Росляков Михаил Васильевич

Убийство Кирова Политические и уголовные преступления в 30-х годах

Михаил Росляков

Убийство Кирова

Политические и уголовные преступления в 30-х годах

Автор приводит факты, анализирует ситуации политической жизни страны в 1930-х годах в связи с убийством С. М. Кирова. Книга представляет ценность в историческом плане, поскольку построена на свидетельствах очевидца событий тех лет.

Предисловие

В этой книге рассказывается об одном из самых мрачных преступлений 30-х годов — убийстве С. М. Кирова. Оно потянуло за собой бесконечную цепь последующих злодеяний, волны которых прокатились по всей стране, принеся гибель сотням тысяч людей.

Автор воспоминаний — Михаил Васильевич Росляков. В трагический день убийства С. М. Кирова — 1 декабря 1934 года — он находился в Смольном и был одним из первых, кто оказался у тела убитого. Уже по этой причине свидетельства Рослякова имеют непреходящую ценность для нас, для будущих поколений, для истории. Достоверность сообщаемых им фактов позднее была не раз подтверждена документальными материалами, научными публикациями. К тому же Михаил Васильевич обладал исключительной памятью и острой наблюдательностью, сохранил ясность ума до последних своих дней.

Вначале несколько слов о жизненном пути М. В. Рослякова. Детство его прошло на Выборгской стороне, одной из пролетарских окраин российской столицы. Уже тогда Михаилу доводилось присутствовать на тайных рабочих сходках, которые он вместе с товарищами, фабричными подростками, охранял от сыщиков и переодетых жандармов.

Затем были студенческие годы, еще более усилившие интерес юноши к политике, когда он, слушатель Военно-медицинской академии, много и жадно читал о революционном движении в России и других странах, стал участником марксистского молодежного кружка. Тогда же в его руки попала газета «Социал-демократ» — центральный орган большевистской партии, издававшийся за рубежом и нелегально доставлявшийся в Россию. В газете печатались статьи В. И. Ленина, резолюции и директивы ЦК, партийных конференций, материалы о работе партии по всей стране. Работая в хирургическом госпитале, Росляков познакомился с О. Е. Аллилуевой, женой С. Я. Аллилуева, члена партии с 1896 года. Беседы с нею во многом способствовали расширению его политического кругозора.

Вся логика пережитого и осмысленного привела Михаила Васильевича в бурные дни февраля 1917 года в рабочие отряды Выборгской стороны. «Помню 1917 год, — рассказывал он позднее, — вместе с рабочими я участвовал в митингах и демонстрациях. Мне довелось слышать выступления Владимира Ильича Ленина, Андрея Сергеевича Бубнова, Анатолия Васильевича Луначарского, Александры Михайловны Коллонтай. Нетрудно себе представить, какая это была школа воспитания гражданских качеств».

Близкое общение с профессиональными революционерами, глубокое изучение марксистской литературы довершили его политическое образование.

В октябрьские дни 1917 года Росляков вместе с другими студентами-медиками организовывал обучение и снаряжение санитарных дружин для Красной гвардии. Вскоре произошло событие, определившее весь дальнейший жизненный путь Рослякова, — в январе 1918 года его приняли в члены большевистской партии. Когда в стране начала разгораться гражданская воина, он был направлен в одну из формируемых частей молодой Красной Армии. Свое первое боевое крещение Михаил Васильевич получил при подавлении эсеровского мятежа в Ярославле. Позже, назначенный политкомом отряда Западной кавалерийской дивизии, он участвовал в боях с интервентами и белогвардейцами, был тяжело ранен.

Но даже лечение, на которое Рослякова отправили в Новгород, не помешало ему неоднократно выполнять ответственные поручения губкома партии, горячо и убежденно выступать на сельских сходках. В марте 1920 года губернская партийная конференция избрала его ответственным секретарем и членом бюро губкома. Однако уже в июле он снова был направлен на фронт, сражался против польских легионеров.

После окончания гражданской войны Михаилу Васильевичу пришлось окончательно расстаться с профессией врача. Избранный заместителем председателя Новгородского губисполкома, он руководит новыми советскими органами — губернским экономическим совещанием, плановой комиссией, комиссией по внутренней торговле. С исключительной энергией он взялся за порученное ему дело, работал по 12–15 часов в сутки.

В декабре 1922 года М. В. Росляков участвовал в работе I съезда Советов СССР, утвердившего Декларацию и Договор об образовании Союза Советских Социалистических Республик. «У меня до сих пор живо в памяти, — вспоминал М. В. Росляков, — с каким энтузиазмом приняли делегаты съезда основные документы, знаменовавшие собой переломный момент в исторических судьбах свободных народов». Михаил Васильевич был избран и на II съезд Советов СССР.

В 1924 году М. В. Росляков вернулся в Ленинград, работал вначале секретарем Северо-Западного экономического совещания, а позднее — заместителем председателя областной плановой комиссии. Он активно участвовал в подготовке пятилетнего плана развития ленинградской промышленности, ставшего одним из первых опытов перспективного планирования в рамках экономического района. В июне 1925 года план был утвержден Президиумом ВСНХ СССР, который решил широко распространить опыт Ленинграда и по его примеру приступить к составлению аналогичных планов в других регионах страны.

Вместе со всем народом Михаил Васильевич постигал нелегкую науку нового, социалистического хозяйствования. Многому он тогда научился у Кирова, прежде всего высоко.® ответственности за порученное дело, организованности и напористости, внимательному и чуткому отношению к мнениям, нуждам и настроениям людей. На VI съезде Советов Рослякова избрали членом ЦИК СССР, включили в состав бюджетной комиссии ЦИК. В 1932 году Ленинград был выделен в самостоятельный административно-хозяйственный центр со своим собственным бюджетом и отдельным аппаратом управления. В связи с этим сложные задачи пришлось решать областному и городскому финансовым отделам, которые возглавлял Росляков.

Далеко не все предложения ленинградцев о совершенствовании системы руководства экономикой города и области находили благожелательный отклик в Москве. С большими трудностями шла подготовка проекта постановления ЦК партии и СНК СССР о развитии жилищно-коммунального хозяйства Ленинграда. Центр настойчиво требовал увеличить сумму ежегодных отчислений города в союзный бюджет. Возникали трения и по вопросам приоритета реконструкции тех или иных отраслей промышленности Ленинградского экономического района. Предпочтение отдавалось развитию прежде всего металлообрабатывающих предприятий, выпуск продукции которых с 1926 по 1934 год увеличился почти в 20 раз. Это диктовалось задачами форсированной индустриализации страны. Заметно скромнее были достижения отраслей промышленности, производящих предметы потребления. Серьезные трудности переживало коммунальное хозяйство города в связи с быстрым ростом численности его населения.

Чтобы лучше понять описываемые в книге события, надо знать обстановку, сложившуюся к этому времени в обществе в целом.

Экономические преобразования, происшедшие в нашей стране к 1934 году, вывели СССР в ряды крупнейших индустриальных держав мира. В короткий срок были построены гиганты черной и цветной металлургии, машиностроения, энергетики, химии, заново созданы новые отрасли промышленности — тракторная, автомобильная, авиационная. Валовая продукция всей промышленности СССР в 1934 году выросла по сравнению с 1928 годом в 2,5 раза. Подлинный энтузиазм, трудовой героизм охватили миллионы советских тружеников. Имея минимум самого необходимого для жизни, люди свято верили, что от их самоотверженных усилий зависят не только судьба социалистического выбора страны, но и светлое будущее мирового пролетариата. Революционные идеи Октября продолжали прочно владеть помыслами рабочих, представителей всех слоев общества, побуждали их к активной трудовой и социальной деятельности.

Менее впечатляющи были достижения сельского хозяйства. Насильственное объединение крестьян в колхозы привело к резкому снижению эффективности аграрного производства, уменьшению валового сбора зерна, сокращению поголовья скота. В 1933 году большинство зерновых районов страны охватил повальный голод, принявший вскоре размеры национального бедствия. По подсчетам разных авторов, за два года голодная смерть унесла от 3 до 6 миллионов человеческих жизней.

Одновременно в развитии страны наметился ряд зловещих симптомов. Исподволь формировалось общественное сознание, в котором наряду с революционным порывом, трудовым энтузиазмом, высокой гражданственностью начинали пускать корни сорняки подозрительности, недоверия ко всякого рода отступникам и перерожденцам. Общество, народ были на подъеме, стремились вперед, и в то же время нарастал, ширился драматический процесс «ликвидации кулачества как класса», «наступления против капиталистических элементов по всему фронту», утверждалась система командного диктата в хозяйстве, науке, культуре.

На рубеже 20-х и 30-х годов глава партии И. В. Сталин сделал решающий шаг к установлению в стране режима личной власти. Он был подготовлен рядом последовательных акций, дополнявших друг друга. Большинство ключевых постов в партии и государстве заняли близкие, преданные Сталину люди. Партийный аппарат оформился в особую надстроечную структуру, лишь номинально подотчетную «низам». Многие важнейшие функции управления перешли от советских к партийным органам. Сложилась разветвленная система карательных служб, подконтрольная одному генсеку, Все это позволило заложить прочный фундамент культа личности «вождя».

Отсутствие подлинной выборности и сменяемости руководства, создание чиновнической номенклатуры, всевластие аппарата, применение насилия в качестве средства решения социальных вопросов — все это привело к серьезным деформациям в развитии общества. Главное — произошло огосударствление партии, превратившейся в основной инструмент сталинского единовластия. Очень скоро Сталин довел монопольную власть партии до степени бюрократической диктатуры, исключающей всякое инакомыслие. Самое прискорбное состояло в том, что большинство народа и партии искренне верили: сталинское единовластие диктуется необходимостью построения социализма в условиях капиталистического окружения.

Единовластие неизбежно породило безудержное восхваление «вождя». Бурный поток славословия в адрес Сталина полился со страниц печати, хлынул из уст партийных руководителей всех рангов. К началу 30-х годов в стране практически не осталось республик и областей, где его имя не было бы присвоено какому-либо административному, производственному или культурному объекту или учреждению. Трагический парадокс: Сталин еще не успел совершить ничего сколько-нибудь значительного, выдающегося, а народ уже уверовал в его особую государственную мудрость. Таков был итог настойчивого, методичного внедрения в сознание людей мысли об исключительной, судьбоносной роли «вождя» в жизни страны.

Совершенно беспредметным следует считать спор о том, кто первым начал восхваление Сталина — Ворошилов, Молотов, Каганович и т. д. Это было уже производным, вторичным. Определяющим стало другое: сосредоточение в руках Сталина поистине необъятной власти, позволившее ему возвыситься над послушным окружением «соратников». Одновременно произошла незаметная подмена ленинизма сталинизмом, обеспечившая идейную базу свершившегося в верхах переворота. Монополизировав право на толкование учения Ленина, Сталин превратил себя в некий фетиш социализма.

Среди руководителей партии того времени заметно выделялась незаурядная фигура С. М. Кирова — первого секретаря Ленинградских обкома и горкома партии, ставшего в 1930 году членом Политбюро ЦК ВКП(б), а в 1934 году — и секретарем Центрального Комитета партии. Страстная убежденность, оптимистическая вера в светлое будущее страны, готовность отдать свои силы, жизнь во имя торжества коммунистических идеалов — эти черты характера Сергея Мироновича вызывали глубокие симпатии к нему большинства людей. У него никогда не замечалось проявлений властности, стремления выдержать «дистанцию» между собой и подчиненными, возвыситься над окружающими. Превыше всего Киров ставил принцип коллегиальности в работе партийных органов, принцип уважительного отношения к мнению оппонента. С каждым годом его имя становилось все более популярным в партии и стране.

В то же время С. М. Киров во многом был типичным сыном партии. Под его руководством на северо-западе страны активно реализовывалась сталинская политика, направленная на форсированное развитие тяжелой промышленности, ускорение темпов принудительной коллективизации сельского хозяйства, свертывание рыночной нэповской экономики. Кировская увлеченность в отстаивании «генеральной линии партии» умело использовалась Сталиным для достижения собственных целей, устранения политических противников.

XVII съезд партии, состоявшийся в конце января — начале февраля 1934 года, закрепил сталинское единовластие. Впервые восхваление «вождя» выплеснулось за рамки разумного, приняло безудержные формы. И вместе с тем съезд убедил Сталина в том, что в партии остаются еще силы, несогласные с его курсом, пытающиеся оказать ему противодействие. По свидетельству ряда участников съезда, в ходе выборов нового состава Центрального Комитета против Сталина голосовало около трехсот делегатов, тогда как против Кирова было подано всего четыре голоса. Съезд тем самым отчетливо выразил свое отношение к «вождю». Последствия этого шага оказались трагическими для большинства его участников. Из 1966 делегатов съезда с решающим и совещательным голосом (около 80 процентов из них вступили в партию до 1921 года) 1103 человек позднее были арестованы по обвинению в контрреволюционных преступлениях. Около 70 процентов членов и кандидатов в члены ЦК, избранных на съезде, подверглись репрессиям. В число обреченных попал и Киров, который в глазах Сталина стал одним из его главных реальных соперников. Участь Мироныча, как называли Кирова ленинградские большевики, отныне была предрешена; 1 декабря 1934 года грянул выстрел в Смольном.

Убийство С. М. Кирова было немедленно использовано Сталиным для расправы с инакомыслящими в партии, применения к ним жестких карательных мер, вплоть до ссылки, лишения свободы, а затем и физического уничтожения. Проверка, проведенная в 1989 году Комиссией Политбюро ЦК КПСС по дополнительному изучению материалов, связанных с репрессиями, имевшими место в период 30—40-х и начала 50-х годов, позволила окончательно снять завесу тайны над судебными процессами по так называемым «ленинградскому» и «московскому» центрам. Выяснилось, что оба они своим возникновением обязаны прямым указаниям Сталина органам НКВД возложить ответственность за убийство С. М. Кирова на бывших участников зиновьевской оппозиции, а заодно и на партийные кадры, возражавшие против установления в партии сталинского единовластия. Это указание было им дано уже 4 декабря 1934 года, сразу после возвращения в Москву из Ленинграда, куда он выезжал во главе комиссии по расследованию обстоятельств покушения в Смольном. Выступая на февральско-мартовском Пленуме ЦК ВКП(б) в 1937 году, Н.И. Ежов привел сказанные в свое время слова Сталина: «Ищите убийц среди зиновьевцев».

Никакими данными об антисоветской деятельности «зиновьевцев» органы НКВД не располагали н располагать не могли, однако аресты бывших оппозиционеров и партийных работников, в том числе делегатов XVII съезда партии, вскоре приняли массовый характер. За два с половиной месяца после 1 декабря 1934 года только в Ленинграде было арестовано 843 человека. Расследование по делам проводилось с грубейшими нарушениями законности, необъективно и тенденциозно, с обвинительным уклоном, в отрыве от фактических обстоятельств дела. Несмотря на широко применявшиеся сотрудниками НКВД и работниками прокуратуры Я. С. Аграновым, Л. Я. Вышинским и Л. Р. Шейниным незаконные методы расследования, доказательств преступной антисоветской деятельности обвиняемых получено не было. Дальнейшая фальсификация дел продолжалась в судебном заседании. Судом, проходившим в упрощенном порядке, функции правосудия фактически не осуществлялись, поскольку заранее были определены и состав преступления подсудимых, и меры наказания, подлежавшие применению к ним. В итоге все подсудимые были необоснованно признаны виновными и осуждены.

Обманывая коммунистов, Сталин материалы судебных процессов по делам «ленинградского» и «московского» центров довел до сведения всех организаций ВКП(б) в извращенном виде. На следующий день после суда, 17 января 1935 года, Сталин разослал членам Политбюро ЦК ВКП(б) составленный лично им текст закрытого письма ко всем организациям партии — «Уроки событий, связанных с злодейским убийством тов. Кирова»[1]. В этом письме, уже 18 января направленном всем партийным организациям, как «неоспоримый факт» утверждалось, что убийство С. М. Кирова совершено «зиновьевским Ленинградским центром», находившимся под идейным и политическим руководством «московского центра зиновьевцев», который «наверное знал о террористических настроениях ленинградского центра и разжигал эти настроения». Подчеркивая, что «зиновьевская фракционная группа была самой предательской и самой презренной… замаскированной формой белогвардейской организации», Сталин в своем письме требовал, чтобы с «зиновьевцами» обращались как с белогвардейцами, арестовывали и надежно изолировали. Под предлогом необходимости повышения бдительности давалась установка обратить внимание на деятельность бывших участников различных оппозиционных группировок.

Обвинения в адрес «зиновьевцев», содержавшиеся в письме, не соответствовали действительности. Существо дела намеренно искажалось Сталиным, для того чтобы продолжить начавшиеся после 1 декабря 1934 года репрессии против бывших участников оппозиции, обвинив их в организации убийства С. М. Кирова. 26 января 1935 года Сталин подписал принятое опросом постановление Политбюро ЦК ВКП(б), которым предписывалось выслать из Ленинграда на север Сибири и в Якутию сроком на 3–4 года 663 «зиновьевца». Этим же решением Политбюро 325 бывших оппозиционеров — членов партии направлялись из Ленинграда на работу в другие районы[2].

В числе репрессированных оказались десятки представителей ленинской партийной гвардии, активных участников революции. Среди них был, например, П. А. Залуцкий, член партии с 1907 года, участник Пражской Всероссийской партийной конференции (1912 год), позднее секретарь Северо-Западного бюро ЦК РКП (б) и секретарь Ленинградского губкома партии. В заявлении Пленуму ЦК ВКП(б), направленном еще в октябре 1927 года, Залуцкий обвинил Сталина и его ближайших сторонников в подмене ленинизма лжеленинизмом, поддержке «чиновничье-аппаратских элементов за счет пролетарского влияния» и считал, что «этот аппарат готов пойти на все ради сохранения своих привилегий». Ссылаясь на ленинское «завещание», П. А. Залуцкий призывал выполнить последнюю волю В. И. Ленина, переместить Сталина на другую работу[3]. Решением XV съезда ВКП(б) Залуцкий был исключен из партии, в 1928 году в ней восстановлен, а после ареста вновь исключен. В январе 1935 года особое совещание НКВД СССР приговорило его к пятилетнему тюремному заключению, а в январе 1937 года военная коллегия Верховного суда СССР — к расстрелу.

Тогда же по обвинению «в принадлежности к контрреволюционной зиновьевской группе и причастности к убийству С. М. Кирова» был арестован и заключен в концлагерь К. Н. Емельянов — сын Н. А. Емельянова, члена партии с 1904 года, укрывавшего В. И. Ленина в Разливе летом 1917 года. В декабре 1937 года К. Н. Емельянов был расстрелян. В концлагерь заключили и его брата — А. Н. Емельянова.

Такими преступными методами сталинское руководство расправилось с неугодными ему людьми, невзирая на их невиновность и заслуги перед партией. Суровым репрессиям подверглись и те коммунисты, которые хотя и не входили в руководящий состав Ленинградской партийной организации, но так или иначе высказывали недовольство системой управления народным хозяйством, внутрипартийным режимом, установленным Сталиным и его окружением.

И июне 1936 года органы НКВД в соответствии с указаниями Сталина развернули активную работу по фабрикации дела об «объединенном троцкистско-зиновьевском центре». Еще до окончания следствия и начала судебного процесса в местные партийные комитеты было послано закрытое письмо ЦК ВКП(б) от 29 июля 1936 года «О террористической деятельности троцкистско-зиновьевского контрреволюционного блока». В этом письме, в проект которого Сталин внес многочисленные исправления и добавления, утверждалось, что Г Е. Зиновьев м Л. Б. Каменев якобы были не только вдохновителями террористической деятельности против руководителей партии и государства, но и авторами прямых указаний об убийстве С. М. Кирова. «Сергей Миронович Киров, — говорилось в письме, — был убит по решению объединенного центра троцкистско-зиновьевского блока… Объединенный центр троцкистско-зиновьевского контрреволюционного блока своей основной и главной задачей ставил убийство товарищей Сталина, Ворошилова, Кагановича, Кирова, Орджоникидзе, Жданова, Косиора, Постышева»[4].

Все содержащиеся в письме утверждения — об объединении троцкистов с зиновьевцами, об убийстве С. М. Кирова и об организации террористических актов против руководителей партии и государства — вошли в обвинительное заключение и приговор. Сталин собственноручно корректировал текст обвинительного заключения, представленный ему Л, Я. Вышинским 7 августа 1936 года, еще задолго до окончания расследования по делу, внеся в него ряд поправок и изменений. В одном из разделов он, в частности, дописал, что убийство С. М. Кирова было совершено «по прямому указанию Г. Зиновьева и Л. Троцкого». 10 августа исправленный текст обвинительного заключения Сталин вновь переделал, расширив состав обвиняемых. Тем же самым занимался и Каганович. Вносимые ими до суда произвольные изменения в тексты обвинительного заключения и приговора свидетельствовали о предрешенности исхода дела и судьбы лиц, привлеченных к уголовной ответственности.

Никакими документальными доказательствами и другими объективными данными организованная борьба с партией бывших троцкистов и зиновьевцев не подтверждалась. Равным образом не подтверждалась и их причастность к убийству С. М. Кирова. Тем не менее, согласно приговору военной коллегии Верховного суда СССР от 24 августа 1936 года, члены так называемого «антисоветского объединенного троцкистско-зиновьевского центра» были осуждены к высшей мере наказания — расстрелу. Откровенный цинизм, с каким Сталин и его окружение эксплуатировали в своих интересах убийство С. М. Кирова, уже сам по себе являлся совершенно аморальным. (Следует отметить, что некоторое время спустя сотрудники НКВД, принимавшие участие в «расследовании» этого дела, были причислены к различным антисоветским заговорам и уничтожены.)[5]

В партии постепенно утверждалась атмосфера диктата номенклатуры, широкого использования силовых приемов и методов руководства. Права низового актива серьезно ограничивались, Его роль все более сводилась к беспрекословному исполнению директив, спускаемых сверху. Административное решение проблем, во многих случаях становилось нормой внутрипартийной жизни.

Стремясь превратить всю партию в послушную себе организацию, Сталин н его окружение искусно использовали процесс массовой чистки партийных рядов, а затем и кампанию проверки и обмена партийных документов, широко развернувшуюся в это время. В целом чистку партии с лета 1933 года до весны 1935 года прошли 1 миллион 916,5 тысячи членов и кандидатов в члены партии, из которых 18,3 процента были исключены из ее рядов. Кроме того, в целях «политического воспитания» практиковался перевод членов партии в кандидаты и кандидатов в сочувствующие. На многие месяцы партийные коллективы захлестнула кампания борьбы с «политически незрелыми, классово чуждыми элементами», разоблачения «носителей мелкобуржуазных взглядов», изгнания из своих рядов «выходцев из деревни». Были поломаны судьбы тысяч и тысяч людей, сведены счеты с сотнями неугодных работников, попрано достоинство множества честных коммунистов. При проведении чистки тысячи рабочих и колхозников были исключены за так называемую «пассивность», хотя в действительности в своем большинстве они были преданными партии людьми. Категория исключенных за «пассивность» составляла 23,2 процента.

В 1935–1936 годах достигла своего пика кампания по проверке партийных документов. Первоначальные цели этой кампании существенно расширились: она фактически продолжалась как чистка партии. В общей сложности было отобрано свыше 249 тысяч документов, большинство которых приходилось на долю исключенных из партии. Гонений не избежали и ветераны, вступившие в партию в 1917–1920 годах. В середине 1935 года было принято решение о ликвидации Общества старых большевиков и Общества бывших политкаторжан. Вскоре сотням старых большевиков предъявили обвинения в самых невероятных преступлениях.

Парализовав на время партию, Сталин и его окружение перешли к террору против народа. В активизации процесса массовых репрессий роковую роль сыграла телеграмма Сталина и Жданова из Сочи от 25 сентября 1936 года, адресованная Кагановичу, Молотову и другим членам Политбюро. В ней говорилось: «Считаем абсолютно необходимым и срочным делом назначение т. Ежова на пост наркомвнудела. Ягода явным образом оказался не на высоте своей задачи в деле разоблачения троцкистско-зиновьевского блока. ОГПУ опоздал в этом деле на 4 года. Об этом говорят все партработники и большинство представителей НКВД»[6].

Общество стремительно погружалось в пучину полного беззакония, разгула деспотизма. В 1937–1938 годах «вождю» были направлены 383 списка па арест многих тысяч партийных, советских, комсомольских, военных и хозяйственных работников. Все они были им утверждены. Как говорилось в докладе на XX съезде партии «О культе личности и его последствиях», Сталин «был главным прокурором в этих вопросах. Сталин давал не только разрешения, но и указания об арестах по своей инициативе»[7]. Тысячи списков на арест и высылку людей были утверждены руководством республик, краев и областей, претворявшим в жизнь указания «вождя» партии. По подсчетам историка Д. А. Волкогонова, в эти два самых трагических года— 1937-й и 1938-й — репрессиям подверглись 4,5–5,5 миллиона человек (из них погибли в результате смертных приговоров 800–900 тысяч человек). Отныне не только в партии, но и в обществе окончательно утвердилась самодержавная власть одного деспота — Сталина, опиравшегося на мощный карательный аппарат.

Трудно сказать, кто больше пострадал в результате массовых репрессий — рабочие, крестьяне или интеллигенция. В целом и те и другие поплатились в равной мере. Одно совершенно очевидно: пострадало все истинно творческое, незаурядное, мыслящее. Самое страшное — был порабощен дух народа, растоптана его воля.

Репрессии не обошли стороной и автора воспоминаний. Не последнюю роль сыграло то, что М. В. Росляков был делегатом XVII съезда партии, входил в состав Ленинградских обкома и горкома ВКП(б). В мае 1935 года он из Ленинграда был переведен в Горький, назначен заведующим краевым финансовым управлением. В ноябре 1937 года последовали греет, заточение в тюрьму, а вскоре и исключение из партии. Следователь предъявил арестованному обвинение «о вхождении в антисоветскую группу наркомата финансов». Никаких конкретных фактов, свидетельствующих о причастности Рослякова к деятельности этой мифической группы, не приводилось. От заключенного требовали одного — добровольного признания. Росляков категорически отказался это сделать. Его переводили из одной камеры в другую, сажали в одиночку. карцер, пытались сломить морально и физически, устраивали очные ставки с лжесвидетелями, бесконечными ночными допросами довели до полного истощения. Михаил Васильевич не сдался.

В январе 1940 года выездная сессия трибунала Московского военного округа установила абсурдность предъявленных членам «группы» обвинений, убедительно доказала клеветнический характер материалов так называемого следствия. Тем не менее Росляков не был выпущен па свободу. За работу принялись новые следователи. На этот раз Рослякову приписывалось «участие в антисоветской правотроцкистской организации» (соответствующий «документ» появился в деле только в 1955 году!). Обвинение было столь же нелепым, как и первое. В сентябре 1940 года особое совещание НКВД Горьковской области, не потрудившись пригласить подследственного на заседание, приговорило его к 8 годам заключения в исправительно-трудовом лагере.

Потянулись тяжкие, мучительные месяцы каторжных работ. Рослякова посылали и на лесоповал и лесосплав, и на раскорчевку вырубок, и на прокладку дорог, потом перевели из холодного Котласа в знойную Кулунду. Несколько раз он был на грани жизни и смерти. Узнав о начале войны с фашистской Германией, Росляков трижды подавал заявления с просьбой направить его на фронт, и трижды получал отказ. Все его прошения о пересмотре дела возвращались назад.

Наконец срок пребывания в лагере истек. Рослякову разрешили поселиться в Караганде. Измотанный физически, но не сломленный морально, он начал работать в тресте «Карагандапромжилстрой». Жизнь на воле продолжалась не слишком долго. В ноябре 1948 года Росляков вновь был арестован. Ему предъявили прежнее обвинение — «участие в правотроцкистской организации». Объяснений заключенного никто не желал слушать. В середине февраля 1949 года особое совещание НКВД определило Рослякову очередную меру наказания — вечную ссылку в Караганду…

Мосле смерти Сталина М. В. Росляков начал трудную борьбу за свою реабилитацию. Она растянулась на несколько лет, потребовала огромных усилий, невероятной выдержки и упорства. Михаил Васильевич не опустил рук, не впал в отчаяние. В эти тягостные месяцы его надежной опорой стала жена Екатерина Степановна, соединившая с ним свою судьбу в карагандинской ссылке. На первое заявление Рослякова, направленное в Москву, 3 июля 1953 года последовал ответ: «Ваша жалоба, поступившая из Президиума Верховного Совета СССР, рассмотрена Военной прокуратурой войск МВД СССР и оставлена без удовлетворения. Ваши утверждения о невиновности опровергаются материалами дела. Для опротестования решений по делу оснований не имеется».

Росляков обратился с заявлением в ЦК партии, доказывая абсурдность предъявленных ему обвинений. Прошли долгих шесть месяцев. 18 марта 1954 года Главная военная прокуратура ответила: «Сообщаю, что Ваша жалоба, адресованная в Центральный Комитет КПСС, поступила для проверки в Главную военную прокуратуру. Результат проверки будет сообщен дополнительно».

Росляков терпеливо ждал итогов этого разбирательства, ждал три месяца, полгода. Ответа не было. Он написал новое письмо. 17 марта 1955 года Главная военная прокуратура наконец отреагировала: «На Ваше заявление от 4 февраля 1955 г. сообщаю, что Ваши предыдущие жалобы проверяются, проверка еще не окончена. Приняты меры к окончанию проверки. О результатах Вам будет сообщено».

Прошло лето, за ним осень, наступила зима. Известий из столицы не поступало. Росляков опять напомнил о себе. Лишь на его третье заявление Главная военная прокуратура 4 января 1956 года ответила: «Проверка по Вашему делу еще не закончена ввиду значительного ее объема. Нами приняты необходимые меры к тому, чтобы проверку закончить в ближайшее время».

Снова полетели дни. Ответа не было. Михаил Васильевич обратился с письмом в Президиум XX съезда партии, открывшегося в Москве в середине февраля 1956 года. В первых числах марта его, пригласили в Комитет партийного контроля при ЦК КПСС. Вся нелепость возведенных на Рослякова обвинений обнаружилась сразу. В течение нескольких дней разбирательство было завершено. 10 марта из Москвы в Караганду ушла телеграмма: «Реабилитирован восстановлен партии целую Михаил».

В 1957 году Росляков получил возможность вернуться в Ленинград, начать новую жизнь. Несмотря на возраст — было ему уже, 60 лет, — он энергично включился в работу в системе Леноблстроя, а позднее во Всесоюзном научно-исследовательском институте переработки и использования топлива. Даже уйдя па пенсию, он не устранялся от активной общественно-политической жизни. Был делегатом XXVI съезда партии. Неоднократно избирался членом Ленинградского горкома КПСС. Его подлинным призванием стало воспитание молодежи, подрастающего поколения. Долгое время Михаил Васильевич возглавлял совет ветеранов партии при Московском райкоме КПСС, был председателем совета ветеранов при Ленинградском обкоме КПСС. С большим запозданием Рослякова нашли награды — ордена Ленина, Октябрьской Революции, Дружбы народов.

В 1970 году Росляков закончил работу над рукописью, в которой рассказал об обстоятельствах убийства С. М. Кирова. В Смольном его труд встретил более чем прохладную реакцию. Читали рукопись буквально все — секретари обкома и горкома, заведующие отделами, по получить от кого-либо разрешение на ее публикацию автор так и не мог. Одни говорили: «Рано, не пришло время», другие сетовали: «Собрано еще мало фактов, не все выглядит убедительно». То были хмурые времена реабилитации сталинщины, частичного пересмотра решений XX съезда партии.

Потеряв терпение, Росляков наконец обратился к «самому» Г. В. Романову. Тот несколько месяцев держал у себя рукопись, потом дал «добрый» совет: воспоминания положить в архив. Одновременно последовало негласное указание — допуск к рукописи ученых, журналистов предельно ограничить. Увидеть свой труд опубликованным. Михаилу Васильевичу так и не было суждено. Лишь в 1989 году журнал «Звезда» смог напечатать сокращенный вариант воспоминаний Рослякова, переданный редакции его сыном.

Со времени написания М. В. Росляковым своих воспоминаний прошли два десятилетия. Однако только в последние годы исследователи смогли начать первую серьезную работу по выяснению обстоятельств убийства С. М. Кирова. Сложности, с которыми им приходится сталкиваться, за это время почти не уменьшились. Необходимые архивные фонды остаются по-прежнему закрытыми, новые документы выявляются крайне трудно.

Тем не менее ученым удалось накопить некоторый материал, позволяющий им сделать достаточно определенные выводы. Можно сослаться на мнение Д. А. Волкогонова, который создал капитальный труд, посвященный политическому портрету Сталина. Он пишет:

«В архивах, в которые я получил доступ, нет материалов, позволяющих с большей степенью достоверности высказаться по «делу Кирова». Ясно одно, что это было сделано не по приказу Троцкого, Зиновьева или Каменева, как стала вскоре гласить официальная версия. Зная сегодня Сталина, его исключительную жестокость, коварство и вероломство, вполне можно предположить, что это его рук дело. Одно из косвенных свидетельств — устранение двух-трех «слоев» потенциальных свидетелей. А это уже «почерк» Сталина… Даже сталинская любовь к Кирову (факты убеждают, что она была) не остановила, по-видимому, его перед тем, чтобы устранить популярнейшего человека, потенциального противника. Подозрительность, жестокость, властность у Сталина всегда брали верх, когда нужно было сделать выбор между элементарно порядочным и тем, что мешало его власти. Убийство Кирова явилось хорошим предлогом для ужесточения всего внутриполитического курса в стране. Он не мог забыть, что четвертая часть делегатов XVII съезда голосовала против него»[8]

Летом 1989 года журнал «Известия ЦК КПСС» поместил на своих страницах публикацию, посвященную истории голосования при выборах центральных органов партии на ХVII съезде ВКП(б). В ней приводится «Список членов и кандидатов ЦК ВКП(б), предлагаемый совещанием представителей всех делегаций съезда», в котором указано число голосов, поданных «за». Из документа следует, что за Сталина было подано 1056 голосов (против было 3 голоса), за Кирова — 1055 голосов (против 4). Не участвовало в голосовании 166 человек.

Авторы публикации П. Михайлов и В. Наумов пишут; «Являются ли эти итоги голосования реальными или фальсифицированными? Категорически ответить на этот вопрос сегодня невозможно. Прежде всего много неясностей в документах счетной комиссии. Как отмечалось, в фондах архива отсутствует ведомость по выдаче делегатам съезда бюллетеней для голосования. Нет сведений об общем количестве отпечатанных бюллетеней. Не обнаружен акт об их израсходовании… Документирован расход 1134 экземпляров бюллетеней. Но, несомненно, что их было отпечатано больше — по крайней мере не менее 1225 (число делегатов с правом решающего голоса)… Поэтому невозможно безоговорочно утверждать — исчезла ли куда-то часть проголосованных бюллетеней, или 166 делегатов с правом решающего голоса по каким-либо причинам не приняли участия в голосовании»[9].

