты мне говорил такие хорошие слова, – проговорила она. – И я подумала...

– Джаз, мы провели вместе уик-энд. Ты придаешь слишком большое значение...

– Не смей! Даже не пытайся сказать мне, что все это не имело никакого смысла...

– Ты права. Я перегнул палку. Извини... Но сейчас и впрямь не лучшее время, чтобы все это обсуждать. На меня столько всего навалилось... Короче, я сам тебе перезвоню. Тогда и поговорим.

Она не ответила.

– Договорились?

– Хорошо, Гарри. Буду ждать твоего звонка.

– О'кей, Джаз. Береги себя...

Босх положил трубку и лег на спину, прикрыв глаза. Он чувствовал пустоту и разочарование от разбившихся надежд и спрашивал себя: позвонит ли когда-нибудь Джасмин? Они с ней были очень похожи. А значит, его страхи и сомнения проистекали не от того, что она содеяла, каким бы ужасным это ни было. Он опасался, что, перезвонив ей, навсегда сольется с этой женщиной, чей жизненный багаж, который она влачила за собой, был тяжелее его собственного.

Открыв глаза, он попытался отогнать одолевавшие его мысли, но безуспешно. Он до сих пор поражался удивительной встрече с Джасмин. Подумать только, их соединило какое-то газетное объявление о продаже дома! А между тем в нем с полным на то основанием могло быть напечатано: «Одинокая женщина-убийца, белая, ищет встречи с подобным себе человеком мужского пола». Представив себе такое, он громко рассмеялся, хотя это было совсем не смешно.

Чтобы отвлечься, Босх включил телевизор. Передавали очередное ток-шоу, где ведущий беседовал с женщинами, которые отбили мужей у своих лучших подруг. Лучшие подруги также присутствовали в студии, и каждый вопрос ведущего провоцировал перебранку. Босх выключил звук и некоторое время в полной тишине наблюдал, как кривятся от злости лица собравшихся в студии женщин.

Наконец Босх выключил телевизор и нажал на кнопку связи с сестринским постом, осведомившись, может ли надеяться на порцию овсяных хлопьев. Находившаяся на посту сестра ничего не знала о его просьбе заменить бифштекс овсянкой. Потом он вторично позвонил Мередит Роман, но, услышав записанный на пленку голос с автоответчика, повесил трубку.

Когда голод одолел Босха до такой степени, что он уже начал подумывать о порции бифштекса по-солсберийски, в палату вошла медсестра. На этот раз на подносе находились банан, стаканчик с апельсиновым соком, пластиковая миска с овсяными хлопьями и литровая упаковка молока. Босх поблагодарил заботливую сестру и, залив хлопья молоком, приступил к трапезе.

Покончив с едой, он пододвинул к себе телефон, позвонил в Паркеровский центр и попросил соединить его с офисом заместителя начальника департамента Ирвинга. Секретарша сказала, что Ирвинг в настоящее время находится на совещании начальников отделов и беспокоить его крайне нежелательно. Босх оставил ей свой номер и повесил трубку.

Потом он позвонил Кейше Рассел в газету:

– Это Босх.

– Ты где был, Босх? Ты что – отключил свой мобильник?

Босх открыл портфель, вынул из него мобильник и проверил питание.

– Извини, Кейша. Батарейки сдохли.

– Очень мило. И моей задачи отнюдь не облегчает, не так ли? Два важнейших фигуранта, чьи имена упоминались в статье, которую я тебе передала, умерли вчера при весьма загадочных обстоятельствах, а ты даже не соизволил мне позвонить! Мы так не договаривались...

– Эй, а кто с тобой сейчас по телефону разговаривает? Не я, что ли?

– Ну, коли это и в самом деле ты, то что можешь мне сообщить?

– А что у тебя в загашнике? О чем собираешься писать?

– Пока слово «убийство» никто не произносил. Я все жду, что по этому поводу мне скажешь ты.

– Но что говорят об этом в городе?

– Говорю же – пока ничего интересного. Власти в один голос твердят, что оба инцидента расследуются, а причины и связи устанавливаются. Такое ощущение, будто обе эти смерти хотят представить как случайное совпадение.

– Известно что-нибудь о третьем человеке? Полиция нашла Воуга?

– А кто такой Воуг?

Босх никак не мог взять в толк, что происходит в городе и почему это дело прикрывают и замалчивают. Следовало, конечно, дождаться весточки от Ирвинга, но он был уже на пределе.

– Босх? Ты еще там? Кто этот третий человек?

– А что говорят в городе обо мне?

– О тебе? Да ничего не говорят.

– Боевика Миттеля зовут Джонатан Воуг. Он тоже был наверху, в доме Миттеля.

– Откуда ты знаешь?

– Я тоже там был.

– Что ты говоришь! Ты был там?

Босх прикрыл глаза, но, даже избавившись от внешних раздражителей, не мог проникнуть за глухую стену, воздвигнутую департаментом вокруг этого дела. Происходящее не укладывалось у него в мозгу.

– Гарри, мы заключили сделку! Ты не забыл? Расскажи мне свою версию событий.

Босх отметил, что Кейша впервые за время их знакомства назвала его по имени. Он помолчал, пытаясь определить, какие последствия для него могут иметь откровения с Кейшей.

– Босх?

Он вздрогнул и вернулся к реальности.

– О'кей. Карандаш под рукой есть? Сейчас я кое-что тебе сообщу – для начала. Остальное тебе расскажет Ирвинг. Если ты, конечно, до него доберешься.

– Я весь день ему названивала. Он отказывается отвечать на мои звонки.

– Теперь ответит. Когда узнает, что у тебя есть связная концепция происшедшего. Никуда не денется.

Когда он заканчивал свое повествование, у него снова разболелась голова, и его потянуло в сон. Он с удовольствием завалился бы сейчас в постель и немного поспал. Ему хотелось хотя бы ненадолго обо всем забыть, а сон в таких случаях – первое дело.

– Это совершенно невероятная история, Босх, – сказала Кейша, когда Гарри замолчал. – И я очень сожалею по поводу твоей матушки.

– Спасибо за сочувствие.

– А как насчет Паундса?

– А что бы ты хотела узнать о Паундсе?

– Он как-то связан со всем этим? Ирвинг замалчивает результаты расследования. Впрочем, и двух последних убийств тоже.

– Тебе придется самой его об этом спросить.

– Спрошу. Если мне удастся с ним встретиться или хотя бы до него дозвониться.

– Когда будешь звонить в Паркеровский центр, скажи его секретарше или адъютанту, что звонишь в связи с делом Марджери Лоув. Он тебе перезвонит, как только получит это сообщение. Гарантирую.

– Теперь еще одно, Босх. Последнее. Мы должны были обговорить это с самого начала. Могу я ссылаться на тебя как на источник?

Босх задумался, но только на долю секунды.

– Да, можешь на меня сослаться. Хотя и не знаю, много ли мое имя нынче стоит.

– Спасибо, Босх. И как говорится, до скорой встречи. Ты настоящий друг.

– Да, я такой...

Он повесил трубку, закрыл глаза и задремал. Однако, когда его разбудил телефонный звонок, он не смог бы ответить, сколько проспал. Звонил Ирвинг, находившийся в чрезвычайно дурном расположении духа.

– Ты что наделал?

– Что вы имеете в виду?

– Мне только что передали сообщение от репортерши. Она утверждает, что звонит в связи с делом Марджери Лоув. Ты что, разговаривал об этом деле с журналистами?

– Только с одной.

– И что же ты ей сказал?

– Достаточно, чтобы вы не могли спустить это дело на тормозах.

– Босх, я не...

Ирвинг не закончил фразы, и в трубке повисло молчание, которое первым нарушил Босх.

– Вы собираетесь скрывать это дело от общественности, не так ли? Сунуть его в бак для мусора, куда убийца когда-то сунул мою мать? Получается, что ее смерть по-прежнему никому не важна и ничего не значит. Так, что ли?

– Ты не понимаешь, о чем говоришь...

Босх сел на постели. Он был зол как черт. Но едва дал волю эмоциям, как почувствовал дурноту. Он прикрыл глаза и переждал приступ.

– Почему бы в таком случае вам, шеф, не раскрыть мне глаза на происходящее? Похоже, это ваши люди не понимают, о чем говорят. По городу ходят слухи, что между смертью Конклина и Миттеля нет, возможно, никакой связи. А Джонатан Воуг? О нем вообще нигде не упоминается. А между тем этот, с позволения сказать, механик в синем комбинезоне выбросил из окна Конклина и собирался закопать меня! Кроме того, он один из тех, кто прикончил Паундса. Но несмотря на это, ваши люди хранят по его поводу мертвое молчание. Или это какая-нибудь тонкая игра, о которой я не имею представления? Коли так, шеф, просветите меня на сей счет. О'кей?

– Выслушай меня, Босх. И очень внимательно. На кого, по-твоему, работал Миттель?

– Этого я не знаю, но мне все равно.

– Миттель представлял интересы группы очень могущественных людей. Возможно, самых могущественных в этом штате и даже во всей стране. А кроме того, интересы...

– Да плевать я на это хотел!

– ...интересы большинства членов городского совета.

– И что с того? На что вы намекаете? На то, что в это дело вовлечены городской совет, губернатор и ряд сенаторов? И вы, стало быть, прикрываете их задницы?

– Босх! Может, ты наконец успокоишься и вернешься к реальности? Послушай только, что ты несешь! Конечно же, я не имел в виду ничего подобного. Просто пытаюсь тебе объяснить, что если ты собираешься замарать имя Миттеля, то тем самым скомпрометируешь множество могущественных людей, которые или пользовались его услугами, или ассоциировались с ним в глазах общественности. Все это может бумерангом больно ударить по управлению. По мне, по тебе – по всем нам. Причем во многих отношениях...

«Вот оно что», – подумал Босх. Прагматик Ирвинг – возможно, вкупе с начальником полиции и другими крупными шишками из своего ведомства – решил оградить себя и управление от последствий скандала, который последует, если правда по этому делу всплывет на поверхность. Признаться, от этого граничившего с цинизмом прагматизма очень дурно пахло – как от бочки с гнилой капустой. Босха охватили горечь и разочарование. Накрыли его, словно волной, и бороться с ними почти уже не было сил.

– Значит, спуская это дело на тормозах, вы – тоже во многих отношениях – помогаете этим людям? Я не сомневаюсь, что вы и начальник управления все утро провели у телефона, объясняя все это упомянутым могущественным господам. За что они будут до гроба обязаны и вам лично, и управлению в целом. Что и говорить, шеф, очень выгодная сделка. Прямо-таки великолепная. При таком раскладе не имеет уже существенного значения, что правде в ней места не нашлось, не так ли?

– Босх, перезвони этой репортерше и скажи, что от удара по голове у тебя в мозгу все помутилось и ты...

– Нет! Я не стану никому перезванивать. Кроме того, уже слишком поздно. Я все ей рассказал.

– Нет, не все. Эта история, без купюр, компрометирует и тебя самого, не так ли?

Все так. Выходит, Ирвинг обо всем знал. Или с самого начала, или, будучи умным человеком, догадался, что Босх, расследуя это дело, воспользовался именем Паундса, а следовательно, ответствен за его смерть. И это знание в настоящий момент являлось его главным оружием против Босха.

– Если я не смогу удержать это дело в определенных границах, – добавил Ирвинг, – мне, возможно, придется привлечь тебя к ответственности.

– Меня это мало заботит, – тихо сказал Босх. – Вы можете делать со мной все, что угодно, но это дело выйдет-таки на свет, шеф. Та правда, которая в нем заключена.

– Но правда ли это? Вернее, вся ли это правда? Я лично сомневаюсь. Да и ты в глубине души тоже. Всей правды мы не узнаем никогда.

Ирвинг замолчал. Босх ждал, что последует продолжение и шеф скажет что-нибудь еще, однако этого не произошло. Молчание затянулось, и Босх повесил трубку. Потом отключил телефон, устроился поудобнее на постели, закрыл глаза и заснул.

* * *

Босх проснулся в шесть утра со смутными воспоминаниями о том, что медсестры неоднократно его будили: вечером – чтобы накормить невкусным ужином, а ночью – чтобы сделать укол и измерить температуру. Голова была тяжелая, как чугунный котел, но не болела. Осторожно потрогав рану, он обнаружил, что она потеряла болезненную чувствительность. Поднявшись с постели, он сделал несколько кругов по комнате и решил, что вестибулярный аппарат в общем и целом пришел в норму. По крайней мере ни дурноты, ни головокружения он не испытывал. Хотя висевшее в ванной комнате зеркало отразило прежнюю запойную красноту его глаз и фиолетово-багровую расцветку подглазий, реакция зрачков на свет, по мнению Босха, у него выровнялась. А значит, пора убираться из госпиталя. Не откладывая дела в долгий ящик, он быстро оделся и вышел из палаты, зажав под мышкой портфель и перекинув через плечо грязное, измазанное кровью пальто.

