Осечка-67

Трагедия в 12 картинах

Действующие лица

Борис Колобок. Секретарь комсомольской организации Государственного Эрмитажа. Сотрудник отдела оружия. Он же командир роты юнкеров, защищающих Зимний дворец.

Зося Ильинская. Младший научный сотрудник отдела тканей Государственного Эрмитажа. Член Комитета комсомола. Командир женского батальона смерти, защищающего Эрмитаж.

Семен Остапович Антипенко. Заместитель директора Эрмитажа по режиму. Отставник, ветеран. По долгу службы защищает Зимний дворец, но партийная совесть этому противится.

Раиса Семеновна Мостовая. Секретарь Антипенки. Член женского батальона смерти, разрывается между лояльностью к Антипенке и партии и преданностью Музею.

Александр Симеонов. Младший научный сотрудник отдела нумизматики. Вышел из комсомола по возрасту, но к партии не примкнул. Пьет, говорит лишнее, либерал, карьеру не сделает. Входит в число юнкеров.

Геннадий Альбертович Гунявый. Он же швейцар Эрмитажа по кличке Горыныч. Помнит, как брали Кронштадт в 1921 году. А вот как брали Зимний, на всякий случай забыл. Он же вице-адмирал Гунявый, министр морских дел Временного правительства.

Мальвина. Буфетчица Эрмитажа. Активный боец женского батальона смерти.

Василий Леонидович Грушев. Секретарь Центрального райкома КПСС Ленинграда. Он же матрос с «Потемкина», организатор штурма Зимнего, отвечающий за выстрел с «Авроры».

Клара. Секретарь Грушева. Она же революционерка в кожаной куртке. Лично предана Грушеву.

Борис Моисеевич Коган. Ветеран партии, пенсионер. Он же руководитель мелкобуржуазной партии Бунд.

Матвей Матвеевич Нетудыхата. Инструктор обкома партии. Он же министр Временного правительства пешеходов. Он же по совместительству осуществляет контроль КПСС над партией Бунд, являясь заместителем Когана.

Нодар Александрович Яманидзе. Актер театра им. Ленсовета, известен как исполнитель роли Гамлета. Он же Александр Федорович Керенский, премьер Временного правительства.

Иван Сергеевич Покровский. Директор школы верховой езды. Он же генерал КРАСНОВ, командир контрреволюционных частей, которые стремятся прорваться в революционный Питер, чтобы подавить народное восстание под руководством большевиков.

Григорий Иванович Отрепьев. Секретарь Ленинградского обкома. Он же фактический руководитель восстания Яков Михайлович Свердлов.

Николай Николаевич Пупыкин. Член ЦК КПСС. Заместитель заведующего Идеологическим отделом ЦК, куратор мероприятия. Он же Иосиф Виссарионович СТАЛИН.

Игорь Осипович Ланской. Актер Московского Художественного театра. Народный артист республики. Он же Владимир Ильич Ленин.

Олег Аркадьевич Громобоев. Актер театра им. Ленсовета. Он же товарищ Эйно Абрамович Рахья, из финских революционеров, проводник товарища Ленина в Смольный.

Голос товарища Брежнева.

Революционные матросы, солдаты и рабочие, пленные иностранные корреспонденты, юнкера и девушки из батальона смерти, они же сотрудники Эрмитажа.

Картина первая

Служебные помещения на первом этаже Эрмитажа. Низкие своды, беленые стены. У одной из стен стоит статуя Аполлона на невысоком постаменте, в натуральную величину, с захватанным мужским достоинством. Видно, не поместился в экспозиции либо не представляет ценности. Порой его руку используют как вешалку.

Коридор ведет в глубину, к служебному выходу на Дворцовую площадь.

С другой стороны он загибается налево – там сверкает золото парадной лестницы и торжественных помещений.

По радио звучит революционная песня.

Из двери, на которой видна табличка «С. О. АНТИПЕНКО, зам. директора по режиму», выходит сам Антипенко со списком в руке. Задумчиво останавливается и ставит галочки на полях списка. Из выставочного крыла входит Боря Колобок. За ним – Зося.

Колобок. Семен Остапыч, ну как же так! Пора оружие получать, а то всем дадут, а нам не достанется. Мои аспиранты с утра ждали, а теперь разбежались.

Антипенко. Значит, плохо организовал. У меня в свое время люди из окопов и то не разбегались.

Колобок. Так будет оружие?

Антипенко. Этот вопрос решится завтра.

Колобок. Значит, нету оружия?

Антипенко. Нет, ты скажи – для кого ты просишь оружие? Для контрреволюции! Для наших с тобой классовых врагов! Постыдился бы.

Колобок. Вы хотите, чтобы я ваши слова передал советскому телевидению? Вы хотите, чтобы весь мир знал, что наша Великая Октябрьская социалистическая революция была липовой? Что наши враги выступали без оружия?

Антипенко. Да погоди ты! Не путай меня! Какие враги?

Колобок. Вы же сами сказали.

Антипенко. Ничего я тебе не говорил.

Колобок. А где оружие для обороны Зимнего дворца?

Антипенко. Да тише ты! Иди сюда! Мне звонили из Смольного. Понял? Сам звонил.

Колобок. Кто сам?

Антипенко. Тот, который еще вчера был секретарем обкома товарищем Отрепьевым, а сегодня для нас с тобою он – Яков Михайлович Свердлов.

Колобок. Так вы мне скажите – где оружие?

Антипенко. Наше оружие отправлено (несколько слов он шепчет на ухо Колобку)… там возникла угроза агрессии со стороны израильских оккупантов. Не боись. Завтра доставят. Уже с ДОСААФ согласовано.

Колобок. У них оружие учебное.

Антипенко. А ты какое хотел? Ты что, хотел попасть в советского человека? А если ты его ранишь?

Колобок. Ох, неладно у меня на сердце!.. А как с артиллерией?

Антипенко. С артиллерией все в порядке (смотрит в списки). Артиллерию в количестве трех орудий привозят завтра из Артиллерийского музея.

Колобок. А их Ближний Восток не перехватит?

Антипенко. Тише ты!.. Эти пушки в последний раз при Петре Великом стреляли.

Из двери в кабинет Антипенко выплывает Раиса Семеновна.

Раиса Семеновна. Как хорошо, что я вас застала! Звонили из Мариинки. Шинели готовы. Срочно надо получать.

Антипенко. Колобок, посылай людей!

Колобок. Зося. Звонили, что шинели готовы. Посылай людей!

Зося. Боря, кого я пошлю?! У меня обвал – четыре финских автобуса с бабушками, поляки по обмену и плановые экскурсии – некого послать.

Антипенко. Товарищ Ильинская, вы понимаете, что говорите? За день до начала Великой Октябрьской социалистической революции вы думаете о пустяках.

Зося. Я думаю не о пустяках, а о своей работе.

Антипенко. А я что же, баклуши бью, по-вашему?

Раиса Семеновна. Что мне им ответить? А то они на обед уйдут.

Колобок. Придется тебе, Зося, самой ехать.

Зося. И не подумаю. Я в детский сад за дочкой не успею.

Колобок. Кончай манкировать! Позвони матери, пускай сходит! Как культпоход на Феллини, так есть кому в садик пойти, а как черновой труд для революции – никого не дозовешься!

Антипенко. Ильинская, мы тебе отгул засчитаем.

Радио прерывает революционную песню, и слышен голос диктора. При первых же словах Колобок подходит к динамику и усиливает звук. По мере чтения диктором Обращения в коридор выглядывают сотрудники Эрмитажа. Слушают.

Диктор. Внимание, работают все радиостанции Союза Советских Социалистических Республик. Передаем Обращение Президиума Верховного Совета, Правительства СССР и ЦК Коммунистической партии Советского Союза.

Дорогие товарищи!

В соответствии с программой торжественных мероприятий юбилейного, пятидесятого года Октября партия и правительство Страны Советов приняли историческое решение о проведении в рамках праздничных торжеств в колыбели революции – городе-герое Ленинграде кульминации революционного порыва масс – штурма Зимнего дворца.

К участию в этом крупнейшем в мире юбилейном мероприятии привлечены многочисленные представители трудящихся масс, а также целые коллективы заводов и фабрик города Ленина, занявшие первые места в юбилейном социалистическом соревновании.

Воспроизведение в реальных масштабах исторических событий привлекает пристальное внимание мировой прогрессивной общественности и должно вновь со всей убедительностью показать всему миру преимущества социалистического строя.

В настоящее время основная подготовка к грандиозному революционному фестивалю уже завершена. Ленинград принимает облик, который он носил в октябрьские дни, текстильные и кожевенные предприятия изготавливают реквизит для участников революции. Работники радио и телевидения монтируют аппаратуру в ключевых местах восстания. Ленинградские торжества увидят трудящиеся всего мира.

Штурм Зимнего дворца, залп «Авроры», а также исторический Съезд Советов будут проведены в течение вечера и ночи с 7-го на 8 ноября 1967 года. По завершении Съезда Советов, который поставит точку на победе большевиков и провозгласит декреты о земле и мире, по Центральному телевидению выступит лично Генеральный секретарь Коммунистической партии СССР товарищ Леонид Ильич Брежнев, который поздравит советский народ с победой революции.

Начинает играть революционная музыка.

Раиса Семеновна подходит к динамику и уменьшает громкость.

Колобок. Зося, чего ты медлишь? Разве не видишь, какое значение придается нам в Москве? Беги, звони маме, чтобы ребенка из садика взяла.

Зося. Боря, а может, в следующий раз?

Антипенко. Товарищ Ильинская, неужели вы не понимаете, что следующего раза в ближайшие пятьдесят лет не будет.

Зося уходит.

Колобок. Семен Остапыч, у меня к вам личный вопрос. Можно как коммунист коммуниста спросить?

Антипенко. Нет уж, лучше ты меня спрашивай как младший научный сотрудник зам. директора по режиму. Спрашивай.

Колобок. Милиция на площади будет?

Антипенко. А куда же она денется?

Колобок. Прямо в форме так и будет?

Антипенко. Еще чего не хватало – в форме! Это же по телевизору снимать будут. Там же представители буржуазии только и ждут, чтобы мы прокололись. Может, тебе и конную милицию пригласить?

Колобок. А кто же будет следить за порядком?

Антипенко. Кому положено, тот и проследит.

Он уходит к себе в кабинет.

Колобок. Ну вот! Такие дела. Да вы понимаете, чем это грозит?

Колобок обращается к закрытой двери и потому не ждет ответа. Хотя ответ приходит – от Симеонова, который вошел в коридор с улицы. Он в мокром плаще. Складывает зонтик.

Симеонов. Чего витийствуешь, Колобок?

Колобок. Это хорошо не кончится.

Симеонов. Ближе к делу.

Колобок. Ты знаешь, завтра ночью намечено взятие Зимнего. Революция. Энтузиазм масс. Ну и так далее.

Симеонов. У тебя нет какой-нибудь новости посвежее – уж мочи нет. Радио включишь – даешь Зимний! Телевизор включишь – все на штурм! А это правда, что в буфете сосиски есть?

Колобок. Подожди ты со своими сосисками! Ты представь себе – будет штурм. На площади – Кировский завод, пенсионеры, сводная колонна обкома комсомола и, конечно же, все ленинградские алкаши.

Симеонов. Эти еще зачем нужны?

Колобок. Они сами придут. Люмпен-пролетариат всегда активно участвует в революциях, надеясь на грабеж и разорение.

Симеонов. Да там на площади на каждого штурмующего по милиционеру в форме и по сотруднику в штатском.

Колобок. Боюсь, что нет. И знаешь почему? Потому что все это снимается телевидением и будет транслироваться на всю Европу. Значит, милицию уберут…

Симеонов. Да не бойся. У нас все просчитано, проверено и перепроверено. Неужели ты думаешь, что мероприятие такого масштаба не находится под контролем органов? Осечки не будет.

Колобок. Ох, не убедил ты меня. А скажи, что будет, когда они ворвутся во дворец?

Симеонов. Как так ворвутся?

Колобок. Так же, как в семнадцатом году.

Симеонов. Колобок, ты анекдот про слона знаешь? Приходит человек в зоопарк и на клетке со слоном читает: «Слон съедает за день полтонны картошки, центнер бананов, помидоров и так далее». Он обращается к служителю и спрашивает: неужели он все это съест?

Колобок. А служитель отвечает: «Съесть-то он съест, да кто ему даст».

Симеонов. Так будет и с революционным народом.

Колобок. А если они ворвутся? Не могут же они дойти до дворца и повернуть обратно? В таком случае штурм Зимнего сорвется!

Симеонов. Отобьемся! (Ему смешно представить такую ситуацию.)

Колобок. Да ты не веселись. Баррикады сделаны на живую нитку, пушки из артиллерийского музея, подарок от Ивана Грозного. Даже винтовки наши на Ближний Восток передали. А кто защитники?

Симеонов. Мы с тобой.

Колобок. Вот именно. Наша комсомольская организация несет ответственность за сохранность Зимнего дворца и всех тех народных ценностей, которые могут погибнуть, если в Зимний дворец проникнет посторонний элемент.

Симеонов. Погоди, Борька! Ты что же хочешь сказать, что товарищей, штурмующих Зимний дворец, в самом деле пускать сюда нельзя?

Колобок. Не дальше вот этого места! (Показывает точку, на которой стоит.)

Симеонов. Ты много на себя берешь, старик. Даже непонятно, с каких ты позиций выступаешь.

Колобок. Я выступаю с позиций патриота Эрмитажа и молодого члена партии. Мы обязаны не допустить хищений, воровства и хулиганства. Это наш долг как членов партии, комсомольцев и просто сотрудников музея. Если толпа бежит брать очередную Бастилию, то ее может охватить массовый психоз.

Раиса Семеновна(она вышла покурить и стоит в стороне). Колобок, следи за своим языком. Он тебя черт знает куда заведет. Ничего себе – психоз на пятидесятом году Советской власти. Учти – здесь тебе не взятие Бастилии, а юбилейное мероприятие. На уровне первомайской демонстрации.

Вмешательство Раисы Семеновны сразу меняет ситуацию. Симеонов из оппонентов тут же переходит в нейтралы.

Симеонов. Черт его знает… может, сходить в райком? Посоветоваться.

Колобок. Ты тоже так думаешь?

Симеонов. У них там должны быть разработки, сценарий, рекомендации из Москвы.

Раиса Семеновна. А я бы не советовала отвлекать товарищей в райкоме от важных дел. У нас есть поручение, мы должны его выполнить. Когда я была комсомолкой, никому и в голову не приходило обсуждать и даже ставить под сомнение решения партии.

Колобок. А я свою позицию не изменю. Это все – наше, народное. Я смотрю вокруг – наши же девушки будут стоять на баррикадах и их будут считать врагами люди там, на площади… это серьезное моральное испытание.

Раиса Семеновна. Ну какие там враги! Что вы несете, Колобок. А еще секретарь комсомольской организации.

Колобок. У нас не только материальные ценности. Мы отвечаем также за наших девчат – за наших комсомолок, экскурсоводов, младших научных сотрудниц – за весь батальон смерти!

Симеонов. Если ты все это начнешь нести в райкоме, то в лучшем случае схлопочешь выговор за паникерство. В лучшем случае…

Раиса Семеновна. Колобок, ты меня иногда пугаешь. В тебе так много не нашего… даже чуждого!

Колобок. Если Грушев там, то я пробьюсь к нему. Он в принципе неплохой мужик.

Картина вторая

Кабинет секретаря Центрального райкома Ленинграда Василия Леонидовича Грушева.

Накурено, шумно. Обстановка несколько напоминает ту, которая изображается в историко-революционных фильмах и на картинах. У двери стоит матрос, который спрашивает пропуск. За столом сидит солдат в папахе, который печатает указательным пальцем. На другом столе – телеграфный аппарат. В сущности, общая картина маленького штаба большой революции может воспроизводиться с различным наполнением, следует лишь иметь в виду, что в Смольном тоже должен быть кабинет. Но там кабинет солидный, без шума и игрового элемента. В значительной степени вся эта суматоха рождается революционным характером самого Грушева, который переживает свой звездный час.

