Дмитрий Грунюшкин

ПОД ОТКОС

Пролог

Олень вышел на опушку, пугливо поводя большими влажными глазами и раздувая ноздри. Он старался почувствовать опасность раньше, чем будет обнаружен сам. Вся его жизнь состояла из сплошной опасности, быть беспечным он не мог даже во сне. Беспечные в тайге не выживают.

Густой утренний воздух вливался в легкие, наполняя ловкое тело силой. Ветра не было. Солнце пока пряталось за склонами сопок, и тяжелый туман стекал вниз, в лощину, где было еще совсем темно. Олень переступил тонкими ногами, раздумывая, стоит ли спускаться к ручью. Там трава была сочной и сладкой, но для этого нужно было пересечь широкую поляну, оказавшись на виду, вдали от спасительных зарослей. Он напружинился, решаясь, и уже сделал было шаг, но через мгновение отпрыгнул вглубь леса и, как призрак, исчез между обвитых вьюнком стволов. Только качнувшиеся кусты выдавали, где он скрылся.

Вскоре звук, напугавший оленя, повторился. Неосторожный хруст ветки, приглушенный кашель, негромкая брань…

– Твою мать! Чуть ногу не сломал! Долбанные кроты!

Молодой белобрысый парень с растрепанной шевелюрой присел на корточки растирая ногу. Он был одет в камуфлированную спецовку и кирзовые сапоги – стандартную одежду сельского жителя. Следом за ним на опушке показался мужчина постарше с аккуратно подстриженной черной бородкой. Он тоже был в камуфляже, но совсем другом – дорогом обмундировании, которое используют подразделения специального назначения – крепком, добротном, очень функциональном.

Бородатый посмотрел на своего спутника с легким пренебрежением во взгляде, едва заметно скривил губы.

– Под ноги надо смотреть, а не на кротов обижаться. А еще за языком своим следи, Коля. Я тебе уже говорил, чтобы ты про мать не вспоминал при мне. Короткий у тебя ум.

– Да ну тебя, Ибрагим, – досадливо отмахнулся молодой. – Вечно ты к словам цепляешься. Отдохнуть надо.

Он присел на траву, не дожидаясь решения старшего, и очень аккуратно стянул с плеч большой и явно тяжелый ранец, пристроив его к стволу дерева.

Если Ибрагиму и не понравилась такая бесцеремонная самостоятельность парня, то он ничем не выдал своих чувств.

– Пять минут, – коротко распорядился он, едва заметно поведя плечом.

Охотничий карабин «Сайга», внешне неотличимый от самого популярного в мире автомата Калашникова, скользнул прямо ему в руки.

– Ты чеченец, Ибрагим? – поинтересовался молодой, стягивая сапог.

– Ингуш, – лаконично ответил тот.

– А это не одно и то же?

– Ты русский? – задал встречный вопрос бородатый.

– Украинец.

– А это не одно и то же? – усмехнулся старший.

Николай хмыкнул, признавая правоту товарища.

– Долго еще топать? – капризно надул он губы.

– Вниз спуститься осталось. Там подыщем местечко, пристроим груз, и можно возвращаться.

Николай откинулся на спину, блаженно глядя в высокое голубое небо, по которому лениво ползли легкие облачка, подсвеченные еще невидимым здесь, между сопок, солнцем.

– Здорово! – потянулся парень. – Два дня на обратный путь – и все! Уеду к черту из этих мест! С такими деньгами я теперь везде король буду!

Бородатый неодобрительно усмехнулся.

– Получи сначала эти деньги.

– А что, думаешь, кинут? – насторожился молодой. – Черта с два! Побоятся! Слишком серьезное дело, чтоб кидать.

– Не кинут, успокойся, – махнул рукой ингуш. – Это дорого стоит. Зачем мелочиться, обманывая?

Он легонько пихнул ботинком ранец Николая. Парень побледнел и отшатнулся.

– Ты сдурел, Ибрагим? Это тебе не мешок пороха! Если рванет, нас до Китая разбросает!

Бородатый захохотал, обнажив крепкие белые зубы.

– Что ж вы за люди? Считаете нас, горцев, дикарями, а сами хуже папуасов! Ты, Коля, когда последний раз книжку читал?

Молодой насупился, обиженно глядя на товарища исподлобья.

– Как дите малое, честное слово! – продолжал веселиться Ибрагим. – Да уж, это тебе не мешок пороха. Эту штуку так просто не взорвешь. Тут потрудиться надо.

– А как взорвать? – все еще недовольно спросил Николай.

– Ну, если на пальцах… – поджал губы Ибрагим. – Плутоний сам по себе не взрывается. Нужно, чтобы он достиг критической массы… – в глазах Николая отразилось глубочайшее непонимание. Ибрагим почесал бороду, пытаясь подобрать слова еще проще. – В общем, чтобы произошла цепная реакция и выброс огромного количества энергии, нужно смять плутоний так сильно, чтобы атомы проникли друг в друга, перемешались и начали друг с другом взаимодействовать. Для этого он весь обложен взрывчаткой, которая должна взорваться одновременно со всех сторон, и своим взрывом сплющить плутоний. Только тогда произойдет ядерный взрыв. А так его хоть обпинайся – ничего не будет. Сама бомба на 90 процентов состоит из обычной, хотя и мощной взрывчатки. Вот ее ты и несешь. А сам заряд у меня. Доставим на место, соединим их – и домой, деньги тратить.

– Вечно так, – недовольно пробурчал парень. – Мы, русские, тяжелую работу делаем, а вы только деньги тратите.

– Ты же не русский, – усмехнулся Ибрагим.

– Какая разница! – досадливо сплюнул Николай. – По любому, ты, поди, побольше моего деньжат отхватишь. А, Ибрагим? Несправедливо так.

– Справедливо, – покачал головой ингуш. – Я мешок и без тебя бы дотащил, хоть и устал бы. А вот ты со своим деревенским пропитым мозгом собрать и включить устройство не сумеешь. Так что, кто полезнее, тому и платят больше. В школе надо было учиться, а не в карты на уроках играть. Вставай, хватит разлеживаться!

– Жадные вы, черные! – зло бросил молодой, натягивая ранец. – И хитрые. Ну да ничего, и вас за вымя потрогать можно.

Ибрагим прищурился, глядя, как его спутник спускается вниз, в лощину.

– Это ты, Коля, жадный. Жадный и ленивый. Но глупый, – хмыкнул он, перехватил «Сайгу» поудобнее, и направился следом…

…Олень решился спуститься к ручью только вечером, незадолго до наступления темноты. Ночью к водопою пойдут хищники, нужно было поторопиться.

Он стремительно пересек открытое пространство, и сторожко замер в кустарнике. Что-то было не так. Недвижимо он стоял почти пять минут, но не заметил ничего опасного. Чуть потоптался на месте, решаясь, и медленно двинулся к ручью.

В этот миг ветерок потянул с другой стороны, и в его трепещущие ноздри ударил самый страшный запах – запах крови. Запах смерти. Олень всхрапнул, и в ужасе застыл. В нескольких метрах от него лицом в траву лежал человек. Сквозняк с ручья шевелил его светлые волосы, а под левой лопаткой виднелась узкая резаная рана, из которой сочилась уже загустевшая кровь. Олень пришел в себя, и как спущенная стрела, метнулся обратно в свой лес, забыв, что хотел напиться. Он едва не сломал ногу, споткнувшись о необычный мешок, спрятанный в кустах. Мешок упал на бок, его верхний клапан открылся. Из-под клапана тигриным ярко желтым зрачком выглянул кружок с тремя черными треугольничками, соединенными вершинами в виде небольшого пропеллера.

Олень не знал, что в этом мешке жила смерть пострашнее той, что убила светловолосого человека…

1.

– Картошка! Горячая картошка! Соленые огурчики! Беляши с мясом!

Громогласная тетка неопределенного возраста толкала вдоль состава свою тележку с накрытыми полотенцами бачками.

Леха Никифоров повел носом, принюхиваясь к соблазнительным запахам, но ничего покупать не стал. Уточнение торговки, что ее беляши с мясом, настораживало – о беляшах с другой начинкой он еще не слышал. А остальные ее продукты слишком откровенно намекали на вагонные посиделки с бутылочкой «белоголовой». Действительно, кто же будет есть вареную картошку с огурцами – да без водки?

Вот только водку, как и другие спиртные напитки, не исключая пива, Леха уже пару лет как не пил. Вообще. Ни грамма. Не для того он выныривал, выгребал изо всех сил из-под удушливой сивушной волны, чтобы начинать снова.

Волна эта накрыла его еще там, в Чечне, где он «восстанавливал конституционный порядок» в составе сводного отряда подмосковного ОМОНа. И не просто «в составе», а командиром подразделения.

Две командировки, полгода войны. Полгода страха, боли, крови, ненависти. Полгода откровения. Полгода настоящей мужской дружбы, которую не зря называют братством.

А потом катастрофа. И боль, которую не сравнить ни с чем, даже с тем, что он вытерпел за эти полгода. Он глушил эту боль, как мог, водкой. Глушил так, что его перестали брать на боевые, а потом под благовидным предлогом спровадили «на большую землю». Но он и там не мог вынырнуть из этой горькой кипучей волны.

Он ушел со службы, хотя ему прочили блестящую карьеру. Работал в охране – сначала в руководящем звене, а потом все ниже и ниже. Пока при приеме на работу в качестве обычного «дядьки на дверях» ему не начали отказывать. Он помнил лица тех, кто отказывал. Смущенные, сочувствующие, брезгливые. Многие из тех, кто ему отказывал, сами побывали «там». Но они сохранили силу и остались людьми. А он опустился.

Однажды, когда закончились деньги, когда закончилась водка, когда закончились «друзья», которых он поил, а те, кто захотел бы поить его, так и не появились – он остановился. Просто вышел на балкон, потер заросшее щетиной лицо, и сказал себе: «Все!»

Путь обратно наверх был тяжелым. Ведь он начинал не с нуля, а с отрицательной отметки. Его многие знали. И знали, что с ним произошло. Это недоверие побороть оказалось труднее, чем бросить пить. Репутация – это такая вещь, которую легко сломать, но очень трудно починить. Но он справился. Леха был сильным человеком. Сильным и добрым. А когда-то еще и веселым. Только доброго и веселого в тридцать пять все зовут Лехой, причем с уважением и без панибратства.

А недавно его позвали обратно в ОМОН. Позвонил товарищ, который когда-то служил у Лехи в подчинении, и предложил стать его замом. «А потом как сложится», – добавил он.

Леха не дал ответа сразу. Взял тайм-аут на две недели, подумать. Раньше ему было хорошо служить. Он знал ответы, и не сомневался в том, что делает. Сейчас возвращение пугало его. Не возвращайся туда, где был когда-то счастлив. Тем более туда, где твое счастье было убито. Вот только в охране он чувствовал себя холуем, выполняющим распоряжения барина, с тоской вспоминая время, когда он был «государевым человеком». В общем, классические душевные терзания и метания, которые решаются только чисто волюнтаристским путем – встать утром, набрать номер, не умываясь, и дать такой ответ, после которого пути назад не будет.

Но прежде надо было, что называется, отдать долги. Нет, не денежные – денег в долг Леха никогда не брал, принципиально. Берешь-то чужие на время, а отдавать приходится свои и навсегда. Были долги другого рода.

До отправления оставалось минут десять, вещи уже лежали в купе, спешить было некуда. Впереди – еще больше суток дороги. Алексей спокойно закурил, осматриваясь по сторонам. Проводник лениво грыз семечки возле вагона.

Рядом веселилась компания молодежи. Три слегка подвыпивших, но прилично, даже стильно, одетых парня лет двадцати пяти провожали симпатичную девушку. Ежеминутно раздавались взрывы хохота. А когда прибежал четвертый, невысокий лысоватый живчик с гитарой, вообще началась форменная цыганщина.

– От нас уехал, от нас уехал, надзиратель дааа-ра-гой! – заголосил лысый с ходу.

Девушка негодующе глянула на певца, но тот не смутился, и, грохнувшись на колени прямо на пыльный асфальт перрона, продолжил свои куплеты:

– Хочешь – миску оближи, ну че на мясо косисся!

Ты скажи, скажи, скажи, как ко мне относисся!

Он высунул язык, и тяжело по-собачьи задышал, преданно глядя в глаза отъезжающей.

– Вот урод, – беззлобно засмеялась девушка. – Ну, погоди, вернусь, всем вам, алкашам, мало не покажется.

– Да ты чего, Натах! – встрял светловолосый парень в белой футболке. – Все будет ништяк! Мы за твоим Мишкой присмотрим!

– Вот этого я и боюсь, – криво усмехнулась Наташа. – Вас и под надзором то фиг удержишь, строгие ошейники нужны, а тут без меня совсем в разнос пойдете. Не дай Бог, хату спалите – поубиваю!

– Брось, Наташ, – возмущенно развел руками третий молодой человек, на лице которого ярко светилось нетерпение. – Мы ж помаленьку!

– Ага, помаленьку! Дурочку из меня не делай, – прикрикнула девушка. – А то я не видела, как вы ящик водки за баню прятали! Кот из дому – мыши в пляс?

– Дык…эта… дык мы… – сконфузился парень.

– Мы-мы, му-му, – передразнила Наталья. – Конспираторы, блин.

– Бабу не обманешь, она водку сердцем чует, – вздохнул светловолосый.

– Твой перегар только сердцем и чуять, от запаха сразу без чувств упадешь, – не осталась в долгу Наташа.

Лысый встрял, гася пикировку:

– Так, Наталь, все забыла? Ничего не взяла? Это ведь дело серьезное. Дорога дальняя, мало ли чего. О безопасности надо всегда думать.

С этими словами он вручил обалдевшей девушке пачку презервативов.

– Ну что за сволочи! – бессильно пожаловалась она, подняв глаза к небу. – Вам я в бане на полку пачку положила. Приеду – проверю. Не дай Бог, хоть одного хватать не будет.

– Я чего-то не понял, – нахмурился светловолосый. – А зачем ты их туда положила, если пользоваться нельзя?

– Силу воли, блин, вашу испытывать буду! Хотя, на фиг они вам? У вас беспробудное пьянство давно победило половые излишества.

Алексей быстро отвернулся, чтобы спрятать смеющееся лицо. Очень уж озадаченно выглядели физиономии парней, с натугой соображавших, обидели их сейчас или комплимент сделали.

– Граждане пассажиры! – раздался голос из динамиков. – До отправления поезда остается пять минут. Просьба провожающим освободить вагоны!

Леха щелчком зашвырнул окурок на пути, и двинулся, было, к тамбуру.

– Аллах Акбар!!!

Громкий многоголосый выкрик заставил его вздрогнуть. Колени сами собой инстинктивно подогнулись, и лишь усилием воли он смог удержаться, чтобы не присесть, закрывая голову.

В нескольких метрах от него группа мужчин образовала кружок. Сейчас они, прославляя своего Бога, одновременно вскинули руки вверх. Четверо из них были одеты в светлую свободную одежду и белые тюбетейки на головах. Остальные подходили к ним, обнимали, и жали руки.

– Нервы ни к черту, – тихо покачал головой Леха, и с силой бросил свое тело вверх по ступеням, поднимаясь в вагон.

В его купе никого не было. Он отодвинул чистенькую занавеску с узорами на окне, поправил цветы в вазе, и плюхнулся на полку, выбрав на столе газету. Давненько он не ездил в поездах. С тех пор уровень сервиса шагнул далеко вперед.

Дверь плавно отъехала в сторону, и в купе вошла та девушка с перрона, Наташа. Вблизи оказалось, что ее миловидное лицо все усыпано конопушками.

– Здравствуйте. Не помешаю? – поинтересовалась она.

– Заходите, доставьте радость, – вскочил Леха. – Давайте помогу!

– Не стоит, – улыбнулась девушка. – У меня одна сумка.

Она бросила сумку в угол, и присела к окну, переводя дух.

– Весело вас провожают, – заметил Алексей. – С оркестром.

– А, это муж со своей шайкой-лейкой, – засмеялась Наташа. – Пьяницы-энтузиасты. Жены да подруги у всех разъехались на лето. Я одна сдерживающим фактором оставалась. Так что у них сегодня праздник. Водки с пивом накупили, шашлык маринуется, баня затоплена. Короче, дня на три загудят, черти.

Тон Наташи был осуждающим, но в нем отчетливо звучала добродушная и даже ласковая нотка.

Вагон едва ощутимо вздрогнул, и перрон медленно стал уплывать назад, оставляя за стеклом веселую гоп-компанию.

– А ваш муж, это тот, с гитарой? – поинтересовался Алексей.

– Упаси Господь! – даже перекрестилась девушка. – Андрей, конечно, замечательный парень, разудалый такой. Но я не позавидую девчонке, которая решит с ним жизнь связать. У него же не шило в жопе, а прямо отбойный молоток какой-то! С таким хорошо в баньку сходить, на шашлыки, на курорт прокатиться. Скучно не будет. Но жить!

Леха не удержался от смеха. Грубоватая открытость девушки ему понравилась. «Свой парень!» – решил он.

– Вам смешно, – всплеснула руками Наташа. – А ведь он всю компанию заводит! Они ж как поддадут, так то в сугроб с крыши бани прыгать начнут, то дуэль на газовых пистолетах затеют. Девок каких-то левых постоянно с собой тащит.

– Проституток что ли? – не понял Леха.

– Да вы что? Покупать любовь за деньги эта шайка не способна органически. Только на халяву! Я же говорю – энтузиасты. То студенток из общаги, то официанток из кабака. В общем, таких же, энтузиасток. Моего с панталыку сбивает! В прошлом году собралась ехать – я каждое лето к матери уезжаю – а они всей бандой на юга решили податься, дикарями. У нас поезд в один день был с Мишкой, мужем моим, с разницей в пару часов. Я на Москву, а они в теплые края. Так что вы думаете? Я чемодан пакую, а Мишка бриться пошел. Выходит из ванной, а кольца на пальце уже нет! Куда дел, спрашиваю? А тот глядит на меня глазами младенца, ресницами хлопает. Наташенька, там же жарко, я же в кольце упрею! Ну не гад, разве?

Никифоров стер невольную слезу, давясь смехом. Отношениям этой девушки с балбесом-мужем можно было только позавидовать. Так говорить может только человек, полностью и без остатка доверяющий своей «второй половине».

По проходу мимо их открытой двери прошли четверо мужчин в кожаных, несмотря на жару, куртках, со спортивными сумками в руках. Замыкающий бросил взгляд в их купе, и Алексей непроизвольно напрягся. Жесткие оценивающие глаза черноволосого мужчины ему очень не понравились. В них не было ни угрозы, ни даже равнодушия, с каким обычно смотрят на незнакомых и не вызывающих интереса случайных людей. Это был беглый, но внимательный взгляд человека, знакомящегося с обстановкой. Нехороший был это взгляд, неуместный.

Из коридора донесся чей-то голос, видимо, проводника:

– Вы куда? Из какого вагона?

– Это пятый? – отвечавший говорил с легким, едва заметным акцентом.

– Да.

– Значит, к тебе. Мы опаздывали, пришлось в другой вагон садиться, а сюда пешком идти.

– Билеты и документы покажите, пожалуйста.

Возникла пауза, через полминуты проводник произнес:

– Ваше второе купе, проходите. Я сейчас зайду, заберу билеты.

– Забери сейчас, э! Отдохнуть хочу.

Но проводник был непреклонен:

– На это время нужно, и деньги за постель еще собрать. Сами виноваты, что опоздали. Через пять минут приду.

В ответ хриплый голос произнес что-то на непонятном языке, вызвав громкий смех товарищей.

В дверях возник проводник, совсем молоденький светловолосый мальчишка. Его щеки заливал румянец, наверное, разнервничался, пока говорил с этими новыми пассажирами.

– Ваши билеты, пожалуйста! – насупившись, потребовал он, присев на краешек дивана.

Никифоров отметил, что у них он документы не попросил.

– Если возникнут проблемы – обращайся, – Леха протянул билет, кивнув через плечо, имея в виду странных попутчиков.

– Проблем не будет, – заулыбался парень. – У меня не забалуют. С проводником шутки плохи. Я ведь могу и Ташкент устроить, и Антарктиду. Могу туалет за час до станции закрыть, или музыку посередь ночи воткнуть. Способов много.

– Ты только не увлекайся, мне живым надо добраться, – делано испугался Леха.

– Все будет нормально, не беспокойтесь, – уверил его мальчишка, поднимаясь с места.

– Полупроводник, – с ироничной улыбочкой заметила Наташа, когда он вышел. И пояснила. – На целого еще не тянет.

Лехе ничего не оставалось, кроме как снова рассмеяться.

Наталья посмотрела на него с прищуром, что-то прикидывая в голове.

– А может, по рюмашечке? – предложила она, решившись. – Я у этих гавриков почти полную бутылку коньяка отобрала, чтоб раньше времени не натрескались.

Никифоров вздохнул, и помотал головой.

– Не могу, Наташа. Честное слово. Я свое уже отпил.

– Завязали? – догадалась девушка. – Уважаю. Этим салагам бы так!

– Нет, Наташ, так им не надо, – нахмурился Леха. – Так никому не надо.

Своим особым, женским чутьем Наташа поняла, что коснулась больной темы, и не стала углубляться.

– А откуда вы знаете, как меня зовут? – спохватилась она.

– На перроне еще услышал, – улыбнулся Леха. – Я рядом с вашим цирком курил возле вагона.

– Так не честно, – обиделась девушка. – Я же не знаю, как вас зовут.

– Алексей. Леша, – представился Никифоров. – Только давай на ты, хорошо?

– Хорошо, – согласилась Наташа. – А ты не будешь возражать, если я одна, по синяковски, пару рюмочек опрокину? Я когда от мужа уезжаю, почему-то нервничаю всегда. А потом нервничаю, когда возвращаюсь.

– Выпей, конечно. Я не агрессивный трезвенник, другим не мешаю. А почему нервничаешь, когда возвращаешься?

– Да никогда не знаешь, чего он там за время моего отсутствия начудит, – усмехнулась Наталья, наливая себе в казенный железнодорожный стакан немного дагестанского коньяку. – Ведь мужики, уж извини за откровенность, они же хуже детей! Те хоть не пьют и не курят. В прошлый раз на два месяца уезжала. Так он все это время полуголодный ходил, у друзей и родственников питался да тушенку из банки ел. А в холодильнике у него огромная кастрюля щей до моего приезда стояла, плесень из нее аж крышку подняла. Не додумался посмотреть в холодильник! Представляешь? Приезжаю – вроде, чисто дома. Ну, как у мужиков чисто бывает – откровенного бардака не наблюдается. И они с братом стоят, качаются. Всю ночь с ним, оказывается, шуршали, порядок наводили. Как раз к поезду успели. А по ходу дела по бутылочке водки скушали, для допингу. Я шкаф открыла, а оттуда все наше постельное белье как вывалится! Прямо на меня! Я перепугалась, чуть орать не начала. Они его туда ногами утрамбовывали, чтобы влезло. Инструкцию от стиральной машинки, понимаешь, найти не смог, а без нее включить побоялся! Так и спал, сначала менял пользованное на чистое, потом в уже пользованном выбирал что почище, а потом переворачивал менее грязной стороной вверх. Ну, что за народ!

– Знакомо, – сквозь смех выдавил Леха. – Ох как все это знакомо!

– Не может быть, – не поверила Наташа. – Я думала, мой один такой, да еще друзей таких же нашел.

– Всяко бывало, – разочаровал ее Леха. – Даже и похлеще еще.

– Леш, а ты кто? Военный, наверное? – неожиданно спросила Наташа.

– Почему ты так решила?

– Не знаю. Что-то в тебе есть такое… характерное.

– Не совсем военный. Мент я. Бывший.

– Мой дядька, он следователем работает, часто говорит, что менты бывшими не бывают, – заметила девушка, испытующе глядя на попутчика.

Как же точно она попала! Прямо в яблочко. Леха пока так и не нашел ответа на свой главный вопрос – нужно ли ему возвращаться.

– Добрый день. Я вам не помешала?

Леха вскинул голову, и рухнул в эти огромные, зеленые, как весенняя трава, глаза. Глаза, давно ставшие его мечтой, и его проклятьем. Глаза, которые напоминали ему о его долгах. О долгах, которые невозможно выплатить.

2.

– Ну, как тебе?

Сашка Лосев, лейтенант сибирского ОМОНа, протянул руку, чтобы забрать фотографию. Леха Никифоров не заметил этого движения. Он заворожено смотрел на девушку на снимке. Блондинка с длинными вьющимися волосами, обычная симпатяга, по-славянски скуластая, улыбчивая. Но даже на любительской фотографии зеленым пламенем сверкали ее глаза.

– Эй, ты что, влюбился? – хохотнул Сашка.

– А? – встрепенулся Леха. – Да, блин, красивая у тебя девчонка.

– А то! – горделиво ухмыльнулся Лосев. – У нас в Сибири красавиц много, не то, что в вашей столице.

– Москву не замай! – притворно рассердился Леха.

Клетчатая тень маскировочной сети качнулась перед глазами, от чего фотография, казалось, ожила. Капитан Никифоров с сожалением протянул фотку обратно ее счастливому хозяину. Сашка пристроил ее на место, в подкладку черного ОМОНовского берета, и водрузил головной убор на самую макушку. Леха пренебрежительно хмыкнул – в подмосковном сводном отряде было модно носить берет, сдвинув его почти на самый нос, а залихватский «дембельский» манер сибиряков считался «колхозным».

– Как он у тебя там держится? – в сотый, наверное, раз, поинтересовался Леха.

– Гвоздем прибиваю, – так же привычно отозвался Сашка. – Ну, что, поскакал я, пожалуй.

Он пружинисто поднялся с грубой деревянной скамьи, и от души хлопнул по протянутой ладони.

– Давай, братишка, завтра свидимся. Нас тоже под Хаджи-Юрт перебрасывают. Опять службу вместе тянуть будем. Вы там к завтрему порядок наведите, ага?

– Не извольте беспокоиться, – козырнул Сашка, и побежал к взревывающим движками «Уралам».

Хлопотный аул Хаджи-Юрт в пятнадцати километрах от Грозного требовал к себе усиленного внимания. Последние два месяца блокпост на его околице «держал» ОМОН из Архангельска, но теперь пришла пора менять парней. На смену выдвигался сибирский отряд, а днем позже на подкрепление должны были прибыть «подмосквичи».

Сашка Лосев был комвзвода сибиряков, а Леха командовал ротой сводного отряда подмосковного ОМОНа. Они подружились так, как это бывает только на войне – быстро и накрепко. Леха относился к этому шустрому лейтенанту, как к младшему брату – с покровительственной заботой. А когда увидел фотографию Ольги – еще и с завистью. Впрочем, чего завидовать? Такому светлому, замечательному парню, как Сашка, другой девчонки не полагалось. Только такая же светлая и красивая.

На душе было неспокойно. Леха посмотрел вслед Сашке, и закурил, пуская дым под стол. Три тентованных «Урала» подняли пыль, покидая расположение группировки. По непонятной причине в этот раз у сибиряков не было «брони» сопровождения. Впрочем, тут и ехать всего ничего.

Алексей проводил взглядом удаляющуюся колонну, и достал еще одну сигарету. Сердце было не на месте. Что-то должно было случиться…

… – «Бархан», я «Композитор», как обстановка?

Девятнадцатилетний мальчишка в военной форме и с автоматом на плече наклонился к древней рации.

– Я «Бархан», все нормально. Движение на трассе обычное.

– Продолжайте наблюдение, при появлении грузовиков со стороны Хаджи-Юрта немедленно докладывать!

Старлей-вэвэшник щелкнул тумблером, переключая рацию на прием, и выглянул из-за бетонных блоков, перегораживающих дорогу. Когда-то эта трасса считалась асфальтированной. Теперь по ней впору ездить было только на гусеничной технике.

Блокпост внутренних войск был выставлен перед Хаджи-Юртом всего день назад. Старлей не очень понимал, зачем это нужно, но обсуждать приказы начальства было не в его правилах. В километре от них, на самой околице, уже стоял блокпост ОМОНа, а еще в пяти километрах по трассе обосновались армейцы.

При такой плотной опеке Хаджи-Юртовцы особо не шалили, но у «вованов» собственные источники. По данным одного из осведомителей, именно сегодня через аул на Грозный должен был проследовать на грузовиках крупный отряд боевиков. С целью остановить их и был вставлен отряд бойцов внутренних войск. В придорожных постройках оборудовали огневые точки крупнокалиберных пулеметов, за зданиями притаились четыре бэтээра.

Старлей нетерпеливо потер ладони. Полдня уже прошло. Где же это вражье семя? У него были свои счеты к бандитам. У каждого, кто здесь воюет, есть свой счет. Месяц назад переодетые в милицейскую форму моджахеды убили его друга. Пришло время поквитаться.

Он поправил ремень автомата, и скомандовал радисту:

– Держи волну федералов. Как только «чехи» появятся, немедленно нужно вызвать вертолеты поддержки. Так что будь начеку, понял?

Сержант-радист пожал плечами.

– Я всегда начеку. А с ментовской волны уходить? Я же не могу сразу несколько диапазонов держать.

– Ментов слушать смысла нет, – отмахнулся старлей. – Они позади нас, ничего интересного от них мы не услышим.

– «Композитор», я «Бархан». Наблюдаю три «Урала», – ожила рация. – Следуют на высокой скорости. В кабинах вооруженные люди в милицейской форме.

Вэвэшник возбужденно потер руки. Начинается! Он ждал этого сообщения, и не стал уточнять, откуда идут машины. А милицейская форма и вовсе ни о чем не говорила. Разведданные как раз и сообщали, что бандиты действуют под видом местного ОМОНа.

– Всем расчетам! – крикнул старлей в микрофон рации. – Готовность номер один! Огонь по моей команде! Только по моей команде, поняли?!

Согласно плану, машины следовало остановить и проверить документы. Это было самым опасным заданием. Проверяющий – считай, смертник. Если в грузовиках боевики, то тех, кто потребует документы, будут держать на мушке с полсотни опытных головорезов.

Два сержанта-«контрабаса» с деланной ленцой вышли на дорогу, семафором отдавая приказ машинам остановиться. По хребтам парней стекал холодный ручеек пота. Несколько десятков глаз припали к прорезям прицелов, фокусируясь на трех приближающихся машинах. Стволы крупнокалиберных пулеметов двинулись с места, отслеживая свою цель…

…Командир отряда архангелогородцев сам вышел встречать смену. Два месяца безвылазного дежурства на блокпосту могут сделать психопата из любого увальня. Это тебе не регистрацию на базарах проверять.

– Едут, вроде, – с плохо скрытой радостью сообщил его заместитель, разглядывая дорогу в бинокль.

– А чего там «вованы» делают? – почесал щеку командир. – Тормознуть, что ли, пытаются? Вот придурки! Приказ не останавливаться до них не доводили, что ли?

После нескольких нападений на колонны, и военным, и милицейским машинам было запрещено останавливаться вне стационарных пунктов проверки. А наспех слепленный блокпост внутренних войск на стационарку ну никак не тянул.

– Слушай, скажи им по радио, чтобы прекратили фигней заниматься!

– Никак, – развел руками зам. – Наши рации в их частотах не работают. А они сами с нашего диапазона ушли.

– Не нравится мне это, – помрачнел командир. – Быстро выходи на штаб группировки. Как бы тут чего плохого не случилось!…

…Лейтенант Лосев был старшим головной машины. До Хаджи-Юрта оставалось не больше километра, когда впереди показались бетонные блоки вэвэшного поста, из-за которых навстречу колонне вышли два бойца, и дали указание остановиться.

– Тормозим, товарищ лейтенант? – с сомнением спросил водитель.

Лица «контролеров» заросли бородами – контрактники позволяли себе такие вольности. С ходу от боевиков и не отличишь. Форма-то у всех одинаковая!

– Притормози, но не останавливайся, – сказал Лосев, подтягивая и перехватывая автомат поудобней. – И ногу с газа не убирай. Будь готов, на всякий случай.

– Понял, – насупился водила.

Машина медленно подкатила к проверяющим. Лосев высунулся в окошко, приглядываясь к парням.

– Документы! – требовательно скомандовал один из контрактников.

– Только после вас, – парировал лейтенант.

Контрактнику не понравилась такая несговорчивость, он привык к беспрекословному подчинению. Строптивого лейтеху стоило бы проучить. С другой стороны, было понятно, что это совсем не те, кого они ждут.

Лосев тоже по «тамбовским» физиономиям контрактников понял, что это свои. Дежурная шуточка уже готова была слететь с его губ. Но не успела.

Негромкий шелест пронесся над головами, а в следующее мгновение по бетону блокпоста что-то шваркнуло, как тяжеленный молот. Дурным голосом заорал раненый солдат. Сержанты-контрактники ящерицами метнулись в спасительный кювет, а на милицейскую колонну обрушился шквал огня…

…Умирать никому не хочется. Умирать от огня своих – тем более. Убивать своих – тоже не самое приятное занятие. Вот только во всем этом кровавом безумии только контрактники, лежащие в кювете, знали, что «вэвэшники» бьют по своим. Но из-за плотного огня они не могли даже поднять головы, не то, что кому-то что-то сообщить.

Засада была организована грамотно. Пулеметные точки выстроились вдоль шоссе в ряд, полностью накрывая своим огнем колонну. Гранатометчики обездвижили машины первыми же выстрелами. Спрятанные за постройками бронемашины выдвинулись вперед, и поддержали бойцов внутренних войск огнем своих автоматических пушек.

Подбитая из гранатомета машина Лосева вильнула, и неуклюже повалилась в кювет, переламывая кости тех, кто был в кузове. Лейтенант попытался выбраться из кабины, и тут же получил несколько пуль в грудь. На таком коротком расстоянии не помог и бронежилет. Лосев вывалился наружу, хрипя и задыхаясь.

Сознание отказывалось верить в то, что все это происходит на самом деле, а не в затянувшемся ночном кошмаре. Сотни стальных пуль, отлитых на русских заводах русскими мужиками и женщинами, остервенело рвали в клочья тела русских парней, выпущенные из стволов таких же русских солдат, только в форме другого ведомства.