Подойдя к находившемуся рядом с сестринским постом лифту, он нажал на кнопку вызова. Расположившаяся на посту медсестра с любопытством на него поглядывала. Похоже, она его не узнала, после того как он сменил казенную пижаму на цивильную одежду.

– Извините, сэр! Могу я вам чем-нибудь помочь?

– Спасибо, я отлично себя чувствую...

– Вы пациент?

– Был пациентом, а сейчас ухожу домой. Моя фамилия Босх. Лежал в палате четыреста девятнадцать.

– Секундочку, сэр! Что вы делаете?

– Говорю же – ухожу. Отправляюсь домой.

– Что?!

– Ничего. Просто пришлите мне счет.

Подошел лифт, и двери раскрылись.

– Вы не можете так просто уйти! – крикнула сестра. – Сначала необходимо показаться врачу!

Босх поднял руку и помахал ей на прощание.

– Подождите!!!

Двери закрылись.

Босх купил в холле госпиталя газету, вышел на улицу, поймал такси и велел водителю ехать в парк Ла-Брю. По дороге он успел прочитать статью, написанную Кейшей Рассел. Она была напечатана на первой странице и являлась сокращенным изложением рассказанной им вчера по телефону истории. Хотя в тексте время от времени повторялось, что расследование продолжается, статья получилась информативной и интересной, и все акценты были расставлены правильно.

В тексте неоднократно упоминался и сам Босх – как источник информации и главное действующее лицо событий. Ирвинг также был назван источником информации. Босх пришел к выводу, что заместитель начальника управления по зрелом размышлении решил-таки внести свою лепту в работу Кейши, тем более что Босх уже предоставил ей львиную долю необходимых сведений. Но это опять же было следствием его прагматического подхода к делу. Он пытался удержать ситуацию под контролем и придерживался консервативных позиций. За редким абзацем, написанным с подачи Босха, следовало сделанное по его настоянию осторожное разъяснение, что расследование продолжается и окончательные выводы делать пока еще рано.

Больше всего Босху понравилась та часть статьи, где приводились заявления, сделанные по этому делу рядом городских чиновников, в том числе представителями муниципального совета, которые в один голос выражали чрезвычайную озабоченность в связи с трагической кончиной Миттеля и Конклина, а также с их возможным участием в давнем заговоре по сокрытию убийств. В статье также говорилось, что находившийся на жалованье у Миттеля некий господин по имени Джонатан Воуг подозревается в убийстве и в настоящее время разыскивается полицией.

О смерти Паундса упоминалось очень сдержанно. А о том, что Босха какое-то время подозревали в его убийстве и он использовал имя лейтенанта, что в конечном счете привело к смерти Паундса, не было сказано ни слова. В этом разделе статьи просто цитировалось заявление Ирвинга о том, что, хотя связи между смертью Паундса и нынешним делом все еще исследуются, существует большая вероятность того, что Паундс вышел на тот же самый след, по которому уже шел Босх.

Хотя Ирвинг грозился его выдать, Кейше Рассел он, во всяком случае, его не сдал. Босх объяснял это тем, что тот не любил демонстрировать общественности грязное белье управления. Если бы правда о смерти Паундса выплыла наружу, это причинило бы вред не только Босху, но и нанесло ущерб имиджу управления в целом. Так что если Ирвинг и соберется когда-нибудь его наказать, это будет сделано тихо и в рамках управления. И все останется шито-крыто.

Арендованный Босхом «мустанг» по-прежнему стоял на парковочной площадке у Центра здоровья в Ла-Брю. Босху повезло – машину не увели, хотя ключи все еще торчали в замке дверцы, куда он их вставил за мгновение до того, как мистер Воуг огрел его диском. Расплатившись с таксистом, Босх зашагал к «мустангу».

Прежде чем вернуться в гостиницу «Марк Твен», он решил съездить в Маунт-Олимпус. Воткнув вилку мобильника в гнездо для электрической зажигалки и поставив его на подзарядку, он вырулил на Лаурель-каньон-бульвар и поехал вверх по склону.

Доехав до Херкьюлиз-драйв, он притормозил перед запертыми воротами похожего на космический корабль дома Миттеля, поверх которых была наклеена желтая предупреждающая лента полицейского департамента. Ни на подъездной дорожке, ни на парковочной площадке перед домом машин не было. Вокруг царили покой и тишина. Но Босх знал, что не пройдет и недели, как на металлической решетке ворот появится объявление: «Продается» – и в дом въедет очередной гений политических махинаций, который будет считать, что все вокруг, включая лежавший внизу город, принадлежит ему.

Босх поехал дальше. В любом случае созерцание дома Миттеля не являлось целью его поездки. Он хотел выяснить обстановку.

Через пятнадцать минут Босх подкатил к знакомому повороту на улицу Вудро Вильсона и обнаружил, что знакомый ему как свои пять пальцев кусок урбанистического пейзажа исчез. Иначе говоря, его дома больше не было. Он зиял своим отсутствием среди других домов, как зияет пустота на месте удаленного зуба в некогда безупречной улыбке.

В нескольких ярдах от того места, где он жил, стояли два огромных металлических контейнера, наполненных строительным мусором – кусками дерева, искореженными металлическими конструкциями и битым стеклом. То есть всем тем, что было раньше его домом. Еще один контейнер, поменьше, стоял на обочине, и Босх подумал, что строители, возможно, сложили туда остатки его имущества, извлеченного из дома перед сносом.

Он прошел по выложенной каменными плитами дорожке, которая раньше вела к дверям его дома, и заглянул в образовавшийся при сносе неглубокий котлован. На месте остались лишь вмурованные в скальную породу стальные пилоны, торчавшие из земли подобно крестам на кладбище. Он мог бы снова начать строиться на этом участке, если бы у него возникло такое желание.

Потом его внимание привлекло движение в окружавших пилоны зарослях акации. Он заметил в переплетении их ветвей что-то коричневое, а затем увидел голову койота, кравшегося в гуще колючих кустов. Койот не слышал Босха и не поднял на него глаз, а вскоре вообще исчез в зарослях.

Босх постоял минут десять, покуривая и всматриваясь в кусты. Но увидеть койота снова ему так и не удалось. Мысленно попрощавшись с этим местом, он пошел прочь. Босх знал, что сюда он больше никогда не вернется.

* * *

Когда Босх приехал в отель «Марк Твен», деловое утро города еще только начиналось. Из своей комнаты он слышал, как спускался по холму мусоровоз, собирая накопившийся за минувшую неделю мусор. Это напомнило ему о снесенном доме, бренные останки которого легко уместились всего лишь в двух контейнерах.

От печальных размышлений его отвлекло завывание полицейской сирены. Он знал, что, проживая в «Марке Твене», часто будет слышать этот звук, поскольку в нескольких кварталах от гостиницы находится полицейский участок. Пройдясь по своим двум комнатам, он ощутил странное беспокойство. Словно, находясь здесь, пропускает нечто очень важное. Сделав еще один круг по своему временному пристанищу, он сварил себе кофе, воспользовавшись для этого захваченной из дома кофеваркой, но внутреннее неустройство только усилилось.

Босх снова развернул газету, но в ней не содержалось ничего интересного, кроме статьи Кейши Рассел на первой странице, которую он уже прочитал. Тем не менее он пролистал вторую часть «Лос-Анджелес таймс», где в разделе «Метро» наткнулся на заметку, в которой говорилось, что в скором времени в общественной приемной муниципалитета будут установлены пуленепробиваемые стекла, дабы защитить чиновников, если в приемную ворвется вооруженный автоматом маньяк и откроет по окошечкам стрельбу. Отшвырнув с отвращением вторую часть газеты, Босх снова взялся за первую.

Перечитывая статью о проведенном расследовании, он не мог отделаться от ощущения, что им допущена какая-то ошибка или что-то в этом деле ускользнуло от его внимания. И Кейша Рассел была здесь ни при чем. Репортаж написан отменно. Проблема заключалась в том, что он впервые увидел эту историю на бумаге. И теперь она казалась ему не столь убедительной, как в момент пересказа Ирвингу или Кейше.

Положив газету на ночной столик, он откинулся на спинку кровати, смежил веки и мысленно еще раз выстроил последовательность событий. И вдруг понял, что угнетавшее его тягостное ощущение никакого отношения к статье не имеет, а связано с тем, что сказал ему Миттель. Босх попытался восстановить в памяти состоявшуюся между ними словесную дуэль на лужайке перед большим домом. Что было тогда сказано такого важного? В чем признался ему Миттель?

Когда он вышел на лужайку, положение Миттеля казалось абсолютно неуязвимым. Перед ним стоял сломленный, избитый и, в сущности, обреченный на смерть Босх, которого держал на мушке своего пистолета цепной пес хозяина Джонатан Воуг. В подобной ситуации человеку со столь развитым самомнением, как у Миттеля, не было никакой необходимости выбирать слова, лгать или лукавить. Ведь хвастал же он, как ему удалось скрутить в бараний рог Конклина и других людей. Кроме того, он легко, как бы походя, признал, что являлся прямым организатором убийств Конклина и Паундса. Однако когда речь зашла о Марджери Лоув, подобного признания с его стороны не последовало.

Перебирая разрозненные воспоминания о той ночи, Босх пытался дословно воспроизвести то, что сказал ему Миттель, но никак не мог выудить эти слова из памяти. При этом визуально он хорошо представлял себе ту сцену. Перед ним на фоне неба, освещенного огнями большого города, стоял Миттель. Губы его двигались, но Босх не слышал, что он говорил. Однако через какое-то время Босху удалось наконец озвучить немую сцену. Он вспомнил ключевое слово. Обстоятельство. Вернее, два слова – благоприятное обстоятельство. Миттель назвал смерть его матери благоприятным для себя обстоятельством. Интересно, можно ли рассматривать подобное утверждение как признание вины? Что он хотел этим сказать? Что убил ее? Или организовал убийство? Или просто признавал тот факт, что ее смерть сыграла ему на руку?

Ответа на эти вопросы Босх не знал, и это незнание тяжким грузом давило его. Отогнав усилием воли тревожные мысли, он прикрыл глаза и попытался заснуть. Доносившиеся с улицы звуки большого города, даже завывание полицейских сирен, как ни странно, подействовали успокаивающе. Он уже находился на грани между явью и сном, как вдруг открыл глаза и сел на кровати.

– Отпечатки! – громко сказал он.

Через полчаса, приняв душ, побрившись и переодевшись, Босх уже сидел в арендованном им «мустанге» и ехал в нижнюю часть города. Чтобы не пугать окружающих своими налившимися кровью глазами и расцвеченными всеми цветами радуги фингалами, он надел черные очки. Посмотрев на себя в зеркало заднего вида и убедившись, что вид у него теперь относительно приличный, хотя и малость зловещий, он послюнявил пальцы и еще раз пригладил волосы в том месте, где они прикрывали, выбритую хирургом проплешину с заштопанной раной в форме буквы «L».

Добравшись до Центра здравоохранения графства, он проехал мимо огромной парковочной площадки и остановился у въезда в подземный гараж, принадлежавший офису главного медицинского эксперта. Выбравшись из машины, Босх вошел в здание через гаражные ворота, дружески махнув рукой охраннику, который знал его в лицо, поскольку он часто сюда наведывался. Хотя посетителям запрещалось входить в центр через задний вход, то есть через гаражи, Босх, подобно многим другим детективам, постоянно нарушал это правило и собирался продолжать в том же духе, пока это не будет объявлено федеральным преступлением и его не задержат с предъявлением соответствующего ордера. Нечего и говорить, что получавший грошовую зарплату охранник явно не походил на человека, способного это сделать.

Проникнув в здание, Босх поднялся на второй этаж и отправился в отдел судебной экспертизы, лелея надежду не встретить там знакомых детективов или сотрудников отдела, с которыми у него не сложились отношения.

Распахнув дверь, он почувствовал запах только что сваренного кофе. Однако на этом положительные моменты заканчивались, поскольку в комнате находился один только Ларри Сакаи, который сидел за столом, уткнувшись в лежавшую перед ним газету. Это был хирург-патологоанатом, которого Босх не особенно жаловал, и чувство это было взаимным.