Грушев уже перевоплотился. Он одет в матросскую форму, он не снимает ни на секунду бескозырки с надписью «Потемкин». Секретарь райкома говорит по телефону – перед ним сразу три старинных аппарата. Клара, девица комиссарского типа, протягивает ему бумаги с одной стороны, господин в плохо наклеенной бороде и котелке – с другой.

Грушев. Петропавловка? Нет, не собор мне нужен, коменданта тюрьмы. Товарища Сазончука попрошу. Сазончук? Слушай, сейчас к тебе политзаключенных приведут. Нет, не антисоветчиков! Хороших ребят, наших, советских, из органов и из первичек.

Грушев прикрывает трубку ладонью и протягивает руку Колобку, которого признал издали.

Ругается! Страшный матершинник этот Сазончук. Директор вытрезвителя… Ну что, откричался? Значить приведут к тебе пролетариат. Так вот, постельным бельем не обеспечивай. Не надо, на голом сутки поспят. Потом их освобождать будем. Темницы рухнут, и свобода вас встретит радостно у входа! Слышал? Какой к черту Высоцкий! Ты сколько классов кончал, если Высоцкого от Некрасова отличить не можешь? Ну, то-то.

Звонит другой телефон. Грушев хватает трубку.

Центральный райком слушает. Кто у телефона? Я у телефона! Ну, Грушев! Какие еще проститутки на Невском! Клара, возьми трубку.

Клара(официально и светски). Я вас слушаю.

Далее они ведут два разговора, так что они переплетаются, и мы слышим фразы и осколки фраз поочередно.

Грушев. Подожди, Сазончук. Как их деды-декабристы страдали, так и они пускай пострадают за народ… Питание из столовой «Белые ночи». Уже распорядились. С супом. Главное – историческая правда – замки, засовы, изверги в тюремной форме. Ты и есть изверг – кто же еще! Если партия сказала: будь извергом – станешь! Не первый и не последний.

Клара. Есть историческая правда и историческая правда. Да, может быть, в семнадцатом году отдельные проститутки и стояли на Невском, но их смело вихрем революции. А если провокация? Если иностранные корреспонденты, заполонившие наш город, сделают выводы? Да пускай они трижды комсомолки! Самое опасное начать! А вдруг понравится? А там покатится по наклонной плоскости – никакой комсомол не остановит!

Звонит третий телефон, и Колобок берет трубку.

Колобок. Какой русский флаг? А, конечно, полосатый. В энциклопедии нет? Посмотрите статью про Петра Первого. Это он придумал. (Оборачивается к тем, кто стоит в комнате.) Товарищи, кто помнит, какой был в России флаг?

Человек с наклеенной бородой. Как французский, только полосы наоборот.

Колобок. А какой французский?

Грушев кладет трубку на рычаг и видит человека с наклеенной бородой.

Грушев. Колобок, ты о флаге выясни, а мне надо два слова конфиденциально с товарищем Коганом выяснить.

Грушев ведет Когана с наклеенной бородой на авансцену.

Ты зачем в Смольный звонил? Зачем ты на меня товарищу Свердлову капал, а? Ты учти, Коган, что ты в моем районе прописан со своим Бундом. Так что обойдетесь комнатой в Эрмитаже. Твоя партия решающего значения в революции не сыграла… И слава богу.

Коган. А Карл Маркс?

Грушев. Что – Карл Маркс? Ох и хочется мне тебя к партответственности за злостную демагогию привлечь, товарищ Коган. Товарищ Маркс нацпринадлежности не имеет. Он – великий учитель рабочего класса.

Коган. Но еврей!

Грушев. Знаешь что, Коган. Завтра я тебе двух-трех товарищей украинцев подкину. Для интернационала, а то вижу я, что ты хочешь в свой Бунд одних евреев набрать во главе с Марксом.

Коган. Я еще понимаю, если вы будете нас разбавлять русскими товарищами…

Грушев. Ага, не хочешь хохлов! Тогда иди в подполье! Скрывайся, таись! Но не путайся ты, Борис Моисеевич, у нас под ногами.

Колобок подходит к нему.

(Вытирает лицо бескозыркой). Ну что, выяснили с флагом? А то, конечно, стыдно получается. Мы наш, мы новый мир построим, а флаг забыли. Вот построим мы когда-нибудь коммунизм, и спросят нас внуки: а не поменять ли нам флаг на старый? Русские мы с тобой, в конце концов!

Колобок. Я к вам по делу, Василий Леонидович.

Грушев. А ко мне всегда только по делу. Ко мне даже жена по делу. Вася, колбасу купил?.. Ох, сорвем мы мероприятие, ох, сорвем! Китай знаешь как на нас смотрит? Злобно. Только и ждет осечки, чтобы развернуть кампанию травли. А как прикажешь с людьми работать. Вот Коган, старый партиец, а в решающий момент: Маркс был еврей! Шатает людей, сложная эпоха.

Колобок. У нас тоже нелегко. Поэтому и пришел.

Грушев. Чего тебе-то нелегко? Вы в тепле, женский батальон смерти под боком. Вы ведь юнкера? А колоннам наших, советских штурмовиков придется через весь город под дождем и снегом топать. А товарищу Ленину каково?

Колобок. А каково товарищу Ленину?

Грушев. Товарищу Ленину с перевязанной щекой через ночной Ленинград в Смольный пробираться. А его к нам из Москвы прислали. Народный артист РСФСР. Тут каждому-всякому не доверишь!

К ним подходит Клара. Протягивает Грушеву ремень с кобурой. И пулеметные ленты.

Не взорвется?.. Ну, ты приспособь.

Колобок. У меня в самом деле важный вопрос.

Грушев(помогая Кларе обвязать и подпоясать себя). Валяй.

Колобок. Значит, решено оборонять Зимний дворец силами сотрудников Эрмитажа?

Грушев. И правильно. Свои должны защищать. А то еще могут произойти инциденты.

Колобок. Вот из-за этого я и пришел. Милиция на площади будет?

Грушев. Ну что ты несешь, Колобок, когда первая программа телевидения прямой репортаж показывать будет, товарищ Левитан слова скажет, иностранцы приехали. И ты хочешь милицию показать? Будто мы, значит, спектакль устроили, а народ своей сознательности не имеет.

Колобок. Тогда я требую, чтобы отряд милиции был внутри Эрмитажа. И с оружием.

Клара. Ну поглядите, какой герой. Матрос-партизан Железняк… лежит под курганом с блестящим наганом, как писал Есенин.

Грушев(похлопал Клару по щечке). Пошла, пошла, рано меня еще хоронить.

Колобок. А вы не думаете, что могут пострадать материальные ценности?

Грушев. Как так?

Колобок. А так, что ворвутся путиловцы и дружинники в подпитии и начнут громить. Вы знаете, на сколько миллиардов народных ценностей в Эрмитаже хранится?

Грушев. Наш питерский пролетариат этого не допустит.

Колобок. Боюсь, что допустит.

Грушев. Ты что клевещешь?

Колобок. Ну, не пролетариат. А случайные люди затешутся?

Грушев. Их отсекут.

Колобок. Выпьют для сугрева, а потом по витрине прикладом.

Грушев. Колобок, помолчи!

Колобок. Так я к вам пришел, а не к кому-нибудь еще. Вы для меня – партия. А партия не должна ошибаться.

Грушев. И не ошибается. И если Политбюро постановило – взять Зимний дворец, мы не можем штурм за город перенести.

Колобок. А жалко.

Грушев. Честно говоря, у меня у самого на душе неспокойно. Народ у нас разный бывает. Есть еще пережитки. Искореним, конечно, но до седьмого ноября не успеем.

Колобок. Потом ведь нам история не простит.

Грушев. Мне с историей детей не крестить: но вот если в Смольный вызовут… Эх, знаешь что: я тебе пожарную машину подкину. С водометом.

Колобок. Погода около нуля. Еще кто простудится.

Грушев. На крайний случай.

Колобок. А может, все-таки в ГБ попросишь?

Грушев. Они меня уже послали. У них свои проблемы… Директор ваш что, в больницу спрятался?

Колобок. У него в самом деле обострение язвы.

Грушев. А зам. по режиму, Антипенко – вроде мужик крепкий?

Колобок. Ветеран.

Грушев. Ну вот видишь! Ветеран! Мы тебе и еще кого-нибудь подкинем. Жди, не падай духом. А рабочий класс, значит, допускаете до баррикады, но чтобы в Эрмитаж – ни ногой. Мы по заводам уже послали оперативку. Да не дрейфь ты, Боря! Народ у нас сознательный. Хороший у нас народ! Чужого не возьмет.

К ним подходит генерал в дореволюционном мундире, с Георгиевским орденом на груди.

Краснов. Я поехал, Василий Леонидович. Тачанку за мной прислали.

Грушев. Ну ты хорош, ну настоящий душитель свободы!

Краснов. Не надо так. Я же в отпуск собрался. И вот тебе – командуй контрреволюцией.

Грушев(обращаясь к Колобку). Боря, познакомься, больше не увидитесь. Перед тобой директор конного манежа, а ныне вождь вооруженной буржуазии генерал Краснов, конница которого завтра ночью будет прорываться на помощь Временному правительству, то есть тебе, контра полосатая! (С размаху бьет по плечу Колобка. Тот чуть не падает.)

Краснов. Сидорович, Александр. Я вас где-то встречал.

Колобок. На партактиве. Вы еще о прикладных видах спорта выступали.

Грушев. Поезжай. Прорывайтесь, действуйте, только без особого напора, а то еще прорветесь! Ха-ха! Смеюсь.

Краснов щелкает каблуками. И уходит, чеканя шаг.

Смотри, как люди перерождаются. Видно, есть в нем военная косточка. (Пытается идти за ним, так же чеканя шаг, но не получается.) Естественно. У нас, балтийских моряков, походка другая. (Идет, поигрывая вытащенным из кобуры «маузером», вразвалку.) Ну кто тут временные, слазь! Кончилось ваше время.

Он уходит, садится к себе за стол, и тут же начинают звонить телефоны.

Алло! Центральный райком на проводе. Грушев у аппарата.

Картина третья

Служебный буфет в Эрмитаже. Три столика. У стойки, за которой стоит Мальвина – голубая девушка, ожидает кофе Симеонов. За столиком сидят Колобок с Раисой Семеновной.

Симеонов. Колобок, тебе двойной или ординарный?

Колобок. Хоть чай.

Симеонов. И три раза по пятьдесят коньяку.

Мальвина. Саша, ты же знаешь. Антипенко категорически запретил в рабочее время.

Симеонов. Где ты увидела рабочее время? Мы еще революции не провели, а там впереди Гражданская война, коллективизация, отдельные ошибки культа личности… Наливай.

Раиса Семеновна. Мне не надо… Плохо дело, Боря?

Колобок. Хуже некуда. Меня не оставляет тревожное чувство опасности! Создается впечатление, что даже там наверху, в Смольном, не понимают еще, на что решились, какого джинна выпускают из бутылки!

Входит Антипенко, перед собой он гонит совсем маленького человека пенсионного возраста в морском мундире и адмиральских эполетах.

Антипенко. Садись, Горыныч. Садись, не робей.

Они занимают соседний столик.

Ну что, орлы, не узнаете ветерана ленинской гвардии? Участника штурма Кронштадта, товарища Гунявого?

Симеонов(который ставит кофе на стол). Горыныч! Швейцар наш, Горыныч. Что за маскарад?!

Антипенко. Разрешите представить: Геннадий Альбертович Гунявый. Мичман Балтийского флота. Ныне призван из резерва для прохождения службы в рядах контрреволюции.

Колобок. Как же он такие эполеты заработал?

Гунявы й. Как коммунист и ветеран я написал в обком. Просил назначить меня на любую должность, желательно командиром «Авроры». Место оказалось занято. Пришлось соглашаться на белогвардейскую вакансию. Но не меньше адмирала.

Симеонов. Ясно, это надо обмыть.

Гунявы й. Вот именно. Сто грамм виски с мартини! И побольше льда, мадам.

Мальвина. Горыныч, что ты несешь?

Гунявы й. У меня хоть на два дня, но жизнь буржуйская! Если нет мартини – сто пятьдесят и бутерброд.

В буфет быстро входит Керенский. За ним, отступив на шаг, толстый человек в черном костюме, с бабочкой, министр Пешеходов.

Керенский. Добрый день, господа. Надеюсь, я не помешал?

Появление его столь значительно сыграно, что все встают, даже Антипенко и адмирал.

Керенский обходит весь буфет, пожимая всем руки, и всем говорит, что он Керенский и рад познакомиться. Пешеходов повторяет его действия.

Прошу садиться. Чувствуйте себя как дома. Чем угостите, Мальвиночка?

Мальвина. У нас пиво свежее, товарищ Керенский.

Керенский. Попрошу называть меня гражданином или в крайнем случае господином. Обращение «товарищ», взятое на вооружение нашими политическими противниками, долго не проживет.

Гунявый. Гусь свинье не товарищ!

Антипенко. Адмирала Гунявого мы выделили из своего коллектива. У него есть боевой опыт.

Керенский. Что же, я рад видеть специалистов в наших рядах. Берите командование Балтийским флотом. Справитесь, адмирал?

Гунявый. Да кто мне даст? Они же там за свои пайки удавятся. Назначьте меня морским министром, а?

Керенский. По рукам, господин Гунявый!

Колобок. А мне ваше лицо знакомо. Я вас видел?

Керенский. В театре Ленсовета. Критика отмечала мое исполнение Гамлета.

Мальвина. Ну конечно, Гамлет! Я вас сразу узнала. Пиво берите!

Министр Пешеходов, который сопровождает Керенского, спешит за пивом. Заглядывает Краснов.

Краснов. Простите, я отбываю в Гатчину. Вы здесь Керенского не видали? А то товарищ Грушев рекомендовал связь наладить.

Керенский. Очень рад. Керенский. Председатель Временного правительства.

Краснов. Генерал Краснов. Моя попытка освободить Зимний дворец завтра ночью должна провалиться.

Керенский. С чем я вас и поздравляю. Вас тоже из театра пригласили? (Присаживается за стол к Керенскому.)

Краснов. Нет, еще вчера я был директором школы верховой езды. По сценарию после взятия Зимнего вы должны переодеться в медицинскую сестру и на американской машине прорываться в Гатчину, в расположение моих частей. Халат и юбку я вам обеспечу.

Керенский. Можно обойтись без юбки?

Краснов. Историческая правда, Александр Федорович, выше всего!

Керенский. Можете звать меня Нодаром.

Краснов. Нет, не могу. Историческая правда не позволяет. Честь имею. (Откланивается и выходит.)

Керенский. Если бы у меня было хотя бы полдюжины таких генералов, я бы не отдал власть большевикам.

Гунявый. Ты чего несешь, министр, чего несешь? Ведь я же все записываю, мне велели.

Керенский. И отлично. Записывайте, господин адмирал. Мы потом опубликуем ваши записки на всех языках свободного мира.

Гунявый. Как так опубликуете? Кто вам позволит?

Пешеходов. История позволит, вот именно, история. Господин Керенский, мне можно отлучиться?

Керенский. Что еще стряслось? Министр Пешеходов?

Пешеходов. Меня Грушев в партию Бунд перевел на укрепление. Там, говорит, много евреев развелось.

Керенский. Так твоя же настоящая фамилия Нетудыхата! Ты ж хохол!

Пешеходов. Вот именно – я буду укреплять Бунд славянским элементом.

Керенский. Укрепишь и тут же обратно. У меня министров – кот наплакал. А то что получается – у большевиков и Смольный, и райкомы, и «Аврора», и Кантемировская дивизия в резерве. А у меня полсотни девочек из экскурсионного отдела Эрмитажа и столько же очкариков-аспирантов.

Мальвина подвигает Временному правительству стаканы и бутылки с пивом.