Публикация породила новые вопросы. В июне 1990 года еженедельник «Аргументы и факты» опубликовал материалы, полученные от О. Г. Шатуновской, в прошлом — члена Комитета партийного контроля при ЦК КПСС, члена комиссии, созданной Президиумом ЦК КПСС в 1960 году для расследования убийства Кирова и политических судебных процессов 30-х годов. Комиссия, как известно, опросила тысячи людей, изучила тысячи документов. Тщательное расследование важнейших обстоятельств покушения, показания близких Кирову людей и других свидетелей — все это привело комиссию к заключению: убийство Кирова было организовано Сталиным. О. Г. Шатуновская пишет: «После того, как 64 тома материалов были сданы в архив, а я была вынуждена уйти из КПК (1962 г.), сотрудники КПК совершили подлог — часть основных документов они уничтожили, а часть — подделали. Все это делалось для того, чтобы скрыть правду в отношении ХVII съезда партии, а также подлинного организатора убийства Кирова — Сталина»[10]. Среди исчезнувших документов — крайне важные показания С. Л. Маркус, Е. М. Смородиной, А. А. Севастьянова, а также многие другие. В архиве комиссии сохранилось заявление М. В. Рослякова, направленное в КПК в ноябре 1960 года. В нем Михаил Васильевич сообщал о разговоре с председателем Ленгорисполкома И. Ф. Кодацким, состоявшимся во время работы ХУП съезда партии. «Некоторые делегаты съезда, — сказал тот, — имеют мысль ликвидировать пост Генерального секретаря ЦК в духе ленинских замечаний»[11].

О. Г. Шатуновская называет поддельным протокол, опубликованный в журнале «Известия ЦК КПСС». В протоколе утверждается, что при подведении итогов голосования обнаружилась нехватка якобы лишь 166 бюллетеней, тогда как в свое время комиссия установила отсутствие 289 бюллетеней.

В сумме с 3 голосами против Сталина, объявленными на съезде, это составило 292 голоса против Сталина. Именно такую цифру называл комиссии в 1960 году В. М. Верховых, бывший заместитель председателя счетной комиссии XVII съезда партии. На наш взгляд, в достоверности свидетельств О. Г. Шатуновской нет оснований сомневаться.

Тогда же, в начале 60-х годов, было обращено внимание на одно немаловажное обстоятельство: Сталин пристально, заинтересованно следил за ходом «расследования» убийства С. М. Кирова. Прибыв 2 декабря 1934 года в Ленинград, он сам провел допрос Л. В. Николаева, убийцы Кирова. Захотел он лично допросить и Борисова, охранника Кирова, но тот «погиб в катастрофе» по дороге в Смольный. Вернувшись в Москву, Сталин продолжал бдительно наблюдать за всем, что имело прямое и косвенное отношение к «расследованию». Он| регулярно получал и внимательно читал отчеты о допросах и показаниях обвиняемых, проходивших по делу об убийстве Кирова, заслушивал доклады Н. И. Ежова, Я. С. Агранова, А. Я. Вышинского и других работников о ходе следствия; с ним согласовывались тексты наиболее важных и ответственных документов. Его интерес не угас и после окончания судебного процесса «ленинградского центра». 11 марта 1935 года председатель Верховного суда СССР В. В. Ульрих направил Сталину очередное донесение:

«9 марта с. г. Выездная сессия военной коллегии Верховного суда СССР под моим председательством рассмотрела в закрытом судебном заседании в г. Ленинграде дело о соучастниках Леонида Николаева: Мильды Драуле[12], Ольги Драуле и Романа Кулинера.

Мильда Драуле на мой вопрос: какую она преследовала цель, добиваясь получения пропуска на собрание партактива Ленинграда 1 декабря п. г., где должен был делать доклад т. Киров, ответила, что «она хотела помогать Леониду Николаеву». В чем? «Там было бы видно по обстоятельствам». Таким образом, нами установлено, что подсудимые хотели помочь Николаеву в совершении теракта.

Все трое приговорены к высшей мере наказания — расстрелу. В ночь на 10-е марта приговор приведен в исполнение. Прошу указаний: давать ли сообщение в прессу».

Были репрессированы и другие родственники и знакомые Николаева: его 64-летняя мать, брат и сестры, двоюродный брат, почти все их близкие, которые каким-либо образом могли быть связаны с проходившими по делу лицами. Донесения об их допросах Ульрих также регулярно направлял Сталину.

Зная, как заботился Сталин об уничтожении любых компрометирующих его улик, можно уверенно утверждать: наивно искать официальные документы, свидетельствующие о прямой причастности «вождя» к убийству Кирова. Если они и были, то уже давным-давно, много десятилетий назад, тщательно уничтожены. Сталин показал себя непревзойденным мастером фальсификаций и не оставлял следов там, где это могло ему мало-мальски повредить. Невероятно, но факт: анонимность роли Сталина как непосредственного вдохновителя и организатора преступлений позволяет до сих пор бытовать легенде о том, что он «не знал» о репрессиях. Надо совершенно не понимать обстановки 30-х годов, чтобы, не кривя душой, всерьез взваливать на Ежова ответственность за уничтожение делегатов ХVII съезда партии, членов ЦК, сотен ветеранов революции.

Тем не менее не прекращаются отдельные публикации, в которых со ссылкой на какие-то материалы комиссии по расследованию убийства Кирова заявляется о непричастности Сталина к этому преступлению. Конструируются различные версии мотивов убийства, одна нелепее другой. Особенно настораживают попытки некоторых авторов представить случившееся обычным уголовным преступлением, совершенным по личным мотивам. Пожалуй, самым знаменательным фактом является реанимация версии 1934 года, построенной, во-первых, на отрицании какой-либо связи между убийцей Кирова Николаевым и службами НКВД, а во-вторых, на случайности гибели через день Борисова, охранника Кирова. Цель всех этих попыток предельно проста — скрыть подлинную суть разыгравшейся в Смольном кровавой трагедии, утопить ее в ворохе мелких, но красочных подробностей. Иначе как рецидивом сталинщины подобное не объяснишь.

Сошлемся в заключение на свидетельство, председателя Комиссии Политбюро ЦК КПСС по дополнительному изучению материалов, связанных с репрессиями, имевшими место в период 30—40-х и начала 50-х годов, А. Н. Яковлева. Выступая 4 июля 1990 года на встрече с молодыми коммунистами, делегатами ХХVII съезда КПСС, он сказал: «Я лично не убежден в тех доказательствах, в которых говорится, что к смерти Кирова непричастно высшее руководство, в частности Сталин. Многое в таких доказательствах не сходится. Комиссия исследовала все, но сколько в этих исследованиях дырок! Хотя и очень сложно довести это дело до конца, людей живых уже не осталось, документы уничтожены, но сделать это необходимо. Можно уверенно сказать, что окружение Сталина — мерзавцы первой степени и все в крови». Как говорится, комментарии излишни.

Воспоминания М. В. Рослякова проливают свет на многое из того, о чем и сегодня продолжают спорить историки, пишут журналисты, размышляют читатели. Они — плод десятилетнего, скрупулезного труда. Многое им было уточнено в ходе встреч со своими современниками — людьми, которые непосредственно работали вместе с С. М. Кировым, часто встречались с ним. Большой материал Рослякову удалось собрать в фондах Центрального государственного архива Октябрьской революции Ленинграда, Ленинградского партийного архива и музея С. М. Кирова.

Мне посчастливилось на протяжении многих лет общаться с М. В. Росляковым. Это безусловно был незаурядный, обаятельный человек, щедро наделенный талантом. Поражали его оптимизм и жизнелюбие, глубина и верность суждении, гонкое чувство юмора, твердая вера в конечное торжество справедливости. Представляя сегодня книгу М. В. Рослякова читателям, я выполняю долг перед памятью этого необыкновенного человека. Он останется среди нас навсегда — человек с открытым сердцем и доброй душой, неизменно обращенными к людям.

А. П. Крюковских, доктор исторических наук

От автора

Прошли десятилетия с того трагического дня, когда не стало С. М. Кирова, любимца партии и советского народа. Это произошло 1 декабря 1934 года в здании Смольного.

Для тех, кому посчастливилось годами работать под руководством Кирова, особо дорого это имя. В течение пяти лет в большом коллективе авторов я с желанием трудился над сборником воспоминаний «Наш Мироныч». Он вышел в Лениздате в 1969 году, тепло был принят читателями и специалистами-историками. При каждом выступлении перед трудящимися я видел искренний их интерес к жизни, трагической гибели Кирова и чувствовал себя как бы виновным в том, что тайна преступления еще не раскрыта, не установлены ни истинные виновники убийства, ни те, в чьих интересах оно было совершено.

Девять лет мне довелось проработать в непосредственной близости с Кировым, общаться с ним при разных обстоятельствах. Пришлось быть и свидетелем событий 1 декабря. И потому считаю своим партийным долгом сказать все, что мне известно о трагическом событии, чтобы отмести то, что нагромождено лукавыми людьми, в интересах которых было скрыть от народа истину.

Сталин и его окружение не могут уйти от ответственности за то, что сотни тысяч честнейших, верных, талантливых ленинцев оказались ввергнутыми в физическое и историческое небытие. Они остаются виновными в том, что породили в стране обстановку клеветы, доносов, беззакония, нетерпимости, страха. Все это создало благоприятные условия для того, чтобы направить расследование убийства по ложному пути.

Такое кощунственное отношение к памяти Кирова обязывает меня, коммуниста, оставить в архивах партии документ, который в надлежащее время и при подходящей политической обстановке, трижды проверенный и взвешенный, позволит нашей партии сказать свое последнее слово, Считаю необходимым сделать два замечания, относящиеся к работе над воспоминаниями о трагической гибели С. М. Кирова.

Первое замечание.

С момента возвращения к политической жизни я не раз обращался к этой теме. В марте 1956 года, в дни окончания работы XX съезда КПСС и решения КПК о восстановлении меня в партии, я написал письмо в ЦК и был принят там (ком. 410) секретарем ЦК Д. Т. Шепиловым и сотрудником ЦК П. А. Тарасовым. По приезде в Ленинград летом 1957 года написал свои воспоминания о Кирове и отослал один экземпляр в Центральный партийный архив (ЦПА), второй сдал в Ленинградский партийный архив (ЛПА). В период работы комиссии ЦК по расследованию убийства С. М. Кирова несколько раз вызывался и давал ей свои показания. Летом 1970 года вновь и подробно написал воспоминания специально по обстоятельствам гибели Кирова, дополнив их своими впечатлениями и исследованиями по теме. Летом 1971 года переработал этот труд, дополнив новыми материалами, устранив то, что непосредственно к теме не примыкает, в частности главу о характере Сталина, чтобы не казаться чрезмерно тенденциозным.

Второе замечание.

Характер моей работы над воспоминаниями в условиях, когда они могут быть превратно истолкованы, суживает мои и так скромные возможности. Сознаю необходимость основательно потрудиться в центральных архивах, посоветоваться с некоторыми товарищами, заинтересованными в результатах работы. Зная о моем труде, некоторые из них спрашивают: рассчитываю ли я где-либо напечатать их? Что на это ответить? Я исхожу из ленинского положения[13] и пишу воспоминания с тем расчетом, что они могут быть использованы в интересах истории, в интересах партии.

М. Росляков

Глава I[14]

Год 1934-й

И в жизни и в деятельности Кирова 1934 год был особенным. Не только потому, что он оказался и последним из 48 прожитых лет. Нет. Много было фактов, которые делают 34-й год непохожим на предыдущие 8 лет, проработанных Кировым в Ленинграде.

Начнем по порядку и оттолкнемся в своем изложении с конца 1933 года. В международной обстановке приход к власти Гитлера был определяющим — нарастал разгул фашистских сил. Киров заметно был озабочен, неустанно следил за событиями, постоянно напоминая о нависающей угрозе миру.

После первой пятилетки страна и Ленинград вступили в новую, вторую, более трудную, более напряженную. Прошла чистка партии. В Ленинграде было исключено 12,7 процента состава парторганизации и 3,8 процента ее состава переведено в разряд сочувствующих, то есть не полностью готовых быть сегодня членами партии. В целом процент вычищенных у нас оказался ниже других организаций.

Напряженная работа сказалась и на крепком здоровье Сергея Мироновича, стало пошаливать сердце, сдавать нервы, в результате чего — плохой сон, головные боли и, главное, боли в области сердца. Врачи настояли на необходимости серьезно полечиться. Киров направился под Лугу, в Толмачево, в дом отдыха.

В декабре состоялись отчетно-выборные собрания в низовых партийных организациях, а в январе — районные партийные конференции, на большинстве которых выступал или присутствовал Сергей Миронович.

17 января открылась V областная и II (III) городская объединенная партийная конференция. Киров выступил на ней с отчетным докладом ЦК. При закрытии конференции он с полным основанием и законной гордостью заявил: «Величайшей честью для нас является то, что мы живем в этом великом городе. Отсюда, товарищи, хлынули первые волны победной диктатуры рабочего класса, первые истоки новых форм социалистического труда, соцсоревнования и ударничества. Так будем же работать так, чтобы из нашего великого города пошли также первые, более могущественные, более возвышающиеся волны выполнения второй пятилетки, пятилетки построения бесклассового социалистического общества в нашей великой стране»[15].

Среди делегатов было много старых коммунистов, слыхавших многих ораторов, но, независимо от возраста и стажа, слушали Кирова внимательно. Каждый из нас задумывался о своем долге в предстоящей огромной работе.

26 января в Москве начал работу XVII съезд ВКП(б). Мне, как делегату этого съезда, приятно вспомнить обстановку на съезде, приподнятое настроение делегатов при встречах с Кировым. К сожалению, в день открытия съезда я должен был по служебным делам вернуться из Москвы в Ленинград и потому отчетный доклад ЦК, с которым Сталин выступил 26 января, не слышал. Вернулся в Москву на следующий день, 27 января, когда на съезде уже проходили прения. Вообще же мне приходилось слышать Сталина несколько раз на Пленумах ЦК, на ленинградском активе, на заседаниях Политбюро и его комиссий, на фракциях коммунистов съездов Советов. Воспринимать его речь было трудно поначалу, слишком заметен акцент. Но затем, при максимальном внимании, она становилась более понятной. Материалы для выступлений Сталину подготавливались в аппарате, но главные мысли принадлежали ему. Он сам давал и формулировки. Речи и выступления его характерны— он говорил ровным, спокойным, гортанным голосом с резко выраженным акцентом. Аргументация— по привычной схеме: во-первых, во-вторых и т. д. Часто звучали иронические нотки и колкости в чей-либо адрес, чаще намеками, без указания имени: «иные думают…», «бывают такие люди…» Логичность изложения всегда присутствовала, и часто казалось — иначе и не скажешь.

Но вернемся к работе съезда. Отчетный доклад ЦК встречен всеми восторженно, звучат голоса одобрения правильной, принципиальной линии партии. С трибуны в течение пяти дней выступают руководящие работники партии, рядовые делегаты. Выступили и лидеры прежних оппозиций, осуждая свои ошибочные взгляды и присоединяя свои голоса к общему хору признания XVII съезда ВКП(б) как съезда победителей. Оригинально было и то, что член Политбюро, нарком путей сообщения А. А. Андреев вынужден был выступить дважды, чтобы исправить допущенное в первом своем выступлении ошибочное смешение функций Наркомата путей сообщения и местных органов власти, на что было обращено внимание в Политбюро. С поправками выступил и другой член Политбюро — нарком обороны К. Е. Ворошилов.

С утра 31 января продолжались прения. После небольшого перерыва председательствующий на этом собрании П. П. Постышев предоставил слово Кирову. Делегаты стоя встретили руководителя ленинградских большевиков. Киров, опершись на края трибуны, не заглядывая в какой-либо написанный текст, говорит просто, как бы делясь своими мыслями с делегатами. Речь его полна глубокой уверенности в правоте ленинской линии партии, насыщена образными выражениями, страстной, душевно искренней радостью за торжество претворения ленинских идей, за трудовые успехи пролетариев и всех тружеников города Ленина. И для представителей былой оппозиции он находит слова без наклеивания ярлыков.

С большим подъемом Киров рассказывает о крупных сдвигах в ленинградской промышленности, зарождении новых производств сланцев, апатитов, о рациональном использовании торфа, гидроэнергии. Он выдвигает задачи, главная из которых — «это качество нашей работы на наших фабриках и заводах. Это больное место и, я думаю, не только у нас в Ленинграде. Упиваться всякими 100–200 процентами количественного роста нам никак не приходится»[16].

В Ленинградском музее Кирова есть групповая фотография членов президиума в момент произнесения Кировым своей речи. Интерес к выступлению всеобщий, лица озарены улыбкой. Надежда Константиновна Крупская, Мария Ильинична Ульянова внимательно, заинтересованно вслушиваются в речь непоколебимого ленинца, понимая всю принципиальную ее важность и значимость. Серго и Ворошилов ловят каждое слово своего друга. У Калинина на лице добрая улыбка — вот, мол, здорово, умно и складно.

Как только Сергей Миронович закончил свою речь, зал снова восторженно приветствует его, а в отчете съезда редакционная комиссия отмечает «бурные, долго не смолкающие аплодисменты, горячая овация всего зала, все встают». И. В. Сталин от заключительного слова по отчету ЦК съезду отказался и, таким образом, выступление Кирова как бы явилось подводящим итоги пятидневных прений и по существу отражало точку зрения ЦК.

Приведу полностью стенографическую запись этой короткой речи Сталина:

«Товарищи! Прения на съезде выявили полное единство взглядов наших партийных руководителей, можно сказать, по всем вопросам партийной политики. Возражений против отчетного доклада, как знаете, не было никаких. Выявлена, стало быть, необычайная идейно-политическая и организационная сплоченность рядов нашей партии. Спрашивается, есть ли после этого надобность в заключительном слове? Я думаю, что нет такой надобности.

Разрешите мне поэтому отказаться от заключительного слова»[17].

Так оценивал положение дела в стране Сталин в начале 1934 года, и он же, спустя всего лишь десять месяцев, явился инициатором «чрезвычайных законов».

На съезде единогласно была принята резолюция, одобряющая деятельность Центрального Комитета партии.

Хочу сказать несколько слов и о том, как Киров держался на съезде. Был он на всех заседаниях съезда, внимательно слушал ораторов. Несмотря на то что был избран в президиум съезда, он обычно сидел в первом ряду нашей делегации. Председательствовали на заседаниях члены президиума по очереди, Киров — никогда (так же, как и Сталин). Во время перерывов Киров неизменно, кроме случаев заседания президиума, находился среди делегатов. У него была привычка после выступления спрашивать у товарищей по работе: «Ну, как получилось? Подходяще?» Так было и на этот раз, когда он мне передавал стенограмму своей речи для правки. То же самое мне приходилось делать с текстами выступлений А. И. Угарова[18].

Это дело было ответственным и весьма трудным. И вот почему. В большинстве случаев Киров, выступая, произносит речь как бы на одном дыхании, сопровождая ее жестами, интонациями голоса. Все это никакая стенографистка не могла воспроизвести. И задача правщиков стенограммы состояла в том, чтобы расстановкой знаков, расчленением больших периодов на абзацы приблизить текст стенографического отчета к эмоциональному, живому выступлению. После этого редакционная комиссия расставляла по записанному материалу все виды реакции зала, делая это, конечно, субъективно тенденциозно (кому только аплодисменты, кому и «бурю» и «все встают» и т. д.).

Съезд закончился 10 февраля, и в этот же день состоялся Пленум ЦК для формирования руководящих органов партии. Как и полагается, прежде чем внести какие-либо организационные вопросы на Пленум, их предварительно обсуждают на Политбюро. Так было и в тот раз. Все шло гладко, согласованно. Когда стали обсуждать кандидатуры секретарей ЦК, то Сталин внес предложение избрать одним из секретарей С. М. Кирова с освобождением его от работы в Ленинграде. Сергей Миронович решительно возразил против этого, выдвинув основным мотивом — дайте поработать в Ленинграде еще пару лет, чтобы вместе с ленинградскими товарищами выполнить вторую пятилетку; были ссылки и на неподготовленность к работе в центре, на состояние здоровья. Сталин настаивал на своем предложении, мотивируя его необходимостью укреплять рабочий аппарат ЦК, выдвигая более молодых, учитывая его, Сталина возраст (ему было тогда 54 года). Кирова поддержал энергично Серго, мотивируя в основном проблемами тяжелой промышленности, которые решает Ленинград. Куйбышев также высказался в пользу соображений Кирова.

Сталин, видя, что его предложение не встречает полного и привычного согласия, разгневался и «в сердцах» ушел с заседания. Товарищи, понимая отлично, что вопрос все равно надо решать, предложили Кирову идти к Сталину и искать вместе приемлемый выход. Какие были разговоры у Кирова со Сталиным, вряд ли точно кто-либо знает, но Киров настаивал на своем, и было принято компромиссное решение: Кирова избирают секрета рем ЦК, но с оставлением в Ленинграде секретарем Ленинградского обкома. А для работы в ЦК берут А. А. Жданова из Горького. Насколько этот вариант оказался неожиданным даже для членов Политбюро, видно из того, что с переходом Жданова в Москву в Горьковской парторганизации не оказалось бы ни члена ЦК, ни кандидата в члены ЦК, а ведь она считалась одной из крупнейших. Было решено секретарем Горьковского обкома рекомендовать Э. К. Прамнэка, члена партии с марта 1917 года, в прошлом рабочего завода «Красная Этна». Эдуард Карлович более 15 лет проработал в руководящих органах Горьковского края. Но Прамнэк в состав ЦК не выдвигался. Как быть? И тогда кандидатуру Прамнэка голосуют после окончания съезда опросом делегаций. (Поэтому в списке избранных кандидатов в ЦК Прамнэк идет последним, под номером 68.)

Рассказанные мною события я знал со слов самого Кирова и более подробно от И. Ф. Кодацкого[19], а впоследствии и от Э. К. Прамнэка (в 1935–1937 годах я работал с ним в Горьком).

Возражения Кирова и поддержка его некоторыми членами Политбюро были рассмотрены Сталиным как бунт, как подрыв «устоев». При нетерпимости к мнению других, считая себя непогрешимым, Сталин в этом протесте усмотрел прямой вызов и, конечно, надолго запомнил. Чем руководствовался Сталин, выдвигая Кирова в секретари ЦК? Судя по всем событиям, предшествовавшим 1 декабря, и особенно последующим, он увидел в Кирове человека, который вырастает в фигуру, способную заменить его, незаменимого, единственного Сталина. А этот триумф Кирова на съезде — его Сталин не ожидал, очевидно. Киров на съезде получил меньше, пусть на немного, прочерков при выборах ЦК. Он — Сталин — больше[20].Нет, надо Кирова оторвать от Ленинграда, как Антея от земли. Надо его прибрать к рукам, используя, конечно, его сильные стороны. Понимал это и Киров. Он понимал, что с переводом в ЦК он лишится самостоятельности, привычного ритма жизни и труда. Киров — человек конкретных действий, он враг кабинетного стиля работы. А ведь в Москве он будет зависеть от Генерального секретаря, в какой-то мере и от других секретарей. Киров прекрасно знает и понимает, что Молотов и Каганович не в восторге от его появления в аппарате ЦК — пойдут интриги, они не захотят без боя сдать своих позиций возле властного и трудного патрона. Простота и доступность Кирова встанут в противоречие со стилем тех, кто годы проработал в непосредственной близости со Сталиным. Словом, Кирова ни с какой стороны не устраивал перевод в Москву.

Разговоры в ЦК и возникшие обострения не прошли даром. После состоявшегося 10 февраля организационного Пленума ЦК Киров заметно потерял покой, да к тому же простудился. И когда он вернулся в Ленинград, было решено, что актива в обычном смысле этого слова, с докладом Кирова о работе съезда, собирать не будем, а проведем его иначе. Было предложено председателю Ленсовета И. Ф. Кодацкому и председателю областного исполкома П. И. Струппе подготовить свои выступления, минут на 20 каждому, с постановкой вопроса: мероприятия Ленсовета и облисполкома по реализации решений XVII съезда ВКП(б). Этому активу предшествовали партийные собрания на предприятиях, где делегаты съезда рассказывали о работе и решениях съезда.

Партийный актив области и города состоялся во Дворце имени Урицкого (Таврическом) 17 февраля. Киров по болезни на нем не присутствовал. Открыл актив секретарь обкома Михаил Семенович Чудов. В небольшой своей речи он предложил: «Вместо общего доклада по итогам XVII съезда приступить сразу к обсуждению вопросов практического проведения в жизнь решений XVII съезда. Это позволит нам проверить самих себя, насколько мы готовы к тому, чтобы по-большевистски на деле выполнять решения XVII съезда».

Докладчики И. Ф. Кодацкий и П. И. Струппе, разобрав в свете решений съезда недостатки в работе Советов города и области, доложили о мерах по перестройке всей работы на основе этих решений. Главное — организаторская работа, конкретность, максимальное вовлеченность масс в работу путем оживления деятельности секций, комиссий, пленумов. Необычность актива, достаточно хорошая его подготовка, острота поставленных вопросов вызвали интересные, содержательные прения со стороны участников актива. Такой порядок работы был обусловлен не только тем, что, будучи больным, Киров не мог делать доклада, но и его стремлением с первых же шагов реализации решений съезда внести новую, животворную струю в общий стиль работы.

Осуществляя линию на конкретность в работе, провели раздельные пленумы обкома и горкома партии. 27 февраля Киров выступил на пленуме обкома с речью, в которой, в частности, отметил:

«…Есть опасность, что кое-где могут увлечься перестройкой ради перестройки. Иной руководитель перестроит сектора, отделы, переименует управдела и думает, что бы ему еще перестроить? А ведь мы должны твердо помнить, что перестройка должна соответствовать интересам дела, а не быть самоцелью, что работа не должна останавливаться, а, наоборот, в процессе перестройки должна улучшаться, усиливаться и ускоряться»[21].

26 марта 1934 года состоялся пленум городского комитета партии по вопросу «О развертывании коммунально-жилищного хозяйства». Предстоял строительный сезон (тогда сезонность имела еще большое значение), надо было проверить готовность всех звеньев к предстоящей большой работе. Общий доклад сделал заместитель председателя Ленсовета Павел Николаевич Королев.

Здесь уместно сделать отступление, чтобы показать на конкретном примере кировский метод работы. Мне хочется об этом вспомнить, так как касается и лично меня (тогда я состоял в двух должностях — зав. облфо и зав. горфо). В ходе подготовки к пленуму Киров вызвал меня и попросил рассказать ему о моих впечатлениях, касающихся деятельности предприятий коммунально-жилищного хозяйства города.

Киров знал от нас, финансовых работников, что финансирование капитального строительства городского хозяйства в основном происходит за счет эксплуатационной деятельности самих предприятий того же городского хозяйства, в первую очередь от выручки трамвая. В беседе я изложил ему материалы, свидетельствующие о незавидном положении дел, и Сергей Миронович сказал: «Предстоит пленум, вы подготовьте свое выступление, а мы вам дадим слово, чтобы крепко, обоснованно покритиковать коммунальщиков, напомнить им, что они сами должны в первую очередь правильно хозяйничать, а не только ходить в Ленсовет и клянчить деньги». Сказано — сделано.

На пленуме выступил докладчик (П. Н. Королев), выступили руководители и работники отдельных служб городского хозяйства. Вел пленум А. И. Угаров (Киров никогда не председательствовал на активах и пленумах, предоставлял это другим секретарям или членам бюро, сам же выкраивал максимум времени, чтобы обменяться мнениями с членами партийного комитета, поговорить с рядовыми товарищами во время обсуждения вопроса, одновременно прислушиваясь к высказываниям выступающих). Как мы условились с Сергеем Мироновичем,

Александр Иванович Угаров во второй половине работы пленума предоставил слово мне. Мною был дан анализ работы предприятий, приведены примеры бесхозяйственности, нарушении в организации эксплуатации трамвайного, парка, что обусловило серьезные перебои в обслуживании населения и недобор выручки. Закончив выступление, я глянул в сторону Кирова, заметил на лице его одобрение. А в заключительном выступлении Сергей Миронович сказал:

«Тов. Росляков рассказывал здесь о том, как у него обстоит дело с эксплуатацией трамвая. Выручка падает. А поглядите на внешнее состояние наших трамваев! Наше транспортное управление занято большими проектами, разрабатывает программы, но оно забыло о том, что есть депо, трампарки, за которыми надо следить, организацию дела в которых надо налаживать»[22].

И Киров прибегал часто к такому разделению труда: свое внимание сосредоточивал на основных выводах, оставляя на долю других детали, частности, иллюстрации. Лейтмотивом его выступления на этом пленуме была следующая мысль:

«…Многие из нас еще не прониклись сознанием, что все, что мы делаем, — это мы делаем для себя, для нашей великой коммунистической семьи. Мы подчас относимся к миллионам, затрачиваемым нами, как к чужим деньгам, которые приходят откуда-то со стороны, относимся к жилью, которое мы строим, как будто мы строим для кого-то чужого. Мы не воспитали еще в каждом работнике великого чувства ответственности перед нашей социалистической страной, перед нашей Родиной»[23].

И далее:

«В этом сознании долга, ответственности — основа успешной работы. Можно знать наизусть азбуку коммунизма, но если она у тебя не лежит в сердце, — ничего не выйдет, ты будешь псаломщиком коммунизма, а не бойцом. Если ты хочешь быть живым коммунистическим борцом — ты должен со всей большевистской яростью ополчиться против тех недостатков, которые тормозят наше строительство»[24].

Я умышленно привожу довольно длинные цитаты из выступления С. М. Кирова, чтобы показать его понимание важности решений съезда, подчеркнуть его повседневные заботы о качестве работы, конкретности руководства, ответственности исполнителя, то есть ленинское определение социалистической дисциплины труда.

Его поездки в Москву участились. Как секретарь ЦК, он ведал вопросами тяжелой и лесной промышленности. Естественно, что участились звонки из Москвы по прямой кремлевской вертушке. Не всегда он брал трубку телефона с удовольствием. Чувствовалось, что некоторые звонки для него были в тягость, он нервничал, иногда даже раздражался: опять накачка, снова недовольство и т. п. И Свешников тогда говорил, что Сергей Миронович не на все звонки откликался. У Сталина был заведен порядок, что он сам до 3–4 часов ночи не спит, работает и требует, чтобы все нужные люди тоже сидели у телефонов. Киров вынужденно перешел на московский лад, но от нас требовал только, выражаясь ленинским языком, «быть на телефонном расстоянии», то есть, если не находишься дома, то в семье должны знать, где находишься и как тебя разыскать.

Очевидно, Сталин не мог смириться, да это и не в его характере, с отказом Кирова перейти на работу в Москву и предъявлял к Кирову такие требования, которые ему было не под силу выполнять одновременно с функциями руководства Ленинградской организацией. Подмечали это и Чудов, и Кодацкий и иногда как-то хитровато улыбались, когда Киров брал трубку, интуитивно чувствуя, чей это звонок.

За большой работой незаметно бежали дни, недели. 20 апреля было собрание парторгов, мобилизованных горкомом партии на железнодорожный транспорт. Собрание проводилось совместно с активом Ленинградского железнодорожного узла. Киров выступил с речью о задачах партийной работы на транспорте. В июне — огромный восторг детворы: есть, построен парк культуры и отдыха на Островах. 6 июня, в день открытия, Киров приехал в ЦПКО, чтобы разделить радость детишек, которых он очень любил, и те платили ему взаимностью.

15—16 июня состоялся пленум Ленинградского областного комитета партии, посвященный в основном организационному укреплению колхозов и созданию благоприятных условий для проведения заготовительной кампании. Киров выступил с заключительным словом, посвятив его идеологической подготовке кадров.

Вспоминается приезд в июне в Ленинград челюскинцев. Подробно у меня об этом написано в других воспоминаниях, здесь же остановлюсь лишь на двух эпизодах, связанных с Кировым. Встреча была на вокзале, и Киров принимал в ней участие. Здесь все прошло хорошо, а вот на площади Урицкого не очень — слишком мало было народа. Правда, шел дождь, но это не оправдывало организаторов встречи, и Киров был очень недоволен. Крепко ругал И. Ф. Кодацкого и Т. С. Назаренко (Тит Степанович был тогда секретарем Ленсовета), был очень раздосадован.

Вечером организовали большой прием в Большом дворце Петергофа (ныне Петродворец). Ужин перемежался выступлениями артистов. Пела и С. П. Преображенская, чье исполнение любил Сергей Миронович. Джаз Л. О. Утесова участвовал в шествии поваров, несших большую модель «Челюскина», сделанную из пломбира. Было много артистов, ученых, представителей различных организаций, связанных с экспедицией. Киров в добром настроении оставался за столом до конца ужина. Приглашенные и все участники встречи разошлись по многочисленным апартаментам дворца, в которых были организованы буфеты, танцы, художественные импровизации. Сергей Миронович прошел по залам. Подозвав меня, сказал: «Я сейчас уеду, мне надо. Вы оставайтесь и смотрите, чтобы было все в порядке». Он знал, что бывают и непорядки в таких делах, в чем мы убедились в скором времени на встрече с моряками польских кораблей. Своим длительным и активным присутствием на приеме Киров снял горечь неудачного продолжения встречи на площади Урицкого. В июле, перед отъездом в командировку в Ташкент по заданию наркома финансов СССР Г. Ф. Гринько, я имел разговор с С. М. Кировым[25].

Киров обычно проводил свой отпуск примерно в августе. Как правило, отпуск проходил на охоте (я не помню случая, когда бы Киров поехал в санаторий или дом отдыха, кроме ноября 1933 года, когда он, будучи больным, находился в Толмачеве).

В августе рокового 1934 года Киров получил приглашение от Сталина провести отдых совместно в Сочи, где будет находиться и А. А. Жданов. Такой «организованный» отдых был не в вольном характере Кирова. Более того, если даже мы, сотрудники аппарата, вполне сознавали, что Сталин продолжает борьбу характеров (конечно, не вражду), то Киров прекрасно знает и цели и трудности такого отдыха, но отказаться ему нельзя. Как в шахматах, игра шла на обострение, и при волевом характере и болезненном самолюбии Сталина такой отдых не сулил радостей.