Второй «Урал» полыхал – граната попала ему прямо в бензобак. Горящие заживо ОМОНовцы катались по земле, пытаясь сбить пламя, но здесь их настигали пули «вэвэшников». Третья машина попятилась, но смогла отъехать только метров на двадцать, когда был поврежден ее мотор, а колеса превратились в резиновые лохмотья.

– Не стрелять! – едва слышно прохрипел разорванными легкими Лосев. – Не стрелять, это свои!

Но уцелевшие в огненной круговерти сибиряки, уверенные, что попали в засаду боевиков, начали огрызаться из своих автоматов. Но шансов не было. В считанные секунды колонна перестала существовать. А попытки сопротивления только уверили «вованов», что им противостоят моджахеды…

… – Да что же они творят, сволочи! – орал в бешенстве майор архангельского ОМОНа, тщетно пытаясь выйти на связь с постом внутренних войск.

– Товарищ майор! – предложил радист. – Может, связаться с армейцами? У них должна быть связь с «вованами».

– Давай! – рявкнул майор. – Быстро, пока они всех не перебили!

Через две минуты майор выплеснул в сторону армейцев все известные ему ругательства. На блокпосту федералов отказались верить сообщению ОМОНовцев об обстреле собственной колонные. Тамошний капитан решил, что под видом милиционеров на их волну вклинились боевики, и пытаются, таким образом, спасти своих. Такое уже случалось, поэтому, его решение было оправданным. Вот только сибиряки в это время гибли под пулями.

Единственное решение, какое смогло прийти в голову майору, было открыть огонь по позициям внутренних войск, чтобы отвлечь их от истребления колонны сибирского ОМОНа. Лишь чудовищным усилием воли он отказался от этой затеи, хотя не сомневался, что его бойцы с готовностью ее выполнят. Не хватало еще на радость бандитам устроить бойню между своими…

… Сигнал о нападении на колонну поступил от архангельских ОМОНовцев через минуту после начала обстрела. Еще через три минуты несколько «бэтээров» вылетели из пункта постоянной дислокации на помощь коллегам. Движки надрывались из последних сил, стальные механизмы трудились на износ, толкая многотонные машины туда, где гибли обреченные сибиряки. Людей на броне молотило, как в гигантском миксере, но они не жаловались. Единственная мысль металась под их касками: «Лишь бы успеть!»

Разумеется, они не успели. Все было кончено задолго до их прибытия. Архангельский блокпост все же сумел выйти на связь со штабом группировки и доложить ситуацию. Только после этого был отдан приказ прекратить огонь.

Леха Никифоров брел между чадящих машин, потеряв ощущение времени и реальности. Взгляд натыкался на изувеченные тела сибиряков, скользил по ним, не задерживаясь. Он искал только одного. Ему нужно было его найти, хотя кто-то маленький внутри подвывал от страха перед этой находкой.

Солдаты внутренних войск столпились поодаль, с ужасом разглядывая то, что они натворили. По большому счету, винить их было не в чем. Они четко и грамотно исполнили свою работу. То, что в засаду попали не те, кого они ждали, не было их виной. Был отдан приказ, они его выполнили. В бою некогда приглядываться и прислушиваться, если ты хочешь остаться живым.

Алексей подошел к завалившемуся в кювет «Уралу», возле которого уже суетились медики. Колени подкосились, и он почти рухнул на колени перед телом своего друга. Медики пока возились с ранеными, до убитых руки еще не дошли. По этому Леха сразу понял, что надеяться не на что.

Грудь Сашки Лосева разворотило крупнокалиберными пулями, но лицо было почти не испачкано кровью. Сашка был без каски, да и его черный берет валялся неподалеку. Он сжался в комочек, в позу эмбриона, словно пытался спрятаться от боли и пуль, прижав руки к груди.

Никифоров сглотнул острый, словно еж, комок, бережно уложил друга на спину, выпрямив ноги и сложив руки на груди, и испачканной в крови рукой закрыл его остановившиеся глаза. Подобрал берет и хотел положить его на грудь товарища. Взгляд его наткнулся на фотографию девушки по имени Ольга, которая ждала своего любимого в далеком сибирском городе, и еще не знала, что не увидит его больше никогда. Помедлил мгновение, спрятал фотографию в нагрудный карман, наклонился, и прикрыл беретом лицо Сашки. Мухи уже кружились рядом, и он не мог позволить им устроить свой пир на том, кого он считал своим младшим братом.

– Двухсотый? – деловито осведомился подошедший парень в камуфляже и с медицинской сумкой.

– Лейтенант Лосев. Александр, – выдавил из себя Леха.

Медик наклонился над убитым, доставая нож. Никифоров схватил его за плечо, и рванул на себя.

– Не смей! Слышь, ты!

Медик недоуменно посмотрел на него, пожал плечами, и пояснил:

– Документы же надо достать, и жетон.

С минуту Никифоров молчал, не отпуская плеча солдата. Потом очнулся, махнул рукой, и, спотыкаясь, пошел прочь. Его губы тряслись, а сильные руки сжимали кулаки от бессильной ярости. Не уберег! Не сумел!

Он остановился, будто наткнувшись лбом на бетонный столб. Закипавшие на глазах слезы мгновенно высохли, а из горла вырвался булькающий рык.

На деревянном ящике возле стены блокпоста сидел осунувшийся старший лейтенант в форме ВВ, с почерневшим, закопченным лицом. Плечи офицера были опущены, будто придавленные неподъемным грузом, светлые перепутанные волосы, покрытые пылью, вяло шевелил ветерок. Старлей курил, выпуская дым между расставленных коленей. Даже подчиненные обходили его стороной, как прокаженного.

Почувствовав, что рядом с ним кто-то есть, старший лейтенант поднял опустошенный взгляд, натолкнулся на яростное пламя в глазах ОМОНовского офицера, и медленно поднялся, выбросив окурок.

Они долго смотрели друг другу в глаза. Во взгляде вэвэшника не было ни вины, ни раскаяния, ни страха. Только пустота, усталость, и безграничная, космическая тоска. Ненависть, пылавшая в груди Лехи, выдохлась сама собой. Он не мог наказать старлея сильнее, чем он сам. Леха хотя бы мог кого-то ненавидеть. Кого-то другого. А капитан ненавидел сам себя. Люто, до судорог в животе. Но он не мог казнить сам себя, это было бы позорной трусостью. Поняв, что этот офицер не будет его убивать, старлей с разочарованием отвернулся, и тяжело ступая, двинулся в сторону, не разбирая дороги…

…Майор Матвеев, командир отряда Архангельского ОМОНа, щедро плеснул водки в стакан Лехи Никифорова. Архангелогородцам еще на неделю пришлось остаться на своем блокпосту, пока не была подготовлена новая замена. Сегодня они собирались отправиться, наконец, домой. Перед отъездом майор зашел к Никифорову, услышав, что в этом проклятом бою тот потерял друга.

– Ты не вини нас, капитан, что на наших глазах это все случилось. Ничего мы сделать не могли. Если только врезать со всех стволов по «вованам». Но что бы это изменило? Только еще больше цинков домой бы полетело. Помянем, давай!

Леха мрачно кивнул, сгребая граненый стакан в широкую ладонь, и, не говоря ни слова, махнул его в рот. Посидели молча, переплавляя жгучую жидкость в хмель. Только не шел этот желанный хмель, хоть убей. Леха уже неделю глушил себя водкой, дурел от нее, но облегчение не приходило.

– Знаешь, сколько граней на стакане? – неожиданно спросил он майора, не поднимая глаз.

– Нет, – удивленно глянул Матвеев.

– Двадцать шесть. Ровно двадцать шесть, – бесцветно сказал капитан, вертя в пальцах посудину.

Майор поежился. Он был опытным воякой, и смертями его было не удивить. И горем тоже. Но сидевший перед ним парень казался мертвым, по странной случайности задержавшимся на этом свете.

– Это операция была, – словно оправдываясь, сказал Матвеев. – Очень четко рассчитанная операция чехов. Дезу о подходе к Хаджи-Юрту колонны боевиков на грузовиках запустили на самом верху, в штабе группировки. Вернее, кому-то из вэвэшных шишек. Те, естественно, решили все сделать сами, не ставя в известность ни ментов, ни армейцев, ни чекистов. Расчет верный был, засаду они грамотно выстроили. Чего говорить.

Матвеев зло сплюнул, закуривая сигарету. Леха ничего не сказал, но внимательно слушал его.

– Когда колонна подошла, они уже наготове были. Но проверку все же послали. Все бы обошлось, но из-за дороги, с противоположной стороны, по ним из гранатомета шарахнули, прямо поверх машин. Там развалины фермы. Изнутри помещения стреляли, грамотно, визуально выстрел не был виден. Тут и завертелось. Сибиряков покрошили в считанные секунды. Ни одного шанса не оставили.

– А вы что же? – с трудом вытолкнул из горла Леха.

– А что мы? – сокрушенно махнул рукой майор. – «Вованы» с общей частоты ушли, настроились на вертолетчиков, чтобы поддержку вызвать, если справляться не будут. Мы на федералов вышли, чтобы хоть они отбой дали. А те нас матюками обложили. Решили, что это чехи на частоту вылезли, своих прикрывают. Раньше такое сто раз бывало, на слово уже не верит никто. Пока на штаб группировки вышли, пока чего – все уже кончилось. Говорю же – сами стрелять по «вованам» хотели уже. Бог удержал, дал сил. Чехи на это и рассчитывали. Потом, когда прокурорские приезжали, оказалось, что аккурат между нашим блокпостом и «вованами» пулеметная точка была оборудована. Два ПК, стволами один в нашу сторону, другой – к «вованам». Если бы в разгар они заработали – мы бы как пить дать сцепились. То ли стрелки не успели, то ли еще что – повезло. Покрошили бы мы друг друга в мелкий винегрет. И так три десятка «двухсотых» и почти столько же раненых.

Майор посмотрел на грызущего губы Никифорова, тяжело вздохнул, и поднялся.

– Пойду я, – кашлянул он. – А ты, капитан, весь мир-то не вини. Трудно со всем миром воевать. И в бутылке не топись, не по-мужски оно как-то.

Он еще пару секунд постоял, но, не дождавшись ответа, натянул на голову берет, и вышел, навсегда исчезнув из жизни капитана Никифорова.

Леха стиснул зубы до треска, так, что едва сумел их разжать, чтобы вылить в глотку очередную порцию теплой вонючей водки.

Это была не просто операция боевиков. Это была тщательнейшим образом рассчитанная и подготовленная акция высочайшего уровня сложности. И без предательства на самом высшем уровне командования группировки она не могла бы быть осуществлена.

Тот, кто ее задумал, знал все. И время подхода колонны сибирского ОМОНа, и точное расположение блокпостов, и частоты связи. Все было известно. Сибиряки погибли не в результате трагической случайности, а по чьему-то дьявольскому плану. Из-за предательства.

Предают только свои. Чужие предать не могут. Проклятая аксиома.

Леха вгляделся в зеленые глаза на фотографии. Эта девушка была его радугой, его миражом, которых невозможно достичь. Когда Сашка был жив, Алексей не мог даже помыслить о невесте друга. После его гибели стеной встало чувство вины за то, что он его не уберег.

Он спрятал фотографию, и снова потянулся за бутылкой…

3.

– Ладно, девчонки, я пойду, покурю, а вы поболтайте пока. Общий язык, я вижу, вы уже нашли.

Алексей поднялся, и вышел в коридор, неловко изогнувшись, чтобы не задеть ноги Ольги. В ее присутствии он чувствовал себя так, будто его набили опилками вперемешку с жесткой колючей хвоей. Мысли становились ватными, неповоротливыми. Он не знал, куда девать свои руки, как спрятать взгляд. Посмотришь на нее – слишком вызывающе. Глядишь в сторону – невежливо, будто игнорируешь. Желание быть с ней постоянно рядом – и чувство непривычной беспомощности, неуверенности.

Он щелкнул замком двери, подергал ее, понимая, что что-то не так. Он давно не ездил на поездах. Тут была какая-то другая конструкция запора, не как в старых вагонах. Несколько секунд он покряхтел, разбираясь, всей спиной ощущая взгляды девушек, справился, наконец, и пулей вылетел в коридор, переводя дух и чувствуя, как горят уши.

– Забавный какой, – хихикнула Наташа, когда Никифоров вышел. – По-моему, он в тебя влюблен по уши.

Ольга хмыкнула, ничего не ответив, и отпила глоточек. Реквизированный коньяк оказался на удивление приличным. И ничего, что пить его приходилось под шоколадку, да еще и из простых вагонных стаканов с подстаканниками.

– Вы же вместе едете? – не унималась любопытная девушка.

– Нет, – сказала Ольга, – хотя, наверное, да. Не знаю, не совсем, в общем.

– О, это интересно, – Наташа поджала ноги, забираясь на диван поудобней. – Обожаю загадки.

– Да ничего загадочного, – отмахнулась Ольга, тряхнув светлыми волосами. – Я сопровождаю группу детишек, везем их в Москву на экскурсию. Мы вдвоем с еще одной женщиной. Я же учительница. Поездка давно была запланирована. А тут Алексей приехал в гости. Предложил помочь мне в одном давнем деле. А для этого тоже в Москву ехать надо. В общем, совпало.

– А вы давно знакомы?

– Неделю.

Наталья удивленно подняла брови.

– Ты серьезно? Мне показалось иначе.

– Вообще-то, он меня знает уже давно. А вот я с ним познакомилась недавно, – «пояснила» Ольга, окончательно запутав Наташу.

– Так! – в защитном жесте вытянула та руку вперед открытой ладонью. – Моя дамская голова не может это понять. Давай по порядку.

Ольга задумчиво сделала несколько глотков, глядя в окно, тяжело вздохнула, собираясь с мыслями.

– Невеселая это история, Наташ. Почти пять лет назад Алексей служил вместе с моим парнем, Сашкой.

– В армии? – не поняла Наташа.

– Нет. Я, наверное, плохой рассказчик, никогда не могу все четко выразить, – виновато улыбнулась Ольга. – Сашка служил в ОМОНе. Алексей тоже, только в Подмосковном. Оба были в командировке в Чечне в одно время, и даже в одном месте. Там они подружились. Знаешь, как это у мужиков бывает – бац, и вы уже друзья не разлей вода. Не знаю, как это у них получается. Сашка писем с войны не писал, поэтому я только краем уха слышала про его друга от оставшихся в живых сослуживцев.

– Оставшихся в живых? – похолодела Наташа.

Она настраивалась на лихо закрученную любовную историю, а теперь почувствовала, почему так нехотя пошла на откровенность ее новая знакомая. Она уже пожалела о своем любопытстве – копаться пальцами в кровоточащих ранах было не в ее характере.

– Да, – Ольга опустила голову.

– Если не хочешь – не рассказывай, – запоздало сказала Наташа.

Но Ольга упрямо встряхнула волосами. Она так долго держала это в себе, что и сама ощущала потребность выговориться. А перед кем еще раскрываться, если не перед случайным попутчиком?

– Их колонна попала в засаду и была уничтожена, – явно заученным текстом произнесла она. – Выжили немногие. Про это много говорили по телевизору. А самое страшное, что всячески пытались умолчать – уничтожили ее свои.

Наташа охнула, с состраданием глядя на Ольгу.

– Как мне потом говорили, организовали провокацию. Солдаты были уверены, что в грузовиках боевики. По непонятной причине офицер, который командовал засадой, не отвечал по связи милицейскому блокпосту, на смену которому и шел отряд. Пока разобрались, все уже было кончено. Из шестидесяти человек уцелело меньше половины. Да какое там – уцелело! Все они были ранены. Мой Сашка и еще тридцать человек погибли. Группа Алексея была вызвана на подмогу, но они не успели.

Ольга одним глотком допила коньяк.

– Алексей почти пять лет не решался приехать ко мне, чтобы все это рассказать. Он не говорил напрямую, но я так поняла, что у него был срыв. Он очень много пил, потерял работу в ОМОНе, потом катился по наклонной. Но сумел остановиться. Он приехал, чтобы просто навестить меня. А уже тут решил помочь.

– А в чем помочь? – тихо спросила потрясенная рассказом девушка.

– Я учительница, – невесело усмехнулась Ольга. – Человек небогатый. Родственникам погибших при исполнении государство оказывает помощь. А мы с Сашкой даже не были женаты. Собирались сделать это, когда он вернется из командировки. Здесь мне никто не смог помочь. Сначала было не до этого. Три десятка гробов за раз – это не шутки. А потом как-то стало все забываться. А я не люблю выпрашивать. Получать деньги за жизнь любимого – не тот повод, чтобы обивать пороги начальства. А Алексея такая ситуация просто взбесила. Он сказал, что все МВД на уши поставит, но восстановит справедливость.

– Ты после этого так и не вышла замуж, – поняла Наташа.

Ольга утвердительно кивнула.

– Сашка был для меня всем. Солнцем, воздухом. Я без него дышать не могла. Когда узнала о том, что случилось, думала, что умру. После похорон хотела руки на себя наложить. Одно удержало.

Наташа расширенными глазами посмотрела на Ольгу, поняв, о чем та не договорила.

– Женьке уже четыре года, – словно невзначай потерла уголок глаза Ольга. – Он вылитый Сашка. А я даже не могу дать сыну его фамилию!…

…В тамбуре было еще не слишком накурено. Все надымились еще на перроне в ожидании отправления, а сейчас заводили знакомства в своих купе, доставали снедь и выпивку, предавались дорожным беседам. Впрочем, аншлага в вагонах не наблюдалось. Фирменные поезда за свой относительный комфорт ломили цену в полтора раза дороже, чем на обычных рейсах. Для народа победнее это было весомым аргументом в пользу пассажирских поездов. А те, кто побогаче, пользовались самолетами. Ну а на долю дополнительных поездов, на котором они сейчас ехали, оставались только те, кто не смог уехать традиционными рейсами.

Леха уткнулся носом в холодное стекло, разглядывая пейзажи за окном. Ничего примечательного там не наблюдалось. Он раньше никогда не был в Сибири, и представлял себе тайгу чем-то могучим, древним и огромным. А тут – осины, березки, елки, кусты непонятной породы. Заболоченные обочины, заросшие дорожки и просеки. Все то же самое, что и в центральной России.

Разве что деревень почти не видно. Когда отъехали от города, поначалу еще мелькали ближние городки, села, поселки. А потом они незаметно сошли на нет. Уже час поезд тарабанит по своей железной лестнице, уложенной на землю – и ни одного населенного пункта.

Следов человеческой деятельности, правда, хватало. То мелькнет среди деревьев полуразрушенная бетонная коробка неведомого сооружения, то едва заметная колея дороги, ведущей неизвестно откуда неизвестно куда. То прямо посреди девственного луга с высоченной сочной травой дохлым мамонтом покажется ржавый остов уже неузнаваемого сельского механизма – то ли трактора, то ли комбайна. Как он сюда попал, если ближайшая просека была минут пятнадцать назад?

Алексей затушил истлевший окурок, подумал мгновение, и закурил снова. Он не знал, как ему вернуться в купе. Торчать в тамбуре одному было глупо, но он не знал, что сказать, как себя вести.

– Как мальчишка, честное слово, – разозлился он на самого себя.

Щелкнул замок, и в тамбур вышел еще один мужчина. Алексей уже видел его на перроне, в группе мусульман в белых одеждах. Он и сейчас был в свободном светлом балахоне, белых брюках такого же бесформенного вида. Ансамбль дополняли мягкие шлепанцы и белая тюбетейка.

Коротко стриженая черная бородка с едва заметной проседью, тонко очерченные брови, внимательные карие глаза. Он казался ухоженным и не бедным, хотя одежда выглядела очень просто, и никаких украшений, что так любят азиатские мужчины, только золотой перстень на пальце, и тот выглядел не слишком дорогим, скорее, памятным.

– Здравствуйте, уважаемый, – приветливо, но с большим достоинством поздоровался человек, чуть поклонившись.

Неожиданно для себя, Никифоров тоже наклонил голову, приветствуя вошедшего.

– Далеко ли держите путь? – учтиво осведомился мужчина.

– Домой, в Москву, – признался Алексей. – А вы?

– Я подальше, – улыбнулся тот, отчего от его темных глаз побежали многочисленные лучики морщинок. – Меня зовут Хазрат.

– Алексей, – представился Никифоров.

Внезапная догадка озарила Леху, хотя он не был специалистом по Азии, исламу.

– Вы ходжи! Едете в Мекку на хадж! Правильно?

Хазрат снова улыбнулся, на этот раз во весь рот, демонстрируя белоснежные зубы.

– Вы почти угадали, Алексей. Как это у вас говорят – попали в «девятку». Не удивляйтесь, ваша выправка и тельняшка подсказали мне род ваших занятий, – успокоил он ошарашенного Алексея. – Я с моими друзьями, действительно, направляюсь в Мекку. Но не на хадж – он совершается в другое время. Мы делаем малый хадж – умру.

– Почему умрете? – не понял Леха.

Хазрат развеселился уже всерьез.

– Умра – это название малого хаджа. Ее можно совершать в любое время. С настоящим хаджем у нас пока не получилось, но мы обязательно совершим его. В другой раз. И еще, Ходжи можно стать, только уже совершив хадж. Это что-то вроде титула или звания. Мы пока еще не заслужили его.

Алексей заметил, что Хазрат слегка раздувает ноздри, словно принюхиваясь к табачному дыму в тамбуре.

– Угощайтесь, – предложил он свои сигареты. – Крепкие, конечно, но слабых я просто не чувствую.

– Спасибо, Алексей, – отказался Хазрат. – Я не могу. Во время хаджа и умры нужно сохранять чистоту помыслов, полностью отказаться от всех вредных привычек и проводить время в молитвах. Хотя, – он усмехнулся, – должен признаться, что отказ от курения мне дается тяжелее всех остальных ограничений. Вот и сейчас, как наивный школяр вышел в тамбур, где курят другие люди. Как будто Аллах не увидит моей хитрости!

Никифоров смущенно убрал сигареты, и затушил окурок.

– Далеко вам ехать. Не проще было на самолете?

– В принципе, это не возбраняется, – пожал плечами Хазрат. – И денег у меня хватило бы и самому долететь, и товарищам билеты купить. У меня хороший бизнес. Но мне кажется, это как-то выхолащивает саму идею. Раньше Хадж совершался вообще пешком. Было время подумать о Всевышнем, о себе, о жизни. Мы решили, что поездом будет правильнее.

После войны Алексей с некоторым предубеждением, если не сказать с неприязнью, относился к азиатам и кавказцам. Но этот мужчина сразу понравился ему. Спокойная уверенность, достоинство, доброжелательность с которой он себя держал, невольно вызывали доверие и уважение…

… – О, это мы здорово зашли! Привет, девчонки!

Ольга с Натальей, ожидавшие возвращения Алексея, с недоумением посмотрели на вошедших в купе двух парней.

Вперед протиснулся молодой человек лет двадцати пяти с нагловатым взглядом водянистых глаз навыкате. На нем не было ни перстней, ни татуировок, ни других отличительных знаков криминального мира, но что-то неуловимое сразу же выдавало в нем уголовника.

Второй остался в дверях. Он был постарше. Крепкий, плечистый, его глубоко посаженые темные глаза смотрели с изучающим прищуром.

– Что вам надо? – неприветливо поинтересовалась Наташа.

– Общения и любви, – гоготнул уголовник.

Второй казался несколько недовольным происходящим.

– У нас билеты в это купе, – сухо бросил он.

Наталья скривилась. Новые соседи ей совсем не нравились.

– Что-то долго вы до своего вагона добирались, – хмыкнула Ольга.

– Я не вижу необходимости отчитываться, – поджал губы старший. – Но если вам так интересно, то мы были в вагоне-ресторане. Ответ устраивает?

Ольга только пожала плечами. Сейчас ей очень хотелось, чтобы Алексей поскорее вернулся.

– Девчонки вдвоем, похоже, едут! – осклабился первый. – Составим им компанию, Макар? А? У них тут и «конина» на столе уже. Все готово к нашему приходу.

– Подбери губу, Водяной, – проворчал Макар. – Мы здесь не для того, чтобы веселиться. Пойду, гляну, может, пустое купе найдется.

– Брось! И здесь отлично все сладится!

Но старший уже вышел из купе, щелкнув за собой дверью.

Водяной довольно потер ладони, масляно поблескивая глазками.

– Ну, не хочет – его проблемы. Плесните гостю, красавицы.

– Таких гостей – за нос и в музей, – отрезала Наталья.

– Борзеешь, телка, – ухмыльнулся парень. – А мне борзые даже нравятся.

– Мы не одни едем, – вставила слово Ольга. – Наш друг вышел покурить, сейчас вернется.

– Вот его и отправим в пустое купе, – хохотнул Водяной. – Я мужиков не люблю. Даже на зоне отказывался от петушатины.

Он развалился на полке, с вызовом разглядывая девушек, словно выбирая товар на базаре.

– Что ж ты так уставился, родимый? – с сарказмом спросила Наташа. – Глаза выпадут.

Ольга отвернулась к окну, чтобы не показать улыбку. Парень был лупоглазым, и такая шуточка была на самой грани прямого оскорбления.

– А это я тебя раздеваю мысленно, – парень растянул тонкие губы в глумливой улыбочке, придвигаясь поближе.

– Да? – отсела от него Наташа. – Когда разденешь до конца – поцелуй меня в задницу!

Ольга фыркнула от смеха, не удержавшись. А Водяной скрипнул зубами, угрожающе поднявшись с полки.

– Слышь ты, марамойка! Ты за базаром-то следи, я ведь цацкаться не буду. Не посмотрю, что баба…

– Ну, и что ты с ней сделаешь?

Парень резко обернулся на голос. Никифоров стоял в дверном проеме, уперев руки в косяки и наклонив вперед стриженую голову. Водяной в запале не успел оценить противника, и шагнул к нему с вызовом.

– Ты кто такой? Вали отсюда, пока я тебе пасть не порвал!

Леха хмыкнул, дивясь наглости «пациента». Выглядел тот совсем не атлетически, никаких признаков умелого рукопашника в нем не наблюдалось, а дворовую борзоту Леха никогда в расчет не брал. Ему эти фенечки были до одного известного места.

Через секунду Водяной остыл до той степени, чтобы адекватно воспринимать окружающее, и запал его быстро улетучился. Он оценил и крепкую фигуру противника, и снисходительную готовность в его глазах. А главное – степень этой готовности. Секунды ему хватило, чтобы распознать в Лехе мента. И не просто мента, а безжалостного бойца, давно хлебнувшего крови полной горстью. Но гонор не давал так просто затухнуть.

– Ты чего хотел, братан? – прищурился он, изображая самоуверенность. – Здесь все пучком, проходи себе своей дорогой.

– Твои братаны в овраге лошадь доедают, – твердо встретил его взгляд Никифоров. – Это мое купе. А ты кто такой? Почему не знаю?

– Я тоже здесь еду!

Леха пожал плечами.

– Ну, раз едешь, то брысь на верхнюю полку, и не отсвечивай, пока не вызовут. Доступно излагаю?

Водяной окрысился, не желая сдаваться просто так, но стычку прервало появление второго попутчика.

– Что за шум? – поинтересовался тот из-за плеча Алексея.

Леха напрягся. Двое противников – это уже серьезней. Тем более, что второй выглядел хоть и добродушней, но гораздо опасней этого лупоглазого.

– Спокойно, друг, спокойно! – показал свои руки Макар, заметив, как Леха принял боевую стойку вполоборота – не показную, заметную только опытному бойцу. – Я смотрю, друг мой тут скандалит. Не надо ссор, я нашел свободное купе. Никто никому мешать не будет. Лады?

Он дружелюбно улыбнулся, и Леха чуть расслабился.

– Никаких проблем. Забирай своего товарища. В целости и сохранности.

Водяной бочком протиснулся мимо Лехи, ошпарив напоследок злопамятным взглядом, на который, впрочем, Алексей не обратил ни малейшего внимания. Зато Макар, подгоняя, наградил приятеля крепким шлепком по спине.

Когда дверь за незваными гостями закрылась, Леха виновато развел руками.

– Ни на минуту симпатичных девушек нельзя оставить в одиночестве! Обязательно какая-нибудь плесень привяжется.

– Ничего себе – на минуточку, – надула губы Наталья. – Тебя почти полчаса не было.

– Да вот, как-то, – засмущался Алексей, украдкой взглянув на Ольгу. – Заболтался немного. С мужиком одним интересным познакомился. Хазратом зовут.

– Хазрат? – удивленно приподняла брови Наташа. – А я всю голову изломала – он это или не он!

– Ты его знаешь? – теперь удивился уже Алексей.

– Ну, знаю – это сильно сказано, – засмеялась девушка. – Скажем так – он не знает, что я его знаю.

– Тайны Мадридского двора какие-то, – пожала плечами Ольга. – Чего темнишь?

– Да не темню я, – обиделась Наташа. – Хазрата много кто знает. Оль, ты же местная, неужели ты сама его не знаешь?

– Хазрат…Хазрат, – задумалась Ольга. – Для наших краев имя редкое. Я только про одного слышала.

– Ну! – подбодрила ее подруга.

– Хазрат Энверов что ли? – недоверчиво протянула Ольга.

– Конечно! А кто же еще! – победно воскликнула Наташа. – Хазрат, он же Энвер, он же Хоза-Черный.

– Ты серьезно? – недоверчиво поглядела Ольга. – Чего бы ему здесь делать, в поезде?

– Вот и я сначала засомневалась. Но похож, во-первых. А, во-вторых, других Хазратов в нашем городе я не знаю.

– Так, девчонки, стоп! – поднял руки Алексей. – Вы меня совсем с панталыку сбиваете. Теперь я себя полным идиотом чувствую. Что это за Хазрат, которого вы обе знаете? Почему он не может быть здесь? Ну, сказал он мне, что мог бы купить билет и на самолет…

– Ха, билет! – засмеялась Наташа. – Да он может весь самолет выкупить, чтобы в Москву за пивом слетать!

– Рассказывай, не томи! – потребовал Леха. – А то этого лупоглазого обратно приведу.

– Ладно, – смилостивилась девушка. – Сейчас Хазрат Энверов – преуспевающий безнесмен. Магазины, автосервисы, автосалоны, бензозаправки… Он имеет долю в самых крупных и успешных предприятиях региона. Круче него только те, кто работает на международном уровне. Я имею в виду не просто торговлю с заграницей – этим и он занимается. А именно стратегические позиции – нефть, газ, цветные металлы и прочие богатства страны. Хазрат умный. Те, кто этим занимается, взлетают высоко, но летают недолго. Он в дела государства не лезет, и государство его не трогает. Но таким вот уважаемым членом общества, покровителем местной мусульманской общины, владельцем футбольного клуба и спонсором театра он был не всегда. В конце восьмидесятых – начале девяностых именем Хозы-Черного детишек пугали. Это был самый отчаянный бандит во всей области. Бандит вне конкуренции. Он всегда был на шаг-другой впереди своих «коллег». Когда те играли с милицией в прятки – он уже платил прокурорским, чтобы его не тревожили. Когда до этого дошли остальные – он завел дружбу с начальником управления ФСБ. Теперь, правда, бывшим. Он первым перестал трясти ларечников, и начал строить производство. Сначала цех по розливу дерьмового лимонада, а потом завод по производству комплектующих для АВТОВАЗа. Уже в девяносто четвертом он купил газету, пробил канал на телевидении. В общем, вышел из сумрака, как сейчас говорят. Вот такой вот дядечка едет с нами в одном вагоне.

Никифоров с интересом посмотрел на Наташу, слегка прищурившись.

– Ой, девочка, как-то странно и складно ты все это рассказала. Сдается мне, старому менту, что ты не так проста, как хотела бы казаться!

Наталья поперхнулась, уставившись на него круглыми глазами. А потом сердито надула губы.

– Вот, блин, всегда я теряю бдительность! Знаю ведь, что ментов бывших не бывает, а все равно попадаюсь. Ну да, я журналистка, в областной газете работаю. Просто не люблю этим хвастаться.

– Да уж, действительно, хвастаться нечем, – негромко заметила Ольга, глядя на все тот же не меняющийся пейзаж за окном.

Наташа с недоумением посмотрела на нее, перевела взгляд на Алексея, который старательно разглядывал пальцы на руках.

– Я все понимаю, – тихо сказала она. – Вам, видимо, мои коллеги много крови попортили. Но я то вам ничего не сделала. Я знаю учительницу младших классов, которая порола девочек на глазах мальчишек. Знаю милиционеров, которые шарили в карманах трупов, когда выезжали на убийство или ДТП. Но я ведь не сравнивала вас с ними. Не стоит по нескольким уродам делать выводы обо всех людях.

Она расстроено замолчала, разглядывая коньяк на донышке стакана.

– Трудно воевать со всем миром, – вспомнил, вдруг, Алексей слова майора-архангелогородца.

– Что? – не поняла Наташа.

– Да так, ничего, – вздохнул он с примирительной улыбкой. – Ты извини нас. Просто, действительно, здорово нам досталось от вашего брата. Про тот последний бой сибирского ОМОНа столько написано! И почти ни слова правды.

4.

– Опять в водке топишься? Что ты как баба, майор? Все стараешься из себя страдальца вселенского изобразить?

С командиром отряда милиции особого назначения, в котором служил Леха, их связывали давние отношения, почти приятельские. Во всяком случае, звали они друг друга обычно по имени. А раз уж Мишка Бурдин обращается к нему по званию, значит он действительно в ярости.

– Никак нет, товарищ подполковник, – Никифоров вытянулся перед начальником «во фрунт», старательно тараща покрасневшие мутноватые глаза. – Не изображаю!

Бурдин поиграл желваками, покачал головой.

– Что с тобой происходит, Леша? Ты же опытный боец. Две командировки на войну. Награды за храбрость в бою. Пацаны на тебя как на бога смотрели. А что теперь? Вечно либо пьяный, либо с похмелья. Зенки – как у бешеной селедки. Обувь не чищена. Сам весь мятый, как из жопы. На роже щетина, как у абрека. А воняет от тебя так, что хоть закусывай. Что происходит? В кого ты превращаешься, Леша?