Мальвина. Берите, контрреволюция! День твой последний приходит, буржуй.

Колобок. Александр Федорович, я хотел бы с вами поговорить.

Керенский. Мы не представлены, молодой человек.

Колобок. Временно я командую юнкерами – по комсомольской линии. Борис Колобок.

Керенский. Нодар Яманидзе. Очень приятно. Продолжайте.

Они пьют пиво. Рядом сидит адмирал и кивает головой, намереваясь заснуть. Антипенко и Раиса Семеновна шепчутся за соседним столиком.

Мальвина достала из-под стойки военную фуражку и примеряет ее.

Колобок. Я беспокоюсь за исход штурма.

Керенский. Исход, к сожалению, один. Победа пролетариата.

Колобок. Я в этом не сомневаюсь.

В дверях появляется 3ося.

Зося. Мальвина, дай чего-нибудь попить. Я без ног – там очередь жуткая. А потом тащи эти шинели через весь город в пикапе!

Колобок. Как с садиком? Обошлось?

Зося. Взяла ее мама, взяла.

Колобок. Садись к нам. Это вот Керенский, а это адмирал Гунявый, новый морской министр.

Зося. А, наш держиморда!

Керенский(проникновенно). Я ощущаю, как вы устали, как вы смертельно устали!

Зося. Я вас знаю, вы Гамлета в Ленсовете играли.

Керенский. Да, это была удачная роль.

Мальвина. Зось, а шинели всем дадут?

Зося смотрит на Керенского, Керенский на нее, потому она отвечает не сразу.

Зося. Шинелей хватит. Вот с сапогами плохо.

Мальвина. Но ведь можно свои сапоги взять. На каблуках?

Колобок. Меня, Нодар, вот что беспокоит. Я даже к Грушеву в райком ездил. Представь себе: ночь, взбудораженная толпа на площади. Прожектора, телевизионные камеры и жалкая горстка наших девушек!

Керенский. То, что нас возьмут, это исторический факт.

Колобок. И потом ворвутся во дворец.

Керенский и Зося смотрят друг на друга глазами цвета пробуждающейся любви.

Вы не представляете, сколько мы потратили денег на реставрацию лиможских эмалей. А ведь каждую можно положить в карман.

Керенский. Вас зовут?..

Зося. Зосей.

Колобок. А зал миниатюр? Там же масса шедевров, начиная с антики, – вы когда-нибудь были в зале камней?

Керенский. Мне приятно, что я буду работать с вами.

Зося. Хоть и недолго.

Мальвина. Зось, а где форма?

Зося. В лекционном бюро.

Мальвина. Ты здесь посмотри. (Уходит.)

Керенский. На вас вся надежда.

Колобок. Ну какая может быть надежда! У нас в пушках замков нет.

Антипенко. И слава богу. Раиса, он хочет стрелять в советских людей!

Колобок. А черт его знает, в кого стрелять!

Антипенко. В райкоме лучше знают.

Колобок. Я сегодня убедился, что в райкоме, обкоме и даже в Смольном ни хрена не знают.

Раиса Семеновна. Колобок, что за выражения! Вы же матрос, вы же секретарь комитета комсомола! Кандидат наук!

Колобок. Что-то надо делать.

Зося. Я пойду домой. У мамы радикулит, а она за Дашенькой в садик ходила.

Антипенко. Чтобы завтра быть на местах в восемь ноль-ноль. Завтра решающий день.

Керенский. Ого, мне в ту же сторону. Можно, провожу? Мне выделили на сутки авто «Роллс-Ройс». Не составите компанию?

Зося. Спасибо, не беспокойтесь.

Входит Мальвина в шинели, в фуражке с черепом и встает за стойку. Керенский и Зося уходят вместе.

Картина четвертая

Кабинет секретаря обкома КПСС Ленинграда.

Начальственный стол, куда меньше декораций, но в то же время у стены лозунг «Долой министров-капиталистов!».

Стол настоящий, обкомовский, буквой «Т». Над ним – портрет Брежнева.

Выступает товарищ Свердлов – секретарь обкома Отрепьев. В стороне стоит телевизионная камера. Ее настраивают. За столом, спиной к нам, сидят еще три или четыре человека. В одном мы узнаем Грушева. Еще один – в кепке.

Свердлов. Москва поставила нам жесткие сроки. Чтобы завтра к полуночи все было взято, контрреволюция ликвидирована и городское хозяйство функционировало нормально. Так что никаких задержек. В девять ноль-ноль выходим на позиции. Тут же залп «Авроры». Кто отвечает за залп «Авроры»?

Поднимается Грушев.

Грушев. На «Аврору» я завтра с обеда. Лично займусь. Там ее надо по фарватеру провести.

Свердлов. Твои заботы. Мне важен результат.

Встает человек во френче. Оборачивается. Это Сталин.

Сталин. И учтите, товарищ Грушев, что вы – безымянный солдат партии. И завтра на вас будут направлены взоры и наших врагов, и всего прогрессивного человечества.

Грушев. Сделаю все от меня зависящее, товарищ Пупыкин.

Сталин. Забудьте временно мое имя. Кто я для вас сейчас?

Грушев. Вы для меня председатель революционного комитета, организатор Октябрьской революции товарищ Сталин.

Свердлов. Давайте не будем вступать в дискуссии, товарищи. У каждого из нас есть заслуги перед революцией, я тоже провел десятки лет в тюрьмах и на каторге. Продолжаем работу. Товарищ Ленин в двадцать два тридцать выходит из своей явочной квартиры и с помощью товарища Рахьи проходит в Смольный. Не заблудитесь?

Ленин. Надеюсь, товарищи, что выделенное вами сопровождающее лицо знает дорогу?

Вожди в комнате дружно смеются.

Сталин. Не беспокойтесь, товарищ народный артист. Не для этого мы вас из Москвы приглашали, чтобы вы заблудились.

Ленин. Смотрите, батенька, не сорвите революцию. Пролетариат этого не простит.

Свердлов. Только попрошу без этой бородки. Кепка, завязанная щека – правда жизни!

Ленин. А вот тут я с вами, батенька, категорически не согласен. Есть правда жизни, а есть правда истории или, скажем, правда вечности! Для дотошных гробокопателей истории может быть важнее, что я скрывался от ищеек Временного правительства без бороды и даже с завязанной щекой. Но для образа героического Октября я предпочитаю идти открыто, как я запомнился всему миру!

Сталин. Я не уверен, что наш вождь и учитель прав. Пускай история разбирается. А нам надо обеспечить безопасность Ильича. Есть борода, нет бороды – революцию это не сделает!

Ленин. Я эту бородку полгода отращивал.

Сталин. Снова отрастите. Что-то вы забываете, что мы находимся под пристальным вниманием враждебного окружения.

Свердлов. Голосуем, товарищи, кто за то, чтобы сбрить бороду Владимиру Ильичу Ленину? Большинство. Переходим к следующему вопросу.

Свердлов. Остался еще один вопрос, тесно связанный с предыдущим. В среде наших товарищей интеллигентов есть тенденция утверждать, что залпа «Авроры» на самом деле не было, и обвинять большевиков в мелкобуржуазном гуманизме. Так вот, мы посоветовались с товарищами из Москвы и решили – залпу быть! «Аврора» долбанет по этому Зимнему дворцу боевыми снарядами!

Грушев. Погоди, погоди, ко мне сегодня из Эрмитажа уже прибегали товарищи. Переживают за судьбу народного достояния. А что, если повредим?

Свердлов. Повредим – починим. Не в первый раз, Грушев. А от тебя я не ожидал такого оппортунизма.

Грушев. Может, достаточно холостого, а?

Сталин. А вот по этой части, товарищ Грушев, есть личное распоряжение товарища Брежнева: стрелять!

Картина пятая

Снова в буфете. На этот раз буфет переменился. В нем на стене укрепляют лозунг «Вся власть Временному правительству!», «Да здравствует Учредительное собрание!».

В буфете собрались защитники Эрмитажа. Среди них Керенский и адмирал Гунявый.

Мальвина. Я выступаю как рядовая молодежь, не член комсомола, потому что принципиально покинула его за аморалку.

Колобок. Мальвина, ты можешь ближе к делу?

Мальвина. Вчера я смеялась над Борькой Колобком, что штурмом будут брать и натворят. Я же понимаю – там дружинники, милиция, финские туристы. А сегодня я на работу ехала с пересадками, на метро и на трамвае, и чувствую – ребята, не то! Что-то в городе происходит.

Среди собравшихся гул.

Зося. Сегодня в троллейбусе один кричал, что теперь с жидами покончим!

Колобок. Зося, не в этом дело!

Мальвина. В этом. Мой сосед, даже тихий такой алкаш, они сговаривались: стенки-то фанерные, мне с кухни все слышно – они сговаривались, что, когда штурм будет, они с набережной в окно полезут за золотыми монетами.

Зося. А в троллейбусе они даже кричали, что ох, погуляем!

Гунявый. Будем считать, что это случайность, ну погорячился кто-то. Попался невыдержанный товарищ. А на самом деле это все наши люди, комсомольцы, коммунисты.

Раиса Семеновна(она в одежде сестры милосердия тех времен). Но у меня сегодня шесть человек на работу не вышли. Двое позвонили, что грипп, а остальные даже не сочли нужным сообщить. И когда начнут поступать искалеченные трупы и начнутся ампутации, то я не понимаю, с кем я буду работать.

Колобок. Раиса Семеновна, наверное, до этого не дойдет.

Гунявый. А что вы подумали? Когда Кронштадт брали, их щадили? Никого в живых не оставляли! Закон природы!

Керенский. Господа, товарищи, граждане! Успокойтесь! Да, в момент революции к чистым силам прогресса примазываются сомнительные элементы. В Ленинграде имеют место перебои с сахаром и колбасой. Но в целом, как я уверен, ситуация находится в руках обкома и райкомов, правоохранительных органов. Гарантией безопасности музея и его сотрудников будет присутствие в наших рядах как руководителей Эрмитажа, так и командированных товарищей из обкома.

Раиса Семеновна. Антипенко сегодня бюллетень взял. Говорит, что у него подозрение на дифтерит.

Зося. А кто у нас тогда из обкома?

Керенский. Ну вот – товарищ адмирал, мой морской министр.

Гунявый. Вот именно! Только я не из обкома.

Мальвина. Так он швейцар наш, ему Симеонов из отдела одежды эполеты дал!

Раиса Семеновна. Я что предлагаю: разойтись всем по домам. Пускай они выделяют своих товарищей для защиты Эрмитажа.

Зося. Для него свои, а для Эрмитажа чужие. Они же камня на камне от нашего музея не оставят.

Раиса Семеновна. Я тебя понимаю, Зося, но что ты предлагаешь делать?

Зося. Я предлагаю выполнить свой долг.

Раиса Семеновна. Какой долг? Окстись! Твой долг водить экскурсии, а не лазить, как Гаврош, по баррикадам.

Колобок. Я сегодня с утра звонил в райком. Но Грушева уже нет – он на «Аврору» перешел, там держит штаб, в Смольном никто ничего не знает. Так что если мы не защитим Эрмитаж, боюсь, что уже никто не защитит.

Гунявый. Как работник охраны я ни одной сволочи в музей не пропущу. А как коммунист я должен сдать музей взбунтовавшемуся народу. Так что же мне делать?

Керенский. Вы не работник охраны, а адмирал русского флота. Министр морских дел в моем правительстве. Раз в жизни вам улыбнулось счастье. Отвечайте мне, где вам хочется лежать – в Пантеоне Славы или в братской могиле на загородном кладбище.

Гунявый. Понял вас, гражданин премьер-министр. Служу. Этому… самому…

До них доносится гул далекого заводского гудка. Потом к нему присоединяется еще один… И вот уже симфония заводских гудков заполняет воздух.

Мальвина. Что это?

Колобок. Я думаю – сигнал к восстанию.

Керенский. Пока – всеобщая стачка, мобилизация пролетариата… Черт побери, у кого-нибудь есть сценарий? Как можно работать без сценария?

Раиса Семеновна. Возьмите, вот, по спискам вырывали, под расписку от товарища Антипенко остался.

Керенский. Ну вот, я же говорил: в двенадцать часов дня гудки многочисленных заводов и фабрик столицы призывают пролетариат на сборные пункты, а также для получения оружия.

Колобок. А у нас до сих пор оружия нет.

Гунявый. И не будет. Я тебе как старый солдат скажу – ну кто будет вооружать классового противника? Я бы не стал.

Зося. Какой из нас классовый противник, что ты несешь, Горыныч? Это Боря Колобок тебе классовый противник? Это товарищ Яманидзе?

Керенский. Для тебя, Зося, Нодар.

Гунявый. И я тоже классовый противник. У нас ведь как – только бы вывеску повесить. Гляди, вот у тебя, Боря, на животе вывеска висит: «Мироед», «Белый генерал», «Угнетатель». Да будь ты самый что ни на есть преданный революции бедняк, смотреть положено на вывеску. Вот и мы теперь живем с вами под общей вывеской – «Контрреволюция». И хоть ты на голову встань, никому ничего не докажешь.

Раиса Семеновна. Прекратите заниматься демагогией, товарищ генерал. Партия учит нас заглядывать глубоко в души людей, а вот навешивание ярлыков сурово осуждается, как наследие культа личности.

Зося. Погодите, погодите, погодите! По-моему, у нас в головах все стало вверх ногами. Мне, например, сейчас все равно, какой я враг народа. Я знаю, что сегодня ночью будет большое хулиганство и, может быть, культурная трагедия.

Колобок. И никто в Смольном нас не защитит. И я догадался о самом главном – они не защитят, потому что они очень хотят повторить революцию, взять штурмом Зимний дворец и сделать залп «Авроры». Этим толстым пожилым мальчикам хочется похулиганить.

Раиса Семеновна. О ком ты говоришь, Колобок? Ты говоришь так о руководителях ленинградской партийной организации, о верных ленинцах!

Керенский. Именно потому что эти товарищи стали трижды ленинцами, четырежды ленинцами, они плевали с высокой башни на все ваши культурные ценности. Они думают, что еще много останется.

Раиса Семеновна. Я ухожу, потому что не могу присутствовать при этой идеологической диверсии! (Но никуда не уходит.)

Керенский. Когда я согласился играть роль Керенского, я думал, что это выгодная халтура, тем более что в договоре мне платят как за ночные съемки. А теперь я пришел к вам, ребята, и посмотрел на это дело другими глазами. Как вы, и я боюсь, что прав ваш Боря Колобок. В самом деле получится самый настоящий штурм! Но раз они настоящие ленинцы, то они обязаны беречь себя.

Мальвина. Значит, это будет настоящий штурм? Как будто мы рейхстаг!

Керенский. Ну не совсем рейхстаг… даже думать так не хочется.

Гунявый. Эх, молодежь, послушайте меня, старика, свидетеля трех революций и многих мировых войн. Может, они сами еще себя не знают и им кажется, что все будет по справедливости, но на самом-то деле они никакого оружия нам не дадут. Костьми лягут, но не дадут.

Зося. Но ведь мы же и они там – одна команда. Одна партия…

Колобок. А вот это мы сейчас проверим.

Он проходит за стойку буфета и набирает номер на аппарате, который там стоит.

Смольный? Смольный? Штаб революции? Вас беспокоит Зимний дворец. Вот именно, Зимний дворец. Мы желаем обсудить условия капитуляции. Зовите кто ближе из начальства. Свердлова можно. Или Сталина. Ленина в буфете видели? Давайте Ленина. В ваших руках, девушка, судьба революции! Одна нога здесь, другая – там.

Гунявый. Не дури, они ни за что не согласятся. Им слава нужна. Победа, пуля-дура, штык-молодец. А ты им игру испортить хочешь. Они, конечно, не признаются, будут об исторической правде говорить.

Колобок поднимает руку, останавливая монолог Гунявого.