Эту борьбу и ломку характеров прекрасно видели, понимали стоявшие близко к Сталину люди и вряд ли равнодушно следили за перипетиями этой борьбы. Киров уехал в Сочи. Известно, что Сталин, Жданов и Киров использовали это время и для коллективного высказывания своих замечаний по поводу конспектов учебников по истории СССР и новой истории. Эти замечания датированы соответственно 8 и 9 августа 1934 года, но были почему-то опубликованы лишь в январе 1936 года[26].

Продолжая линию на перевод Кирова из Ленинграда в Москву, Сталин и другие члены Политбюро предложили ему поехать в Казахстан помочь местному руководству в уборке урожая и хлебозаготовок. Он не мог отказаться и пробыл в Казахстане с 6 по 29 сентября.

По его рассказам и со слов ездивших с ним товарищей, журналистов, Киров проделал в Казахстане большую работу, не ограничиваясь узкой задачей помощи в уборке урожая и выполнении хлебопоставок. Он побывал во многих районах, колхозах и совхозах, проводил беседы, выступал на митингах, участвовал в проведении партийных собраний, выступил па городском активе Алма-Аты. Люди Казахстана сердечно принимали Сергея Мироновича, видя в нем посланца партии, интересы которого зиждятся на интересах государства, народа.

В октябре 1934 года проходил объединенный пленум Ленинградских областного и городского комитетов партии, последний пленум, на котором был С. М. Киров. При закрытии пленума Сергей Миронович выступил с речью. В ней он подчеркнул три ведущих положения: самоуспокоенность — злейший враг нашей работы; всю внутрипартийную работу — на более высокий уровень; нет почетнее задачи, чем задача марксистско-ленинского воспитания масс.

Пока Киров ездил по Казахстану, чья-то рука внесла изменения в привычный для него образ жизни. В частности, кабинет ему оборудовали в другом месте. У Кирова была особенность в характере, та ленинская черта, которую Надежда Константиновна назвала «консервативность в вещах», включая обстановку, одежду и т. д. Примером тому знаменитый кировский плащ, полинявший, крепко поношенный… и известный всему Ленинграду. Об этом плаще, оставшемся надолго в людской памяти, писал в скорбные дни и Алексей Толстой: «Я вижу невысокого крепкого человека, одетого в вылинявший от солнца и непогоды макинтош». Также долго носилось черное бобриковое осеннее («семисезонное») пальто и кепка-картуз фасона глубокой провинции. Это все штрихи личной неприхотливости, скромности, безразличия к внешнему виду.

В осенние дни 1934 года где-то в каких-то инстанциях решили, вопреки привычкам Кирова и его желаниям, менять ему квартиру, в которой он прожил более 8 лет — с февраля 1926 года (здесь сейчас размещен Мемориальный музей-квартира С. М. Кирова — Кировский пр., д. 26/28, кв. 20). Начались работы по строительству особняка на Крестовском острове. Многие товарищи в то время говорили, что С. М. Киров категорически отказывался от перемены квартиры и даже выговаривал Марии Львовне за то, что она ездила смотреть место строительства. Все же, уступая требованиям Управления делами ЦК, Киров шутливо выражал желание, за его покорность, построить по пути и баньку. Как исто русский человек, Сергей Миронович любил попариться, но это не сбылось.

Квартира на центральной улице, в доме без лифта, с выходом прямо на людный тротуар, с общим для соседних квартир черным ходом, с трудностями по наблюдению охраны — все эти обстоятельства, возможно, учитывались. К тому же, по рассказам Софии Львовны Маркус — свояченицы Кирова, Мария Львовна, особенно последний год, была в большой тревоге за жизнь мужа. Подметные письма (сегодня известны две анонимки) внушали беспокойство. Мария Львовна вечерами через окно комнаты следила за тем, что происходит на улице, возле подъезда. Нервничая, ожидала ухода машины и только после этого успокаивалась.

«Консервативностью» Кирова в лично его касавшихся вопросах объясняется и то, что он ни за что не желал расставаться с Ф. Д. Медведем, к которому привык, которого уважал и любил, но который постепенно терял свою былую выдержку, свой чекистский нюх. Той же привычкой нужно объяснить и то, что Киров терпел в своей охране совсем штатского, усталого человека, каким был Борисов.

Надо полагать, что эту человеческую слабость Кирова готовившие покушение знали хорошо и решили использовать в своих преступных целях. Сейчас иногда задают вопросы: как же могли Кирова убить, когда он так был популярен, его любили, его уважали, считали своим другом? Но тут же, естественно, напрашивается мысль, а может быть, именно потому и убили.

Так кто же те, кто стояли за спиной прямого убийцы — Николаева? Кто они?

Глава II

Декабрь 1934 года

С приходом к власти в Германии Гитлера международная обстановка обострялась, накалялась. В беседах, в выступлениях на бюро, на октябрьском (1934 г.) пленуме Ленинградских обкома и горкома ВКП(б) С. М. Киров призывал людей к максимальной бдительности, усилению идеологической работы, нацеливал партийные организации, трудящиеся массы Ленинграда и области к всемерному, упорному развитию экономики, к дальнейшему подъему народного хозяйства.

25—28 ноября в Москве проходил Пленум ЦК партии, на котором основным был вопрос об отмене карточной системы на хлеб и некоторые другие продукты. Карточная система была введена в стране в 1928 году. В решении ноябрьского (1934 г.) Пленума ЦК по этому поводу сказано, в частности, следующее: «Партия должна была ввести карточную систему, чтобы твердо взять в руки важнейшее дело снабжения хлебом и обеспечить социалистическую реконструкцию народного хозяйства, быстрое создание мощной социалистической индустрии, которая могла бы реорганизовать и земледелие, перевести его на рельсы крупного, общественного, высоко технически вооруженного хозяйства» (цитируется по газетному сообщению о решениях Пленума ЦК). Эта задача была выполнена, и экономическая обстановка в стране требовала новых решений. Они и были найдены и приняты на Пленуме.

Перемену в обстановке и смену тактики партии с предельной краткостью Сергей Миронович выразил в наброске речи, подготовленной им к предстоящему 1 декабря собранию актива Ленинградской партийной организации. Воспроизведем одну из 66 страничек блокнота Кирова, имевшихся в его папке в роковой день 1 декабря. На этой страничке сказано: «Что дает отмена? Характеризует наш рост: огромное значение карточки; тогда — не то; Теперь». Страничка характерна для показа системы подготовки Кировым своих докладов. Сжатая, яркая, лаконичная запись в момент выступления Сергея Мироновича развертывалась в страстную речь, наполненную большими мыслями, образами, подкрепленную примерами, фактами.

Участники Пленума уезжали из Москвы 28 ноября, как всегда, ночным поездом «Красная стрела». Членам ЦК и ЦИК были предоставлены места в международном вагоне. Киров при поездках в Москву и обратно никогда не пользовался отдельными вагонами, ему оставлялись места в международном вагоне, причем в первые годы его работы в Ленинграде вместе с кем-либо из руководящих работников, и только последние год-два за ним закреплялось двухместное купе.

И в этот раз он ехал с нами в одном вагоне, обменивались мнениями, делились впечатлениями, толковали о предстоящих делах. На 1 декабря был назначен актив, а на утро 2 декабря — пленум обкома и горкома для принятия мер по реализации решений ЦК.

Мне Сергей Миронович дал поручение подготовить для его выступления справку о структуре товарооборота, о влиянии проводимой торговли в так называемых коммерческих магазинах на торговые обороты в магазинах, отпускающих товары по карточкам (в облфо и горфо этими вопросами занималось управление госдоходов, облагавшее торговые организации сложной системой налогов с оборота). Долго не смолкали в вагоне разговоры, смех.

Обычно при отъезде из Москвы Кирова провожал Серго Орджоникидзе. В этот же, последний отъезд, 28 ноября 1934 года, Г. К. Орджоникидзе с Кировым не было, он болел и не мог приехать на вокзал как обычно, за 5—10 минут до отхода «Стрелы».

В Москве Киров останавливался в скромной кремлевской квартире Серго. И машиной в Москве пользовался из гаража, обслуживающего Г. К- Орджоникидзе. Не раз приходилось видеть, как они, приехав к поезду, прогуливаются по перрону. Остается минута-две — Киров подходит к вагону, последнее рукопожатие, дружеский, братский поцелуй; плавно отходит поезд, а Серго еще стоит и машет рукой…

Утром в четверг 29 ноября поезд прибыл в Ленинград. Мы быстро разошлись. У каждого свои дела, надо продумать, что каждый из нас должен сделать по реализации решений ЦК. Тем более что завтра —30-го — выходной день[27].

Часов в 12 в тот день приезда из Москвы, то есть 29 ноября, мне в облфо звонил Сергей Миронович и интересовался, как мы готовим ему нашу справку, и уточнил просьбу прислать ее не позднее 12 часов 1 декабря. Звонили также от Чудова, что его комиссия по подготовке решений пленума Ленинградского обкома, назначенного, как уже говорилось, на 2 декабря, состоится в 15 часов 1 декабря. Быть обязательно со своими предложениями.

Уже после трагических событий некоторые товарищи, в частности Н. Ф. Свешников, А. А. Платонов, В. П. Дубровская и другие, рассказывали, что Киров 30-го был и работал в Смольном, некоторые видели его в машине едущим по городу.

Наступило 1 декабря. Мы у себя в облфо заканчивали заказанную С. М. Кировым справку; я позвонил в обком к Н. Ф. Свешникову, чтобы узнать, куда сдать для Кирова материал. Николай Федорович сказал, что Сергея Мироновича в Смольном нет и вряд ли будет. «Звони ему на квартиру». На звонок ответил Киров, попросил прислать справку ему домой и добавил, чтобы обязательно был у Чудова на комиссии.

Не знал, не думал, что в последний раз слышу столь знакомый, всегда бодрый голос Мироныча…

К назначенному времени поехал к М. С. Чудову. Заседание происходило в его кабинете, который он занимал с октября 1934 года на 3-м этаже, а через комнату Н. Ф. Свешникова находился и новый кабинет С. М. Кирова. Собралось человек 20–25 руководящих работников области и города. Кто был — всех не перечислю, но отлично помню, что были И. Ф. Кодацкий, П. И. Струппе, П. А. Ирклис, А. Д. Михельман (Севзапсоюз), Н. А. Супонов (Госбанк), А. А. Иванченко (облторготдел), А. М. Иванов (облплан), И. М. Русанов (горплан), П. Н. Королев, Н. Г. Федотов (обком), Ф. С. Итс (отдел заготовок), М. Н. Зернов, кто-то из ЛСПО (Ленинградский союз потребительских обществ) и другие. Секретарствовала, как обычно в обкоме, стенографистка Надежда Сергеевна Кудрявцева. Во время заседания комиссии два раза Чудову звонил Киров, интересовался ходом работы и некоторыми текущими делами. Из этих разговоров было понятно, что Киров дома готовится к докладу и у него нет намерения приехать в Смольный. Таким образом, мы знали, что Киров должен прямо из своей квартиры проехать во Дворец Урицкого (Таврический) к 18.00, к началу работы актива.

И вдруг в пятом часу мы слышим выстрелы — один, другой… Сидевший у входных дверей кабинета Чудова завторготделом А. Иванченко первым выскочил в коридор, но моментально вернулся. Выскочив следом за Иванченко, я увидел страшную картину: налево от дверей приемной Чудова в коридоре ничком лежит Киров (голова его повернута вправо), фуражка, козырек которой уперся в пол, чуть приподнята и не касается затылочной части головы; слева подмышкой — канцелярская папка с материалами подготовленного доклада: она не выпала совсем, но расслабленная рука ее уже не держит. Киров недвижим, ни звука, его тело лежит по ходу движения к кабинету, головой вперед, а ноги примерно в 10–15 сантиметрах за краем двери приемной Чудова. Направо от этой двери, тоже примерно в 15–20 сантиметрах, лежит какой-то человек на спине, руки его раскинуты, в правой находится револьвер. Между подошвами ног Кирова и этого человека чуть более метра, что несколько превышает ширину входной двери приемной Чудова, где находился его секретарь Филиппов.

Подбегаю к Кирову, беру его за голову… шепчу: «Киров, Мироныч». Ни звука, никакой реакции. Оборачиваюсь, подскакиваю к лежащему преступнику, свободно беру из его расслабленной руки револьвер и передаю склонившемуся А. И. Угарову. Ощупываю карманы убийцы, из кармана пиджака достаю записную книжку, партийный билет… Угаров, через мое плечо, читает: «Николаев Леонид…» Кто-то из подбежавших хочет ударить ногой этого Николаева, но мы с Угаровым прикрикнули на него — необходимо честное следствие, а не поспешное уничтожение преступника.

Молча, в глубокой скорби стоят, склонив головы над Кировым, Кодацкий, Чудов, Ирклис, Струппе и другие. Секретари сообщают в НКВД, вызывают Медведя, санчасть. Запыхавшись, подходит отставший в большом коридоре охранник Кирова — Борисов. Вызываем медицинский пункт Смольного. Прибегают медики, захватив с собой сердечные средства, подушку с кислородом. Прибегает Медведь, в расстегнутом зимнем пальто, без шапки. Он в полной растерянности. С ним приехал начальник санчасти НКВД С. М. Мамушин. Надо поднять Кирова и перенести в его кабинет. Вызваны профессора и следственные власти. Все это происходит в какой-то короткий, но страшно напряженный миг.

Теплится надежда, решаем поднять безмолвного Кирова и перенести в кабинет. Чудов, Кодацкий, Зернов и другие бережно берут тело Кирова, я поддерживаю его голову, из затылка сочится мне на руки кровь. Вносим через приемную в кабинет, кладем на стол заседаний. Расстегиваю воротничок гимнастерки, снимаю ременный кушак, пытаюсь найти пульс, и, кажется, как будто нашел его… Увы… Пробуем кислород… безнадежно…

Наконец один за другим прибывают врачи: первым приехал профессор-кардиолог Георгий Федорович Ланг, следом за ним профессор-хирург Василий Иванович Добротворский. Осматривают… Лица их настороженны, без выражения надежд. Суровый по натуре, резкий Добротворский первым заявляет, что положение безнадежно. Более деликатный, более мягкий Г. Ф. Ланг, которого я хорошо знал по совместной работе в 1915–1918 годах в 146-м петроградском лазарете, подходит ко мне и тихо говорит: «Бесполезно, exsitus»[28]. И все же врачи пытаются бороться за бесценную жизнь Мироныча. Появляется и третий профессор, тоже хирург — Юлиан Юстинович Джанелидзе. Он подходит к Кирову и сразу же обращается к коллегам — надо составить акт о смерти.

За эти же минуты М. С. Чудов по кремлевской вертушке связался с ЦК. Судя по разговору, у телефона в Москве оказался Л. М. Каганович. Чудов в нескольких словах сообщает главное — Киров убит. Каганович заявил, что сейчас разыщет Сталина и они позвонят. Через несколько минут раздается звонок. Сталин у провода. Чудов снова сообщает, что Киров убит. Видимо, Сталин, желая что-то уточнить, задает какой-то вопрос, на который Чудов говорит, что врачи здесь и составляют акт. Опять последовал вопрос, и Чудов перечислил профессоров и, по указанию Сталина, попросил к аппарату Ю. Ю. Джанелидзе. Тот начал излагать положение на русском языке, но потом, очевидно, по инициативе Сталина, перешел на грузинский. Далее из ЦК последовало распоряжение — произвести вскрытие. Составляется акт о смерти. Вся в слезах, стараясь не разрыдаться, писала под диктовку врачей Надя Кудрявцева, многолетний и верный работник обкома партии, постоянная стенографистка Сергея Мироновича. Сотрудники НКВД увозят Николаева в ДПЗ[29]. Актив отменен. Отменен и назначенный на завтра, 2 декабря, пленум обкома.

Подъезжают секретари городских райкомов, решается вопрос о мобилизации всех членов партии. На предприятиях экстренно собираются активы для информации членов партии, трудящихся. Надо рассказать народу о происшедшем, поддержать дух, не давая места естественно возможному унынию, растерянности, а со стороны антисоветских элементов — попыток к злостным вылазкам и враждебной пропаганде. Б. П. Позерну[30] поручают ехать в Толмачево, поставить в известность Марию Львовну, жену Кирова, о трагической гибели Сергея Мироновича. Потом Борис Павлович рассказывал, что, когда он подъехал к дому и едва переступил порог, Мария Львовна, интуитивно почувствовав беду, первой ска зала: «Что, случилось что-то с Сергеем?» — и упала.

Работа наша по составлению проекта решения пленума на этом прервалась, все мы поехали в партийные организации. Отправился и я в свой партколлектив — на фабрику имени 1 Мая. Сообщил активу об убийстве Кирова, о его огромном вкладе в дело социалистического строительства, о ленинских чертах в характере и стиле работы. Поздно возвращаюсь домой, улицы пусты. Кажется, что они темные, все как-то притихло. На душе пусто, тоска. Нет Кирова, не уберегли. Надо же так случиться, что в коридоре в тот момент, когда совершился злодейский акт, никого не было, никто не вышел из не скольких смежных комнат…

Коснусь одной детали убийства Кирова. Пуля, сразившая его, как установила судебно-медицинская экспертиза, попала в голову, и Киров мгновенно упал. Следовательно, Киров сражен одной пулей, а мы ведь слышали два выстрела. Где же вторая? Револьвер, как выше описано, находился в расслабленной правой руке лежащего убийцы. Смотрим кругом и видим входное отверстие пули на верхнем карнизе правой стороны коридора, где произошло убийство. Кому же она предназначалась? Кирову? А почему пуля ушла далеко вправо и высоко? Николаев пытался покончить жизнь самоубийством? Возможно. Если у него работала мысль (а меткое попадание в Кирова свидетельствует об этом), то он не мог не понимать безнадежности своего положения в этом коридорчике. Куда бежать? Только назад, в длинный коридор, по коридору идет охранник Борисов, да там и много работников — из районов, отделов обкома и товарищей, прибывших на актив. А может быть, ему обещано освобождение от ответственности за совершаемое преступление? Тогда кем? А может быть, все проще — непроизвольный спуск курка в момент падения Николаева на спину?

Как ни странно, но такая существенная деталь следствием не была установлена (по крайней мере, об этом ничего не известно ни тогда, ни теперь), ближайшие и непосредственные свидетели картины убийства не опрошены, и все это смазано, не изучено ни сразу же после совершения убийства, ни впоследствии. И лично я не был опрошен ни в последующие годы (1935–1937) работы в Горьком, ни в годы тюремного заключения под следствием (1937–1940), ни в лагерях (1940–1956)[31].

Утро 2 декабря. Поехал на работу. Настроение подавленное, пересиливаю себя, чтобы войти в привычный ритм работы. Приносят газеты. На первых страницах портрет С. М. Кирова в черной рамке. В сообщении от Центрального Комитета Всесоюзной Коммунистической партии большевиков запечатлеваются следующие слова: «Потеря товарища Кирова, любимого, всей партией и всем рабочим классом СССР, кристально чистого и непоколебимого стойкого партийца, большевика-ленинца, отдавшего всю свою яркую славную жизнь делу рабочего класса, делу коммунизма, является самой тяжкой потерей для всей партии и Страны Советов за последние годы» (Ленинградская правда. 1934. 2 дек.). Это сообщение подписано в таком порядке: Сталин, Орджоникидзе, Молотов, Калинин, Ворошилов, Каганович, Микоян, Андреев, Чубарь, Жданов, Куйбышев, Рудзутак, Косиор, Постышев, Петровский, Енукидзе, Шкирятов, Ярославский, Ежов. Примечательно, что никогда ни ранее, ни позже фамилия Орджоникидзе не писалась на втором месте, сразу же после фамилии Сталина. Обычно шли Молотов, Калинин, Ворошилов, а в этом документе нарушен «правопорядок».

Обращает на себя внимание и такой, казалось бы, малозначащий факт: на страницах газеты помещены только сообщение от ЦК, от комиссии партконтроля, соболезнования наркоматов обороны и тяжелой промышленности, Московского обкома и горкома и почему-то вдруг соболезнование семье Кирова лично от секретаря Заккрайкома… Берии!

В газетах помещено «Сообщение об обстоятельствах смерти т. Кирова» (привожу текст газетной публикации, причем выделены мною те слова и имена, которые не полностью соответствуют действительности). Читаем:

«Данными Народного Комиссариата Внутренних Дел установлены следующие обстоятельства смерти товарища Кирова СМ.: 1 декабря т. Киров готовился к докладу об итогах ноябрьского Пленума ЦК ВКП(б), который он должен был в этот же день сделать на собрании партийного актива Ленинградской области. Около кабинета т. Кирова в Смольном, где обычно происходит прием посетителей, Николаев в момент, когда т. Киров проходил в свой служебный кабинет, подойдя сзади, выстрелил из револьвера в затылок товарищу Кирову. Убийца тут же был задержан. Смертельно раненный т. Киров в бессознательном состоянии был перенесен в кабинет, где ему была оказана первая медицинская помощь. Прибывшие профессора Добротворский, Джанелидзе, Гесс и другие застали т. Кирова без пульса и дыхания. Несмотря на предпринятые ими меры (впрыскивание адреналина, эфира, камфары и кофеина, а также применение искусственного дыхания), вернуть товарища Кирова к жизни не удалось, и врачи констатировали смерть».

Мои замечания к правильному, в основном, изложению:

1. Сказанное «около» и далее неточно. Убийство произошло около кабинета Чудова, примерно метров за 15–17 до кабинета Кирова.

2. В кабинете Кирова происходил не только прием посетителей, а была сосредоточена вся его деятельность, здесь происходили заседания, совещания, словом, правильнее сказать, рабочий кабинет Кирова.

3. «Убийца тут же был задержан». Да он и не пытался бежать, был в шоковом состоянии — так что вернее: находился, лежал и т. д.

4. Гесс — такого профессора не было в Смольном, а был Георгий Федорович Ланг, известный в Ленинграде кардиолог, консультант больницы, имени Свердлова.

Позвонили от Кодацкого и передали его просьбу быть у него в 12. В назначенное время я явился в Смольный. Кабинет И. Ф. Кодацкого в то время располагался на втором этаже, в углу, непосредственно, под кабинетом С. М. Кирова. В комнате собрались члены президиума Ленсовета и областного исполкома, которые участвовали во вчерашнем заседании. Кодацкий сообщил нам, что прибывшие из Москвы Сталин и другие руководители ЦК и СНК ведут ознакомление с обстоятельствами убийства, и мы можем им потребоваться. С ним в кабинете С. М. Кирова находится и М. С. Чудов; Кодацкий был там, и ему сказали, что его пригласят, когда в этом будет надобность.

Из информации и замечаний товарищей мы знали кое-что из происходящего наверху. Прежде чем приехать в Смольный, Сталин и прибывшая с ним из Москвы группа руководящих работников побывали в прозекторской больницы, где ночью было произведено вскрытие тела. Беседовали с профессурой. Затем приехали в Смольный, расположились в кабинете Кирова и стали вызывать интересовавших их людей. Был вызван Медведь, его опросили, Сталин очень резко упрекал его за то, что прозевали и не предотвратили убийство Кирова.

Николаева привезли на допрос в полусознательном состоянии: Сталина он не сразу узнал, показали ему его портрет, и только тогда он узнал, кто с ним говорит. Ничего ясного не сказал, плакал, повторял слова: «Что я наделал, что я сделал!» Факта покушения он не отрицал, но сумбурно представил обстоятельства убийства. И его увезли в ДПЗ. Была вызвана жена Николаева — Мильда Драуле. Она была растеряна, ошеломлена, заявляла, что ничего не знала и не подозревала. Был вызван и сотрудник охраны, сопровождавший Кирова, — Борисов, но нам стало сразу же известно, что по дороге в Смольный, при повороте с улицы Воинова, он как-то выпал из открытой грузовой машины и разбился. Нам говорили, что, когда Сталину доложили об этой аварии он раздраженно бросил: «И этого сделать не сумели». Очевидно, эта реплика относилась к работникам Ленинградского управления НКВД. Так что сказанное Н. С. Хрущевым в заключительном слове на XXII съезде КПСС совпадает и в какой-то мере уточняет известные нам по горячим следам события.

2 декабря гроб с телом Кирова был установлен в вестибюле Таврического дворца и открыт доступ трудящимся для прощания. В первую смену караула встали Сталин, Молотов, Ворошилов, Жданов. Члены бюро обкома и горкома, члены президиума облисполкома и Ленсовета стояли в две шеренги вдоль гроба. У гроба вся в слезах Мария Львовна, ее сестры; родные сестры Кирова не приехали. Под звуки похоронных мелодий идут в строгом молчании трудящиеся Ленинграда. Стоя несколько раз в почетном карауле, я видел неподдельную печаль на суровых лицах пожилых рабочих, хорошо знавших Кирова и веривших ему, Я видел женские лица, полные слез и горя. Два дня прощались ленинградцы с Сергеем Мироновичем.

3 декабря газеты помещают информацию о приезде руководителей партии в Ленинград: «В связи с несчастьем, постигшим партию и рабочий класс Советского Союза, 2 декабря утром в Ленинград прибыли тт. Сталин, Молотов, Ворошилов и Жданов».

3 декабря в газетах помещены также некрологи от различных организаций и лиц. Константин Федин пишет в «Ленинградской правде»: «Мне хочется отметить только одну черту того Кирова, который возникает в нашем представлении, когда мы слышим это имя. Киров, соединивший свою судьбу последних лет с судьбою Ленинграда, был деятелем огромной чистоты. Любое слово его речей было ясно и точно. У него, думаю я, не было ни одного излишнего выступления. Его деятельность — волевая черта, нигде не дрогнувшая, проведенная от начала до конца с высокой честностью, высоким сознанием и прерванная на посту»[32].

А. Н. Толстой писал о Кирове: «Совершение пролетарской революции для них помимо всего являлось высшей нравственной ценностью, и уж конечно, ни царская каторга, ни смерть в бою не могли остановить учеников и соратников Ленина. Они отвечали своей идейностью, своей совестью перед всем счастьем народа.

Таков обаятельный облик сына русского народа Сергея Мироновича Кирова. Все типичное для русского было воплощено в нем. У него был умный, далеко и ясно видящий веселый глаз. Он был смел, изобретателен, хитер в деле, добр и задушевен к тем, ради кого, не щадя, тратил свои силы, быстр и решителен в бою с врагами»[33].

В тех же газетах печатается следующее сообщение Народного комиссариата внутренних дел: «Данными предварительного следствия установлено, что фамилия злодея, убийцы тов. Кирова — Николаев (Леонид Васильевич), 1904 г. рождения, бывший служащий РКИ, Следствие продолжается»[34].

Весь день продолжалось траурное прощание трудящихся Ленинграда и представителей многих республик, краев и областей нашей страны. В 21.30 на последнюю вахту становятся руководители в том же порядке — Сталин стоит у изголовья с левой стороны. Члены бюро обкома и горкома, президиума облисполкома и Ленсовета стоят шеренгой вдоль постамента, в трех-четырех шагах от него. Непроизвольно наблюдаю за лицами руководящих работников ЦК. Поразительно спокойно и непроницаемо лицо Сталина. Впечатление такое, что он весь ушел в свои думы, сосредоточенный взор поверх пораженного пулей Кирова, руки, как часто приходилось видеть и раньше, опущены и пальцы соединены. Ворошилов стоит по-военному, прямо, на лице заметны следы волнения, скорби. Молотов внешне очень спокоен, его лицо ничего не выражает. У Жданова глаза учащенно мигают, заметны его старания стоять навытяжку, безусловно, он переживает, внешне по крайней мере, заметнее других. В нашей шеренге стоят и руководители некоторых крупнейших организаций партии.

В 22 часа Сталин, Молотов, Ворошилов, Жданов и ленинградские члены ЦК партии выносят гроб из помещения дворца и устанавливают его на артиллерийский лафет. Звучат траурные мелодии, и кортеж медленно начинает свое прощальное шествие по улицам города. Народ стоит шпалерами на всем последнем пути своего дорогого Мироныча. Идем по Шпалерной (ул. Воинова) по Литейному и сворачиваем на Невский к Московскому вокзалу.

После выноса тела из дворца руководители партии незаметно вышли из рядов и в шествии не принимали участия, что вполне объяснимо тревожностью обстановки. В первых рядах идут ленинградские члены ЦК, секретари обкома и горкома и другие руководящие работники. В одной из этих шеренг иду я, слева от меня М. И. Зимин, справа Н. С. Хрущев, в то время секретарь Московского областного комитета партии. Много вопросов у каждого. Хрущев расспрашивает о Николаеве, о Борисове, об обстоятельствах и обстановке убийства. Рассказывает, что в Москве известие об убийстве Кирова прозвучало как гром среди ясного неба. Актив мобилизован и переведен на положение памятного ЧОНа[35].

Позднее об этом говорил мне и Н. А. Романов, бывший тогда заведующим Московским горфо. Да, много неясного, надеемся, что следствие все распутает, доверчиво полагая, что приезд Сталина знаменует собой желание узнать, выяснить всю правду, честно разобраться в происшедшем.

Вот и вокзал. Идем по перрону. Стоит товарный вагон, в нем устанавливают гроб, кладут венки. Прощальный гудок, и поезд отходит уже 4 декабря в 0.30. Возвращаясь, видим: у дверей вокзала снаружи стоит одиноко с непокрытой головой печальный Филипп Демьянович Медведь, невольный виновник случившегося, потерявший лучшего друга и оказавшийся под домашним арестом.

4—5 декабря — траурное шествие трудящихся Москвы к Дому Союзов, в Колонном зале которого установлен гроб с телом С. М. Кирова. 5 декабря в 22 часа 55 минут Сталин, Молотов, Калинин, Каганович, Ворошилов, Орджоникидзе, Жданов, Микоян встают в последний почетный караул. В тот же день в 23 часа 40 минут— кремация.

4 декабря газеты поместили следующее сообщение:

«В Президиуме ЦИК Союза ССР. Президиум ЦИК Союза ССР на заседании от 1 декабря сего года принял постановление, в силу которого предлагается:

1. Следственным властям — вести дела обвиняемых в подготовке или совершении террористических актов ускоренным порядком.

2. Судебным органам — не задерживать исполнения приговоров о высшей мере наказания из-за ходатайств преступников данной категории о помиловании, так как Президиум ЦИК Союза ССР не считает возможным принимать подобные ходатайства к рассмотрению.

3. Органам Наркомвнудела — приводить в исполнение приговоры о высшей мере наказания в отношении преступников названных выше категорий немедленно по вынесении судебных приговоров».

В развитие этой директивы ЦИК принимает постановление, публикуемое 5 декабря:

«О внесении изменений в действующие уголовно-процессуальные кодексы союзных республик. Центральный Исполнительный Комитет Союза ССР постановляет:

Внести следующие изменения в действующие уголовно-процессуальные кодексы союзных республик по расследованию и рассмотрению дел о террористических организациях и террористических актах против работников Советской власти:

1. Следствие по этим делам заканчивать в срок не более десяти дней.

2. Обвинительное заключение вручать обвиняемым за одни сутки до рассмотрения дела в суде.

3. Дела слушать без участия сторон.

4. Кассационного обжалования приговоров, как и подачи ходатайств о помиловании, не допускать.

5. Приговор к высшей мере наказания приводить в исполнение немедленно по вынесении приговора.

Председатель Центрального Исполнительного

Комитета Союза ССР М. Калинин

Секретарь А. Енукидзе

Москва, Кремль, 1 декабря 1934 года».

Так, по инициативе Сталина, с помощью угодливого Вышинского, были нарушены ленинские нормы революционной законности, рождается произвол, повлекший не только гибель тысяч верных сынов партии, но и создание аморального климата клеветы, травли, подозрительности и карьеризма.

4 декабря в газетах опубликован и акт медицинского вскрытия. Вот этот документ, подписанный профессорами Шором, Тонковым, Добротворским, Рейнбергом и другими лицами.

«1. Покойный находился до данного происшествия во вполне удовлетворительном состоянии здоровья.

2. Смерть последовала в результате огнестрельного ранения черепа, сопровождавшегося тяжелым повреждением вещества мозжечка и левого полушария большого мозга, множественными переломами черепных костей, а также сотрясением мозга при падении и ударе левой половины лба о пол.

3. Расположение входного отверстия пулевого ранения влево и кверху на 1 см от наружного затылочного бугра и окончание пулевого канала у треугольного дефекта в области наружного конца надбровной дуги на границе ее со скуловым отростком заставляет считать, что выстрел в данном случае был произведен сзади и снизу в направлении вперед и слегка кверху.

4. Найденная при вскрытии тупоносая оболочная пуля типа револьвера системы «Наган» определяет оружие, которым совершено преступление. Обстановка нападения и направление пулевого канала позволяют считать, что выстрел был произведен на близком расстоянии.

5. Трещины черепа, распространяющиеся на значительную длину преимущественно спереди назад от упомянутого треугольного дефекта в лобной части, могут быть объяснены падением тела на твердый пол и ударом лобной кости, уже поврежденной изнутри пулей.

6. Определение рентгенографически положения пули носиком ксзади и кверху, подтвержденное на вскрытии, находит себе объяснение в том, что пуля, раздробив кость и потеряв живую силу, повернулась осью и отклонилась назад, опустившись по пулевому каналу.

7. Полученное огнестрельное ранение черепа, сопровождавшееся столь тяжелыми повреждениями, должно быть отнесено по свойствам своим к разряду безусловно смертельных телесных повреждений».

Вернемся к событиям 1 декабря. Как уже говорилось, Киров не собирался быть в Смольном, но все же в пятом часу поехал туда. Приехав в Смольный, он направился к себе, и не по специальному для узкого круга служебных лиц отдельному входу в правом (северном) крыле Смольного, а по привычному пути через главный подъезд. Этот путь Киров проделывал более 8 лет, когда его прежний кабинет находился тоже на третьем этаже, но вблизи от входной лестницы. По пути Киров встретился со многими товарищами, заехавшими в Смольный перед активом. Миновав длинную часть коридора, свернул налево, в маленький коридор, направляясь к себе в кабинет. Борисов, сопровождающий его работник охраны, несколько отстал от него и, когда Киров повернул налево, еще медленно двигался по длинному коридору, тем самым серьезно нарушив свою обязанность идти за Кировым на установленном расстоянии, не теряя его из своего поля зрения.

В этот момент Л. Николаев, заходивший в Смольный, чтобы получить билет на актив, вышел из приемной кабинета Угарова, увидел Кирова, свернувшего в коридор, прошел за ним примерно шагов 15–20 и у дверей приемной Чудова на близком расстоянии выстрелил в Кирова. Сергей Миронович упал мгновенно: падая, ударился, как и сказано в акте, о каменный пол, причинив себе дополнительные повреждения. Выстрел на близком расстоянии и место попадания пули определили исход злодейского покушения.