Никифоров нервно потер заросшую щеку, не зная, что ответить. Голова была ватная, мысли ползли внутри черепной коробки медленно, углами цепляясь друг за друга. Он промычал что-то невразумительное, и попытался сесть обратно на табуретку. Но Бурдин шутить не намеревался.

– А ну, встать, майор, когда разговариваешь с командиром отряда!

– Ну, что ты в самом деле, Миш? – Никифоров скривился, словно от зубной боли, но, тем не менее, поднялся. – Нехорошо мне сейчас.

– А кому сейчас хорошо? – рассвирепел подполковник. – Посттравматический синдром изображаешь? Да?

– Почему изображаю? – попытался возмутиться Алексей. – Я, между прочим, с войны вернулся!

– Ты что, один оттуда вернулся?! Почти весь отряд там отработал, а на бабу только ты похож! Майора получил, медаль дали! На хрена? Лучше бы водкой выдали, да?

– А ты на меня не ори! – набычился новоиспеченный старший офицер. – Я там под смертью ходил! Друга потерял! А ты…

Он осекся, глядя в побелевшие глаза товарища.

– Я? – сквозь зубы процедил Бурдин. – Да что я? Просто так, поссать зашел.

Никифоров виновато понурил растрепанную голову. Мишка Бурдин к своим сорока военного лиха успел хлебнуть полной горстью. Афган, Приднестровье, Карабах, Абхазия, первая Чечня – Мишка побывал везде, где на постсоветском пространстве вспыхивал пожар войны и лилась кровь. Сколько он схоронил друзей – знал только он сам.

– Прости, – буркнул Никифоров. – Сам не знаю, Миш, что творится. Я ж там не в первый раз был. Всякого насмотрелся. В меня стреляли, сам стрелял. Убивал. Своих пацанов, «двухсотых», домой отправлял, кого по кускам собрать смогли. А вот веришь – как закрою глаза – его вижу. Сашку Лосева из сибирского ОМОНа. И остальных сибиряков. Полсотни парней положили! Свои положили! – в голосе Алексея зазвенела истерическая нотка. – А сейчас что? Кто-то в штабе их продал за несколько зеленых бумажек, и чтобы хвост не прижали, теперь грязью заливают! Ты глянь, чего пишут, твари продажные!

Он хлопнул по столу газетой, на обложке которой старые ордена издевательски соседствовали с разными «сиськами-письками», как выражался Сашка Лосев.

– Что тут? – не стал брать газету в руки Бурдин, словно брезговал к ней прикоснуться.

– Версии, бля, – сказал, как плюнул, Никифоров. – Типа, пытаются разобраться, как такое могло случиться. И знаешь, чего говорят? По одному варианту – сибиряки под своим прикрытием перевозили боевиков мимо армейских блокпостов. Те, дескать, и открыли первыми огонь по федералам. Другой «эксперт», гранату ему в пасть, предполагает, что это борьба за контроль над нефтяными заводиками между армейцами и ментами. Третий вообще говорит, что армейцы чеченский заказ выполняли. Черви! – Алексей с ненавистью смял газету. – Черви! Копошатся в ранах, гной пьют. Удавлю мразей!

Бурдин с жалостью и легкой брезгливостью посмотрел на товарища.

– В общем так, майор Никифоров. Даю тебе двухнедельный отпуск. За это время ты должен прийти в себя. Если не сможешь – пиши рапорт. В таком состоянии, как сейчас, в ОМОНе тебе делать нечего.

Он развернулся, и вышел из кубрика, прямой и натянутый, как тетива. Опешивший Алексей, открыв рот, смотрел ему вслед, и не мог произнести ни слова. Рапорт? Как это? Кто посмел подумать, что он не достоин права служить в милиции?

– Так, значит? – зло прищурился он. – Значит, не нужен стал, как чуть оступился? Хрен с тобой, рапорт – так рапорт. Проживу и без вас!

Никифоров схватил первый попавшийся листок бумаги, бросил его на стол. Пару секунд разглядывал его, как диковинную мину. Похлопал по карманам, отыскивая ручку или карандаш. Ничего, кроме смятой пачки сигарет, дешевой пластмассовой зажигалки и тонкой пачки денег не нашлось. Он в ярости начал дергать ящики стола. В одном из них нашлась старая прозрачная ручка.

Леха сжал ее до хруста в пальцах, попытался что-то написать, но высохший стержень только рвал бумагу. Алексей взбешенно зашвырнул ручку в угол, и ринулся к кабинету Бурдина.

Мишка перекладывал бумаги на своем столе. Но если бы Алексей был в состоянии воспринимать что-то еще, кроме своей обиды, то заметил бы, что делал он это совершенно бессмысленно, лишь бы занять руки работой.

Влетев в кабинет, Леха, ни слова не говоря, хлопнулся на стул, подтянул к себе лист бумаги, выдернул ручку из гильзы от крупнокалиберного пулемета, выполнявшей роль стакана для перьев, и настрочил репорт об увольнении.

Он толкнул бумагу начальнику, и независимо откинулся на спинку. Он был уверен, что Мишка ляпнул про рапорт сгоряча, в воспитательных целях, и злорадно ждал, как тот теперь будет выкручиваться. Увольнять опытного умелого бойца, старшего офицера, ветерана, свою правую руку, можно сказать – для этого нужны очень веские причины. Свой запой, если говорить откровенно и называть вещи своими именами, Леха такой причиной не считал. Так, минутная слабость. То, что эта минутная слабость длилась уже почти месяц, он не принимал во внимание.

Но он ошибся. Михаил внимательно, медленно, словно изучая каждую букву, прочитал бумагу. На его лице играли желваки. И без того тонкие губы стянулись в ниточку.

Закончив чтение, Бурдин медленно поднял на Леху потемневший от гнева взгляд. В его глазах плясал холодный огонь, от которого Алексей едва не покрылся инеем.

– Я простил бы слабость пацану-новобранцу. Тебе я ее простить не могу, – чеканя каждую букву, вынес приговор подполковник. – В финчасти получишь расчет. За «боевыми» зайдешь через неделю.

Его широкий росчерк упал на рапорт, придав ему юридическую силу, и отрубив все возможности «отыграть назад».

Леха медленно поднялся, протянул руку для прощания. Но Миша уткнулся в бумаги, не замечая этого жеста – он не хотел лицемерить. Никифоров криво усмехнулся, и вышел из кабинета. Душу распирала злость, обида, но по позвоночнику уже сочилась ледяная нить, разливаясь в груди мертвящим морозом. Он только что в легкую, собственноручно прикончил то, чем жил последние лет десять. Причем так, что не оставил себе пути к отступлению. Вылечил занозу ампутацией руки.

– Чтобы спасти деревню от коммунистов, мы вынуждены были ее сжечь, – пробормотал он, вспомнив, почему-то, слова «героя» вьетнамской войны лейтенанта Колли, прославившегося уничтожением деревеньки Сонгми.

Он вышел на крыльцо КПП, и закурил. Руки предательски подрагивали, и он не мог понять – похмелье его «колбасило» или отчаяние безнадеги? Внутри образовалась пустота, которая, вопреки всем законам физики, не втягивала в себя, а наоборот – разрасталась, грозя поглотить его всего.

Никифоров сплюнул прямо на крыльцо, чего никогда бы себе раньше не позволил, швырнул окурок в сторону урны, разумеется, промахнувшись.

– Ну, что ж, обретение свободы стоит отметить, – хмыкнул он, и пошагал в сторону ближайшего магазина.

Расшалившиеся нервишки стоило подлечить. Многодневное похмелье – штука страшная. Из-за него сознание работало, словно в мигающем режиме. Вроде бы все воспринималось, но решения выдавались либо с запозданием, либо вовсе неадекватные. Как, например, с этим долбанным рапортом.

Сейчас нужно было сбить эту раздражающую беспомощность небольшой дозой алкоголя. Давно уже надо было, с утра еще, тогда бы и глупостей не насовершал. Причем, поправиться нужно не лицемерной, самообманной кружкой пива, а тем, чем и отравился. Подобное лечат подобным. Граммов сто пятьдесят, а лучше двести водки – и все встанет на свои места. В голове прекратится эта паскудная, липкая круговерть, когда всегда отстаешь от происходящего на один ход. Исчезнет отвратительная тянущая пустота в животе, похожая на голод, но отторгающая даже мысли о еде. И отпустит, наконец, это проклятое ощущение вины, которое извело уже его вконец. Будто он сам отправил Сашку Лосева в тот проклятый выезд. Будто он мог его защитить, но струсил, отсиделся. Будто он мог хоть что-то сделать…

…Следующее утро облегчения не принесло. Две валявшиеся под кухонным столом пустые бутылки из-под водки красноречиво говорили, почему ему было еще хуже, чем вчера. Погано было и на сердце, и на желудке. «Ливер» омерзительно подрагивал, движения стали дергаными и нескоординированными. От одного взгляда на стакан накатывала тошнота.

Никифоров заставил себя пойти в ванную, и принять душ. На ледяной или контрастный духу не хватило, обошелся теплым. Стало чуть легче, но именно, что только чуть.

К уборке он подошел радикально – сгреб мусор со стола вместе с испачканной посудой в помойное ведро, протер столешницу тряпкой, закурил, и задумался. Денег для одинокого мужика без особых запросов более чем хватало. К тому же еще боевые должны выплатить. Так что вопрос выживания, вроде, не стоял. Но сидеть без дела он не мог, деятельная натура не принимала такого бездарного времяпрепровождения. Нужно было куда-то определиться.

Леха нашел старую записную книжку, и принялся ее изучать. На первых страницах были телефоны старых друзей по военному училищу, которое он закончил почти пятнадцать лет назад. С тех пор не просто утекло много воды. Эта вода успела не один раз превратиться в лед, растаять, испариться и снова пролиться на землю. Большая часть владельцев этих телефонов давно растворилась в людском океане. А некоторых уже и в живых не было.

Он грустно улыбнулся, вспомнив своих самых закадычных друзей – Женьку Самохина и Николая Коростелева. Именно Николая – его все звали только полным именем. Николай всегда был, что называется, «застегнут на все пуговицы», собран и серьезен. Только Леха с Женькой знали его истинное лицо – неистощимого на выдумку, мыслящего парадоксально, всегда готового к неожиданным ходам, и, при этом, не упускающего ни единой мелочи «мушкетера».

Их так и называли – мушкетеры. Николай был олицетворением Атоса – несколько романтичный, свято чтящий понятие чести, рассудительный и дерзкий одновременно. Леху считали Портосом – разудалый балагур, весельчак и бабник только комплекцией не походил на барона Дю Валлона. Хотя, Дюма его толстяком и не называл. Ну а Женька был истинным Д’Артаньяном – он всегда был впереди и в драке, и на пиру. Если Леха любил женщин, то сами женщины млели от Женьки.

Вот только судьба рассудила по-своему. Женька женился сразу после училища, взнузданный и оседланный, а Леха до сих пор ходил в бобылях. Но на этом шутки Фатума не закончились. Через пару лет службы в войсках Никифоров оказался в ОМОНе. Самохин не удержался в водовороте перемен, потерял семью, ушел со службы, и растаял где-то в неизвестности. Доходили слухи, что он подался то ли в Иностранный легион, то ли еще где наемничает, но Леха не особо в эти басни верил. А вот Николай не подкачал. С уверенностью и целеустремленностью управляемой ракеты он шел по служебной лестнице. Сейчас он работал, кажется, в Генеральном штабе.

Леха подумал немного, и перевернул страницу. Просить помощи у друзей ему казалось чем-то постыдным, унизительным. Друзья не должны видеть слабости своего товарища.

А вот и нужный телефон. Алексей подтянул к себе аппарат прямо за провод, и набрал номер.

– Здорово, Эрик! – он постарался придать голосу беззаботность. – Это Никифоров.

– …

– Не узнал? Богатым буду.

– …

– В общем, не буду вокруг да около ходить. Я из органов уволился…

– …

– Мало ли, что я говорил. Так сложилось. Ты, помнится, к себе звал…

– …

– Ну, прямо завтра, конечно, я не выйду. Нужно чуток отдохнуть после увольнения. Дней пять, думаю, хватит. Потом подъеду, ознакомлюсь с фронтом работ. Тогда и решим точно.

– …

– Договорились.

Он положил трубку, и перевел дух. В таком отвратительном состоянии разговор дался ему с большим трудом. Пришлось собрать все силы, чтобы голос звучал бодро, но без неестественной наигранной беспечности.

А с выпивкой и в самом деле надо было заканчивать. До добра это не доведет. Эрик Вайсман, директор частного охранного предприятия, был ему многим обязан, и давно звал к себе заместителем. Но и он не станет держать у себя на ответственном посту человека, который из-за своей слабости может в любой момент подвести.

Леха открыл дверь на балкон, чтобы проветрить прокуренную кухню. Настроение чуть улучшилось, все же какая-то определенность появилась. Восстановиться полностью можно было только одним способом – пойти погулять по городу.

После коротких сомнений, он натянул свою форму – серый камуфляж с надписью ОМОН на спине, высокие ботинки и черный берет. В конце концов, расчет в финчасти он еще не получил, поэтому имел полное право носить свои майорские погоны.

Город встретил его ярким солнцем, гомоном детворы на детской площадке, птичьим щебетом и автомобильными гудками. Никифоров жил в ближайшем «замкадье». Его город хоть и считался уже Подмосковьем, но от собственно столицы его отделял только серый асфальтовый рубеж кольцевой автодороги.

Леха хрустнул суставами, расправляя плечи, и шагнул из сыроватой прохлады подъезда в летний зной. Поздоровался с бабушками у подъезда – этот контингент стоило уважать и всячески оказывать им знаки внимания. От пересудов это, конечно, не спасало, но на их активную информационную поддержку всегда можно было рассчитывать. Кивнул соседу, возившемуся с колесом своей потрепанной жизнью и российскими дорогами «восьмерки».

Все было как обычно. Вот только идти ему было некуда. Теперь уже бывший майор ОМОНа решил побродить просто так, без цели. Лишь бы дома не сидеть.

В проезде между домами предприимчивые южане пару месяцев назад открыли точку «общепита» – торговали из вагончика шаурмой и дешевым разливным пивом. Рядом поставили пару зонтиков-грибков с вечно неубранными столиками. Расположение точки, ее ассортимент и пренебрежение гигиеническими и санитарными нормами вызывало серьезные сомнения в легальности точки. Алексей дано подумывал проверить их и тряхнуть, но, во-первых, руки как-то не доходили, да и не ОМОНовское это дело, торгашей шерстить. А во-вторых, если эту точку прикроют, то холодненького и совсем не отвратительного пивка в ближайшей округе уже не найдешь.

Никифоров остановился на противоположной от пивнушки стороне дороги, и почесал небритый кадык. Пивка ох как хотелось. Но он одернул себя – решил же завязывать с алкоголем! Тут дело такое – если решил, то никакие отмазки не принимаются. Ни «чего будет с кружки пива», ни «начнем с завтрашнего дня». Ничего. Не надо бросать. Надо просто перестать – и все. Это же не подвиг какой, а просто сознательный выбор.

А у пивняка, тем временем, назревал скандал. Гаркуша – маргинального вида паренек лет двадцати пяти, выглядевший, правда, на все сорок, вяло отбрехивался от продавца. Судя по крикам, он выпил три кружки пива, а денег у него было только на две. Гаркуша клялся, что занесет недостающее завтра, но продавец орал на него из своего «дупла», матеря чистым русским матом со своим кавказским акцентом.

Первым движением Никифорова было подойти и загасить скандал. Нормальное милицейское желание. Но в следующее мгновение он вспомнил, что с сегодняшнего дня он уже БЫВШИЙ милиционер.

«Какого черта тебе надо?» – выругался он про себя. – «Все, забудь! Нет больше майора Никифорова. Теперь лезть во все драки не только не нужно, но и опасно. Ты теперь обычный гражданин, с такими же обычными правами. И если ты полезешь разнимать дерущихся, то патруль загребет тебя вместе с драчунами».

«Шаурмен» продолжал поносить парня на всю улицу. Причем, не просто так, а с перечислением всех сексуальных подробностей их взаимоотношений. Особенно он акцентировал свою речь на том, как, в какие места и с какими подробностями он оприходовал мать Гаркуши. Леха скрипнул зубами, и нервно закурил, чтобы отвлечься. Гаркуше такие речи были по барабану, он воспринимал это просто как одну из форм брани, на которой в остальное время и сам разговаривал, изредка перемежая литературными словами для связки. Но Леха-то прекрасно понимал, что для кавказца все эти слова наполнены самым прямым смыслом, и этот сопляк из своей будки намеренно, абсолютно осознанно наносит Гаркуше несмываемые оскорбления, упиваясь своей безнаказанностью.

Сигарета сломалась в руке. Леха с остервенением растоптал ее ребристой подошвой высокого ботинка. Он не знал, кого ему больше сейчас хотелось пришибить – наглого торгаша из будки за его крики, или безмозглую размазню, которая ничего не отвечает на эти оскорбления.

На крики, наконец, появилась «группа поддержки». Из припаркованного поодаль пожилого «бумера» выбрались еще два молодых кавказца, одетых с претензией на шик – шелковые рубашки, остроносые ботинки, часы на массивных браслетах из «металла желтого цвета».

Тот, что поздоровее, остановился, не доходя пяти шагов до Гаркуши. Второй, невысокий и юркий, подошел вплотную. Лехе не слышно было, что там говорят. Он видел только, как южанин нагнулся к Гаркуше, хотя был на полголовы ниже, и что-то «втирая», несколько раз ладонью ощутимо ударил того по лицу.

Гаркуша послушно кивал головой, даже не делая попыток уклониться от удара или как-то защититься. Он был полностью деморализован. Чтобы добавить весу своим словам, «живчик» сильно ударил его прямым справа. Голова Гаркуша мотнулась, из разбитого носа струей полилась кровь. Он попытался зажать его ладонью, но кавказец со смехом хлопнул его по рукам, заставляя опустить их по швам…

– Не бейте меня больше, пожалуйста! Не надо!

Громкий смех.

– Плохо просишь, собака! Говори – как тебя зовут!

– Саша.

Снова громкий глумливый смех нескольких мужчин, уверенных в своей силе.

– Ты дурак! Звание и фамилию говори!

– Рядовой Филимонов. Не бейте меня больше.

– Руки опусти! Руки опусти, я сказал!

На экране щуплый мальчишка в рваной форме опускает руки, и безропотно принимает несколько жестоких ударов в лицо от здорового мужика с бородой в натовском камуфляже…

– Ну, ты меня понял, урод?! Завтра принесешь сто рублей и отдашь за пиво. И чтобы тебя здесь больше не было, понял? Чтобы я тебя больше не видел на этой точке, понял?

Гаркуша мотал головой, от чего крупные красные капли падали то на асфальт, то на его штаны. Стереть кровь с лица он не решался.

– Пошел вон отсюда, свинья!

«Живчик» размахнулся, чтобы еще раз врезать этой живой «груше», но удара не получилось. Рука за что-то зацепилась, а потом земля вывернулась из-под ног, деревья и дома мелькнули перед глазами, неожиданно закончившись белой пластиковой стенкой торгового вагончика. Лоб кавказца с треском вошел в соприкосновение с пластиком, едва не пробив в нем дыру.

Второй «крышующий», крепкий парень с красноватыми «индийскими» белками глаз, нерешительно топтался на месте. Он не был трусом и любил помахать кулаками. Но сейчас его удерживал даже не камуфляж противника с надписью ОМОН на спине, хотя и этого было достаточно – вязаться в драку с ментами им с напарником было еще не «по рангу». Гораздо страшнее были глаза этого человека. В них багровым пламенем плескалась такая смертоносная ярость и ненависть, что кровь мгновенно отхлынула со смуглого лица кавказца. Такие глаза бывают только у того, кто хочет убить. А умирать он совсем не хотел.

– … твою мать! – взревел упавший, вскакивая на ноги.

Он еще не успел сориентироваться в ситуации, но быстро прикусил язык, увидев летящий ему навстречу тяжелый ботинок. От свирепого удара в грудь он хрюкнул, протаранил спиной собственный вагончик, едва не снеся стену, и захрипел, тщетно пытаясь вдохнуть воздух.

Леха резко развернулся, и подшагнул в сторону второго охранника. Тот рефлекторно чуть присел, принимая боевую стойку, но тут же трезво оценил ситуацию, и снова выпрямился, вытянув перед собой руки ладонями вперед.

– Все нормально, уважаемый! Все хорошо! Никаких проблем!

Никифоров остановился, медленно выдыхая носом. Адреналин схватки уже плеснул в кровь, и требовал разрядки.

– Формы испугался? – прищурился он. – Так я сейчас сброшу! Давай, как мужик с мужиком! Один на один! Или – если хочешь – двое на одного! Моджахеды гребаные!

Он уже потянулся к вороту, чтобы сбросить помешавший ему камуфляж, но парень быстро-быстро замотал головой.

– Какие моджахеды, уважаемый! Я армянин! Христианин! Зачем нам ссориться?

Леха тихо рыкнул, понимая, что повод для драки стремительно разрушается.

– Какого черта вы к нему привязались? – он кивнул в сторону Гаркуши, тщетно пытаясь удержать растворяющийся в воздухе боевой пыл.

Гаркуша охреневшими глазами смотрел на происходящее, раскрыв рот и забыв стирать сочащуюся из расквашенного носа кровь.

– Это мы привязались?! – раздался сзади сдавленный голос.

«Живчик» сидел на фаркопе вагончика, с искривленным лицом растирая ушибленные ребра.

– Да этот урод уже вторую неделю так здесь на халяву пиво пьет. Пользуется тем, что Мамик по-русски не очень хорошо понимает. Ему 16 лет всего, два месяца назад приехал.

Мальчишка в «дупле», с близи оказавшийся совсем малолеткой, так усердно затряс головой, подтверждая слова старшего, что стукнулся затылком о раму.

– На пятьсот рублей уже пацана обманул! – подал голос здоровяк. – Отец сказал разобраться с этим. Вот мы здесь и торчим весь день.

Никифоров наконец расслабил стиснутые кулаки. Напряжение и злость отступали, но вместо них появлялось пугающее опустошение.

– Мамик, блин, – он сплюнул, зыркнув в сторону сразу съежившегося под его взглядом парнишки. – По-русски, говоришь, плохо понимает? Зато говорит очень хорошо. Заруби на своем большом носу, Мамик, что когда-нибудь твой слишком длинный язык тебе отрежут и в задницу засунут, если будешь продолжать так разговаривать.

Мамик снова начал трясти головой, и опять треснулся затылком. Леха с трудом задушил улыбку, глядя на пацана по-прежнему сурово.

– Может, пивка? – от волнения у парнишки совсем пропал акцент. – Бесплатно!

– На халяву не пью! – отрезал Никифоров.

Он исподлобья оглядел поле боя. Конфликт был потушен, но не улажен.

– В общем так, мужики. Еще раз что-то похожее случится – вашей палатки тут не будет. А сами вы будете либо в «обезьяннике», либо в «склифе». Это я обещаю.

Гаркуша радостно встрепенулся, а побитый парень досадливо цыкнул зубом, отвернувшись в сторону. Леха ухмыльнулся, и добавил:

– Гаркуше пива больше не давать, – он удовлетворенно посмотрел на опешившего Гаркушу, и сжалился. – Только если он деньги заплатит вперед. А ты, балбес, учи русский, прежде чем торговать начинать. На тебе! – Он положил на прилавок «Пятихатку». – Это за его долги.

– Не надо, зачем! – отпрянул Мамик.

– Не нужно, – обиженно нахмурился побитый.

– Нужно, – отмел возражения Леха. – Я обратно слов не беру.

– Значит, я больше не должен? – обрадовался Гаркуша. – Тогда мне еще…

– Сейчас тебе точно будет еще! – озлился Никифоров. – Чтоб духу твоего тут не было, чмо поганое!

Они проводили взглядом улепетывающего ханыгу.

– А, может, все-таки, по пивку? – несмело предложил здоровяк.

Леха отрицательно помотал головой.

– Не, я в завязке. Пойду я, – он тяжело вздохнул, и посмотрел в глаза «живчика», тут же спрятавшего взгляд. – А бить того, кто не отвечает – сучье дело. Мужики так не поступают.

Алексей подождал несколько секунд, но тот ничего так и не ответил, и даже не поднял глаз от заплеванного асфальта.

На углу дома Леха обернулся. Молодой армянин так и сидел на фаркопе вагончика, разглядывая носки туфель. Зато здоровяк что-то горячо «втирал» мальчишке в «дупле», время от времени подкрепляя свои слова внушительной затрещиной. Наверное, обучал родственника русскому языку.

Чувствовал себя Леха скверно. Герой, блин! Ввязался в драку с мальчишками. Вроде, и справедливость восстановил, а на душе было погано. А больше всего пугала эта ослепляющая ярость, охватившая его. Он даже не мог вспомнить, как оказался возле вагончика. Вот он стоит и смотрит на происходящее. А вот уже отшвыривает противника в сторону. Промежутка не было, словно стерся.

Он ускорил шаги, чтобы побыстрее скрыться из виду то ли пострадавших, то ли наказанных. Они получили по заслугам, но все равно было отчего-то невыносимо стыдно. Сначала бить, а потом разбираться – это был не его стиль. Раньше.

Никифоров зашел за угол, остановился, переводя дух. Прикурил сигарету, отметив, что его пальцы подрагивают.

– Здорово, братишка!

Леха вздрогнул, обернулся на голос, и расцвел в улыбке. Этого человека он всегда был рад видеть, хотя большинство окружающих относились к нему неоднозначно, часто даже с настороженностью.

И было отчего. Рашид Гатауллин не вернулся с войны. С той, которую сейчас называют «Первой чеченской». Тело его, продырявленное в трех местах бандитскими пулями, вернулось, а сам он, разум его, душа – остались там. В залитых кровью, изуродованных снарядами и гусеницами танков, припорошенных новогодним снежком обгорелых кварталах Грозного.

Он всегда ходил в камуфляже с желтыми нашивками за тяжелое ранение, но медаль – самую почетную среди солдат «За отвагу» – нацеплял только по большим праздникам. Рашид говорил короткими, словно обкусанными фразами, иссушенное лицо часто кривили злые гримасы. При этом был он совершенно безобидным, и никогда не вязался ни в какие конфликты. Как он сам говорил – «мне легче убить, чем выругаться». Чуть виноватая улыбка не сходила с его лица. Он все делал стремительно, словно на прицеле у чужого снайпера.

Для него все люди делились на три категории – своих братишек-ветеранов, хлебнувших солдатской доли, врагов и тех, кто «ничего не знает». А вот параметры, по которым он причислял людей к той или иной категории, знал только он сам. Во врагах запросто мог оказаться мент, проверивший у него документы или военкоматский толстощекий работник. Зато однажды Леха застал его во дворе выпивающим в компании заросшего щетиной абрека, уродливый шрам на лице которого, а особенно его взгляд, не оставляли сомнений в его боевом прошлом. «Это Иса, – представил собутыльника Рашид. – Мы с ним, оказывается, в одно время воевали, только с разных сторон. Кто знает, может, это он в меня очередь всадил. Или моя граната чуть ему голову не оторвала. Да не смотри ты так! Он не бандит. Он – солдат. Меня не обманешь, я их печенью чувствую».

Рашид никогда не прикуривал третьим, не наступал на канализационные люки, озирался, выходя из подъезда, не курил у окна, и прятал огонек сигареты в кулак. Иногда он выключался из общего разговора, и мог минут десять просидеть, уставившись остекленевшим взглядом куда-то в никуда. Дворовые мужики его несколько сторонились. Казалось, в его присутствии они ощущают подспудную вину свою, за то, что они тут, дома, плевались в телевизор, осуждая войну и тех, кто ее ведет, а он, двадцатилетний пацан, в это время грыз глотку настоящему врагу, хоронил товарищей и убивал сам.

Для Рашида Леха был, поначалу, из тех, кто «ничего не знает». К таким Рашид относился со снисходительным добродушием, даже если в него в это время плевались, называя убийцей. Но после первой же командировки «на войну», Рашид признал его, и стал называть братишкой. Хотя Леха был лет на семь его старше, и на младшенького ну никак не тянул.

– Здорово, братишка! – обрадовался Леха, сжав молодого ветерана в объятиях. – Давненько я тебя не видел!

– Я слышал, ты ОТТУДА вернулся? Тяжко пришлось? – участливо поинтересовался Гатауллин.

– Да уж, досталось, – помрачнел Никифоров.

Рашид подождал пару секунд, думая, что Леха захочет выговориться. Но тот молчал, и Рашид не стал настаивать. Незачем тянуть из человека слова клещами. Когда ему станет нужно – сам все расскажет.

– Слушай, капитан, ты сейчас сильно занят? – с надеждой поинтересовался Рашид.

– Майор, – машинально поправил Леха. – А что, помочь надо?

– Да не то чтобы…, – смешался Рашид, но махнул рукой, – Хотя, чего уж там… Да, помочь надо.

– В чем суть вопроса? – Никифоров имел давнюю привычку никогда не обещать ничего, если не был на сто процентов уверен, что сумеет это обещание выполнить.

Рашид шмыгнул носом, и снова виновато улыбнулся.

– Понимаешь, я тут в одно место иду…Надо маму одного братишки навестить. Я…это…тяжело одному. Спина уже не выдерживает груз, трещит. Вдвоем легче.

Никифоров молча кивнул. Про эту сторону жизни Рашида он тоже знал. Гатауллин всеми возможными способами отыскивал в округе семьи погибших солдат – через знакомых, через газеты, через военкомат. Он почти каждый день ходил к кому-нибудь в гости, чтобы чем-нибудь помочь. Поддержка его была большей частью моральной – ни деньгами, ни связями двадцатипятилетний инвалид первой группы перегружен не был. Но этим людям как раз и нужна была больше всего такая поддержка. Рашид как-то сказал: «Говорят, люди живы, пока о них помнят. Это не совсем так. Мать никогда не забудет погибшего сына. Он, маленький, живет в ее сердце. Но именно наша память, память чужих людей, дает возможность этой матери жить и хранить в себе своего сына. Я – чужой. Я поддерживаю их жизнь».

Ехать нужно было на маршрутке. Леха предложил было доехать на «бомбиле» – денег у него хватало. Но Рашид ответил, что если «бабки жгут ляжку», то лучше купить каких-нибудь гостинцев.

Через полчаса они оказались перед добротной железной дверью в обычной окраинной двенадцатиэтажке. Рашид откашлялся, одернул форму, и надавил кнопку звонка.

Открыла ухоженная миловидная женщина лет сорока пяти, может, чуть больше.

– Ой, Рашидушка! Здравствуй! – обрадовалась она. – А кто это с тобой?

– Майор Никифоров из ОМОНа, – представил Гатауллин. – Наш, братишка.

Он сказал это так, словно произносил пароль, при этом Алексея в очередной раз кольнула мысль, что майор-то он уже, по сути дела, бывший.

– Проходите, ребята! – засуетилась хозяйка. – Разуваться не надо.

– Ну, как же… – засомневался Леха.

– А вот так, – озорно усмехнулась женщина. – Гости в носках и тапочках – это для меня просто невозможно. Представь себе, – легко перешла она на ты, – вот такого бравого солдата, как майор ОМОНа – при полном параде – и в носках. Или девушку в вечернем гостевом платье – и в тапочках. Нет уж, пять лишних минут с пылесосом не стоят таких жертв. Кстати, меня зовут Анной. Анна Андреевна, если хотите.

Алексей, покряхтывая и пытаясь поаккуратнее ступать своими тяжелыми «берцами», проследовал за хозяйкой на кухню, где уже досвистывал свою песню чайник. Видимо, она уже ждала их.

Майор был сбит с толку. Эта живая, обаятельная и симпатичная женщина никак не ассоциировалась с безутешной скорбящей матерью погибшего солдата. Не иначе, Рашид что-то напутал. Или, может, решил использовать его в темную? Может, он хочет за этой мадам приударить, но стесняется прийти в гости в одиночку? Де нет, не может быть, Рашид на хитрость просто органически не способен.

Леха угнездился за кухонным столиком, и огляделся. Комната была очень чистой, аккуратной, и, мягко говоря, не бедной. Большой двухкамерный холодильник, микроволновка, даже небольшая плоская панелька телевизора на стене. Их дожидался на столе тортик явно не за пятьдесят рублей. В общем, реши они купить гостинцы, то выглядели бы глупо. В такие дома надо ходить с бутылочкой дорогого коньяка, а не килограммом пряников.

Хозяйка подливала им чай, смеялась их шуткам. Она была такой милой и непосредственной! Никифоров долго не мог понять, что держит его в напряжении? Почему Рашид прячет взгляд? Наконец, он уловил это – ускользающую мелочь, которую может заметить только тот, кто ее ищет. В карих глазах Анны сполохами зарниц время от времени просверкивал жгучий, нездешний блеск. Такой блеск выдает внешне вполне нормальных и адекватных людей, у которых глубоко внутри сидит что-то, что другие, благополучные люди, называют безумием.

«Она же сумасшедшая!» – пронзила Леху догадка. Впрочем, она была в той же мере сумасшедшей, как и Рашид. То есть, эта ненормальность лишь отличала их от всех остальных, не делая психами в прямом смысле этого слова.

– Извините, ребята! – встала из-за стола хозяйка. – Я сейчас. Андрюшеньке нужно водички налить. У него, наверное, горло пересохло. Его жажда постоянно мучает, – добавила она извиняющимся тоном.

Никифоров заметил, как Рашид вздрогнул всем телом, будто через него пропустили мощный разряд электрического тока. Неужели здесь, в квартире, есть еще кто-то? Неужели все это время, пока они балагурили за столом, в соседней комнате страдал человек, который не может встать и выйти к ним? Этот Андрюшенька – сын Анны, и он не убит, а лишь тяжело ранен? Или вовсе лежит в коме, как растение – он уже встречал подобное. Но почему Рашид не предупредил?

Пока эти мысли ураганом проносились в голове Алексея, хозяйка достала из холодильника бутылку ключевой воды, аккуратно налила в большой стакан, и бережно, как величайшую ценность, понесла в другую комнату. Когда она открыла дверь, Алексей почувствовал, как немеют его руки и ноги, а в голове появляется отвратительный тихий звон. Во всю стену комнаты была большая фотография в полный рост молодого веселого парня в полевом камуфляже. Его смеющееся лицо было неимоверно похоже на лицо Анны.