Колобок. Здравствуйте, товарищ Отрепьев. То есть простите… Свердлов? Здравствуйте, Яков Михайлович. Вас беспокоят из Эрмитажа. Ну да, из Зимнего. Моя фамилия Колобок. Я – секретарь комитета комсомола Эрмитажа, да, то есть Зимнего дворца. Да не нарушаю я конспирацию! Мы же не у Гитлера в ставке! Я все понимаю. Ну хорошо – не хотят говорить со мной, говорите тогда с Керенским. Да, товарищ Свердлов. Сейчас с вами будет говорить Керенский. Александр Федорович. Премьер-министр Временного правительства.

Колобок протягивает трубку Керенскому и негромко ворчит.

Черт знает что! Как будто играют в казаки-разбойники. Видите ли – в Зимнем дворце не может быть комсомольской организации!

Керенский. Здравствуйте, господин Свердлов. Яков Михайлович, если не ошибаюсь? Яков Михайлович, у нас сложилась нелепая ситуация – наше оружие отправили на Ближний Восток, артиллерию так и не подвезли. Мы практически безоружны. Как так хорошо? А с чем мы будем защищать Эрмитаж?.. Тогда послушайте меня, Яков Михайлович! Мы капитулируем! Мы уходим из Зимнего дворца, и берите его, как хотите. Кому сдать ключи? Как так не имеем права? При чем тут Конституция? У нас все равны! И мы не можем нести ответственность за ценное народное достояние, если у нас не будет пулеметов! Хорошо. Давайте меняться – мы в Смольный, а вы сюда!

Керенский громко кладет трубку и победоносно смотрит на Зосю.

Ну как я их?

Гунявый(пытается отстегнуть эполеты). Ну вот и наигрались. А жаль, думал перед смертью занять руководящую должность. Показать этим большевикам, где раки зимуют!

Керенский. Погодите. Это еще не финал. Насколько я знаю человеческую психологию, сейчас начнутся маневры.

Звонит телефон. Колобок берет трубку.

Колобок. Это Колобок у телефона. Нет, это фамилия, а не подпольная кличка, Иосиф Виссарионович. Одну минутку, Иосиф Виссарионович (оборачивается к Керенскому). Вас, Александр Федорович. Сталин просит. С ума можно сойти!

Керенский. Керенский на проводе. Очень приятно, господин Сталин. Простите, не знаю вашего отчества… Так вот и не знаю. Не имел чести быть представленным. Мы с вами еще не сталкивались на политической арене. Иосиф Виссарионович? Странное имя. Вы из армян? Ах, грузин, очень приятно. Я тоже из грузин. Яманидзе моя девичья фамилия.

Зося беззвучно аплодирует. Адмирал Гунявый поднимает большой палец и показывает всем.

Если вы собираетесь нас штурмовать и показывать свои успехи всему человечеству, то я спрашиваю, кто будет делать ответные вспышки выстрелов? Я не прошу вас о танках, но если вы пришлете ящик бенгальских огней, это уже достижение… Что реально нужно? Реально нужны винтовки и пулеметы, как и было в семнадцатом году. И нужна хотя бы одна артиллерийская батарея… Нет, мы не собираемся устраивать боев в центре города, это вы решили устраивать такие бои. Но мы хотим добиться внушительной исторической правды. Надеюсь, вы понимаете меня, господин Сталин, что у нас с вами общие интересы – сохранение собственности музея Эрмитажа… Конечно, посоветуйтесь с товарищами, в первую очередь с товарищем Лениным. Только учтите, что в случае обмана мы сразу уйдем. И вам придется присылать на наше место Кантемировскую дивизию… Я тоже не шучу, господин Сталин. (Кладет трубку на рычаг.)

Гунявый. Погодите, погодите, вы, я вижу, Зося, что вы хотите вашего Керенского качать и целовать. Словно он Бастилию взял. Ничего вы пока не добились. Они сделают вид, что идут на компромисс. А потом пришлют вам дюжину ружей без патронов.

Звонит телефон.

Керенский. Да, я у аппарата. Хорошо, мы ждем в течение часа. Спасибо. Если не удастся с патронами, мы согласны на роту милиции. Я не шучу…

Раиса Семеновна. Вот видите, все обошлось. А вы сомневались в искренности партийного руководства.

Колобок. Когда оружие прибудет, тогда и прекратим сомневаться.

Гунявый. Не будет оружия, ни хрена не будет. Я ведь не всегда швейцаром работал, я и руководящие посты занимал. Сам обещал, мне обещали. Ни разу не выполнил ни одного обещания. Обычное дело. Я бы на месте тебя, Колобок, если в самом деле тебе жалко этих вазочек и пепельниц, пошел бы в отдел оружия и проверил, какие у тебя есть местные возможности.

Колобок. Чего?

Гунявый. А того, что тебе царские власти с древних времен накопили здесь целый арсенал.

Колобок. Горыныч, дай я тебя расцелую! Ты же гений.

Гунявый. Только без этого. Я тебе ничего не говорил, ты ничего не слышал. Не хочется на восьмом десятке под статью идти.

Колобок. Не расходитесь! Погодите! Самое главное забыли. Да, забыли, ради чего мы сюда собрались. Ведь мы не решили для самих себя главный вопрос: мы разъезжаемся по домам или защищаем Эрмитаж? Независимо от того, будет оружие или не будет.

Раиса Семеновна. Как так независимо?

Колобок. Независимо, потому что они все равно будут штурмовать Зимний. И все равно ворвутся вот сюда…

Зося. Нет, никогда!

Колобок. Здесь собрались представители от разных групп. Есть товарищи от батальона смерти, от экскурсоводов, от отдела фарфора, от нумизматов. Товарищ Керенский представляет Временное правительство.

Гунявый. Я тоже представляю.

Колобок. Собрание представителей сотрудников Эрмитажа и советской общественности считаю открытым. На повестке дня один вопрос: впускать или не впускать в музей восставший пролетариат. Кто за то, чтобы не пускать и сохранить ценности для народа? Большинство. Против? Воздержалась Раиса Семеновна. Попрошу всех начать подготовку к отражению штурма. Довести до сведения отделов Эрмитажа о решении Штаба обороны. Все свободны!

Керенский(Колобку). Боря, вы случайно не знаете, кто Сталина играет? Голос знакомый.

Колобок. Себя они не играют, а изображают. Сталин – Пупыкин из ЦК, а Керенский и Ленин? С Лениным они не посмели. Выписали из Москвы народного артиста с опытом, а Свердлов – наш, секретарь обкома Отрепьев.

Картина шестая

Служебный коридор первого этажа. На руке Аполлона висит шинель, на лицо каким-то шутником надет противогаз. Дверь в глубине коридора, ведущая на Дворцовую площадь, отворена, за ней синий вечер. Открыта также и дверь в кабинет к Антипенко. Коридор пуст. Но в дверях в кабинет Антипенко виден край стола, на нем телефон.

Колобок говорит по телефону.

Колобок(в офицерском мундире). Мама, я приду рано утром. Мы только сдадим Зимний дворец, и я тут же домой. Мама, не переживай, у нас тут горячее питание. Походная кухня приехала. Ну мама, ну что ты говоришь! У нас хорошие культурные девушки! Где ты только нахваталась таких подозрений?

По коридору идет Симеонов в средневековом шлеме и с мушкетом через плечо. Но при этом на нем юнкерский мундир. Симеонов заглядывает в кабинет Антипенко.

Мама, я тебе еще позвоню, если связь не отрубят.

Симеонов. Знаешь, в подвале бочку с порохом нашли. Надо проверить, он горючий или как?

Колобок. Представляешь, мама волнуется, не подхвачу ли я гонорею?

Симеонов. Мне надо тоже домой позвонить. А я боюсь, что во время штурма могут связь отключить.

Он проходит к телефону, Колобок критически смотрит на него.

Колобок. Бред какой-то. Придется шлем снять. Ты понимаешь – там же телекамеры.

Симеонов. А жалко. (Снимает шлем, кладет у ног Аполлона.) У нас камеру поставили в комнате, где Временное правительство заседает. Будут снимать, как матросы закричат: «Кто тут временный, слазь!»

Колобок. Ты охрану на баррикаду поставил?

Симеонов. Рано еще. Пролетариат еще только собирается.

Колобок. Поставь, а то кто-нибудь из стахановцев проберется.

Появляется Керенский.

Керенский. Есть новости из Смольного?

Колобок. Ни пушек, ни винтовок, ни милиционеров в штатском.

Керенский. Уже скоро семь часов. Думаю, что адмирал был прав.

Колобок. Я почти всех вооружил. Конечно, не очень красиво, у некоторых даже не огнестрельное оружие. Но лучше, чем ничего, правда?

Керенский. Конечно, я предпочел бы видеть здесь дисциплинированные гвардейские части. Но где их найдешь… Краснов далеко. Но главное, молодой человек, это энтузиазм народных масс! А это мы имеем. Как с вооружением?

Симеонов. Двадцать винтовок и ружей, в основном охотничьих, один пулемет конца прошлого века. Пистолеты в неограниченном количестве, в основном дуэльные. Ну и, конечно, – холодное оружие из рыцарского зала.

Керенский. Порох? Пули?

Симеонов. Льем, Александр Федорович.

Керенский. Где командир женского батальона смерти?

Колобок. Там, наверху, в малахитовом зале адмирал Горыныч учит девочек пистолеты держать. Наверное, и Зося там.

Зося входит с улицы, за ней плетется пленный молодой парень в замшевом пиджаке и плаще. Из-под плаща видны брюки клеш с «молниями» снизу. Парня держит на мушке пистолета Мальвина.

Зося. Я здесь лазутчика поймала.

Колобок. Это еще что за явление тени отца Гамлета.

Парень. Ты лучше добром отпусти. А то ведь я тебя запомню. Когда возьмем дворец, я тебя отыщу, гад! И телок твоих отыщу.

Колобок. Фамилия, имя, господин пленный.

Парень. А вы про генерала Карбышева слышали?

Мальвина. Про Зою Космодемьянскую тоже. И про Павлика Морозова.

Колобок. Видишь, какие мы начитанные. А теперь говори, что вы делали, гражданин, на территории Эрмитажа.

Парень. Я на разведке был. Меня послали. Больше ничего не скажу.

Колобок. Кто же вас послал, гражданин?

Парень. По заданию райкома комсомола.

Симеонов. Врет он.

Мальвина. Если от райкома комсомола, зачем в окно лез?

Парень. Хотите, стреляйте, беляки поганые. Ничего вам не скажу.

Керенский. Молодой человек, вы, наверное, не знаете, что на территории Зимнего дворца действуют законы военного времени. И вы не смотрите, что у моих соратников непривычные кокарды. Они – такие же советские люди, как и мы с вами. Только сознательнее других. И имеют право расстреливать на месте мародеров и грабителей.

Парень. Это кто же им такое право дал?

Керенский. Когда они им воспользуются, вам будет поздно разбираться.

Парень. И пытать будете?

Колобок. Без пыток, боюсь, не обойтись. Мы всех пленных пытаем.

Парень. Вы… это самое… кончайте, ладно? Я пошел.

Симеонов. А ну к стене! Руки вверх. Стоять!

Колобок. Пусти его в расход. Надоел он мне.

Парень. Ну хорошо, хорошо, я скажу. Ну послали меня. От коллектива. От нашего таксопарка.

Колобок. Зачем?

Парень. Слабые места узнать, подходы и так далее… Ведь когда возьмем, надо будет первыми брать. А то на шарап расхватают.

Колобок. Сами додумались?

Парень. Ну был у нас один. Объяснял, что Зимний можно будет три дня чистить. Как Суворов – три дня на очистку от имущества, понял? И сказал, что бабы будут. Забесплатно.

Зося. Какие бабы? Что за бабы?

Парень. Но ведь пленных не брать, правда?

Зося. Боря, это же безобразные взгляды! Надо позвонить.

Колобок. Нет, звонить уже поздно. И некуда. Если только иностранным корреспондентам. Но они оклевещут.

Зося. Как же так? Ведь пятьдесят лет Советской власти? Двадцать лет до коммунизма!

Колобок(обращаясь к Мальвине). И много этот разведчик успел увидать?

Мальвина. Думаю, что немного. Мы его у первого окна взяли.

Колобок. Благодари бога, что ты не успел ничего увидеть. А то бы живым не вышел. Симеонов, выведи шпиона!

Когда Симеонов, за ним девушки уходят по коридору наружу, Керенский и Колобок некоторое время стоят, прислушиваясь к звукам города. Отдаленно бухает пушка.

Керенский. Петропавловка?

Колобок. Наверное. А может, Краснова добивают.

Керенский. Хорошо, что здесь телевизионных камер не поставили. Невыразительное место. А то так противно – все время под наблюдением.

Колобок. А в комнате правительства? Там есть кто-нибудь?

Керенский. Я комнату Бунду отдал. Там Коган сидит и пишет воззвания. А с ним Пешеходов. Мой министр.

Колобок. Который – Нетудыхата?

Керенский. Он самый. Ну пошли, осмотрим баррикаду – уже темно. До штурма часа два-три осталось.

Коридор пуст. Свет в нем гаснет.

По авансцене проходит Ленин. Он в кепке, щека завязана. Рядом шагает Эйно Рахья. Они осматриваются. Далекие выстрелы пушки, отдаленный шум толпы, вой ветра, что были слышны Керенскому, слышны и Ленину.

Город живет в ожидании событий.

Ленин. Кажется, казачков не видно.

Рахья. И юнкеров тоже нет.

Рахья останавливается, вынимает пачку сигарет, закуривает.

Ленин. Спрячьте сигареты! Неужели вы думаете, что пятьдесят лет назад курили «Яву»?

Рахья. Нас уже не снимают. Они сняли наш выход с конспиративной квартиры, а теперь будут ждать у Смольного. К тому же «Ява» – самые нейтральные сигареты. Обычно я курю «Беломор».

Ленин. Зачем же нам пешком идти? Прислали бы за нами машину, такси, наконец. Все-таки ваши ленинградские товарищи переигрывают.

Рахья. Что с нас возьмешь – провинция. Но говорили, что все должно точно соответствовать исторической правде.

Ленин. И долго нам еще переться пехом соответственно исторической правде?

Рахья. Думаю, часа полтора, не меньше.

Ленин. С ума сойти! В такую погоду! Что скажет Инесса Арманд!

Они уходят.

Картина седьмая

Кабинет товарища Отрепьева – Свердлова в Смольном. Отрепьев – Свердлов сидит за столом, освещенный настольной лампой. Быстро пишет. Раздается телефонный звонок.

Отрепьев снимает трубку.

Свердлов. Отрепьев слушает.

Он поднимается и продолжает разговор стоя.

Да, Леонид Ильич. У меня тоже сердце замирает, Леонид Ильич. Сколько осталось? Уже немного, Леонид Ильич. Сейчас наш вождь уже вышел с явочной квартиры. А, вы видели по телевизору? Тоже смотрите? И я смотрю. Нет, пока их сюда в кабинет не пускают. Вот когда будем принимать исторические решения, тогда позовем… Да, мне жалко, что вы не можете принять личное участие. Но потом, надеюсь, подобьете бабки… то есть подведете итоги Великого Октября? Очень надеемся… «Аврора» выстрелит в двадцать два, сразу после программы «Время». До свидания, Леонид Ильич. Буду держать в курсе, Леонид Ильич…

Свердлов осторожно кладет трубку на рычаг.

Из темной глубины кабинета раздается голос с грузинским акцентом.

Сталин. Как здоровье товарища Брежнева?

Свердлов. Ну ты меня напугал! Ты хоть здесь без акцента говори, Николай Николаевич.

Сталин. Уже поздно, товарищ Свердлов. Мы уже играем наши роли на сцене мировой истории. Так кто у нас на крейсере «Аврора»?

Свердлов. Лично секретарь Центрального райкома Грушев. Надежный товарищ.

Сталин. Пора бы ему дать сигнал, чтобы «Аврора» выходила на нужную позицию.

Свердлов(набирает номер телефона). Крейсер «Аврора»? Что у вас там? Как дела? Понятно… понятно… непонятно… понятно.