– О, Гарри Босх притащился, – сказал Ларри, с сожалением отрываясь от газеты. – Как говорится, только вспомни о черте, так он и объявится. Я как раз читал о тебе в «Таймс». Там пишут, что ты находишься в госпитале.

– Я здесь, Сакаи. Разве не видишь? А где Хоншелл и Линч?

Хоншелл и Линч были патологоанатомами, всегда готовыми оказать Босху услугу без лишних слов и не требуя ничего взамен. Это были хорошие ребята.

– Оба на вызове. Неспокойное сегодня выдалось утро. Похоже, строители, разгребая развалины, опять наткнулись на «жмуриков».

Про Сакаи сплетничали, что он в таких случаях брал с собой камеру и фотографировал изуродованные рухнувшими конструкциями трупы, а снимки продавал под вымышленным именем в бульварные газетенки. Уж такой это был человек.

– Есть еще кто-нибудь?

– Нет, Босх. Только я. Тебе что, собственно, нужно?

– Уже ничего.

Босх повернулся, чтобы уйти, но в последний момент заколебался. Ему требовалось сравнить отпечатки, а ждать не хотелось. Он оглянулся и посмотрел на Сакаи.

– Речь идет о дружеской услуге, Сакаи. Если ты мне подсобишь, то можешь рассчитывать на ответную услугу с моей стороны.

Сакаи наклонился вперед так низко, что Босх с высоты своего роста видел только кончик торчавшей у него во рту зубочистки.

– Когда ты говоришь об ответной услуге, Босх, мне почему-то представляется больная СПИДом старая шлюха, готовая бесплатно со мной переспать.

Сказав это, Сакаи разразился хохотом – до того смешным ему показалось придуманное сравнение.

– Так, значит, ставишь вопрос? О'кей.

Босх, едва сдерживая гнев, двинулся к двери. Он уже сделал пару шагов по коридору, когда услышал, что Сакаи зовет его назад. На это он и рассчитывал. Глубоко вздохнув, он вернулся в отдел.

– Брось выпендриваться, Босх. Я ведь не сказал, что отказываюсь тебе помочь. Я, знаешь ли, прочитал твою историю и понимаю, через что тебе пришлось пройти. Так что не злись на меня, хорошо?

«Что-то я сомневаюсь, чтобы ты меня понимал», – подумал Босх, но сказал другое:

– Хорошо, не буду злиться.

– Так какая же услуга тебе от меня требуется?

– Мне нужно снять отпечатки пальцев у одного из твоих клиентов, которые покоятся в здешнем холодильнике.

– У которого?

– У Миттеля.

Сакаи посмотрел в газетную статью, которую читал до прихода Босха, и удовлетворенно хмыкнул.

– У того самого Миттеля, что ли?

– Другого не знаю.

С минуту Сакаи молчал, обдумывая просьбу Босха.

– Вообще-то мы такое делаем, но только по требованию офицера, который ведет расследование.

– Хватит нести чушь, Сакаи. Ты читал статью и отлично знаешь, что не я расследую это дело. Но мне нужны отпечатки. Короче, ты сделаешь это или я напрасно трачу с тобой время?

Сакаи поднялся. По мнению Босха, он знал, что, если, предварительно обнадежив, даст сейчас задний ход, ему не будет веры в рамках системы взаиморасчетов по принципу «услуга за услугу», имевшей хождение в суровом полицейском братстве, членом которого, пусть лишь до определенной степени, он являлся. Зато, выполнив просьбу Босха, он получил бы преимущество, поскольку тот считался бы его должником.

– Утихомирься, Босх. Я, так и быть, сниму для тебя эти отпечатки. А ты пока посиди и попей кофе. Я только что сварил.

Босху претила мысль оказаться у Сакаи в долгу, но дело того стоило. Только сверив отпечатки и получив положительный результат, он мог считать расследование законченным. В противном случае пришлось бы открыть это дело снова.

Босх пил кофе и ждал. Примерно через четверть часа патологоанатом вернулся, помахивая в воздухе карточкой, на которой еще не просохла краска. Вручив ее Босху, он подошел к столу, чтобы налить себе кофе.

– Эти отпечатки точно сняты у Гордона Миттеля?

– Точнее не бывает. О том, что это был Гордон Миттель, свидетельствовала бирка, висевшая у трупа на большом пальце ноги. Должен тебе заметить, при падении он расшибся чуть ли не в лепешку.

– Рад слышать.

– Сдается мне, что эта история, опубликованная в газете, не столь уж достоверна, как пытаются нас уверить парни из ПУЛА. В противном случае ты не рыскал бы здесь, добывая отпечатки.

– Она достоверна, Сакаи. На этот счет можешь не беспокоиться. Но не дай тебе Бог сказать репортерам, что я приезжал сюда за отпечатками. Я ведь и вернуться могу.

– Только не надо так напрягаться, Босх. Грыжу наживешь. Бери отпечатки и сваливай. В жизни не встречал парня, который мог бы так испортить настроение человеку, оказавшему ему услугу.

Босх вылил свой кофе в помойное ведро и направился к выходу. У двери он остановился и повернулся к Сакаи.

– Весьма тебе благодарен.

Слова благодарности пришлось из себя выдавливать. Все-таки Сакаи был тот еще тип.

– Запомни, Босх. За тобой должок! – напомнил он, размешивая ложечкой сливки у себя в чашке.

Босх вернулся к конторке, извлек из кармана четвертак и сунул его в коробочку, где хранился «кофейный фонд» патологоанатомов.

– Это для тебя лично, – сказал Босх. – Теперь мы квиты...

Он шел по коридору и услышал, как Сакаи, выглянув за дверь, обозвал его задницей. Для Босха это свидетельствовало, что все еще может устроиться наилучшим образом. По крайней мере в его, Босха, мире.

Подкатив пятнадцатью минутами позже к Паркеровскому центру, Босх понял, что у него проблема. Ирвинг не вернул его идентификационную карточку, которая считалась вещественным доказательством по делу Миттеля, поскольку находилась при нем в момент смерти. Босх некоторое время слонялся у входа, пока не заметил группу детективов и административных работников, направлявшихся к Паркеровскому центру из пристройки «Сити-холла». Когда они всей гурьбой вошли в двери, Босх присоединился к ним и незаметно проскользнул мимо дежурного офицера.

Босх застал Хирша в отделе и спросил, не вывел ли он из поисковой системы отпечатки, сканированные с карточки, которую он передал ему во время своего предыдущего визита. Те, что были сняты с пояса Марджери Лоув.

– Нет. Ждал, когда вы объявитесь.

– Вот и хорошо. У меня есть серия свежих отпечатков, которые необходимо сравнить с теми.

Хирш колебался не более секунды.

– Позвольте на них взглянуть.

Босх достал из портфеля карточку, которую дал ему Сакаи. Хирш повертел ее в пальцах, поворачивая к свету таким образом, чтобы лучше видеть папиллярные линии.

– Очень ясные и четкие отпечатки. Тут и компьютер не понадобится. Вы ведь хотите сверить их с теми, что на желтой карточке?

– Совершенно верно.

– Хорошо. Если вы немного подождете, я проведу визуальное сличение на месте.

Хирш достал из ящика стола желтую карточку с отпечатками с пояса Марджери Лоув, положил ее на предметный столик, поместил рядом карточку с отпечатками Миттеля и некоторое время рассматривал их через увеличительное устройство с электрической подсветкой. Босх наблюдал за манипуляциями Хирша, который быстро переводил взгляд с одной карточки на другую, словно следя за скачками теннисного мяча через сетку.

Наблюдая за работой Хирша, Босх вдруг осознал, что больше всего на свете хочет, чтобы парень оторвался от окуляров и сообщил о полной идентичности отпечатков. Ему не терпелось получить официальное подтверждение того, что дело закончено и его можно сдать в архив.

Они провели еще пять минут в полном молчании. Наконец теннисный матч завершился, и Хирш повернулся к Босху, чтобы сообщить счет.

* * *

Когда Кармен Хинойос открыла дверь приемной, то, казалось, была приятно удивлена, обнаружив в ней сидевшего на диванчике Босха.

– Гарри? Вы в порядке? Никак не ожидала увидеть вас сегодня.

– Почему бы и нет? Кажется, по расписанию сейчас мое время.

– Это верно. Но я прочитала в газете, что вы находитесь в госпитале «Седарс».

– Я уже оттуда выписался.

– Вы уверены, что не поспешили с этим? Признаться, выглядите вы...

– Ужасно?

– Я не хотела этого говорить. Заходите же.

Она провела его в офис, и они уселись на свои привычные места.

– На самом деле я выгляжу лучше, нежели себя чувствую.

– Почему? Что случилось?

– А случилось то, что вся моя работа ни черта не стоит и пошла коту под хвост.

На ее лице проступило удивление.

– Что вы имеете в виду? Я читала сегодня статью в «Таймс». Там сказано, что вы успешно расследовали все убийства, в том числе и убийство своей матери.

– Не стоит верить всему, что пишут газеты, доктор. Позвольте мне прояснить обстановку. Моя так называемая миссия привела к насильственной смерти двух людей, третий же человек погиб от моей собственной руки. Теперь что касается расследований. Я успешно расследовал одно, два, даже три убийства, что само по себе неплохо. Но не смог раскрыть преступление, которое считал главным делом своей жизни. Другими словами, ходил вокруг да около проблемы, спровоцировав тем самым смерть нескольких человек. Скажите, как, принимая все это во внимание, я должен вести себя во время сегодняшнего сеанса?

– Вы сегодня пили?

– Выпил за ленчем две банки пива. Но ленч был долгий, и две банки пива – тот минимум, который мне потребовался, чтобы обдумать и сформулировать все то, что я вам сейчас сказал. Но я не пьян, если вы это имеете в виду. К тому же я сейчас не работаю, так что какая разница?

– Я думала, мы с вами договорились относительно выпивки...

– Плюньте вы на это, доктор. В конце концов, мы живем в реальном мире. Так, кажется, вы называете жизнь вокруг нас? Реальный мир? Между прочим, в промежутке между нашим предыдущим и нынешним разговором я кое-кого убил. А вы продолжаете твердить мне, что следует сократить количество потребляемого мной пива. Как будто это хоть что-нибудь значит.

Босх прикурил сигарету, но не спрятал, как прежде, зажигалку и пачку в карман, а демонстративно положил их перед собой на стол. Кармен Хинойос, прежде чем заговорить снова, довольно долго следила за его манипуляциями.

– Вы правы, Гарри. Извините за мелочные придирки. Давайте перейдем к тому, что мне представляется корнем проблемы. Вы вот сказали, что не раскрыли убийство, расследование которого являлось главным делом вашей жизни. Разумеется, вы имеете в виду убийство вашей матери. Я, конечно, могу судить об этом деле, основываясь лишь на материалах прессы. Так, сегодняшняя «Таймс» утверждает, что ее убил Миттель. Могу ли я расценивать сказанное вами выше как заявление, что это не соответствует действительности?

– Да, я совершенно точно знаю, что это нисколько не соответствует действительности.

– Как вы об этом узнали?

– Очень просто. По отпечаткам пальцев. Я поехал в морг, снял отпечатки Миттеля и сравнил их с отпечатками на орудии убийства, то есть на поясе жертвы. Они не совпали. Миттель ее не убивал. Его даже рядом с ней не было. Но я не хочу, чтобы у вас сложилось неверное впечатление от моих слов. Не думайте, что я испытываю по отношению к Миттелю комплекс вины. Это был человек, по прямому приказу которого убивали других людей. О двух таких случаях я знаю совершенно точно. Кроме того, он собирался убить меня. Так что я могу сказать только одно: мне на него плевать. Он заслуживал смерти. Но гибель Паундса и Конклина – на моей совести, и с этим грузом мне придется жить дальше. Возможно, мысль о том, что я навлек на них смерть, будет преследовать меня до последнего часа. Так или иначе, но мне придется за это расплачиваться. Должна быть очень веская причина, чтобы облегчить эту тяжкую ношу. Вы понимаете, о чем я? Но такой причины, как мне представляется, не существует.

– Я это понимаю. Но не совсем ясно, как нам в свете всего этого продолжать разговор? Быть может, вы хотите поговорить о своих чувствах к Паундсу или Конклину?

– Честно говоря, не хочу. Я уже достаточно об этом думал. Никто из них безгрешным не был. Они совершали в своей жизни дурные поступки. Но такой смерти не заслужили. Особенно Паундс. Господь свидетель, как мне трудно об этом говорить. Мне и думать-то об этом невмоготу.

– Как же вы будете жить дальше?

– Не знаю. Как я уже говорил, мне придется за это расплачиваться.