После вскрытия профессор Г. Ф. Ланг говорил мне: по наличию крови в сердечной мышце врачи определили, что жизнь Кирова после ранения длилась не более одной четверти — полсекунды.

В те дни ходили слухи, будто Николаев в последние полгода, когда не работал, практиковался в стрельбе. Возможно, этим или случайным совпадением обстоятельств объясняется, что выстрел оказался роковым. И надо же так случиться, что никого в эти минуты не оказалось в коридоре. В коридоре кроме кабинетов двух секретарей — столовая для руководящих работников и канцелярия обкома. Тогда в этот коридор вход не был закрыт ни для кого, и он обычно бывал многолюдным.

Спрашивают иногда, как Николаев проник в Смольный? Очень просто: тогда в Смольном размещались и партийные, и советские органы. На первом этаже — секции Ленсовета, служебные помещения, второй этаж — исполкомы Ленсовета и области, рабоче-крестьянская инспекция. На третьем этаже — областной и городской комитеты партии. Вход на первый и второй этажи был общедоступным. На третий — по партийным билетам и служебным пропускам. Следовательно, Николаев, имея партийный билет, прошел совершенно свободно через пост охраны, находившейся при входе на третий этаж. Специального поста при входе с большого коридора в боковое ответвление тогда не было, он установлен позднее, при А. А. Жданове. К сожалению, реальное представление об обстановке убийства Кирова отягощено многими неправильными и даже ложными версиями, что, конечно, явилось прямым результатом нечестного ведения следствия в самом начале расследования и отсутствия необходимой информации. Так, Алексей Николаевич Толстой в 1939 году в очерке о Кирове «Русский богатырь», в частности, пишет: «Сергей Миронович Киров погиб, выходя из своего кабинета в Смольном — по пути на собрание парт. актива. Агент бандитской троцкистско-зиновьевской террористической организации подошел к нему в коридоре и, пропустив Кирова вперед, выстрелил в него». Легко сравнить факты и запись А. Н. Толстого и убедиться, что он введен в заблуждение.

А вот другой пример. Мне неизвестно, какими источниками пользовались американские писатели Майкл Сейерс и Альберт Кан, когда создавали книгу «Тайная война против Советской России». У нас эту книгу издали весной 1947 года под редакцией С. К. Бушуева и А. А. Телешева. Оставим на совести авторов лживую концепцию покушения на Кирова. Рассмотрим фактическую сторону дела. На странице 282 написано: «1 декабря 1934 г. в 4 час. 24 мин. Сергей Миронович Киров вышел из своего кабинета в Смольном институте. Он шел по длинному, украшенному мраморными колоннами коридору, направляясь в комнату, где он должен был сделать доклад по поводу решения ЦК об отмене карточной системы на хлеб. Когда он проходил мимо одного из смежных коридоров, оттуда выбежал человек и выстрелил ему в затылок из револьвера. В 4 часа 30 минут Сергей Киров умер. Убийцей был Леонид Николаев. Он пытался скрыться, а когда это не удалось — обратить оружие против самого себя, он был схвачен, прежде чем успел это сделать». В этой выдержке мастерски спутаны кусочки правды, правдоподобные детали, ложь, выдумка и сенсационность. Конечно, ни тот, ни другой автор не были и не могли быть свидетелями описываемого факта.

Всякий, кто хоть раз бывал в Смольном, прекрасно знает, что никаких мраморных колонн в коридорах нет и не было. О какой комнате Смольного толкуют авторы, когда каждый знает, что в Смольном нет таких комнат, в которых вместился бы двухтысячный актив Ленинграда; даже в Актовом зале вместимость порядка 750–800 человек. И как просто: «выбежал человек и выстрелил». И откуда они взяли, что Николаев пытался бежать, а когда это не удалось — обратить оружие против самого себя? Авторы же в предисловии книги говорят: «Ни один из эпизодов или разговоров, встречающихся в книге «Тайная война против Советской России», не является авторским вымыслом». Значит, авторы воспользовались чьей-то искаженной информацией? На странице 321 они пишут: «Ягода[36] в своих попытках сорвать производившееся расследование постепенно терял голову. Один из людей Ягоды, работник НКВД Борисов, внезапно был вызван в помещение следственной комиссии — в Смольный институт в Ленинграде. Борисов играл руководящую (здесь и далее курсив мой. — М. Р.) роль в приготовлении к убийству Кирова, и Ягода решился на отчаянный поступок: по дороге в Смольный Борисов стал жертвой „автомобильной катастрофы"». Разберемся в этом описании. Если постепенно, то, значит, какое-то время прошло со дня убийства Кирова и начала следствия до «автомобильной катастрофы» с Борисовым, тогда как фактически прошло всего несколько часов — авария с Борисовым была сделана в двенадцатом часу дня 2 декабря, когда следствие только начиналось. Утверждение авторов о постепенной потере Ягодой головы— пристегнуто. О «руководящей» роли Борисова глупо и думать. Известно, что Борисов был всего-навсего одним из рядовых людей охраны.

Конечно, и здесь авторы явились жертвами дезинформации, и в этом отношении очень неприглядна роль академика П. Н. Поспелова, написавшего предисловие и взявшего под свою защиту выдумки А. Кана и М. Сейерса. Вот так постепенно и неуклонно запутывалось дело об убийстве Кирова. Как тут не вспомнить мысли крупнейшего юриста прошлого времени Анатолия Федоровича Кони: «Когда преступление совершено, то только в первые минуты события, в которых оно выразилось, остаются в своем первоначальном незатемненном виде»[37].

Заканчивая хроникальное описание событий, приведем последнюю запись о похоронах Кирова. 6 декабря урна с прахом Сергея Мироновича Кирова установлена в Колонном зале Дома Союзов.

6 декабря, 13 часов. Сталин, Молотов, Каганович, Калинин, Ворошилов, Андреев выносят урну из Колонного зала.

6 декабря, 15 часов. После траурного митинга на Красной площади Сталин, Молотов, Ворошилов, Калинин, Орджоникидзе, Андреев под звуки траурного марша несут урну с прахом С. М. Кирова к Кремлевской стене. Под траурный салют орудий Г. К. Орджоникидзе устанавливает урну с прахом Сергея Мироновича Кирова в нише Кремлевской стены[38].

Больной Серго рвался в Ленинград, чтобы отдать последний долг другу, боевому товарищу. Его не пустили. И он выполнил свой прощальный долг, установив в нише урну с прахом Сергея Мироновича. А через два с небольшим года по тем же путям урна с прахом Серго будет установлена в той же Кремлевской стене, вблизи от дорогого сердцу Серго Кирова.

Теперь вспомним, как прошло следствие по расследованию обстоятельств убийства С. М. Кирова. На первых допросах Николаев держался версии личного мщения Кирову за якобы поруганную честь и неустройство личной жизни. Но такое объяснение не только ложное, но и столь же неправдоподобное по совокупности предшествующих обстоятельств и последующих событий. В архиве я обнаружил документ, датированный 3 декабря 1934 года, причем даже точно указано время написания документа — 16 часов 50 минут. Привожу этот документ, не меняя стиля и пунктуации.

«Тов. Ошерову Сов. секретно

Тов. Назаренко —-------

«Струппе Срочно

«Свешникову

Ставим в известность, что по предложению НКВД СССР о личности убийцы Николаеве Леониде Васильевиче, никаких сведений какого бы то ни было характера никому, ни в коем случае не давать, в том числе учреждениям и корреспондентам, особенно корреспондентам иностранных газет.

В случае обращения каких-либо лиц за справками, немедленно сообщать УНКВД Лен. области — тов. Горину, тел. Смольного 23–37, Гор. 7.

Примите меры в отношении Ваших работников, располагающих какими-либо данными о Николаеве.

Нач. УНКВД СССР по Лен. области (Медведь)

3 декабря 1934 г. г. Ленинград

16 час. 50 мин. № 154474».

Несколько комментариев к этому документу, очевидно последнему, подписанному Ф. Д. Медведем в должности начальника Ленинградского управления НКВД.

Фамилии двух адресатов — Ошеров и Назаренко — напечатаны на машинке, двух других — Струппе и Свешников — приписаны чернилами рукой человека, отметившего и исходящий номер документа.

Кто же те лица, к которым адресовано письмо Медведя? \

Ошеров Наум Самуилович, член партии с 1916 года, зам. уполномоченного Комитета советского контроля, созданного после XVII съезда партии взамен ЦКК — РКИ.

Назаренко Тит Степанович, член партии с 1919 года, секретарь областного исполкома.

Струппе Петр Иванович, член партии с 1907 года, председатель областного исполкома.

Свешников Николай Федорович, член партии с 1907 года, управляющий делами областного комитета партии.

Горин (Лундин) Арон Самуилович — начальник оперотдела в Управлении НКВД по Ленинградской области.

Из биографических данных Николаева известно, что ни в облисполкоме (Струппе), ни в Ленсовете (Назаренко) он никогда не работал, и, следовательно, никаких учетных данных и характеристик в этих учреждениях на него не было. Но и в обкоме партии Николаев на работе был всего три месяца.

Кроме письма НКВД в этом же деле хранится расписка сотрудника НКВД Бондарева о том, что он 3 декабря получил учетные карточки Л. В. Николаева и его жены М. П. Драуле.

Обращает на себя внимание тон письма, каким написано оно в адрес руководящих работников Ленинграда и области.

Приведенные в третьей главе биографические данные Николаева не дают никакого основания определить его как сотрудника Рабоче-крестьянской инспекции, в которой он работал не больше, чем где-либо, и давно, и это не было его последней должностью. Кому-то и по каким-то соображениям потребовалось именно так обнародовать социальное положение Николаева. Также более чем странно относить Николаева к активу Зиновьевской оппозиции. Что это за оппозиция, если ее активисты подобны Николаеву?

Такой тщедушный человек, каким на самом деле был Николаев, под влиянием следствия превращается в какого-то идейного врага, в политическую фигуру, а документы не дают подкрепления этой версии, значит, надо их забрать, спрятать, сделать запретными.

Так, вопреки своему заявлению, сделанному 31 января 1934 года на XVII съезде ВКП(б) о «необычайной идейно-политической и организационной сплоченности рядов нашей партии» (цитируется формулировка отказа Сталина от заключительного слова по сделанному им отчетному докладу ЦК), Сталин создает политическое дело, направляя его в сторону от фактических организаторов покушения, повлекшего за собой смертельный исход. Дана командами началась скоростная расправа, пришлось отложить на некоторое время и созыв актива. К середине декабря всех сколько-нибудь замешанных в прошлом в связях с оппозициями Сталин кого арестовывает, а кого направляет в отдаленные местности.

15 декабря состоялся объединенный пленум областного и городского комитетов партии, на котором первым секретарем обкома и горкома избрали А. А. Жданова. Вечером того же дня состоялся актив Ленинградской организации (совместно с пленумом). Доклад по итогам ноябрьского Пленума ЦК сделал Жданов. В начале своего доклада он очень тепло говорил о С. М. Кирове и о том, что он с трепетом душевным вступает в руководство Ленинградской партийной организацией, считая, что ему трудно заменить Кирова. В этом же докладе впервые Жданов объявил, что убийство Кирова— дело рук Зиновьева и его идейных сторонников. В тот же день и Л. М. Каганович на активе Московской организации сделал такое же заявление.

16 декабря вновь состоялось заседание объединенного пленума Ленинградского обкома и горкома ВКП(б). На нем М. С. Чудов внес следующее предложение: «В 9 часов вечера созвать закрытый пленум обкома и горкома с тем, чтобы товарищ Агранов[39] сделал краткое сообщение о тех следственных материалах, которые имеются по делу об убийстве товарища Кирова. Нужно сделать все, чтобы представительство городской части было представлено более полно, чем сейчас».

В фондах Ленинградского партийного архива нет ни протокольной записи, ни стенограмм работы закрытого пленума, и вообще велась ли запись — установить не удалось.

Как член обкома партии я был на этом пленуме. Он проходил в Смольном в так называемом Шахматной зале. Вел пленум Чудов. Жданов присутствовал. Агранов сделал действительно короткое сообщение, сосредоточив внимание на том, что убийство было организовано молодежной частью бывшей зиновьевской оппозиции в лице И. И. Котолынова, В. В. Румянцева, К. Н. Шатского и других. Идейными вдохновителями, по определению, высказанному Аграновым, явились вожаки оппозиции: Зиновьев, Каменев, Евдокимов, Бакаев и другие.

Доклад Агранова ошеломил, трудно было понять, что могло заставить людей, менее года назад выступавших с признанием правильности линии партии, пойти на террор. Особенно трудно было постичь, как могли люди пойти на убийство именно Кирова, который относился ко многим оппозиционерам наиболее лояльно, по-человечески, понимая возможность искреннего признания ошибочности позиций. Ряду оппозиционеров Киров доверил работу в Ленинграде, умело сочетая острую идеологическую борьбу с терпимостью и доверием к людям. Киров понимал разницу между Зиновьевым и Евдокимовым, между Сафаровым и Куклиным и т. д.

Сообщение Агранова создало сумятицу в умах многих участников пленума, но, конечно, никто не решился высказать сомнения. Да, тогда еще верили в то, что партия не ошибается в оценке событий. Многое стерлось в памяти, многое забыто из того, что было сказано на пленуме. Не только я, но и ряд других товарищей были шокированы заявлением Агранова, и всех мучила загадочность самого убийства. Помню особенно отчетливо речи П. И. Смородина и П. И. Струппе, бывших один за другим секретарями Выборгского РК. Ведь именно в этом рабочем районе оппозиционеры в период XIV съезда насчитывались единицами. Покаянность выступлений Смородина и Струппе базировалась на том основании, что зиновьевские «вожди» комсомола Котолынов и Румянцев работали к моменту событий в Выборгском районе. Николаев жил на Лесном проспекте, да и работал одно время в Выборгском районе.

Атмосфера на пленуме была более чем напряженной, в зале — гробовое молчание, ни шепота, ни шорохов, слышны только голоса выступавших товарищей. Ораторов всех не припомню, но их было мало, да и что можно сказать, не зная ничего, что дало следствие, произведенное Ежовым, Аграновым, Вышинским под руководством Сталина, при участии Кагановича и Молотова.

16 декабря в Москве органами НКВД арестованы Я. В. Шаров, А. С. Куклин; Л. Я. Файвилович, И. П. Бакаев, И. В. Вардин, П. А. Залуцкий, И. С. Горшенин, Г. Е. Зиновьев, В. С. Булах, А. М. Гертик, Г. Е. Евдокимов, Л. Б. Каменев, Г, Ф. Федоров, А. П. Костина, Г. И. Сафаров. Эти пятнадцать фамилий наиболее активных участников зиновьевской оппозиции приведены в газетах от 23 декабря 1934 года под заголовком «В Народном комиссариате внутренних дел СССР». В этом же сообщении отмечается:

«Из них дела: Федорова Г. Ф., Сафарова Г. И., Зиновьева Г. Е., Вардина И. В., Каменева Л. Б., Залуцкого П. А., Евдокимова Г. Е., в отношении которых следствие установило отсутствие достаточных данных для предания их суду, — передать на рассмотрение особого совещания при НКВД для ссылки их в административном порядке. В отношении остальных арестованных следствие продолжается».

На следующий день в редакционной статье «Ленинградской правды» говорится: «…таким образом, в отношении упомянутой «семерки» не оказалось достаточных данных для предания их суду. Но совершенно очевидно, что эти люди являются вдохновителями, целиком несут моральную и политическую ответственность за убийство товарища Кирова».

27 декабря газеты публикуют обвинительное заключение по делу Николаева, датированное 25 декабря 1934 года. Следствие считает установленным, «что в период 1933—34 гг. в Ленинграде из числа бывших участников зиновьевской антисоветской группы организовалась и действовала подпольная контрреволюционная террористическая группа, поставившая своей целью дезорганизовать руководство Советской власти и изменить таким способом нынешнюю политику в духе так называемой зиновьевско-троцкистской платформы».

В состав этой подпольной группы, как записано в обвинительном заключении, входили 14 человек, в прошлом (в 1925 году) руководящих работников комсомола, в том числе и Николаев, который в действительности не был руководящим комсомольским деятелем, а всего только управделами Лужского уездного комитета комсомола.

29 декабря 1934 года в Ленинграде военная коллегия верховного суда СССР признала всех их виновными и приговорила к расстрелу. Исполнение приговора последовало немедленно.

15—16 января 1935 года в Ленинграде выездная сессия военной коллегии Верховного суда СССР под председательством В. В. Ульриха, в составе членов коллеги И. О. Матулевича и А. Д. Горячева, рассмотрела дело по обвинению Г. Е. Зиновьева, Г. Е. Евдокимова, А. М. Гертика, И. П. Бакаева, А. С. Куклина, Л. Б. Каменева, Я. В. Шарова, Г. Ф. Федорова, И. С. Горшенина, А. В. Перимова, И. И. Тарасова, Л. Я. Файвиловича, А. В. Герцберга, С. М. Гессена, Б. Н. Салова, А. Ф. Башкирова, Н. А. Царькова, Б. Л. Браво и А. И. Анишева в преступлениях, предусмотренных ст. 17, 58-8 и 58-1 УК РСФСР.

«Судебное следствие не установило фактов, которые дали бы основание квалифицировать преступление членов «московского центра» в связи с убийством 1 декабря 1934 года тов. С. М. Кирова как подстрекательство к этому гнусному преступлению. Однако следствие полностью подтвердило, что участники контрреволюционного «московского центра» знали о террористических настроениях ленинградской группы и сами разжигали эти настроения».!

Были приговорены:

4 человека — к тюремному заключению на 10 лет.

5 человек — к тюремному заключению на 8 лет.

7 человек — к тюремному заключению на 6 лет.

3 человека — к тюремному заключению на 5 лет.

23 декабря следствие установило «отсутствие достаточных данных для предания их суду», а 16 января судебная военная коллегия Верховного суда приговаривает всех к тюремному заключению на разные сроки. Пройдет еще полтора года, и на Московском процессе в августе 1936 года все эти люди окажутся уже не только подстрекателями, но и организаторами убийства, превратятся из идеологических вдохновителей в прямых участников преступления.

18 января 1935 года в газетах под заголовком «В Народном комиссариате внутренних дел Союза ССР» публикуется постановление, что приговорены к заключению в концентрационном лагере на сроки от 4 до 5 лет 49 участников зиновьевской оппозиции, среди которых известные в Ленинграде лица: И. К. Наумов, П. А. Залуцкий, А. П. Костина, М. С. Рэм (Иконников), Е. К. Коршунов, Я. И. Богомольный, С. Н. Бограчев, А. А. Муштаков, К. Н. Емельянов, А. Н. Емельянов, 3. Н. Гайдерова и другие. Одновременно приговорены к ссылке в различные пункты на сроки от 2 до 5 лет еще 29 человек, в том числе: М. В. Поздеева, С. М. Равич, Я. С. Цейтлин, А. Н. Панов, А. А. Харитонов, М. Т. Николаева, Г. И. Сафаров и другие.

23 января та же военная коллегия и в том же составе рассмотрела дела по обвинению сотрудников Ленинградского управления НКВД и приговорила:

1) Бальцевича М. К. за преступно-халатное отношение к служебным обязанностям по охране государственной безопасности и за ряд противозаконных действий при расследовании дел — к заключению в концлагере на 10 лет.

2) Медведя Ф. Д. и Запорожца И. В. за преступно-халатное отношение к своим обязанностям по охране государственной безопасности — к заключению в концлагере на 3 года каждого.

3) Губина А. А., Котомина М. И., Петрова Г. А. за преступно-халатное отношение к служебным обязанностям — к заключению в концлагере на 3 года каждого.

4) Фомина Ф. Т., Горина-Лундина А. С, Янишевского Д. Ю., Мосевича А. А., Белоусенко А. М. и Лобова П. М. за халатное отношение к служебным обязанностям — к заключению в концлагере на 2 года каждого.

Так быстро и так далеко от истины прошло это следствие по столь исключительно важному событию.

На словах — любовь и признание, на деле — глумление над священной памятью светлой личности подлинного ленинца Сергея Мироновича Кирова. Клевета, обман, провокация сплетены в порочный круг. По законам цепной реакции прошли в период 1935–1938 годов массовые аресты руководящих деятелей партии, низовых активистов, всех, кто мог быть опасным разоблачителем всей подноготной преступления. Независимо от роли

Сталина в гибели Кирова, его позиции при расследовании убийства, расправа с невиновными красноречиво, убедительно рисует сталинское коварство, самолюбие, кровожадность, мстительность и тому подобные черты деспота.

Глава 3

Исполнители и сообщники

Версии

Первую скрипку в массовых репрессиях против честных партийных руководителей, против актива партии и в деле организации провокационно-фальсифицированных процессов сыграл А. Я. Вышинский (1883–1954), прокурор сначала РСФСР (1931–1935), а потом, в январе 1935 года, выдвинутый Сталиным на должность прокурора СССР (1935–1939). Сталин наградил Вышинского эпитетом «умный прокурор» — эта высокая оценка была дана «за успешную работу по выкорчевыванию „врагов народа"».

Кто же этот Вышинский в прошлом? С 1903 года по 1920 год он член РСДРП, меньшевик, в предреволюционный период работал секретарем думской фракции меньшевиков, юрист. Только в 1920 году Вышинский вступает в РКП (б). Здесь уместно напомнить, как относился В. И. Ленин к подобного рода коммунистам — запоздалым выходцам из меньшевиков. В статье «О чистке партии», напечатанной в «Правде» 21 сентября 1921 года, Ленин пишет: «По-моему, из меньшевиков, вступивших в партию позже начала 1918 года, надо бы оставить в партии, примерно, не более одной сотой доли, да и то проверив каждого оставленного трижды и четырежды. Почему? Потому что меньшевики, как течение, доказали за период 1918–1921 гг. два своих свойства: первое — искусно приспособляться, «примазываться» к господствующему среди рабочих течению; второе — еще искуснее служить верой и правдой белогвардейщине, служить ей на деле, отрекаясь от нее на словах»[40]. !

Вступив в нашу партию, А. Я. Вышинский устремляется не на фронт против белополяков, а устраивается в Наркомпроде, в отделе распределения продуктов. Как он там подвизается? И на это есть замечание Ленина. 23 мая 1921 года Ленин пишет записку члену коллегии Наркомпрода А. Б. Халатову о хаосе и неразберихе в отделе распределения Наркомата продовольствия:

«С глубоким сожалением должен констатировать, что дела в Компроде (с распределением) не улучшились. Тот же хаос цифр. Сырые цифры вами владеют, а не наоборот. Вы мне дали груду цифр, груды непереваренного сырья».

Ленин хочет разобраться. Вызывает к себе Наркома продовольствия Н. П. Брюханова и его заместителя А. И. Свидерского. Цитируем далее Ленина:

«Зову Брюханова и Свидерского. Они привели Вышинского. Он дал цифры: за 8 дней (18–25 мая) дали Москве 165 вагонов (без овса). 165:8 = 20^5/8. Москвичи говорят: и 18 регулярно не имеем»[41].

И тогда уже, заметим от себя, Вышинский склонен к очковтирательству.

Вот каков этот «умный прокурор», академик юридических наук, запутавший и нарушивший элементарные нормы юриспруденции, создатель организованной системы клеветы, провокаций, произвола.

Этот академик обосновал «нормы»: для установления виновности достаточно признания обвиняемого, а не реальное доказательство его вины. Попрание элементарных прав политических заключенных, организация клеветнических наветов — словом, стопроцентное нарушение и дискредитация революционной законности. И за все это прах Вышинского по «высоким соображениям международных отношений» замурован в Кремлевской стене, рядом с виднейшими деятелями партии и Советского государства. Память же о жертвах произвола, проведенного при активном участии Вышинского, хранится лишь в сердцах честных людей; задуманный же на XX съезде Пантеон предан забвению[42], а о загубленных честных ленинцах в лучшем случае пишут — «жизнь его оборвалась».

Другой зловещей фигурой является Яков Самуилович Агранов (1893–1938). О его прошлом известно немного. Он— выходец из мелкобуржуазной семьи, с 1912 по 1914 год был в партии эсеров, в 1915 году перешел в большевики. Из воспоминаний Н. П. Горбунова[43] видно, что Агранов в 1919 году недолго работал на технической должности в аппарате Совнаркома. В 1921 году, в то время, когда в Малом Совнаркоме работали М. С. Богуславский, Я. Н. Дробнис, несколько месяцев Я. С. Агранов состоял секретарем Малого Совнаркома[44]. С 1923 по 1938 год он занимал руководящие должности в ОГПУ — НКВД. После смерти В. Р. Менжинского в апреле 1934 года и вступления на должность наркома внутренних дел Г. Г. Ягоды Агранов утвержден его заместителем. В 1937 году исключен из партии, как сказано в Именном указателе Сочинений В. И. Ленина, «за систематическое нарушение социалистической законности».

На следующий день после убийства С. М. Кирова, как известно, Сталин в сопровождении Молотова, Ворошилова и Жданова прибыл в Ленинград. В составе группы были также ответственный сотрудник ЦК ВКП(б) — заместитель Л. М. Кагановича по Комиссии партконтроля Н. И. Ежов и замнаркома НКВД Я. С. Агранов. В тот же день начальник Ленинградского управления НКВД Ф. Д. Медведь был снят с работы и подвергнут домашнему аресту. Впредь до прибытия назначенного взамен Медведя Заковского исполнение обязанностей начальника Управления НКВД было возложено на Я. С. Агранова. Вот Ежов и Агранов, выдвинутые Сталиным, и провели «следствие» по делу убийства С. М. Кирова.

К этой стряпне был привлечен и старший следователь прокуратуры по особо важным делам Л. Р. Шейнин. О нем мне мало что известно. Прославился он по следственным делам в годы нэпа, особенно в связи с крупными комбинациями некоторых налоговых работников Ленинграда (1921–1927). В тридцатых годах, в содружестве с Вышинским, Шейнин был активным поваром всех крупных политических дел. На них он, очевидно, постиг литераторский талант и стал в конце жизни популярным сочинителем пьес и печатался в толстых журналах Москвы.

Утверждение материалов следствия по делу убийства С. М. Кирова, сфабрикованных упомянутыми лицами, было произведено тогдашним прокурором Иваном Алексеевичем Акуловым (1888–1939). Очевидно, авторитет вдохновителей сделал свое дело, и под давлением обстоятельств он подписал (а подписал ли?) документ, после чего 3 марта 1935 года был переведен на должность секретаря ЦИК СССР. В 1939 году его не стало.

Что мне известно о Н. И. Ежове? Его называли «исчадием ада». По иронии судьбы в дни подготовки первых выборов в Верховный Совет— 12 декабря 1937 года— от города Горького баллотировался «верный сын партии» Николай Иванович Ежов, а одним из агитаторов за его «достойную» кандидатуру Свердловский РК города Горького выдвинул меня. Но… 28 ноября 1937 года я был арестован как враг народа, а «друг» народа Ежов 12 декабря был единогласно избран. Такова судьба.

Знал ли я раньше Ежова? Да, знал, правда немного. Биографические данные, известные по избирательским документам, таковы: родился он в 1895 году, работал на заводе, в марте 1917 года вступил в партию, в гражданскую войну оказался при Сталине под Царицыном (Волгоградом). Долгие годы работал в аппарате ЦК по орготдельским делам. В 1929 году временно впал в немилость и назначен заместителем наркома земледелия (нарком Я. А. Яковлев). Потом — снова в ЦК. На XVII съезде ВКП(б) был председателем мандатной комиссии, избран в ЦК; из его рук я получал свой делегатский билет на съезд.

Мне пришлось дважды быть с Ежовым в домашних условиях семьи Ефима Борисовича Генкина и его жены Ольги Борисовны. С Е. Б. Генкиным у меня установились хорошие отношения, когда мы оба были членами коллегии НКФ СССР, он — заместитель наркома, я — заведующий ленинградскими финансовыми органами. До НКФ Генкин работал в Баку при С. М. Кирове в должности заведующего орготделом ЦК Азербайджана, по этой линии у него и возникли отношения с Н. И. Ежовым как с руководящим работником организационного отдела ЦК ВКП(б).

От Генкина мне было известно, что Ежов пользуется доверием Сталина, близок к Л. М. Кагановичу. Ежов поддерживал отношения с работниками центральных органов — М. И. Калмановичем (Госбанк, Наркомсовхозов), Л. Е. Марьясиным (Госбанк). До 1934 года он держал себя просто, без зазнайства, был доступен, любил выпить, повеселиться в подходящей компании. Знал я немного и его жену, которая, судя по всему, была умнее его и хитрее. Некоторые товарищи рассказывали, что именно она, жена Ежова, раньше мужа поняла бесславие его взлета и неизбежность быть выброшенным, когда его используют. И эти люди рассказывали, что она предусмотрительно собиралась уйти из жизни, не дожидаясь неизбежного уничтожения за то, что она слишком много знала.

Агранов и Ежов и провели всю операцию по «расследованию» убийства Кирова и расправе с неугодными и «опасными» людьми. Вместе с неким Цесарским Ежов учинил разгром ленинградских кадров. В первые дни января 1935 года Ежов был выдвинут Сталиным в секретари ЦК ВКП(б) вместо убитого С. М. Кирова(!).

Я не раз задумывался над тем, как такой, в общем простой, не очень одаренный паренек мог превратиться в подлого злодея, садиста, натворить столько бед и несчастий для миллионов людей, партии. Миллионов людей потому, что за каждым подвергшимся репрессиям стояли родные, друзья, товарищи… Какая же сила толкнула его в эту бездну произвола и преступлений?

Прежде всего, конечно, постепенная, под давлением обстоятельств и требований высокого руководства потеря партийности; рост низменных побуждений на почве самолюбия и внушения о его исключительности и исторической роли; бездумное преклонение перед Сталиным, определявшего каждого, усомнившегося в его непогрешимости, как врага народа.

29 сентября 1936 года Г. Г. Ягоду сняли с поста наркома внутренних дел, и бразды правления были возложены на Ежова; этим подчеркнуто редчайшее совместительство: нарком внутренних дел и секретарь ЦК ВКП(б). Таким образом, органы внутренних дел были выведены из-под контроля ЦК как коллектива.

В декабре 1936 года, во время VIII Чрезвычайного съезда Советов в Москве, проходил Пленум ЦК партии. Ежов, уже в новой роли, доложил о вредительской деятельности правых (Бухарина, Рыкова и других), хотя в сентябре того же года, после августовского процесса над Зиновьевым и другими, было опубликовано сообщение прокуратуры, что никаких данных о преступных делах правых — нет[45]. А вот прошло только два месяца, и Ежов уже нашел материалы! Группа членов ЦК, и в первую очередь такие, как Г. К. Орджоникидзе, И. Ф. Кодацкий, Г. Н. Каминский, С. С. Лобов, Н. П. Комаров, И. П. Жуков и другие, выступили с опротестованием материалов Ежова. Сталин, поняв ненадежность подобранных материалов, пошел навстречу сомневающимся и внес «гибкое» предложение — перенести обсуждение вопроса на два месяца, а за этот срок Ежову «доработать» материал. Чем это кончилось — известно по обстоятельствам, связанным с внезапным уходом из жизни Г. К. Орджоникидзе в начале февраля 1937 года.

Вот так, постепенно увлекаясь своей ролью, Ежов уже проявляет и свою «инициативу» в расширении репрессий, в расширении круга «врагов народа», произвольно, по заготовленным спискам и схемам, «вербуя» их из многочисленной среды наиболее активных и преданных делу революции подлинных коммунистов-ленинцев. Но Ежов уже слишком «много знает» о «подлинности врагов», о способах пыток и провокаций, о методах «следствия» — его держать опасно…

Собирают в Горьком материалы на Жданова, Микояна… Вошла в обиход в те времена фраза, будто бы сказанная Сталиным, когда он узнал о сборе материалов на Жданова, Микояна и других верных ему людей: «Так скоро и до меня дойдут…»

Весной 1938 года, как рассказывал мне в 1965–1966 годах сотрудник НКВД того времени А. А. Русецкий, Ежов, подобрав материал на секретаря ЦК Грузии Л. П. Берию, отправляет своего «верного», казалось, заместителя Гоглидзе для доставки Берии в Москву.

Гоглидзе бежит к Сталину, тот дает команду привезти Л. Берию в Москву… для назначения заместителем к Н. Ежову… Вот так и «пробирался» к власти Берия, как пишут теперь иные историки. Весной 1938 года Берию делают замом, а в декабре 1938 года, то есть спустя полгода, Берия уже нарком внутренних дел, а Ежов — нарком водного транспорта, но вскоре он исчезает и из этого наркомата… Где Ежов, куда он делся? Слухи — психически больной, живет в Крыму и лечится[46]. И только в 1956 году, после XX съезда, Ежова, расстрелянного в 1940 году, также причислили к врагам. Так кто же кого породил?

Перейдем к рассмотрению роли руководителей Управления НКВД по Ленинградской области в событиях, связанных с убийством Сергея Мироновича.

Прежде всего о Ф. Д. Медведе, бывшем с 1929 года начальником Ленинградского управления, после перевода его предшественника, С. А. Мессинга, в Москву. Филипп Демьянович Медведь — член большевистской партии с 1907 года, один из первых большевиков, привлеченных Ф. Э. Дзержинским к организации и работе ВЧК. Лично я познакомился с ним летом 1920 года, когда, будучи направленным из Новгорода на польский фронт, в Москве в ЦК получил, как медик, назначение в политинспекцию Главсанупра Наркомата здравоохранения. В этот момент Наркомздрав совместно с Московской ЧК проводили национализацию и ревизию Красного Креста, в котором засевшие «земгусары» и просто дельцы занимались хищением и спекуляцией медикаментами и диетическими продуктами. Возглавлял в Москве эту операцию начальник Московской ЧК Ф. Д. Медведь. Мне было поручено быть ее участником как представителю Наркомздрава. И в течение примерно двух месяцев мы с ним часто встречались.

В конце августа 1920 года я попросил наркома здравоохранения Н. А. Семашко отправить меня на польский фронт. По приезде в Минск, где были размещены учреждения Западного фронта, я вскоре на улице возле гостиницы встретил Р. М. Копыловскую, которая в 1919–1920 годах, в бытность мою секретарем Новгородского губкома РКП (б), работала в губкоме ВЛКСМ в одном с нами помещении, а секретарем местного комсомола был ее родной брат Павел Левитт. При встрече Копыловская пригласила меня зайти к ней в гостиницу, где она накормила меня по тем временам обильно и рассказала, что она работает в особом отделе штаба Запфронта, начальником коего является… Ф. Д. Медведь, с которым она соединила свою судьбу, став его женой.