Сталин. Как я вижу, возникли сложности у твоего надежного товарища?

Свердлов(наклоняется над большой картой Ленинграда, расстеленной на его столе. Показывает, говоря, по ней карандашом). «Аврора» по исторической версии должна встать на исходную позицию для исторического залпа. Ее командир, наемник буржуазии, откажется промерять фарватер, утверждая, что крейсер не пройдет. Тогда простой комиссар из матросов сам спустится в шлюпку и промерит фарватер.

Сталин. Так… (Он тоже склоняется над картой.)

Свердлов. Как и было отрепетировано, командир отказался вести «Аврору». Тогда товарищ Грушев арестовал командира. Он спустился в шлюпку, чтобы промерить фарватер.

Сталин(раскуривает погасшую трубку). Вы не виляйте, товарищ Свердлов, не виляйте. Вы мне прямо скажите, какие возникли сложности?

Свердлов. Ищут лот, товарищ Сталин. Куда-то заховали, мать их ети! Он им пятьдесят лет был не нужен. Может, и выкинули.

Сталин(медленно идет по кабинету). Лот – это веревка с грузом на конце. Я советую товарищам взять канат, за который привязан крейсер «Аврора» к берегу, привязать к его концу что-нибудь тяжелое и опустить в воду. Это будет наш, революционный лот!

Свердлов(хватает телефонную трубку). Это «Аврора»? Дайте мне «Аврору»! Почему не отвечает? «Аврора», где Грушев? Куда побежал? Мост разводить? Почему мост до сих пор не разведен? Это ты, Грушев? Грушев, ты рискуешь партбилетом. Как почему? А ты на часы посмотри! Программа «Время» вот-вот начнется, пора на штурм Зимнего идти, а ты еще мост не развел! Ну ладно, мостом я сам займусь. А ты пока бери веревку, за которую «Аврора» к берегу привязана, и привяжи к ней что-то тяжелое. Это личное указание товарища Сталина. Коммунист всегда должен найти выход из безвыходного положения.

Сталин. Правильно!

Свердлов. Все, влазь в лодку, промеряй фарватер и трогай! А я пока сам мостом займусь!

Свердлов поднимает трубку другого телефона, и свет в его кабинете гаснет.

А тем временем на просцениуме вновь появляются Ленин и Рахь я.

Ленин. Это еще что такое? Вы предлагаете мне сюда ползти?

Он останавливается и смотрит вперед и вверх.

Рахья. Ничего не понимаю! Всю жизнь прожил в Ленинграде, но чтобы в девять часов мосты начали разводить – такого быть не может. Очевидно, это дьявольская хитрость Временного правительства.

Ленин делает несколько шагов к рампе и вглядывается в реку.

Ленин. Товарищ Рахья, поглядите-ка сюда. Вы видите эту лодочку?

Рахья. Вижу, Владимир Ильич. (Старательно говорит с финским акцентом.)

Ленин. А в ней, как я полагаю, революционные матросы. Всмотритесь, товарищ Рахья, вы наблюдаете сейчас решительный момент в истории Великой Октябрьской социалистической революции. Комиссар крейсера «Аврора» лично промеряет фарватер, чтобы провести крейсер на позицию для решительного залпа по гнезду контрреволюции – Зимнему.

Рахья. Вы правы, Владимир Ильич. Недаром рядом с той лодочкой плавает столько катеров и речных трамваев, с которых операторы телевидения и кинохроники различных стран снимают этот исторический момент.

Ленин. Это, конечно, великолепно, но скажите мне на милость, батенька, как же мы проберемся в Смольный? Как мне кажется, моего прибытия ждут товарищи по партии, по восстанию. Мои соратники не смогут начать революцию в мое отсутствие, вы как думаете?

Рахья. Я думаю, что нам делать дальше, товарищ Ленин? Может быть, мы будем махать руками, чтобы нас заметили с лодочки и перевезли на тот берег?

Ленин. Меня совершенно не радует перспектива искупаться в ледяной Неве.

Рахья. Тогда мы можем ждать, пока «Аврора» пройдет под мостом, а потом его сведут снова.

Ленин. Когда же это случится, товарищ Рахья?

Рахья. Может быть, через час?

Ленин. Вы сошли с ума! Вы хотите сорвать мероприятие! Нe говоря о том, что сорвется штурм Зимнего, меня вышибут из Художественного театра за год до пенсии. Нет уж, увольте, батенька! Мы с вами пойдем другим мостом!

Рахья. Вам не кажется, что «Аврора» двигается?

Ленин. Крейсера, насколько я знаю, никогда не двигаотся боком. У меня такое впечатление, что «Аврору» забыли привязать к берегу. Ну, пошли? Учтите, без вас мне дороги в Смольный не найти. Я же, кажется, родился в Ульяновске?

Они уходят дальше, искать переправу на другой берег Невы.

Картина восьмая

Буфет в Эрмитаже. На прилавке горят свечи. При их свете видно, что столики отодвинуты в сторону, чтобы освободить место двум раскладушкам и матрасам, брошенным на пол. К стойке прислонены в ряд старинные ружья и алебарды.

Мальвина раскладывает матрас на одной из раскладушек. На другой лежит Зося. Еще одна раскладушка занята, но женщина, лежащая на ней, отвернулась.

Мальвина. Скорей бы уж они начинали штурмовать! Совершенно не могу ложиться спать без ванны. Наверное, я какой-то урод.

Зося. Довольно хорошенький урод.

Мальвина. Ты так думаешь? (Садится на кровать.) А я рада, что мы все тут сражаемся. Знаешь, я третий год в буфете работаю, а вы для меня большей частью не лица, а только рты. Одни открываются, чтобы приказать, вторые жуют. А так мы все вместе. И погибнем вместе. Как люди.

Зося. Зачем погибать?

Мальвина. А иногда хочется погибнуть за что-нибудь большое. Например, в борьбе с фашистской силой черною, немецкою ордой!

Зося. Ну ты подумай, что ты несешь?! Кто здесь фашисты?

Мальвина. А ты думаешь – не отстоим?

Зося. Поспи немножко, Мальвина. А то завтра перед расстрелом будешь плохо выглядеть.

Мальвина. Ах вот ты как заговорила, комсомольский работник. Только у тебя все шансы не дожить до рассвета. Батальон смерти – он почему так назывался, их всех до смерти изнасиловали!

Зося. Какой дурак тебе это сказал?

Мальвина. Вовсе не дурак, а Сашка Симеонов, младший научный сотрудник.

Зося. Ну, после революции я с ним серьезно поговорю.

Мальвина. Стукачка ты, вот кто!

Зося. Спи! Может, за ночь поспать не удастся.

Раздаются выстрелы. Серией. Потом одиночные.

Раиса Семеновна(вскакивает). Уже? Началось? Ой, девочки!

Зося. Нет, это, видно, мародера пристрелили. А может, так, с перепугу.

Раиса Семеновна(продолжая сидеть). Я тебя не понимаю, Зося. Откуда в тебе этот ранний цинизм? Может быть, сейчас там, за стеной, пуля догнала и оборвала молодую жизнь?

Мальвина. И все-таки вы за красных или за белых?

Раиса Семеновна. Сам вопрос этот нетактичен. Но если сказать честно, то мне всегда говорили, за кого надо быть.

Мальвина. Значит, за красных.

Снова раздается отдаленный выстрел.

Зося. Вот когда будет залп «Авроры», тогда они побегут.

Мальвина. А какой он, этот залп «Авроры»? Я его только на картинках видала! У нас в детском садике этот залп висел.

Зося. Скоро узнаешь.

Раиса Семеновна. Зря Колобок распорядился свет вырубить, неуютно.

Зося. Зато нас снаружи не видно. И «Аврора», может, промахнется.

Два мужских силуэта возникают на пороге буфета.

Коган. Извините за беспокойство, мы вам не помешали?

Мальвина. Вы кто? Пролетарии всех стран?

Коган. Нет, мы партия Бунд. Я – Коган, а это мой заместитель товарищ Нетудыхата.

Мальвина. Буфет закрыт. До победы революции.

Нетудыхата. Но, может быть, есть хоть чай? Мы заплатим.

Мальвина. Ни минуты покоя. Ведь революция идет, товарищи!

Нетудыхата. Но мы – члены Временного правительства. Мы свои.

Раиса Семеновна. С каких пор Борис Моисеевич Бунд оказался во Временном правительстве? Вы что, историю ВКП(б) забыли? Мелкий провокатор.

Коган. Неужели я слышу голос Раисы Семеновны? Господи, какое удивление. Разве я когда-нибудь мог мечтать о том, что встречу свою племянницу Раю в такой обстановке. Неужели ты примкнула к партии эсеров?

Раиса Семеновна. Ты совершенно забыл о реальной расстановке сил!

Коган. Какие силы! Сплошные заседания. Меня ввели во Временное правительство, потому что в нем нет кворума. Половина членов взяли бюллетень. Зато вот министр Пешеходов, в жизни товарищ Нетудыхата, перекинут по совместительству в Бунд для национального баланса. Я уж жду не дождусь, когда нас победят. Но ты лучше расскажи, как живет Изя?

Мальвина. Вот, пейте и не мешайте спать бедным девушкам, которые трепещут, что их изнасилует восставший пролетариат!

Коган. Что она говорит! Какой цинизм… и паникерство!

Нетудыхата. Зачем ждать пролетариата? Ха-ха-ха – шутка! Сколько я должен, включая услуги?

Мальвина. Зося, это не наш человек. Может быть, даже он агент красных.

Зося. Он в райкоме работает. Я его знаю.

Нетудыхата. И горжусь этим. Этот матрас еще не занят?

Мальвина. Это женское общежитие! Идите к мужикам!

Нетудыхата. Там все занято. И очень накурили. Мне вредно. (Ложится на матрас.)

Мальвина. Все! Хватит! Теперь – спать, спать, спать.

Коган. Раиса, пошли туда – мы немного поболтаем.

Раиса Семеновна. Нет, представляете, чтобы в такой исторический момент мне на голову свалился родственник. Я этого не переживу. Пошли, Борис.

Она идет за стойку. Коган следует за ней. Они присаживаются и исчезают из глаз.

Зося. Маля, раз уж ты стоишь, потуши свет.

Мальвина задувает свечи.

…Снова по авансцене идут Ленин и Рахья. Ленин устал, Рахья с трудом поддерживает его.

Ленин. А вы уверены, что мы еще в городе моего имени?

Рахья. Похоже на то, Владимир Ильич.

Ленин. А мне кажется, что это город моего малоизвестного соратника Калинина. Подождите две минуты, я не привык проходить за ночь по пятьдесят верст. И хоть бы кто-нибудь из своих!

Рахья. Мы должны хранить инкогнито, товарищ Ленин.

Ленин. Я храню это инкогнито уже три часа и представляю, что творится в Смольном. Революция обезглавлена!

Рахья. Ну кто мог догадаться, что разведут мост, который нам был так нужен?

Ленин. Но почему мы не пошли другим мостом?

Рахья. Вы же знаете, товарищ Ленин, что в нашем маршруте не был указан другой мост. На нем могла быть засада. Улицы кишат жандармами и агентами Временного правительства.

Ленин. Хорошо, хорошо, пошли дальше.

Только они делают несколько шагов вперед, как с другой стороны сцены появляются два милиционера, одетые, правда, в форму городовых.

Городовой. Стой, кто идет?

Рахья хватает Ленина за руку, и они пытаются убежать. Но их догоняет выскочивший навстречу другой городовой.

Городовой. Попались, голубчики!

Ленин. Господин городовой. Вы – типичный пережиток царского режима. Вас не должно быть. Это ошибка!

2-й городовой. Ваши документы попрошу.

Ленин. А почему я должен носить с собой документы?

2-й городовой. Ничего ты не должен. Так что пройдем в отделение, и там мы все выясним.

Рахья. Товарищ городовой. Мы же знаем, что вы не городовой, а товарищ сотрудник милиции, советской милиции.

1-й городовой. А у тебя документы тоже дома остались?

Рахья. У нас не может быть документов. Мы инкогнито. Нам срочно нужно в Смольный.

2-й городовой. Вот и ладушки. Сейчас выясним все в отделении, а потом пойдете в свой Смольный.

Ленин. Товарищи! Вы совершаете роковую ошибку! Революция в опасности! Каждая минута на счету. Вы обязаны помочь нам скорее добраться до мозгового центра Октября.

1-й городовой. Какой еще Смольный! Смольный во-он где! А вы – во-от где!

2-й городовой. Лейтенант, я точно вспомнил – это он квартиру у Басилашвили брал. Только в парике.

1-й городовой. То-то я думаю, чем мне его паскудная рожа знакома!

2-й городовой. Он же во всесоюзном розыске!

Ленин. Товарищи! Вы совершаете роковую ошибку!

2-й городовой стаскивает с Ленина кепку. Рахья пытается вмешаться, но другой городовой его останавливает.

2-й городовой. Что и следовало доказать.

Он брезгливо поднимает платок, подвязывающий щеку Ленина, шмат ваты падает на землю. Другой рукой он поднимает рыжий парик. Перед ними стоит лысый человек с голым лицом.

Рахья. Вы подняли руку на товарища Ленина. Ваши имена проклянет все прогрессивное человечество.

2-й городовой. Пошли в машину. В отделении мы разберемся, чьи имена проклянет человечество. Тех, кто жуликов ловит, или тех, кто квартиры заслуженных артистов грабит. Сволота поганая. А ну, пошел!

Рахья. Мне вас жалко!

1-й городовой. Надо будет проверить – может, они в самом деле из психушки драпанули.

2-й городовой. Они еще будут ваньку ломать. Но мы тогда старшину Борзого позовем. Он умеет с такими разговаривать.

Ленин. Я – народный артист РСФСР! Я Ленина в кино играл!

Это последние слова, которые доносятся из-за кулис.

Некоторое время царит тишина. И в ней еле слышно доносятся слова Раисы Семеновны.

Раиса Семеновна. Они сейчас живут в Израиле и ничего себе устроились.

Голос Когана. А как Глеб?

Раскатывается выстрел.

Коган. Наконец-то. Кажется, это «Аврора». Сейчас нас накроет.

Они замолкают и ждут. Тихо. Совсем тихо. Только похрапывает кто-то. В буфет входит еле видная темная фигура. Останавливается и шепчет.

Керенский. Зося, ты спишь?

Зося. Нет.

Керенский. Я тебя не разбудил?

Раскладушка с Зоей стоит ближе других к рампе. Остальная комната тает в темноте. Керенский присаживается на край раскладушки в ногах Зои. Разговор происходит полушепотом. Порой, когда они замолкают, слышны отдаленные выстрелы и очереди.

Не вставай, отдыхай. Неизвестно, когда удастся снова отдохнуть.

Зося. А как вы, Саша?

Керенский. У меня пассивная роль. Мой совет министров режется в преферанс с примкнувшим к нему Бундом. Ребятами на баррикадах командует Колобок. Они в основном гоняют мародеров и всякое хулиганье.

Зося. А почему же они не идут на штурм?

Керенский. Я спрашивал у японских телевизионщиков. Они, правда, без переводчика и не все понимают. Но, по их расчетам, штурм уже идет. Но связи со Смольным нет.

Зося. А мы не можем позвонить, спросить, чего же нас не берут?

Керенский. В Смольном все время занято.

Зося. А вам страшно?

Керенский. Нет. Мне странно. Ну разве мне вчера утром могло прийти в голову, что я на самом деле буду защищать Зимний дворец?

Зося. А мне-то каково? Я же член комитета комсомола. И вот в вашем стане.

Керенский. У меня бабушка Зимний брала. Правда, потом ее посадили.

Зося. А нас посадят, если мы его вовремя не отдадим.

Керенский. Пока речь шла только о ценностях, я держал нейтралитет. Но когда оказалось, что опасность грозит вам, то я избрал сторону справедливости и порядка.

Зося. Если у вас это личное, то зря. Я привыкла сама обходиться. И обо мне есть кому позаботиться!