– Вы не знаете, случайно, что собирается предпринять в этой связи управление?

– Не знаю. Но мне все равно. Это дело во всех смыслах выходит за рамки управления. Не управлению, а мне решать, как себя наказывать.

– Что это значит, Гарри? Вы меня пугаете...

– Не беспокойтесь. Я в «клозет» не пойду. Я не из таких...

– Какой «клозет»? Куда вы не пойдете?

– Как, вы не знаете этого выражения? Это значит, что я не собираюсь вставлять себе пушку в рот и нажимать на спуск.

– Вы столько всего сегодня наговорили, что я временами теряюсь... Однако главное я, кажется, поняла: вы принимаете на себя ответственность за то, что произошло с этими людьми. Сердцем вы против этого. Вы, так сказать, внутренне этому противостоите. То есть, выражаясь нашим профессиональным языком, отрицаете отрицание. Ну так вот, именно на этом фундаменте вы можете возводить свое новое здание. Но меня очень беспокоят эти ваши слова о необходимости себя наказать. Надо жить дальше, Гарри. Что бы вы ни сделали с собой, это Паундса и Конклина не вернет. Так что вам просто ничего не остается, кроме как жить дальше.

Босх молчал. Пожалуй, он устал от ее советов и попыток вмешаться в его жизнь. Неприятие действительности и тревога вытеснили из его души все остальные чувства.

– Вы не против, если мы сократим сегодняшний сеанс? – спросил он. – Что-то я неважно себя чувствую.

– Разумеется. Это не проблема. Но обещайте мне одну вещь: встретиться и поговорить со мной до того, как примете решение о собственной персоне.

– Вы намекаете на мое желание себя наказать?

– Да, Гарри. Именно на это я и намекаю.

– О'кей. Обещаю перед этим с вами поговорить.

Он встал со стула и попытался ей улыбнуться. Однако улыбка напоминала скорее болезненную гримасу. И тут ему неожиданно вспомнилось одно обстоятельство.

– Да, кстати... Прошу извинить меня за то, что я вам вчера не перезвонил. Дожидался одного очень важного для меня звонка и не смог с вами толком поговорить. А потом так замотался, что это совершенно выскочило у меня из головы. Надеюсь, вы не собирались сообщить мне ничего важного и позвонили, только чтобы справиться о моем самочувствии?

– Не надо просить у меня прощения. Я, признаться, и сама забыла об этом звонке. Просто мне хотелось узнать, чем закончилась ваша беседа с Ирвингом. Кроме того, я хотела поговорить о фотографиях, которые вы мне дали перед отъездом во Флориду. Но теперь все это, по-видимому, уже не имеет значения...

– Значит, вы посмотрели эти фотографии?

– Посмотрела, и у меня возникли кое-какие мысли на этот счет, но...

– Хотелось бы все-таки узнать, какие мысли у вас возникли.

Босх снова опустился на стул. Хинойос посмотрела на него, мысленно взвешивая сделанное им предложение, и решила продолжить разговор.

– Фотографии при мне.

Она нагнулась, чтобы достать конверт со снимками из нижнего ящика стола, и почти исчезла из поля зрения Босха. Секундой позже Хинойос распрямилась и положила конверт на стол.

– Полагаю, вам следует их забрать.

– Ирвинг изъял у меня папку с документами и коробку с вещественными доказательствами. Теперь у него все материалы по делу, за исключением этих фотографий.

– У вас сейчас такой голос, будто это вас огорчает. Вы что, опасаетесь за сохранность этих материалов?

– Но вы же сами говорили, что я отношусь к тому типу людей, которые никому не доверяют.

– Но почему вы не доверяете Ирвингу?

– Не знаю, что и сказать. По-видимому, все дело в том, что я лишился подозреваемого. Миттель чист, и мне придется все начинать с нуля. Ну так вот, в настоящее время я размышляю о процентах...

– И о чем же говорят эти самые проценты?

– Я, конечно, точных цифр не знаю, но в большинстве случаев об убийстве заявляет тот, кто его совершил. Вы понимаете, о чем я? Представьте себе, к примеру, что вам звонит муж и прерывающимся от слез голосом сообщает об исчезновении супруги. Такой субъект чаще всего просто актерствует, причем плохо. Это он ее убил и считает, что звонок в полицию поможет ему убедить людей в собственной непричастности. Рассмотрим случай с братьями Менандес. Один из них позвонил в полицию и сообщил, что его мамочку и папочку убили. Потом выяснилось, что это они с братом пристрелили родителей. Был еще один такой случай несколько лет назад. Пропала маленькая девочка. В Лаурель-каньоне. Дело получило широкую огласку и освещалось в газетах и по телевидению. Люди в том квартале организовали поисковые партии и облазали окрестные холмы вдоль и поперек. Прошло несколько дней, и некий подросток, который был соседом этой девочки, обнаружил ее тело под упавшим деревом у подножия горы Лукаут. Чуть позже установили, что он и был убийцей. Я добился его признания за пятнадцать минут. Все время, пока шли розыски, я жаждал допросить человека, который найдет тело. А все из-за этих пресловутых процентов. Иными словами, у меня был подозреваемый еще до того, как я его увидел воочию.

– Тело вашей матери нашел Ирвинг?

– Именно. Кроме того, он был с ней знаком. Сам однажды мне об этом сказал.

– Если честно, мне это кажется притянутым за уши.

– Многие из тех людей, что живут на холмах, сказали бы то же самое и в отношении Миттеля. Вряд ли бы они поверили в то, что о нем написала «Таймс», если бы сами не выловили его из бассейна.

– Но разве не существует альтернативных сценариев? Разве так уж невозможно представить, что детективы, которые вели это дело, оказались правы в своих предположениях и это убийство в действительности имело сексуальную подоплеку? Весьма вероятно, что при таком раскладе найти убийцу и впрямь не представлялось возможным.

– Альтернативные сценарии существуют всегда.

– Но вы почему-то больше тяготеете к поискам злоумышленников среди представителей власти и политического истеблишмента, хотя очень может быть, что это не тот случай. Возможно, это связано с вашим подсознательным стремлением обвинить общество в том, что случилось с вашей матерью... и с вами?

Босх мрачно покачал головой. Слушать это было неприятно.

– Вся эта ваша психология... Временами мне кажется, что это всего лишь игра в слова... Почему бы нам просто не поговорить о фотографиях?

– Извините, что отвлеклась от интересующего вас предмета. – Она посмотрела на конверт, словно видела сквозь него лежавшие там фотографии. – Не скрою, мне было трудно смотреть на эти снимки. Что же касается их свидетельской ценности, то она невелика. Фотографии демонстрируют то, что я назвала бы фактом преступления. При этом орудие убийства – иначе говоря, пояс – затянуто вокруг шеи жертвы. Похоже, преступник хотел, чтобы полиция знала, что и как он делал. В особенности, что он сделал это намеренно и полностью контролировал жертву в момент убийства. Думаю, выбор места также важен. Это позволяет предположить, что преступник вовсе не пытался спрятать труп, а...

– Некоторые злые люди называют таких, как она, мусором...

– Вот-вот. Это, возможно, своего рода декларация со стороны преступника. Если бы он хотел просто спрятать тело, то сбросил бы его где-нибудь в темной аллее, но он выбрал стоявший у всех на виду мусорный бак. Подсознательно или нет, преступник сделал по поводу жертвы определенное заявление. Но для того, чтобы сделать подобное заявление, он должен был ее знать. Знать о ней, знать о том, что она была проституткой. Короче говоря, должен был знать о ней достаточно, чтобы ее осудить.

Босх снова подумал об Ирвинге, но сказал другое.

– Но коли так, – произнес он, – не могло ли это заявление касаться всех женщин вообще? Мог это быть какой-нибудь больной на голову сукин сын – прошу прощения, доктор, – какой-нибудь психопат-женоненавистник, который считал мусором всех женщин? При таких условиях ему было вовсе не обязательно знать ее лично. Какой-нибудь маньяк, который убил проститутку, чтобы сделать подобное заявление по поводу проституток, так сказать, в целом?

– Да, такая вероятность существует. Но я, подобно вам, тоже иногда апеллирую к статистике. Больных на голову сукиных сынов, о которых вы упомянули и которых психология называет социопатами, в процентном отношении куда меньше, нежели психопатов, сосредоточенных на каком-нибудь специфическом объекте или специфической... хм... женщине.

Босх сокрушенно покачал головой и посмотрел в окно.

– Что с вами?

– Проклятая фрустрация, чтоб ее черти взяли. Ну а если серьезно, доктор, детективы, которые вели расследование, не уделили особого внимания ближайшему окружению моей матери. Ее знакомым, соседям – вообще людям, которые ее знали. Сейчас это сделать невозможно. Потому-то, когда я думаю обо всем этом, у меня и возникает чувство безнадежности.

Босх подумал о Мередит Роман. Он мог бы съездить к ней и расспросить о знакомых и клиентах матери, но не был уверен, что вправе вторгаться в ее жизнь, будя воспоминания о не самой лучшей поре ее существования.

– Вы должны иметь в виду, – сказала доктор Хинойос, – что в шестьдесят первом году расследование подобных дел считалось почти безнадежной затеей. Полицейские в те годы часто не знали, как к ним и подступиться. Тогда преступления на сексуальной почве были крайне редки. Не то что нынче.

– Расследование подобных дел и сейчас затея почти безнадежная, доктор.

Они немного помолчали. Босх обдумывал возможность нападения на его мать какого-нибудь серийного убийцы, который так и не был пойман и канул во тьме лет. Если это и впрямь имело место, тогда его частное расследование можно считать оконченным.

– Что-нибудь еще любопытное на снимках было?

– Пожалуй, что и нет. Хотя... подождите минутку... Одна вещь привлекла-таки мое внимание. Кстати сказать, вы сами можете на это взглянуть.

Она взяла конверт со стола, открыла его и перебрала находившиеся в нем снимки.

– Я не хочу смотреть на эти фотографии, – быстро сказал Босх.

– На этом снимке нет вашей матери. Там сфотографирована ее разложенная на столе одежда. На это вы хоть можете взглянуть?

Она замолчала, наполовину вынув фотографию из конверта. Босх махнул рукой – вынимайте, дескать, чего там.

– Я уже видел ее одежду.

– В таком случае вы наверняка уже задавались вопросом, как объяснить вот это...

Она положила фотографию на край стола, и Босх наклонился, чтобы получше ее рассмотреть. Это был цветной снимок, пожелтевший от времени, даже несмотря на то что хранился в плотном конверте. На нем были зафиксированы разложенные на столе те же самые предметы, которые Босх обнаружил в коробке с вещественными доказательствами. Они лежали в том порядке, в каком должны были находиться на теле жертвы. В таком же примерно порядке раскладывают свою одежду на кровати некоторые женщины, прежде чем приступить к одеванию. Фотография живо напомнила Босху картинку с предназначенным для вырезания костюмчиком бумажной куклы. Там же присутствовал и пояс, украшенный серебряной пряжкой в виде раковины. Но на этом снимке он находился не на шее жертвы, а между ее блузкой и черной юбкой.

– Вот этот снимок, – сказала доктор Хинойос. – Мне показался странным пояс жертвы.

– Орудие убийства...

– Именно. Взгляните: у него в качестве пряжки большая серебряная раковина, а серебряные раковины помельче образуют декоративный орнамент. Он довольно эффектный и сразу бросается в глаза.

– Согласен. И что с того?

– Но пуговицы на блузке – золотистые. Из других фотографий, кроме того, следует, что ваша мать носила золотые, в виде капелек, серьги и золотую нашейную цепочку. И еще золотой браслет.

– Все верно. Я знал об этом. Все эти вещи, включая украшения, находились в коробке с вещественными доказательствами.

Босх никак не мог взять в толк, к чему она клонит.

– То, что я сейчас скажу, к непреложным истинам не относится, потому-то я и колебалась. Не знала, стоит ли поднимать этот вопрос. Но тем не менее... Обычно люди – женщины по преимуществу – не смешивают в одном наряде золотые и серебряные вещи. А мне представляется, что в тот вечер ваша мать постаралась одеться как можно лучше. Обратите внимание: она надела золотые серьги, которые подходили к золотым пуговкам на блузке. У нее были чувство вкуса и стиль. Я, собственно, хочу сказать, что вряд ли она надела бы золотые украшения и блузку с позолоченными пуговицами с поясом, украшенным большой серебряной пряжкой и серебряным орнаментом. Эти вещи в одном ансамбле как-то не сочетаются.

Босх ничего не сказал. Какая-то странная, запретная мысль концентрировалась у него в мозгу, пробиваясь туда из глубин подсознания.