Пишу об этом подробно, потому что в дальнейших событиях Копыловская сыграла весьма существенную и отрицательную роль.

Когда Медведь перевелся работать в Ленинград, я с ним встречался по работе, особенно часто в период 1930–1934 годов, когда мы были в составе бюро обкома и президиума облисполкома. В гости мы друг к другу не ходили, и Копыловскую я встречал лишь в театре, на торжественных приемах. У них рос сын Миша, любимец Кирова. Мишу привозили к Миронычу на квартиру, и он был баловнем всей кировской семьи.

Сергей Миронович любил и по-доброму относился и к самому Филиппу Демьяновичу. Он высоко ценил мужественную борьбу Медведя в составе когорты Дзержинского. Киров любил в Медведе его прямоту, честность, верность, которые высоко ценил Ленин в работниках ВЧК. Кирова и Медведя роднили не только общие дела, но и умный отдых — оба они были охотниками. На охоте у костра охотнички и чайком побалуются, а иной раз приложатся к коньяку, но если Киров знал с кем, когда, сколько можно себе позволить, то, увы, у Медведя к последним годам (1932–1934) частенько грани стали стираться. И вот тут-то мы снова вернемся к роли Р. М. Копыловской, с которой Медведь был излишне доверчив.

В 1919–1920 годах Раиса Копыловская в новгородском комсомоле на всех ролях — она и агитатор, она и организатор, она и убирает помещения комитета, моет лестницу; и стихи пишет, и песни поет. Всегда веселая, озорная, остроумная, способная подкусить мещанок, красящих губки.

В тридцатых годах Раиса Михайловна — антипод прежней Раечки: располневшая, разодетая, накрашенная, вульгарная, удивительно, даже подчеркнуто, небрежна по отношению к своему мужу. Раиса Михайловна нигде не работает, мало читает — по ее же словам. Чувствовалось, что в семье Медведя не все в порядке. Интимные дела Копыловской мне неизвестны, но когда в ноябре 1933 года Борис Николаевич Чудин — управделами Ленсовета внезапно покончил с собой, многие связывали это обстоятельство с Р. М. Копыловской. Мой друг и товарищ долгие годы Евгений Андреевич Гайлит в ту пору был моим заместителем по горфо. Он дружил со многими чекистами, был в контакте и с Б. Н. Чудиным и рассказывал мне, что перед самоубийством у Б. Н. Чудина была Копыловская. И вот эта женщина крепко влияла на характер Филиппа Демьяновича. Он отяжелел не только физически, но и морально, ослабил волю в работе.

В связи с этим не могу не привести одного эпизода, заставившего меня по-иному взглянуть на Филиппа Демьяновича. Думаю, что память меня не подводит в дате этого эпизода — декабрь 1932 года, пятнадцатилетие создания органов ВЧК. В помещении Дома работников искусств на Невском Медведь устроил закрытый ужин; были по особому списку руководящие работники исполкома, обкома, ВЧК — человек примерно 25–30. Кирова не было, как и обычно в таких случаях. В самом разгаре появился Л. О. Утесов, как «личный гость» Ф. Д. Медведя. С помощью Утесова Медведь совсем ошалел, глупо улыбался, целовался с Утесовым, сидели с ним в обнимку.

Я не считал себя вправе умолчать перед Кировым о таком факте, представился случай, и я рассказал ему об этом недостойном зрелище. Киров выслушал внимательно, хотя видно было, что ему неприятно это слышать.

Годы нервной, напряженной работы в органах, разлад в семье, участившиеся выпивки, конечно, были основой ослабления боевитости, бдительности добросовестного работника. Да не могли веселить и служебные дела.

В 1932 году у Медведя появился новый первый заместитель— Иван Васильевич Запорожец. Высокий, по-военному подтянутый, неразговорчивый. Он активно входил в свою роль. На заседания бюро обкома он приходил постоянно, не будучи членом бюро, хотя присутствовал и сам Медведь. Некоторые из нас удивлялись такому дублированию, но это не смущало Запорожца. По обсуждаемым вопросам он брал слово и, независимо от присутствия на заседании Медведя, высказывал свои соображения, доводы. Так же бывало и на заседаниях президиума областного исполкома, членом которого был Ф. Д. Медведь. Мы замечали, что Запорожец активно врастал в аппарат, как бы оттесняя Медведя, Медведь выпускал вожжи управления из своих рук. Об этом мне говорил и мой заместитель по горфо Е. А. Гайлит, крепко связанный, в основном как спортивный болельщик, со многими работниками НКВД.

Работая над этой главой, я поинтересовался личным делом И. В. Запорожца, хранящимся в ЛПА. Иван Васильевич родился на Украине, возле Мелитополя, в 1895 году, в крестьянской семье. В 1914 году окончил агрономическое училище в Харькове, недолго поработал и был мобилизован в армию. С 1915 до начала 1918 года находился в австрийском плену. В 1918 году вернулся, вступил в партию боротьбистов (левых эсеров Украины), воевал в отряде Саблина на Дону. В мае 1919 года, выйдя из партии боротьбистов, вступил в партию большевиков. Длительное время находился за границей, в 1921–1922 годах — в нелегальной командировке в Польше, Чехии и Австрии. Весь 1924 год работал в советском посольстве в Берлине, а с конца 1925 по ноябрь 1927 года — в советском посольстве в Вене. Затем 4 года — на спецработе внутри страны, а с ноября 1931 года переведен в Ленинград, в Ленинградский военный округ. В должность заместителя начальника Управления НКВД по Ленинградской области Запорожец по рекомендации НКВД (Ягоды и Агранова) вступает в апреле 1932 года.

В начале 1934 года мне довелось ехать в Москву в одном вагоне с Кировым. Я зашел к нему в купе, потолковали о делах, затем Киров сказал, что в ЦК нам усиленно предлагают отдать в Москву Медведя, а у нас оставить начальником Запорожца. Киров заявил, что он не допустит какой-либо замены, пока сам работает в Питере, и Медведя не отпустит. Кто именно в ЦК выдвигал это предложение — мне неизвестно, но его нельзя игнорировать, распутывая все обстоятельства дела.

Нельзя также полностью отсечь и материал судебного отчета по делу антисоветского правотроцкистского блока, рассмотренного военной коллегией Верховного Суда Союза ССР 2—13 марта 1938 года. При всей фееричности и порочности этой клеветнической стряпни Вышинского, Шейнина, Ежова и других было и некоторое правдоподобие при подаче материала. В обвинительном заключении (Юридическое издательство НКО СССР 1938 года) сказано: «Следствием установлено, что одним из соучастников этого злодейского убийства (речь идет об убийстве Кирова. — М. Р.) являлся обвиняемый Ягода, показавший следующее: «О том, что убийство С. М. Кирова готовится по решению центра заговора, я знал заранее от Енукидзе (как хорошо известно, А. С. Енукидзе давно реабилитирован и полностью восстановлено его доброе имя. — М. Р.), он предложил мне не чинить препятствий организации этого террористического акта, и я на это согласился. С этой целью я вызвал из Ленинграда Запорожца, которому и дал указания не чинить препятствий готовящемуся террористическому акту над С. М. Кировым». (Фамилия Запорожца подчеркнута мною. — М. Р.).

Спрашивается, почему Ягода назвал Запорожца, а не Медведя? Надо заметить, что к моменту этого «процесса» уже не было Я. С. Агранова, «разбиравшего» убийство Кирова по свежим следам. Спрашивается также, почему Запорожец не проходил по этому процессу как главный исполнитель, а дело о нем было выделено в особое производство, о чем сказано в этом же обвинительном заключении. Известно, что А. С. Енукидзе также не присутствовал на этом процессе, так как процесс над ним, Л. М. Караханом, И. Н. Пивоваровым, Е. Г. Евдокимовым и Н. И. Пахомовым прошел раньше — в декабре 1936 года и Енукидзе был уже уничтожен.

В этом же обвинительном заключении приводитсяследующий диалог между государственным обвинителем А. Я. Вышинским и обвиняемым Г. Г. Ягодой. После «показаний» Г. Г. Ягоды, рассказавшего, как на него нажимали Рыков и Енукидзе об ускорении убийства Кирова, следует запись:

«Вышинский. Вы лично после этого приняли какие-нибудь меры, чтобы убийство С. М. Кирова осуществилось?

Ягода. Я дал распоряжение Запорожцу. Когда был задержан Николаев…

Вышинский. Первый раз?

Ягода. Да. Запорожец приехал и доложил мне, что задержан человек…

Вышинский. У которого в портфеле?

Ягода. Был револьвер и дневник. И он его освободил.

Вышинский. А вы это одобрили?

Ягода. Я принял это к сведению.

Вышинский. А вы дали потом указания не чинить препятствии к тому, чтобы Сергей Миронович Киров был убит?

Ягода. Да, дал».

Вот так комедийно-святотатственно «велось» следствие по уничтожению члена Политбюро Сергея Мироновича Кирова. Уместно заметить и то, что версия о задержании и отпущении Запорожцем Николаева (именно Запорожцем, а не Медведем) из уст в уста передавалась среди ответственных работников Ленинграда в первые же дни после убийства Кирова. Назывались два эпизода: первый — когда Николаев подошел к машине Кирова при выходе из Смольного, второй — когда Киров, приехав из Москвы, вышел в Антиповский проезд на дворе Московского вокзала. В обоих случаях Николаева отпускали — и по разговорам, и по рассказам А. И. Мильнера, со слов его друзей из НКВД (он сам когда-то работал в НКВД), отпускал Запорожец с согласия, как говорил ему, Мильнеру, начальник отдела охраны Буковский, Москвы (в смысле НКВД).

Следует отметить и еще одно обстоятельство. На третий день после убийства, 4 декабря 1934 года, в «Ленинградской правде» было напечатано следующее сообщение:

«В НКВД — За халатное отношение к своим обязанностям по охране государственной безопасности в Ленинграде Народным Комиссаром внутренних дел смещены со своих должностей и преданы суду: начальник Управления НКВД по Ленинградской области Медведь Ф. Д., заместитель начальника Управления — Фомин Ф. Т. и ответственные работники: Горин А. С, Лобов Н. М., Янишевский Д. Ю., Петров Г. А., Пальцевич М. С.[47] и Мосевич А. А.

Временно исполнение обязанностей начальника Управления НКВД по Ленинградской области поручено заместителю Народного Комиссара внутренних дел тов. Агранову Я. С.»

Когда мы ознакомились с этим сообщением, нас удивило отсутствие фамилии первого заместителя, ведавшего внутренними вопросами, — И. В. Запорожца. Тем более это непонятно, если учесть, что другой заместитель, ведавший пограничной охраной, Ф. Т. Фомин, подвергнут наказанию.

Впоследствии разъяснялось, что, возможно, фамилия И. В. Запорожца не названа потому, что в дни, предшествовавшие убийству, и в первые дни декабря И. В. Запорожец находился в отлучке и в Ленинграде не был. Это обстоятельство вряд ли могло служить объяснением.

Недавно от Л. А. Ольберта, находящегося в родстве с женой бывшего сотрудника НКВД А. С. Горина (Лундина), и от А. К. Вихрова мне стало известно, что вернувшийся из заключения Ф. Т. Фомин подтверждает, что И. В. Запорожец в описываемые дни был не в отпуске, а находился пять дней в отлучке, без ведома Ф. Д. Медведя.

Странность выгораживания властями И. В. Запорожца симптоматична. Забегая вперед, приведем и опубликованную в газетах уже 17 декабря 1934 года информацию о пленуме Ленинградского областного и городского комитетов партии:

«16 декабря 1934 г. закрылся объединенный пленум Ленинградского областного и городского комитетов ВКП(б). В заседании от 16 декабря пленум обсудил опрос о практических мероприятиях в связи с отменой карточной системы на хлеб и некоторые другие продукты.

Пленум кооптировал в состав областкома ВКП(б) и избрал членом бюро областкома ВКП(б) тов. Ваковского, начальника Управления НКВД по городу и Ленинградской области.

Решением пленума выведены из состава областного комитета ВКП(б) и бюро областкома бывший начальник управления НКВД по городу Ленинграду и Ленинградской области Ф. Д. Медведь и выведен из состава городского комитета его заместитель Фомин Ф. Т.»

А о Запорожце опять ничего, а он ведь входил также в состав областного комитета партии. Почему его вновь обошли?

Потом, конечно, и Запорожец был арестован. 23 января 1935 года приговорен к десяти годам заключения в концлагерях. Судьба его, как и других, много знавших, известна. Жена его — Вера Запорожец, ранее работавшая на технической работе в Государственном оптическом институте, побывав в лагерях, осталась живой.

На XXII съезде в заключительном слове по Отчетному докладу ЦК первый секретарь ЦК КПСС Н. С. Хрущев, говоря о загадочности убийства С, М. Кирова, сказал:

«Весьма странным является и такой факт, Когда начальника охраны Кирова везли на допрос, а его должны были допрашивать Сталин, Молотов и Ворошилов, то по дороге, как рассказал потом шофер этой машины, была умышленно сделана авария теми, кто должен был доставить начальника охраны на допрос. Они объявили, что начальник охраны погиб в результате аварии, хотя на самом деле он оказался убитым сопровождавшими его лицами.

Таким путем был убит человек, который охранял Кирова. Затем расстреляли тех, кто его убил. Это, видимо, не случайность, это продуманное преступление. Кто это мог сделать? Сейчас ведется тщательное изучение обстоятельств этого сложного дела.

Оказалось, что жив шофер, который вел машину, доставлявшую начальника охраны С. М. Кирова на допрос. Он рассказал, что, когда ехали на допрос, рядом с ним в кабине сидел работник НКВД. Машина была грузовая. (Конечно, очень странно, почему именно на грузовой машине везли этого человека на допрос, как будто в данном случае не нашлось другой машины для этого. Видимо, все было предусмотрено заранее, в деталях.) Два других работника НКВД были в кузове машины вместе с начальником охраны Кирова.

Шофер рассказал далее. Когда они ехали по улице, сидевший рядом с ним человек вдруг вырвал у него руль и направил машину прямо на дом. Шофер выхватил руль из его рук и выправил машину, и она лишь бортом ударилась о стену здания. Потом ему сказали, что во время этой аварии погиб начальник охраны Кирова.

Почему он погиб, а никто из сопровождавших его лиц не пострадал? Почему позднее оба эти работника НКВД, сопровождавшие начальника охраны Кирова, сами оказались расстрелянными? Значит, кому-то надо было сделать так, чтобы они были уничтожены, чтобы замести всякие следы.

Много, очень много еще не выясненных обстоятельств этого и других подобных дел»[48].

Что я знаю и помню по этому эпизоду? Прежде всего несколько уточнений к сказанному Н. С. Хрущевым. а) Человек, погибший при «аварии», не начальник охраны Кирова, а рядовой, сопровождающий, приставленный к Кирову сотрудник отдела охраны Борисов, биографические данные которого мне неизвестны, а свои впечатления о нем изложу ниже. Начальниками охраны были Буковский и Губин. б) Везли Борисова 2 декабря в Смольный из Большого дома на Литейном не на допрос к Сталину. Сталин и приехавшие с ним вели не допрос, а опрос (ознакомление) всех главных участников события. в) Из Москвы со Сталиным приехал и А. А. Жданов, о чем умолчал почему-то Н. С. Хрущев.

Впоследствии, в процессе работы Комиссии ЦК партии по расследованию убийства С. М. Кирова (1960–1962 годы), меня несколько раз вызывали в Москву. И вот однажды (до XXII съезда, конечно) в коридоре парткомиссии, где каждый из приглашенных ждал своего вызова в кабинет для разговора с приехавшими сотрудниками ЦК, я видел упоминаемого Н. С. Хрущевым шофера. Из краткого разговора с ним мне удалось узнать только то, что он и есть тот самый шофер. Фамилию его не запомнил, но по звучанию она может принадлежать жителю Прибалтики. Шоферу было в то время лет 55–60, он сидел, взволнованный вызовом и заметно расстроенный, нервничал. Никогда ранее или позднее я его не встречал и ничего больше о нем не знаю.

Борисова же, сопровождавшего Кирова агента, я немного знал, перекидывался фразами во время встреч. Чаще всего это происходило так. Вход в кабинет Кирова был через приемную, где работал управделами (заведующий общим отделом) Николай Федорович Свешников. Иногда, приехав на заседание или по вызову, ждешь в этой приемной и невольно принимаешь участие в беседах Н. Ф. Свешникова с сидящим обычно возле окна Борисовым, просматривающим газету. Не зная биографических данных Борисова, могу все же отметить, что ему в те годы было лет около 50, худощав, небольшие усики, рост средний, одет в гражданский костюм темно-синего цвета. Вид степенный, неразговорчив. Мы иногда, говоря между собой, удивлялись, как такой, сугубо штатский, пожилой человек приставлен к охране С. М. Кирова. Правда, в поездках Сергея Мироновича сопровождали другие, чаще всего Буковский или Губин.

Киров тяготился наличием охраны, порой нервничал, поговаривал и так, «что и до революции за ним ходили порядком надоевшие тени, и теперь». Были случаи, когда Киров исчезал из-под присмотра. Как-то часов в 11 я заезжал в Смольный к И. Ф. Кодацкому. В приемной — большое волнение, секретарь Кодацкого Семенов прикован к телефону. Оказывается, машина подошла к квартире Кирова, а он уже ушел из дому. Дело было зимой. В НКВД потерялся след Кирова, а он, как подневольный, вырвался на свободу, пошел пешком до Невы, спустился на лед, прошел на другой берег и там только был обнаружен растерявшимся Борисовым.

Н. С. Хрущев правильно сказал, что 2 декабря Сталин потребовал привезти к нему Борисова. В это время, когда шли опросы Сталиным всех работников Смольного, я находился, как и еще несколько членов президиума исполкома, внизу, в кабинете Кодацкого, в ожидании возможного вызова наверх, в бывший кабинет Кирова. Но, как ни странно, никого из нас не приглашали, и только Чудов и временами Кодацкий были наверху. Часов в 12–13 мы получили информацию, что на опрос был вызван Борисов. И когда его везли из Большого дома, то при повороте Борисов выпал из открытой грузовой машины и разбился насмерть.

Несмотря на то что убийство Кирова в Смольном произошло и по вине Борисова, нарушившего элементарно свои обязанности, никогда не могу я допустить даже на секунду сознательное участие Борисова в этом злодейском акте. Очевидно, некоторым сотрудникам НКВД Борисов казался опасным свидетелем преступления, и его убрали. Уже после моего возвращения из дальних мест члены партии, в прошлом сотрудники об-

кома партии — Н. Ф. Свешников, А. А. Платонова, В. П. Дубровская, Е. И. Ефремова-Дзен и другие выражали свое полное согласие с моей оценкой личности, роли и судьбы Борисова.

В первые дни ознакомления с обстоятельствами убийства Кирова появилось и имя Мильды Драуле. Кто она и какая связь ее с убийством Сергея Мироновича?

Мильда Петровна Драуле, 1901 года рождения, в партии с 1919 года, латышка, жена убийцы Кирова — Л. В. Николаева, с которым ранее работала в Луге. В аппарате областного комитета партии работала с 1930 по август 1933 года в должности помощника заведующего сектором кадров по легкой промышленности; позднее, с 27 августа 1933 года, переведена в Управление уполномоченного Наркомлегпрома по Ленинградской области на должность секретаря сектора кадров этого управления.

Кому-то нужно было пустить слух, что якобы Николаев совершил свой злодейский акт из ревности; будто бы Николаев стрелял в Кирова потому, что его жена якобы состояла в интимной связи с С. М. Кировым. В этот слух привнесены и детали: Драуле, мол, как и каждый технический работник аппарата обкома, несла дежурства вечерами и в дни отдыха и имела как бы непосредственные связи с Кировым; более того, вопреки действительности, стали приписывать Драуле, будто она часто стенографировала выступления Кирова, записывала заседания бюро и секретариата. Я утверждаю, что все это надуманная чушь и упорное желание замести следы преступления и непосредственных участников его.

Для проверки своих суждений я беседовал с А. А. Платоновой и В. П. Дубровской, бывших в 1919–1935 годах работниками спецотдела обкома. Бывший работник обкома И. М. Сайкин, близкий с Николаевым по комсомольской работе в прошлом, также категорически отвергал эту версию. С возмущением говорил об этом и недавно скончавшийся заведующий общим отделом обкома (ранее губкома) Н. Ф. Свешников. Никакого непосредственного общения с Кировым Драуле не имела и не могла иметь по занимаемой ею должности. Стенографисткой Кирова и обкома все время была Надежда Александровна Кудрявцева, 1897 года рождения, член партии с 1920 года, хорошо грамотная, в прошлом окончила гимназию; муж ее Селецкий, партийный работник, был, в частности, заведующим агитпропотделом Володарского РК, секретарем парторганизации Свирьстроя.

Когда 2 декабря 1934 года Сталин знакомился с обстоятельствами убийства, он вызвал в Смольный и М. П. Драуле, что, конечно, вполне естественно, так как она — жена убийцы и могла бы оказаться полезной при честном выяснении вопроса. Естественность этого приглашения очевидна. Отрицая какое-либо основание для упомянутых выше слухов, я вполне допускаю, что организаторы и вдохновители убийства могли в подобранном ими исполнителе искусственно вызывать и чувство ревности и личной обиды к намеченной жертве, чтобы подбивать его к исполнению злодейского акта. История знает много подобных инсинуаций и провокационных деяний. Тщедушный, недалекий Николаев и мог быть пойман на эту удочку.

Что рассказала Сталину Драуле? Неизвестно, по крайней мере, мне. Известно, что она рыдала, истерично лепетала: «Что он наделал, я его ненавижу…» и т. д.

Чем же кончилось дело с Драуле? 14 февраля 1935 года РК Центрального городского района Ленинграда исключил ее из партии «за абсолютную потерю партийной бдительности, что выразилось в неразоблачении контрреволюционной деятельности своего мужа Николаева и брата последнего, дезертировавшего из рядов Красной Армии для контрреволюционной террористической деятельности». Дальнейшая ее судьба мне неизвестна.

Когда нет честной информации или она идет по ложным путям, естественно, появляются выдумки, домыслы, а за долгие годы умолчания эти создаваемые версии уводят людей от истины.

Недавно в одном из научно-исследовательских институтов после моего выступления мне поступил такой вопрос: «А был ли называемый вами убийца Николаевым, или это лицо выдуманное?» У меня нет никаких сомнений, да их и не могло возникнуть, что исполнитель преступного дела был Николаев. Лично я (о чем выше подробно рассказано) отобрал у него револьвер, вынул из его кармана партийный билет, где написано: «Николаев Леонид Васильевич, 1904 года, член партии с 1924 года».

Но, может быть, кто-то другой воспользовался партийным билетом Николаева? И эта версия тоже отпадает. Во-первых, была привлечена к ответственности М. Драуле — жена Л. Николаева, а во-вторых, старые ленинградские комсомольцы — А. Н. Панов, И. М. Сайкин, П. С. Фадин — хорошо знали его и говорили мне позднее именно о Л. Николаеве — муже М. Драуле. В-третьих, 16 декабря 1934 года на закрытом пленуме Ленинградского обкома и горкома партии, когда были доложены некоторые обстоятельства убийства, П. И. Струппе и П. И. Смородин подробно говорили, возмущались и казнили себя именно за Николаева, состоявшего на учете в Выборгском райкоме партии и не распознанного ими.

Из более поздних бесед с А. Н. Пановым, бывшим в то время секретарем комитета физкультуры и членом бюро губкома комсомола, известно, что Николаев был на низовой работе и никакой существенной роли в делах комсомола не мог играть. Такого же мнения придерживается и И. М. Сайкин. Причем об этом он мне говорил, когда в 1960 году мы встретились с ним в Смольном в ожидании вызова в комиссию ЦК по расследованию дела об убийстве С. М. Кирова. Причислять Николаева к руководящему молодежному ядру зиновьевской оппозиции нет никаких оснований.

Позднее, работая над воспоминаниями в ЛПА, я познакомился и с анкетой Николаева. В ней он писал, что образование у него 6 классов городского училища, позднее окончил начальную совпартшколу; работал 4 года учеником слесаря-механика. С 1919 года по 1920 год — в Самаре на технической работе в сельском Совете, затем два года был сотрудником отдела коммунального хозяйства в Петрограде. В 1922 и 1923 годах работал управделами в Выборгском райкоме комсомола, следующие два года — на заводе «Красная заря» подручным слесаря.

Как уже сказано, в 1925–1926 годах Николаев работает в Лужском уездном комсомольском комитете в Должности управделами. По словам знавших его по Луге, Николаев добивался перевода в город Ленинград и поступил на завод «Красный Арсенал», где первые два года работал подручным слесаря, потом строгальщиком. С июля 1928 года он переходит на завод имени Карла Маркса, также на Выборгской стороне. В апреле 1932 года как заводского рабочего райком выдвигает его в областной комитет партии, референтом в группу кустарной промышленности.

Работа его здесь длится всего три месяца, и опять передвижение, теперь уже в РКИ инспектором, затем инструктором партийного архива, а в апреле 1934 года (спустя полгода) местная партийная организация выставляет кандидатуру Николаева в качестве мобилизуемого на транспорт для работы в создаваемых политотделах. Николаев отказывается выполнить это решение, мотивируя семейным положением.

Партийный комитет вызывает Николаева для выяснения его поступков. Он не является, и партком 8 апреля 1934 года выносит решение об исключении Николаева из партии «за отказ явиться в отборочную комиссию по мобилизации ЦК и обывательское реагирование на посылку для отбора (склочные обвинения ряда руководящих работников-партийцев) и т. д.». Вопрос переносится в партийную тройку (парткомиссию) райкома, которая выносит следующее решение: «Ввиду признания допущенных ошибок — в партии восстановить. За недисциплинированность и обывательское отношение, допущенное Николаевым к партмобилизации, — объявить строгий выговор с занесением в личное дело». Это предложение парткомиссии утверждено бюро РК 17 мая 1934 года.

Таков Николаев. За 15 лет (с 1919 по 1934 год) трудовой деятельности он сменил 11 мест. В комсомоле с 1921 года, в партии с 1924 года и ни разу нигде не избирался даже в местные руководящие органы. В комсомоле работает три года лишь в роли управделами, а мы знаем, что это довольно громкое наименование — просто название должности технического секретаря в махоньком учреждении, какими были тогда уездные комсомольские комитеты. Через каких-то дружков Николаев попадает в обком, где продержался всего 3 месяца, затем короткая прогулка в РКИ и еще меньшая — в партархив на амплуа рядового архивного работника.

Нетрудно усмотреть в этих должностных перемещениях старания доброжелателей помочь росту Николаева, но «пирожок-то ни с чем». И вот, очевидно, зная эти качества Николаева, организаторы покушения и готовят его к выполнению своего злодейского замысла, обеспечивая ему и материальную помощь и подогревая его ревность, недовольство неустроенностью.

С апреля 1934 года Николаев вплоть до 1 декабря не работает. Ему, по словам П. И. Смородина, Выборгский райком предлагал ряд должностей, но Николаев по разным мотивам от них отказывался. Мало того, он обивает пороги разных учреждений с жалобами на «несправедливое», «бездушное» отношение. Дважды (об этом также говорилось на пленуме обкома и в первые дни следствия) ловит С. М. Кирова при посадке в машину. А. И. Мильнер, мой товарищ по работе в Новгороде и в облплане Ленинграда, по возвращении моем в 1957 году в Ленинград, также рассказывал об этих двух случаях, причем это он знал как бывший чекист от некоторых ленинградских чекистов еще до убийства Кирова.

Итак, Николаев не работал с весны 1934 года. Естественно, возникает вопрос: на какие деньги он кормил семью? (Заработок жены М. Драуле, конечно, не мог позволить содержать семью из 4 человек.) Летом 1934 года семья снимала дачу, что вызывало дополнительные расходы.

Кто материально помогал Николаеву? В райкоме он мог только изредка получать мелкие пособия. Версия о его связях с дипломатической миссией одной из прибалтийских стран (на что намекалось в первых сведениях о следствии) не только не доказана, но и маловероятна. В материалах следствия, «проведенного» Л. Шейниным и А. Вышинским, и в «Кратком курсе истории ВКП(б)» определено: «Задержанный на месте преступления убийца оказался членом контрреволюционной группы, которая организовалась из числа участников антисоветской группы в Ленинграде»[49].

Несмотря на всю провокационную вздорность этого утверждения, многие тысячи честных членов партии, созданной В. И. Лениным, ушли в небытие, были уничтожены, изолированы, обесчещены, оклеветаны. Уже одно это обстоятельство должно навеки перечеркнуть какие-либо «заслуги» Сталина. Эта версия родилась после ознакомления Сталина и других, выезжавших в Ленинград, с основными показаниями. Впервые она прозвучала на партийных активах Москвы и Ленинграда 15 декабря 1934 года. На закрытом пленуме обкома и горкома— 16 декабря, как уже говорилось, короткие сообщения сделал Агранов.

Комиссия ЦК партии (1960–1961 годы) отвергла эту версию, не найдя ни в каких документах и высказываниях оппозиции допустимость террористических актов. Многим из пострадавших возвращено доброе имя, тысячи большевиков возвращены к партийной жизни, но и сейчас есть такие, с позволения сказать, деятели, которые полагают ошибочными решения XX съезда КПСС о культе личности и реабилитации невинно осужденных.

Выразителем этой линии являлся страдающий идеолог, он же, увы, и главный (бывший. — Ред.) редактор толстого журнала — В. А. Кочетов. При прямом попустительстве работников центров массовой информации Кочетов миллионными тиражами печатал один за другим «романы» — «Угол падения», «Чего же ты хочешь?». В последнем он прямо ставит вопрос об «ошибочности» решений XX съезда КПСС и о «твердой власти» Сталина и его сподвижников. На страницах номера одиннадцатого журнала «Октябрь» за 1970 год появился близкий по мыслям к кочетовскому творчеству и роман Ивана Стаднюка «Война». А чего стоит труд В. Астрова «Круча» из истории работы Института красной профессуры?

В Ленинграде был такой ветеран партии А. Я. Чечковский (а он не одинок), который также исповедовал эту веру и на одном из собеседований в музее-квартире С. М. Кирова (1965 год) упорно защищал тезис, что в убийстве Кирова виноват сам Киров. Почему? Да потому, что Киров, по мнению А. Я. Чечковского, в 1926 году не провел полного выкорчевывания оппозиционеров, как это сделал бы, очевидно, сам А. Я. Чечковский. Киров оставил в руководстве тех, кто в той или иной мере принадлежал к оппозиции, к примеру, П. А. Ирклиса, И. И. Моисеева, П. А. Алексеева (подписавшего заявление «40» на XIV съезде партии), М. Н.Зимина и других. Мало того, при Кирове и с его помощью вернулись в Ленинград И. М. Русанов, А. А. Муштаков… И вот они, «мстя» (?!) Кирову за прежний разгром, якобы избрали его своей мишенью. Такие политики, как Чечковский, в силу своей ошибочной концепции создают антиленинскую позицию в борьбе с инакомыслящими, видят смысл борьбы в административных действиях против людей, допустивших ошибки. Уместно вспомнить, как В. И. Ленин относился к подобным концепциям. 11 декабря 1920 года в статье «О борьбе внутри итальянской социалистической партии» он пишет:

«Перед самой Октябрьской революцией в России и вскоре после нее ряд превосходных коммунистов в России сделали ошибку, о которой у нас неохотно теперь вспоминают. Почему неохотно? Потому, что без особой надобности неправильно вспоминать такие ошибки, которые вполне исправлены»[50].

Нельзя обойти молчанием версии о том, кто стоял за спиной Николаева, принятой кинорежиссером Ф. Эрмлером в его фильме «Великий гражданин». Главными заговорщиками в нем показана группа руководящих ленинградских работников во главе со вторым секретарем Ленинградского обкома Михаилом Семеновичем Чудовым.

Конечно, Чудов представлял прямую противоположность Кирову, его открытому характеру. Он порой бывал грубым, необъективным, обидчивым — словом, человек с трудным характером. Великий молчальник, но наблюдательный человек, Николай Федорович Свешников, хорошо узнавший за годы совместной работы характеры и Кирова и Чудова, как-то, уже по возвращении моем в Ленинград, очень метко сказал: «Да, Чудов был гирей на ногах у Мироныча».

У Чудова была старинная дружба с В. М. Молотовым. Дружили вследствие этого между собой «парфюмерные» начальники, служившие по одному ведомству: жена Молотова — Полина Семеновна Жемчужина и супруга Чудова — Людмила Кузьминична Шапошникова. В этой дружбе я убеждался много раз, да об этом охотно говорили Чудов и Шапошникова. Шапошникову, при ее приездах в Москву, часто на вокзале встречала Полина Семеновна или присылала за ней машину. При мне Чудов не один раз звонил по телефону в Москву Молотову и называл его на «ты»; говоря о каком-либо разговоре с Молотовым, Чудов называл его по-свойски «Молоток».

Чудов, по поручению ЦК, получал от А. С. Енукидзе деньги на расходы Кирова (как член Политбюро — Киров находился на государственном обеспечении, в пределах разумных потребностей).

Бывали случаи по работе, особенно с кадрами, когда Киров, не разделяя мнения Чудова, тактично подправлял его. Иногда это делалось совершенно открыто. Для Чудова авторитет Кирова был непререкаем. Свое неудовольствие отдельными решениями Чудова Киров не скрывал и от нас, и мы четко знали и понимали разницу в подходе к вопросам. Чудов выступал с докладами редко (кроме, конечно, обязательных отчетов); в отличие от Кирова пользовался материалами, вплоть до написанных докладов, приготовленных доверенными товарищами. Заводы, районы посещал значительно реже Кирова и, по меткому определению Сергея Мироновича, считался в обкоме на ролях начальника штаба, то есть работника внутренней, штабной, аппаратной службы.

Для Чудова была характерна также черта — он бывал мстителен, не забывал ошибку другого, какое-нибудь деловое противодействие, несогласие.

Конечно, Чудов вполне мог информировать Молотова (а это значит и Сталина) о настроениях, некоторых высказываниях, о недовольстве С. М. Кирова, которые особенно стали заметны и нам после XVII съезда партии, когда Кирова «дергали» звонками, тормошили часто и не всегда обоснованно. Чудова могли использовать незаметно для него самого, но клеветнический выпад Ф. Эрмлера против Ленинградской организации, в частности против М. С. Чудова в этом тоне, — это неумное выполнение чьего-то заказа, уводившее расследование дела Кирова далеко в сторону от истины.

С версией причастности Ленинградской организации к убийству С. М. Кирова я столкнулся непосредственно при следующих обстоятельствах.