Керенский. Зря в таких вещах не бывает. Как премьер-министр и руководитель обороны Зимнего дворца я просмотрел в отделе кадров личные дела сотрудников.

Зося. Вы не имели права!

Керенский. Я сейчас на все имею право. Так вот, Зося, вы расстались с вашим мужем уже более года назад и проживаете вместе с мамой и дочкой четырех лет на Большой Подьяческой в доме 12, квартира 8.

Зося. Как вы посмели!

Керенский. Разве это секрет?

Зося. Это от вас секрет.

Керенский. Почему? Нет ничего дурного в нашей взаимной симпатии. Вы – командир женского батальона смерти, я – председатель Временного правительства. Судьба предназначила быть рядом.

Зося. Ну это же игра, Саша. Это игра, на одну ночь.

Керенский. Кто-то сказал, что жизнь – игра. Это мудрые слова.

Зося. Не надо… А вы женаты?

Керенский. Я плохо себя вел, и меня оставили…

Видно, как склоняется черный силуэт премьера к Зосе. И в этой паузе отдаленные взрывы, чей-то крик, потом слышен шепот Когана.

Коган. Меня очень тревожит, что меня выбрали на буржуазную роль.

Раиса Семеновна. Но это же задание партии!

Коган. Я отлично знаю, что это задание партии. Но Роза с детьми наверняка не спят, потому что они понимают, что после этого задания партии может последовать следующее задание.

Раиса Семеновна. Какое?

Коган. Отправиться в Петропавловскую крепость – там, говорят, уже подготовлены места для буржуазии. А потом найдется еще одно, последнее задание партии – встать у стенки и закричать «Да здравствует товарищ Брежнев!».

Раиса Семеновна. Боря, ты сошел с ума!

Коган. Слава богу, если только это. Ну я пошел?

Коган поднимается, ощупью идет между коек.

Зося. Ты сошел с ума… мы совсем незнакомы.

Керенский. У нас еще все впереди.

Коган наталкивается на койку.

Зося. Ой, кто это?

Коган. Простите за беспокойство. Я представляю здесь партию Бунд.

И тут грозно и громко звонит телефон. Что-то обваливается за стойкой. Вскакивает Мальвина.

Раиса Семеновна(берет трубку). Алло, это Эрмитаж! Да, Эрмитаж. Что же вы людям спать не даете? Как так только одиннадцатый час?.. Господи, так это вы, товарищ Антипенко!

Зося поднимается и идет с Керенским из буфета. Они останавливаются в стороне и шепчутся о вещах, не имеющих отношения к революции.

Нет, все в порядке. Настроение коллектива на высоком уровне… Ну что вы – никаких пьянок. Все товарищи готовы к бою, оружие вычищено, пули отлиты… Почему я несу чушь? Я говорю то, что велит мне долг! А я хотела у вас спросить, как ваше здоровье? Лучше? На какую такую площадь вы собрались? Я ничего не понимаю – почему вы пойдете на площадь? Ночью, под дождем, в таком состоянии здоровья. Вы же ничем не сможете нам помочь. Как не собираетесь помогать? То есть как так по другую сторону баррикады? Простите, товарищ Антипенко, а с каких пор мы перестали быть советскими людьми? Кто принимал постановление об исключении нас из партии и комсомола? Тогда мне не о чем с вами разговаривать!.. Вот именно, когда вы вернетесь на службу, тогда весь коллектив с вами поговорит. (Бросает трубку.) Это был Антипенко. Он сказал, что мы – отщепенцы и враги народа. Что случайностей не бывает. Если мы здесь, а народ там, то, значит, есть решение. Он намерен нас штурмовать с именным пистолетом, подаренным ему товарищем Менжинским… Это я-то враг? Да я всю блокаду в Ленинграде провела!

Мальвина зажигает свечу.

Видно, что по одну сторону буфета стоит Коган, по другую – Керенский.

Коган. Ну скажите мне, пожалуйста, почему у нас не умеют просто развлекаться. Ну взяли бы Зимний дворец понарошку, под охраной милиции, ну сняли в кино, и все довольны. Почему у нас по поводу очередного праздника готова произойти новая революция?

Керенский. Боюсь, господин Коган, что мы давно уже ждем ее. Революцию. Каждый по-своему. У вашего Антипенко замечательный классовый нюх. Зося, у тебя шинель здесь?

Зося. Здесь. Я ею накрывалась.

Керенский. Пойдем, обойдем посты. Надо приободрить людей. Темно, мокро, с той стороны матерщина идет, люди сомневаются.

Появляется Симеонов.

Симеонов. Товарищ Керенский. Пожалуйста! Там пьяные лезут. Лозовую избили, все лицо в крови.

Зося(бросаясь к двери). Ну я же приказала всем пенсионеркам – смотрительницам залов немедленно разойтись по домам!

Раиса Семеновна. Эти бабушки – первые болельщицы и защитницы дворца. Их бульдозером от баррикады не оттащишь. Бегите, я сейчас – только перевязочные средства возьму!

Мальвина задувает свечку.

Мальвина. Солдат спит – служба идет.

Картина девятая

Кабинет Отрепьева в Смольном. Свет горит ярко. Сталин и Свердлов – над картой Ленинграда.

В темном углу стоит телевизионная камера.

Свердлов. Выключите вы свою камеру! Разве не видите, что мы сейчас занимаемся делом. И мотайте отсюда! Надо будет – позовем.

Голос из-за камеры. А у нас будет время в буфет сбегать? Мы с обеда без кусочка.

Свердлов. Давайте, куда угодно! Только чтобы здесь вас я не видел, пока Зимний не возьмем!

Огонек на камере гаснет.

Сталин. Итак, подведем предварительные итоги.

Раздается телефонный звонок. Сталин берет трубку.

Слушаю. Сталин у телефона. Слушаю… нет нет… нет… нет! (Вешает трубку.)

Свердлов. Кто там был?

Сталин. Антонов-Овсеенко. С площади Зимнего. Говорит, что еле удерживает народ от штурма. А выстрела все нет.

Свердлов снимает трубку.

Свердлов. Девушка? Девушка, не отключайтесь! Я же с вами по вертушке разговариваю! Девушка, «Аврору» мне! Ну и что, если я два часа вызываю! Киньте с вертолета световые сигналы – десант высадите, в конце концов! «Аврора»? Ну слава богу. Это ты, Грушев? Словно камень с души упал. Что там у тебя случилось? Ты понимаешь, что если в ближайшие три минуты пушка не выстрелит, то ты партбилет на стол положишь! А сам… знаешь куда пойдешь!.. Не груби! Отвечай по порядку! В какой мост врезались? Да вы уж два часа как врезались! Ты мне о последних событиях говори! Какая мель? Ты что, где ты отыскал мель, если ты специально с лотом в лодочке плавал? Какой фарватер изменился? Нет, этого быть не может!

В отчаянии Свердлов бросает трубку на стол. Сталин подбирает ее и говорит.

Сталин. Иосиф Виссарионович Сталин вас внимательно слушает, товарищ Грушев… Значит, вы, вопреки указаниями Центрального Комитета, не имея морского опыта, сели в шлюпку и указали неверный фарватер? Попрошу не объяснять, с какими вражескими целями вы это совершили. С этим разберется товарищ Вышинский. Насколько хорошо и надежно сел на мель ведущий крейсер Октябрьской революции?.. Не надо демагогии. Я не думаю, что сегодня мы сможем пригнать вам мощный буксир. Это в лучшем случае отложит выстрел на сутки. А как учил Владимир Ильич Ленин: «Вчера было рано, завтра будет поздно!» Учтите, завтра будет все поздно, кроме показательного суда над известным троцкистом, вредителем и диверсантом гражданином Грушевым. Или сейчас стреляете по Зимнему, давая сигнал к штурму, или больше не существуете… Как так пушка не поворачивается? Как так заржавела?.. Гражданин Грушев, мне надоело с вами разговаривать. (Бросает трубку.)

Свердлов. Иосиф Виссарионович, у вас правый ус отклеился.

Сталин достает из кармана маленькое зеркальце.

Сталин. А клей есть?

Свердлов уже снова у аппарата. Сталин выходит в коридор, придерживая ус.

Свердлов. Девушка, соедините меня с телецентром. Начальника телецентра!.. Добрый вечер… да уж не очень добрый. Скажите, ни на одном из ваших мониторов не появлялся товарищ Ленин?.. Нет, без бороды, рыжий парик, щека перевязана в соответствии с исторической правдой. Если кто-нибудь засечет, немедленно дайте мне знать.

Возвращается Сталин.

Сталин. Я пока кусочком хлеба прикрепил. Что нового о Владимире Ильиче?

Свердлов. Пропал без вести.

Сталин. А ты звонил по отделениям милиции?

Свердлов. У кого поднимется рука…

Сталин. И еще надо будет позвонить в сумасшедший дом. Поведение товарища Ленина могло показаться кому-нибудь странным. Говорят, что в сумасшедших домах скрываются сотни моих и его двойников.

Свердлов. Дежурного МВД по городу. Центральная станция «Скорой помощи»! Говорит Смольный. Немедленно приказываю – обследовать все психиатрические пункты и больницы на предмет недавнего поступления в них Ленина Владимира Ильича, парик рыжий, щека подвязана, как при флюсе, без бороды.

Сталин. Это они до утра провозятся. Дай-ка аппарат. Девушка, управление Государственной безопасности по городу Ленинграду. Генерала Калугина попрошу. Калугин. Не спишь, бдишь? Это хорошо. Слушайте внимательно, генерал. От решения этой проблемы может зависеть вся ваша будущая карьера. Мы потеряли Ленина, Владимира Ильича на пути с явки к Смольному. Есть шансы, что он мог оказаться в сумасшедшем доме… Подождите, генерал Калугин. Нам с товарищем Свердловым и товарищем Дзержинским не нужны ваши упреки. Нам нужен Ленин. Самое позднее через час. (Вешает трубку.) Теперь нам остается только ждать.

Звонит телефон. Что-то в звонке настолько тревожное, что и Сталин, и Свердлов не решаются взять трубку.

Потом Свердлов все же берет трубку.

Свердлов. Не понял? Какая железная дорога? Какие конники? Так… так. Так, ищите!

Сталин. Что еще?

Свердлов. Неизвестно, где генерал Краснов с его конницей.

Сталин. Значит, тоже заблудился.

Свердлов. На всякий случай я пошлю два танка на шоссе. Не возражаешь?

Сталин. Я никогда не возражаю, если надо послать танки, хотя сам предпочитаю убеждать словом. Это самое главное орудие большевика.

Опять звонит телефон. Опять Свердлов берет трубку.

Свердлов. Слушаю вас, товарищ Брежнев. Все в порядке, Леонид Ильич. Вот тут рядом со мной Иосиф Виссарионович и тоже шлет вам привет. Как так умер? В пятьдесят третьем году умер?

Свердлов оборачивается к Сталину.

Сталин(берет трубку). Здравствуйте, Леонид Ильич, Сталин на проводе. Для некоторых, может быть, и умер, но сами исторические события, которые имеют место за стеной, доказывают, что я – вечно жив… Нет, никаких задержек. Советую вам снять руководителей телевидения, которые вместо штурма дворца показывают симфонические концерты и «Лебединое озеро». Штурм уже начался и проходит по плану. Владимир Ильич уже проник в Смольный… нет, он не может подойти, он сейчас проходит диспансеризацию. Все-таки возраст… да, почти сто лет! Как только очнется, мы ему передадим ваши наилучшие пожелания… Залп «Авроры» превзошел все наши ожидания. Половины Зимнего дворца как и не бывало… Нет, не беспокойтесь, Леонид Ильич, картину Репина «Три богатыря» мы вовремя эвакуировали в безопасное место. Не беспокойтесь, Леонид Ильич, отдыхайте, Леонид Ильич. Мы сразу сообщим, Леонид Ильич. (Вешает трубку.) Теперь отступать некуда.

Свердлов. Я думаю, что мне придется самому отправиться на Дворцовую площадь и возглавить колонны!

Сталин. Настоящий руководитель остается у телефона.

Свердлов(подходит к окну, отодвигает занавеску и всматривается в темную ночь). Где же эта «Аврора»? Ну, стрельни, Грушев, богом молю, стрельни!

Грохот наполняет комнату, качаются лампы, сыплется штукатурка, гаснет свет, звенят стекла.

Сталин. Это что такое?

Мигает резервный свет, который дает генератор. Сталин и Свердлов с трудом поднимаются с пола. Тут звонит телефон. Свердлов протягивает руку.

Свердлов. Смольный… да. Спасибо…

Он роняет трубку и сползает на пол.

Сталин. Что еще?

Свердлов. Грушев докладывает, что залп «Авроры» совершился.

Сталин. Это я уже понял.

Картина десятая

Гул «авроровского» выстрела еще висит в воздухе, как его подхватывает неудержимый, утробный раскатистый вопль замерзших и промокших пролетариев.

Штурм Зимнего дворца начался.

Мы снова в служебном коридоре Эрмитажа – звуки нарастающего штурма прорываются сквозь открытую дверь, ведущую на баррикаду на площадь. Тускло горят свечи.

По коридору бегут, одеваясь, приводя себя в порядок, обитатели буфета. Зося не отпускает руку Керенского. Их догоняет Пешеходов-Нетудыхата.

Нетудыхата. Товарищ премьер-министр, нам где отсиживаться?

Керенский. А вы где отсиживались?

Нетудыхата. Мы отсиживались вместе с Бундом. Но теперь, я полагаю, это неприлично.

Керенский. Идите, подыщите себе что-нибудь посолиднее.

Нетудыхата. А вы как же? Вы же председатель правительства? Вам пора готовиться к бегству.

Керенский. Во-первых, Зимний дворец еще не взят и неизвестно, когда его возьмут. А пока я не убежал, то я могу участвовать в обороне.

Нетудыхата. Это совершенно исключено. Всем известно, что Керенский трусливо прятался вместе с правительством, ожидая неминуемой кары.

Керенский. Может быть, я бы и следовал этому позорному сценарию, если бы не встретил эту отважную девушку.

Он не замечает, как из двери в кабинет Антипенко выдвигается оператор с кинокамерой в руке, за ним – иностранная корреспондентка.

Корреспондентка. Имею честь беседовать с премьер-министром господином Керенским?

Керенский. Простите, но меня ждут – идет бой.

Корреспондентка. Представьте меня этой отважной девушке. Прошу очень.

Керенский. Пожалуйста.

Зося. Не надо, я пошла… (Пытается вырвать руку.)

Керенский. Зося Ильинская – отважный советский человек, комсомолка, мать-одиночка, и надеюсь, когда ее дочь вырастет, она будет гордиться своей мамой – командиром батальона смерти.

Корреспондентка. Вы говорите – смерти? Вы будете погибать?

Зося. Это наш долг.

Корреспондентка. Вы есть играете в сценарий. Я хочу, чтобы вы построите ваш батальон и кричат «ура!». Пошли туда, где это красиво.

С площали от баррикад входит Симеонов. Он придерживает рукав. Кровь измазала пальцы.

Зося. Саша, что с тобой? Как так?

Симеонов. Пустяки, случайно пулей зацепило.

Керенский. Какой пулей, какой пулей, я спрашиваю? Откуда там пули? Кто им дал пули?..

Зося. Раиса Семеновна, вы где? Где лазарет?

Раиса Семеновна выглядывает из комнаты Антипенко. Она все в той же одежде сестры милосердия.

Раиса Семеновна. Что случилось? Что за крики? Я как раз ищу в аптечке аспирин… Ой, Симеонов, что вы с собой наделали? Что еще за хулиганство?

Она подхватывает Симеонова и ведет его в кабинет к Антипенко. Оператор суется туда, но Керенский прикрывает дверь.

Керенский. Наверное, это не надо снимать. У нас идет веселый праздник, мы повторяем революцию. Вы же знаете, что каждое событие повторяется дважды. Первый раз трагедией, а второй раз комедией.

Корреспондентка. Это есть комедия? Вы смешно?