– И еще одно. Обратите внимание на пуговки на юбке. Эта модель до сих пор пользуется успехом. Кстати сказать, у меня тоже есть юбка в подобном стиле. Широкая тканевая вставка в виде ленты на талии позволяет обходиться вовсе без пояса. То есть такую юбку можно носить как с поясом, так и без него. По этой причине на талии нет шлевок для пояса. Видите?

Босх всмотрелся в фото.

– Действительно, шлевок нет.

– Что и требовалось доказать.

– Вы, значит, хотите сказать...

– Я хочу сказать, что это, возможно, не ее пояс. Возможно, он...

– Но это ее пояс. Я отлично его помню. Я подарил ей этот пояс с серебряными раковинами на день рождения. Я же идентифицировал его как принадлежавший матери, когда детектив Маккитрик пришел ко мне, чтобы сообщить о ее смерти.

– Что ж... Это автоматически отметает все, что я хотела сказать. Я-то подумала, что, когда она вернулась в свою квартиру, убийца, возможно, уже поджидал ее там с этим поясом наготове.

– Нет, это произошло не в ее квартире. Место убийства так и не было установлено. Но вне зависимости от того, принадлежал этот пояс ей или кому-то другому, я хотел бы узнать вашу версию происшедшего.

– Да нет у меня никакой версии. Так, слабенькая теория о том, что пояс мог принадлежать другой женщине, которая и являлась мотивирующим фактором, стоявшим за действиями убийцы. В психологии это называется перенесением агрессии. Это не имеет смысла, если принять во внимание сделанные вами заявления, но примеры этой теории, которую я хотела предложить на ваше рассмотрение, существуют. Скажем, мужчина берет чулки своей бывшей любовницы и душит с их помощью другую женщину. При этом в своем сознании он душит именно любовницу. Что-то вроде этого. Я хотела сказать, что нечто подобное могло произойти и с этим поясом.

Босх ее уже не слушал. Он отвернулся и смотрел в окно, но ничего не видел, поскольку в этот момент его мысли были далеко. Перед его внутренним взором разрозненные элементы головоломки один за другим послушно становились на свое место. Золото и серебро, пояс с двумя разработанными отверстиями для шпенька, две подруги, близкие, словно сестры.

Но потом одна из них стала отходить от привычной жизни. Встретила принца на белом коне.

А вторая осталась в одиночестве.

– Гарри, с вами все в порядке?

Он отвернулся от окна и посмотрел на доктора Хинойос.

– Вы только что это сделали. Так я по крайней мере думаю.

– Что я сделала?

– Открыли мне глаза.

Он полез в портфель и достал из него фотографию, сделанную в День святого Патрика на балу, состоявшемся более тридцати лет назад. Он знал, что с тех пор прошло слишком много времени, но ему требовалось получить хоть какое-то подтверждение своей версии. На этот раз он смотрел не на мать, а на Мередит Роман, стоявшую рядом с расположившимся за столом Джонни Фоксом. И в первый раз за то время, что фотография находилась у него, обратил внимание на пояс Мередит. Это был тот самый пояс с серебряными раковинами. Мередит одолжила его у Марджери Лоув.

А потом на него нахлынули воспоминания. Он вспомнил, что Мередит помогала ему выбрать подарок для матери и остановилась на этом поясе. Она руководила им, Босхом: подвела к прилавку с изделиями из кожи, и он выбрал этот пояс. Но не потому, что тот понравился бы его матери, а потому, что он понравился Мередит. Она знала, что тоже будет его носить. Подруги делились всем и постоянно заимствовали друг у друга разные вещи.

Босх сунул фотографию в портфель, щелкнул замком и поднялся:

– Мне надо идти, доктор.

* * *

Босх применил уже опробованный им утром маневр, чтобы проникнуть в Паркеровский центр без идентификационной карточки. Выходя из лифта на четвертом этаже, он нос к носу столкнулся с Хиршем, который собирался ехать вниз, и, схватив молодого техника за рукав, не позволил ему войти в кабину. Тем временем двери лифта закрылись.

– Едете домой?

– Во всяком случае, пытался.

– Мне нужна от вас еще одна услуга. За это обещаю угостить вас ленчем, а если пожелаете – то и обедом. Я готов вас кормить и поить весь вечер, только сделайте для меня одну вещь. Это чрезвычайно важно, а кроме того, не займет у вас много времени.

Хирш мрачно посмотрел на Босха. Судя по всему, он уже начал жалеть, что связался с ним и позволил втянуть себя в его подозрительные махинации.

– Знаете поговорку, Хирш? Работы на пенни, а результат на целый фунт. Это тот самый случай.

– Никогда не слышал такой поговорки.

– А я слышал.

– Сегодня вечером я договорился пообедать со своей подружкой и...

– И очень хорошо. Обедайте на здоровье. Говорю же, это не займет у вас много времени. Так что на обед вы не опоздаете.

– Ладно, убедили. Что я должен сделать?

– Вы поистине героическая личность, Хирш! Вам об этом когда-нибудь говорили?

Признаться, Босх сильно сомневался, что у Хирша есть подружка. Как бы то ни было, они вместе вернулись в лабораторию. Она была пуста, поскольку время приближалось к пяти часам и рабочий день подходил к концу. Босх поставил свой портфель на один из столов, достал из него рождественскую открытку и, держа за уголок кончиками пальцев, поднес к лицу Хирша, чтобы тот имел возможность ее рассмотреть.

– Эта штуковина пришла мне по почте пять лет назад. Можете снять с нее отпечатки? С того места, где рукой отправителя написаны несколько строк? Уверен, впрочем, что там есть и мои отпечатки.

Хирш сдвинул брови и некоторое время разглядывал открытку. Он до такой степени углубился в созерцание этого предмета и обдумывание стоявшей перед ним задачи, что от напряженной работы мысли у него оттопырилась нижняя губа и приоткрылся рот.

– Попытаться, во всяком случае, можно. Отпечатки на бумаге обычно довольно стабильны. Выделения потовых желез испаряются очень долго, но даже если они испарятся полностью, на бумаге все равно останутся их следы. Открытка хранилась в конверте?

– Да, все пять лет. Я вынул ее из конверта только на прошлой неделе.

Хирш осторожно, кончиками пальцев, взял открытку у Босха и отправился к рабочему столу, где раскрыл ее и прикрепил к металлическому предметному столику.

– Попробую исследовать на отпечатки внутреннюю часть. Так оно вернее. Меньше шансов, что вы касались разворота. Зато тот, кто писал, обязательно касался – и не один раз. Вы не против, если я малость подпорчу открытку?

– Делайте с ней то, что сочтете нужным.

Хирш с минуту рассматривал открытку сквозь увеличительное стекло, после чего тихонько подул на поверхность бумаги. Потом он протянул руку к выстроившимся на столе бутылочкам и флаконам и извлек из их сомкнутого строя аэрозольный баллончик с веществом, именовавшимся, если верить этикетке, «Нингидрин». Когда он распылил это вещество над открыткой, та через некоторое время стала приобретать пурпурный оттенок, начиная с краев. Одновременно на потемневшей поверхности, как на лежащей в проявителе фотопленке, начали проступать светлые пятна отпечатков пальцев.

– Надо бы получше их выделить, – пробормотал Хирш, обращаясь скорее к самому себе, нежели к Босху.

Некоторое время он рыскал взглядом по рядам флаконов с химикатами, выбрал наконец требующийся ему реактив с этикеткой, где печатными буквами было проставлено «Хлорид цинка», и распылил его над разворотом открытки.

Светлые пятна отпечатков приобрели фиолетовый оттенок снеговых туч. Хирш побрызгал эти пятна из флакона с наклейкой «ФП», что, как знал Босх, означало «физический проявитель», после чего отпечатки окрасились в темно-серый, почти угольный цвет. При этом папиллярные линии обозначились яснее и четче. Добившись желаемого результата, Хирш снова исследовал отпечатки с помощью лупы.

– Ну вот. Теперь они выглядят более или менее прилично. Так что лазер для сличения нам не понадобится. Да вы сами взгляните, детектив.

Хирш указал на отпечаток, оставленный большим пальцем и находившийся слева от подписи Мередит Роман, а также на два других отпечатка над подписью.

– Эти отпечатки скорее всего оставлены человеком, который придерживал открытку, когда писал на ней. Существует вероятность того, что вы тоже прикасались к этому месту?

Хирш, не дотрагиваясь до открытки, тем не менее весьма наглядно продемонстрировал, как примерно должны были располагаться его пальцы. Босх отрицательно покачал головой:

– Я лишь открыл ее и прочитал посвящение. Полагаю, это те самые отпечатки, которые нам нужны.

– О'кей. Что теперь?

Босх снова открыл свой портфель и достал из него карточки, которые Хирш вернул ему утром. Взяв ту из них, на которой находились отпечатки с пряжки пояса Марджери Лоув, Босх протянул ее Хиршу.

– Вот, – сказал он. – Сравните эти отпечатки с отпечатками на рождественской открытке.

– Сию минуту.

Хирш придвинул к себе увеличивающее устройство с подсветкой, поместил на предметный столик рядом с открыткой желтую карточку с отпечатками и начал сравнивать оттиски, переводя взгляд с одного кусочка картона на другой.

Пока он сравнивал отпечатки, Босх пытался представить, что произошло между его матерью и Мередит Роман. Итак, Марджери Лоув собиралась ехать в Лас-Вегас, чтобы вступить там в законный брак с Конклином. Сама мысль об этом, должно быть, представлялась ей чем-то невероятным, абсурдом, чудом из чудес. Потом Конклин отправил ее домой собирать вещи. Они планировали ехать на автомобиле всю ночь, чтобы к утру попасть в Лас-Вегас. Коль скоро Арно собирался взять с собой Миттеля как свидетеля со стороны жениха, то Марджери, весьма вероятно, должна была прихватить с собой близкую подругу в качестве поручительницы невесты. Она могла подняться в квартиру Мередит и попросить ее поехать с ней. А может быть, зашла к Мередит, чтобы взять свой пояс, который ей подарил на день рождения сын. Или просто попрощаться.

Но когда она к ней пришла, что-то случилось. И в самую счастливую ночь Мередит ее убила.

Босх вспомнил рапорты о допросах, которые находились в деле об убийстве. Мередит сказала Эно и Маккитрику, что о встрече Марджери с клиентом в ту ночь, когда она умерла, договаривался Джонни Фокс. Но она, Мередит, не пошла на вечер, потому что Джонни за день до того ее избил и она выглядела непрезентабельно. Детективы в своем рапорте отмечали, что у нее была разбита губа, а на лице имелся кровоподтек.

«Неужели они тогда ничего не поняли? – задался вопросом Босх. – Что Мередит получила эти травмы, когда убивала Марджери? Похоже, та единственная капля крови, которая была на блузке Марджери, принадлежала не ей, а Мередит».

Потом, правда, Босх осознал, почему детективы облажались. Они не подумали об этом прежде всего потому, что Мередит была женщиной. И потому, что Фокс своими показаниями подкрепил ее рассказ. Он подтвердил, что избил Роман.

Босх в общих чертах представлял себе, как все случилось. Мередит убила Марджери, а потом несколько часов спустя позвонила Фоксу, когда тот играл в карты в притоне, и сообщила ему об этом. Она попросила его помочь ей избавиться от трупа и скрыть ее причастность к преступлению.

Фокс с готовностью согласился ей помочь и подтвердить ее слова, поскольку видел перед собой более широкую картину. Хотя со смертью Марджери он терял источник дохода, зато мог усилить давление на Конклина и Миттеля. А если дело так и останется нераскрытым, давление станет еще больше. Джонни Фокс всегда представлял для Конклина и Миттеля угрозу. Он в любой момент мог пойти в полицейский участок, сообщить копам новую информацию по этому делу и возложить всю вину на Конклина.

Фокс не понимал, что Миттель – такой же коварный, хитрый и беспринципный человек, как и он сам. Он узнал об этом годом позже на бульваре Ла-Брю.

Мотивация Фокса была ясна как день, но Босх не до конца понимал побуждения Мередит. Могла ли она пойти на убийство, руководствуясь теми соображениями, которые пришли ему на ум? Неужели тот факт, что подруга собиралась ее оставить, и впрямь явился достаточным основанием для Мередит, чтобы ее убить? Не скрывается ли за этим что-то еще? Ведь он, как ни крути, не знает всех деталей этого дела. Это был секрет Мередит Роман, и ему требуется каким-то образом этот секрет у нее выведать.