Меня арестовали в Горьком в ночь на 28 ноября 1937 года. Во внутренней тюрьме Горького я просидел почти три года, и только 25 октября 1940 года меня направили в лагеря. За эти три года были разные зигзаги следствия. Центрами моей «контрреволюционной организации» были: СНК РСФСР — в лице Д. Е. Сулимова, Н. П. Комарова и С. С. Лобова, обвинение: «выход из состава СССР и перенесение столицы РСФСР в Горький; вторым центром — Наркомфин СССР в лице Г. Ф. Гринько, Р. Я. Левина, К. К. Аболина, обвинение: вредительство по линии финансов; местная горьковская организация: А. И. Буров, Л. Е. Островский — вредительство по заданиям Горьковского центра во главе с Э. К. Прамнэком— до дикого чудовищные, вздорные и безграмотные обвинения. Был и трибунал МВО, были неоднократные доследования — все было, и угрозы, и карцеры, и полное лишение элементарных условий (голод, отсутствие прогулок и т. д.). И никогда, ни в какой степени не фигурировало даже намека обвинения в покушении на Кирова.

И что же… Когда народ вздохнул облегченно, похоронив Сталина, я немедленно написал новое, очередное заявление, уже в адрес Ворошилова, как Председателя Президиума Верховного Совета СССР, с требованием о пересмотре моего дела и реабилитации (все прежние заявления, числом более 20, мне продемонстрировала начальник второй части Саранского отделения Карлага О. Я. Шамова — моя пациентка по медпункту, — как они подшиты в моем лагерном деле). Увы, и это обращение потерпело фиаско… В памятный день 10 июля 1953 года мне утром был вручен из Главной военной прокуратуры, за подписью полковника юстиции Ланова-Краско, документ, что в пересмотре дела отказано «из-за отсутствия к тому оснований». Не успел я как следует опечалиться, как в 12 часов дня того же 10 июля, когда я находился на работе, диктор по радио объявил об аресте… Берии. Это радостное известие затмило печаль от утренней бумажки, и я с новой энергией начал «бомбежку» ЦК требованиями о своей реабилитации и восстановлении в партии как незаконно арестованного и исключенного из партии с полным нарушением Устава (меня исключили без моего присутствия, когда я был уже арестован, а партийный билет был отобран в НКВД при допросе).

За два года было написано 7 заявлений в ЦК и столько же в Военную прокуратуру. Из ЦК ни разу не ответили, а прокуратура неизменно отвечала в разных редакциях: «жалоба проверяется», «проверка еще не закончена», «проверка еще не окончена», «приняты меры к окончанию проверки» и т. п. Решил сам пробраться в Москву — для этого требовались деньги и право поездки. С помощью добрых людей, в особенности управляющего трестом «Карагандапромжилстрой» Серафима Николаевича Маслова, удалось осуществить свое намерение. От других товарищей я знал, что поиски надо начинать со справочного бюро Управления делами ЦК. Придя туда, увидел, что народу сидит порядочно и все больше, судя по одежке и лицам, наш брат, ищущий правду. Очередь к сотрудникам ЦК, ведущим прием, шла в три потока и двигалась довольно быстро. Меня принимала в большой комнате маленькая старушка, типичный, в моем представлении, старый партийный работник. Приветливо, доброжелательно выслушала, что мне надо. Стала названивать, и минуты через три-четыре стало известно, что мои заявления поступали, они поручены сотруднику (инструктору) Юдину, но сейчас он в отпуске, и в Москве его нет. Тогда я попросил ее подсказать мне выход; более двух лет вопрос разбирался, в какой стадии и в какой инстанции и в чем дело — мне неизвестно; быть же в Москве долго не могу (полулегальное положение, нет пристанища, денег в обрез).

Она отнеслась с большим участием, добилась разговора с руководителем группы, в которую входит Юдин, и соединила меня с ним. Он выслушал меня спокойно, участливо и назвал фамилию другого инструктора, который примет, посмотрит мое дело и проинформирует о состоянии вопроса. Инструктором этим оказалась весьма симпатичная, сравнительно молодая женщина — Гуляевская; она распорядилась о пропуске, и я попал к ней. Расспросив о некоторых подробностях, она попросила меня подождать ее, а сама пошла в архив (картотеку), чтобы получить мое партийное дело. Через некоторое время показала мне принесенное «дело» в два листочка. Один — постановление общего партийного собрания организации финансово-банковских работников. Оно датировано 12 декабря 1937 года, то есть спустя 15 дней после моего ареста. В нем написано: «Исключить из рядов ВКП(б) Рослякова М. В., как арестованного органами НКВД». Второй листочек — выписка из решения Свердловского райкома партии г. Горького, в котором сказано: «Исключить из партии Рослякова как врага народа и партии». Дата—17 декабря 1937 года, девятнадцатый день тюрьмы, еще только началось следствие и, конечно, не могло быть и признания враждебности, но таков, увы, стиль тех дней.

Инструктор ЦК тов. Гуляевская, как бы извиняясь за такой стиль, сказала: «Вот и все ваше «дело», но еще нет решения прокуратуры о вашей реабилитации».

Позвонила в ГВП[51], установила, что моим делом занимается майор юстиции Шкаруппа, и договорилась с ним о разрешении мне явиться к нему. Майор Шкаруппа сообщил мне, что он занимался рассмотрением дела о Горьковской организации, все проходившие по делу реабилитированы, а вот у вас в деле появился новый документ, которому мы, конечно, сами не верим, но надо еще дополнительно расследовать по Ленинграду, и добавил: «Каждой бумажке мы должны противопоставлять, по крайней мере, — две». Что же это за документ? И он меня с ним ознакомил. Привожу его на память.

Протокол допроса А. А. Муштакова, высланного из Ленинграда сразу же после убийства Кирова. Допрос датирован январем 1938 года, то есть когда я уже был арестован, а А. А. Муштаков более трех лет изолирован. В нем А. А. Муштаков якобы показывает, что ему, Муштакову А. А., известно, что ленинградские работники готовили убийство Кирова. Он, Муштаков, участвовал в двух заседаниях (?!) заговорщиков, происходивших в 1933 и в 1934 годах в Смольном, в кабинете заместителя председателя Ленсовета Павла Николаевича Королева. В каждом заседании участвовало 20–25 человек. В основном Муштаков называет тех, кто работал с ним когда-то в облплане, среди них и я. Оригинально то, что в числе названных лиц упомянуты и те, кто в той или иной мере были участниками зиновьевской оппозиции (Русанов, сам Муштаков), были и такие, которые ни в какой оппозиции не были.

Особенно «основательно» звучала фамилия А. И. Мильнера, бывшего в Новгороде председателем губчека (1923–1924 годы). А в 1937–1938 годах Мильнер был привлечен Ленинградским управлением НКВД в помощь по работе по следственным делам. И при наличии таких свидетельских показаний Мильнер продолжал благополучно работать в органах и только в 1957 году узнал от меня о таком шедевре следствия. Те, кто вел следствие, сами понимали чушь созданного ими документа и не принимали его всерьез; однако «мертвые хватают живого».

Казалось бы, наличие такого «документа» в моем деле в момент допроса Муштакова освободило бы стряпух в Горьком от выдумывания каких-либо обвинений ко мне: ведь есть готовая уже формула, и, по Вышинскому, этого достаточно. В январе 1938 года неведомым мне путем был добыт документ у А. А. Муштакова, в это же время меня «активно» допрашивали в Горьком; в январе 1940 года мое дело разбирала выездная сессия Трибунала МВО; 10 сентября 1940 года Особое совещание НКВД выносило приговор о направлении в лагеря на 8 лет, а «документ» в моем деле появляется в 1955 году, да и то случайно. Конечно, сами его составители не придавали ему никакого значения, а то бы воспользовались на 100 процентов. И вот в 1955 году, когда воздух стал очищаться от деяний 1935–1937 годов, этот «документ» появляется на моем жизненном пути, и прокурор тянет вопрос о моей бесспорной реабилитации еще почти год. Версия «заговора» ленинградцев лопается как мыльный пузырь.

Я довольно подробно остановился на этой провокационной версии, чтобы показать весь клубок вранья, клеветы и нелепостей в «разбирательстве» обстоятельств убийства Кирова, вместо чего надо было по горячим следам еще в 1935 году по-честному, по-партийному разобраться в этом преступлении века.

Несколько слов еще об одной версии: по поводу визита кораблей Польской республики в СССР в июле 1934 года. Хотя, с моей точки зрения, этот визит не имеет никакого отношения к С. М. Кирову, тем не менее пришлось его в 1963 году восстановить в памяти именно в связи с расследованием убийства Кирова.

В ноябре 1963 года из Москвы прибыл Г. С. Климов, известный мне как сотрудник КПК, занимавшийся с 1960 года, вместе с О. Г. Шатуновской и А. И. Кузнецовым, выяснением обстоятельств убийства Кирова. Климов спросил меня, что я помню о визите кораблей буржуазной тогда Польши в Ленинград. Я изложил ему эту историю. Он одобрил мою память, показал газеты тех дней и добавил, что в ЦК есть материал (чье-то письмо) о том, что во время визита этих кораблей будто бы готовилось покушение на Кирова. Мне он больше ничего не сказал, но моя задача как участника событий была в том, чтобы дать картину поточнее, что я и сделал, написав ему соответственные объяснения. Вот коротко об этом.

В июле 1934 года Ленинград посетили два польских миноносца — «Вихрь» и «Буря». По указанию И. Ф. Кодацкого мне как члену президиума Ленсовета и члену ЦИК СССР было поручено принимать участие во встрече. Утром, как мне помнится, в выходной день, 24 июля, я приехал в здание Адмиралтейства, где назначен сбор встречающих. Там были уполномоченный Наркоминдела Вайнштейн, его сотрудник Ермак, представитель ЛВО, заместитель начальника штаба округа Островский, представитель командующего Балтфлотом Орлов, начальник городской милиции Петерсон и кандидат в члены президиума Ленсовета Клемм.

Получив извещение о подходе кораблей к пристани, находящейся возле Дворцового моста, мы отправились к месту причаливания. Кроме нас, официальных представителей, у пристани находились почетный караул, оркестр, охрана. Посторонних было мало. После непродолжительной церемонии и знакомства командующий эскадрой поехал с визитами. Была ли какая-либо массовая встреча? Нет. Да она и не могла быть: ведь это визит кораблей буржуазного государства. Ясно, что распорядок встречи и приема был согласован и разработан заранее. Был ли Киров и должен ли он быть при этой встрече? Нет, не был и не должен был быть. Более того, даже мэр города — Кодацкий — не был, и встреча от его имени осуществлялась мною как представителем председателя Ленсовета.

Вечером для встречи офицерского состава президиум Ленсовета дал банкет в «Астории». Проводил его заместитель председателя Ленсовета Павел Николаевич Королев. Ни секретарей обкома и горкома, ни Кодацкого и Струппе не было. Конечно, не было и Кирова. Банкет прошел как и полагается: были тосты, разнообразие блюд и вин. Родной брат барона Врангеля выполнял свои обязанности метрдотеля. Среди офицеров-поляков было много ранее живших и учившихся в России, хорошо владеющих русским языком. После банкета адмирал уехал в Москву. Матросы с польских кораблей приглашены в Народный дом на обед и гулянье. Хозяевами были наши моряки и представители трудящихся. Офицеры же приглашены в Петергоф. Там им показали фонтаны, а в охотничьем доме Александра III (дача отдыха Ленсовета) состоялся ужин. От нас присутствовали П. Н. Королев, А. М. Иванов, Т. С. Назаренко и другие. Был и я. Польские офицеры и кое-кто из наших подвыпили, вольничали и, как потом выяснилось, фотографировались в обнимку с поляками, с обменом головными уборами. Вечер прошел с отклонениями от задуманного.

Через пару дней в беседе со мной Кодацкий вспомнил о банкете, показал эти фотографии, сказав, что их видел Киров, ругал наших. Кодацкий добавил, что Киров благожелательно отметил меня, способного себя достойно держать.

На третий или четвертый день адмирал вернулся из Москвы в сопровождении посла и военного атташе Польской республики. Он и группа встречающих, в составе которой был и я, снялись на ступеньках лестницы при входе в Московский вокзал.

На всех этих встречах Киров ни разу не был и не должен был быть. Так что писавший в ЦК о якобы готовившемся покушении в эти дни на Кирова либо сам дезинформатор, либо жертва лжеинформации. Конечно, мне могут быть и неизвестны какие-либо и чьи-либо тайные замыслы, но конкретная обстановка этих дней июля оснований о возможности покушения не дает[52].

В последнее время возник еще один вариант. В разговоре со мной один умный, весьма осведомленный и честный научный работник Ленинградского института истории партии, зная о моем желании написать все что смогу об обстоятельствах убийства Кирова, поставил вопрос так: «Вот вы ищете и хотите узнать и поведать, кто стоял за спиной Николаева, убийцы Кирова. А может быть, никто? Может быть, это был случай, стечение обстоятельств, и нет никакого заговора, подготовки, организации, соучастников. Николаев увидел Кирова и выстрелил. Может быть?»

Вопрос задан, как мне думается, честно. Да, пожалуй, такая постановка была бы удобна и некоторым историкам и политикам сегодняшнего дня: случай — и концы в воду. Случай — и не надо ничего искать, сомневаться, задумываться. Случай… и только.

Откровенно говоря, все больше и больше, все ближе к такой версии подходят наши центральные научные работники, составляющие и пишущие учебники истории партии. Если проследить, как меняется формулировка убийства Кирова от «Краткого курса…» до издания третьего, дважды переделанного учебника истории партии, — нетрудно усмотреть тенденцию свести дело к индивидуальному акту, случайности, совпадению обстоятельств. Выше подробно рассматривались обстоятельства и обстановка злодейского акта. А если «случай», то каким чудовищным демоном выглядит Сталин и вся сумма его мероприятий после этого случая, на признании которого и в декабре 1934 года можно было остановиться и объяснить народу?! Конечно, при любой версии преступления Сталина очевидны, и абсолютно прав бывший председатель КГБ, а затем член Политбюро и Председатель ВЦСПС А. Н. Шелепин, заявивший с трибуны XXII съезда КПСС:

«Убийство Сергея Мироновича Кирова Сталин и приближенные к нему Молотов и Каганович использовали как повод для организации расправы с неугодными им людьми, с видными деятелями нашего государства.

В то время были приняты чрезвычайные уголовные законы, позволявшие шельмовать и истреблять честных и преданных партии и народу руководителей. В тот период появился целый ряд внесудебных органов. Установлено, что предложение об их организации разработал лично Каганович. В архиве сохранился проект этого документа, написанный его рукой»[53].

В перечне лиц, ответственных за убийство Кирова, фигурирует зловещее имя Л. П. Берии. Хотя события 1934 года проходили, когда Берия был, казалось, рядовым членом ЦК, секретарем ЦК Грузии, все же, говоря об убийстве С. М. Кирова, нельзя обойти молчанием эту демоническую фигуру. По обстоятельствам моей судьбы мне не пришлось ознакомиться с материалами ЦК по судебному разбирательству дела (1953 года) Л. П. Берии и его шайки, поэтому я изложу только то, что мне известно из других источников и по воспоминаниям.

Известно, что Киров в 1920 году был на посту полномочного представителя РСФСР при меньшевистском правительстве Грузии. По этой должности он писал официальную бумагу правительству Грузии с требованием освободить арестованных в Тифлисе (Тбилиси) членов Коммунистической партии. Вот текст документа:

«Нота полномочного представителя РСФСР в Грузии министру иностранных дел Грузии от 9 июля 1920 года за № 527.

По сведениям, имеющимся в моем распоряжении, в Кутаисской тюрьме содержатся под арестом Николай Нозадзе, Ной Тодуа, Георгий Чубанидзе, Баграт Цамая и Лаврентий Берия. Все они были присуждены военно-полевым судом Грузинской Демократической Республики к каторжным работам за участие в вооруженном выступлении в октябре прошлого года.

Так как все поименованные граждане имеют право, на основании ст. X договора между Россией и Грузией, на освобождение от отбывания наказания, я не могу не рассматривать дальнейшее их пребывание в тюрьме как нарушение договора.

Полномочный представитель РСФСР в Грузии

Киров»[54].

Конечно, тогда Киров не знал всех или многих из тех, кого он по должностному положению должен был защищать. Думается, что тогда Берия не был ему известен ни с какой стороны.

В конце лета 1934 года Берия опубликовал в журнале «Большевик» статью, воспевавшую Сталина. Журнал тогда редактировался коллегией в составе: В. Кнорин (отв. ред.), А. Стецкий, Г. Зиновьев, П. Поспелов. Три члена этой коллегии репрессированы в 1936–1938 годах, остался жить и запутывать историю П, Н. Поспелов.

Так вот, в этой статье новоявленный историк Л. Берия, вопреки фактам, писал, в частности: «Имя товарища Сталина тесно связано со всей историей революционной борьбы в Закавказье, с историей большевистских организаций. Он их основоположник».

Статья вызвала бурную реакцию, особенно среди кавказских товарищей, и в первую очередь старейшего большевика А. С. Енукидзе, — это и было закатом его политической деятельности. Немногим более двух лет спустя, в начале 1937 года, Авель Сафронович Енукидзе был уничтожен.

Припоминаю реакцию Сергея Мироновича на этот опус Берии. Вскоре после выхода в свет журнала со статьей, перед началом очередного заседания бюро товарищи обменивались между собой по поводу этой публикации. Киров, как бы останавливая отвлеченные разговоры, совершенно четко и внятно бросил в адрес Берии: «Тоже — историк»… Так Сергей Миронович оценил этот «научный» труд.

Лица, всячески пытающиеся обелить Сталина, развивают легенду, что во всех искривлениях законности, избиении кадров повинен Берия, дурно влиявший на Сталина. Конечно, Л. П. Берия злодей, преступник, враг, но ведь в Москве на ролях в НКВД он появился лишь весной 1938 года, то есть когда уже были уничтожены и репрессированы многие ленинские кадры партии. Да и сам Берия был выдвинут на руководство НКВД не кем иным, как самим Сталиным. Конечно, в расправах с людьми в период 1938–1953 годов ведущая роль Берии не подлежит никакому сомнению, но так же точно и то, что к убийству Кирова его нет оснований пристегивать, у него и без этого за душой достаточно зверств, крови и преступлений. И казалось бы, все ясно. Однако некоторые историки, писатели, вплоть до пресловутой Светланы Аллилуевой, искажают истину, чтобы сохранить «доброе» лицо вдохновителя всех трагических дел в расправе с ленинскими кадрами партии.

Размышляя об обстоятельствах убийства Кирова, нельзя не упомянуть мрачную фигуру долголетнего спутника И. В. Сталина А. Н. Поскребышева. Находясь формально на сравнительно скромной должности секретаря Политбюро (в разное время она называлась по-разному), по существу он был наиболее близок к кухне больших дел, молчаливым хранителем тайн и интриг. За глаза его называли «лукавый царедворец», Квазимодо и т. п.

В ссылке, в Караганде, я встретил Л. В. Ушакову и приехавшую к ней из Москвы ее мать — Марию Петровну. В 1931–1934 годах Л. В. Ушакова была секретарем, а я членом Коллегии НКФ СССР при наркоме Г. Ф. Гринько. Мария Петровна рассказывала, что она хотела пойти к Поскребышеву, когда арестовали Людмилу Владимировну, но не решилась, вспоминая, какой он был в молодости нелюдимый, угрюмый, непривлекательный. Работая над этими воспоминаниями, я написал Л. В. Ушаковой в Москву письмо с просьбой припомнить ее впечатления о дореволюционных встречах с А. Н. Поскребышевым. Привожу выдержку из ее ответного письма в части, касающейся А. Н. Поскребышева:

«Вряд ли могу сообщить что-либо для Вас ценное о А. Н. Поскребышеве, так как была девчонкой, к матери приезжала на лето (там не было гимназии), но А. Н. довольно хорошо помню. Он работал фельдшером в больнице, где врачом был мой отчим Вандер-Беллен В. В., в Баранче. Это был Баранчинский государственный завод Горноблагодатского горного округа на Урале; была ли больница заводской или земская — не знаю. Вероятно, земская, так как отчим был земским врачом. Это было, видимо, в гг. 1910–1912. Работал А. Н. там до Октябрьской революции. В войну 1914 г. отчим и мать были на фронте до 1917 года, так что в этот период я в Баранче не была. От своих одноклассниц, живших в Баранче, слыхала, что А. Н. после Октября занял руководящий пост (какой — не помню), Поскребышев был очень некрасив, и у меня, девчонки, вызывал этим жалость. Держался он как-то приниженно, к отчиму обращался «господин доктор». Мама вспоминала, что он, когда надо было повидать отчима по работе, приходил всегда со двора и ожидал в кухне. Несмотря на все просьбы мамы, в комнаты не заходил, стоя на пороге. Помню, как вместе со мной помогал вскапывать клумбы в саду под цветы. Была такая у меня фотография, где мы оба с лопатами. Отобрана при аресте. У отчима запросто никогда не бывал, и о нем при мне разговоров не было. Мама все пыталась его женить на очень миловидной фельдшерице. Кажется, потом он на ней и женился. Если мне память не изменяет, ее звали Аней. О том, что А. Н. большевик, видимо, никто у нас не знал.

Баранча находится на ж.-д. линии между Свердловском и Пермью, рядом со ст. Кушва (или Гороблагодать). Вот и все, дорогой товарищ.

Меня что-то взволновало, в какой связи с темой о гибели Кирова Вас интересует личность Поскребышева. Как-то в разговоре Гринько назвал его „злым гением Сталина"»

Дата письма — 29/VIII 70 года.

Такова галерея людей, на совести которых в той или иной степени лежит злодейское убийство Сергея Мироновича. Конечно, степень вины каждого различна. Трудно исследовать дело полностью, работая без поддержки и даже без благожелательной атмосферы.

Глава IV

Сталин и Киров

Некоторые замечания

об отношениях Сталина и Кирова

Как уже отмечалось, суждений об убийстве Кирова и причастности к нему Сталина, о дружбе Сталина с Кировым, о том, что Кирова убил если не сам Сталин, то по его прямому указанию — множество. Лично мне не приходилось видеть такого документа, который бы показывал начало их знакомства друг с другом в дореволюционное время. Очевидно, его и нет, как не было и встреч. Если они друг о друге и знали, то по устным рассказам других.

Пути у них были разные. Киров после Томска безвыездно жил и работал в районе Владикавказа до самой революции 1917 года. Сталин же разъезжал по городам России, был за границей, много раз попадал в тюрьмы, ссылки, совершил несколько побегов. Надо думать, что впервые они встретились в Петрограде на II Всероссийском съезде Советов. Сталин уже в центре событий, Киров же — скромный провинциальный практик-революционер, без особых связей и знакомств. Но, находясь в районе со сложными национальными отношениями и удачно их разрешая, он не мог быть не замеченным.

Во время гражданской войны Сталин и Киров — на разных театрах военных действий: Сталин — на нескольких фронтах, Киров — в районе Астрахани — Царицына — Каспия. В это время Киров встречается и сближается с Серго, к ним обоим по ряду вопросов обращается лично Ленин. В 1920 году Киров привлекается Лениным к дипломатической работе — по заключению мира с Польшей и выполняет некоторое время обязанности полномочного представителя РСФСР при меньшевистском правительстве Грузии. Вот тут у него вполне могут быть какие-то контакты со Сталиным, но о них я ничего определенного сказать не могу. Правда, работники музея-квартиры С. М. Кирова свидетельствуют о некоторых встречах: 29 мая 1918 года Киров был в Москве у Сталина в ЦК и Наркомнаце. 23 мая 1924 года Сталин подарил свою книгу Кирову с трогательной чисто в кавказском духе надписью: «Другу моему и брату любимому».

Ленин в 1922 году, обдумывая решение национального вопроса, готовил I съезд Советов СССР, но, подкошенный болезнью, не смог принять в нем участие. На этом съезде с докладом, в духе ленинских указаний и решения ЦК, выступал 30 декабря 1922 года И. В. Сталин. Выступали и представители от республик, в том числе от кавказских — Сергей Миронович.

Будучи делегатом I съезда Советов СССР от Новгородской губернии, я впервые увидел и услышал Сергея Мироновича. Тогда уже Киров произвел на многих, в том числе и на меня, самое благоприятное впечатление темпераментностью, страстностью своего выступления.

На X съезде РКП (б) С. М. Киров избран кандидатом в члены ЦК- С июля 1924 года он — первый секретарь ЦК КП Азербайджана. И вот с этих пор стали множиться и расти контакты секретаря ЦК РКП (б) Сталина и первого секретаря ЦК КП Азербайджана Кирова. Здесь Киров развертывает большую и плодотворную работу в области подъема народного хозяйства, в первую очередь нефтедобычи, и в борьбе с Троцким и его антиленинской, антипартийной позицией. С XII съезда (апрель 1923 года) Киров неизменно избирается членом ЦК партии. Во всей этой работе он действует вместе с Серго, который был близок и к Сталину.

В 1925 году зиновьевцы стали строить планы реорганизации руководства партии; Сталин начинает выдвигать идею направления Кирова в Ленинград. В письме от 30 марта 1925 года Сталин писал в Кисловодск Орджоникидзе, спрашивая о Кирове. Особенно остро ставился вопрос о переводе Кирова осенью 1925 года, когда П. А. Залуцкий, доверившись своему другу по прошлой работе Ф. Г. Леонову, сообщил ему доверительно о критике в адрес ЦК со стороны Зиновьева и компании и о их замыслах.

В октябре 1925 года Киров выступил на Пленуме ЦК с критикой предложения группы Зиновьева о повышении заработной платы рабочим без каких-либо экономических расчетов и реальных обоснований. В ЦПА, в фонде Кирова, есть его письмо к жене Марии Львовне из Москвы в Баку. Хотя оно без даты, по содержанию легко определить, что написано в первых числах января 1926 года. Киров пишет: «Произошло то, что намечалось несколько раз, то есть меня из Баку берут и переводят в Ленинград, где теперь происходит невероятная склока» (подчеркнуто мною. — М. Р.).

«Намечалось несколько раз…» Конечно, замена секретаря в Ленинграде — это предложение, исходившее от Сталина. Но почему-то при реализации этого плана произошла осечка, и на место Залуцкого направили не Кирова, а Н. М. Шверника, который явно не мог справиться с поставленной задачей по своим способностям и мягкому характеру. Вот во время XIV съезда и произошло то, что намечалось ранее «несколько раз». Да и первая поездка Кирова в Ленинград в группе членов ЦК для разъяснения решений XIV съезда — 29–30 декабря 1925 года — показала с исчерпывающей полнотой возможности и способности Сергея Мироновича.

Встречи с ленинградцами Киров провел блестяще; его речи были полны огня, разумной аргументации, чувствовалась уверенность в правоте решений партии, правильности ее общей линии. 29 декабря 1925 года мне довелось быть в Выборгском доме культуры имени Г. В. Плеханова на активе выборгской районной организации партии. С докладом о работе съезда выступал Серго. Его слушали с огромным вниманием. Он мало касался идеологических спорных вопросов, а сосредоточил свое внимание на организационных комбинациях, выдвигавшихся зиновьевцами: «орабочивание» партии, создание внутри Политбюро тройки в составе Троцкого, Зиновьева и Сталина, склонность к сколачиванию группировок, посылка «своих» делегаций на съезд и т. п. После него выступал Г. Е. Евдокимов, былой кумир выборгских коммунистов. Выступал П. А. Алексеев — секретарь Выборгского райкома, заменивший переведенного на такую же должность в Московско-Нарвский райком И. Ф. Кодацкого (вместо Саркиса — одного из оппозиционных вожаков).

Выступила Надежда Константиновна Крупская. Она, поддерживая оппозицию, говорила в основном о необходимости смягчения обстановки дискуссии, призывала к внимательному рассмотрению спорных вопросов, считала конституционно оправданным и даже вынужденным выступление Г. Е. Зиновьева с содокладом на XIV съезде. Ее речь была короткой, тревожной; она, как я уже сказал, старалась смягчить обстановку. Печальным фактом явилось то, что в зале было много крикунов, пытавшихся мешать Г. Е. Евдокимову и Н. К- Крупской при их выступлениях. Г. Е. Евдокимова, пожалуй, это не смущало, он в свою очередь отражал нападки не всегда по-парламентски. Выкрики же в адрес Надежды Константиновны были до безобразия хулиганскими: «долой», «богородица» и т. п. Они хотя и встречали отпор со стороны небольших групп из присутствующих, но президиум собрания не навел должный порядок. По лицам Серго, Кирова и некоторых других товарищей, сидевших за столом президиума, было заметно, что они чувствуют себя неловко. Вскоре выступил и Киров. Его речь была страстной, убедительной, вдохновенной. В основном он разобрал идеологическую часть оппозиционной платформы и показал всю ее несостоятельность. Попало, конечно, и Евдокимову. В общем, Киров оставил у всех самое лучшее впечатление, и наши правоверные чекисты (Комаров, Лобов, Десов и другие) несколько дней спустя охотно признали право Кирова быть у нас секретарем и согласились с предложением ЦК.

С 7 января 1926 года Киров стал секретарем Севзапбюро ЦК и секретарем Ленинградского губкома партии. Желание Сталина исполнилось.

Сталин смело и решительно пошел на выдвижение Кирова на столь важный пост, да еще в такой напряженной обстановке. Нельзя отказать ему и в умении определять способности людей и правильно их использовать, но… только тогда и постольку — когда и поскольку ему было нужно, приемлемо для него и не могло уязвить его самолюбие и единоличные власть и авторитет. Ну а как же Киров это все воспринимал? Хотел ли он перемещения? Для ответа на этот вопрос заглянем еще раз в его письма к Марии Львовне, написанные в те дни. Вот несколько строк из уже цитированного письма: «Что было на съезде (речь идет о XIV съезде партии. — М. Р.), ты знаешь из газет. Во время съезда нас с Серго посылали туда[55] с докладами, обстановка невозможная. Отсюда ты должна меня понять, как мне трудно ехать. Я делал все к тому, чтобы отделаться, но ничего не помогло. Удержусь я там или нет, — не знаю. Если выгонят, то вернусь в Баку» (подчеркнуто мною. — М. Р.).

В письме от 7 января 1926 года Киров пишет: «Приехали позавчера в Ленинград, встретили нас здесь весьма и весьма холодно. Положение здесь очень тяжелое». Из письма от 16 января: «Пишу тебе второе письмо… Не обижайся, что пишу мало, очень я занят, работаю, минуты нет свободной. Положение здесь отчаянное, такого я не видел никогда». В конце этого письма мы слышим уже слова бодрости, оптимизма, уверенности. Киров заканчивает его так: «Живу в гостинице, вместе с членами ЦК, которых здесь достаточно много. Каждый день на собраниях. Ну и собрания здесь! Есть ячейки в 1500–2000 человек! Это одна ячейка. Сплошь, конечно, рабочие и работницы». И еще несколько строк из письма, написанного в конце января того же 1926 года: «[дела] складываются так, что я здесь, видимо, застряну месяцев на шесть. Ты знаешь, что я очень не хотел сюда ехать, послан вопреки моим желаниям. Говорили, что я поеду месяца на три, теперь выходит, что едва ли удастся. В середине февраля[56] созываем здесь губернскую конференцию. Это подытожит всю теперешнюю работу нашу…» И в конце кировский оптимизм: «Зима здесь крепкая, думаю, что понравится и город. Лучше Дербента, во всяком случае».

Эти строки из писем Кирова полностью раскрывают его состояние, настроение. Как его встречали в Ленинграде? Конечно, по-разному. Кирова мало кто знал здесь. Руководящая группа оппозиции отнеслась к нему явно недружелюбно, злопыхательски. Тогда в этой среде родились словечки в адрес Кирова: «карзубный», «рябой» и главное — «Кир-р-ова победа» как оценка первых шагов Сергея Мироновича.

Противостоящая оппозиции группа старых питерцев — Н. П. Комаров, И. М. Москвин, И. И. Кондратьев, Г. А. Десов, К. Е. Юносов и другие, считавшие себя исконными питерскими патриотами, приняли Кирова как «терпимое зло» в обстановке острой политической борьбы. Они видели в нем «варяга», хотя и прониклись лично к нему уважением за его качества политического бойца. Но они все же оставались на своих позициях: Киров — варяг, приехал на время, помочь установить порядок, а потом уже мы сами будем руководить своей родной организацией.

Это не какое-либо злопыхательство, а «квасной» патриотизм, свойственный людям примитивным, хотя и очень заслуженным, преданным и честным; это не вина их, это — беда. Именно такие товарищи в 1929 году явились прообразами лиц, к которым относился термин «правый уклон на практике». Но в 1926 году они лояльно приняли Кирова. К ним именно обратился с интересным «рекомендательным» письмом Серго. Вот оно:

«Комарову, Москвину, Швернику. Киров — мужик бесподобно хороший, только, кроме вас, он никого не знает. — Ребята, вы нашего Кирыча устройте как следует, а то он будет шататься без квартиры и без еды»[57].

Киров осваивался в питерской партийной организации. Его многочисленные выступления на предприятиях не только правдой ленинского слова, но и личным обаянием отрывали честных, но заблудившихся партийцев из-под влияния местных и центральных руководителей оппозиции, вселяли им уверенность в свои силы. Генералы остались без армии. Это, конечно, создало огромный авторитет Кирову, а методы разъяснительной работы принесли ему симпатии и уважение масс. Да и сравнения с его предшественником — Г. Е. Зиновьевым — всегда были в пользу Кирова. И в самом деле, Киров прост, доступен, доброжелателен, приветлив, массовик. Зиновьев — мрачен, чрезмерно сосредоточен в себе, нелюдим даже с близкими по работе. В выступлениях истеричен. Зиновьев своей речью назидает, поучает. Киров — убеждает, разъясняет.

Приехав из Баку, Сергей Миронович не привез с собой никого; приехал, как говорили, без «хвоста». (Потом, спустя время, поодиночке появились немногие бакинцы: И. С. Каспаров, П. И. Чагин, Г. Н. Илларионов и другие.)

Зиновьев своего отца, типичного местечкового еврея-ремесленника, устроил заведовать крупной молочной фермой, принадлежавшей Бенуа, в Лесном. Брата устроил по коммерческой части в одной из организаций Внешторга. Зиновьев не проявил себя во время отражения наступления войск Юденича и особенно во время событий в Кронштадте.

Киров — герой защиты Астрахани.

Эти сопоставления можно продолжать, но и сказанного достаточно, чтобы понять: Киров ближе, более приемлем, чем Зиновьев. С годами же Киров стал настолько своим в Ленинграде, что сделался подлинным любимцем трудящихся.