Керенский. А у нас все комедии с мордобоем. Не знали?

Крики раздаются ближе, еще ближе! Отдельные выстрелы. Оттуда с улицы вбегает адмирал Гунявый. Один эполет висит на ниточке.

Гунявый. Александр Федорович, Саша! Они вот-вот баррикаду возьмут. Уже здесь! Пьяные, ужас!

Керенский. Господин морской министр. Попрошу вас привести в порядок форму.

Гунявый. Как?

Корреспондентка(вынимает заколку и прикрепляет эполет на место). Так лучше, господин генерал.

Гунявый. Адмирал я, морской министр!

Керенский. Вперед! На баррикады!

Он кидается вперед, за ним Гунявый и Зося. Замыкают процессию корреспондентка и оператор.

Несколько секунд сцена пуста – только симфония боя наполняет ее.

Потом из открытых дверей, с площади появляется Колобок. Он вбегает в кабинет Антипенко. За ним спешит перевязанный Симеонов – рука на перевязи. Затем – Раиса Семеновна.

Раиса Семеновна. Саша, Симеонов, ты же ранен, ты должен лежать! Что я скажу твоей маме?

Из дворцовых помещений осторожно выходит Коган. Он увидел Симеонова.

Коган. Это ты, Раиса?

Раиса Семеновна. А ты чего прибежал? Тебя еще не хватало. Сонечка убеждена, что ты скрываешься в безопасном месте.

Коган. Зачем мне сидеть под потолком, как муха, и ждать, когда тебя прихлопнут. Там и без меня достаточно министров-капиталистов, которые ждут, что им принесут бутерброды.

Раиса Семеновна. Ну зачем тебе, Борис, все эти игры? Неужели страна не наигралась ими в семнадцатом году?! Неужели так и будем друг друга штурмовать?

Коган. Надо. Если бы у Павлика Морозова папа был робот, то Павлик все равно бы на него написал. Это были правила игры. Сегодня не только повторение давно прошедшей революции, которую мы никак не можем завершить до сих пор, – это подсказка нам, что в будущем нас с тобой ждут революции.

Раиса Семеновна. Господь с тобой, только без этого!

Коган. Подросло новое поколение, которое хочет власти.

Раиса Семеновна. Но сегодня же у нас праздник!

Коган. Правильно. Как ты умеешь подбирать самые бессмысленные слова! У нас праздник непослушания.

Слышно, как на баррикаде в мегафон кричит Керенский.

Керенский. Господа защитники Эрмитажа! К вам обращается премьер-министр Временного правительства. За нами не только символ утраченной нашими отцами свободы, за нами и сокровищница мировой цивилизации. Все это под угрозой. Я знаю, как вам страшно и опасно! Как вам холодно и неуютно. Но я вам обещаю, что уже на подходе заряды для наших пушек, что пуль у нас будет в избытке.

Пока он говорит, видно, как Мальвина тянет по коридору ящик с чем-то тяжелым – патронами или снарядами. Коган бросается ей на помощь, и они уносят ящик на площадь.

Прошу в первую очередь женщин как можно лучше прятаться за баррикадами. Оказалось, что у нападающих есть боевые патроны. Под шум веселого фестиваля нашлись охотники не только покуражиться и пограбить, но и пострелять в свое удовольствие… Мы обязаны спасти Эрмитаж, мы обязаны защитить наших же отважных женщин, мы обязаны спасти завоевания свободы!

Поднимается новая волна шума – пролетариат пошел на штурм. Слышны многочисленные выстрелы!

По наступающему противнику открыть огонь. Целиться по ногам!

Баррикада огрызается. Потом бухают пушки. Совсем рядом.

Раиса Семеновна, которая выглядывает из коридора наружу, поворачивается и сообщает зрителям.

Раиса Семеновна. Это наши пушки! Сколько огня! Сколько дыма! Испугались? Побежали! Держись, пролетарская революция! Ура!

Ее крик подхватывают защитники баррикад.

Раиса Семеновна бежит в кабинет, выбегает тут же с графином и стаканом воды и спешит на баррикаду.

Оттуда вместо нее появляется Нетудыхата. Он оглядывается. Никого нет.

Он включает динамик. Последние такты бодрой музыки.

Голос диктор а. Наши камеры и микрофоны установлены на площади Зимнего дворца. Громадной бурной волной вырываются ряды возбужденных пролетариев из-под арки Генерального штаба, чтобы, рассыпавшись по площади, заполнив ее взволнованным человеческим морем, смести с лица земли жалкие, отзывающиеся еще огнем баррикады и завалы вдоль цитадели царизма и Временного правительства. Лучи прожекторов проносятся над площадью как кометы…

На секунду вход во дворец озаряется лучом прожектора. Входит Коган, он доволен.

Коган. Ну как мы им врезали! Что на это скажете, Матвей Матвеевич?

Нетудыхата. Я полагаю большой ошибкой сопротивляться. Это может плохо кончиться. Ведь вы поймите, с каждой минутой нападающие – пролетарии, дружинники, комсомольская молодежь – с каждой минутой они становятся все злее и активнее. Если сейчас ими можно управлять, то еще одна наша попытка остановить их приведет к лишней крови.

Коган. Знаете, что я вам скажу, Нетудыхата: ваше пребывание в Бунде сыграло роковую роль.

Нетудыхата. Так чего ж?

Коган. Откуда в вас эта нерешительность, эта осмотрительность, склонность к соглашательству? С кем вы, министры Временного правительства?

Нетудыхата. Я боюсь, что это зашло слишком далеко.

Музыка обрывается, и снова слышен голос диктора.

Голос диктор а. На площади царит временное затишье, сказали, что ожидают прибытия руководителей штурма – товарищей Антонова-Овсеенко, Свердлова, Сталина и других членов революционного комитета. Отсюда, от арки нам видны жалкие огоньки баррикады. По имеющимся у нас сведениям многие защитники Зимнего дворца уже осознали историческую обреченность антинародного режима и разбегаются по домам. Некоторые, наиболее ненавистные народу, сатрапы Керенского арестованы и препровождены в Петропавловскую крепость. Никто не избежит суда народа.

Нетудыхата. Расстреляют. Или самосуд… ну как же я согласился? У меня дети!

Коган. Не забывайте, господин министр Временного правительства. Мы с вами выполняли решение партии. И по какую бы сторону баррикады мы ни стояли, мы все равно остаемся солдатами партии.

Нетудыхата. Вас, может, пока и не тронут – Бунд, евреи, политика… а я ведь министр!

Снова прекращается музыка.

Голос диктор а. Нам удалось пригласить к микрофону одного из руководителей штурма Зимнего дворца, известную революционерку Коллонтай. Товарищ Коллонтай, расскажите нашим слушателям об обстановке вокруг Зимнего дворца.

Голос Коллонта й. Цитадель Керенского падет с минуты на минуту. Женский батальон смерти уже позорно бежал, оставив свои позиции.

Голос диктора. Почему же заминка?

Коллонтай. Мы ждем последнего приказа из Смольного. Именно там товарищи Ленин, Сталин и Свердлов сейчас стоят… готовые нажать на кнопку! На кнопку революции.

Голос диктора. Замечательный образ! Кнопка революции! А как себя чувствует вождь революции? Владимир Ильич?

Коллонтай. Он уже взял в руки все бразды правления.

Голос диктора. Не могли бы мы присутствовать при вашей связи со Смольным? Телефон у нас в передвижке.

Снова раздается музыка. Нетудыхата идет по коридору.

Коган. Вы куда, Матвей Матвеевич?

Нетудыхата. Пора сдаваться. Финита ля комедия. Все становится слишком сложно. Как член партии я не могу противостоять решениям партии!

Коган. Остановитесь!

Нетудыхата(вырывает как знамя из кармана белый платок и бежит по коридору). Я сдаюсь! Не стреляйте! Я член партии с сорок пятого года!

Слышна некоторая пауза, грохот от падающих ящиков – это Нетудыхата перебирается через баррикаду, потом отдаленные крики. И несколько выстрелов. Отдаленный крик: «Зачем, я же свой!»

Отдельные выстрелы. По радио все еще играет музыка. С площади входит Раиса Семеновна.

Коган(который уже приблизился к дверям). Ну что? Что?

Раиса Семеновна. Борис, помоги мне принести раскладушки. Будем разворачивать лазарет прямо здесь. Боюсь, будут раненые.

Коган. А если сдаться?

Раиса Семеновна. А он бежал и кричал: «Я член партии с сорок пятого года!»

Коган. И убили?

Раиса Семеновна. И даже топтали ногами.

Они уходят в другую сторону по коридору.

Голос диктора. Произошла техническая заминка на связи со Смольным. Мы надеемся, что через несколько минут положение будет исправлено. Между тем по совету большевиков, собравшихся на площади, сейчас начнется следующий этап штурма Зимнего дворца. Мы надеемся, что в ближайшие минуты вы увидите, как юнкера будут убегать с баррикад!

Гремит музыка, выстрелы – они перекликаются с выстрелами с площади, доносящимися через дверь.

Раиса Семеновна с Коганом приносят раскладушки и начинают их раскладывать в коридоре.

Коган, пока ходил, вооружился – теперь у него за ремнем сабля.

Раиса Семеновна. Я побежала на баррикады.

Коган. Зачем?

Раиса Семеновна. Неужели тебе непонятно? Там же мальчишки и девочки. Они не знают о лазарете. Они даже не замечают, если в них попадет пуля. Это мы с тобой, старики, погнали их на улицу, потому что нашей с тобой партии захотелось опять поиграть в солдатиков. Сначала мы играем на этой площади, а потом пошлем их в какую-нибудь глухую заграницу, чтобы они играли в войну там ради наших идеологических интересов. (Уходит.)

Коган кричит вслед Раисе.

Коган. Но должны же быть разумные люди, которые занимают нейтральную позицию в ваших идиотских конфликтах!

Он раскрывает записную книжку и, найдя нужный номер, набирает его.

Телефон виден в дверях кабинета Антипенко. Он стоит там на углу стола.

Это Смольный? Скажите, вас беспокоят из Зимнего дворца. Мне нужно срочно товарища Свердлова. Нет Свердлова? Ну тогда Ленина. Какого? Владимира Ильича. Ну Сталина, наконец… но кто у вас есть? Может, у вас там Троцкий появился? Нет? А кто? Как так никого? А вы кто? Какой еще Луначарский? Что вы там делаете?.. А где Сталин, где Ленин – я спрашиваю? В стране идет вовсю революция, штурмуют Зимний дворец, а они что, все в буфете?.. Какой снаряд? Кто говорит, что снаряд «Авроры» долбанул в кабинет Свердлова? Этого быть не может, потому что «Аврора» стреляла по Зимнему дворцу. Нет, чтобы попала – этого я не слышал. А вы слышали? Погодите, не вешайте трубку, ну одну минутку. Значит, Сталин и Свердлов в больнице, а Ленин еще не приходил? Большое спасибо… (Кладет трубку на рычаг.) Это большой сумасшедший дом. Как вы прикажете проводить революцию, если революционеров почти не осталось.

Шум в дверях возрастает, и мы видим, как несколько защитников Эрмитажа отступают в дверь под напором пролетариата. Они отбиваются прикладами, саблями, вся эта схватка поглощается ревом с площади и боевой песней, которая несется из динамика.

Но этот прорыв, видно, локален, и после минутного противостояния в дверях нападающие откатываются, и Коган, который, полувытащив саблю из-за пояса, хотел было прийти на помощь, вдруг видит, что с другой стороны появляется молодой солдат с перевязанной головой.

Тут Коган окончательно осмелел и кинулся на него с саблей.

Солдат. Да погодите вы, товарищ! Мне Керенский нужен!

Коган. Ты как сюда проник?

Солдат. Через окно.

Коган. Как председатель партии Бунд я категорически настаиваю – зачем вам Керенский?

Солдат. У меня к нему письмо… да скорей же, я сейчас упаду и отключусь.

Коган. Вы тогда садитесь на койку.

Солдат остается стоять.

(Несется к дверям и, размахивая саблей, кричит в темноту). Керенский! Александр Федорович! Товарищ Яманидзе! К вам пришли!

Он отступает обратно, потому что в дверь врывается взмыленный Керенский.

Керенский. Что еще?

Солдат. Вы будете Керенский? Вам в собственные руки. От генерала Краснова.

Керенский разрывает конверт и читает вслух.

Керенский. «Нахожусь в районе Варшавского вокзала. Пробиваюсь с потерями. В нарушение исторической правды улицы блокированы танками и БТРами. Продержитесь еще час. Телефон сообщит вам мой гонец. Не доверяю бумаге». Телефон генерала Краснова. Срочно.

Он подходит к солдату, и тот, бессильно покачиваясь, шепчет на ухо Керенскому и тут же падает на койку. Ему помогает лечь Коган, который берет у солдата пистолет.

Коган. Вперед, без страха и сомнения! (Идет к двери, останавливается и смотрит наружу.)

Керенский(набирает номер). Это квартира шестнадцать? Говорит Керенский. Генерала Краснова, пожалуйста. Генерал? Уж не чаял услышать снова ваш голос. Ваш гонец добрался до нас. Чудом добрался. Как премьер правительства прошу вас отметить его Георгиевским крестом…

Солдат пытается приподняться, но вновь опускается на койку.

Теперь вся надежда на вас. Толпа рвется в Зимний. Там много пьяных, есть огнестрельное оружие с боевыми зарядами. Я не представляю, какой будет ужас, если они ворвутся внутрь… Генерал Краснов, ваша боевая задача, не только задача – ваш долг пробиться к Зимнему и разогнать бунтовщиков. Выполняйте задачу… Какие еще танки – так пройдите другой улицей! У меня тут девочки с дуэльными пистолетами погибают, а вы с конницей какие-то два-три танка обойти не можете… Ну то-то, генерал. Отчизна не забудет… Да, учтите, что с настоящего момента вы исполняете должность военного министра России. Жду вас, генерал.

Он вешает трубку и оглядывается. Нo зрителей не оказалось.

Снова начинает вещать радио, и Керенский вздрагивает от неожиданности.

Голос диктора. Продолжаем прямой репортаж с Дворцовой площади Ленинграда. Вы слышите выстрелы и радостные крики. Нам тут плохо видно, но есть мнение, что наши славные трудящиеся ворвались на первый этаж дворца. Со всех сторон нашей необъятной державы почта и телеграф приносят приветственные письма и телеграммы в адрес мужественных пролетариев, идущих в последний и решительный бой. Вот что пишет в телеграмме из Джамбула герой Социалистического Труда Марксен Турсункулов: «Дорогие дети мои, дорогие солдаты мои. Я душой с вами на той площади, собственными руками готов вырвать глаза у этих шайтанов, которые засели в замечательном Зимнем дворце. Никого не щадите. Я со своей стороны обещаю вам увеличить на четыре процента сбор хлопка-сырца в моей бригаде…»

В конце фразы снова усиливаются выстрелы, затем Колобок и Гунявый вносят Зосю. Кладут ее на раскладушку.

Керенский. Зося? Что с тобой!

Зося. Ничего, Саша, не беспокойся, ничего страшного. Это, наверное, контузия.

Следом спешит Раиса Семеновна.

Раиса Семеновна. Я тебе сколько раз говорила, Ильинская, чтобы ты не высовывалась… Где болит? А вы, господин Керенский, идите руководить боем. Здесь без вас разберутся.

Керенский хочет уйти, но все еще колеблется.

Голос диктора. Как счастливы люди, которым повезло жить в Стране Советов, сказала нашему корреспонденту крестьянка с острова Мадагаскар. «Я всем сердцем с теми, кто сегодня руководит штурмом цитадели империализма. Я вспоминаю славные времена борьбы против французских оккупантов…»

С улицы врывается Коган.

Коган. Я вас всюду ищу, с ног сбился. Значит, так – они все врут. Я связался со Смольным, «Аврора» нечаянно села на мель и бабахнула по Смольному, при том так удачно, что Сталин и Свердлов в больнице. Из всех революционеров там сохранился только товарищ Луначарский, он пишет трагедию в стихах.