В узкую щель приоткрытой двери Алексей видел, как Анна аккуратно убирает в сторону стакан с водой, стоящий на небольшом столике перед фотографией, а потом встает на колени и ставит новый, только что наполненный сосуд.

Через минуту она вернулась. В уголках глаз быстро таял, утекал, испарялся тот самый безумный огонек, который заметил Алексей.

Они посидели еще с полчасика. Леха плохо запомнил, о чем они говорили. Остался только гудящий шум ушах, и ощущение одеревеневших, ничего не ощущающих рук.

– Заходите еще, ребята, – провожала их в дверях Анна. – Я всегда так рада, когда ты приходишь, Рашидушка. Ничему на свете я так больше не радуюсь. И ты, Леша, заходи. Вы очень славные ребята. Андрюша был бы рад таким друзьям. Он и сейчас вам очень радуется…

…Никифорова колотило. Его трясло и било. Зажженная сигарета в руках выписывала восьмерки своим горящим кончиком. Он нашел в себе силы попрощаться и зайти в лифт. Но как он выскакивал из подъезда – он уже не помнил.

– Ее сын, Андрей, погиб в девяносто шестом, – глухо рассказывал Рашид, нервно тянущий «беломорину» большими резкими затяжками. – Мехводом был. Сгорел в «бэтре». Уводил горящую машину от колонны наливников. Какой-то журналист рассказал матери, как погиб ее сын. В подробностях. Ты сам видел, что с ней стало. Она нормальная. Не то, что я, – горько усмехнулся он. – Но уже много лет несколько раз в день меняет воду в стакане перед фотографией сына. Ведь он сгорел, и ему теперь всегда хочется пить. Там, в горящем «бэтре», он не мог напиться…

Рашид храпнул, будто ему самому не хватало воздуха, но взял себя в руки.

– Муж не смог этого выдержать. Ушел от нее. Не к другой – просто ушел. Ему было страшно жить с той, которая много лет поит водой того, кто давно умер. У нее хорошая работа, она ни в чем не нуждается. Но она никого не пускает к себе домой. Чтобы никто этого не увидел. Чтобы никто не взял воду, которую она носит своему сгоревшему сыну.

Алексей посмотрел на сигарету в своей руке, и сжал ее в кулаке, так, что посыпались искры. Ожог, укол боли – только это могло вернуть его назад, убедить, что он еще жив, что все это не снится ему в кошмаре.

Рашид хмыкнул, и вытянул вперед руку. На запястье красовались многочисленные шрамы от старых ожогов.

– Раньше я тоже делал так. Теперь перестал. Боль не излечивает от боли.

– А что излечивает?

– Ничто. Даже время. Даже водка. Но после водки ты, хотя бы, начинаешь дышать.

Он протянул Лехе обычную армейскую фляжку. Алексей, не задумываясь, свернул ей голову и запрокинул в рот, не заботясь о том, что закуски нет. В груди полыхало пламя. Его нужно было залить…

5.

Водяной первым вошел в купе, скептически его осмотрел, и бросил сумку на верхнюю полку. Он демонстративно вальяжно измерил в два шага новое пристанище, цыкнул зубом, и уселся на диван, задрав на него ногу в ботинке.

Его старший товарищ молча сел напротив. Он казался спокойным, и только вспухающие желваки выдавали степень его раздражения. Лупоглазый поерзал на своем месте, устраиваясь поудобней, но тяжелое молчание не давало расслабиться. Макар был старшим в их паре, но Водяной по жизни не умел никому подчиняться. Его можно было заставить что-то делать силой или угрозой, но никак не приказом или распоряжением.

Макар был сильнее. Он мог сделать с Водяным все, что угодно, и при этом бы даже не запыхался. Но он не выпячивал свою силу, не пыжился, выставляя ее напоказ. И это расслабляло Водяного. В его мире сила, а, главное, готовность пустить ее в ход, должна была быть на виду, чтобы пресечь сами попытки проверить человека на крепость.

Сила без готовности – пустой пузырь. Сколько он повидал на своем веку здоровенных качков, а то и спортсменов-рукопашников, которые были непобедимы в спортивном зале или на ринге. А в реальной жизни шкет-распальцовщик одним своим напором, угрозами и отчаянной решимостью подчинял бугаев своей воле.

Тут был другой случай, но привыкший к совершенно определенным правилам поведения, Водяной постоянно забывался, и начинал относиться к своему товарищу пренебрежительно. Вот и сейчас он, пытаясь разрядить обстановку, жеманно пожаловался:

– Эх, зря мы оттуда свалили. С девками завсегда веселее. Хоть марамойки, хоть кто – не обязательно же перепихнуться. Главное – побазарить есть с кем. Без баб мужик чахнет.

Макар ожег его взглядом так, что Водяной поперхнулся словами.

– Слышь, ты, босота! – процедил Макар, в испепеляющем презрении раздавив, как окурок, высокое звание «босяка». – Ты забыл, щегол, что мы здесь делаем? Напомнить?

– Ты кого щеглом назвал? – попробовал возмутиться лупоглазый.

– Тебя, недоносок! – Макар даже не привстал и не повысил голоса, но от его интонации повеяло холодом могилы, так, что Водяной чуть не подпустил в штаны. – Хрен знает, зачем Хозяин сказал тебя с собой взять? Никакого толку от тебя нет, один геморрой.

– Да я на зоне знаешь, кем был?! – вскинулся обиженный Водяной. – Да я, если хочешь знать…

– Не хочу, – отрезал Макар. – Потому что и так знаю. Что думаешь, я кого-нибудь взял бы с собой, если бы все про него не узнал? Да про тебя, шпана, даже в ментовке столько не знают, сколько я знаю.

– Тогда в курсе, что за работа у меня на зоне была? – обиделся уже совершенно натурально Водяной.

– Да какая работа, – издевательски усмехнулся Макар. – Торпедой ты был, обычной Гориллой. У таких одно дело – завалить, кого пахан скажет – и все. Ни мозгов, ни разума. Одно слово – гориллы. Даже обставиться не умеете. Ткнул заточкой – и еще десятку подцепил, если охрана на месте не привалит. Хуже собак.

– А чего же я тогда на свободе? – прищурился Водяной.

– Да потому что повезло, сдернули тебя с кичи. Тут отработать одно дело. А потом опять на зону. А еще верней – на кочкарник, червей кормить. Не заслуживаешь большего.

Водяной зло хмыкнул, не зная, что возразить, откинулся к стенке, и раздраженно стукнул кулаком по верхней полке.

– А теперь слушай сюда, романтик криминального мира, – обнажил крепкие белые зубы в недоброй улыбке Макар. – То, что мне тебя Хозяин навязал – мне плюнуть и растереть. Для меня главное работу сделать. Если мне только покажется, что ты со своим быдлячеством представляешь хоть какую-то помеху делу…

Макар замолчал, пристально глядя в глаза напарника. Тот нервно усмехнулся.

– И че? Что сделаешь? Завалишь?

– Угадал, – растянул губы в холодной улыбке старший.

Водяной ощерился, будто ему сказали что-то очень смешное, но под ложечкой неожиданно засосало, и мелькнувший в глазах страх выдал его с головой.

– Да брось, Макар, – за деланной беспечностью Водяной пытался спрятать свою неуверенность. – Все сделаем как надо. Я если на что подписался, то не изволь беспокоиться. Все будет в лучшем виде!

– Вот и ладненько, – кивнул напарник, но глаза его остались ледяными.

Он понимал, что такие люди, как Водяной своего страха никому не прощают. Водяной будет только ждать момента, чтобы ударить в спину. Но ему было на это глубоко плевать.

– Распакуй инструменты, – он тщательно запер дверь купе и кинул Водяному сумку.

Тот засопел, ковыряясь с молниями. Вскоре на стол легли два пистолета – обычные с виду ПМ, но с чуть удлиненными стволами.

– Странные какие-то, – недоуменно почесал в затылке Водяной.

Макар не удостоил его ответом. Достал из другой сумки два металлических цилиндра, и уверенными движениями накрутил их на стволы.

– Опа! – обрадовался Водяной. – Глушаки! А я думаю – чего у них дула такие длинные! Толково снарядили!

– Ниче так, – согласился Макар. – Но настоящие, фабричные ПБ, а не эти самоделки, были бы лучше. Раз уж АПБ не по рангу. Хотя тебе бы я ничего сложнее заточки не доверил.

– А что за АПБ? – не стал обижаться Водяной.

– «Стечкин», только с глушителем, – пояснил старший. – Хорошая машинка. Двадцать патронов в обойме, длинный ствол, можно приклад пристегнуть, при желании бьет очередями. А с глушителем и вовсе страшная штука. Народ валится, а откуда стреляют – не понимают.

Он с любовью погладил металл пистолета.

– Да-а, – цыкнул зубом Водяной. – Все же крепко тебя в твоем спецназе головой повредили. От телок бежишь, а стволы тебе дороже баб.

Макар остро глянул на напарника, обрывая его философствования.

– Не баклань. Лучше машинку проверь и подготовь к делу.

– Да чего его проверять? Он же железный? – хмыкнул тот.

– Я сказал – проверь и приготовь к работе, – прищурился Макар. – Из-за таких вот самоуверенных… павлинов и срываются дела, – он в последний момент удержался, чтобы не назвать Водяного петухом – для бывшего зэка это было бы смертельным оскорблением. – Окажется ствол дерьмом забит, или пистолет в консервационной смазке, или боек сточен. И все, в самый интересный момент окажешься ты с голой жопой на морозе.

Водяной недовольно запыхтел, разбирая ПМ. Крыть было нечем, напарник был полностью прав. Через пять минут он удовлетворенно собрал пистолет обратно, звонко вщелкнул магазин, и положил ПМ на стол, победоносно глядя на товарища.

– Слушь, Макар, ты ж поди все уже разведал. Где Хазрата искать?

Макар насмешливо посмотрел на него, обтирая свой пистолет сухой тряпицей.

– А чего его искать? Он от тебя на расстоянии вытянутой руки. Прямо через стеночку на нижней полке сидит. Или лежит, уж не знаю.

Водяной сглотнул, прогнав острый кадык по тощей шее, и недоверчиво оглянулся, будто Хазрат действительно сидел у него за спиной.

– Гонишь, – не поверил он.

– Зачем? – пожал плечами Макар. – Он действительно едет в соседнем купе.

Водяной покрылся холодным потом, прислушиваясь к голосам за стенкой. При желании можно было разобрать даже некоторые слова. А он тут орал, как на базаре!

– Твою мать, – выдохнул он.

– Это точно, – осклабился до ушей Макар. – Тебя на зоне еще должны были научить – базар всегда надо фильтровать. Так что работа под боком, нужно только подождать немного…

… – В общем, пошли мы в лесок, обмывать звание. Я как раз майора тогда получил, а товарищ мой – капитана. Обмывка как происходит? На дно граненого стакана кладутся звезды, наливается полный, выпивается. При этом звездочки должны остаться в зубах. Сплевываешь звезды на ладонь, встаешь по стойке смирно, и четким голосом рапортуешь: «Майор Никифоров, представляюсь по поводу получения очередного звания!» И только тогда можно закусить.

– Сильно! – убедительно восхитилась Наталья, хотя правила «представления» прекрасно знала. В разных частях и ведомствах они отличаются лишь мелкими деталями.

Губы Ольги предательски подрагивали. Она пыталась сохранить серьезное выражение лица, но балагур Никифоров оседлал своего конька. Он так умело, в лицах, рассказывал армейские и милицейские байки, что у девушек уже не было сил смеяться. Их уже просто трясло, и продекламируй сейчас Леха главу из наставления по стрельбе из автомата Калашникова – девчонок снова скрючило бы от смеха. Просто по инерции.

– Вэ! Дэ! Вэ! – вдруг раздался рев из коридора.

Ольга даже подскочила на своем месте.

– Это еще что?

– Что происходит? – заинтересовано приподнялась Наташа.

– Да ничего особенного, – успокоил их Алексей. – Дембеля-десантники отрываются. Едут в последнем купе. Двое. С ними еще пара попутчиков. Бухие еще с отправления. Думаю, через полчаса будут уже без сознания.

В приоткрытой двери действительно возникло раскрасневшееся лицо бугая при полном параде. Отвороты камуфляжа обшиты белым кантиком, жесткие голубые погоны размером со взлетную полосу, аксельбанты, вся грудь в значках, среди которых не было, разве что, ордена «Мать-героиня».

– Братан? – то ли спросил, то ли констатировал он, заметив тельняшку Никифорова. – В каком полку служили?

– Если и братан, то сильно старший, – добродушно усмехнулся Алексей. – РВВДКУ. И когда я там служил, ты еще пеленки пачкал.

– Ты зачем меня обижаешь? – насупился дембель. – Че еще за «дэкэу»?

– Рязань, – хмыкнул Никифоров.

– А, это институт офицерский что ли? – дошло до десантника.

– Это для вас, малышни, он институт, – Леха подмигнул. – А в мое время – командное училище.

– Дык ты это…шакал что ли? – покачнулся в дверях боец. – А че не по форме?

– Майор, воин, – сузил глаза Никифоров, не уточняя, что майор он не армейский, а милицейский. А в десанте дальше лейтенанта не выслужился. – И ты, пока военник в военкомате не отметишь, тоже на службе. А за «шакала» я таких как ты мокрой портянкой топил. Расслабился, дембель? А ну, подобрал сопли! Равняйсь! Смирно! – рявкнул он. – Шагом марш спать!

Десантник икнул, рефлекторно вытянулся «во фрунт», и отшагнул обратно в коридор.

– Айда, братуха! – подоспел его товарищ. – Ты чего, купе перепутал?

Его вихрастая белая голова просунулась в дверь.

– Здрасьте! Вы не обращайте внимания, мы тут домой едем. Если мешать будем – сразу скажите. А лучше к нам заходите, у нас весело!

– Ага, мы видим, – покачала головой Ольга. – Спасибо за приглашение, но мы, пожалуй, тут посидим. Хорошо?

Двадцатилетний мальчишка в десантной форме согласно махнул головой, едва не шарахнув ей по косяку.

– Если кто приставать будет – только свистните! Мы тут…сразу…ага!

Он вывалился в коридор, где его ждал друг.

– Вэ! Дэ! Вэ! – заорал было тот.

– Тихо, бля! – гаркнул на него белобрысый. – Проводника разбудишь!

Неизвестно, чем их напугал «полупроводник», но они резко перешли на шепот.

– Вэ! Дэ! Вэ! – едва слышно просипели они хором, и побрели к своему месту, сначала тихо, а потом все громче распевая песню.

– Расплескалась, синева, расплескалась, – донеслось из коридора, пока дверь купе не захлопнулась, отрезая звуки.

– Ох, блин, защитнички, – засмеялся Леха.

– А что там с представлением-то? – напомнила Наталья.

– А! Ну, чего? Я хряпнул свой стакан, звезду сплюнул – майорская-то большая, да одна – красота. Представился. Пришел Валеркин черед. Тот стакан хлопнул, звезды на ладонь. Представляюсь, мол, по поводу капитана, и все такое. А Ромка ему – а чего звезд-то три всего? Опять в старлеи представляешься? Давай искать – нету четвертой. Валерка в панику – проглотил! И тут сразу у него и в горле, и в кишках чего-то закололо. Скорую мне! – орет. – Помираю! Бандитские пули миновали, а своя звезда убивает! Серега, гад, еще подъелдыкивает – мол, переваривай срочно, а то пойдет естественным путем – порвет там все к едрене фене, у проктолога любимым пациентом будешь. На скамеечку его уложили, по мобиле наряд вызвали, свои-то быстрее «Скорой» довезут. Тот лежит, бледный, концы отдает уже, последнюю волю слабым голосом диктует. А из кармана нагрудного звездочка выкатывается. Он, оказывается, когда их оттуда выгребал, одну пропустил. В общем, с тех пор кличка «Звездочет» к нему намертво приклеилась.

Девушек согнуло от хохота, а Леха только помаргивал невинно, словно не понимал, что их так развеселило.

За окнами вагона смеркалось. Придорожные кусты сливались в трудноразличимые груды веток и листьев, зелено-голубой лентой проносясь за окном. Мерный перестук колес убаюкивал. Небо густо темнело, наливаясь вечерней лиловой синевой. Рябь уже темных облаков казалась гигантской маскировочной сетью, сквозь прорехи которой еще просвечивало золото заката.

Некоторые пассажиры поезда уже отходили к тяжелому тревожному сну, подкошенные ударной дорожной дозой алкоголя.

Ольга бросила взгляд на часы, и засобиралась.

– Мне нужно, – ответила она Наташе, которая уговаривала ее еще задержаться. – Детвору пора по койкам разгонять, напарница одна с этими бесятами не справится. И так уже на меня злится, наверное.

– Я провожу, – поднялся Леха.

– Не стоит, – попыталась отказаться Ольга, но Леха был непреклонен.

– Мало ли какие тут еще дембеля по поезду шляются!

Ольге пришлось согласиться, хотя на память ей пришли вовсе не пьяные, но безобидные пацаны в военной форме, а те два неприятных типа, что заглядывали в их купе, пока Алексей курил.

Оставшись с Ольгой наедине, Леха снова разом онемел. Он проклинал этот свой мозговой паралич, но ничего не мог с собой поделать. Ее зеленые глаза лишали его воли. Он молча, как здоровый, но туповатый пэтэушник за отличницей, топал вслед за Ольгой по вагонам. Единственное, на что его хватало – это предупредительно открывать перед ней двери. Один раз он даже улыбнулся ей, но сам почувствовал, что его гримаса больше похожа на оскал перепуганного волка, и больше не рисковал.

В коридоре «полупроводник» колдовал над электроугольным водонагревателем, и Леха с трудом удержался от соблазна хлопнуть его по выставленной тощей заднице. Скорее всего, этот мальчишка, компенсирующий тщедушность напускной серьезностью, граничащей с суровостью, такой панибратской шутки бы не оценил. Чем-то он напоминал соседского щенка ирландского сеттера, который почему-то решил, что он может не только уток поднимать, но и дом сторожить, да еще и бультерьеров другого соседа потрепать.

Они прошли через вагон-ресторан, еще работающий, но малолюдный – пассажиры предпочитали коротать дорогу в своем купе, с лично купленной бутылочкой, без риска отравиться ресторанной «паленкой». Заняты были только два или три столика, за которыми относительно мирно гуляли небольшие компании. Человек в белом халате – то ли повар, то ли еще какой сотрудник вагона – сидел у раздаточного окошка, и гипнотизировал гуляк, явно пытаясь внушить им, что пора расходиться. Но те определенно были гипноустойчивыми, и на сверлящий взгляд «ресторатора» обращали внимания не больше, чем на мелькающие за окном деревья.

– Во сколько закрываетесь? – остановился Никифоров.

– Желаете посидеть? – с неприязненной радушностью поинтересовался человек в белом.

Леха с мимолетной надеждой глянул на аккуратно шагающую по проходу между столами спутницу, но тут же отбросил эти мысли.

– Да нет, спасибо. Просто мне знакомую нужно проводить, возвращаться же через вас придется.

– За час управляйся, – скабрезно ухмыльнулся работник. – Или потом будешь ждать до станции, и по перрону обходить.

– Спасибо за информацию, – ожег взглядом непрошенного советчика Никифоров, разом стерев с его лица сальную улыбочку. – Я ее учту.

Повар пробурчал ему вслед что-то неразборчивое, и вернулся к сеансу гипноза.

Группа малышни ехала в последнем вагоне. Несмотря на летний сезон отпусков, дополнительные поезда были невелики – большая часть пассажиров предпочитала хоть и дорогие, но более комфортабельные фирменные поезда. Впрочем, последним вагон был только по нумерации, а на самом деле он был первым от локомотива. По старой традиции, которая гласила, что «в Москву поезда идут „раком“, отсчет вагонов начинался с хвоста поезда.

На межвагонных площадках нещадно мотало, и стоял страшный грохот. Уже перед последним вагоном в переходе так тряхнуло, что Ольга чуть не потеряла равновесие. Алексей метнулся к ней быстрее атакующей кобры, и крепко, но нежно, ухватил за локоть.

Несколько нескончаемо долгих секунд они смотрели друг на друга в грохочущем полумраке площадки, пока распахнутая сзади тяжелая дверь не хлобыстнула, закрывшись по инерции при очередной судороге тысячетонного сочлененного чудовища.

Никифоров вздрогнул, и отдернул руку, словно он не поддерживал свою мечту под локоть, а как минимум ухватился за ее грудь. Ольга сделала шаг назад, и оказалась в тамбуре своего вагона. Она перевела дух, только сейчас поняв, что все это время не дышала.

– Ну… – тихо сказала она, отвернувшись к окну, чтобы ее не выдал блеск глаз и предательский румянец на щеках. – Вот я и пришла. Спасибо.

– Не за что, – глупо ответил Леха.

Он судорожно пытался расшевелить свои мозги. Да что там расшевелить – хотя бы просто запустить их! Ведь сейчас Ольга просто развернется, нажмет на ручку двери, и исчезнет. А он так и останется здесь, в прокуренном тамбуре, с ватными ногами, мокрым песком в голове вместо мозга, пустым сердцем и отчаянным пульсом в висках, который гремит сильнее, чем колеса поезда на стыках рельс.

Но она почему-то медлила. Ее лицо отражалось в темном стекле поезда, который протискивался сквозь сибирскую ночь. Скользящие тени снаружи, тени на резко очерченных скулах от неяркого верхнего света слабой лампочки, тень от свалившейся на лоб непокорной челки, глубокие тени вместо глаз…

Только даже сквозь эти непроглядные тени Алексей чувствовал ее взгляд, направленный на него. Прямо ему в душу, в сердце.

– Я… Оля… Ты знаешь… – сквозь скрутившие горло спазмы продавил Леха.

– Знаю, – бесцветно отозвалась Ольга. – Знаю.

– Нет, не знаешь! – вдруг рассердился Леха. – Не можешь знать. Я уже давно, много лет… Еще когда первый раз тебя увидел… Фотографию твою…

– Нет, Леша, не надо! – отчаянно воскликнула Ольга, оборачиваясь к нему.

Никифоров запнулся об ее взгляд. Боль, страх, вина, надежда… В этом взгляде было так много всего, что Леха растерялся.

– Ты очень хороший, Леша! – Ольга шмыгнула носом. Казалось, что она вот-вот расплачется. – Но ты же знаешь… Ты сам все знаешь… Я… Мы… У нас ничего не получится!

Ее голос неуверенно вибрировал. Она даже не столько утверждала, сколько просила у него подтверждения. Но Леха не слышал этого, оглушенный словами «Нет! Не надо! Не получится!» И сам ведь понимал, что не получится, потому и боялся. Потому и был готов к поражению. Чтобы девушка погибшего друга ответила взаимностью – это из области дешевых телемелодрам.

Утрись, парень! Она любила Сашку Лосева. А его больше нет. В том числе и по твоей вине. Это ты не успел его спасти. Это ты чувствовал, что что-то не так, но не остановил его. Не задержал колонну. Не затребовал «броню». Не уточнил обстановку. И ты ничуть не похож на Сашку. Ты его не только не заменишь. Нет! Ты всегда будешь о нем напоминать самим фактом своего существования. Тем, что ты его знал. Тем, что ты допустил, чтобы он, и еще три десятка отличных парней, погибли. Тем, что ты смеешь жить, а они – нет. Так что скажи спасибо, что она тебя хотя бы не ненавидит. И отвяжись от нее. Дай ей забыть. Не отбросить в беспамятье, а затянуть живую кровоточащую рану новой кожицей, которая всегда будет болеть и напоминать о себе, но уже не будет грызть и терзать душу голодной собакой и угрожать жизни и рассудку. Не ковыряйся в этой ране любопытным корыстным пальцем. Не надейся построить счастье на беде, любовь – на смерти.

Он понурил голову, и изменившимся голосом выдохнул:

– Да… Мы оба знаем… Не нужно было мне… Прости…

Вот сейчас нужно бы уйти, но Леха опять смалодушничал. Это было бы как-то… картинно, что ли, словно и впрямь из телесериала. И еще… Безнадежная надежда, даже не свеча под ливнем, а никому не видный уголек в насквозь промокшем фитиле этой свечи… Еще секунду рядом с ней… Уйти не так, не отрубив концы…

– Ты не правильно понял, – покачала головой Ольга. – Все не так.

– Да, все не так, – эхом отозвался Никифоров. – Все совершенно не так. Все не правильно.

Она посмотрела в его опустошенные глаза, и качнулась вперед. Но в этот момент дверь в тамбур распахнулась, и Ольга отшатнулась обратно, так и не сделав этот шаг.

– Здрасте, Ольга Николаевна, – сердито заявил лобастый мальчишка лет десяти, коротко стриженый, и с некрасивыми большими очками в роговой оправе на веснушчатом носу. Он исподлобья рассматривал Никифорова, потирая дужку очков, когда-то сломанную, а теперь замотанную простой синей изолентой.

– Здравствуй, Максим, – даже обрадовалась Ольга. – Как дела в нашей группе?

– Нормально дела, – пожал плечами пацан, не сводя взгляда с Алексея. – Светлана Игоревна вас давно ждет, ругается.

– Вот я и вернулась, – Ольга почему-то говорила извиняющимся тоном, даже немного заискивала перед мальчишкой. – Ты не задерживайся, спать уже пора.

Она замешкалась, боясь посмотреть на Никифорова.

– Ну, я пойду, меня ждут. Завтра увидимся.

– Спокойной ночи, – неловко попрощался Леха. – До завтра.

Ольга кивнула головой, и исчезла за тяжелой дверью, так и не посмотрев в его глаза.

– Как тебя звать? – вздохнул Леха, доставая сигареты.

– Вы же слышали, – совсем по-взрослому усмехнулся мальчишка. – Максим.

– А меня – Алексей, – представился Леха.

– Очень приятно, – хмыкнул Максим. – А вы зачем сюда пришли?

Леха удивленно посмотрел на него, пожал плечами.

– Ольгу…Николаевну проводил. А ты чего в тамбуре делаешь? Покурить вышел?

– Я не курю, – не поддержал шутку мальчишка. – Это вредно.

– Она твоя учительница?

– Ага, – в голосе мальчишки послышался вызов.

Никифоров понимающе похлопал его по плечу, при этом Максим демонстративно отстранился.

– Похоже, парень, мы с тобой оба в пролете, – вздохнул Алексей.

– Да? – недоверчиво покосился Максим.

– Абсолютно. Во всяком случае – я точно.

– Бывает, – с облегчением успокоился мальчишка. – Она красивая.

Алексей с трудом удержался от смеха, не желая обидеть этого не по годам серьезного мужичка, и присел на корточки, опершись спиной об стенку.

– Кто тебе очки-то сломал?

– А! – пацан пренебрежительно махнул рукой, присаживаясь рядом. – Постоянно ломаются. Если вы думаете, что ко мне кто-то пристает, то зря. Просто я неуклюжий. Постоянно то сяду на них, то еще что. Поэтому и хожу в таких. Мне папа несколько раз покупал дорогие. Но они у меня не держатся. Или сломаю, или потеряю.

– А кто твой отец?

– Папа, – подчеркнул это слово Максим, – большой человек. Так мама говорит. Он раньше бизнесом занимался. А теперь во властных структурах.

Мальчишка явно повторил чьи-то чужие слова, но сделал это со снисходительной усмешкой.

– Я уже бывал в Москве, – продолжил Максим. – Но с классом же интереснее.

«И с Ольгой Николаевной», – добавил про себя Алексей. Встреча с этим пареньком странным образом подняла ему настроение. Вроде бы, и ситуация – нарочно не придумаешь. Сидят два несчастных влюбленных, можно сказать – соперники. Одному десять, другому под сорок. Обхохочешься…

6.

«Полупроводник» Витя Соколов ненавидел свое имя. Он просто не знал, как ему представляться, если вдруг случалась такая нужда. «Витя» звучало по-детски, как в яслях или первом классе. А «Виктор» – напыщенно и глупо. Какой он к черту Виктор? Виктор – это победитель. С его ста шестьюдесятью пятью сантиметрами роста, да еще худобой и выражением лица школьника не самого старшего класса на «победителя» он явно не тянул, и имя шло в полный диссонанс с его внешностью. К тому же он имел мерзкую привычку чуть что краснеть от кончиков ушей до мизинца на ноге в течение полусекунды. Его знакомый тезка, разбитной парняга, представлялся как Витек, хлопая по ладони собеседника. Но Соколову это не подходило. Он то был совсем не рубахой-парнем. И в его устах имя «Витек» звучало как недо-Витя. То есть, еще хуже. Всю жизнь он завидовал Олегам, Сергеям, Игорям и Антонам, у которых не было такой проблемы.

Профессию он не выбирал. Она сама его выбрала, не оставив шанса на другой путь. Его мать была проводницей. Отца он не знал. И не был уверен, что сама мать его знала. В одном из рейсов недостаточно предохранилась – и на свет появился он, тщедушный мальчишка с громким именем. Мать жила одна, оставлять дите было не с кем, у уже лет с трех он начал колесить вместе с ней по железным путям, проложенным в самые дальние уголки одной шестой части суши, потом ужавшейся до одной восьмой.

Одноклассники страшно завидовали ему. Ведь он постоянно путешествовал. А он завидовал им. Они каждый день засыпали в одном и том же месте. Их не донимал осточертевший перестук железных колес, свет станционных прожекторов в глаза, звяканье ложки в стакане, запах сгорающего угля, инопланетные голоса диспетчеров из «колокольчиков» на вокзалах, вечно пьяные пассажиры, которым постоянно что-то нужно, тысячи и тысячи незнакомых лиц, сливающихся в один нескончаемый калейдоскоп. Он устал всю жизнь карабкаться по этой проклятой железной горизонтальной лестнице, ведущей всегда за горизонт. Где бы ты ни был, сколько бы ни проехал – она всегда, всегда, всегда вела за горизонт! Как радуга, до которой невозможно дойти. Как океан, у которого на самом деле нет берегов – это у суши есть побережье, а границ у океана нет – он переходит в другой, тот в третий, а третий снова в первый. И так без конца. И у железной дороги не было конца. Рельсы никогда не заканчивались. Они текли в никуда, переливаясь друг в друга, разветвляясь, перекрещиваясь, замыкаясь сами на себя.

Однажды Витя в лесу наткнулся на заброшенную ветку узкоколейки, и решил пойти по ней. Через несколько километров его ждало открытие. Она заканчивалась! Ржавые рельсы загибались вверх, и венчались проржавевшим еще больше, до полной нечитаемости знаком.

Витя был потрясен. У железной дороги есть конец! Просто про него никто не знает, он спрятан в глухом лесу. Он попытался рассказать об этом открытии матери, но она только рассмеялась. И он спрятал этот секрет в себе. Не каждому дано знать, что у бесконечности есть конец. Раз ему дано, значит он не такой как все. Тайна ему открылась сама.

С того момента он стал по-другому относиться к «железке». Нет, он не начал ее любить. Но перестал ненавидеть. «Железка» стала более понятной. Она приоткрыла ему свою тайну – самый краешек! И этим приняла его к себе.

С таким образом жизни о хорошем образовании можно было бы и не рассуждать, лишь бы в другой класс перевели. Витя был не по годам зрелым и рассудительным парнем. В пятнадцать, закончив девятый класс, он не потянулся за однокашниками в десятый. После десятого нужно в институт. А какой ему институт? Работать надо.

Мать все чаще прикладывалась к бутылке. Перспектива самостоятельной жизни маячила перед ним уже давно. Поэтому сомнений выбора он не испытал. Железнодорожный техникум был ему написан на роду.

Изучать профессию проводника ему было несложно. Он сам мог бы преподавать большинство дисциплин. Только удовлетворения он не получал. У него была другая мечта, несбыточная, которую он не открывал никому. Она тоже была связана с железной дорогой.

Однажды, когда ему было лет десять, машинист местной локомотивной бригады, которая должна была вести их состав на первом «плече» – от станции отправки до первой смены локомотива – шутки ради предложил ему прокатиться. Мать нахмурилась, и Витька чуть на напустил в штаны от страха, что она не разрешит. Но машинист легко ее уговорил, масляно улыбаясь в свои усы. Наверное, через пацаненка он намеревался забраться в постель уступчивой проводницы, и, скорее всего, его планы осуществились. Но тогда Витька об этой стороне жизни не догадывался. Машинист подсадил его на крутую железную лестницу, его помощник втянул внутрь. Витька зашел в кабину – и пропал.

Они еще стояли на перроне, но могучее сердце локомотива уже билось. Что-то нечеловечески сильное ворочалось за тонкой перегородкой, передавая стенам дрожь. Машинист подтолкнул Витьку, и тот робко вошел в «рубку». Его горящий взгляд не видел продавленных сидушек, обшарпанной краски, заляпанных маслом приборов. Отсюда, с огромной, как ему казалось, высоты, «железка» выглядела иначе. Она походила на чьи-то густые спутанные волосы, разбросанные по подушке. Эти космы переплетались между собой, и было непонятно, как среди них выбрать свою дорогу.

– Зеленый, – сказал помощник.

Рация хрюкнула что-то неразборчивое.

– Вижу, зеленый, – подтвердил машинист. Щелкнул какими-то тумблерами, отчего шум движков позади превратился в настоящий рев. Подмигнул.

– Давай, малой!

Витька еще не веря себе, сделал шаг вперед и вопросительно посмотрел на дядьку – не обманывает ли? Не смеется ли он над ним?

– Давай, не тяни, а то наверстывать придется. Крути вот эту штуку.

Пацан, млея от восторга, крутанул указанный маховик, и титаническая махина тепловоза вздрогнула всем своим зеленым телом, скрежетнула, лязгнула сцепами состава, и медленно двинулась вперед, таща за собой сотни тонн вагонов. Где-то там, позади, люди махали в окна провожающим, доставали дорожную снедь, сдавали билеты, покупали постельное белье. И всех их – всех до единого! Вместе с их огромным багажом! Всех сдвинул с места он, Витька, одним движением своей слабой детской руки!