10 февраля 1926 года собралась ХХШ чрезвычайная Ленинградская губернская конференция ВКП(б). Мне не довелось участвовать в ней, так как меня вызвал Н. М. Шверник — секретарь Севзапбюро ЦК и предложил выехать в Новгород для участия, в качестве представителя Севзапбюро ЦК, на очередном губернском съезде Советов Новгородской губернии. На выраженное мною сомнение, смогу ли быть представителем такого высокого учреждения, Николай Михайлович сказал: «Вас товарищи хорошо знают, Иван Михайлович Москвин рекомендует именно вас, и мы это согласовали с Кировым. Вы там должны выступить от Севзапбюро ЦК» — и выдал мне уже подписанное командировочное удостоверение. Оно чудом уцелело у меня, несмотря на испытания, и сослужило добрую службу при моей реабилитации в 1956 году.

Хотя я на конференции не был, но знал, что она прошла хорошо. Кирова встречали и провожали восторженно. Вскоре после конференции Н. М. Шверник выбыл из Ленинграда для работы в ЦК. Но нас удивило другое обстоятельство: Ивана Михайловича Москвина неожиданно перевели в ЦК на заведование орготделом. Как это понимать? И. М. Москвин — как заведующий орготделом Севзапбюро ЦК. — провел огромную работу в борьбе с оппозицией начиная еще с осени 1925 года, когда она только что стала выявляться. Во время работы съезда и в первые январские дни 1926 года Иван Михайлович был организатором информации, работы по подбору и перестановке кадров. В чем же дело?

Иван Михаилович Москвин — старый большевик, подпольщик, активный участник революции, член партии с 1911 года, большой мастер подпольной техники, активный борец с троцкистской оппозицией, один из тех, кто по праву вошел в книгу «Герои Октября», изданную в двух томах Институтом истории партии Ленинградского обкома КПСС в 1967 году. Годы подпольной конспирации, лишений, нажитая болезнь — туберкулез легких — сделали Москвина человеком тяжелого характера: молчалив, неулыбчив, сух в обращении с людьми, педант в делах, вел аскетический образ жизни, без друзей и товарищей. Но на работе горел, был твердым, принципиальным большевиком, видел гораздо дальше и глубже многих.

Возможно, назначение Кирова секретарем несколько озадачило Москвина. Он, конечно, больше думал о кандидатурах из Ленинграда, а не со стороны, ревниво, как и многие старые питерцы, считал себя хранителем питерских традиций, некой самостийности и вольности, которые справедливо подмечал Владимир Ильич. Еще в 1921 году в предисловии к брошюре «К вопросу о новой экономической политике (две старые статьи и одно еще более старое послесловие)» он добродушно писал: «Как водится, питерцы чрезвычайно любят показывать свою самостоятельность и независимость». «Как водится, питерцы, во главе с тов. Зиновьевым, как бы это помягче выразиться, — меня „провели"»[58].

Сталин понимал смятение Кирова, когда тот вступал в руководство Ленинградской организацией. Он понимал всю сложность условий, в которых оказался Сергей Миронович. Понимал и всю свою ответственность за смелое выдвижение еще мало известного Кирова на столь ответственный и почетный пост — руководить Ленинградской партийной организацией, заслуженно любимой Лениным. Надо помочь Кирову, но как? У Кирова не складывается с Москвиным, надо подыскать вне Ленинграда другого, но известного ленинградцам товарища, — находят и рекомендуют Николая Кирилловича Антипова из Свердловска, в предреволюционные годы подполья активного работника Петрограда.

Для поддержки Кирова Сталин сам приезжает в Ленинград, 12 апреля 1926 года выступает с докладом о работе объединенного апрельского (1926 г.) Пленума ЦК и ЦКК ВКП(б). На пленуме губкома я не присутствовал, а 13 апреля, на следующий день, на городском партийном активе был. Здесь Сталин выступал с докладом на ту же тему. После непродолжительных прений, в обстановке единодушия, он, выйдя на трибуну Таврического (тогда имени Урицкого) дворца, заявил, что ему нет нужды брать заключительное слово, так как выступления показали понимание задач и методов их выполнения. Он сказал, что поступило несколько записок и во многих его спрашивают, наряду с международными делами, и о причинах перевода И. М. Москвина, куда он назначен. Сталин, улыбнувшись многозначительно, сказал, что он не знал, что вопрос о Москвине представляет такой же интерес, как и международные дела, и в обычной манере говорить — во-первых, во-вторых, — сообщил следующее, воспроизводимое мною по памяти.

Во-первых, товарищи из Ленинграда заявляли, что им трудно работать с Москвиным, и просят дать другого; во-вторых, в ЦК нужны такие люди, как Москвин, хорошо знающий конспиративную подпольную работу, что может и пригодиться в ЦК.

Сталин таким ответом, во-первых, бросил камушек в адрес ленинградцев (кого именно?) и, во-вторых, как-то по-особому оценил Москвина с позиций, о которых мы меньше всего могли думать на девятом году революции — «мастер конспиративной работы».

На состоявшемся 14–23 июля того же 1926 года объединенном Пленуме ЦК и ЦКК по инициативе Сталина, продолжавшего линию на поддержку Кирова, Сергея Мироновича избирают кандидатом в члены Политбюро. Ленинградцам, все более проникавшимся любовью и уважением к Сергею Мироновичу, вполне импонировала такая высокая оценка деятельности Кирова и доверие возглавляемой им организации. В этом мы также видим линию Сталина, продолжающего всяческую поддержку Кирова.

Выступления Кирова на XV и XVI съездах партии снискали ему огромные симпатии их делегатов. Его речи на Пленумах ЦК, особенно при вскрытии оппозиционных корней, возвели его в ранг лучших ораторов в стране.

15—20 октября 1927 года в Ленинграде проводилась юбилейная сессия. Центрального Исполнительного Комитета СССР (ЦИК СССР), посвященная 10-летию Великого Октября. Я бывал в те дни в зале Таврического дворца, но в памяти сохранилось почему-то немного. Помню, что на утренних заседаниях было мало народа, сидел я внизу, с одной стороны от меня сидела жена Н. К. Антипова — Клавдия Каганерова, с другой — Александр Безыменский. Они все время разговаривали между собой и мешали слушать ораторов. Сталин почему-то не был на сессии, возможно, был болен. Сессия проходила без помпы, политическая обстановка в стране была неспокойной. В сессии принимали участие Калинин, Петровский, Енукидзе, Киров, Луначарский и другие руководящие товарищи, выступавшие на предприятиях города перед рабочими.

В конце декабря Серго пишет Ворошилову письмо, в котором предлагает включить в список награждаемых боевыми орденами и Сергея Мироновича Кирова — за активное участие в защите Астрахани в годы гражданской войны, приводя и факты личного героизма Сергея Мироновича. Документ хранится в фондах музея-квартиры Кирова в Ленинграде. 20 февраля 1928 года Президиум ЦИК СССР наградил С. М. Кирова орденом Красного Знамени за руководство боевыми операциями и личное участие в них в годы гражданской войны.

Заметим по пути и такой факт: в 1925 году, когда Киров еще работал секретарем ЦК Азербайджана, все руководство Баку за восстановление нефтяной промышленности было награждено орденами Трудового Красного Знамени Азербайджана. Киров же не был награжден. И только 3 апреля 1931 года «за исключительные заслуги в деле реконструкции нефтяной промышленности Азербайджана» Киров награждается орденом Ленина.

С окончанием гражданской войны, вернее, с 1919 года Сталин в Ленинграде не бывал, и первый его приезд, как уже говорилось, состоялся в апреле 1926 года. В июле 1928 года Сталин вновь посетил Ленинград. В письме жене, находившейся вне Ленинграда, Киров 17 июля 1928 года пишет: «Был у меня 2–3 дня тов. Сталин. Ездил с ним на Волхов, позавчера т. Ст. уехал». Сергей Миронович с удовлетворением воспринял визит редко куда выезжавшего Сталина, он понимал, и справедливо, это посещение как поддержку его, Кирова, руководителем партии, весьма скупым на знаки внимания. Сталин не только посетил Волховстрой, но выступил перед ленинградским активом с докладом о только что прошедшем июльском Пленуме ЦК.

Во второй половине 1929 года Кирову пришлось особенно здорово поработать, да и понервничать довольно крепко. Еще летом 1928 года — 3 июня — ЦК обратился ко всем членам партии, ко всем рабочим с призывом развернуть критику и самокритику масс, оживить с ее помощью деятельность всех партийных, профсоюзных и других организаций. Киров активно пропагандирует эти решения ЦК.

В связи с этим полезно воспроизвести страничку кировского блокнота того года. Сергей Миронович, готовясь к очередному докладу, как всегда, набросал в блокнот основные мысли. К примеру:

«Почему самокр. теперь

Кадры. Массы

Темп»[59].

Самокритика не вообще, не беспредметно. Принята первая пятилетка. Необходимо организовать ее выполнение. Главное — борьба за темпы, за освобождение от технической и экономической зависимости от стран капитализма. Надо активизировать кадры, повысить их способность решать новые задачи; поднять активность масс и тем самым обеспечить выполнение принимаемых темпов. Так, и только так можно расшифровать тезисы, сделанные рукой Кирова в приведенной записке. Он всегда пользовался подготовленными тезисами, которые в процессе выступления обогащал жестами, изменениями голоса, улыбкой и другими средствами из арсенала своего замечательного ораторского искусства.

16—24 ноября 1928 года Пленум ЦК ВКП(б), в работе которого Киров активно участвовал, осудил предложения правых во главе с Н. И. Бухариным о замедлении темпов социалистического строительства и поставил задачу борьбы против правого уклона, как главной опасности в партии на данном этапе.

Но если сравнительно легко разругать «теоретиков» правого уклона, то гораздо труднее было преодолевать настроения и действия товарищей, которые в теоретическом плане осуждают группу Бухарина, а в жизни, на практике идут по сути дела у нее на поводу, то есть независимо от своей воли и желания являются носителями правого уклона на практике. Такие товарищи скептически относятся к заложенным в пятилетке темпам, ищут решения на других путях, считают, что самокритику вообще-то надо развивать, но не в их адрес. Своеобразие таких взглядов хорошо продемонстрировал член КПСС с 1919 года Михаил Федорович Адуевский, бывший в 1928 году заведующим облздравотделом. Шло партийное собрание, обсуждали обращение ЦК о самокритике, языки развязались, кое-кто бросил укоры и в адрес начальства. Адуевский в конце собрания выступил и пояснил: «Конечно, самокритику развивать надо, но надо знать как. Вот вы критикуете меня, а я член обкома, значит, вы уже куда замахиваетесь — на обком, а это — нельзя».

Вот с такими настроениями и их носителями и боролись ЦК, Киров, ленинградские большевики. Далекие от теоретических заблуждений руководящих деятелей правого уклона, эти товарищи, вчера активные, преданные, заслуженные революционеры, в большинстве рабочие в прошлом, вследствие явно недостаточной грамотности пренебрегавшие теорией, оказались в плену правых и стали, сами того не желая, а порой и не понимая, носителями правого уклона на практике. Такие люди уже не могли стоять у руководства, их надо было передвигать на другую работу, выдвигая на их место других, с правильным пониманием существа линии партии, умно сочетающих теорию и практику.

Хрущевская формула — ухода с ярмарки, им выдвинутая, но к себе не примененная, вообще-то говоря, — есть естественный, неизбежный, прогрессивный процесс смены кадров, в соответствии с изменяющейся обстановкой. Но… к сожалению, часто мы, философствуя о других, не замечаем, что ведь и самому-то пора понять. Французская поговорка: «Любовь подобно балу, надо уметь уйти, пока не гаснут свечи» — вполне применима и к политическим, научным и всем вообще кадрам. Но люди, не понимающие этого, когда их потревожили, задели, вместо того чтобы самим себя критически осмотреть, впадают в обиду, находят какие-то козни, ищут виновников, считают людей, их поправляющих, за недоброжелателей и т. п. Вспоминают все свои былые заслуги, в которых никто и не сомневается, но «в карете прошлого далеко не уедешь».

Это довольно длинное вступительное пояснение необходимо для того, чтобы правильно понять и оценить немаловажное событие в жизни Кирова и роль Сталина в ситуации, именуемой тогда «сентябрьской самокритикой».

1 сентября 1929 года, когда Киров находился в отпуске вне Ленинграда, центральная «Правда» в разделе «Партийное строительство» поместила ряд статей, изобличающих зажим самокритики в некоторых учреждениях Ленинграда, — о Севзапторге, где рабкор Мигуш покончил жизнь самоубийством, о братьях Васильевых из Откомхоза, незадолго до того арестованных органами ГПУ, о сигналах «Красной газеты» и своеобразной реакции ОблКК и т. д.

2 сентября было воскресенье, и по тогдашнему порядку газеты не выходили. 3 сентября «Ленинградская правда» опубликовала передовицу «Исправить ошибки» и перепечатала статью из центральной «Правды» от 1 сентября «Важнейшее оружие рабочего класса в борьбе за социализм». Знал ли Киров о подготовке выступления центральной «Правды»? Некоторые толкуют так, что в центре воспользовались отсутствием Кирова в Ленинграде и по сути дела ударили по нему. Нет, это, конечно, не так. Киров, кандидат в члены Политбюро, отпуск проводит под Ленинградом и безусловно связан с ЦК, и вряд ли он не информирован о материале, хотя, возможно, он не представлял всей его остроты. Газета приурочена к возвращению Кирова из отпуска, бьет по явлениям и лицам, критикуемым им, но эта критика не всегда встречает поддержку и понимание близких к нему по духу и многим годам совместной работы людей.

Киров поспешил вернуться в Ленинград, и 3 сентября состоялось решение обкома об организации проверки опубликованных фактов, были созданы три комиссии. Их возглавили: по Севзапторгу — Ф. Ф. Царьков, секретарь Володарского РК партии, по Откомхозу— зав. облфо Е. Н. Пылаев. Третью комиссию — специально по рабкорам — возглавил А. И. Угаров, заместитель заведующего отделом агитации и пропаганды. Среди разоблачительных статей с правильной и правдивой постановкой вопроса появились в ленинградских газетах и явно бьющие на сенсационность, а названия некоторых из них, особенно в «Красной газете», выделялись крикливостью в расчете на обывательскую часть населения города. Особенно не повезло председателю ОблКК РКИ Г. А. Десову.

Чрезмерно звонкими и далекими от истины были статьи: «Единый фронт помещицы и пред. ОблКК РКИ», «Классовая слепота тов. Десова». Десова не было в Ленинграде, в эти дни он возвращался из Сочи. Ознакомившись с газетными материалами, он был крепко раздосадован, резко протестовал, допустив при этом запальчивость. У каждого есть недостатки в работе, ему на них и указали справедливо, одновременно осудили вздорные, сенсационные выкрики ретивых газетчиков. Десов все же крайне обиделся и подал заявление об освобождении его от работы в ОблКК РКИ. Пленум ОблКК РКИ просьбу Г. А. Десова удовлетворил.

На созванном 7 сентября пленуме обкома партии заслушаны материалы комиссий, расследовавших статьи. Особенно много было укоров в адрес отдела коммунального хозяйства и персонально бывшего до конца 1927 года заведующим Откомхозом Н. И. Иванова и его заместителя В. Е. Алексина. Н. И. Иванова, занимавшего с ноября 1927 года уже пост заместителя председателя областного исполкома, пленум освободил от должности и направил на работу к станку, а В. Е. Алексина решил не только снять с работы, но и отдать под суд за проявления бюрократизма и волокиты.

Киров с первого дня возвращения из отпуска взял бразды правления в свои руки и не допустил увлечений в этом сложном процессе. Финалом этой, как тогда назвали, волны самокритики вновь была статья в центральной «Правде», перепечатанная 15 сентября «Ленинградской правдой», «Ленинградская печать и самокритика». Толчок, сделанный в первые дни сентября, благодаря правильным и умелым действиям со стороны руководимого Кировым обкома партии создал благоприятную почву для развития целенаправленной критики и самокритики и способствовал реализации больших темпов труда.

Увы, не все по-партийному правильно поняли важность проведенных мероприятий. Нашлись среди руководящих работников товарищи, которые и само мероприятие и роль в нем лично Кирова обсуждали. Они усмотрели в этом «поход» Кирова против старых питерских кадров, тогда как речь шла не о старых кадрах, а о людях с устаревшими методами труда, работающих по «унутреннему наитию», а не со знанием и пониманием всей обстановки и сложности условий. Хорошие сами по себе коммунисты, заслуженные революционеры, ценные люди, не поняв существа дела, встали на путь сведения счетов и поисков изъянов в других. Г. А. Десов, Н. П. Комаров, И. И. Кондратьев, К. Е. Юносов написали в ЦК записку, в которой пытались доказать, что Киров — «варяг», что он, работая до революции во Владикавказе в либеральной газете «Терек», не отражал будто бы партийных взглядов, а в 1913 году, в дни празднования 300-летия дома Романовых, даже поместил в газете «патриотическую» статью.

Как мне рассказывала впоследствии жена Десова, Стефанида Ивановна, самым активным был ее муж Георгий Александрович. Он посидел 2–3 дня в Публичке, познакомился с материалами «Терека» и написал письмо в ЦК, дав его подписать названным товарищам. Я хорошо знал Г. А. Десова, мы до революции были даже соседями, живя в Лесном; у меня закралось сомнение, мог ли Десов написать столь ответственное политическое письмо, так как он не обладал достаточно высокой грамотностью, и я спросил Стефаниду Ивановну — не помогал ли кто? Она сказала, что Десов ей об этом не говорил прямо, а спустя некоторое время сетовал, что «дружки из Москвы ему помогали в этом». Можно думать, что речь шла о Н. К. Антипове, который в бытность его секретарем Ленинградского губкома имел осложнения с Кировым, в результате чего в начале 1929 года был переведен на работу в Москву наркомом почт и телеграфа (Наркомпочтель).

С получением записки уважаемых, но заблудившихся товарищей Сталин созвал в Москве в ЦК заседание, на которое были приглашены авторы записки и почти все члены бюро Ленинградского обкома партии. Заседание длилось два дня, велась стенограмма. Спустя некоторое время, когда участники заседания в Москве вернулись в Ленинград, был созван пленум обкома. Я на нем присутствовал как работник аппарата Смольного. Выступил М. С. Чудов. Он сообщил, что на заседании после двухдневного обсуждения заявления ленинградских товарищей выступил Сталин и внес предложение из двух пунктов: «Киров допускал ошибки при работе в газете «Терек», он их признает, но право сотрудничать в либеральной газете он имел[60]. Товарищи, выступившие со своей запиской, неправильно подошли к оценке Кирова в его полезной работе по Ленинграду. ЦК считает целесообразным этих товарищей перевести на другую работу вне Ленинграда».

Комарову была предоставлена сначала должность председателя правления Всесоюзного объединения стройиндустрии Союзстроя ВСНХ СССР, а в июле 1931 года, когда был создан Наркомат коммунального хозяйства РСФСР, его назначили наркомом, где он и пребывал до ареста и гибели. Десов был очень болен, нуждался в оперативном вмешательстве. Киров помог ему поехать в Германию, там ему была сделана операция, и почти год он не работал по состоянию здоровья. Потом обратился к Кирову с просьбой дать ему работу в Ленинграде, мотивируя семейным положением и состоянием здоровья. Десов был назначен директором завода пишущих машин, тогда имени М. Гельца. И, встречаясь со мной, Десов говорил самые добрые слова о Кирове: «Ведь какой человек, я ему причинил зло, а он, видишь, оставил меня в Ленинграде, помог подлечиться. Спасибо ему. Да, попутали меня». Но кто его попутал — сам он не говорил, а я считал бестактным задавать вопросы, о чем сейчас, конечно, сожалею.

Кондратьева И. И. из исполкома перевели на ответственную хозяйственную работу.

И. Ф. Кодацкий рассказывал об этом заседании в ЦК — шло оно поначалу довольно остро. Киров проявил огромную выдержку, Сталин почти не говорил, только задавал вопросы и в конце внес приведенное здесь предложение. Признание ошибочности позиции Кирова в некоторых статьях в «Тереке» он сделал в мягкой, но безусловной форме. П. И. Смородин говорил, что перелом в ходе заседания наступил после очень умного выступления Кодацкого, что было отмечено и Сталиным. На заседании пленума Ленинградского обкома, о котором шла сейчас речь, у Кирова настроение было, пожалуй, невеселое, неспокойное, но он не проронил ни слова. Резюме мое по этому поводу такое: Сталин защитил Кирова от нападок, одновременно бросив на всякий случай камушек в его адрес по поводу некоторых статей в газете «Терек». Участие же большевиков в условиях подполья в либеральных газетах допускалось с ограничением — не быть редактором, не писать за своей подписью политических передовых (редакционных) статей, что Киров полностью и выдерживал.

В 1930 году состоялся XVI съезд ВКП(б). Киров на нем выступил с большой речью против правых. Она была насыщена интересными сравнениями и шутками в адрес лидеров оппозиции. На пленуме ЦК, избранного на этом съезде, Кирова вводят в состав Политбюро ЦК.

В середине ноября Киров по заданию ЦК ВКП(б) выезжает в Тбилиси и Баку; 19–28 ноября он участвует в собраниях партактива и пленумах ЦК КП Грузии и Азербайджана и выступает на них с докладами о внутрипартийном положении.

* * *

В марте 1931 года ЦК ВКП(б) созвал в Москве в помещении Центрального Комитета совещание руководящих работников промышленности и финансов. По указанию С. М. Кирова я, уже будучи в должности заведующего облфо, также принимал участие в этом совещании, где имел возможность в течение трех часов видеть Сталина, наблюдать за ним, и сейчас, по ходу изложения своего материала, хочу поделиться несколько своими впечатлениями о нем. Сталина я видел и слышал и раньше, видел его и позднее, но хорошо сохранилась в памяти и запечатлелась именно эта встреча.

Заседание происходило в помещении ЦК на Старой площади. Комната сравнительно небольшая. Присутствовало человек 35–40, председательствовал В. М. Молотов. Среди присутствовавших — И. В. Сталин, Г. К. Орджоникидзе, А. И. Микоян, Г. Ф. Гринько, М. И. Калманович, Л. Е. Марьясин, З. Г. Зангвиль, К. К. Аболин, И. П. Жуков, С. С. Лобов, Н. М. Луйкер, С. С. Горелик и другие.

Разрабатывался вопрос о поправках к кредитной реформе, принятой 30 января 1930 года. При положительной оценке реформы, способствовавшей внедрению хозяйственного расчета, ускорению товарооборота, жизнь выдвинула новые вопросы, и в первую очередь вопрос о состоянии расчетов между промышленными предприятиями и торговлей, о необходимости значительного улучшения качества поставляемых товаров, особенно народного потребления.

Основным недостатком в практике проведения кредитной реформы, принятой 30 января 1930 года, являлась подмена кредитования реальных сделок огульным кредитованием под намеченный план, приводившая к автоматическому покрытию банком прорывов в промфинпланах хозяйственных органов.

Здесь, в этом повествовании, где главной задачей поставлено показать Сталина, нет необходимости и возможности рассказывать о дискуссии. Как экономист я понимал точки зрения руководителей ведомств, понимал и то, что как будто разговор идет больше по поводу, а не по существу: производственники толкуют о своих бедах, торгующие работники — о своих. Более объективную точку зрения занимали финансисты, особенно банковцы (Калманович, Марьясин). Серго кипятился, часто бросал реплики в адрес инакомыслящих, но чувствовалось, что он не улавливает главного. Молотов, как председательствующий, не выражал своего мнения (если даже он его и имел), но отпускал исподволь желчные реплики ораторам. Сталин, одетый в свой обычный костюм полувоенного образца, в сапогах, почти все время ходил на небольшом пространстве зала заседания. Трубка была то во рту, то в руках, но впечатление такое, что он ни на минуту не переставал ею пользоваться. Он иногда казался рассеянным, но потом вдруг останавливался и вслушивался в слова очередного оратора. Чувствовалось, что он поглощен обсуждаемым вопросом, не отвлекается, бросает то вопрос, то реплику, особенно когда говорит Серго. По ходу совещания было заметно, что Сталин как бы изучает вопрос, у него еще нет своего мнения. Но для того и собрано совещание, чтобы послушать людей, их разные точки зрения.

А кто будет решать вопрос? Участники совещания? Конечно, нет — идет подготовка решения ЦК и СНК. Совещание началось в 19.00, время близится к полночи, а Сталин не покидал заседания и, я бы сказал, вел себя очень активно, пытливо. Потом он берет слово. Сталин очень тонко уловил суть вопроса, освободив его от излишне привнесенных слов и понятий.

Он говорит: «Акцепт или аккредитив? Аккредитив — предприятие отпускает торговле товар, и банк механически списывает со счета торгующей организации в уплату за полученный товар. Говорят, есть срок в 10 дней, когда торг может опротестовать счет, но этого мало. За качество товара, его ассортимент надо бороться всем, и торгующим организациям в первую очередь, а для этого им надо дать право акцепта, то есть при расчетах должно быть подтверждение счета и принятия товара получателем, установив какой-то срок времени на акцепт для того, чтобы разобраться и в качестве и в ассортименте поставки».

Примерно так Сталин сказал, оголив, упростив и в то же время поставив вопрос с головы на ноги. Серго пытался возразить, Сталин спокойно, но твердо заметил, что надо так сделать, чтобы был организованный контроль потребителя над продукцией производственников. Молотов, выразив согласие со Сталиным, на этом закрыл совещание, и на основе предложения Сталина поручено межведомственной комиссии составить окончательный проект решения ЦК и СНК.

На меня как вся обстановка совещания, так и лично Сталин произвели самое хорошее впечатление деловитостью, острой, но товарищеской атмосферой. Главное, что это было не какое-то очередное мероприятие, а желание руководителей перед принятием решения послушать специалистов, знатоков дела, и совместно выработать решение. Выделялся ли Сталин среди других? Да, конечно, чувствовалось, что последнее, решающее слово принадлежит ему; оно так и было, но тогда это действительно было самое разумное, нужное, правильное слово, а не диктат. Когда мы с И. П. Жуковым ехали с совещания на вокзал, я ему и сказал вот это мое впечатление, а он мне заметил: «Ну, у Сталина по-разному бывает, тебе повезло увидеть его таким».

* * *

В июне 1931 года Пленум ЦК партии принял большое постановление о реконструкции городского хозяйства Москвы. Ленинградцы были несколько обижены, что наше хозяйство осталось как бы в стороне. Киров поставил этот вопрос в ЦК, и Политбюро создало специальную комиссию для разработки мероприятий по реконструкции городского хозяйства Ленинграда. Комиссия работала под председательством М. И. Калинина; в нее вошли: В. В. Куйбышев, В. М. Молотов, Г. К. Орджоникидзе, К. Е. Ворошилов, В. И. Межлаук, Г. Ф. Гринько, Н. П. Комаров, Д. Е. Сулимов. От нас: С. М. Киров, И. Ф. Кодацкий, П. А. Алексеев. В комиссии для работы кроме специалистов Госплана и НКФ были привлечены И. Г. Рудаков, заведующий отделом коммунального хозяйства Ленинграда, и я. На меня были возложены функции секретаря комиссии, собирание всех материалов и первый набросок проекта решения ЦК и СНК (в окончательном виде оно известно как обращение ЦК ВКП(б) и СНК СССР ко всем партийным, советским, профессиональным и комсомольским организациям Ленинграда «О жилищно-коммунальном хозяйстве Ленинграда»).

Комиссия была разбита на разные вспомогательные группы и продолжала работу с 20 ноября по 3 декабря 1931 года. По указанию Кирова Кодацкий, Рудаков и я были как бы лишены права уезжать в Ленинград, и более двух недель пришлось жить и работать в Москве, чтобы не потерять темпов и влиять все время на ход работы. Сам же Киров, принимая в работе активное участие, в эти дни больше бывал в Москве, а находясь в Ленинграде, ежедневно звонил нам в гостиницу «Метрополь». Он расспрашивал, как идет дело, какие возникают трудности, интересовался, чем он может помочь в успешном ходе работы.

Для характеристики отношений Кирова с некоторыми членами Политбюро ЦК расскажу один памятный и симптоматичный эпизод. В 1932 или 1933 году, когда В. В. Куйбышев был еще в должности председателя Госплана СССР, в Политбюро по просьбе С. М. Кирова разбирали наш вопрос, касающийся расчетов по бюджету Ленинграда с центром. По ряду доходных статей в местный бюджет отчислялись некоторые поступления по центральным доходам: налог с оборота, отчисления от подоходных налогов, размещение займов и т. д. Объем бюджета Ленинграда утверждался правительством, а определенные лимитами излишки переводились поквартально в госбюджет.

Мы выполняли свои обязанности честно, аккуратно, но… появлялись либо новые потребности, либо сверхплановые поступления, и возникали, скажем, споры между нами и НКФ. Киров всегда внимательно следил за точностью соблюдений обязательств, но вместе с тем и не давал в обиду местные интересы, когда можно было несколько повысить наш бюджет. Если не удавалось отрегулировать вопрос по линии ведомства финансов или по линии советских органов, Киров охотно шел на постановку вопроса в Политбюро для окончательного решения. Так было и в этот раз.

Политбюро не приняло решения, а поручило Кагановичу, Куйбышеву, Кирову, Сулимову и Гринько решить этот вопрос в комиссионном порядке. В назначенный день и час мы с И. Ф. Кодацким явились в ЦК, в здание на Старой площади. Киров не мог приехать в Москву. Перед началом заседания комиссии в кабинете Л. М. Кагановича мы узнаем, что нет В. В. Куйбышева, а Киров нам наказывал, что без Куйбышева нельзя надеяться на успех.

Видя ситуацию, И. Ф. Кодацкий говорит мне: «Иди в соседний кабинет и звони по кремлевской (иногда называемой серебряной) вертушке Кирову, в Ленинград, проси мобилизовать Куйбышева, а я пока что подзатяну с началом». Звоню Кирову, докладываю. Он говорит: «Сейчас позвоню Валериану и скажу, чтобы он шел». А Госплан тогда находился на Карунинской площади — в 150–200 метрах от ЦК. Я жду у аппарата. Буквально через минуту-две Сергей Миронович вызывает меня и говорит: «Все в порядке». Иду в кабинет Кагановича. Там, как условились, Кодацкий завел какой-то отвлеченный разговор. Началось обсуждение нашей просьбы, и в самый разгар открывает дверь В. В. Куйбышев. Он на ходу, улыбаясь, довольный «оперативностью» Кирова, заявляет: «Вот Сергей прислал меня на помощь ленинградцам». Его участие склонило чашу весов в нашу пользу, вопреки стараниям Кагановича ущемить интересы Ленинграда.

3 декабря 1931 года решение ЦК партии и Совнаркома опубликовано во всех газетах. Киров был очень доволен результатами нашей работы и принятыми решениями. 12 декабря проведена первая Ленинградская городская партийная конференция, избран городской комитет во главе с С. М. Кировым (он же и секретарь областного комитета).

Известно, что Л. М. Каганович, будучи секретарем ЦК, одновременно в те годы был и секретарем Московского городского комитета партии, и наркомом путей сообщения (НКПС). Этим совместительством Каганович усиленно пользовался для ускорения строительства Московского метрополитена. Ночами он объезжал с группой работников НКПС сортировочные пути железнодорожного узла Москвы, отцеплял из составов вагоны со строительными материалами, идущими в другие местности страны, в том числе и в Ленинград, и направлял их на строительство метро. «Железному наркому», как тогда называли Л. М. Кагановича, все сходило с рук. Не раз Киров обращал внимание Сталина и Молотова на самоуправство Кагановича, но тот продолжал применять свои вылазки на дороги московского узла.

Вспоминается еще один эпизод. После районирования, проведенного в Ленинградской области, было организовано 9 округов, в том числе Великолукский. В 1929 же году задумано было организовать Западную область с областным центром в Смоленске. Для придания экономической мощности вновь создаваемой Западной области Госплан предложил включить в ее состав Великолукский округ, изъяв его из Ленинградской области.

Великолукский окружком и его секретарь Глушенков крепко возражали, доказывая и экономическое тяготение к Ленинграду, и единство псковского льняного массива. Наши обком и облисполком поддержали работников Великих Лук. Когда был поставлен вопрос в ЦК, на Политбюро, Киров вызвал меня и сказал: «Поезжайте в Москву вместе с Глушенковым и на заседании Политбюро как представитель обкома отстаивайте оставление Великолукского округа в составе нашей области».

В ожидании, когда будет рассматриваться наш вопрос, мы с Глушенковым в приемной ЦК увидели С. С. Лобова. Он поинтересовался у меня, с каким вопросом мы приехали. Ожидание затягивалось. Спустя некоторое время вижу, Лобов вновь выходит из комнаты заседаний (а члены ЦК имели право присутствовать на заседаниях Политбюро, за исключением вопросов «особой папки»). Подхожу к нему и спрашиваю — что слышно, когда наш вопрос будет обсуждаться, а он, смеясь, говорит мне: «Чудак ты, Росляков, Киров ведь знает, что вопрос уже раньше решен, и потому не поехал сам, а послал тебя». Так оно и было. Когда нас вызвали на заседание, то едва мы вошли в комнату Политбюро, как председатель (не помню кто именно) объявил: «Ну, вопрос о Великих Луках решен, и вы свободны». Лобов оказался прав.

* * *

Мне кажется, что трещинка в отношениях Сталина и Кирова появилась и, пожалуй, обнаружилась в конце 1932 года, с момента трагической гибели Надежды Сергеевны Аллилуевой. С матерью Надежды Сергеевны я работал в 1915–1918 годах в одном госпитале Петрограда, имел встречи с Анной и Надеждой. Версий о смерти Надежды Сергеевны было три. Официальная, но истине не соответствующая — умерла от острого аппендицита. Вторая — самоубийство. Третья — убил Сталин. Лично я в первые же часы после гибели Надежды Сергеевны от товарищей, близких к органам НКВД (Б. О. Лившиц, М. И. Лифшиц), слышал о второй. В обкоме тоже говорили — самоубийство. Киров тоже так считал. Первая версия — смерть от болезни — сложилась лишь под давлением обстоятельств, необходимости извещения населения. Н. С. Аллилуева, измученная деспотическим и коварным характером Сталина, ушла из жизни, находясь в состоянии раздраженности и обиды на вызывающее поведение Сталина 8 ноября 1932 года, когда она была с ним у Ворошиловых в гостях. Ушла из жизни, оставив ему двоих детей — Василия (11 лет) и Светлану (6 лет).