Керенский. А Ленин? Что слышно о Ленине?

Коган. Ленин пропал без вести.

Керенский. Этого быть не может! Наверное, кто-то пошутил.

Коган. Позвоните сами.

Керенский. Держите связь со всеми, с кем можете! Я спешу на баррикаду. Надо поддержать молодежь.

С полдороги он возвращается, целует Зосе руку и снова убегает.

От дверей доносится голос Керенского.

Держитесь, друзья! Конница генерала Краснова уже движется по проспекту Майорова! Удачным выстрелом с «Авроры» выведено из строя руководство большевиков. Надо продержаться еще час. Заряжайте орудия! Неважно чем – главное, чтобы громко и пылало!

Слышно, как надвигается волна атакующих, их встречают выстрелы, потом оглушительно бухают пушки.

Зося приподнимается на локте.

Зося. Это наши! Они бегут! Они бегут! А меня нет с ними. Пустите меня, Раиса Семеновна. Я должна быть там с девчатами!

Раиса Семеновна удерживает Зосю.

Коган подходит к телефону. Он набирает и набирает номер, видно, что ему не отвечают. В это же время видно, как по тускло освещенной дальней части коридора, которая выходит в парадные покои, крадется один человек… за ним второй…

Коган. Смольный? Это Смольный. Какое счастье! Я говорю из Зимнего. Почему нас взяли? Нас никто не взял. А вас взяли… Ах, простите, я перезвоню.

Оставив трубку, Коган на цыпочках идет в ту сторону, где заметил фигуры.

Стой! Кто идет!

Фигуры бросаются на него. Пока их двое. Впереди Антипенко, за ним парень, которого уже брали в плен.

На помощь! Тревога! Нас обошли!

Его легко сшибают, хоть он и пытался вытащить сабельку. Поднимается посланец генерала Краснова. Он, пошатываясь, врезается в первого из нападающих и ударом в челюсть сшибает его. Отважно бросается на помощь Когану Раиса Семеновна, а на его крик, услышав, вбегают и Колобок с Керенским.

Обоих нападающих крутят. Первый, с помощью Раисы Семеновны, поднимается и встает, опираясь о стену спиной. Под глазом – синяк.

Раиса Семеновна. Господи, товарищ Антипенко! Товарищ зам. директора по режиму! Вы как здесь оказались?

Антипенко. Знаете… я так хотел посмотреть… из чувства солидарности.

Парень. Какая солидарность?! Сам же меня подбил.

Колобок. Будешь врать – живым не выйдешь. Сам знаешь, какая обстановка. Почему ты опять сюда забрался?

Парень. Меня Семен Остапович подбил – давай, говорит, я покажу один ход – его не охраняют.

Керенский. Зачем?

Парень. Там монеты лежат в золотой кладовой и драгоценности – сейчас никому дела нет, а то потом набегут…

Раиса Семеновна. Все, что угодно, только не это! Я не верю. Семен Остапович имеет недостатки, но он коммунист и заместитель директора по режиму. Его к нам назначили из КГБ. Нет, это исключено!

Антипенко. Это исключено! Я шел, чтобы разведать вход через кухонную дверь. Вы же знаете. Я думал, что там открыто.

Колобок. Зачем?

Антипенко. Именно потому, что я коммунист. У меня была беседа с товарищами Крыленко и Дыбенко. Они там, на площади. Ситуация сложилась критическая. Пора открывать Съезд Советов, а Зимний до сих пор не взят. И никакой связи со Смольным. Или мы берем дворец сейчас, или весь мир будет над нами хохотать… И лично над Леонидом Ильичом.

Парень. А зачем мне про монеты говорил?

Антипенко. А я вообще не знаю, зачем ты за мной увязался.

Керенский. Если не врет товарищ зам. директора по режиму, значит, вы должны были проверить, открыта ли дверь, охраняется ли она?

Коган. Они к лестнице повернули, когда я закричал.

Парень. А мне сказал – скорей, сказал, там золото брать будем. В кладовой.

Керенский. И когда же последний штурм?

Антипенко. Ждут танков. Ждут броневик – его с площади перед Финляндским вокзалом перегоняют.

Керенский. Все ясно. Запереть их в его кабинете. Там решетки на окнах?

Раиса Семеновна. Разумеется.

Пленных заталкивают, закрывают дверь.

Александр Федорович, скажите, на самом деле – он в кладовую лез или из идейных соображений пошел в предатели?

Зося(слабым голосом, с койки). Раиса Семеновна, а разве вы когда-нибудь замечали у него идейные соображения?

Раиса Семеновна. Он всегда очень ярко выступал на собраниях.

Зося. Ярко? И никогда не врал?

Раиса Семеновна. Боже упаси. Он же ветеран!

Зося. Значит, он сейчас соврал впервые в жизни.

Раиса Семеновна. Как?

Зося. Броневик, который стоит перед Финляндским вокзалом, сделан из мрамора и у него нет колес. Так же как и Ленин, который с него говорит уж пятьдесят лет в любую погоду.

Керенский присаживается на край койки Зои и берет ее за руку.

Керенский. Больно?

Два раза громко бухают пушки защитников.

Зося. Нет. Ты иди, Саша, ты там нужен.

Керенский. Я хотел бы остаться здесь навсегда.

Зося. Не говори глупостей. Ты – премьер-министр. У тебя ответственность. Сколько времени?

Керенский. Они опоздали уже на два часа.

Тем временем выстрелы становятся все чаше, шум боя кипит у самых дверей, туда устремляются Коган с Раисой Семеновной, там уже скрылся Колобок.

Керенский. Прости, моя хорошая.

И он тоже пропадает в криках и шуме боя. А радио продолжает говорить.

Голос диктора. И вот завершается праздничный день. Еще минута-две, и погаснут прожектора. Уже затихает схватка. Зимний взят! Революция в очередной раз победила. Через несколько минут мы включим наши микрофоны в Смольном, где состоится открытие Съезда Советов, на котором выступит Владимир Ильич Ленин.

Вступает музыка.

И на фоне музыки отдаленное «Урррааааа!». Еще одна волна…

Изнутри, из кабинета Антипенко, отчаянный стук.

Раиса Семеновна. Может, мне его выпустить?

Зося. Вы думаете, что он вас за это пожалеет?

Раиса Семеновна. Я все равно хочу задать ему один вопрос.

Зося. А я пойду туда…

Раиса Семеновна. Не смей. Раненых они, может быть, не тронут.

Она открывает дверь в кабинет Антипенко, и тот вырывается наружу.

Антипенко. Испугалась? Струсила?

Зося поднимается и идет к открытой двери.

Раиса Семеновна. Я хочу вас спросить, Семен Остапович. Все-таки не первый год я работаю с вами…

Антипенко (отталкивая ее). Только быстро. Меня ждут!

Раиса Семеновна. Ведь у вас было партийное задание. Задание защищать вместе с нами Зимний дворец. Почему вы сбежали? Получается, что вы совершили преступление против партии?

Антипенко. Идиотка! Бывают разные поручения. Бывает поручение, от которого блевать хочется. А бывает, от которого крылья вырастают.

Раиса Семеновна. Значит, если в золотую кладовую или через окна лазить – это с крыльями?

Антипенко. Я выполнял задания товарища Антонова-Овсеенко.

Раиса Семеновна. И все же я не понимаю…

Антипенко. Заткнись, сионистка проклятая!

И он идет по коридору к Дворцовой площади. Но он опоздал. Потому что навстречу ему идут Керенский, поддерживая Зосю, и Краснов.

Керенский. Ну кто тебе разрешил вставать, дурочка моя?

Краснов. Я бы на ее месте тоже поднялся. Все же исторический момент.

За ними идут бойцы Краснова и защитники Эрмитажа. Антипенко начинает отступать.

Раиса Семеновна. Нет, вы смотрите, смотрите на победу контрреволюции.

Керенский помогает Зосе лечь на раскладушку.

Простите, Александр Федорович. Можно вас спросить в такой исторический момент?

Керенский. Пожалуйста.

Раиса Семеновна. Скажите, а нельзя ли навсегда запретить коммунистическую партию?

Керенский. Считайте, что она уже запрещена.

Антипенко. Мудрое решение, Александр Федорович. Мудрое и своевременное решение.

Керенский. Я оставляю тебя, Зося, на попечение Раисы Семеновны. Я скоро вернусь. Только нанесу визит в штаб революции – в Смольный.

Картина одиннадцатая

Кабинет Свердлова в Смольном. То же самое, лишь видны следы прямого попадания снаряда.

Портрет Брежнева наклонился, всюду пыль. Радио негромко играет прискорбную мелодию. Звонит телефон на столе. Прерывается. Начинает звонить снова. Междугородний. Грохот шагов, как будто наступает целый полк. Это Керенский, за ним генерал Краснов, Колобок, Мальвина, Коган, Симеонов и еще какие-то люли. Журналисты. Видеокамеры.

Керенский проходит к телефону.

Керенский. Смольный слушает. Моя фамилия Керенский. Да, я председатель Временного правительства. Что вам делать? Как ваша фамилия? Так вот, господин Шишкин. Собирайте в Тульской области Учредительное собрание, проводите демократические выборы. И отдайте власть достойным… Как быть коммунистам? Вопрос о запрете радикальных партий будет рассмотрен Верховным судом.

Керенский(своим соратникам). Тульский обком действует.

Тут же звонит снова междугородний.

Да? Кто говорит? А, Леонид Ильич? Нет, не Сталин и не Свердлов. И даже не Ленин, опять не угадали. Так что не надо на меня кричать. Ке-рен-ский… Дорогой Леонид Ильич, такие цитадели, как Зимний дворец, сдаются лишь однажды. Не надо искушать судьбу… Ничего мы вам не отдадим. Ну что ж, принимайте меры. Собирайте Политбюро.

Снова звонит телефон.

Керенский у телефона! Что? Да погодите вы! Кто здесь в иностранных языках силен? Кажется, английский.

Коган(берет трубку). Гуд морнинг… Йес. Йес… Йес… о, ноу! Сэнк ю!

Краснов. Что он сказал?

Коган. В общих словах… понимаете, Александр Федорович, я проходил английский язык в школе и числился среди лучших учеников…

Керенский. Жалко, что ничего не понял.

Коган. Я понял! Коммунизм – капут! Либерти – йес!

Колобок. Эх ты, Коган. Может, из-за твоей темноты мы потеряли международную поддержку.

Появляется Нетудыхата. Он несет портрет Николая Второго. Он снимает со стены портрет Брежнева и на его место вешает портрет царя. Никто не замечает этого.

Мальвина. Александр Федорович, Саша, можно, я попробую? Я же очень способная. Я уже шесть лет иностранного мужа ищу – столько за это время выучила!

Керенский поднимается, уступает ей место. Снова звонит телефон.

(Отвечает по-английски с сильным русским акцентом.) Йес! Тзе секретари ов тзе прайм министр ов тзе фри Раша. Гуд морнинг, мистер президент. Ай шел транслеит фор тзе прайм министр. (Оборачивается к группе слушателей.) Президент Джонсон. Посылает вам свои поздравления в связи с приходом к власти. Желает успеха.

Керенский. Скажи президенту Джонсону, что мы благодарим его лично и американский народ за поддержку России в тяжелую историческую минуту борьбы с мировым коммунизмом. Будем надеяться на политическое и экономическое взаимопонимание…

Мальвина. Медленнее, Саш!

Тут Керенский видит, что вместо Брежнева появляется Николай Второй.

Керенский(принимая от Нетудыхаты портрет). Вот это лишнее. Наш народ вряд ли выскажется за монархию. Поищите-ка более демократический портрет.

Нетудыхата. Но вашего портрета найти не удалось. Мы все хозуправление перерыли.

Керенский. И не надо. Надеюсь, этого не случится.

Антипенко, который пробился в угол комнаты, хлопает в ладоши.

Семен Остапыч, оставьте ваши манеры!

Антипенко. Разумеется, Александр Федорович.

Керенский помогает снять портреты, и в это время Антипенко склоняется к Мальвине и шипит.

Какой он тебе Саша! Ты что хочешь, чтобы я тебя под трибунал отправил? Ты какое имеешь право оскорблять главу государства?

Мальвина. А пошли вы…

Звонит телефон. Мальвина берет трубку.

Плиз спик инглиш. Оу, уи! Авек гран плезир. Абсолютман! Гран мерси.

Краснов. Кто? Что сказал?

Мальвина. Генерал де Голль, поздравляет вас с победой, Александр Федорович, и сравнивает ее с обороной Фермопил.

Керенский. Вот именно!

Звонит телефон.

Если Мао Цзэдун, веди себя вежливо, но сдержанно.

Мальвина. Как вы сказали? Уот? Сэнк ю, Сэнк ю, оф коре.

Раиса Семеновна. Ну что ты молчишь?

Мальвина. Так, пустяки, Исландия. (Тут же снова тянет руку к телефону.) Йес. Ху из спикинг? Ой, извините… одну секундочку. Ой, что я наделала? Это из Кремля. Сам, по-моему.

Все подаются назад. Керенский берет трубку.

Керенский. Да, я вас слушаю. Да, это Керенский у аппарата. Нет, я не узурпирую никакую власть. Какое Политбюро? А, ваше Политбюро? И что же? Нет, я не советую вам полагаться на милицию и внутренние войска в Петрограде. Город под нашим контролем. Какая стратегическая авиация? Какая бомба? Вы не сошли с ума?

И тут голос Брежнева вырывается из телефона, словно мы начинаем слушать вместе с Керенским.

Голос Брежнева. Нам нелегко было прийти к такому решению. Однако мы единогласно проголосовали на Политбюро о нанесении бомбового ракетного удара по городу героев. (Голос Брежнева срывается, он всхлипывает.) По городу победившего Октября, по городу Ленина… К счастью, мне тут сообщили, что в нашей державе еще осталось более ста различных городов, и мы устроим конкурс – социалистическое соревнование, победитель которого получит название Ленинград.

Слышны короткие гудки.

Входят Коган с Нетудыхатой, которые вносят новый портрет, и Коган лезет на стул. Оказывается, что это – портрет Дарвина.

Их никто не останавливает.

Немая сцена.

Раиса Семеновна. Они не посмеют…

Колобок. Они все посмеют…

Снова тишина.

Антипенко тащит портрет Брежнева и старается оттеснить Когана с портретом Дарвина в сторону.

Колобок. Надо, чтобы люди в бомбоубежища бежали.

Керенский. Если посмеют, то никто не добежит до бомбоубежища.

Все стоят и ждут.

Занавес

Картина двенадцатая

За закрытым занавесом слышен телефонный звонок. Один раз, два, три…

Занавес раскрывается.

Все ждут, пока Керенский возьмет трубку.

Керенский. Я слушаю.

Он долго молчит, слушает то, что ему говорят в трубку, и люди непроизвольно стягиваются к аппарату, чтобы услышать хоть слово.

Спасибо.

Он вешает трубку и, оборачиваясь к стене, делает знак, чтобы Коган вешал портрет Дарвина.

Стратегическая авиация отказалась уничтожить наш город. По нашим сведениям, коммунистическая партия приняла решение уйти в подполье.

Керенский проводит рукой по лбу, будто пытается собраться с мыслями.

В комнате поднимается шум. Громче всех кричит Антипенко. Он подает Когану портрет Чарльза Дарвина.

Антипенко. Да прямее, прямее! Простого дела доверить тебе, Коган, нельзя.

Керенский идет к двери.

Колобок. Вы куда, Александр Федорович?

Керенский. Побудь за меня. Я в больницу, к Зосе.

Он уходит.

Занавес

Content

Осечка-67
Трагедия в 12 картинах

Действующие лица

Картина первая

Картина вторая

Картина третья

Картина четвертая

Картина пятая

Картина шестая

Картина седьмая

Картина восьмая

Картина девятая

Картина десятая

Картина одиннадцатая

Картина двенадцатая