Машинист усмехнулся, глядя на счастливого пацана, почуявшего в своей руке укрощенную мощь локомотива.

– Машинистом будет.

Помощник согласно мотнул головой. И Витька легко и свободно засмеялся, упоенный новым для себя чувством всемогущества. Теперь он знал, что у «железки» не только есть конец. У нее еще есть и хозяева, которым она подвластна. Они сидят в высоких рубках тепловозов, и смотрят на «железку» свысока.

Но машинистом он не стал. Дорога его была предопределена. И он ехал по ней, как локомотив по проложенным кем-то другим рельсам. Ведь оказалось, что хозяин железки вовсе не машинист. Поезд не идет куда хочет. Он пойдет только туда, куда его направит диспетчер. В силах машиниста его только остановить, но не свернуть с раз и навсегда определенного курса.

– Э, урыс, чай нам неси!

Соколова, склонившегося возле титана, словно ожгли «горячим» по пятой точке. Он вскинулся, и резко обернулся на голос. Здоровенный длинноволосый мужик с раскосыми глазами и тонкими усами, переходящими в узкую бородку, криво усмехался. Он был на полторы головы выше Вити, но коротконог. И от этого казался еще мощнее.

– Чего смотришь, урыс? – прищурился мужик. – Или я плохо говорю на вашем языке?

Соколов вспомнил его. Это был один из тех, опоздавших, которые ему с самого начала не понравились. С первого взгляда они показались ему кавказцами. Но этот с близи был больше похож на татарина или башкира. А может, казаха. Витя не слишком разбирался в азиатах.

Столкновения взглядов «полупроводник» не выдержал. В глазах «татарина» блестела самоуверенная издевка. Витя посмотрел в сторону, в окно, где уже темный лес мельтешил на фоне бирюзового к краю неба. Он постарался придушить в себе вспыхнувшую ярость, но в животе все равно предательски забурчало, и кишки лениво шевельнулись, будто он проглотил весенний выводок живых змей.

– Чай по заказу пассажиров подается до двадцати двух ноль-ноль, – не задумываясь, соврал он. – После десяти вечера самообслуживание. Стаканы дам. Утром сдадите по счету. Заварка-сахар за отдельную плату.

Он, наконец, совладал с собой, и посмотрел на «собеседника». Тот продолжал ухмыляться, разглядывая его, как забавную зверушку, внезапно заговорившую человеческим голосом.

– Красный стал врешь-обманываешь когда, – прищурил «татарин» и без того узкие глазки.

Витя сам не заметил, как покраснел, но теперь его щеки и уши полыхнули так, что впору было бежать за огнетушителем.

– Га-га, Кызыл урыс! – глумливый смех гулко покатился в бочкообразной груди пассажира. – Кызболя!

Неглубоких познаний Соколова в тюркских языках хватило, чтобы понять, что его только что назвали девчонкой. Он покраснел еще больше, хотя это казалось невозможным.

– Вернитесь в свое купе, – тихо потребовал он, отводя взгляд в сторону.

– Что такое, брат? Я попросил чай, – раздался рядом другой голос, с хрипотцой.

В проеме, отделявшем пассажирский отсек от «проводниковского» сектора возникла фигура высокого мужчины в темном джемпере военного покроя. «Братья» были похожи между собой, как Петросян с Задорновым. Этот оказался чуть выше среднего роста, но поджарый и широкоплечий, с узкой талией, черные короткие волосы, острый нос, подстриженная бородка, и контрастирующие с лицом светло-серые, почти голубые глаза, недобро поглядывающие из-под тонких бровей вразлет.

– Да вот, брат, урыс не хочет чай давать, – осклабился «татарин». – Поздно, говорит. Спать иди, говорит.

Второй прищурился.

– Сейчас договоримся, Бек, – он подшагнул вперед, заставив Витю отпрянуть. – Чай будет через три минуты. Ты понял меня, проводник? Три минуты, не больше. Пошел работать!

Соколов вжался в поручень у окна, словно кот, затравленный собаками, и зло зыркнул на обидчиков. Злость душила его, но он из последних сил держал себя в руках. Он понимал, что дай он выход чувствам, то будет похож на хомяка, который в смертной хватке вцепился в копыто лошади, раздавившей его нору.

– Чая не будет. Попрошу вернуться в свое купе. Вы нарушаете общественный порядок! – сглотнув комок, приказал он.

В отличие от «татарина», второй не был настроен развлекаться. Неповиновение привело его в бешенство.

– Ты… – он сжал зубы, чтобы не осквернять их бранью. – Я дал тебе три минуты! Это много. Не успеешь – пеняй на себя.

– Вернитесь в купе, – в третий раз глухо повторил Витя.

– Руслан… – начал было Бек, но «брат» метнул вперед руку, и выдернул к себе проводника из его убежища между титаном и дверью.

– Я не терплю наглых, – процедил Руслан сквозь зубы.

Он легко, не сжимая кулака, ударил Соколова в лицо раскрытой ладонью, разбив нос и губы. В голове Вити мгновенно загудело, зудом разойдясь от переносицы куда-то вглубь черепа, и растеклось в глаза, во рту засолонело.

Еще в школе его звали Хорьком, за его безумную храбрость. И из этих двух слов главным было именно «безумный». Он без раздумий мог кинуться в драку на противника вдесятеро превосходящего его силами, без малейших шансов не то что на победу, а просто без шансов уцелеть. Как, например, сейчас. Но не успел.

– Тохта! – раздалась резкая команда. – Стоять!

Оба кавказца обернулись на голос. Бек резко, всем телом, чуть присев, а Руслан одной головой, не отворачиваясь от выбранной жертвы.

– Кто есть? – зло сощурился Бек.

Мужчина в белой свободной одежде иронично хмыкнул.

– Тебе не надо так глаза щурить, и без того пыськя.[1]

Узкоглазый глухо рыкнул и качнулся в сторону незваного защитника обиженных проводников. Но тот даже не шелохнулся, разглядывая противника твердым и чуть ироничным прищуром.

Витя никогда не был умелым бойцом, в драках его всегда били. Единственным плюсом было то, что хоть и били, но не побеждали. Но даже своим неумелым взглядом он заметил, что эти двое сделали почти неуловимые движения, поворачиваясь к незнакомцу. И теперь, несмотря на тесноту вагонного коридора, они оба могли атаковать человека в белом, не мешая друг другу. Они двигались… профессионально! И еще он заметил, что незнакомец понял маневры этой парочки. Но этого его абсолютно не смутило. Его уверенность в себе могла даже показаться самоуверенностью.

– Чаю хочешь, уважаемый? – ровным тоном поинтересовался Руслан. – Или в туалет пройти? Проходи.

– Не советуй мне, что делать, – отрезал незнакомец. – Меня зовут Хазрат. Я еду в этом вагоне. И хочу, чтобы здесь был порядок.

Несколько секунд они буравили друг друга взглядами. Победил Хазрат. Руслан хмыкнул, и пошел к своему купе. Двинувшийся следом Бек, как бы случайно, чувствительно ткнул Соколова локтем в ребра. Хазрат предостерегающе усмехнулся, чтобы тот не вздумал повторить этот фокус с ним. Единственное, что смог себе позволить узкоглазый, с независимым видом пройдя на свое место – это от души хлобыстнуть дверью купе.

Мужчина даже не обернулся, когда эти двое прошли мимо, полностью их игнорируя. Он участливо, едва ли не ласково, посмотрел на пострадавшего, достал откуда-то из складок просторной одежды белый носовой платок, и протянул его Вите. Тот покачал головой:

– Испачкаю.

– Он для того и нужен, – улыбнулся мужчина, и повторил, – Меня зовут Хазрат.

– Виктор, – буркнул Соколов, промакивая кровоточащий нос платком.

– Что у вас случилось? – поинтересовался Хазрат, поглаживая короткую бородку с сединой.

– Да так, – махнул рукой Витя. – Уроды.

– Что думаешь делать?

«Полупроводник» задумался, сердито поджав губы.

– Да сейчас на станции ментам нашим скажу, пусть они с ними разбираются.

– Думаешь, стоит? – с сомнением спросил Хазрат.

– А что мне, нянчиться с ними? – разозлился Витя. – Или чайку горячего почаще приносить, чтобы ублажить их величества?

– Как знаешь, – легко согласился Хазрат. – Ментам так ментам. Постарайтесь только не шуметь сильно. Со мной пожилые люди едут, им отдохнуть надо. А когда будет станция?

– Скоро, минут через пять. Только она короткая, две минуты стоянка.

– Если что – зови меня. И не надо стесняться, – Хазрат похлопал Витю по плечу, и вернулся к себе.

В купе старый Исмаил примерялся к тому, чтобы забраться на верхнюю полку, но никак не мог решить, как это лучше сделать. Наступать ногой на стол он не хотел, считая это почти святотатством, а подтянуться на руках, скорее всего, не смог бы.

– Уважаемый Исмаил! – остановил его вошедший. – Для вас нижняя полка. На верху посплю я.

– Нет, – не согласился старик. – Ты помог нам совершить паломничество, мы очень многим тебе обязаны. Почетное место принадлежит тебе.

– Исмаил-ака, не нужно спорить, – мягко ответил Хазрат. – Какой из меня будет паломник в Святую землю, если я буду спокойно спать внизу, а старик – наверху?

Он легко забросил свое тело на полку, и улыбнулся, прислушиваясь, как старик кряхтит, укладываясь на своем месте. Он мог понять Исмаила и его соседа – такого же дедка Джуму. На склоне лет они получили невероятную возможность побывать на земле Пророка, прикоснуться к Черному камню. Восторг от начавшей сбываться мечты переполнял их, заставляя совершать детские поступки.

– Уважаемый Хазрат! – подал голос старый Джума. – Я не могу придумать, как быть!

– Что случилось? – свесил голову Хазрат.

– Поезд постоянно движется. Я не могу понять, где находится Мекка, чтобы завтра правильно совершить намаз!

– Я совсем забыл! – спохватился Хазрат. Он порылся в сумке, и протянул аксакалу необычный компас. – Это специальный компас для паломников. Стрелка, как и положено, показывает направление север-юг. А вот эта метка в форме полумесяца на вращающемся циферблате – указывает направление на Мекку.

Он едва удержал смех, увидев, как старики, сталкиваясь седыми головами, разглядывают диковинную игрушку. Потом бросил взгляд на соседнюю верхнюю полку. Их четвертый спутник, казанский татарин по имени Назар, лежал на спине с открытыми глазами, но молча. Крепкий мужчина лет сорока с небольшим, он вообще не любил разговаривать. Бывший пехотный майор, он за свою жизнь успел навоеваться «досыта». А в конце концов, осел в окружении Хазрата. После того, как Хазрат предложил ему совершить Умру, Назар и вовсе замолчал, словно растворившись в своих собственных мыслях.

За окном поплыли яркие белые пятна железнодорожных фонарей – поезд прибывал на станцию.

Леха не любил детей. Нет, он не испытывал к ним неприязни, но и умиление маленькими человечками не входило в число его достоинств. Или недостатков? Он их немного побаивался. Их откровенность и непосредственность ставили его в тупик, ему все время казалось, что над ним издеваются. Сам же он к детям относился серьезно, общался с ними фактически на равных, разве что делая некоторую скидку на физическую слабость и отсутствие опыта. Почти так же, как он относился к обычным новобранцам. И, странное дело, именно за это дети любили его.

Обычно компанией детей Леха тяготился, и всячески пытался из нее улизнуть, беспомощно озираясь затравленным взглядом в поисках подмоги и спасения. А вот с этим мальчишкой, Максимом, ему почему-то было легко. Общая беда, неразделенная любовь, сплачивает мужиков, даже если один из них вчетверо старше другого.

Они сидели в тамбуре на корточках рядышком, и болтали «за жизнь».

– С друзьями у меня, честно говоря, проблема, – делился Максим. – Понимаете, мне со сверстниками не интересно. Они не знают ничего, глупые какие-то. В детские игрушки играют. С ребятами постарше мне интересно, но зато уже они меня в свою компанию не берут, потому что я маленький. Они сами боятся, что их засмеют из-за того, что с малышней возятся. Так и дружу… с книжками и Интернетом.

– Да, тяжелый случай, – согласился Леха, подивившись солидной взрослости суждений мальчишки. – У меня похоже было. С ровесниками тоже не водился. Но я хоть спортом занимался, а в секции с ребятами постарше были совсем другие отношения, равноправные, мы были членами одной команды. Да и сам я был пацан, честно сказать, хулиганистый, меня старшеклассники побаивались.

– Ну да, сила есть – ума не надо, – убийственно серьезно прокомментировал Максим. – Таким самая дорога в милицию.

Он не выдержал, и тихонько хихикнул, хитро блеснув стеклами очков.

– Уши оторву, – добродушно проворчал Леха.

– Тогда придется линзы вставлять, – горестно вздохнул мальчишка. – Без ушей очки не удержатся.

– Тебе не в физическую спецшколу, а в цирковое училище надо, – заржал Леха. – Клоун малолетний.

– Клоун, между прочим, самая сложная профессия в цирке, – назидательно ответил Максим. – И одно другому не мешает. Физика – это работа, призвание. А быть клоуном – хобби. Я вот одно время тоже в милицию хотел, бандитов ловить. Особенно, когда у папы с бандитами неприятности были. Дедушка говорил, что милиционеры не только уважаемые люди, но и обеспеченные. Их все отблагодарить спешат – и если сделал что-то, и если не сделал.

Максим изучающе поглядывал на Никифорова украдкой.

– Да вы курите, – разрешил он. – От одной сигареты мне ничего не будет.

– А кто у нас дедушка? – хмуро поинтересовался Алексей, щелкая зажигалкой.

– Бывший директор гастронома, а теперь простой российский пенсионер.

– Плохой пример тебе дедушка рассказал, – после небольшой паузы сказал Леха. – Неправильный. Обеспеченные менты не бывают уважаемыми людьми. Тут уж одно из двух. Нужными, полезными – может быть. Но не уважаемыми. Их не уважают те, кто «благодарит», и презирают свои, те, кто не берет. Вот этих уважают. Но зато у них в кармане ветер.

– А вы не берете? Никогда?

– Нет! – отрезал Никифоров. – Если ты хоть раз что-то взял… И не важно что и у кого – сто баксов у сутенера, чтоб отпустил, сто рублей у бабки, чтоб соседке досадил, халявную кружку пива в ларьке, чтоб сильно не присматривался… Все! Ты уже замазан. Ты уже им должен. А настоящий мент не имеет права быть должником. Потому что в следующий раз они попросят больше.

– Да, тяжелый случай, – повторил пацан слова Лехи, да еще здорово скопировав его голос и интонации.

Алексей снова рассмеялся, чувствуя, как спадает напряжение. Он всегда напрягался, когда говорил на эту тему.

Дверь из вагона в тамбур распахнулась, и на пороге появилась худощавая женщина лет сорока, которая очень старалась выглядеть на тридцать.

– Максим! – воскликнула она. – Ты что тут делаешь? Куришь?

– Это Светлана Игоревна, – с легкой досадой представил мальчик.

Только тут вторая сопровождающая учительница заметила Алексея. Она настороженно разглядывала его острыми птичьими глазками, явно заподозрив его в педофилии. Есть такие породы людей – они всегда всех подозревают в чем-то ужасном.

– Добрый вечер, – поднялся Леха. – Майор Никифоров, подмосковный ОМОН.

Взгляд Светланы Игоревны не потеплел ни на полградуса. «Видали мы таких ОМОНовцев!» – словно говорила она. Впрочем, она была почти права, в ОМОН Леха только еще собирался вернуться.

– А вы что здесь делаете? – с напором спросила она.

Леха ощутил легкий укол раздражения. Он не выносил, когда на него давили или даже просто повышали голос.

– Он – друг Ольги Николаевны, – веско вставил Максим. – И пришел ее проводить. Мы просто с ним задержались поболтать.

Светлана Игоревна, казалось, не заметила реплики мальчишки, но взгляд ее все же изменился. Теперь он стал откровенно изучающим. Ей было жутко интересно, с кем это проводит служебное время ее молодая спутница.

– Ну, хорошо, майор Никифоров, – она смерила Леху взглядом с головы до ног. – До свидания. А ты, Максим, чтобы через пять минут был в постели. Уже почти двенадцать. Я приду проверю.

Леха облегченно перевел дух, когда дверь за педагогиней захлопнулась.

– А вы думали, мы тут в сказке живем? – хмыкнул Максим. – Ее даже в школе Коброй зовут.

– Вот черт! – спохватился Леха. – Двенадцать уже! Сейчас вагон-ресторан закроется!

– А вам что, рюмочка на ночь нужна? – ухмыльнулся пацан.

– Да ну тебя, – махнул Леха рукой. – У меня вагон на другой стороне от ресторана. Если они закроются, как я туда попаду?

Мальчишка оценивающе глянул на нового друга, словно решая, стоит ли ему доверить важную тайну.

– Держите, – он достал из кармана какую-то железяку, и протянул Лехе.

– Ого! – удивился тот. – Где достал? Спер у проводника?

У него на ладони лежал «трехгранник» – железнодорожный ключ-универсал от всех дверей в составе.

– Где взял – там уже нет, – ответил Максим, но смилостивился. – Отец мне дал. Дверь в купе за собой закрыть, если один остался, а выйти приспичило. Ну, или наоборот – туалет на станции открыть и на пути нагадить прямо в городе.

– Ну, спасибо, друг, – Леха протянул руку. – Завтра верну. И…это… – он замешкался, держась за дверную ручку. – Ты присмотри тут, если что…

– Не беспокойтесь, – солидно ответил мальчишка, не переспрашивая, что Алексей имеет в виду. Им обоим это было понятно без слов.

В Сибири темнеет рано, и как-то не по-европейски стремительно и основательно. Хотя, не везде, конечно. Сибирь – она большая. Кто думает, что Россия – это Москва, Смоленск и, максимум, Казань с Екатеринбургом – тот просто никогда не видел карты. Одна Западно-Сибирская равнина накрывает европейскую часть страны как широкая скатерть – обеденный стол. А есть еще и Среднесибирское плоскогорье, и вся Восточная Сибирь с Якутией и Приморьем.

Сильно ошибается тот, кто центром России почитает столицу. Этот самый центр, к вящему удивлению москвичей, находится где-то в районе Красноярска с Томском, которые принято считать очень дальней периферией. И условия в Сибири разные. Где-нибудь в Надыме летом ночь сильно задерживается, а в заполярной Воркуте или Норильске солнце и вовсе висит в небе круглые сутки.

Но в этих краях все было правильно, по-сибирски. Одиннадцать вечера – а на дворе хоть глаз коли. На этой короткой станции в Витин вагон подсаживающихся не было, и в другое время он и вовсе попросту не стал бы открывать вагонную дверь, хоть это и предписывалось инструкцией. Лето – период отпусков не только у пассажиров. В это время и проводников катастрофически не хватало. Где-то ставили трех проводников на два вагона, а где-то, вопреки всем правилам, и «в одно лицо» справлялись.

Состав медленно вкатился на слабоосвещенную станцию. Инопланетными голосами из невидимых громкоговорителей ломали тишину команды диспетчера, понятные только таким же инопланетянам.

Витя ревниво отметил, что поезд остановился плавно, и уже после остановки с негромким лязгом вагоны еще слегка шевельнулись. Локомотивная бригада «растянула» состав, выбирая свободный ход автосцепок. Если этого не сделать, то в момент трогания с места произойдет ощутимый рывок. Бригады «московской приписки» кичились тем, что сдвигают с места тысячетонные поезда плавно, как дорогую иномарку, так, что пассажиры порой просто упускают момент, когда поезд уже начал движение. А сибиряки, мол, до этого еще не доросли.

Ерунда. Прекрасно они это умеют. Просто относятся к этому форсу несколько «пофигистически». Вот и эта бригада выполнила непростой маневр с непринужденным изяществом. Может, не хотели тревожить чуткий сон пассажиров. А может, просто матерый машинист показывал класс молодому помощнику. Кто знает?

Соколов еще раз потрогал платком разбитую губу, скомкал окровавленную тряпочку, и хотел уже бросить в мусор. Но почему-то не стал этого делать, расправил, сложил аккуратно вчетверо, и вышел из своего полукупе, не забыв закрыть дверь трехгранником.

Спрыгнув на асфальт перрона, Витя поежился. После дневной жары, с которой даже кондиционер едва справлялся, ночью было откровенно зябко. Еще и эти белые станционные фонари с их холодным резким светом!

Он огляделся. Времени было в обрез. Редкие еще не уснувшие пассажиры выбрались покурить и размять ноги на твердой земле. Между ними толкали свои тележки уставшие старушки и молодухи с резкими голосами, пытаясь за две минуты успеть «впарить» свои беляши, пирожки с картошкой, соленые огурцы, «парное» молоко, только что слитое из магазинных пакетов, теплое пиво и паленую водку.

Наконец, он заметил тех, кто был ему нужен. Два парня в милицейской форме выторговывали у бабки кулек с пирожками, выспаривая лишних два рубля. Просто из принципа и желания поболтать. Старушка и сама была рада сплавить товар даже и еще дешевле, и отправиться домой, но торговалась отчаянно.

Витя рысцой подбежал к ним, и потянул старшего за локоть.

– Борь, дело есть!

– Хрен сварился, будешь есть? – хохотнул тот, но нахмурился, увидев «боевые награды» проводника. – Ого! Это кто тебя так? На швабру наступил?

– Ну да, на швабру, – криво усмехнулся проводник, и непроизвольно коснулся рукой распухшей губы. – Тут надо бы у меня пассажиров проверить. Что-то не нравятся они мне.

– Ну-ка поподробнее, – потребовал Борис, молодой еще парень с погонами старшего лейтенанта.

– Четверо. Кажется, кавказцы…

– Что значит – кажется? – не понял старлей.

– Ну, пес их знает! То ли кавказцы, то ли азиаты. Не различаю я их!

Борис с сомнением покачал головой. Он в своей жизни повидал много разного народу, и даже успел побывать в командировке в Чечне. Поэтому для него было странным, как это люди могут спутать чеченца с армянином, или не отличить казаха от башкира. Вот тайца от вьетнамца он бы не отличил, но ведь это совсем другое дело!

– Короче, к отправлению опоздали, пришли из другого вагона. Ведут себя вызывающе, – Витя еще раз потрогал губу.

– Шумят-бухают?

– Бухать, вроде, не бухают. Да и не то чтобы прямо шумят, но…

Соколов замялся, пытаясь подобрать слова.

– Ну ладно, – смилостивился Борис. – В целом понятно. Конфликт у тебя с ними случился. На какой почве?

– Да борзеют слишком! – вскипел проводник. – Типа, проводник перед ними шестерить должен. Нашли, блин, прислугу!

– Ладно-ладно, не гоношись! – похлопал его по плечу старлей. – Жаль, остановка короткая, не успеем сейчас разрулить. А следующая только через три часа. Фиг с ним, минут через пять-десять подойдем, посмотрим на твоих абреков. Приструним. А ежли что – на станции оформим по полной программе.

По громкоговорителям объявили отправку. Проводники засуетились, загоняя постояльцев по вагонам. Торговцы, не успевшие сбыть товар, огорченно потянулись к пешеходному мосту – следующий проходящий ожидался не раньше утра, так что рабочий день был закончен.

Витя запрыгнул на подножку, опустил и зафиксировал платформу, которая поднималась на станциях с низким перроном, и захлопнул тяжелую дверь. Проходя на свое место, он с мстительным злорадством покосился на купе беспокойных пассажиров. Парни из линейного отдела, сопровождающие состав, были людьми суровыми и бывалыми, несмотря на молодость. У таких не забалуешь.

7.

Геннадий Михайлович Трофимов пребывал в скверном расположении духа. Несмотря на поздний час, он сидел в своем служебном кабинете, и с бессильной злостью ощущал тяжесть в правом боку. Проклятые камни! Давно пора на операцию, да разве ж найдешь для этого время?

Приступы печеночных колик были всегда неожиданны и неотвратимы. Но организм предупреждал о них заранее, как сейчас. Трофимов знал, что ночью, часа в два или три, проснется от невыносимой боли в правом подреберье, и будет скрежетать зубами до утра, стараясь не разбудить супругу. Самые сильные спазмалгетики и обезболивающие лишь немного приглушали боль, но никогда не снимали ее окончательно. Такие моменты – моменты предчувствия боли – он ненавидел стократ сильнее, чем сами приступы.

Но не только это терзало Геннадия Михайловича. Ожидал он не только телесных мук, но и банального разноса от вышестоящего начальства. В пятьдесят с хвостиком такие взбучки унизительны. А если ты, к тому же, еще и сам начальник ого-го какого калибра, и сам привык драть подчиненных и в хвост, и в гриву, то когда орут, не разбирая слов и не стесняясь в выражениях на тебя, то вся сущность твоя протестует – бледностью щек, звоном в ушах, легким головокружением, онемением холодеющих пальцев…

А головомойки сегодня никак было не избежать. И головомойки крайне серьезной. Хуже того, с весьма возможными неприятными последствиями. В организации, где работал Геннадий Михайлович, любой промах мог сломать годами тщательно выстраиваемую карьеру к чертовой матери, как КАМАЗ легко давит детскую постройку из песка.

Генерал-майор Трофимов, начальник областного управления ФСБ, встал из-за стола, достал из шкафа коробочку с таблетками, и быстро закинул одну в рот. Не хватало еще, чтобы приступ скрутил его во время разговора с начальством.

Москва поздно встает, и поздно ложится. И общаться «с регионами» любит ближе окончанию рабочего дня. И плевать «Москве», что тут разница в четыре часа, и что «в регионе» уже спят все давно, чтобы с утра на службе быть.

Наконец противно пискнул аппарат прямой секретной связи. Трофимов привычно вздрогнул – какой-то извращенный гений придумал тональность сигнала на этот аппарат. Гений, ненавидящий московское начальство.

Он вернулся к столу, тяжело опустился в кресло, вздохнул, и поднял трубку.

И сразу стало легче. Ожидание неприятностей всегда хуже самих неприятностей.

– Добрый вечер, Геннадий Михайлович! – раздался в трубке притворно бодрый голос заместителя директора.

– Добрый, товарищ генерал. Хотя у нас уже скорее ночь.

– Ну что же вы так сразу официально, – засмеялся зам. – Вечно я забываю про разницу во времени. Больно уж большую страну нам оберегать доверили.

«Черта с два ты забываешь», – хмыкнул про себя Трофимов.

Валерий Дмитриевич Храмцов был моложе Трофимова, но в звании уже повыше. Не говоря уж о должности. Он стремительно продвигался по служебной лестнице, олицетворяя собой новое, молодое поколение чекистов. Именно за ними было будущее, а не за мамонтами вроде Трофимова. Еще два года назад никто не знал фамилию Храмцова, а сейчас он уже замещал директора на многих совещаниях, кроме, конечно, высшего уровня. «Вставлять пистон» подчиненным тоже доверяли ему. Он был не просто подручным директора, а занимал весьма серьезный и ответственный пост заместителя председателя Национального антитеррористического комитета. А так же, случись что, становился главой Федерального оперативного штаба вплоть до прибытия на место самого директора, а после этого переходил в ранг заместителя начальника ФОШ. Короче, отвечал за антитеррор. И именно по этой линии сейчас и должен был получить свои «награды» начальник УФСБ Трофимов.

Храмцова он не то чтобы не любил. Нет. Тот был действительно профессионалом, а не подковерным борцом. И если и одержал кое-какие победы на паркетных фронтах больших лубянских кабинетов, то это было лишь одной и не самой главной его чертой. Просто Храмцов был следующим. Поколением NEXT. Это означало, что на одной доске они лишь временно. Когда придет черед «Храмцовых», «Трофимовым» придется сойти со сцены. И день этот был не за горами.

– Я вас внимательно слушаю, Валерий Дмитриевич, – не поддержал легкого тона Трофимов.

Он не видел лица собеседника, но прямо физически ощущал, как у него скривились губы. Храмцов предпочитал дипломатические беседы, и такие лобовые приемы его раздражали. Но «регионал» не собирался юлить и вытанцовывать. Если втык неизбежен, то и принимать его надо достойно, по-мужски.

– Ну, хорошо, – кашлянул замдиректора. – Вы, надеюсь, сами понимаете, о чем я с вами хотел поговорить.

– Догадываюсь, – буркнул генерал-майор.

– Это не может не радовать. Тогда чем вы объясните полный провал в вашей области антитеррористических учений?

Щеки генерала побледнели. Унижение при нагоняях было самым страшным для него в работе.

– Я готов понести наказание, – выдавил он из себя.

– Ну, конечно, – саркастически хмыкнул Храмцов. – Разжалуем вас в лейтенанты, и пошлем на фронт, взводом командовать. Работать надо, а не голову седую на плаху гордо класть! Разжирели ваши опера «на земле»! Под носом у них «заминировали» ключевые объекты области! И вокзал, и аэропорт, и центральный рынок! Да что там рынок – два огромных режимных завода! А вы представляете, что могло бы случиться, если бы так настоящие террористы поработали? Через два часа половина миллионного города на том свете была бы!

От пафосных речей высокого начальства у Трофимова свело скулы.

– И это при том, что об учениях было известно заранее! Ваши люди находились в состоянии повышенной готовности и бдительности. И все равно – просрали вчистую! И с МЧС у вас никакого взаимодействия не было! Ни малейшего!

– Зато у вас взаимодействие с «соседями» налажено отлично, – огрызнулся Трофимов.

– А что вас в этом удивляет? – хмыкнул «шеф».

– Да все! Это были учения ФСБ! А вы на область натравили «террористов» из ГРУ! Из них половина еще школу советского «Вымпела» прошла! Этих «мамонтов» не то что областная ФСБ не удержит – с ними и ЦРУ с ФБР не справились бы! Это разные весовые категории!

– А вы думали, мы к вам выпускников Суворовского училища пришлем? – рявкнул Храмцов, но без приличествующей моменту агрессии. Он сам понимал, что сыграл не совсем по правилам. Но он выиграл, и сознание победы придавало ему снисходительности.

– Мы работали своими силами. Не привлекали ни ментов, ни армейцев!

– И чья это проблема? Вы сами так решили, никто вас в средствах не ограничивал.

Трофимов промолчал, похрустывая костяшками пальцев. Разумеется, никто не ограничивал. Только если подтягивать милицию по полной – сам же Храмцов первый и обвинит в утечке информации и превращении учений в фарс вроде «Зарницы». А если попытаться пользовать ментов втемную – с областным главментом Прудниковым мороки не оберешься. Вот уж у кого бдительности выше крыши. Любое телодвижение в радиусе километра он воспринимает как попытку «обрушить» его. А к воякам соваться вообще бесполезно, им на каждый чих и пук нужно десять согласований подписать.

– Ну ладно, – неожиданно решил пойти на мир Храмцов. – Что я на вас, как на мальчишку кричу… Прекрасно вы все понимаете. Может быть, даже получше, чем я. Мне издали да свысока общая картина, конечно, лучше видна. А вот детали мне отсюда разглядеть трудновато.

– Могу чем-то вам помочь? – все еще упрямо поинтересовался генерал-майор.

– Даже не знаю, – вздохнул Храмцов.

Это было что-то новенькое. Трофимов подобрался.

– Нехорошее что-то в округе творится, – продолжил «зам-сама». – У вас-то, на самом деле, ерунда. Учения – есть учения. На серьезном уровне у вас проблем нет. Чего о соседях не скажешь.

– А что у соседей? – насторожился Геннадий Михайлович.

– Да всяко, – ушел от прямого ответа Валерий Дмитриевич. – У всех по-разному. Может, потому и накричал на вас, что сглазить боюсь.

Храмцов замолчал, но Трофимов тоже не подавал голоса. Ему показалось, что замдир был чем-то крайне обеспокоен, но не решается сказать вслух.

– Да, вот я и говорю, – после паузы продолжил Храмцов, поняв, что упрямый «регионал» не собирается ему подыгрывать. – Ошибки в учениях – это не беда. Это лечится. Хуже, когда выясняется, что стратегические материалы исчезают без следа…

– Вот как? – только и смог произнести Трофимов. От такой формулировки можно было ожидать чего угодно – от ста граммов золота до тонны оружейного плутония.

– Пусть это останется между нами, Геннадий Михайлович, хорошо? – неожиданно попросил Храмцов. – Бомбы ложатся все кучнее. Неладно что-то за Уралом. У ваших ближайших соседей из секретной лаборатории произошла утечка… ммм… очень редких материалов. Не кража, не пропажа. По их официальным отчетам все на месте, сходится грамм в грамм. Но мы же ведь с вами работаем не только с официальными бумагами, правда? Так вот есть мнение, что эти отчеты не совсем верны. И этого материала на деле было произведено немного больше. Но этого «немного» хватит для жуткого скандала мирового уровня. Такие вот дела.

– А почему вы мне это рассказываете? – поинтересовался Трофимов.

– Потому что вы – ближайшие соседи. Вашим проштрафившимся сыскарям надо свои носы прочистить, и поставить их по ветру. Вдруг где-то что-то кто-то… Об этом пока никто не знает. И не надо, чтобы знали. Просто нужно очень сильно увеличить бдительность.

– Вы сказали, что бомбы ложатся все кучнее, – напомнил Трофимов.

Даже в трубке было слышно, как нетерпеливо вздохнул Храмцов, досадуя на прямолинейность своего подчиненного.

– Да много там у вас проблем, – в голосе начальника слышалось раздражение. – И все вокруг вас. Слева владельца стратегически важного комбината какая-то шантрапа попыталась подвинуть. Внизу с китайцами проблемы. И все нам расхлебывать приходится, будто милиции уже и не существует. У вас, кстати, на территории несколько объектов со специальными изделиями есть. Ну, вы понимаете?

– Да, – не стал юлить генерал-майор.

– Усильте бдительность! Усильте! – повысил голос Храмцов. – Есть данные, что изделиями заинтересовались террористы. Захватить или повредить объекты – у них кишка тонка. Но нагадить могут так, что мы с вами вовек не отмоемся. У вояк вечно бардак неимоверный. У других ваших соседей у военных такой, блядь, учет! – всегда держащий себя в руках замдиректора неожиданно сорвался на матерщину. – При последней проверке выяснилось, что они даже точно не знают, сколько у них портативных изделий на балансе. Понять не могут, то ли двух не хватает, то ли три лишних!