Потом Босху пришла на ум еще одна мысль. Марджери Лоув была убита около полуночи. Фокс же получил известие о ее смерти и уехал из игорного притона, где находился, примерно четырьмя часами позже. Так как, по мнению Босха, местом убийства являлась квартира Мередит, оставалось только гадать, что она делала эти четыре часа, имея на руках труп лучшей подруги.

– Детектив?

Босх вздрогнул, возвращаясь мыслями к реальности, и вопросительно посмотрел на Хирша.

– Получили результат?

– Очко! Отпечатки совпали...

Босх кивнул.

Слова Хирша свидетельствовали не только об идентичности отпечатков. Они говорили также о том, что многие вещи в этой жизни, которые он, Босх, привык принимать как данность, могут оказаться столь же обманчивыми, как слова и улыбка Мередит Роман.

* * *

Небо над городом приобрело цвет бумаги, прошедшей обработку нингидрином. Ясное, и безоблачное, оно подернулось закатным пурпуром, который становился все насыщеннее и темнее по мере того, как сгущались сумерки. Босх вспомнил, какими словами расписывал Джаз прелести заката в Лос-Анджелесе, и подумал, что даже это ложь. Все вокруг одна сплошная ложь. К сожалению...

Он остановил свой «мустанг» на обочине перед домом Кэтрин Регистер. Вот вам, пожалуйста, еще одна ложь. Женщину, которая здесь живет, зовут вовсе не Кэтрин Регистер. Ее настоящее имя – Мередит Роман. Она изменила имя, но это обстоятельство не изменило и не отменило того, что она содеяла. Не уменьшило ее вины.

В доме не горел свет, и он казался необитаемым. Босх готов был ждать, но не хотел оставаться наедине со своими печальными мыслями в салоне машины. Он выбрался из «мустанга», пересек лужайку перед домом и постучал для порядка в дверь.

Прохаживаясь перед дверью, он вставил в рот сигарету, потянулся за зажигалкой, чтобы ее прикурить, да так и застыл, словно обратившись в соляной столп. Он неожиданно поймал себя на мысли, что проделывал подобные манипуляции всякий раз перед тем, как войти в жилище, где находился старый труп. Инстинкты сработали быстрее, нежели сознание зафиксировало странный запах, шедший от двери. На улице этот запах почти не ощущался, но тем не менее присутствовал. Босх огляделся, но не увидел ни одного человека. Тогда он потянулся к дверной ручке и попробовал ее повернуть. Ручка поддалась. Когда он открыл дверь, из глубины дома повеяло прохладой, а потом его захлестнула вонь.

В доме было тихо. Лишь ровно гудел кондиционер в спальне. Там он ее и нашел. Босх с первого взгляда мог бы сказать, что Мередит Роман мертва уже несколько дней. Она лежала на постели под одеялом, закрывавшим ее до подбородка, и он видел только ее лицо. Впрочем, он не стал задерживать на нем внимание – слишком очевидны и неприглядны были изменения, нанесенные смертью. И временем. Невольно напрашивался вопрос: уж не лежит ли она вот так с того самого дня, когда он к ней приходил?

На столике рядом с кроватью стояли два пустых стакана, опустошенная наполовину бутылка водки и пустой флакончик из-под каких-то пилюль. Босх наклонился, чтобы рассмотреть этикетку на флакончике, и прочитал, что таблетки прописаны Кэтрин Регистер для приема на ночь. Это было снотворное.

Мередит пересмотрела свое прошлое, сама вынесла себе приговор и привела его в исполнение. Она, что называется, отплыла на голубом каноэ. То есть покончила жизнь самоубийством. Босх знал, что заявить об этом со всей уверенностью может только экспертиза, но все выглядело именно так. Босх повернулся к бюро, где, как он знал по прошлому посещению, стояла коробка с бумажными салфетками «Клинекс». Он хотел с их помощью уничтожить следы своего пребывания в доме, но обнаружил на поверхности бюро рядом с фотографиями в серебряных рамках запечатанный конверт, на лицевой части которого стояло его имя.

Он взял конверт, прихватил с собой несколько салфеток и вышел из спальни. В гостиной, находившейся на некотором, хотя и недостаточном, удалении от эпицентра ужасного запаха, он перевернул конверт, чтобы вскрыть его, и заметил, что клапан надорван. Другими словами, кто-то уже вскрывал этот конверт – до него. Босх подумал, что это, возможно, сделала сама Мередит, чтобы перечитать перед смертью свои откровения. Быть может, она до последней минуты пребывала в сомнениях относительно необходимости и правильности совершаемого ею поступка. Кто знает? Босх решил особенно не умствовать по этому поводу и перейти непосредственно к письму. Вынув находившийся в конверте листок и развернув его, он первым делом посмотрел на дату. Письмо было написано неделю назад. В среду. Мередит и впрямь написала его в тот самый день, когда Босх нанес ей визит.

«Дорогой Гарри!

Если ты читаешь эти строки, значит, мои опасения, что ты докопаешься-таки до правды, обоснованны. Если ты читаешь эти строки, значит, решение, которое я приняла сегодня вечером, было правильным, а коли так, то я о нем не жалею. Мне, видишь ли, проще предстать перед судом вечности, нежели встретить твой устремленный на меня всезнающий взгляд.

Я знаю, кого у тебя отняла. И знала об этом всю свою жизнь. Так что какой смысл сейчас говорить, что я очень об этом сожалею, или пытаться объясниться? Но я до сих пор поражаюсь тому, до какой степени несколько мгновений неконтролируемой ярости могут изменить всю жизнь человека. Я была очень зла на Марджери в тот вечер, когда она пришла ко мне, исполненная надежд и счастья. Она от меня уходила. Чтобы жить с тобой. И с тем человеком. Та жизнь, о которой мы с ней могли лишь мечтать, оказалась для нее возможной.

Что такое ревность, как не отображение наших собственных неудач? Я была вне себя от ревности и злости – потому и набросилась на нее. Потом я сделала слабую попытку скрыть то, что сотворила. Мне очень жаль, Гарри, но так уж случилось, что я забрала ее у тебя и вместе с ней лишила всех радостей бытия и шансов преуспеть в этой жизни, которые у тебя могли бы быть. Не было дня, чтобы меня не угнетало чувство вины, и вот теперь я уношу это чувство с собой в могилу. Мне, конечно, следовало во всем признаться и расплатиться за этот свой грех, но кое-кто отговорил меня и помог выпутаться из этого дела. Но теперь рядом со мной нет никого, кто мог бы отговорить меня от задуманного.

Я не прошу тебя о прощении. Это значило бы оскорбить память о твоей матери. Полагаю, мне нужно лишь одно. Чтобы ты знал, как сильно я раскаиваюсь в содеянном. А также о том, что человек, совершивший преступление и ускользнувший от наказания, далеко не всегда на деле уходит от возмездия. Мне, к примеру, возмездия избежать не удалось. Ни тогда, ни сейчас. Счастливо оставаться. Мередит».

Босх перечитал письмо и некоторое время стоял без движения, размышляя о прочитанном. Наконец он вышел из ступора, сложил листок и сунул его в конверт. Потом подошел к камину, щелкнув зажигалкой «Бик», поджег письмо и бросил его в каминное чрево. А потом стоял и смотрел, как горит бумага, которая сначала свернулась, обратившись на мгновение в черный цветок, а потом распалась на части.

Он прошел на кухню и поднял трубку стоявшего там телефона, обернув ее предварительно бумажной салфеткой, которую захватил с собой из спальни. Положив затем трубку на стол, он набрал номер 911. Направляясь к двери, Босх услышал доносившийся из микрофона голос оператора полицейского участка «Санта-Моника», вопрошавшего, кто звонит и в чем дело.

Выходя, он оставил дверь приоткрытой, после чего вытер салфеткой наружную дверную ручку. В следующее мгновение он услышал за спиной мужской голос:

– Она написала хорошее письмо, не так ли?

Босх обернулся. На террасе, неподалеку от двери, на лавочке сидел Воуг, сжимая в руке новенькую пушку двадцать второго калибра. Похоже, это опять была «беретта». На лице у него не было ни кровоподтеков, ни ран с наложенными на них швами. Другими словами, он выглядел куда лучше Босха.

– Воуг!

Босх назвал его по имени, поскольку ничего другого ему просто не пришло в голову. Он не мог себе представить, как этому человеку удалось его выследить. Неужели Воуг настолько отчаянный тип, что позволил себе шляться вокруг Паркеровского центра, высмотрел его там, а потом проследил за ним вплоть до дома, Мередит? Босх бросил взгляд вдоль улицы, размышляя, сколько времени понадобится оператору полицейского участка «Санта-Моника», чтобы определить с помощью компьютера дом, откуда был сделан звонок по номеру 911, и отправить по этому адресу полицейскую машину. Хотя Босх не сказал в трубку ни слова, полицейские должны были направить сюда наряд, чтобы выяснить причины вызова. Вообще-то Босх хотел, чтобы они нашли Мередит. Однако обстоятельства складывались таким образом, что, задержись копы с проверкой, у них мог появиться неплохой шанс обнаружить по указанному адресу еще один труп. Босху оставалось одно – как можно дольше удерживать Воуга от активных действий.

– Да, она написала хорошее письмо, – повторил человек с пушкой. – Но кое-что опустила. Ты не находишь?

– Что же именно?

Воуг, казалось, его не слышал и как бы разговаривал сам с собой.

– Смешно, – произнес он. – Я знал, что у твоей матери есть ребенок. Но никогда тебя не видел. Она тебя от меня скрывала. Похоже, считала, что я недостаточно для тебя хорош.

Босх в изумлении смотрел на Воуга, вбирая каждое слово. Постепенно у него в мозгу стало кое-что проясняться.

– Джонни Фокс!

– Собственной персоной.

– Ничего не понимаю... Миттель...

– Ты хочешь сказать, Миттель велел меня убить? Как видишь, не убил. Это я себя убил. В своем роде, конечно. Кстати сказать, читал сегодня в газете статью, которую напечатали с твоей подачи. Ты, парень, не так все понял. Ну а если не все, то большую часть.

Босх согласно кивнул. Он уже об этом догадался.

– Твою мать, парень, убила Мередит. Я лично не имею к этому никакого отношения. Я лишь помог Мередит замести следы.

– Зато ты использовал ее смерть, чтобы давить на Конклина.

Босху не требовалось от него подтверждения. Он лишь старался тянуть время.

– Да, был у меня такой план. Зацепиться за Конклина. И что интересно, он сработал наилучшим образом. Конклин вытащил меня из грязи. Но в скором времени я понял, что первую скрипку у них играет Миттель. Из них двоих только он мог пройти весь путь и добиться реальной власти и могущества. Так что я решил держаться его. Миттелю же было необходимо покрепче привязать к себе золотого мальчика. И я ему в этом помог.

– Тем, что убил себя? Что-то я не въезжаю...

– Как-то раз Миттель сказал мне, что полностью держать человека в руках можно, лишь если он даже не подозревает, какой властью ты над ним обладаешь, и узнает об этом лишь в тот момент, когда ты сочтешь нужным это ему продемонстрировать. Миттель, видишь ли, никак не мог отделаться от мысли, что твою мать убил Конклин.

Босх кивнул. Он догадывался, к чему клонит Фокс.

– Выходит, ты так и не просветил его насчет того, что Конклин не был убийцей?

– Совершенно верно. Я никогда не рассказывал ему о Мередит. Теперь, зная об этом, попытайся взглянуть на все глазами Миттеля. Он полагал, что если Конклин убийца, то смерть Джонни Фокса, то есть моя смерть, позволит ему испытывать приятное чувство полного освобождения. Я, видишь ли, был единственной ниточкой, которая могла к нему привести. Миттель же хотел, чтобы Конклин считал, будто его будущности ничто не угрожает. Ему было необходимо, чтобы Конклин чувствовал себя абсолютно спокойно и не терял темпа в своем восхождении к вершинам большой политики. Конклин тогда делал карьеру, и Миттелю какие-либо колебания с его стороны были не нужны. Но Миттель, кроме того, хотел сохранить у себя в рукаве туза – нечто такое, что всегда мог бы бросить на стол, если Конклин вдруг заартачится и попытается свернуть с предначертанного ему пути. И этим тузом был я. Короче говоря, мы с Миттелем организовали этот, с позволения сказать, несчастный случай со смертельным исходом. Однако Миттелю так и не пришлось воспользоваться тузом в моем лице в игре против Конклина. Арно несколько лет вел себя примерно, а когда во время выборов генерального прокурора он решил-таки пойти на попятный, Миттель сам уже имел достаточно прочное положение в политических сферах. В списке его клиентов числились конгрессмен, сенатор, а также несколько шишек из городского руководства. Так что Конклин был ему больше не нужен.