Об оставлении какой-либо предсмертной записки разговора не было. Сталин, узнав о случившемся, страшно растерялся. Главное не в том, что потерял жену, друга и мать его детей. Нет, главное в том, что Надежда своей смертью подрывала его престиж. Главное — отклики в стране и за рубежом. Это не моя интуиция, это не мой домысел, об этом прямо говорили люди, знавшие натуру Сталина, знавшие его отношение к жене. Это сквозило в словах Кирова. Прямо говорил об этом С. С. Лобов.

Сталин растерялся настолько, что поставил вопрос об отставке, но как поставил — лукаво: «Могу ли я оставаться на этом посту? Как отнесутся к этой семейной драме люди, товарищи?» Немедленно было обсуждено в Политбюро положение дела, и вновь — честные до наивности люди подумали-подумали и решили уговорить Сталина не уходить в отставку. И Кирову тоже пришлось уговаривать Сталина. Об этом он сообщил в узком кругу членов бюро, а у многих возникало сомнение: можно ли в действительности оставаться Сталину на столь высоком посту? Решено было сообщить, что Н. С. Аллилуева умерла от болезни.

10 ноября в «Правде» и других газетах был помещен портрет Н. С. Аллилуевой в траурной рамке и сообщение от ЦК ВКП(б), которое кончалось следующими словами: «…в ночь на 9 ноября внезапно скончалась активный и преданный член партии тов. Надежда Сергеевна Аллилуева». Помещено также письмо ЦК ВКП(б) — членов Политбюро, секретарей ЦК и их жен. В нем говорится: «Память о Надежде Сергеевне как о преданнейшей большевичке, жене, близком друге и верной помощнице тов. Сталина будет всегда нам дорога». Подписи: Екатерина Ворошилова, Полина Жемчужина[61], Зинаида Орджоникидзе, Дора Хазан[62], Мария Каганович, Татьяна Постышева, Ашхен Микоян, Ворошилов, Молотов, Орджоникидзе, Куйбышев, Калинин, Каганович, Постышев, Андреев, Киров, Микоян, Енукидзе. Обращает на себя внимание отсутствие подписи жен Кирова и Куйбышева.

В этом же номере газеты помещены скорбные сообщения от друзей и товарищей, которые «с глубоким прискорбием извещают о преждевременной смерти слушательницы отделения искусственного волокна химического факультета Всесоюзной промакадемии Надежды Сергеевны Аллилуевой».

В последующем газеты печатают соболезнования Сталину от лиц и организаций. О похоронах есть информация и фотоснимок. Не были опубликованы причины смерти молодой женщины, не было никакого медицинского акта, а был пущен слух, что Надежда Сергеевна скончалась от приступа острого аппендицита. Так в угоду Сталину и ради сохранения его престижа родилась эта версия, далекая от истины.

Сильный, волевой, самолюбивый Сталин проявил слабость, растерялся перед финалом большой трагедии, которую видели другие. Искренне или неискренне он отказывался от должности — это дело темное, но эта растерянность замечена. Ему пошли навстречу, его простили и дали возможность оправдаться перед народом. Ну, Каганович — не в счет, он подхалим, он вскоре направит свою родную сестру в экономки Сталину. Молотов? Он дважды безропотно прощался со своей женой Полиной Семеновной Жемчужиной, высылаемой позднее Сталиным из Москвы. Их Сталин знал хорошо, держал в руках и не боялся. А вот эта тройка — Серго, Куйбышев, Киров, особенно Киров — они пошли на компромисс со своей совестью, но они — свидетели его слабости, они знают тайну, он от них в какой-то зависимости. Да ведь они не одиноки, за ними есть и такие, как Постышев, Эйхе, Енукидзе, Рудзутак, Косиор и многие другие видные деятели партии. Вот и получилась трещинка в, казалось, непререкаемом, абсолютном авторитете. Задуматься есть о чем. Надо прибирать к рукам, пока еще не поздно. Так или примерно так думал тогда Сталин — сейчас мы можем говорить твердо, зная, как пошли события после трагических дней 8 ноября 1932 года.

Свою слабость, свою зависимость от других не мог простить тем, кто о ней знал, — такова иррациональная логика самолюбца, лукавого и нетерпимого к людям.

При рассмотрении вопроса об отношениях Сталина и Кирова нельзя проходить и мимо писем Сергея Яковлевича Аллилуева, старейшего большевика, тестя Сталина. Он глубоко уважал Кирова (к слову, и у самой Надежды Аллилуевой были дружественные отношения с Кировым). Известны два письма. Одно написано С. Я. Аллилуевым в 1928 году Кирову в Ленинград из Москвы по поводу волокиты с назначением ему пенсии. Письмо хранится в ЛПА, в деле С. Я. Аллилуева. Второе письмо Кирову — тоже из Москвы, написано в 1931 году. В нем Сергей Яковлевич, совсем больной, пишет Сергею Мироновичу о своем горе, высказывая глубокое сожаление о трудном положении своей, как он говорил, «бедной Нади». Оно хранится в ЦПА, мне о нем подробно говорил А. К. Вихров, дававший пояснения в моем присутствии работникам ЦК, проводившим в 1961 году в Ленинграде расследование обстоятельств убийства Кирова. В описи обнаруженных документов, находившихся у Кирова и переданных через М. Орахелашвили в ЦПА после смерти Кирова, имеется еще одно письмо С. Я. Аллилуева от ноября 1934 года, с которым мне пока не удалось познакомиться и местонахождение которого мне неизвестно.

Знал ли Сталин об этих письмах, говорил ли ему о них Киров — неизвестно, но безусловно Сталину были известны настроения Надежды Сергеевны и ее отца, когда-то очень близкого Сталину партийца и хозяина конспиративной квартиры ЦК в Петербурге и Петрограде.

И еще один маленький штришок. Мы были, кажется, в 1933 году в Москве — Киров, Кодацкий и я. Киров, как обычно, остановился у Серго, Кодацкий — в «Национале». Нам предстояло встретиться у Кодацкого для ознакомления по одному из экономических вопросов. Сидим с Иваном Федоровичем, поджидаем Сергея Мироновича. (При частых совместных поездках в Москву в центральные органы по финансовым и плановым вопросам Киров назначал нам свидания, встречи, редко в ЦК, иногда на квартире у Серго, где он останавливался, а чаще всего он приходил сам, предварительно условившись, в номер гостиницы. Так было и в этом случае.) Ждем прихода Кирова. Он открывает дверь, у него широкая улыбка, веселые глаза. Едва войдя в номер, со смехом рассказывает: «Иду я сейчас со Сталиным по Кремлю, нам навстречу идет Иванов-Кавказский и, улыбаясь, приветствует нас и в адрес Сталина бросает: «Здорово, хозяин!» Сталин никак ему не ответил, но, заметно раздраженный, сказал мне: «Хозяин — это что-то байское. Дурак!» Киров рассказывал это, смеясь, подражая сталинскому акценту и изображая его раздраженность. И в этой сценке больше казалось иронии Кирова в адрес Сталина, а не бедняги Иванова-Кавказского, вызвавшего гнев Сталина.

В июле 1933 года Сталин вновь приезжает в Ленинград вместе с К. Е. Ворошиловым. Сталин, Ворошилов, Киров ознакомились с работой Беломорско-Балтийского канала, посетили Мурманский порт. Извещение в газетах об этом событии было напечатано лишь после их отъезда. Никаких собраний или встреч на этот раз Сталин не проводил. Об этом посещении мы, ответственные работники, знали до опубликования только друг от друга. Информацию я имел еще из одного источника. Мой заместитель по облфинотделу Евгений Андреевич Гайлит был в служебной командировке. Ночевал в Крестцах. Встав рано утром, он увидел поток правительственных машин, а от местных жителей получил разъяснение — это приехал Сталин. Машины, по словам Гайлита, промчались на предельно высокой скорости. И Сталин и Киров любили быструю езду. У Сталина, возможно, это было по соображениям безопасности, у Кирова же в основном вызывалось спортивным интересом; в этом он, в частности, видел один из способов снятия усталости. Объезжая же город, его стройки, улицы, Киров ехал достаточно медленно, чтобы получить больше впечатлений.

В названной совместной трехдневной поездке руководителей партии некоторые товарищи, уже после гибели Кирова, видели какой-то особый смысл; мне же кажется, что это вызывалось деловыми соображениями — ознакомиться с нашими северными границами, надежностью их состояния и возможностями использования в стратегических целях только что построенного канала.

И наконец, последнее — о развитии отношений Сталина и Кирова за годы совместной работы.

Суммируя сказанное и зная, что людские отношения развиваются в зависимости от условий и времени, считаю необходимым сказать свое мнение об изменениях в отношениях Сталина и Кирова на протяжении почти девяти лет— 1925–1934 годы — период работы Кирова в Ленинграде.

В 1925–1926 годах Сталин с помощью Зиновьева, Каменева, Бухарина, Рыкова, Томского и многих других убрал с руководящих постов в партии и государстве главного соперника — Троцкого, не допустив и признаков раскола внутри партии. В 1925–1927 годах Сталин опять же в союзе с Бухариным, Рыковым, Томским и другими устраняет от руководящей роли в партии и государстве Зиновьева, Каменева и их единомышленников. И в том и в другом случае среди тех, кто ему помогает, кто вместе с ним, — и Киров, и Орджоникидзе.

Но если в борьбе с Троцким, против его меньшевистских и эгоцентристских вожделений Киров выступает как местный деятель, в основном действующий в пределах Азербайджана и частично Кавказа, то в борьбе с линией Зиновьева, Каменева он играет уже ведущую роль. К тридцатым годам Киров — член Политбюро ЦК, основной боец против оппозиций в теории и на практике. Киров — руководитель крупнейшей и наиболее старой организации большевиков.

За эти девять лет должностное, партийное положение Сталина остается на достигнутом ранее уровне, но с ростом авторитета все больше и чаще проявляются отрицательные черты в его характере, отмеченные Лениным. Сталин замкнут, редко куда-либо выезжает, еще реже выступает, почти не общается с трудящимися массами. Растет число недовольных его окриками, резкими выпадами, насмешливой иронией, нерасположением к людям, растущей самоизоляцией, его капризными поворотами в симпатиях и антипатиях…

Авторитет же Кирова как на дрожжах поднимается все выше и выше, он располагает к себе людей, привлекает простотой, обаянием; он вырастает в центральную фигуру партии и государства; разрыв в положении между Сталиным и Кировым все уменьшается. Сергей Миронович — массовик по складу характера и мышлению, постоянно находится в гуще масс, общается с ними, умеет слушать людей, доброжелателен, без раздражения и осложнений. Киров — оратор, подлинный народный трибун. Да и в Политбюро все более повышается его активность. Его поддерживают Серго, Куйбышев, с ним вынужденно считаются Молотов, Каганович, ревниво оберегая при этом свои связи со Сталиным.

Словом, отношения Сталина и Кирова с 1926 по 1934 год резко видоизменились, и Сталин увидел в Кирове возможного преемника, а он ведь — Сталин — незаменим, отсюда настороженность, напряженность. И если в ноябрьские дни 1932 года — трещинка, то в феврале 1934 года почти конфликт[63]. Несостоявшаяся попытка прибрать Кирова к рукам означала провал предложения Сталина в Политбюро. Это непостижимо. А что делать?

Возьмем еще один аспект отношений Сталина и Кирова. В учебнике «История КПСС», вышедшем под руководством Б. Н. Пономарева вторым, дополненным изданием после XVII съезда ВКП(б), есть следующая запись: «Многие делегаты съезда, прежде всего те из них, кто был знаком с завещанием В. И. Ленина, считали, что наступило время переместить Сталина с поста генсека на другую работу»[64].

В третьем же издании, вышедшем в 1969 году, при том же руководителе авторского коллектива, приведенная фраза опущена. Что это может означать? Результат нового исследования не подтвердил ранее сделанных выводов? Появились новые варианты? Мне кажется, что категоричность первого утверждения (о делегатах) создала много дополнительных недоумений. Озадачены даже сами делегаты XVII съезда. К примеру,

А. Г. Слинько, которая в 1967 году, будучи вызванной к приехавшему из Москвы Г. С. Климову — сотруднику КПК, занимавшемуся в 1960–1962 годах расследованием убийства Кирова, говорила мне: «Я не помню, чтобы на съезде обсуждался (?!) вопрос о замене Сталина на посту генерального секретаря». Да, конечно, на заседаниях съезда этот вопрос и не обсуждался, да и не мог и не должен был обсуждаться, так как избрание генерального секретаря — дело ЦК, избранного на съезде, и по тогдашнему, и по теперешнему Уставу партии.

Конечно, формулировка во втором издании учебника — о делегатских разговорах — неосторожна и бездоказательна, стоило ли ее давать? Вместе с тем в руководящих кругах партии, среди активистов разговоры о замещении Сталина бесспорно были, но в другой плоскости. В 1923 году не было очевидной кандидатуры, чтобы заменить Сталина на посту генсека, да и обстановка не была благоприятной для этого шага. Е. Я. Драбкина в рукописном варианте своего произведения «Зимний перевал», ссылаясь на авторитет своих родителей, утверждает, что в кругах партии в 1923 году называли только одну кандидатуру — М. В. Фрунзе. Так ли? Не знаю. Но как делегат I съезда СССР (декабрь 1922 года) хорошо помню, с каким энтузиазмом делегаты съезда встречали М. В. Фрунзе, его горячее выступление на съезде. Вспоминаю и то, как в предшествующие декабрьские дни на X Всероссийском съезде Советов М. И. Калинин назвал Фрунзе «победителем Врангеля» и какую восторженную реакцию делегатов это вызвало.

В том же 1934 году имя Кирова вполне могло фигурировать как возможный и удачный вариант замены генсека, особенно под впечатлением его триумфа на самом съезде. Да и сам Сталин, пуская пробные шары о здоровье, приближении старости и в связи с гибелью Н. С. Аллилуевой, в какой-то мере намекал на Кирова, что рельефно выделилось при обсуждении вопроса 10 февраля 1934 года — о переводе Кирова в Москву. Да и в Политбюро стало другое соотношение сил, чем это было в 1922–1924 годах. Ни Троцкий, ни Зиновьев, ни Каменев, ни Бухарин уже не могли реально котироваться на пост руководителя ЦК — особенно в свете замечаний Ленина.

К 1934 году подавляющая группа членов Политбюро ЦК — Орджоникидзе, Куйбышев, Киров, Косиор познали горечь вздорного, самолюбивого характера Сталина, многому научились. Сложилось крепкое, мудрое ядро партии. В их среде Сталин уже не мог безраздельно доминировать, если… не применять своих качеств лукавого, хитрого властолюбца. Терпелось многое, подобно тому как в семьях, где имеется устрашающее, своенравное дитя. Но ведь оно свое и потому терпимо.

Годы борьбы с уклонистами, оппозиционерами за ленинскую линию создали авторитет не только Сталину, но и другим руководителям партии. Огромная работа по руководству хозяйством и крупнейшими организациями партии (Ленинград, Украина) также поднимала таких товарищей, как Серго, Куйбышев, Киров, Косиор, в глазах партии, народа. А личные качества этих товарищей— их обаяние, доступность — способствовали укреплению их роли в партии. Естественно, что многие руководящие члены партии, активисты — а они и были в большинстве своем делегатами съезда, — не раз между собой толковали по многим вопросам, в том числе и о генсеке.

В беседах с некоторыми товарищами мы также касались этой темы; ведь это естественно для членов партии — задумываться над вопросами жизни и деятельности партии, положения дел в ее рядах, в какой-то мере оценивать своих руководителей. Этот интерес вполне закономерен до тех пор, пока он не превращается в сплетни или катализатор закулисных интриг. Да, по совести говоря, в разговорах на тему о замещениях никогда не предполагалось немедленной или насильственной замены Сталина; обычно речь шла о том, что партия выросла, окрепла, что сейчас в Политбюро есть люди, способные заменить и Сталина, если в этом возникнет необходимость.

Конечно, мы, ленинградцы, гордясь Миронычем, с радостью встречали и поддерживали высказывания работников других областей и районов, когда они тепло и восторженно отзывались о Кирове, а таких было много, и в искренности их мы не сомневались. Повторяю, особенно это было заметно на съезде и после него, так что разговоры о Сталине и Кирове, конечно, были среди делегатов так же, как и не в их среде.

Не знаю, удалось ли мне доказательно и убедительно показать сложность изменения, развитие отношений Сталина и Кирова, но я попытался это сделать в интересах понимания проблемы и устранения ложных, придуманных версий, уводящих в сторону от истины.

Заключение

Личные воспоминания о событиях, связанных с убийством Кирова, впечатления и думы за истекшие почти четыре десятка лет, общения с большим кругом думающих, в какой-то мере осведомленных людей дали мне возможность еще раз проанализировать все, создать свою концепцию трагедии.

Итак, убийство совершил Николаев. Кто стоял за его спиной, кто им руководил? Совершенно бесспорно, что к покушению причастны ответственные работники органов государственной безопасности того времени: Я. С. Агранов и его ближайший человек И. В. Запорожец.

При выборе исполнителя задуманного преступления организаторы остановились на Николаеве. Ему внушалось, что в неустройстве его судьбы виноваты руководители Ленинградской организации, и прежде всего лично Киров; была подброшена и грязная инсинуация о близости Кирова и Мильды Драуле, жены Николаева. Тем самым подогревались в Николаеве чувство ревности, желание расчета с «соперником». С апреля 1934 года до дня убийства Николаев всячески отлынивал от предлагаемой ему работы, но, очевидно, получил те 30 сребреников, которыми с древних времен оплачивают вероломство и предательство. В течение последних 6–7 месяцев 1934 года Николаев дважды подбирался к Кирову, и органы дважды его отпускали безнаказанным. Конечно, надо отчетливо понимать, что одно дело — покушение на кого-либо, другое — смертельный исход этого покушения. Возможно, что организаторы покушения и не ставили своей задачей обязательно убить Кирова, а хотели лишь бросить тень на него, подорвать его популярность в народе. Смертельный исход организованного покушения, возможно, был следствием и роковых случайностей, о них рассказано в основном повествовании: а) Киров не должен был 1 декабря заезжать в Смольный, но приехал. б) Киров не пошел по предусмотренному инструкцией пути через правый угловой подъезд Смольного, а следовал по привычному пути, через центральный вход. в) Охраняющий Кирова сотрудник НКВД Борисов, вопреки существовавшей инструкции, отстал от опекаемого. Борисов явно не соответствовал своей роли, и эта вина, конечно, руководства НКВД в Ленинграде. г) В том коридоре, где совершилось злодейское убийство, не оказалось в этот краткий, роковой миг никого, и злодей оказался наедине со своей жертвой.

А какова роль Сталина? Знал ли он о подготовке покушения? Конечно, никаких документов на этот счет нет, не было, да и не могло быть. Организаторы хорошо знали, что Сталин видит в Кирове опасное противопоставление, что растущий авторитет Кирова начинает ставить под сомнение монополию руководства Сталина; вокруг Кирова и в самом Политбюро образуется ленинское ядро, не говоря уже о его популярности в партии и среди народа.

Организаторы покушения понимают, что в угоду Сталину надо как-то ударить по Кирову, и именно в Ленинграде, любовью трудящихся которого силен Киров. Подорвать авторитет Кирова и сделать его более ручным, податливым. Сталин с первых минут события берет в свои руки ведение разбирательства, подбирает верного человека — Ежова, которому и поручается вместе с главным организатором покушения Аграновым провести «следствие» в нужном ему, Сталину, духе.

А по законам цепной реакции, боясь разоблачений и противодействия, они подвергают репрессиям не только идеологических противников, но тысячи честнейших коммунистов, не щадя ни верных ленинцев, годами работавших в непосредственной близости к Ленину, ни тех, кого партия выдвинула на большую работу по всем отраслям партийной, государственной, хозяйственной, военной деятельности. Вот эта дикая, разнузданная расправа, чудовищное преступление Сталина и его приспешников, делалась с целью скрыть свое участие в убийстве Кирова, вывести из-под удара действительных врагов, приклеивая этот ярлык невиновным людям.

Три года в тюрьме я сам и окружающие неизменно пытались ответить на вопрос: знает ли Сталин, что творится в стране, или не знает? Если он не знает, то какой же он вождь, руководитель партии; загнаны в лагеря, уничтожены физически тысячи руководящих работников партии и государства, а он не знает, не проявляет интереса, чтобы разобраться, в чем дело? А если Сталин все это знает, как он допускает возможность кому-то вершить произвол безнаказанно и в таких гигантских размерах? Ответа не находилось… Быть может, Сталина обманывали? Кто же? Ежова он сам выдвигал на руководящие посты; он чутко прислушивался к голосам Мехлиса, Шкирятова, Ем. Ярославского и других. Почему он пренебрег предупреждениями, которые шли от Енукидзе, Серго, ленинградских цекистов? Почему, тысячи почему?

Боясь своего разоблачения и ответственности за гибель Кирова, Сталин расправляется со всеми, кто может его разоблачить, кто в той или иной форме решится выразить свой протест. Составляются списки по наркоматам, краям и областям на лиц, подлежащих «изъятию». Но… потеряв грани и меру, Сталин своими действиями укрепляет у людей мысль, что гибель Кирова произошла не без участия самого Сталина. И его роль прежде всего заключалась в создании атмосферы, в условиях которой Агранов и его компания организуют покушение. А после того как свершилась гибель Кирова, Сталин, и никто другой, поручает Ежову, с привлечением Вышинского, Шейнина и им подобных, обманывать партию и народ, провести репрессии, внесудебный произвол, фабрикации политических процессов.

Будучи без сомнения умным, но коварным и хитрым самолюбцем, Сталин, делая свое преступное дело, старается, используя доверие к нему, созданное партией, усыплять бдительность народа проведением многих мероприятий по руководству партией и государством, с внешними признаками сохранения ленинского стиля на словах и в документах, ярким образцом чего является принятие в декабре 1936 года новой Конституции СССР, названной подхалимами и угодниками Сталинской.

Мои воспоминания, некоторые исследования подкреплены документами, какие мне удалось привлечь. Конечно, только подвергая изучению документы, хранящиеся в центральных архивах, можно более квалифицированно, более аргументированно дополнить мою концепцию событий 1 декабря 1934 года.

Но годы идут, свидетели уходят. Мои силы слабеют, уверенность в личном завтра уменьшается, и остается пока остановиться на сделанном, памятуя мудрое изречение древних римлян: «Feci qvod potui, faciant meliora potentes» — «Я сделал, что смог, пусть более способные сделают больше…»

Росляков М.

Р74 Убийство Кирова. Политические и уголовные преступления в 1930-х годах: Свидетельства очевидца. — Л.: Лениздат, 1991.— 127 с.

ISBN 5-289-01348

0902020000—101 66.61(2)8

Р М171(03)-91 62–91

Росляков

Михаил Васильевич

УБИЙСТВО КИРОВА

Заведующая редакцией Н. В. Белякова

Младший редактор И. П. Кузнецова

Художник В. В, Быков

Художественный редактор Г. В. Преснова

Корректор М. В. Иванова

И Б № 5819

Сдано в набор 29.11.90. Подписано к печати 01.01.91. Формат 84Х1081/32. Бумага тип, № 2. Гарн. литерат. Печать высокая. Усл. печ., л. 6,72+вкл. 0,84.

Усл. кр. — отт. 7, 77. Уч. — изд. л. 8,09. Тираж 50 000 экз. Заказ № 620. Цена 1 руб.

Лениздат, 191023, Ленинград, Фонтанка, 59. Типография им. Володарского Лениздата, 191023, Ленинград, Фонтанка, 57.

Примечания

1

Известия ЦК КПСС. 1989. № 8 (295). С. 95—100.

2

Известия ЦК КПСС, 1989. № 7 (294). С. 85.

3

Известия ЦК КПСС. 1990. № 1 (300). С. 47–48.

4

Известия ЦК КПСС, 1989. № 8 (295), С, 103, 105.

5

В июне 1988 года пленум Верховного суда СССР отменил приговор военной коллегии Верховного суда СССР от 24 августа 1936 года и дело прекратил за отсутствием состава преступления. Все осужденные по нему лица были реабилитированы.

6

Известия ЦК КПСС. 1989. № 3 (290). С. 138.

7

Там же, С. 144.

8

Волкогонов Д. А. Триумф и трагедия. Политический портрет И. В. Сталииа. В 2-х книгах. Кн. 1. Ч. 2. М., 1989. С. 89, 95.

9

Известия ЦК КПСС. 1989. № 7 (294). С. 121.

10

Аргументы и факты. 1990. № 22 (503).

11

Известия ЦК КПСС. 1989. № 7 (294). С, 114, 117.

12

Мильда Драуле была женой Николаева

13

«Лучше неудачно сказать правду, чем умолчать о ней, если дело серьезное» (Ленин В. И. Полн. собр. соч. Т. 42, С. 272)

14

Редакция сочла необходимым по возможности сохранить авторский стиль.

15

2-й бюллетень V областной партийной конференции. Ленпартиздат, 1934. С. 60.

16

XVII съезд Всесоюзной Коммунистической партии (б). Стенографический отчет. М., Партиздат, 1934. С. 256.

17

XVII съезд Всесоюзной Коммунистической партии (б). Стенографический отчет. С. 259.

18

А. И. Угаров — секретарь Ленинградского горкома партии.

19

И. Ф. Кодацкий — председатель исполкома Ленсовета.

20

В действительности на выборах в ЦК Киров получил наибольшее количество голосов (против него было подано всего 4 голоса, против Сталина — около 300 голосов). — Ред.

21

Ленинградская правда. 1934. 28 февр.

22

Киров С. М. Статьи и речи. 1934. Партиздат ЦК ВКП(б) 1934. С. 88.

23

Там же. С. 90.

24

Киров С. М. Статьи и речи. 1934. С. 91.

25

В январе 1931 года на меня было возложено обкомом партии руководство финорганами области и Ленинграда. С. М. Киров через Политбюро добился ввода меня в Коллегию НКФ СССР. В конце июня 1934 года, находясь по делам в Москве, я зашел к наркому Григорию Федоровичу Гринько. Разговорились о делах, и он мне вторично сделал предложение — перейти в Москву в наркомат на должность замнаркома. Подобное предложение Г. Ф. Гринько делал и раньше. Я уклонился от прямого ответа, да и не имел никакого настроения к переезду в Москву. Тогда Григорий Федорович предложил другое: Наркомфин СССР собирается в ближайшие дни провести совещание по районам СССР, и предложил мне также поехать на проведение ведомственного совещания финансовых органов союзных республик — либо в Тбилиси, либо в Ташкент. Не считая удобным отказываться от этого поручения, тем более что я являлся и членом Коллегии Наркомфина СССР, сказал, что в принципе не возражаю, предпочту поездку в Ташкент, но все это надо согласовать с С. М. Кировым и получить его санкцию. Гринько сказал, что этот разговор он берет на себя.

Сергей Миронович при очередной со мной встрече между прочим сказал: «Что это вы вздумали бежать из Ленинграда?» Я удивился и спросил: откуда такие вести? Он, улыбнувшись, рассказал, что звонил Гринько и заявил о своем намерении командировать меня в Ташкент на несколько дней для проведения межреспубликанского финансового совещания. Обращаясь ко мне, Киров продолжил: «Ну, в Ташкент — одно дело, а ведь у Гринько и другие намерения, перетянуть вас к себе в замы. Это надо выбросить из головы — придет время, и мы перейдем вместе в Москву, а пока надо оставаться в Ленинграде». На это я ответил, что у меня и помыслов нет ни о каком переходе, а в Ташкент и хочется съездить, да и надо, чтобы не было никаких претензий со стороны Гринько. Так и порешили. Весь тон, каким говорил Киров, свидетельствовал о полной уверенности в неизбежном его переходе в Москву, и, видимо, в недалеком будущем. В ЦК все более и более его нагружали работой, не связанной непосредственно с Ленинградом.

26

Правда. 1936. 27 янв. Приложение к информационному сообщению «В Совете Министров СССР и ЦК ВКП(б)».

27

Тогда выходные дни были кратны шести: 6, 12, 18, 24, 30.

28

Exsitus mortalis (лат.) — смертельный исход.

29

ДПЗ — дом предварительного заключения.

30

Б. П. Позерн — секретарь Ленинградского обкома партии.

31

В 1956 году 8 марта я в Москве получил документ о реабилитации и в тот же день КПК восстановил меня в партии. В тот же'день я, уже как восстановленный в партии и в гражданских правах, написал короткое письмо в ЦК с просьбой предоставить мне возможность изложить ЦК мои мысли об убийстве Кирова. По поручению секретаря ЦК Д. Т. Шепилова был 12 или 13 марта принят его референтом П. А. Тарасовым (комната 410) и изложил устно, а затем н письменно свои суждения. Шепилов был занят вопросом, связанным с самоубийством Берута, и пообещал доложить Н. С. Хрущеву. Если потребуется, меня найдут. Вызвали лишь в 1960 году О. Г. Шатуновская, Г. С. Климов и А. И. Кузнецов (работники комиссии ЦК партии по расследованию убийства С. М. Кирова).

32

Ленинградская правда. 1934. 3 дек.

33

Толстой А. Н. Собр. соч. Советский писатель, 1953. Т. VI, С. 448–452.

34

От себя заметим: да, Николаев был и служащим РКИ, но потом был, как видно из его личного дела, на работе и в других организациях. Почему и кому было угодно написать именно «РКИ», неизвестно.

35

В годы гражданской войны и несколько лет позднее существовало положение — все коммунисты были в ЧОНе (части особого назначения)

36

Г. Г. Ягода — нарком внутренних дел (ранее долгие годы заместитель В. Р. Менжинского) с мая 1934 года. От этой должности освобожден 27 сентября 1936 года и назначен наркомом связи; 1 апреля 1937 года «отрешен» от этой должности и отдан под суд. В 1938 году расстрелян.

37

Кони А. Ф. Избр. произведения, Госюриздат, 1956, С. 282.

38

Правда. 1934. 7 дек.

39

Я. С. Агранов — заместитель наркома внутренних дел Г. Г. Ягоды.

40

Ленин В. И. Полн. собр. соч., Т. 44, С. 123.

41

Ленин В. И. Поли. собр. соч., Т. 52. С. 213.

42

Созданное в 1988 году Всесоюзное добровольное общество «Мемориал» поставило своей целью увековечить память погибших в годы сталинских репрессий. — Ред.

43

Об Ильиче. Сборник. Лениздат, 1970. С. 422.

44

Малый Совнарком — вспомогательная при СНК комиссия по текущим вопросам, по выражению В. И. Ленина, «вермишельная» комиссия.

45

В газетах 10 сентября 1936 года под заголовком «В прокуратуре СССР» опубликовано сообщение, в котором, в частности, сказано: «Следствием не установлено юридических данных для привлечения Н. И. Бухарина и А. И. Рыкова к судебной ответственности, в силу чего настоящее дело дальнейшим следственным производством прекратить». Прокурором СССР тогда еще был Н. В. Крыленко.

46

Позже, в 1955 году, карагандинские сотрудники КГБ в ответ на мою реплику, что с 1934 года в НКВД сидели враги, замечают: Да, Ягода и Берия — враги, а Ежов — всего-навсего перегибщик.

47

В последующих документах фигурирует фамилия Бальцевич М. К. вместо Пальцевич М. С, что соответствует действительности; видимо, в спешке была допущена опечатка.

48

XXII съезд Коммунистической партии Советского Союза. Стенографический отчет. Том II. М., 1962. С. 583–584.

49

История Всесоюзной Коммунистической партии (большевиков). Краткий курс. М., 1952. С. 310–311.

50

Ленин В. И. Поли. собр. соч. Т. 41. С, 417.

51

Главная военная прокуратура.

52

Несколько слов вне связи с излагаемым сюжетом. В ночь на 28 ноября 1937 года в Горьком меня пришли арестовывать. При обыске наткнулись на фотографию упомянутой группы встречавших адмирала на вокзале. У бдительных пинкертонов она сразу вызвала повышенный интерес — прямое доказательство обвинения… в шпионаже. Фото забрали и на обороте его предложили мне расписаться в том, что фото отобрано именно у меня при аресте. То ли следователи были умнее, то ли им было некогда при обилии «врагов» разбираться, но злополучное фото в моем деле не фигурировало за все три года моего пребывания в тюрьме как подследственного (XI. 37 г. —X. 40 г.).

В 1955 году, когда появились явные признаки исправления сотворенного, на мое обращение в Горьковское управление КГБ о возврате мне документов, изъятых при обыске, мне прислали в небольшой пачке уцелевших документов и фото, о котором идет речь. При получении его я обратил внимание выдававшего мне документы сотрудника Карагандинского КГБ на запись на обороте фотоснимка, рассказал об обстоятельствах и предоставил ему возможность от души посмеяться над незадачливыми его коллегами в прошлом.

53

XXII съезд Коммунистической партии Советского Союза. Стенографический отчет. Т. II. С. 402–403.

54

Киров С. М. Статьи, речи, документы. Том 1. 1912–1921. Издание 2-е, дополненное. Партиздат ЦК ВКП(б), 1936. С. 250.

55

В Ленинград.

56

ХХIII чрезвычайная Ленинградская губернская конференция ВКП(б) начала работу 10 февраля 1926 года.

57

Январь 1926 года, фонд Музея Кирова в Ленинграде.

58

Ленин В. И. Полн. собр. соч., Т. 44. С. 247.

59

Из фондов Музея С. М. Кирова в Ленинграде. Подчеркнуто Кировым.

60

В газете «Пролетарий» № 20 от 2 декабря (19 ноября) 1907 года помещено решение IV конференции РСФСР («третьей общероссийской») «Об участии в буржуазной прессе». В нем, в частности в § 4, сказано:

«Конференция полагает, что участие с.-д. (социал-демократов — Ред.) в непартийной печати вне указанных условий допустимо». (КПСС в резолюциях и решениях съездов, конференций и пленумов ЦК. Изд. 7-е. Ч. I. 1898–1924. М., Госкомиздат, 1954. С. 185).

61

Полина Жемчужина — жена В. М. Молотова.

62

Дора Хазан (Сермус) — жена А. А. Андреева.

63

Речь идет о конфликте в связи с провалом предложения Сталина о переводе Кирова на работу в ЦК.

64

См.: История Коммунистической партии Советского Союза. (Издание второе, доп.) М., Госполитиздат, 1963. С. 486.

Content

Росляков Михаил Васильевич Убийство Кирова Политические и уголовные преступления в 30-х годах

Михаил Росляков

Убийство Кирова Политические и уголовные преступления в 30-х годах

Предисловие

От автора

Глава I Год 1934-й

Глава II Декабрь 1934 года

Глава 3

Исполнители и сообщники Версии

Глава IV Сталин и Киров

Заключение

Примечания