– Дела… – протянул Трофимов. Портативные специальные изделия – это ведь не что иное, как пресловутые «ядерные чемоданчики», тактические ядерные заряды ранцевого типа. Давно морально и физически устаревшее оружие, но от того не сделавшееся менее разрушительным.

– Это точно. В общем, я вас прошу, Геннадий Михайлович! Вы самый опытный наш сотрудник во всем регионе. Если не считать этой промашки с последними учениями – ваша область лучшая. Вы там все в кулаке держите. Старая гвардия! Соберитесь с силами – надо это время на пределе поработать. Чтоб ни одна мышь, чтоб никакая сволочь! Ну, вы меня понимаете.

– Понимаю, Валерий Дмитриевич. Всего вам доброго. Мы не подведем.

– Удачи! – попрощался Храмцов.

Трофимов откинулся в кресле и закинул руки за голову. Замдиректора был встревожен не на шутку. Давненько он его не видел в таком состоянии. Если точнее – ни разу. Следовало бы и самому мобилизоваться.

Геннадий Михайлович подумал, не отдать ли распоряжения об усилении службы прямо сейчас. Бросил взгляд на часы. Близилась полночь. Пожалуй, лучше этим заняться с утра. А сейчас быстренько домой, успеть поспать хоть немного.

Наталья скучала в своем купе. Алексей ушел провожать Ольгу уже почти час назад. За это время поезд миновал короткую станцию, и снова отправился в путь. Наташа терялась в догадках, что там у них происходит. Почему-то ей казалось, что Алексей не мог остаться в купе Ольги. Не то чтобы она бы его не пустила, хотя и это тоже. Он сам не выглядел как человек, который готов так стремительно пробраться в постель к женщине, в которую, по всей видимости, отчаянно влюблен.

В купе было полутемно, горел только свет ночника над полкой. Колеса погромыхивали на жестких стыках, вагон раскачивало из стороны в сторону. От этого стаканы в подстаканниках плясали по столу в своем посудном хороводе. В одном из них дребезжала ложечка. Наташа специально оставила ее, чтобы не спутать чай с коньяком.

Она вздохнула, взяла стакан с коньяком, понюхала его, чуть пригубила и, скривив губы, поставила обратно. В одиночестве коньяк почему-то казался противным на вкус. За окном по темной полосе вырубки, отделявшей полотно железной дороги от леса, стремительно неслись желтые квадраты света. В соседних купе тоже не спали.

Наташа волновалась за Алексея. Она ждала его прихода, и боялась его. Она не строила никаких планов, ни на что не рассчитывала, и даже самой себе ни за что бы в этом не призналась. В конце концов, что бы ни говорили про журналистов, она была достаточно верной женой.

Но сердечко отчего-то вздрагивало, когда в коридоре раздавались чьи-то шаги. Это было нечестно по отношению к мужу, но трудно было не признать, что тертый жизнью, основательный и надежный Алексей сильно выигрывал рядом с веселым, неистощимым на выдумку и ребячливым Михаилом. Хотя именно за это легкое отношение к жизни Наталья и полюбила будущего мужа.

Она окончательно запуталась в своих мыслях, и это рассердило ее. Просто она, наверное, стала старше. А Мишка как был балбесом, так и остался. И именно в этом его прелесть.

В «каюте» Макара и Водяного было скучно. Оба уже привели свои пистолеты в идеальное состояние, и теперь молча сидели на своих полках. Макар читал детектив в мягкой обложке, просто так, чтобы чем-то занять голову, а Водяной безуспешно пытался справиться со сканвордом в газете.

– Черт, кто эту хрень составляет?! Поймать бы, да рожу набить. Для академиков что ли пишут? – с досадой бросил он газету на стол.

Макар хмыкнул, не отрываясь от книжки, и ничего не ответил.

– Может все-таки накатим по стопарику, а? – жалобно заныл Водяной. – Че мы как монахи, мать их!

– Я тебе накачу сейчас, – равнодушно ответил старший. – Нужно быть полностью и в любой момент быть готовыми. Ждем момента. Он в любую секунду может настать. Сделали свое дело – и тут же соскочили. А тут ты со своей пьяной рожей?

– Я спать хочу, – мрачно буркнул Водяной.

– Спи, – позволил Макар. – Не раздевайся, ствол держи под рукой.

Напарник чертыхнулся, со злостью взбил маленькую ватную подушку, вымещая на ней свою досаду, и лег, закинув руки за голову. Он с яростью посмотрел на стенку купе, за которой был человек, из-за которого он сейчас парился в проклятом поезде с этим сумасшедшим киллером. В этот миг Водяной ненавидел весь мир.

– Ну вот я ему и говорю… Ты че, мол, погонять меня что ли вздумал, а, лейтенант? Я ж, блин, я ж даже не дедушка уже! Я дембель уже! Гражданский человек! Это ты, сука такая, до пенсии будешь плац топтать! А я через неделю буду водку пить и баб трахать! Нашел, ик, пацана!

Здоровяк, уже раздевшийся по пояс, покачнулся, нащупывая на столе стакан. На налитых плечах красовались наколки – эмблема ВДВ на одном и оскаленная морда тигра, талисман полка, на другом. На груди, чуть пониже левого соска был выколот автоматный патрон и группа крови.

– Ну, че дальше то? – поторопил его товарищ.

– А че дальше, Серег? Дальше просто. Он грит – на хрен мне тебя гонять? Мне салабонам класс показать надо. Они за сорок пять секунд раздеться не могут, говорят, невозможно это. А ты тоже поди уже не сможешь – растолстел на дембельских харчах, разленился, как кот в мясной лавке. Че? – говорю. Я разленился? Да нас когда к Чечне готовили – какие нах сорок пять секунд? Мы за двадцать полностью одевались и уже в строю стояли!

– Ты ж говорил, что в Чечне не был? – прищурился третий собутыльник – тщедушный мужичок лет сорока.

– Не был, – признался здоровяк. – Не был. А кто сказал, что я там был? Пацаны наши были, на два призыва старше которые. А наших уже не отправляли. Только контрабасов – и то немного.

– Да ты сказал, только что! – не унимался мужичонка. – Что перед Чечней вы за двадцать секунд собирались.

Здоровяк тупо посмотрел сначала на мужика, потом на Серегу, потом на стакан.

– Ну, за вэдэвэ! За крылатую пехоту! – провозгласил он, и опрокинул стакан в рот. Водка потекла по подбородку, скатившись на могучую грудь.

Он выдохнул, притянул к себе товарища, занюхал его головой, оттолкнул.

– Да че ты ко мне догребся? Я ж сказал – когда нас к Чечне готовили! – сообразил он наконец. – Готовили! Дубина ты сибирская! Нас туда готовили, но так и не послали!

– Да хрен с ним, Жорик, – успокоил его Сергей. – Че дальше то?

– Тьфу, блин. Ик, – Жорик схватил ножку курицы, обсосал с нее мясо, бросил на стол и вытер руки скатеркой. – Короче, щас, грю, покажу вашим щеглам, как отбиваются десантники. Вытащили шконку в проход, построили взвод. Лейтеха командует – отбой! Ну я и дал им просраться! Даже по духовщине так не летал. Девятнадцать секунд, понял ты?! Девятнадцать! Подъем – двадцать секунд. Херня, что я полтора года уж сон-тренаж не проходил. Память, братуха! Она уже вот где сидит! – он сжал кулак, показывая, где именно у него сидит память. – Берцы у меня, правда, блатные, со скоростной шнуровкой. В обычных говнодавах щас бы я в двадцать секунд не уложился. Однако ж!

– Однако ж, развел тебя лейтеха, – заржал Сергей.

– Кто развел? – вскинулся Жорик. – Ну да, развел. Зато и я показал, чего уме…ю.

Язык у дембелей уже не на шутку заплетался.

– Ну вы заткнетесь сегодня уже или нет? – простонал с верхней полки еще один попутчик, отвалившийся с полчаса назад. – Дайте хоть немножко поспать, а?

– Че? – опять забычил Жорик.

– Все-все, – успокоил его Сергей. – Мы щас, еще по граммульке – и баиньки. Да, братан?

– Ага, – смиренно согласился здоровяк. – За вэдэвэ!

Хазрату не спалось. Он больше привык перемещаться на большие расстояния на самолете, а не небольшие – на автомобиле. На поезде он давненько уже не ездил. Качающееся ложе, мелькание редких огней за окном, громкий железный топот колес мешали расслабиться. Но не только это было причиной бессонницы.

Все, что он делал раньше, как жил – все было совсем не так. Все было мелко и несерьезно. Сегодня его жизнь была на переломе. Отныне она будет делиться на «до» и «после». И осознание этого рубежа волновало его, заставляло кровь быстрее бежать по жилам.

Он еще сомневался, правильно ли он сделал выбор, или нужно было оставить все как прежде – бизнес, на который никто не мог покуситься, умеренное меценатство, поддержка религиозной общины, которая за его деньги отмаливала его грехи. Все это было таким надежным, устоявшимся, незыблемым. И теперь все это оставалось позади.

Но никакие сомнения уже не могли остановить Хазрата на полпути. Если он что-то решал, то шел стремительно и до конца. Робкие и нерешительные не выживали в этом суровом мире.

Белый холодный свет фонарей проплыл по стенам купе – поезд миновал маленький, затерянный в тайге полустанок. Хазрат заметил, что глаза его соседа по верхней полке открыты.

– Ты почему не спишь, Назар? – спросил он тихо, чтобы не потревожить сон беспокойно спящих внизу стариков.

Ответа не было. Хазрат уже решил, что татарин, по своему обыкновению, просто промолчит. Была у него такая противная привычка – если ему нечего было ответить или не хотелось вступать в разговор, он мог просто проигнорировать собеседника, доводя его своим молчанием до белого каления. Причем, ему было абсолютно все равно, кто это – попутчик в машине, начальник или гаишник на дороге.

Но через минуту в темноте раздался его голос:

– Думаю.

– О чем?

– Не знаю.

– Не знаешь, о чем думаешь? – усмехнулся Хазрат.

– О тебе думаю, Энвер, – Назар предпочитал называть его этим именем.

Хазрат нахмурился, но в темноте купе никто этого не увидел.

– И что же ты обо мне думаешь? – поинтересовался он совершенно ровным тоном.

– Не могу я тебя понять, – вздохнул собеседник. – Как только начинаю понимать – ты тут же делаешь что-то такое, чего я не понимаю.

– Например?

Назар снова молчал с минуту.

– Я понимаю, почему ты заказал Гену Гриба. Но не понимаю, зачем ты отправил потом его жену с ребенком жить в Черногорию. Не ты его, так он бы тебя. Никаких соплей.

– С чего ты решил, что я его заказывал? Кто-то его завалил, а я просто помог семье погибшего компаньона, – возмутился Хазрат, но Назар продолжал, будто не слышал его реплики.

– Я понимаю, зачем ты купил футбольный клуб – на нем хорошо бабки отмывать. Но не понимаю, зачем ты даешь деньги этому театру. Он никогда не принесет денег, на спектакли больше 10 человек никогда не приходит. Я понимаю, зачем ты едешь в Мекку. И даже понимаю, зачем ты взял стариков. Тебя за это будут очень уважать. Но я не понимаю, зачем ты позвал меня. Я не твой компаньон, я не телохранитель. Я просто работаю в твоей охране. Для меня это очень важно. Я стал верить в бога на войне. Я тебе благодарен. Но ты меня знаешь – я не буду тебе должен. И за это не сделаю для тебя ничего, чего бы не сделал в других обстоятельствах.

Хазрат сел на полке, и повернулся лицом к невидимому собеседнику, скрестив ноги под собой.

– Я тебя уважаю, Назар. Понимаешь?

– Нет, – признался тот.

– Вот именно за это! Ты не продаешься за кусок хлеба или пачку баксов. Ты просто делаешь то, что должен делать. И все. Таких мало, поверь мне. И я хочу, чтобы ты получил то, чего хочешь и чего заслуживаешь. Я не одариваю тебя. Когда мы вернемся, ты останешься на том же месте. Но, возможно, в твоей душе настанет мир. И мне от этого будет хорошо. Я это для себя делаю, а не для тебя. Вот, держи!

Хазрат стянул с пальца золотой перстень, протянул его через темноту, и на ощупь вложил в руку Назара. Тот ощупал подарок, понял, что это такое.

– Зачем?

– Он мне больше не нужен, – легко рассмеялся Хазрат.

– Мне он тоже не нужен, – хмыкнул татарин.

– Я знаю, – улыбнулся Энвер. – Поэтому и отдаю. Чисто отдаю. Даже не дарю. Если кто-то хочет что-то мое – он никогда этого не получит. Тебе ничего от меня не надо, кроме заработанного. Поэтому я легко могу отдать тебе все. Понимаешь?

– Возможно… – не сразу ответил Назар.

Кто-то из стариков внизу застонал во сне, потревоженный шумом – по коридору громко протопали чьи-то шаги. Кто-то шел смело, властно, не крадучись, и не стараясь не шуметь, как принято ночью. Так ходят очень уверенные в себе люди. Те, кто облечен властью.

8.

– Ну, показывай, где там твои чечены забаррикадировались.

Борис положил пакет с пирожками на стол купе проводника.

– Угощайся. Один что ли едешь?

– Да, Машка замуж собралась, как раз в эти выходные расписывается. И сказала, мымра, в последний момент. Замены не успели найти. Да мне так и лучше, полторы ставки идет.

– Во, чучундра, – засмеялся второй милиционер, сержант по имени Константин. Фамилий сопровождающих Витя не помнил, они часто менялись, и не было никакого смысла загружать память этой излишней информацией. – Самый сезон в разгаре, а она замуж соскочила. Еще медовый месяц, поди, затребует.

– Ага, – кивнул Соколов. – Сразу после свадьбы – отпуск. Путевку на юга выбила.

– Поездом поедет? – поинтересовался Костя.

– Ну не самолетом же. Поездом романтичней.

– Ох не завидую я проводникам! – поежился сержант. – Хуже нет клиента для бригады, чем проводник. Да Маха и так не подарок. У нас та же фишка – если цепанешь на чем бывшего мента – все, кранты, сливай масло, все мозги через хрен высосет.

– Ладно, хватит болтать, поздно уже, – оборвал Борис. – Показывай чеченов.

Витя вышел в коридор вагона и показал пальцем на второе купе.

– Вот здесь.

Борис повел плечами, настраиваясь, сдвинул, на всякий случай кобуру на ремне поудобнее, чтобы лежала прямо под рукой.

– Сколько их там?

– Четверо.

Лейтенант решительно постучал в дверь кулаком.

– Откройте!

– Кто? – послышался из-за двери недовольный голос.

– Милиция.

– Мы не вызывали, – с издевательским смешком ответили из-за двери.

– Открывай, проверка документов! – Борис от души врезал по двери. На его щеках заиграли желваки.

– Сейчас.

Десять секунд ничего не происходило.

– Давай трехгранник, – протянул руку лейтенант.

Витя кивнул, и пошел в свое купе, чтобы принести универсальный ключ. Константин отошел на шаг, и расстегнул кобуру.

Наконец, щелкнул замок, дверь отъехала в сторону. В проеме стоял высокий кавказец с коротко стриженой, но очень густой бородой.

– Чего надо, начальник? – снисходительно посмотрел он на наряд милиции, упершись руками в верхние полки. – Зачем спать мешаешь? Документы на посадке показывали, да?

– Я не знаю, кому ты там чего показывал, – сквозь зубы процедил лейтенант. – Документы. На всех. И быстро, я нервничаю.

– Зачем нервничать, дорогой! – осклабился кавказец с преувеличенным акцентом. – Сейчас все покажу. Вот мой паспорт, смотри, все в порядке. Я добропорядочный гражданин великой России!

Борис скрипнул зубами, чтобы не отреагировать на глумливые речи кавказца. Он повертел в руках новенький паспорт на имя Руслана Дикаева. Чистенький, совершенно необмятый, фотография владельца словно сделана пятнадцать минут назад.

– Нулевый аусвайс. Давно с гор слез, душок? – неприязненно поинтересовался Борис, исподлобья разглядывая Дикаева.

– Зачем так скажешь, командир? – расхохотался Руслан, показывая ряд белоснежных зубов. – Духом называешь, душманом. Душман – это враг. А какой я враг? Я друг. Я хороший. У меня и фамилия такая – Дикаев. Дика – по-чеченски значит «хороший».

– Из тебя чеченец, как из хрена – долото, – усмехнулся в ответ Борис. – На морду похож, а акцент правильно сделать не научился.

Паспорт выглядел настоящим, но одного старлей не мог понять – если этот Руслан не тот, за кого себя выдает, то какого черта он сделал такой паспорт? Кто в России в здравом уме будет выдавать себя за чеченца, не будучи таковым? Ну да, мы все россияне, один народ и все такое… Но ведь при слове чеченец делает стойку даже диванный Йорк-терьер!

Он сложил паспорт, но возвращать его не спешил.

– Документы остальных где?

– Командир, – печально попросил Руслан, – Зачем остальные? Они в сумке глубоко. У Бека с собой – но он спит, зачем будить? – он выразительно посмотрел на верхнюю полку, где, закутавшись в одеяло с головой, действительно кто-то спал.

– Я что, шутки с тобой шучу что ли? – рассердился Борис. – Быстро все документы на стол! Доставай свою сумку! И ты прекращай дрыхнуть!

Он зашел в купе, втолкнув туда Руслана, и бесцеремонно хлопнул по ногам спящего. Костя шагнул вперед, занимая место в дверном проеме, чтобы подстраховать старшего товарища. Спящий заворочался на своей полке, закряхтел, неразборчиво ворча из-под одеяла.

– Командир, давай так – тысяча рублей, и мы не открываем эту сумку?

Борис холодным взглядом окинул «Якубовича».

– Ладно, понял, – засмеялся тот. – Мало, конечно. Тысяча долларов!

Взгляд милиционера совершенно заледенел. Он легким движением расстегнул клапан кобуры, и положил руку на рукоять пистолета.

– Ой-ой, не надо! Не надо пистолет! Я пугаюсь, – засмеялся «чеченец». – Шутка это была, у русских совсем нет чувства юмора. Все сейчас тебе покажу, сам смотри, мне даже приятно, когда мент мои грязные носки смотреть будет.

Он бросил сумку на нижнюю полку, уже с вызовом глядя на старлея, и потянул на себя молнию замка.

Борис отпустил рукоять пистолета, шагнул глубже в проход, наклонился над сумкой, чтобы в полутьме рассмотреть содержимое. Костя тоже сделал шаг, но уже назад, занимая позицию вне досягаемости «жителей» купе. Витя положил ключ-трехранку в карман, видя, что все развивается, как положено.

В сумке что-то матово поблескивало. Еще не веря себе, Борис наклонился еще ниже.

«Так глупо попался», – понял он, рассмотрев то, что было в сумке. Шансов не было. Но он все же рванулся назад, одновременно разгибаясь и выхватывая пистолет. Он даже не понял, что было раньше – гром, раздавшийся сверху, или молния полыхнувшая в глазах и тут же сменившаяся чернотой.

А Костя и вовсе ничего не увидел. Вот старлей наклоняется над сумкой, бородатый коротко командует, и тут же что-то раскаленным прутом прожигает грудь… и невозможно сделать вдох…сердце сжимается в комочек и застывает, не в силах разжаться… полосатый коврик вдруг оказывается перед самыми глазами… а потом стремительно улетает в бездну…

– Бек! – рявкнул Руслан, когда милицейский старлей понял, что сумка набита оружием.

«Спящий» пружиной поднялся на полке, сбрасывая простыню. В его руке уже был зажат пистолет. Милиционер распрямлялся прямо под его удар. Рукоять «Макарова» врезалась в беззащитный затылок старлея, обрушивая его на пол, в проход между полками, под ноги Дикаеву. И в то же мгновение, даже не изменяя положения руки, Бек дважды нажал на спусковой крючок. Выстрелы почти слились в один, две пули пробили грудь сержанта Кости. Он даже не вскрикнул, только ноги подкосились, и сержант снопом повалился на пол.

Все произошло в какие-то доли секунды. Витя оцепенел, и только таращился во все глаза. Костя еще даже не коснулся пола, а в коридор уже выскочил человек с пистолетом в руке. Через секунду еще двое. Последним появился Руслан. В его руке была рация, а вторая сжимала маленький автомат.

– Вперед! – скомандовал он уже в спины бегущим по коридору бойцам. Им не нужно было приказывать. Похоже, все роли давно были расписаны и вызубрены. Руслан поднес рацию к губам. – Всем! Начали!!!

Рация захрипела, выдавая ответы «расчетов». Это удовлетворило Руслана.

Первым по коридору несся молодой парень с тонкими дудаевскими усиками. Он рывком распахивал двери купе, ни на секунду у них не задерживаясь, и сразу дергал ручку следующего.

– Встать! Всем встать! – осатанело орали второй и третий, следуя за ним.

Они врывались в купе к спящим людям, не церемонясь, сбрасывали нижних с полок, били тех, кто спал наверху.

– На пол! В проход! Всем сесть в проходе! Руки положить на голову!

Выстрел… Выстрел… В закрытом пространстве вагона они грохотали, как разрывы артиллерийских снарядов. Бандиты стреляли в стенки вагона, не желая повредить электропроводку в подкрышевом пространстве.

– Что за… – недоуменный голос мужчины с верхней полки оборвался ударом в лицо. Бек схватил его за ворот футболки, и сдернул вниз. Тот грохнулся с высоты, сокрушая ребра об углы столика и нижних полок, и заорал от боли.

– Заткнись! – Бек врезал пострадавшему подошвой ботинка по голове. – Всем в проход, бараны! Руки на голову! Кто заорет или шевельнется – пристрелю!

Где-то испуганно закричала женщина, заплакал ребенок.

Выстрел…

– Закрой ему пасть, или я его башку об угол расшибу! – небритый абрек навел пистолет на мальчишку лет пяти. Его мать метнулась вперед, закрывая сына грудью.

– Нет!

Мужчина лет тридцати, похоже, отец малыша, в панике прижался к стене, выставив вперед руки.

– На пол, я сказал! – с губ абрека летели брызги слюны, глаза вылезали из орбит.

Выстрел… Пуля продырявила стенку вагона в сантиметре от головы мужчины. Тот пришел в себя, свалился в проход, и подмял под себя жену и сына, заслоняя их своей спиной.

– Сесть! Суки! Сесть на пол! Руки на голову! Чтоб я всех видел!

Почти все купе открыты. Несмотря на кондиционер, в вагоне жарко, и никто не запер двери, оставляя щелочку для сквозняка. Закрытой осталась только одна дверь. Молодой пролетел ее на ходу, крикнув что-то назад. Абрек тут же подскочил туда, отставив молодую семью.

– Открой! – Он два раза ударил ногой в дверь, и, не дожидаясь ответа, выстрелил в замок. Пуля с визгом отрикошетила назад, вскользь обжигая ребра бандита. От этого он просто обезумел.

– Не надо, брат!

Дверь моментально открылась. Двое мужчин, одетых полностью, будто спать и не собирались, сидели в проходе на коленях, закрывая головы руками.

– А-а-а! Твою мать! – абрек выдал ругательство на непонятном языке, но ограничился тем, что врезал переднему, молодому парню с водянистыми глазами навыкате, ногой в живот.

– Встать! Всем на пол! – Бек заскочил в купе, но, оглядевшись, умерил пыл. – Просыпайтесь, сядьте на пол и закройте голову руками. Так нужно.

– Что происходит? – спросил с верхней полки Хазрат.

Бек стиснул зубы, секунду буравя взглядом противника.

– Я сказал – сядьте на пол и закройте голову руками! – прошипел он. – И благодарите Аллаха и ваших почтенных спутников. Если не подчинитесь – они вам не помогут.

– Понял, – с готовностью согласился Хазрат, легко спрыгивая вниз. – Позволь старикам сидеть не на полу, а на полке и не поднимать руки?

Бек кивнул головой, и ринулся дальше.

– На пол! На пол! Руки на голову!

Бандиты метались по коридору, как собаки вокруг овечьего стада, сгоняя баранов в кучу и надрываясь от лая.

Выстрел…

– Руки на голову! Встать, свинья! Встать! На пол!

«Дудаев» рванул дверь последнего купе, и метнулся назад, проскальзывая мимо «Абрека». Тот сунулся было в проем, но отшатнулся назад. Десантник Жора, все еще сидевший с приятелем за столиком, плеснул ему водкой из стакана в глаза. В другой руке у него была зажата обгрызенная куриная ножка.

– Мочи духов! – заорал он, срываясь с места. – За ВДВ!

Куриной костью, как стволом пистолета, он ударил «Абрека» в лицо. Кость вошла прямо в глаз и, пробив его, достала до мозга. Жора перепрыгнул падающее тело, выскочил в коридор. «Дудаев» обернулся, услышав позади себя неожиданные звуки борьбы. Из купе вывалился здоровенный парень в майке-тельняшке. Пацан запаниковал, забыв про пистолет, попытался принять боевую стойку. Но дембель, не заморачиваясь приемами, просто и эффективно вломил ему тяжелым ботинком в грудь. «Дудаев» кубарем полетел назад, открыв сектор стрельбы для Бека.

Бек хладнокровно поднял пистолет, и выстрелил Жоре в голову.

Руслан повернулся к «полупроводнику», и неожиданно подмигнул ему.

– Ну, как? Здорово получилось?

Взглянул на часы.

– Полторы минуты. Неплохо.

Акцент из его речи незаметно исчез. Он перестал улыбаться, и коротко ударил Витю кулаком в живот. Из Вити разом вылетел весь воздух, как из взорвавшегося шарика. Он рухнул на пол, разевая рот в тщетной попытке вздохнуть.

– Не люблю наглых, – сказал, как плюнул, Руслан. – Что там, Бек? – обернулся он к раскосому, который склонился над «Абреком».

– Готов, – с досадой махнул рукой Бек.

Руслан только равнодушно пожал плечами. Пока все шло в рамках допустимого.

– Трупы в последнее купе, всех в коридор.

«Дудаев», морщась от боли в груди, поволок по проходу тело сержанта Кости.

– Этот жив еще, – посмотрел он на Руслана, когда вернулся за вторым милиционером.

– Ну, и что думаешь? – оценивающе прищурился Дикаев.

Парень с готовностью вытащил из-за пояса пистолет.

– Неправильно, – покачал головой старший. – Убивать хочешь? Надо было того десантника убить. А заложников расстреливать – дело нехитрое. Не мужское дело. Если надо будет – убьешь и мужчину, и старика, и женщину. И ребенка. Мужчина может это сделать. Когда это нужно. Забери у него пистолет.

Молодой бандит пристыжено нагнулся над милиционером, вытащил пистолет из его кобуры, но на его щеках заиграли желваки.

– Все в коридор! Вышли и сели на пол, на корточки! Руки держим на голове! – командовал Бек, выгоняя заложников из их купе.

Через пару минут весь вагон уже сидел в проходе, как зэки на пересылке – друг за другом, руки на голове, глаза вниз.

– Тагир! – позвал Дикаев молодого. – Ступай в соседний вагон, там понадобится помощь.

Тот кивнул, прошел мимо Руслана, почтительно опустив взгляд, открыл дверь в тамбур.

– Постой.

Тагир обернулся. Руслан пристально посмотрел на него.

– Не нужно делать ничего лишнего, Тагир, – веско сказал Дикаев. – Я обещал твоему брату, что сделаю из тебя мужчину. И я это сделаю. Ты смелый. Но ты пока делаешь много лишнего. Это не нужно мужчине. Мужчина делает только то, что необходимо. Ты меня понял?

Парень сердито кивнул, и захлопнул за собой дверь.

Для того, чтобы пройти закрытый вагон-ресторан, ключ-трехранник Никифорову не понадобился. Он через окно тамбура заметил, что поезд подъезжает к станции, и просто подождал. Вышел на перрон и просто обошел помеху. В следующий вагон он зашел без проблем, проводник даже не поинтересовался, откуда он. А откуда еще ночью на маленькой станции может взяться мужик в джинсах, тельняшке и тапочках?

Леха мог спокойно дойти и до своего вагона – он был следующим. Он сам не понимал, почему ему хотелось побыть одному. Ему сейчас был никто не нужен. Ни Наталья, на другие попутчики. А в этом вагоне его никто не знал, поэтому можно было спокойно постоять в тамбуре, покурить, подумать.

В плацкартном вагоне свет был приглушен. Запахи чужого ужина, сонные звуки, тихие голоса. Леха прошел вагон, уворачиваясь от свисающих в проход ног и рук. Почти все в плацкарте уже спали, сморенные первым днем длинного путешествия в Москву.

В нерабочем тамбуре Леха остановился, достал сигареты, и закурил. Вскоре поезд тронулся. За окном проплыли станционные огни, фонари светофоров. На фоне неба побежали, ускоряясь, темные контуры деревьев.

Минут через пять прошли два молодых серьезных милиционера, оценивающе окинув пристальными взглядами полуночного курильщика. Снова, как уже много раз за последнее время, легким пером коснулось предвкушение. Скоро он вернется на службу. Пока это возвращение не стало реальным, он и сам не подозревал, как ему не хватало этой жизни.

Жизни, где все понятно, где все на своих местах. Где есть приказ, который надо выполнить. Где есть друзья, с которыми не беспокоишься за спину.

На душе было легко и как-то светло, безмятежно. Может, встреча с этим смешным и солидным мальчишкой так осела на сердце. Вроде и с Ольгой расстались непонятно – ни ссора, ни признание, ни согласия, ни отказа. Но сейчас перед взором стояли ее глаза, полные горечи, страха и… И что еще было в них? Ведь было что-то еще! Если страх – то страх чего? Не его же она боялась. Боялась потревожить, замарать память о Сашке, боялась новой потери. А если так – то он ей не безразличен. Чужой, посторонний не может коснуться памяти о любимом. А раз он представляет такую опасность, значит, есть шанс!

Аж вспотев от таких самонадеянных мыслей, Леха «затоптал» окурок в жестяном корытце, прикрепленном к вагонной двери, открыл межвагонную дверь, и шагнул на грохочущую и дергающуюся площадку. Вагон качнуло, и дверь вырвалась из рук. Он потянулся за ней, поймал и с силой захлопнул за собой.

По спине толпой пробежали мурашки, ноги сами чуть согнулись в коленях.

Что случилось?

Леха с изумлением почувствовал, как волосы на руках встали дыбом, живот втянулся и плечи напряглись, как перед дракой. Он настороженно остановился, поводя носом. Что его так возбудило?

Сквозь грохот колес со стороны его вагона послышалось несколько гулких ударов, будто кто-то хлопал дверью. Черт, да это же выстрелы!

Большинство людей на опасность реагирует правильно – прячась, убегая от нее. Но служба в ОМОНе не просто меняет ценности и правила. Она их меняет на рефлекторном уровне. Инстинкт волкодава бросил Леху вперед, туда, где стреляют. Раз стреляют, значит там опасность. И ее надо ликвидировать. Разум и инстинкт существовали в неких параллельных, не пересекающихся плоскостях. Мозг еще только начинал формулировать, что туда прошли эти два милиционера, и вскоре началась стрельба. Они наткнулись на что-то, что вынудило их схватиться за оружие и даже применить его в переполненном вагоне. Значит, эта неведомая опасность была очень велика, и им требуется помощь.

На словах это звучит длинно, но разум Никифорова получал эту информацию не в буквенных символах. То, что мелькнуло в его мозгу, не было логической выкладкой, это было мгновенное ПОНИМАНИЕ. Но даже еще до того, как это понимание оформилось окончательно, он уже был в тамбуре своего вагона, и схватился за ручку двери, чтобы выскочить в коридор.

Только тут та часть мозга, что отвечала за анализ, смогла догнать рефлексы. Стоять! Чтобы быть полезным, а не нарваться тупо на пулю – возможно, даже свою – надо оценить ситуацию. Быстро, бегло – но оценить. Эти секунды спасли его.

Леха прислушался, и теперь волосы встали дыбом не только на его руках. Даже загривок, казалось, ощетинился. Из-за двери доносились крики, выстрелы. Отрывисто и остервенело лаяли грубые мужские голоса, отдавая команды, испуганно кричали женщины. Но, главное – выстрелы. Привычный слух со всей отчетливостью говорил, что стреляли несколько стволов и на разном удалении. Леха отпустил дверную ручку, и отшагнул назад.

Это не менты! Они сами попали в засаду!

«– Никифор, подъем! Роту в ружье! С блок-поста архангелов радиограмма – сибиряки в засаду попали. Их сейчас со всех стволов молотят! Армейцы молчат. Бегом на броню! Если не успеем – их всех там перебьют!»

Несколько долгих секунд Алексей колебался. Все его существо заставляло ворваться туда, где беда – в этом он не сомневался – и вступить в бой. Разум охолаживал. Что толку сдохнуть героем, ничего не сумев поправить? Аника-воин, блин! В тапочках, без оружия. Даже палки какой-никакой нет. Что он сделает с голыми руками против нескольких стволов? Ладно, если сам глупо помрет – так ведь из-за таких «подвигов» совершенно невинные люди под огонь попадут!

Спец из антитеррористического центра ФСБ, который читал им лекции и проводил практические занятия, не раз заострял на этом внимание ОМОНовцев. Не пытаться геройствовать в одиночку! Сила любого спецназа, в том числе и милицейского, в команде! В поддержке государственной машины!

Любые бандиты и террористы потому и обречены на поражение, что против них играет титан под названием Государство, который не постоит ни за средствами, ни за жертвами, в конце концов. Это в кино один спецназовец решает судьбы войн. На деле их задача поточнее навести вертолеты и артиллерию. Залог победы не в индивидуальном мастерстве, а в умении создать такой перевес сил, что сопротивление становится бессмысленным и безнадежным. Нечестно? Зато эффективно. Рыцарские поединки давно не в моде, сейчас всех интересует результат.