Босх вновь согласно кивнул, размышляя о сложившемся тогда положении вещей. Оказывается, все эти годы Конклин считал, что Марджери Лоув убил Миттель. Миттель же думал, что ее убийцей был Конклин. Но они оба ошибались.

– Так кого же, если не тебя, сбила тогда машина?

– Черт его знает! Какого-то придурка. Я выбрал первого попавшегося из толпы приверженцев Арно. Если хочешь, можешь называть его добровольцем. Он считал, что работает на Конклина, раздавая прохожим агитационные листовки, предлагавшие за него голосовать. Я сунул на дно сумки с листовками, которую ему передал, свою идентификационную карточку. Он умер, так и не узнав, кто его убил и почему.

– Как же тебе удалось провернуть все это и уйти от наказания? – спросил Босх, хотя полагал, что знает ответ и на этот вопрос.

– Миттель подключил к этому делу Клода Эно. Мы все устроили так, чтобы наезд произошел в его дежурство, когда он сидел у себя за столом в ожидании вызова. Он и позаботился обо всем, а Миттель, в свою очередь, позаботился о нем.

Босх подумал, что афера, провернутая Фоксом, давала ему определенную власть и над Миттелем. Недаром после этого они стали не разлей вода. Почему бы и нет? Небольшая пластическая операция по изменению внешности, несколько дорогих костюмов – и вот вам, пожалуйста, словно из воздуха материализовался некий Джонатан Воуг, помощник влиятельного политика, стратега в области выборов и устроителя дел Гордона Миттеля.

– А как ты узнал, что я здесь объявлюсь?

– О, я не выпускал Мередит из поля зрения на протяжении многих лет. Я знал, что она живет в этом доме. Одна. После нашей с тобой небольшой стычки на холмах я прибежал сюда в поисках убежища и постели. Черт! У меня так сильно болела тогда голова... Чем, скажи на милость, ты меня огрел?

– Бильярдным шаром.

– Вот дьявольщина! Мне следовало иметь в виду такую возможность, когда я притащил тебя в бильярдную. Ну да ладно, это дело прошлое... Как бы то ни было, я пришел сюда и обнаружил в спальне ее труп. Я, естественно, прочитал оставленное ею прощальное письмо и узнал, кто ты такой. И понял, что ты обязательно сюда заявишься. Кстати сказать, эта догадка подкреплялась сообщением, которое ты оставил вчера на ее автоответчике.

– Значит, ты все это время находился здесь наедине с...

– Человек ко всему привыкает. К тому же я закрыл дверь в спальню и включил кондиционер на полную мощность.

Босх попытался себе это представить. Иногда ему казалось, что он вроде как свыкся с трупным запахом, но это была иллюзия. К этому запаху привыкнуть невозможно...

– Что же Мередит опустила в своем прощальном письме, Фокс?

– То, что ей самой хотелось заполучить Конклина. Я, видишь ли, сначала подсунул нашему прокурору Мередит, но у них что-то не сложилось. И только после этого я познакомил его с Марджери. Тогда, правда, никто не ожидал, что Арно захочет на ней жениться. А меньше всех – Мередит. Но на белой лошади, на которой ездил наш принц, было только одно дамское седло. Когда выяснилось, что оно предназначается ее подружке, Мередит, ясное дело, не сдержалась. Представляю, какая между ними тогда разгорелась драка... Словно взбесившиеся кошки...

Босх промолчал. Но в словах Фокса было много правды, и осознание этого ожгло его лицо как огнем. Глядя на это дело со стороны, и впрямь можно было подумать, что передрались две шлюхи, не поделившие мужика, в результате чего одна из них убила другую.

– Ну а теперь пойдем к твоему автомобилю, – предложил Фокс.

– Зачем?

– А затем, что сейчас мы поедем к тебе домой.

– С какой целью?

Фокс не ответил. Потому что в этот момент из-за поворота выехала машина полицейского подразделения района Санта-Моника и остановилась у дома Мередит Роман. Из машины вышли два офицера.

– Спокойно, Босх, – тихо сказал Фокс. – Если хочешь еще немного пожить, сохраняй хладнокровие.

Босх заметил, как Фокс, шевельнув вооруженной «береттой» рукой, взял на мушку приближавшихся к дому офицеров. Полицейские не заметили его маневра, поскольку терраса заросла бугенвиллеями и тех, кто на ней находился, видно было плохо.

Один из полицейских, обратившись к ним, заговорил:

– Это не вы, случайно, звонили по номеру 911?

Босх метнулся от двери и, словно в воду, прыгнул головой вперед через перильца террасы на лужайку.

– У него пушка! У него пушка! – крикнул он, падая.

Приземлившись, он услышал дробный стук каблуков по деревянному настилу террасы – судя по всему, Фокс побежал к двери. Потом хлопнул первый выстрел. Босх был уверен, что стрелял Фокс. После этого начали стрелять полицейские, чьи пушки загрохотали, как орудийный салют на Четвертое июля. Стрельба велась такая частая, что Босх не мог подсчитать количество выстрелов. Он лежал на траве лицом вниз, надеясь, что полицейские правильно оценят его позу и стрелять в него не будут.

Все кончилось в какие-нибудь восемь секунд. Когда затихло эхо и снова установилась тишина, Босх крикнул:

– Я офицер полиции! Я не вооружен и угрозы для вас не представляю! Повторяю, я офицер полиции, и у меня нет оружия!

В следующее мгновение он почувствовал, как к его затылку прикоснулся горячий от стрельбы пистолетный ствол.

– Где твои документы?

– Во внутреннем кармане пиджака, – сказал он и тут же, вспомнил, что его идентификационную карточку забрал Ирвинг.

– В таком случае перекатывайся на спину, но медленно, – отозвался полицейский, продолжая прижимать ствол пистолета к его затылку.

– Погодите! У меня нет документов.

– А это что такое выпирает? Давай переворачивайся...

– Говорю же, у меня нет идентификационной карточки. Впрочем, другие документы есть и находятся в левом внутреннем кармане.

Полицейский начал похлопывать его по карманам.

– Позвольте же мне подняться. Я ничего дурного вам не сделаю, – проговорил Босх.

– Тихо, лежать! – скомандовал полицейский.

Он вынул из кармана пиджака Босха его бумажник и взглянул на находившиеся внутри под прозрачным пластиком водительские права.

– Что там у него, Джимми? – крикнул второй полицейский, которого Босх не видел. – Он и в самом деле коп?

– Говорит, что коп, но ни значка, ни удостоверения не имеет. Однако водительские права у него есть.

Когда Босх перевернулся на спину, его обыскали на предмет оружия.

– Нет у меня оружия. Я чист.

– Очень хорошо... Ну-ка, заведи руки за спину...

Босх сделал, как ему было велено, после чего у него на запястьях защелкнулись наручники. Потом обыскивавший его коп вызвал по рации подкрепление и карету «скорой помощи».

– Можешь подниматься.

Босх встал на ноги и в первый раз с начала перестрелки взглянул на веранду и дом. Второй полицейский стоял у двери, направив ствол своего пистолета на лежавшего у порога Фокса. Когда полицейский с рацией предложил Босху пройти на веранду, он, бросив на Фокса скользящий взгляд, заметил, что тот еще жив. Его грудь судорожно вздымалась и опускалась, но ранен он был тяжело. Пули из полицейских пистолетов изрешетили ему живот и обе ноги, а одна пронизала насквозь обе щеки. Челюсть у него отвалилась, а глаза расширились и смотрели остановившимся взглядом прямо перед собой, словно он взирал на приближавшуюся к нему смерть.

– Я знал, что ты будешь стрелять, ублюдок, – пробормотал Босх, глядя на него в упор. – Вот и подыхай теперь.

– Замолкни, – приказал ему полицейский, которого напарник называл Джимми. – И веди себя тихо. По крайней мере здесь и сейчас.

На улице уже стали собираться местные обыватели, чтобы поглазеть на окровавленное тело и полицейских с дымящимися пушками. Те, что жили поблизости, обозревали место преступления с порогов и веранд своих домов. «Нет ничего лучше стрельбы, чтобы привлечь внимание людей, живущих в пригороде, – подумал Босх. – Они сбегаются на запах пороховой гари охотнее, нежели на запах жареных сосисок».

Полицейский что помоложе повернулся к Босху, и он заметил у него на груди табличку с именем, идентифицировавшую его как Д. Спаркса.

– Если ты и в самом деле коп, – сказал парень, – то расскажи связно, что здесь произошло.

– Вы оба вели себя как герои. Вот что здесь произошло, – ответил Босх.

– Хватит нести всякую чушь. Давай рассказывай, что здесь было.

Босх услышал отдаленное завывание полицейских сирен. Прибывало подкрепление.

– Моя фамилия Босх. Я сотрудник ПУЛА. Человек, которого вы сейчас подстрелили, проходит как подозреваемый по делу об убийстве Арно Конклина, бывшего окружного прокурора графства, а также лейтенанта ПУЛА Харви Паундса. Уверен, что вы знаете об этих преступлениях.

– Ты слышал? – Молодой полицейский бросил взгляд на своего напарника, после чего снова посмотрел на Босха, но уже более уважительно. – Кстати, где ваш значок?

– Украден. Но я готов сообщить вам номер телефона, чтобы вы могли навести справки на мой счет. Это номер офиса заместителя начальника управления Ирвинга. Он подтвердит мои слова.

– С этим можно и подождать. Скажите лучше, что этот тип здесь делал? – Д. Спаркс ткнул пальцем в Фокса.

– Этот человек скрывался от преследования. Сегодня утром мне позвонили и сказали, чтобы я приехал по этому адресу. И я поехал. А этот тип устроил мне здесь засаду. Он должен был меня убрать, поскольку только я один мог его опознать.

Молодой коп с сомнением посмотрел на Босха, задаваясь, судя по всему, вопросом, можно ли верить в столь невероятную историю.

– Вы приехали как раз вовремя, – продолжал Босх. – Он уже собирался меня убить.

Д. Спаркс согласно кивнул. Хотя эта история по-прежнему казалась невероятной, она начинала все больше ему нравиться. Неожиданно он нахмурился и строго посмотрел на Босха.

– Кто в таком случае звонил по номеру девять-один-один? – спросил он.

– Это я, – ответил Босх. – Я приехал сюда, обнаружил, что дверь открыта, и вошел в дом. Я как раз набирал номер девять-один-один, когда он на меня накинулся. Тогда я просто бросил трубку на стол, поскольку знал, что вы, парни, все равно сюда приедете.

– Зачем вы звонили по номеру девять-один-один, если он еще на вас не напал?

– А затем, что обнаружил кое-кого в задней комнате.

– Что вы сказали?

– В доме в постели лежит женщина. Похоже, она мертва уже не меньше недели.

– Кто такая?

Босх посмотрел молодому копу в глаза.

– Понятия не имею.

* * *

– Почему вы скрыли от полиции тот факт, что вашу мать убила Мередит Роман? Почему солгали?

– Даже не знаю. Я еще не пришел к окончательному выводу. Возможно, это как-то связано с тем, что она написала в своем прощальном письме и что потом с собой сделала... Как бы это сказать попонятнее? Вероятно, я тогда подумал, что с нее хватит. Решил спустить это дело на тормозах, что ли...

Кармен Хинойос кивнула в знак того, что понимает мотивацию его поступка. Это было тем более удивительно, что сам Босх не смог бы со всей уверенностью сказать, почему это сделал.

– Думаю, вы приняли правильное решение, Гарри.

– Вы и вправду так думаете? Сомневаюсь, что кто-то, кроме вас, назовет это правильным решением.

– Я смотрю на это не с точки зрения уголовного законодательства или процессуального права, а с общечеловеческой. Гуманистической, если хотите. И с этой позиции вы поступили правильно. Хотя бы в отношении самого себя.

– Я полагаю...

– У вас есть ощущение, что вы поступили правильно?

– Как вам сказать... Все-таки вы, доктор, были правы.

– Я? Насчет чего?

– Насчет того, какие чувства я буду испытывать, когда узнаю, кто это сделал. Вы тогда предупредили меня. Сказали, что это принесет мне больше вреда, чем пользы... И это еще слабо сказано! Моя миссия, доктор, оказалась одним сплошным разочарованием и причинила мне много душевной боли.

– Что ж, коли мои мрачные пророчества сбылись, то прошу меня извинить. Но как я уже говорила во время нашего последнего сеанса, смерть всех этих людей...

– Извините, что перебиваю вас, доктор, но сейчас я говорю не об этом. Я имею в виду кое-что другое. Теперь по крайней мере я точно знаю, что мать приложила все силы, чтобы вытащить меня из приюта. Помните, я рассказывал вам, что она твердо мне это обещала, когда приехала навестить за несколько месяцев до смерти? Не знаю, любила ли она Конклина, но, встречаясь с ним, всегда думала обо мне. Она должна была меня выручить, и Конклин, как ни крути, являлся средством для осуществления этой миссии. Так что в конечном счете истинным виновником ее преждевременной смерти был я.

– Очень прошу вас, Гарри, не внушайте себе эту мысль. Это просто смешно! – воскликнула доктор Хинойос.

Она всерьез на него рассердилась, и Босх это почувствовал.

– Если вы и впредь будете опираться на подобную логику, – продолжала Хинойос, – то неизбежно придете к выводу, что причиной ее насильственной смерти стал сам факт вашего появления на свет. Надеюсь, вы понимаете, что такого рода утверждение звучит глупо?

– Не так уж все это и глупо.

– А я считаю, что ценность подобных заявлений весьма сомнительна. Это вполне в духе ваших рассуждений о том, что люди не желают брать на себя ответственность за те или иные события. Оборотной стороной этих рассуждений является ваше подспудное требование к людям брать на себя максимум ответственности. И такие люди, которые перегружают себя ответственностью, иными словами, берут на себя слишком много, существуют. И я опасаюсь, что вы становитесь одним из них. Бросьте это, Гарри! Говорю вам – бросьте! Пусть ответственность за то, что случилось, разделят с вами и другие люди. Даже если они и умерли. Смерть не снимает с них вины, как вам, может быть, представляется.

Босха поразила звучавшая в ее голосе убежденность в правоте своих слов, и он несколько присмирел. Некоторое время он просто молча смотрел на нее. Кроме того, он считал, что этот эмоциональный всплеск с ее стороны является вполне законным предлогом, чтобы сделать небольшой перерыв в ходе сеанса. Как бы то ни было, дискуссия о его вине и степени ответственности завершилась. Доктор Хинойос глубоко вздохнула и перевела разговор на другую тему.

– Извините, что позволила себе повысить голос.

– Ничего страшного.

– Какие-нибудь новости из управления есть?

– Пока никаких. Лично я ожидаю реакции Ирвинга.

– Реакции Ирвинга? Что вы имеете в виду?

– Ну, он ни слова не сказал репортеру о моей причастности к смерти Паундса. Так что в газеты это не попало. Но теперь его ход. Он или отдаст меня на растерзание ОВР – если ему удастся убедить руководство, что я несу персональную ответственность за смерть Паундса, – или вообще сделает вид, что ничего этого не было. Второй вариант представляется мне более предпочтительным.

– Это почему же?

– А потому, что чиновники из ПУЛА не имеют привычки выносить сор из конторы. Демонстрировать, так сказать, наше грязное белье. Понимаете, на что я намекаю? Дело это получило большую общественную огласку, и если они что-нибудь мне сделают, то это скорее всего выплывет наружу, в результате чего департамент будет выглядеть не лучшим образом. Ирвинг же считает себя хранителем имиджа управления, так что его желание расправиться со мной скорее всего будет принесено в жертву этой важнейшей для него задаче. Кроме того, он сможет таким образом держать меня на крючке. Вернее, считает, что сможет.

– Складывается такое впечатление, что вы насквозь видите и Ирвинга, и все руководство нашего управления.

– И какие у вас основания для подобного вывода?

– А вот какие: сегодня утром Ирвинг позвонил мне и потребовал ускорить написание позитивного рапорта относительно вашей персоны.

– Он так и сказал? Что ему нужен позитивный рапорт на мой счет, чтобы вернуть на прежнее место службы?

– Да, так и сказал. А вы сами-то что об этом думаете? Как по-вашему, вы к этому готовы?

Босх задумался, но ответить так и не смог.

– Он это раньше делал? Позволял себе давать вам указания о характере ваших рапортов? – спросил он.

– Нет. Он это сделал в первый раз, и меня это беспокоит, – ответила доктор Хинойос. – Если мне, начиная с этого дня, придется составлять рапорты в нужном ему ключе, то мои позиции как независимого психолога в этом учреждении будут подорваны. К тому же я не хотела бы, чтобы наши с вами сеансы были прерваны посередине.

– Ну а если бы он не дал вам указания насчет рапорта по моему поводу, каким был бы ваш ответ? Положительным или отрицательным?

Прежде чем ответить, она несколько секунд задумчиво постукивала по столу кончиком карандаша.

– Думаю, вы могли бы вернуться на прежнее место службы. Но не сегодня и не завтра. Прежде мы должны закончить программу.

– В таком случае отложите написание рапорта на некоторое время.

– Как, однако, изменились ваши взгляды! Всего неделю назад вы только и говорили что о скорейшем возвращении к работе.

– Как вы совершенно верно заметили, это было неделю назад.

Когда он говорил это, в его голосе слышалась неподдельная горечь.

– Прекратите заниматься самобичеванием, – строго сказала доктор Хинойос. – Прошлое подчас подобно дубинке, и чем чаще вы возвращаетесь к нему мыслями, укоряя себя, тем сильнее становятся травмы, которые вы себе наносите. На мой взгляд, вы явно с этим переборщили. Лично мне вы кажетесь очень хорошим и добрым человеком. Так что не позволяйте мрачным мыслям разрушать то лучшее, что в вас есть.

Босх кивнул в знак того, что понимает ее и принимает ее слова к сведению, но в следующий момент совершенно про них забыл.

– Последние два дня я много и напряженно размышлял.

– И о чем же?

– Обо всем на свете.

– Ну и как? Вы уже пришли к какому-то решению?

– Почти. Я собираюсь вытащить эту занозу. Другими словами, хочу уйти из управления.

Она сложила на столе руки и наклонилась к нему.

– О чем это вы толкуете, Гарри? Это совершенно на вас не похоже. Ваши работа и жизнь суть одно целое. Я лично считаю, что между ними должна существовать определенная дистанция, но полностью разделять их не следует. Кстати... – Она замолчала, словно ее вдруг посетила удачная мысль. – Уж не в этом ли заключается ваша идея расплаты за собственные грехи? Так, что ли, вы решили наказать себя за то, что случилось?

– Не знаю... Я думал... Короче говоря, должен же я как-то ответить за свои деяния. Ирвинг, насколько я понимаю, наказывать меня не собирается. Но я могу сделать это сам.

– Вы допускаете ошибку, Гарри. Серьезную ошибку. Вы собираетесь расплатиться за свои прегрешения, разрушив свою карьеру. То есть хотите оставить единственное дело, которое, по вашему же собственному утверждению, делаете хорошо. Вы что – и в самом деле собираетесь все бросить?

Он кивнул.

– Вы, может быть, уже и документы из управления забрали?

– Нет еще.

– В таком случае не делайте этого.

– А почему бы и нет? Я больше не могу этим заниматься. У меня такое ощущение, что я – охотник за привидениями и хожу по улице в окружении целой толпы призраков.

Он покачал головой. Они с доктором Хинойос обсуждали сейчас тот самый вопрос, который он в последние два дня, прошедшие со времени его визита в дом Мередит Роман, неоднократно задавал самому себе.

– Повремените с этим, – сказала Хинойос. – Я призываю вас лишь к тому, чтобы вы ничего не делали сгоряча. Сейчас вы находитесь в административном оплачиваемом отпуске. Воспользуйтесь этим и правильно распорядитесь тем временем, которое вам предоставлено. Я скажу Ирвингу, что с положительным рапортом относительно вашего возвращения на прежнее место работы ему придется подождать. А вы пока основательно все обдумайте. Поезжайте куда-нибудь, позагорайте на пляже. Только не вздумайте забирать документы. Это вы всегда успеете.

Босх вскинул руки в знак того, что ее аргументы его убедили и он больше не собирается с ней спорить.

– Прошу вас, Гарри, скажите мне это сами. Я желаю собственными ушами услышать о ваших намерениях.

– Хорошо. Обещаю вам снова все хорошенько обдумать.

– Благодарю за то, что вы вняли моим советам.

Она помолчала, словно подводя черту под заключенным между ними соглашением.

– Помните, что вы сказали по поводу увиденного вами на прошлой неделе койота? – тихо спросила она. – О том, что это последний койот?

– Помню.

– Мне кажется, я понимаю, что вы тогда чувствовали. Мне тоже ненавистна мысль о том, что это, возможно, последний койот в Лос-Анджелесе.

* * *

Босх выехал из международного аэропорта Тампы и покатил по направлению к Свану. Довольно скоро он обнаружил, что карта автомобильных дорог штата Флорида, лежавшая в «бардачке» арендованной им машины, ему не требуется. Он проследовал на восток от Свана в сторону Гайд-парка, а потом поехал вниз по Саут-бульвар к дому Джасмин. Добравшись до места, он увидел, как искрится в лучах солнца залив, вид на который открывался в конце улицы. Дверь на лестничной площадке была распахнута, но вторая дверь – из матового стекла – казалась запертой, и он решил постучать.

– Входите. Открыто.

Это был ее голос. Босх повернул ручку и вошел в гостиную. Джаз там не оказалось, но первое, что бросилось ему в глаза, была картина, висевшая на том самом месте, где раньше он видел только торчавший из стены гвоздь. Это был портрет мужчины, чей силуэт скрывался в тени. Он сидел за столиком в полутемном кафе, подпирая щеку рукой, отчасти закрывавшей и деформировавшей его черты, что заставляло зрителя сосредоточить внимание на пронзительных, глубоко посаженных глазах. Босх как раз рассматривал их, когда во второй раз услышал голос:

– Привет! Я здесь...

Он заметил, что дверь в студию приоткрыта, подошел и распахнул ее. Джасмин стояла в центре мастерской у мольберта. В руке у нее была палитра с выдавленными из тюбиков колбасками масляных красок темных земляных тонов. На щеке красовалось пятнышко охры. Увидев Босха, она сразу же расцвела в улыбке:

– Гарри...

– Здравствуй, Джасмин.

Он подошел поближе и взглянул на стоявший перед ней на мольберте холст. Это был очередной портрет, который она едва успела начать. Она начала его писать сразу с глаз. Это были те самые глаза, которые смотрели на зрителя с портрета, висевшего в гостиной. Те же самые глаза, которые Босх видел в зеркале.

После секундной заминки она приблизилась к нему. На лице у нее не было ни тени смущения или нервозности.

– Я подумала, что, если напишу твой портрет, ты обязательно вернешься.

Она сунула кисть в жестяную банку из-под кофе, прибитую гвоздем к деревянному мольберту, и подошла к Босху еще ближе. Потом обняла его, и они поцеловались. Поначалу их воссоединение было мягким и нежным, но потом он обхватил ее за спину и прижал к себе с такой силой, словно ее тело было неким стерильным пакетом из бинтов и марли, с помощью которого он надеялся остановить струившуюся у него из груди кровь. Потом она отстранилась от него, подняла руки к его лицу и сжала его в своих ладонях.

– Позволь узнать, правильно ли я написала твои глаза.

Она сняла с него солнечные очки. Босх ухмыльнулся. Он знал, что, хотя багровые кровоподтеки уже почти сошли, глаза у него по-прежнему красные, а веки припухшие.

– Бог мой! Ты что, вставил себе красные линзы?

– Это длинная история. Я потом тебе ее расскажу.

– Очень хорошо. А пока давай поскорее наденем на тебя очки.

Она нацепила ему на нос черные очки и рассмеялась.

– Ничего смешного. Если бы ты только знала, как у меня режет глаза...

– Я смеюсь по другой причине. Я измазала тебе лицо краской.

– Что ж, в этом по крайней мере я не одинок.

Он коснулся пальцем пятнышка охры у нее на щеке. Потом они снова обнялись. Босх знал, что поговорить можно и позже. Пока что ему хотелось одного – держать ее в своих объятиях, чувствовать ее запах и смотреть через ее плечо в окно на бирюзовую поверхность залива. Он вспомнил, что сказал ему лежавший в постели старик. «Если встретишь человека, который тебе подходит, то держись за него обеими руками всю свою жизнь». Босх не знал, подходит ли ему Джасмин, но в этот момент он и вправду держался за нее изо всех сил – и руками, и всей своей истерзанной, изболевшейся душой.

Примечания

1

Ироническое название Голливуда: от англ. «tinsel» – мишура, показной блеск.

2

Изгнание духов.

Content

Майкл Коннелли
Последний койот

* * *

Примечания