А потому задача заложника, даже всего такого из себя крутого, не перебить врага голыми руками, а сидеть тихонько и ждать, когда за дело возьмется команда профессионалов.

Так что же теперь? Тихонечко сдаться? Все внутри протестовало против такого решения. Но и для того, чтобы дать бой, надо хоть как-то к нему подготовиться. Вооружиться как-то!

И НЕ ПУСТИТЬ ОПАСНОСТЬ ТУДА, ГДЕ ОЛЬГА И ДЕТИ!

Эта мысль обожгла Леху. Если не перекрыть путь угрозе, она мгновенно расползется по всему поезду!

Он попятился, вернулся на межвагонную площадку, и как можно аккуратнее прикрыл за собой тяжелую дверь. Теперь в тамбур плацкартного вагона…

Бах! Бах!

От звуков из плацкарта у Лехи захолонуло сердце. Там тоже стреляли.

На миг Никифоров растерялся. Он впервые оказался в такой ситуации, когда был полностью бессилен что-либо изменить.

Что-то подсказывало, что двумя соседними вагонами дело не ограничивается. Похоже, все куда как серьезней. И отсидеться на площадке не выйдет, обнаружить его – вопрос времени, причем – короткого.

А вот и время настало! Через окошко он увидел, как распахнулась дверь в его вагон, и в проеме показался молодой парень с тонкими усиками. Кажется, его кто-то окликнул, потому что парень остановился, и обернулся назад, видимо, выслушивая какие-то указания.

Сейчас он двинется дальше, и неминуемо наткнется на Леху.

Что делать? Потихоньку, пока он не видит, выбраться в тамбур? А толку?

Леха присел на пол, и сжался в комочек. Между вагонами было темно, и со света парень будет полуслепым. Вот только тельняшка светилась своими полосками, как сигнальный фонарь. Леха стянул ее через голову, и затолкал вниз, под ребристые железные языки площадки.

Все тело напружинилось перед схваткой, мышцы на ногах натянулись резиновыми лентами в готовности стремительно бросить тело вперед. В полумраке Леха видел, как начала поворачиваться вниз дверная ручка. Он прищурился, чтобы свет лампы в тамбуре не ослепил его. Дверь открылась, парень шагнул на площадку, не видя притаившегося там человека. По привычке обернулся, захлопнул дверь за собой…

Никифоров распрямился мгновенно, как выкидной нож. Удар тяжелого кулака в челюсть наложился на массу тела. Такой удар запросто мог оторвать голову. Ноги парня даже оторвались от земли, и он, с глухим стуком врезавшись головой в переборку, ватной куклой свалился на пол. Из его руки выпал какой-то предмет, звякнул по железу, и отскочил в сторону, провалившись куда-то вниз, туда, где грохотали колеса и лязгала автосцепка.

«Пистолет!» – мелькнула мысль. Леха бросился за предметом, но в темноте на ощупь под дергающейся площадкой найти его не было шансов. Вполне возможно, что столь необходимое сейчас оружие уже в сотнях метров позади, валяется на шпалах – щелей тут предостаточно.

Нельзя было терять ни секунды. В то короткое время, что парень стоял в проеме двери, Алексей увидел достаточно. Случилось то, чего он больше всего боялся. Высокий мужчина с бородой, который давеча так не понравился Никифорову, держал в руках небольшой пистолет-пулемет, в народе называемый автоматом. То ли «Кедр», то ли «Кипарис» – Леха не разглядел. А в коридоре на корточках, в затылок друг другу и с руками на голове, сидели пассажиры. Так рассаживают людей, когда собираются их под конвоем перегонять в другое место.

Куда? Да понятно куда – в плацкартный вагон или вагон-ресторан. В купейном контролировать большое количество заложников трудно, а там все на виду будут.

Что это означало? Две вещи. Во-первых, дело очень серьезно и, похоже, захвачен весь поезд, либо его большая часть. И второе. Сейчас их погонят прямо на него. И спрятаться негде.

Леха наклонился над телом, быстро ощупал его – на обстоятельный обыск не было времени. Ничего полезного. Ни документов, ни оружия. Парень застонал. «Живучий, черт». Голова парня лежала так соблазнительно – свесившись затылком вниз с задранным вверх подбородком. Один удар – и противником меньше. Леха поднял ногу, чтобы коротким толчком сломать террористу – в этом уже не было сомнений – шею.

И не смог. Ему доводилось убивать. И он не испытывал после этого каких-то терзаний и угрызений совести, как некоторые впечатлительные натуры, что после этого сутками блевали и неделями не могли спать. В тебя стреляют, ты стреляешь – обычное дело. Либо ты стреляешь раньше, чтобы не стреляли в тебя. Тоже ничего особенного, солдатская рутина, трудовые будни.

Но не так! Хладнокровно прикончить беспомощного и невооруженного врага оказалось выше его сил.

Никифоров плюнул в сердцах, и просто пнул поверженного по ребрам. Тот не отреагировал. Значит, в хорошей отключке. Хорошо бы, если бы он вообще вышел из строя.

Но рассусоливать было некогда. Что дальше? Выскочить в тамбур и через боковую дверь попытаться выбраться наружу? Поздно. Враги могут появиться в любую секунду.

Леха возбужденно осмотрелся…

– Так, кто сегодня отвлекающий?

– Я, – Николай Коростелев залез в карман кителя, доставая мятые купюры.

– Ну-ка спрячь свои гроши, – повелительным жестом остановил его Женька Самохин.

Сегодня они с Лехой ехали в самоволку в Москву. Конец восьмидесятых, тотальный дефицит. А Николай вчера получил лычки старшего сержанта. Это дело надо было обмыть. Водку, конечно, можно было достать и в Рязани, но хотелось чего-то повкуснее, все же без пяти минут офицеры. Николаю по случаю звания дали увольнительную, поэтому он был под контролем – в пять вечера как штык должен быть в училище.

Леха с Женькой были в «гражданке», дабы не дразнить патруль, тем более, московский.

– Я проставляюсь, – попытался спорить Николай.

– На звездах будешь проставляться, – оборвал его Леха. – А лычки надо просто замачивать. И вообще – товарищ курсант, отставить спорить с младшим по званию!

– Ладно, – сдался Коростелев. – Вы только до отбоя уложитесь. На разводе никто не увидит, а вот на вечерней поверке ротный будет, прикрыть не удастся.

– Обижаешь, начальник, – засмеялся Женька. – Не впервой, чай!

Действительно, дело было отработанное. Утром все проходящие поезда шли на Москву, а вечером обратно, в Поволжье, Среднюю Азию и за Урал. Даже метод посадки и проезда без билета был отрепетирован. Здесь, в последнем крупном городе перед столицей, концентрация «зайцев» была особенно велика, и проводники жестко пресекали попытки «ушастых» забраться в вагон без билета.

Нет, договориться с ними всегда было можно, особенно с проводниками «хлебных» поездов из Узбекистана, Казахстана и других азиатских республик. Но вся проблема как раз была не в отсутствии билетов, а в неимении денег на них и, соответственно, на взятки проводникам.

– Расчеты – по местам! – скомандовал Николай.

Леха с Женькой нырнули под вагон, и прогулочным шагом пошли к «гармошке», соединяющей тамбуры. Главным было разговорить бдительного проводника. Этим искусством в совершенстве владели все трое. Нужно было лишь парой вопросов натолкнуть человека на волнующую его тему – а дальше он сам будет болтать так, что не остановишь.

– Ассалам алейкум, уважаемый! – подошел к седоусому узбеку в синей форме Николай. – Как ваше здоровье?

– Не жалуюсь, – прищурился узбек.

Клиент из курсанта никакой – ни дыню не купит, ни денег за проезд без билета не даст.

– Говорят, зима у вас в этом году была холодная, – участливо поинтересовался Коростелев, и попал в больную точку.

– Вай, джяляб! – поежился проводник, несмотря на жаркое солнце. – Двадцать градусов! Представляешь! Двадцать градусов – и снег два месяца лежал, не таял! У нас такого сто лет не было! Не знаю, за что Аллах нас наказывает.

– Слышал, на Сквере все деревья померзли, – посочувствовал курсант.

– Не, болтают, – махнул рукой седоусый. – Немного веток отпилили – и все. Э? – спохватился он. – Откуда знаешь Сквер?

– Да я ташкентский, – не моргнув глазом, соврал Николай, который про Ташкент знал только из рассказов однокурсника Мирзы. – С Чилонзара. Говорят, Фархадский базар перестраивают?

С этой минуты проводник не умолкал до самого отхода поезда.

А в это время с другой стороны друзья незамеченными забрались на торец вагона. Леха, как более сильный, запустил пальцы в щель, где «гармошки» соединялись, и потянул на себя. Щель расширилась, и Женька смог в нее проскользнуть. Теперь тянул он, уже изнутри, не давая ей обратно сомкнуться. Через несколько секунд Леха стоял рядом с ним.

Самым сложным было проскользнуть в вагон. Остальное – дело техники. Даже если нарваться на ревизоров – самое страшное наказание это высадка на следующей станции. А поскольку скорые поезда шли без остановок, следующей станцией и была цель поездки – Москва…

…Старые «гармошки» были из материала, по фактуре похожего на хреновый дерматин. Нынешние оказались гораздо плотнее, больше похожими на плотную толстую резину. Да и фигура Лехи с тех пор сильно изменилась, и отнюдь не в сторону похудания.

Но адреналин в крови творит чудеса. Никифоров с трудом просунул пальцы, уперся ногой в железную раму, и с рыком оттянул резину. Вставил в образовавшуюся щель сначала ступню, потом повернул ее, протолкнул колено и бедро. Повернулся спиной к раме и вдавил в отверстие туловище, судорожно втягивая живот. Холодный ночной воздух, превращенный движением поезда в ураганный ветер, ударил в лицо, ошпарил обнаженный торс.

Леха охнул, мгновенно покрывшись мурашками с ног до головы, бросил тоскливый взгляд на тельняшку. Достать ее было невозможно. Разве что вернуться обратно, а потом повторить подвиг.

Но тут из тамбура послышались голоса, едва уловимые из-за грохота поезда и свиста ветра. Леха рванулся, вытягивая наружу оставшиеся части тела. От рывка он потерял равновесие, и едва не вывалился под откос как пробка из бутылки с шампанским. К счастью, на небе светила почти полная Луна. Уже падая, Алексей заметил ступеньки-скобы, приваренные к торцевой стене вагона, и отчаянным движением схватился рукой за одну из них.

Несколько секунд он потратил на то, чтобы восстановить устойчивое положение. Наконец, это ему удалось. Одной ногой он стоял на швеллере, который проходил по стенке вагона, другой – на раме «гармошки». А руками крепко держался за ступеньки, которые вели на крышу. Ему было бы даже комфортно, если бы не пронизывающий ледяной ветер.

В плацкартном вагоне двое террористов справились со своей задачей даже быстрее, чем их коллеги в купейном. Здесь не было закрытых дверей, все на виду. Один из них, жилистый качок с одуловатым лицом, бросил презрительный взгляд на перепуганную толпу позади себя, и подошел к двери, ведущей в соседний вагон-ресторан. Обещанного усиления не было, наверное, какие-то проблемы в купейном. Но план действий был разработан заранее и, поскольку иных распоряжений не поступало, он продолжил его выполнение. Универсальный ключ-трехгранник он забрал у проводницы, хотя у него и самого был заранее приготовлен такой же. Навстречу ему бросился раздраженный работник ресторана, плотный краснорожий мужик с редкими слипшимися волосами в белой поварской куртке.

– Куда прешь! – заорал он. – Не видишь – закрыто!

Но поздний посетитель, невесть как проникший в его хозяйство сквозь запертую дверь, ткнул ему в лицо стволом пистолета, и «повар» испуганно заткнулся.

– Сядь туда, – коротко приказал человек с оружием. – Помалкивай, и, может быть, все будет хорошо.

Повар послушно сел за столик. Но глаза его метнулись, зашарили по сторонам.

– Даже не думай, – ухмыльнулся террорист.

Он подошел к двери, и крикнул туда:

– Давай, гони баранов!

Через секунду в ресторан повалили испуганные люди. Они были одеты наспех, кое-как, некоторые вообще не успели одеться.

– Поднять столики, приглашаем всех отобедать, – заржал качок. – Женщины садятся на сиденья, детей на руки. Плотнее усаживаемся! Плотнее, я сказал! Мужчины в проход между сиденьями. Куда раскорячился!

Террорист сильно пнул ботинком по ногам высокого мужчины, который уселся, по его мнению, слишком вольготно. Тот скривился от боли, но послушно поджал под себя ступни.

– Руслан, это Умар. У меня все готово, – отчитался качок в рацию.

– Вперед! – скомандовал Руслан, отступая вглубь тамбура. – Спокойно движемся через плацкартный вагон в ресторан. Не дергаться! Кто будет дергаться – мне придется того застрелить. И не вздумайте попытаться спрятаться! Я хитрых не люблю, кого найдем – тоже застрелим.

Словно в ответ на его обещания, первая же женщина, которая открыла дверь в тамбур, громко завизжала, отшатнувшись назад.

– Я же сказал – не орать! – рявкнул Руслан и, шагнув вперед, отвесил женщине крепкую оплеуху.

Он сразу увидел, что заставило ее так напугаться.

– Стой, назад! – приказал он заложникам, заставив их, натыкаясь друг на друга, отступить обратно в вагон.

Почувствовав неладное, Бек, стоявший в другом конце вагона, убрал пистолет и передвинул из-за спины автомат так, чтобы он был под рукой. Дикаев склонился над телом своего молодого помощника, пощупал артерию. Убедившись, что тот жив, он схватил его за шиворот и без особых церемоний втащил в тамбур.

– Вперед! – снова дал он команду. – Бек, подгони их!

Не обращая внимания на заложников, которые пробегали мимо него, спотыкаясь и таращась на тело, Руслан похлопал Тагира по щекам. Тот замычал, с трудом открывая глаза. Сначала взгляд его был неосознанным, как у младенца, но, постепенно, в него вернулось сознание.

– Что это было? – выдавил он.

– Я у тебя хочу это спросить, – Руслан жестко дернул пострадавшего, усаживая его. – Что с тобой произошло.

– Не знаю, – помотал головой парень, морщась от боли. – Я открыл дверь, зашел – и все.

– Где пистолет? – потребовал Дикаев.

Тагир похлопал себя по карманам, будто килограммовая железная штуковина могла там затеряться, как зажигалка, и виновато пожал плечами.

Руслан презрительно поджал губы, поднялся с корточек и заглянул на межвагонную площадку. Мост лязгал, как голодный механический зверь, плиты скрежетали друг о друга, словно железные зубы чудовища. Откуда-то снизу, где на стыках рельсов грохотали колеса, вырывался пропахший металлом и мазутом холодный ветер.

Если пистолет выпал, то он мог быть где-то там, внизу. Мелькнула мысль заставить этого недоноска шарить там, отыскивая оружие. Но он подавил в себе злость – людей и так очень мало для такой серьезной операции, уже потери появились, рисковать еще одним не стоило.

Взгляд его зацепился за комок непонятного тряпья, заткнутый под площадку. Он выдернул его, развернул, и прищурился. Это была тельняшка. Грязная, испачканная мазутом, дорожной пылью и машинным маслом. Она могла тут лежать уже давно.

Дикаев вернулся в тамбур, где был хоть и тусклый, но свет, и рассмотрел ее получше. Там, где тельняшка была не испачкана мазутом, ее белые полосы были совершенно чистыми.

– Что это? – Тагир уже поднялся, и сейчас стоял, держась за ушибленную голову.

– Крысиная шкура, – серьезно ответил Руслан.

– Что? – переспросил парень.

Дикаев в упор посмотрел ему в глаза:

– У нас крыса завелась. Похоже, большая крыса.

Он внимательно осмотрел площадку, морщась от невыносимого шума. Вышел в следующий тамбур, подергал ручки обеих дверей. Открыл дверь в вагон. Тихо ступая, чтобы за ворвавшимся из тамбура шумом не было слышно его шагов, подобрался к туалетной двери. Приник к ней, прислушиваясь. Ее замок был закрыт.

Руслан удовлетворенно улыбнулся, поднял автомат и дал две длинных очереди, «перекрестив» дверь косым крестом. Крик боли и шум упавшего тела заставил его улыбнуться еще шире. Трехгранником он отпер дверь, но открыть ее что-то мешало.

– Сюда иди, – позвал он Тагира. – Помоги.

Вдвоем они смогли оттолкнуть дверь.

– Посмотри, что там, – приказал Руслан.

Тагир просунул голову через тридцатисантиметровую щель, осмотрелся.

– Мужчина, по пояс голый, – сообщил он, выбираясь обратно.

– Я умею давить крыс, – самодовольно ухмыльнулся командир, и достал радиостанцию. – Джохар, Шамиль – как у вас дела?

– Это Джохар, мы готовы, – ответила рация.

– Это Шамиль, будем готовы через две минуты.

– Отлично, – кивнул Дикаев. – Джохар – выдвигайся. Шамиль – доложишь, как будешь готов. А ты, – ткнул он пальцем в грудь Тагира, – занимай позицию в тамбуре, будешь контролировать прогон баранов. Я пока пойду, свои вещи из вагона заберу.

– Руслан! – нерешительно позвал парень в спину Руслану.

– Что? – обернулся тот.

Парень насупился, кашлянул.

– Мне оружие нужно.

Командир расплылся в радостной улыбке.

– Оружие? В бою добудешь!

Тагир опустил голову еще ниже, его щеки заполыхали румянцем. Почему-то Руслан был уверен, что лицо парня горит не от стыда, а от едва сдерживаемой ярости. Парень горяч, смел до безрассудности. Такая эмоциональность может понравиться горским девушкам, но в деле она только помеха. Надо либо сломать в парне этот гонор, либо избавляться от него.

– Ладно, держи, – снизошел таки Руслан, бросая мальчишке свой пистолет.

«Спасибо» он, разумеется, не дождался.

9.

Никифорова мотало нещадно. Когда ты внутри вагона, его рывки и подергивания ощущаешь совсем не так. Это все равно, что пройти по обычной доске. Одно дело, если она лежит на земле, и совсем другое, когда она протянута между домами на высоте десятого этажа.

Плюс ко всему, Алексея колотило от пронизывающего холодного ветра, пальцы немели, цепляясь за остывший металл. А самое поганое, что он никак не мог собрать воедино свои мысли. Он пытался понять, что происходит, и что ему теперь в этой ситуации делать. И не мог.

Все было совершенно нереально. Были, конечно, уже и захваты самолетов, концертных залов, школ, больниц. Но все это где-то там, в телевизоре и в приказах начальства, направленных на усиление бдительности и боевой готовности. И сам он уже сходился с жестоким врагом в смертельной схватке, и не раз. Вот только два этих вектора никогда раньше не пересекались.

А, может, все это чушь? Плод его больного воображения, результат слишком длительного и истового пьянства? Стрельба померещилась, и «вырубил» совершенно непричастного паренька…

Черта с два! Уж люди, сидящие в коридоре в глухую ночь с руками за головой, ему точно не причудились. Вот только что все это значит? И каковы масштабы происходящего?

А главное – делать-то что дальше?

С «детским» вагоном проблему решили просто. Группа захвата соседнего вагона заранее выяснила, что там едут тридцать ребятишек от десяти до четырнадцати лет в сопровождении двух учительниц, и две проводницы. Совершенно ни к чему было тратить силы на то, чтобы их всех разбудить и перегнать в вагоны сосредоточения заложников. От трех десятков малолеток один геморрой.

Руслан появился в третьем с головы поезда вагоне СВ, который выбрал себе под штаб, со спортивной сумкой и огромным пластиковым чемоданом на колесиках. По дороге ему пришлось в одном из тамбуров пропустить через себя очередную порцию заложников. Руслан почти с удовольствием смотрел, как они пробегают мимо него с перекошенными от ужаса лицами. Он пошевелил ноздрями – от пленных исходил ощутимый запах страха, отчетливо слышимый даже через вонь прокуренного тамбура. Легкое возбуждение током пробежало по его мышцам – этот запах заставляет сытого волка бросаться в погоню и резать отару до последнего барана, даже если ему нужен только один. Но, в отличие от волка, Руслан умел себя контролировать.

– Как дела, Салман? – спросил Дикаев, аккуратно укладывая чемодан на диван в спальном купе.

Салман, невысокий, но плечистый мужчина с хитрыми лисьими глазками, улыбнулся.

– Все хорошо, начальник. Все по плану.

– Все бараны уже в загоне?

– Почти.

– Почти? – нахмурился Руслан.

– В первом вагоне одни дети едут, на экскурсию куда-то, в Москву что ли, – пожал плечами Салман. – Я с их учительницей говорил. Никого старше четырнадцати.

Руслан мотнул головой, требуя закончить мысль.

– Я просто запер их вагон. Пусть там сидят. Они все равно все спят, училки не курят. Так что они даже не узнают, что происходит. А нам хлопот меньше. С детьми всегда много хлопот – плачут, в туалет просятся. Зачем нам это?

– У проводников ключ есть, – все еще сомневался Дикаев.

– Так я правильно их запер, – засмеялся Салман. – На кавказскую сварку!

– Это как?

– Дверь проволокой закрутил, – Салман заржал в голос.

Руслан наклонился, чтобы спрятать улыбку.

– Ладно. Все правильно сделал. Зови Мурата.

Мурат, стройный парень лет двадцати пяти, с тонкими, красивыми, почти женственными чертами лица, в очках с золотой оправой, материализовался в дверях купе через две секунды после того, как прозвучало его имя.

– Приступай к работе, Мурат, – Руслан похлопал ладонью по чемодану. – Все должно быть подготовлено. Чтобы мы могли это включить сразу, как только я дам сигнал. Ты понял?

Руслан говорил нарочито громко и отчетливо, чтобы его слова слышали собравшиеся рядом «командиры отделений».

– Я все понял, Руслан, – парень чуть улыбнулся, самыми краешками тонких губ. – Я знаю свою работу.

– Отлично, – поднялся Дикаев. – А мы пока пойдем к баранам. И начнем игру по-настоящему.

Руслан широким шагом шел по вагону, ловко держась на ногах. За ним спешила свита в ожидании распоряжений.

– Все межвагонные двери открыть и зафиксировать. Все должно просматриваться. Мы должны друг друга видеть. Хотя мы и вооружены, но нас мало. Заложникам нельзя давать даже подумать о том, чтобы сопротивляться.

Эти опасения были явно излишними. Три вагона, где собрали пассажиров, были набиты битком. Люди затравлено смотрели на людей с оружием. К счастью, паники не было – ее первые намеки террористы пресекли жестко в самом начале.

С заложниками не церемонились. Идущий впереди боевик пинками и прикладом автомата распихивал тех, кто не успел убраться с дороги. По два бойца, уже натянувшие на головы зеленые повязки, стояли в обоих концах вагонных коридоров, контролируя обстановку, еще один курсировал между отсеками купе, и покрикивал на пассажиров.

– Голову опустить! Не перешептываться! Закрыть окна!

Руслан остановился в вагоне-ресторане, огляделся, заложив руки за спину.

Наташа быстро опустила голову, чтобы не встретиться с ним взглядом. Их на специальных курсах для журналистов учили: первое правило при захвате – ничем не выделяться, не привлекать внимание террористов. Вести себя «как все». Не дерзить, не трястись от страха, не смотреть в глаза, ничего не предлагать и не просить, не плакать. Террорист редко выбирает себе жертву наугад, обычно она перед этим чем-то выделилась из остальной массы.

Она почти не боялась. То ли привыкла уже ко всему, то ли репортерская безбашенность была причиной. А скорее, просто еще не осознавала тяжести ситуации, в которую влипла.

Главный террорист – а то, что он главный, не вызывало сомнений – завораживал. Вся его фигура, лицо дышали неистовой силой, крепко запертой в каркасе железного самообладания. Глаза под приопущенными веками светились энергией, веселым азартом. Каждое скупое и четкое движение было расчетливым и, в то же время, расслабленным. Этот сероглазый бородач с ранней сединой на висках явно получал удовольствие от происходящего, как застоявшийся в стойле конь, вырвавшийся в степь. Казалось, вот-вот, и от него посыплются искры во все стороны.

Поспешно наброшенный на плечи теплый халат сейчас скрывал ее фигуру и движения. Наташа аккуратно вытянула из кармана маленький сотовый телефон, обхватила себя руками, словно ей холодно, и на ощупь включила фотокамеру. Никакого пиликанья клавиш не было, для репортера лишние звуки на мобильнике ни к чему. Теперь незаметно сделать несколько снимков.

– Умар, Салман! Отправьте двух людей и Маймуна, как договаривались. Начинайте с хвоста, – повелительно ткнул указательным пальцем Руслан.

– Якши, командир, – кивнул Салман, и крикнул в сторону «своего» вагона, – Рамзан! Ахмат! Маймун! Начинайте!

Трое боевиков пробежали мимо заложников в сторону хвоста поезда.

– Маймун! – остановил одного из них Дикаев. – Не подведи. Проверить все щели, все закутки. Никто не должен остаться сзади. Понял?

Мелкий, длиннорукий, похожий на обезьяну боевик с раскосыми вьетнамскими глазами только презрительно скривил губы.

– Ладно, – засмеялся Руслан, хлопнув того по плечу. – Я тоже человек, волнуюсь.

Азиат молча отвернулся, и побежал догонять своих товарищей.

Руслан скользнул взглядом по пленникам, не задерживаясь ни на ком, и, одновременно, видя всех. Как орел, который с огромной высоты замечает шевеление мыши на безжизненной равнине. Люди пока шокированы, парализованы страхом и неожиданностью. Но скоро они начнут потихоньку приходить в себя, заскрипят, выходя из ступора, их мозги. И один Аллах ведает, какие мысли родятся в этих головах. Вон, веснушчатая девица из его вагона уже копошится под полами своего халата.

Словно в ответ на его мысли визгливо закричала тетка напротив этой веснушчатой.

– Перестань! Что ты там ковыряешься?! Хочешь, чтобы из-за тебя нас всех убили?!

А вот и хиви, как называли гитлеровцы добровольных помощников из пленных. Чтобы выторговать себе мизерную благосклонность «хозяина», они будут зубами грызть товарищей по несчастью.

Дикаев шагнул вперед и протянул руку. Девушка испуганно отпрянула, встретилась на миг с ним глазами, и тут же их опустила.

– Давай сюда, – потребовал Руслан.

Девица нехотя выпростала руку из-под халата и протянула ему маленький мобильник. Рука ее отчетливо дрожала. Смелая девка, нашла в себе мужество попытаться позвонить. Глупо, откуда тут, посреди тайги, ретрансляторы? Руслан глянул на экран телефона – точно, ни одной «палки» уровня сигнала не было. Черная дыра.

– Не делай так больше, – снисходительно хмыкнул он. – Когда будет нужно… и можно… я сам попрошу вас позвонить.

Он мог себе позволить сейчас быть великодушным. Он – хозяин положения. Он – властитель их судеб. Он – царь. Он – бог. Он может казнить и миловать. И только от него зависит, кто из них останется жить. Но бог непостижим. Непредсказуем. Никто не может предугадать его действия. Предсказуемый бог вскоре будет низвергнут.

Дикаев еще раз улыбнулся девушке, и с разворота влепил оплеуху разинувшей рот тетке:

– А тебе кто разрешал пасть открыть?! Думаешь, я ослеп и сам ничего не вижу? Когда мне понадобятся помощники, я сам об этом скажу! Понятно тебе?!

Тетка мелко затрясла своей головой, по-собачьи поскуливая.

– Ты все правильно сделала, – смилостивился он. – Только в следующий раз делай все с разрешения.

Руслан отвернулся, торжествуя. На тетку сидящие рядом старались не смотреть, зато веснушчатой девчонке досталось несколько враждебных взглядов. Разделяй. Властвуй!

Он поманил пальцем Салмана. Тот приблизился и наклонился к начальнику, щуря хитрые глазки.

– Всем достать свои телефоны и вытянуть перед собой! – рявкнул Салман, выслушав указания. – Быстро! Если кто-то оставит телефон – будет наказан. А наказание тут только одно, – он передернул затвор АКСУ. – В конце мы вернем все телефоны, нам они не нужны. Хасбулат, собери трубки.

Бритоголовый боевик с бородкой-эспаньолкой прошелся по вагону, собирая сотовые в полиэтиленовый пакет.

– Все сдали? – глухо спросил он.

– Я предупредил, – добавил Салман. – Кто не понял – умрет.

Какая-то женщина сердито ткнула сидящего перед ней на полу мужчину. Тот вздохнул, и достал из кармана дорогой навороченный смартфон. Хасбулат забрал трубку, презрительно ухмыльнулся, бросил ее на пол, и раздавил каблуком ботинка. Мужчина вскинулся было, но как на стену наткнулся на тяжелый взгляд террориста, и опустил глаза. Хасбулат равнодушно наотмашь влепил излишне бережливому пассажиру кулаком в ухо, опрокинув его на пол, и сплюнул:

– Приказы надо выполнять с первого раза. Понял?

Мужчина не ответил. Бритый детина решал настоять на диалоге, и врезал ему пыром в живот. А когда тот, хрипя согнулся, наступил ему ногой на шею, придавливая лицом к плохо подметенному полу.

– Не слышу ответа. Ты меня понял?

– Понял, – просипел мужчина.

– Вот так будет лучше.

– Салман, Умар! Отправьте людей собрать телефоны в соседних вагонах.

Руслан прошелся по проходу, как тигр перед стадом коров, мягко и грозно, ощущая собственное всемогущество.

– Военные есть?

Он сканировал толпу, замечая каждое движение. Он видел их насквозь, этих трусливых обезьян, возомнивших себя людьми. Полный мужчина с жидкими волосами в спортивном костюме, дернул ворот своей олимпийки, застегивая ее до подбородка, съежился и пытается стать незаметным. Другой, крепкий и невысокий с восточными чертами жесткого лица, скривился от гнева и сделал движение подняться, но его товарищ в такой же белой свободной одежде положил руку ему на плечо, останавливая. Офицер. Боевой офицер. Видимо, отставной. Этому время еще не пришло.

– Ни одного военного? – скептически усмехнулся Дикаев. – Совсем ни одного?

С пола с трудом поднялся милиционер поездного сопровождения. Его голова была наспех замотана полотенцем, но кровь все еще стекала из-под волос на шею, уже пропитав воротник форменной рубашки.

– Старший лейтенант Комаров, линейный отдел, – представился он, с достоинством глядя в глаза врага.

Несколько секунд Руслан прожигал его глазами. Старлей выдержал.

– Смелый, – похвалил противника Руслан. – Кто еще?

Неподалеку приподнялся высокий плечистый парень в камуфляжных брюках, берцах и майке-тельняшке. Белобрысые вихры спутались, лицо было красным. Его заметно штормило и взгляд был какой-то дымный.

– Рядовой Пономарев, – с вызовом заявил он, предупреждая вопросы. – Воздушно-Десантные войска.

Он покачнулся, и схватился рукой за чье-то плечо, чтобы не упасть. «Герой», – презрительно подумал Руслан.

– В Чечне был?

Парень вскинул было голову, но соврать не смог, и опустив голову, с досадой буркнул:

– Не был.

– Так что ж ты расстраиваешься, – участливо засмеялся Руслан. – Радоваться должен, живой остался. Пока. Сели оба!

Он был всевластен. Он мог миловать. И казнить.

– Ты! – ткнул он пальцем в толстяка. – Встать!

Мужчина мгновенно взмок, со лба покатились крупные капли пота.

– Я…нет, зачем?… я же… не надо… я не… – сбивчиво залепетал он.

– Встать, я сказал! – рявкнул Руслан.

Подскочивший боевик схватил толстяка за шкирку и рывком поднял. Ворот олимпийки разошелся, и стала видна форменная зеленая рубашка.

Мужчина затрясся всем своим жирным телом, попытался запахнуть ворот, ноги его не слушались, подкашиваясь в коленях, и боевику пришлось его поддерживать за шиворот, мешая застегнуться.

Руслан одним движением расстегнул олимпийку, и толстяк так и вывалился из нее под хохот боевиков, громко брякнув коленями об пол.

– Это не я… Это не мое… – заныл мужчина, на плечах которого обнаружились погоны со звездами подполковника.

– Надо же так попасть, – посочувствовал Руслан. – Надел чужую рубашку, и поплатился. Настоящий подполковник! Артиллерист!

Он присел поближе к военному, по пухлым щекам которого уже текли слезы, и перешел на громкий, отчетливый зловещий шепот:

– А ты знаешь, подпол, что хуже артиллеристов – только летчики? Вы убиваете издалека, даже не видя, кого убиваете. Ребенка, женщину, старика… Вам дают цифру – и вы просто нажимаете кнопку. А потом идете пить водку или чай. Вы не умеете драться. Знаешь, почему я не тронул этого мальчишку? – он показал на дембеля-десантника. – Потому что он солдат. Он не был на войне, но если бы попал туда – мы бы дрались лицо в лицо, как мужчины…

– …если бы ты не разорвал его на куски фугасом, – прошептал Назар, но его никто, кроме Хазрата не услышал.

– …А летчики вообще живут дома. И после того, как сбросят бомбы на наши дома, возвращаются к своей жене и детям, кушают ужин, гуляют с собакой. Поэтому, если бы ты был летчиком, я бы с тебя живого содрал кожу и завернул бы тебя в нее. А так я тебя просто пристрелю.

– Не надо! – завыл толстяк. – Я нет! Я не воевал! Я штабной офицер! Я не буду!

Он попытался схватить Руслана за колени, но тот брезгливо оттолкнул его ногой и кивнул Умару. Тот пинком вышиб военного в проход, и поволок в тамбур. Заложники молча затравленно наблюдали за происходящим. И только когда оттуда громыхнула автоматная очередь, кто-то из женщин пронзительно закричал. Но крик мгновенно оборвался, когда ствол пистолета посмотрел в ее сторону.

– Слушайте меня! – возвысил голос Руслан, оборачиваясь к притихшей толпе заложников. В его низком голосе появились звенящие ноты. Он выпрямился, натянулся струной, мышцы спины закаменели, от чего напряженные руки немного разошлись в стороны, словно подпружиненные. – Вы долго смотрели на войну по телевизору. Для вас наша боль, смерть наших родных и друзей, были развлечением перед сном. Даже когда вы видели своих солдат, покалеченных за тысячу километров от дома, вы отворачивались. Вам было неприятно смотреть на их раны. А наших ран вы никогда не видели.

По телу Наташи побежали мурашки. Этот человек был страшен в своем гневе, в своей ненависти. А Руслана несло. Он ощущал восторг победителя. Его возбуждение пламенело губительным огнем, в котором мог сгореть и он сам. Но это было уже не важно, это был его день, его час. За него можно было и сгореть. Сейчас эта сцена принадлежала ему одному.

– Вы, и только вы виновны в этой войне! Ваши правители отдают приказы. Ваши солдаты их исполняют. А вы равнодушно смотрите на эту войну, как на футбольный матч! Но сегодня я принес эту войну к вам домой! Теперь она коснется каждого из вас. И сегодня вы увидите сами, во сколько ценят ваши равнодушные жизни правители, которым вы позволили убивать нас, наших женщин и наших детей.

Неистовая речь Руслана не оставила равнодушных, даже боевики слушали его, затаив дыхание. В этот миг они пошли бы за ним хоть в ад.

– Есть связь!

– Молодец, Аслан! – Дикаев перевел дух.

Помощник Мурата, тоже совсем молодой парень, протянул командиру телефонный аппарат, похожий на большой мобильник с толстой длинной антенной.

Улицы были пустынны, желтые фонари заливали серый асфальт неестественным светом. Автомобиль ощутимо потряхивало на многочисленных выбоинах, мешая генералу Трофимову расслабиться по дороге домой.

Тревога не отпускала. Вроде, нагоняй был, прямо скажем, щадящим. И хоть и неприятен сам по себе, но не должен был так его взволновать. Что же тогда?

Он снова и снова анализировал свой разговор с Храмцовым. Повысить бдительность… Что-то у вас назревает…

Геннадий Михайлович и сам чувствовал неладное. В воздухе витало что-то непонятное, опасное. Воздух был заряжен до предела, казалось, он гудел от напряжения.

У соседей неприятности. Бардак с «изделиями». Это может доставить неприятности ему? Да запросто! Надо бы коллеге, курирующему соседнюю область позвонить, поинтересоваться. Он, конечно, не при делах, это военные прошляпили, но генерал Миронов сам тертый калач, не может не быть в курсе. Но не по мобильному же телефону далеко за полночь звонить!

Трофимов механически достал из кармана баночку с таблетками, прислушался к себе. Печень, вроде, примолкла. А вот сердце билось неправильно, редкими мощными толчками. Казалось, что оно постукивает прямо по ребрам грудной клетки. Пульс отчетливо отдавался в запястьях и локтевых сгибах.

Об отдыхе в таком состоянии можно было и не мечтать. Все равно не заснешь. Шумно выдохнув, генерал смирился и скомандовал водителю:

– Саша, разворачивайся, поехали обратно.

Шофер ничем не выдал своих чувств, тут же выполнив указание. Только то, что сделал он это через две сплошных, выдало его неудовольствие – обычно он себе таких вольностей не позволял.

– Приедем, высадишь меня – и дуй домой, – успокоил водителя Трофимов. – Я в кабинете переночую, без толку сегодня возвращаться.

– Хорошо, Геннадий Михайлович, – улыбнулся Саша. – Мысли читаете?

– Твои мысли все равно, что в газете написаны, – засмеялся шеф. – Думаешь, сложно догадаться, чего хочет глубокой ночью тридцатилетний мужик, который месяц назад женился? Уж явно не покатать своего начальника на машине.

Резко загудел служебный сотовый телефон. Сердце сбойнуло, и тут же забилось ровно, мощно, как ему и полагается. «Ну, вот и началось», – понял генерал.

– Слушаю, Трофимов, – представился он трубке, и назвал условный код идентификации, хотя дежурный офицер и по голосу легко его узнал.

– Капитан Белов, – нарочито спокойным голосом проинформировал дежурный. – Товарищ генерал, угроза класса два по красному уровню.

Трофимов перевел дух. Это означало террористическую атаку максимальной опасности.

– Через пять минут буду в штабе.

Он убрал трубку в карман и хрустнул суставами, распрямляя плечи. Вот теперь все было нормально. Неясное томление рассеялось, обнажив нервы и чувства. Словно удушливый предгрозовой воздух, заряженный электричеством, с первым ударом молнии и струями ливня очищается, в одно мгновение делаясь чистым, прохладным, свежим.

Саша, не дожидаясь распоряжений, надавил педаль газа.

У здания, где в подвале находился оперативный штаб на случай чрезвычайных ситуаций, они были через четыре минуты. В большом зале, куда были заведены все возможные каналы связи и системы управления, уже суетились люди, запуская аппаратуру.

Дежурный офицер подскочил с докладом.

– Товарищ генерал-майор…

– Говори, быстро, без кренделей, – оборвал Трофимов.

– В общем, так, – собрался капитан. – От коллег из соседней области сообщение. Террористы захватили пассажирский поезд. Он движется в нашу сторону, и через час пересечет границу области. Они выйдут на связь через пять минут, канал уже переключен на наш центр управления.

– Черт, – беззлобно ругнулся Геннадий Михайлович. – Мирон, хитрован! ЧП у него, а разборки на меня сбросил. Вот умничка! А остановить поезд и своими силами разобраться ему религия не позволяет?

– Он не может остановить поезд, – сообщил Белов. – По словам террористов – и есть вероятность, что это правда – в их распоряжении имеется портативное ядерное устройство.

10.

Трое боевиков из команды зачистки остановились в последнем тамбуре. В торцевое окно почти ничего не было видно, лишь на фоне чуть светлого неба черные контуры елей стремительно убегали назад.

– Слушай, Маймун, а почему тебя так зовут?

Боевик, которого называли Рамзаном, с издевкой смотрел на своего товарища. Тот проигнорировал вопрос, только темные глаза еще больше сузились. Третий, Ахмат, с неодобрением посмотрел на Рамзана, но тот, похоже, решил поразвлечься.

– Маймун по-нашему – это обезьяна. Ты знаешь об этом? Тебя, правда, так зовут или это кличка?

Раскосый остановился, и внимательно посмотрел в глаза шутника.

– Чего тебе надо?

– Ничего, – пожал тот плечами. – Чего человеку может быть надо от обезьяны? Просто хочу узнать, почему тебя так называют.

– Меня называют обезьяной, потому что я умный и ловкий. А ты баран, потому что тупой и медлительный, – усмехнулся Маймун.

– Что?!

Рамзан рванулся, было, на обидчика, но тот сделал неуловимое движение, пропуская его мимо себя, подтолкнул провалившегося в пустоту противника локтем, а когда он развернулся, у его шеи уже было вороненое лезвие короткого ножа.

– Теперь все понятно? – удовлетворенный Маймун убрал нож от горла оторопевшего боевика, спрятав его где-то в одежде.

– Надо начинать, – сердито напомнил Ахмат.

– Открывай.

Ахмат отпер дверь ключом-трехгранником. В тамбур ворвался грохот колес и холодный ночной ветер.

– Давай, – хлопнул он по плечу Маймуна.

Маймун проверил, хорошо ли сидит в кобуре пистолет, натянул на руки перчатки без пальцев, похлопал ладонями и потер их друг об друга. Покачал ногой железную плиту, поднятую в проеме вертикально, как барьер. Опора выглядела не слишком надежной. Маймун выглянул за дверь.

Слева на торцевой стене вагона был железный короб величиной почти в рост человека. Маймун крепко схватился за косяк двери, встал ногой на плиту-барьер, подтянул вторую ногу, развернулся лицом к проему. Ахмат держал руки перед собой, будто хотел схватить товарища, если тот начнет падать. Но Маймун понимал, что если он оплошает, Ахмат просто ничего не успеет сделать.

Хвостовой вагон мотало нещадно, Маймун балансировал на хлипкой плите. Он глянул на напряженное лицо Рамзана, ухнул, как обезьяна и, вдруг, отпустив косяк, почесал себя под мышкой.

Перепуганный Ахмат дернулся к нему, но Маймун резко выпрямился, подпрыгнул, зацепился пальцами за скобу ступеньки, приваренной под самой крышей вагона, сложился вдвое, упираясь ногами в верхний выступ короба, и, оттолкнувшись от него, одним движением взлетел на крышу.

– Чертова обезьяна! – выругался Ахмат, грозя из двери ему кулаком.

Маймун со смехом помахал ему рукой.

– Начинаем!

Задача была проста, ее исполнение тоже не составляло особого труда. Нужно было пройти весь состав от первого вагона до последнего. Проверить все закутки, чтобы ни один пассажир не оказался в неконтролируемом вагоне без присмотра.

Каждый знал свою роль. Маймун прилег на крышу вагона, крепко зацепился сильными пальцами за выступ, и свесил голову вниз, осматривая левый борт. По равнине состав летел на всех парах, воздух спрессовался и бил в лицо, как мощный шквал. Маймун прищурился. Очки бы не помешали, но и так темно, а в них и вовсе ничего не увидишь. Борт чист, на подножке никто не висит.

Он перекатился к другому борту. Там тоже было все спокойно. Ярко горящие окна коридора отбрасывали на землю прямоугольники света, которые неслись вслед за поездом, как деревенские собаки за машиной.

Маймун поднялся на ноги, присел, и побежал на полусогнутых, ловко балансируя и гася колебания вагона. Левая рука впереди и чуть в сторону, чтобы сохранять равновесие. Правая неподвижно сзади, рядом с кобурой. Он осматривал крышу и сочленения вагонов скорее для спокойствия души, реальной угрозы сейчас отсюда ждать не приходилось. Но он привык все делать на совесть.

Вот и конец вагона. Присесть на колено, пистолет в руку. Ствол ныряет в промежуток между вагонами на мгновение раньше, чем туда проникает взгляд. Чисто. Теперь второй бок «гармошки». Чисто.

Пистолет обратно в кобуру. Теперь надо внимательно смотреть вдоль состава, и ждать, пока «нижняя» группа зачистки выполнит свою часть работы…

Еще пара минут – и конец. Леха понял это пронзительно отчетливо. Надо же, глупость какая – загнуться от холода в разгар лета. Но, черт возьми, это Сибирь, а не Геленджик.

Вагон болтануло на очередном стыке, и застывшие пальцы сорвались со скобы, за которую он цеплялся. Черт! Неимоверно долгую долю секунды он балансировал, сохраняя опору только ногами на узком швеллере. К счастью, вагон качнуло в обратную сторону, дав Никифорову еще мгновение, чтобы вцепиться в ту же скобу мертвой хваткой.

Все, пора что-то делать. Тупо выпасть с поезда и расшибиться к едрене-фене об придорожный столб ему совсем не улыбалось.

Бездумное оцепенение, в котором он провисел между вагонами последние минут десять, спало. Мозг начал работать, и, казалось, даже от движения «шариков» уже стало немного теплее.

Он аккуратно выглянул в сторону, примериваясь к двери. Нет, без шансов. Тут нужен поистине цирковой номер, чтобы до нее добраться. А ведь еще надо ее отпереть. Не в этом состоянии – ему сейчас просто устоять на достаточно устойчивой площадке и то уже достижение. Да и зачем? Внутрь попасть можно и тем же путем, каким он сюда выбрался – через «гармошку». Только что это даст?

Значит, надо на крышу. И бегом к первому вагону.

Сердце Алексея покрылось инеем при мысли, что Ольга тоже в руках этих… Этих – кого? Что, вообще, происходит? Потом, потом. Все разборки на после. Проблемы надо решать по мере их поступления. Сначала выяснить, что с Ольгой. И с детьми.

Складная лесенка, вроде тех, которыми пользуются маляры, приваренная к стенке вагона, была сложена и с помощью цепочки заперта на меленький замок. Китайская дешевая поделка, с которой справится и первоклассник. Да и цепочка символическая, тоненькая. Вот только рядом не было ничего, чем бы можно было открыть или сбить этот замочек.

Да и ладно, тоже, блин, проблема. Леха развернулся лицом к стене, вытянул руку вверх, зацепился за верхнюю скобу. Провис немного, проверяя одновременно крепление скобы и работоспособность застывших мышц. Теперь подтянуться, и дело в шляпе.

Дверь туалета закрыта, но не заперта. Рамзан вскидывает автомат, но Ахмат укоризненно качает головой. Он жмет ручку и резко толкает дверь, одновременно приседая. Туалет пуст. Вперед!

Они медленно идут по проходу плацкартного вагона, поводя стволами по сторонам. Сюда они шли почти беспечно, но сейчас зачистка, а значит, внимание на пределе. Не пропустить ни одного закутка!

Один стоит внизу, страхуя, второй запрыгивает на вторую полку, свесив ноги вниз, и сдвигает сумки на третьей багажной полке – за ними теоретически можно спрятаться. Чисто.

Теперь проверить рундук – багажный ящик под нижней полкой. Пусто. Следующее купе. Роли меняются, но алгоритм тот же – страховка, третья полка, вниз, резко открыть рундук, отпрыгивая в сторону, напарник страхует. Чисто. Следующее купе.

Методично, деловито они зачищали вагон. Мышь не проскочит незамеченной.

Ахмат выдвинулся вперед, оглянулся на задержавшегося напарника, и его скулы стянула гримаса презрения. Рамзан шарил в карманах чьей-то куртки. Он достал бумажник, вытряхнул из него документы, а тонкую стопку купюр сунул в карман разгрузки.

– Кончай шакалить, – с негодованием приказал Ахмат. – Тебе денег мало?

Рамзан зло оскалился, изображая циничную улыбочку.

– Денег никогда не бывает много. Трофеи – это святая привилегия воина.

– Привилегия воина – слава, – отрезал Ахмат. – Подбирать кости – привилегия шакала-мародера. За работу.

Скрипнув зубами, Рамзан все же подчинился.

Багажная полка, рундук, следующее купе. Дверь купе проводника. Ахмат дергает дверь, отскакивает в сторону, Рамзан в приседе заскакивает в купе. Полка, рундук – чисто. Электрощитовая комната, туалет – чисто.

В тамбуре Ахмат достал рацию.

– Маймун, вагон готов, следуем дальше.

– Понял, дальше! Раскосый поднялся, и одним прыжком миновал межвагонное соединение, чтобы не касаться ногой ненадежной резиновой «гармошки».

Никифоров подтянулся на руках, чувствуя, как похрустывают суставы и звенят заледеневшие на ветру мышцы. Чтобы выбраться на крышу, нужно было еще одно усилие, один толчок, но нога никак не могла вслепую нащупать опору. Он оглянулся назад, выискивая, за что бы еще зацепиться.

И резко пригнул голову, едва не треснувшись зубами об крышу вагона. Там, позади, что-то мелькнуло. Леха до рези в глазах всматривался в темноту, силясь понять, что его насторожило. Мелькнуло? Да тут все мелькает! Мельтешат верхушки елок, светлые карандаши бетонных столбов, пятна света из окон гонятся за поездом по откосу.

Бицепсы заныли от напряжения – весь вес тела теперь приходился только на них. Вот оно! Дорога делала правый изгиб, и последние вагоны четко проявились на фоне неба, светлеющего на востоке, там, откуда они ехали.

На крыше одного из последних вагонов темнела фигура человека. И это было совсем нехорошо. Человек вел себя… правильно. До него было далековато, и видно было плохо… да что там плохо – его почти не было видно. Но даже так было понятно, что он не просто едет на крыше, как мешочник из старых фильмов. Он ИЩЕТ!

Кого ищет? Да меня он ищет!

Леха аккуратно, очень медленно, чтобы не выдать себя движением, как тот, на крыше, опустился обратно. Вот теперь все было действительно плохо.

– Ну, что, басмачи, обложили, – пробормотал Леха.

Что дальше? Времени почти нет. Надо решать. Теперь только обратно в вагон, другой дороги нет. Леха с трудом отцепил скрюченные пальцы от скобы. Перебрался к «гармошке», просунул руку в нее и попытался оттянуть. Пошла! Даже легче, чем в первый раз. Наверное, адреналин хорошенько разбавил кровь, и зарядил мышцы силой. Стоп! Через квадратное окошко в двери был виден человек в тамбуре. Колоритный такой мужик – в классической зеленой повязкой на лбу, с густой бородой и автоматом на плече. Будто только что слез с экрана телевизора из новостей про террористов.

Леха отшатнулся назад. Нельзя туда! Думай! Думай! Анализируй!

Кто-то захватил поезд. Кто, как и для чего – эти вопросы на потом. Людей прогнали в полном составе – это было слышно – в сторону головы поезда. Зачем? Все просто – у захватчиков недостаточно людей, чтобы держать народ на своих местах под контролем. Поэтому их нужно сосредоточить компактно там, где их можно держать под присмотром. Где? Самое «голое» помещение в поезде – вагон-ресторан. Но и его не хватит. Значит, ближайшие к нему вагоны тоже используются как накопитель. Два или три. Возле ресторана как раз плацкартные, более вместительные.

После этого людей можно держать под надзором нескольких человек. А остальных – есть ведь и остальные, иначе такую толпу народа не захватить – послать на окончательную зачистку состава. Вот этим и занят тот, на крыше. Он зачищает снаружи. А значит, изнутри параллельно ему идут еще загонщики. Всех, кого не сгребли «граблями», сейчас вычищают «мелкой гребенкой».

– Попал, Леха! Вот ты попал! – запричитал Никифоров. – Как волк в окладе!

Если вражины не будут тормозить – а они точно не будут – то через несколько минут цепь загонщиков выйдет на него. В плен брать не будут – чего заморачиваться? Пулю в башку – и найдут его тут в кустах лет через несколько, не раньше. Сибирь, чай, а не густонаселенная Европа.

Внутрь нельзя, на крышу нельзя. Куда остается?

В метре внизу с бешеной скоростью несся щебень насыпи, едва видные в темноте шпалы сливались в монолит.

– Ну уж нет, – нервно засмеялся Леха. – Что я вам, Джеки Чан что ли?

Обычно Ольга хорошо переносила дальние поездки в поезде. И спала замечательно, как в колыбели. Но сегодня все ее отвлекало. Перестук колес, мелькающие за окном огни редких сел, резкие гудки близкого локомотива, просачивающийся сквозь окно запах дыма. Она лежала в своем купе с открытыми глазами, и ни о чем не думала. Обрывки плохо связанных между собой мыслей кувыркались в ее голове, никак не зацепляясь друг за друга в стройную цепочку.

Лицо Алексея стояло перед ней. Он в нее влюбился, это понятно было любому. А ей – лучше всего. И самое ужасное, что ее саму тянуло к этому простому, сильному и надежному мужчине. Почему она сопротивляется? Почему не позволит себе отдаться течению?

Сашка? Когда она вспоминала его, сердце сжимала тоска. Но боль потери давно уже притупилась. Она уже не резала душу осколком стекла, а мягко, но сильно поддавливала грудь. Эта боль уже позволяла дышать. И, странно, но она стала какой-то… светлой! Разглядывая Сашкины снимки, Ольга уже не ревела, а все чаще улыбалась, хотя слезы были где-то совсем рядом. Их разделяла невидимая прозрачная стеночка, пленка. Ты улыбаешься – а глаза становятся мокрыми. Сжимаешь зубы, чтобы не плакать – и куда-то уходит улыбка.

Нет, не Сашка держит ее. Сама она себя держит. Сашка… был… добрый. Он бы ее отпустил. Он уже ее отпустил. Но если она найдет другого – Сашка умрет окончательно. Он больше не вернется к ней даже во сне.

А может быть, наоборот, это она держит Сашку? Может это из-за ее слепой любви, больше похожей на самоистязание, он завис между мирами?

Ольга совсем запуталась, и застонала, закрыв лицо руками.

– Ну что ты все маешься? – недовольно проворчала Светлана. – Сама не спишь, и мне не даешь.

– Не знаю я, что делать, – рывком села Ольга. – Боюсь. Одна на всю жизнь остаться боюсь. И связаться с кем-то – тоже боюсь.

– Чего бояться-то? – искренне удивилась Кобра. – Мужик в доме нужен? Нужен! Пацану отец нужен? Нужен. Или ты хочешь его на свои учительские гроши поднимать? Он к тебе как?

– Не знаю, – пожала плечами Ольга. – Кажется, любит.

– Ну! Тем более! Вот дуреха. А сама вон как мучаешься, значит, тоже влюбилась.

– Да ну тебя! – Ольга смущенно засмеялась.

– А чего такого? Видела я твоего – они в тамбуре с Максимом сидели, когда ты вернулась. Нормальный, вроде, мужик, руки-ноги на месте. Крепкий. Простой только какой-то, ну да ты других и не ищешь.

Ольга зарделась. «Твой». От этого слова ей почему-то стало приятно.

– И что мне делать?

– Да ничего, – засмеялась напарница. – Не отталкивай, не мудри. Остальное он сам сделает, если не дурак.

– Все у тебя так просто, – засмеялась Ольга. – Пойду, покурю. Подумаю.

Она накинула спортивную куртку, и вышла в коридор. На душе полегчало. Вроде, ничего не случилось, а прозвучали слова – и из груди словно дым вытянуло.

Навстречу по коридору топали две девочки из старших классов.

– Вы почему еще не спите? – с напускной строгостью нахмурилась учительница.

– Не хочется, – дерзко ответила одна.

А вторая негодующе хмыкнула:

– Совсем как мартышек в зоопарке нас держите! Не бойтесь, не сбежим!

Ольга посмотрела им вслед, и недоуменно пожала плечами.

В тамбуре было почти свежо. Это в обычных вагонах дым чуть ли не в сжиженном состоянии висит. А тут всего пара-тройка окурков в пепельнице. Кто-то из старшеклассников балуется втихаря. И Алексей, наверное, покурил.

– Ой, старуха! С ума сходишь! – покачала головой Ольга, поймав себя на том, что разглядывает окурки, гадая, какой из них оставил Алексей.

А, может, прямо сейчас пойти к нему?

От такой неожиданной мысли сердце учащенно забилось. А что? Просто прийти – и все. Как в омут головой. Не давая себе времени подумать, Ольга дернула дверь. Она не поддалась. Покачала ручку туда-сюда. Нет, ее что-то держало.

Ольга вздохнула со странной смесью облегчения и разочарования. Ладно, утро вечера мудренее. Наверное, проводница дверь заперла. И правильно, так детвора сохранней будет.

Дверь в купе проводников была открыта. Проводница – женщина чуть за тридцать с крашенными в «платину» волосами – возилась с путевыми документами. Ей можно было только посочувствовать, рейс был явно неудачным. Навару с таких пассажиров не поимеешь, зато хлопот полон рот. Одно хорошо – непьющие.

– Доброй ночи, – улыбнулась Ольга. – Вы только не забудьте утром дверь в тамбуре отпереть, хорошо? К нам прийти могут.

Проводница несколько секунд смотрела на нее сонным непонимающим взглядом.

– А что, дверь кто-то запер?

– А теперь докладывай подробнее, – потребовал генерал Трофимов. – Что за ерунда происходит на вверенном нам участке?

Капитан Белов подобрался, напыжился, про себя формулируя доклад.

– Да не тужься ты, – махнул рукой начальник. – Не ровен час – вытужишь чего-нибудь.

– Ситуация такова, – чуть расслабился дежурный офицер. – На связь с управлением ФСБ по телефону вышли неизвестные, назвавшие себя Освободительной армией великого чеченского джамаата. По их словам, дополнительный поезд на Москву захвачен их боевой группой. Пассажиры взяты в заложники. Сейчас пробивается список пассажиров. Через час состав пересечет границу области и будет в нашей зоне ответственности. Поэтому оперативный штаб решено сформировать на базе нашего управления.

Трофимов выразительно посмотрел на потолок.

– Так точно, – кивнул Белов. – Там уже в курсе. Выйдет на связь с минуты на минуту.

– Что еще?

– Террористы утверждают, что в их распоряжении находится портативное ядерное устройство.

Генерал откинулся в кресле, поджав губы. Вот и выплыли «изделия». В совпадения он не верил. Как же ты, Мирон, старый черт, мог такое прозевать? Прямая вина, конечно, на военных, но обеспечение безопасности с ФСБ никто не снимал. Похоже, на днях одним представителем старой гвардии в руководящем звене «конторы» станет меньше. И хорошо, если только должности лишится. Могут и погоны полететь. Вместе с головой.

– Что это еще за Джамаат такой?

– По нашей базе не проходит. В международном списке тоже не значится. Федералы пока молчат.

Трофимов поморщился. Понятия «федералы» и «регионалы» прочно вошли в лексикон. А ведь когда-то «контора» была единым целым, и люди на периферии чувствовали себя неотъемлемой частью огромной машины.

– Как они вышли на связь?

– По телефону, – хмыкнул Белов. – По обычному мобильному телефону. Сейчас работают с номером.

– Из поезда или сообщники в городе?

– Есть странность. Номер обычный, локализован в городе. Но, судя по всему, звонят из самого поезда.

– Чего ж странного, – пожал плечами Геннадий Михайлович. – Банальная переадресация звонка. Что-то вроде коммутатора. Звонят на него из поезда, а тот делает сброс на один из телефонных аппаратов, которых может быть хоть сто. Мы его отслеживаем, находим в багажнике какого-нибудь такси или в мусорном баке. А следующий звонок поступает уже с другого аппарата. А, Евгений?

Майор службы технического обеспечения Евгений Жердев, который возился рядом с аппаратурой, согласно кивнул головой.

– Вполне может быть и так. Проверим.

– Какие требования?

– Пока никаких, хотят говорить с полномочными лицами.

– Ясно, – шумно вздохнул Трофимов. – То есть – ни хрена ничего не ясно.

– Товарищ генерал, «Башня» на связи!

– Давай на «громкую», – распорядился Трофимов.

Позывной «Башня» принадлежал Федеральному оперативному штабу. Геннадий Михайлович поймал себя на том, что машинально подтянулся и расправил плечи.

– Здравствуйте еще раз, – прозвучал из динамиков голос Храмцова.

– Надо было идти не в менты, а в циркачи, – в сердцах выругался Никифоров.

Он высунулся за угол вагона, надеясь хоть там присмотреть что-то, что помогло бы ему спрятаться, и получил в лицо такой мощный удар спрессованного скоростью воздуха, что на несколько секунд ослеп. Ничего полезного там не было, да и быть не могло.

Можно было, конечно, перебраться на боковую стенку, и повиснуть, держась руками за поручни двери, но какой в этом смысл? Оставалось одно – лезть под вагон. Это было настолько невозможно, что ему стало смешно.

– Цирк какой-то! Кино и немцы!

За что бы тут зацепиться? Темно еще, плюс ко всему! Особо и не приглядишься. Леха обратил внимание на какой-то то ли шланг, то ли кабель, который выходил из-под вагона и был прицеплен к стене вагона чем-то, похожим на «пистолет» на бензоколонке. Подергал его. Нет, хлипковатое сооружение, не внушает доверия. Да и к электричеству он с детства питал некую опаску. Даже лампочку выкручивал, побаиваясь, что «дернет».

Он присел, прижимаясь голой спиной к ледяной стенке, и рукой ощупал швеллер, на котором стоял. Замечательно! Приварен он был не сплошняком, а точечно, по-нашенски. Леха быстренько вытянул ремень из джинсов, протолкнул его в щель между швеллером и стенкой, пропустил конец через пряжку, сделав петлю, и затянул ее. Вот и первая точка опоры.

Повернулся лицом к стене. Намотал ремень крепко на правый кулак. Левой пошарил за углом вагона, нащупывая поручни. Есть вторая точка!

Все происходило будто не с ним. Он словно наблюдал свои действия со стороны, по телевизору.

Сбросить тапочки – может какой путевой обходчик найдет и приспособит под свои нужды, а ему они сейчас только помешают.

Теперь присесть как можно ниже. Весь вес на руки, напрячься! Вроде, получается!

– Он сказал – поехали!

Тело отказывалось слушаться самоубийственного приказа мозга, Леха даже вскрикнул негромко от натуги. Хотя мог и во все горло заорать – никто бы его тут не услышал. Он все же смог заставить свои ноги оторваться от спасительной опоры, и выбросил их, как выстрелил куда-то туда, в темноту, в грохот, в неизвестность – лишь надеясь, что они сами найдут ступени вагонной лестницы.

Ему опять повезло. В какой-то степени. Он попал одной ногой как раз между ступенями, зато вторая со всего маху влепилась босыми пальцами в какой-то угол. От дикой боли потемнело в глазах. Хотя, куда уж тут темнеть – и так хоть глаз коли. Подвывая, он пристроил и вторую ногу на лестнице, пытаясь как-то на ней закрепиться. Сейчас он бы с легкостью променял свою цивилизованность на то, чтобы вернуться по дереву эволюции Дарвина и заиметь цепкость обезьяньих лап.

– Смотри, Ахмат, волчонка поймал! – Рамзан грубо рассмеялся, показывая пальцем в рундук.

Мальчишка лет шести действительно был похож на затравленного волчонка. Он лежал в рундуке между большими сумками и сжимал кулачки, явно собираясь дать бой.

– Тебя в багаже везут? – снова засмеялся Рамзан.

– Мать его спрятала, – не поддержал игру Ахмат. – Смелая женщина. Вылезай, пацан.

– Вы меня застрелите? – недоверчиво спросил мальчишка.

– Мы не воюем с детьми, – уверил его Ахмат. – Вылезай, и иди в сторону первого вагона. Там найдешь свою мать.

Он помог мальчишке выбраться из ящика, и подтолкнул его в спину.

– Не вздумай снова спрятаться. Будет плохо.

Рамзан проводил взглядом ребенка.

– Добрый ты, Ахмат, – скривился он.

Напарник пожал плечами.

– Зачем быть злым? Кто сильный – всегда добрый.

– А я, значит, слабый? – прищурился Рамзан.

– Значит, слабый, – спокойно ответил Ахмат. – Давай, вперед!

Еще купе. Верхняя полка, Ахмат «держит» рундук, Рамзан стволом автомата проверяет багажную полку над коридором. Теперь рундуки. Чисто. Двухместное купе проводников. Рабочая комната. Электрощитовая. Туалет. Тамбур.

– Маймун, последний вагон остался. Начинай.

– Понял, последний вагон!

Маймун перепрыгнул на крышу следующего вагона. Дальше были три вагона с заложниками, вагон СВ, где оборудовали штаб, и еще два вагона, которые нужно зачистить.

Борта вагонов чистые. Дальше можно не слишком спешить.

Он спокойным шагом двинулся вперед, чтобы проверить межвагонное соединение.

Все замечательно! Такое не каждому акробату под силу. Но под вагоном только ноги! Тело от пояса и выше все так же торчало снаружи. Правая рука, обмотанная ремнем, надежно держала его на весу, но она же и мешала затолкать туловище под вагон.

Леха уже даже отцепил левую руку от поручня, потратив на это уйму душевных сил – так страшно было терять опору. Он скрутился, лег грудью на правый локтевой сгиб. Черт! Плечи слишком широкие! Не пускают, упираются! Накачался, блин!

Надо «сдать» один виток ремня с кулака. Черта с два! Я же только на нем и держусь! Только эта кожаная лента не дает мне расшибиться в кисель. Надо!

Он попытался повернуть кулак так, чтобы одно «кольцо» соскользнуло, и дало ему провиснуть на требуемые сантиметров десять. Но кулак свело, мышцы не слушались.

– Давай, майор! Приказываю! Отпусти этот хренов ремень!

Когда начался шум, мама схватила Павлика в охапку, и засунула в ящик под нижней полкой. Он уже спал в это момент. Проснулся уже по настоящему там, в душной темноте. И не мог понять – спит он или нет. Наверное – нет. Глаза мамы никогда не были такими страшными.

– Ни звука! – приказала она. – Лежи здесь, пока я не приду!

И он лежал. Ему было страшно, невыносимо страшно. И еще очень хотелось писать. Но он терпел. Теперь он должен послушаться этих страшных дядек с оружием, и найти маму. Но сначала нужно пописать.

Он заскочил в туалет, сдернул штанишки, опорожнил мочевой пузырь и, как положено, нажал на педальку, смывая воду.

Леха уже почти смог себя заставить отпустить ремень, даже вывернул кулак, как надо. Осталось только разжать пальцы, чтобы дать лишнему витку ремня выскользнуть. Но те сжались намертво. Ну, давай! Еще немного! И вдруг в бешено грохочущей кромешной тьме блеснуло пятно света, и в лицо хлестнула струя жидкости. От неожиданности Никифоров вскрикнул. Пальцы разжались сами, злополучное кольцо ремня все-таки соскочило с его кулака, и он проскользнул под вагон.

Маймун насторожился. Кто-то крикнул? Или ему показалось? Он присел, вытянул пистолет перед собой, и подскочил к межвагонному соединению. Ничего. С другой стороны тоже. Он посмотрел еще раз, более внимательно.

Да нет, почудилось. Осмотр снаружи – чистая перестраховка. Это не Голливуд, у нас ездят только внутри вагонов.

– Последний осмотрен, жду вас, – доложил Маймун.

– Сейчас закончим, три минуты, – ответил из рации голос Ахмата.

Все шло по плану. Как и говорил Руслан.

11.

Когда командир удалился, Мурат вздохнул свободней. Он сохранял независимый и самоуверенный вид, даже немного высокомерный, но давалось ему это нелегко. Совсем уж яйцеголовым хлюпиком он не был, но все же его главным оружием были мозги, и в компании вооруженных головорезов он чувствовал себя несколько неуверенно.

Но сейчас он был главным. Теперь все зависело от него. Он заправил одеялом чью-то оставленную постель, не церемонясь, выбросил в коридор оставленные хозяином тряпки и аккуратно положил на полку чемодан. По памяти набрал код на замке, медленно откинул крышку. И улыбнулся.

Бомба выглядела так, как должна выглядеть бомба. Рукоятки настройки, два цифровых экранчика, сейчас выключенных. И главная деталь – серебристый, зеркально отполированный цилиндр, большой, как артиллерийский снаряд. К нему со всех сторон стекались проводки, трубочки, блестящие металлические спицы.

Мурат потер вспотевшие ладони. В этой штуковине дремала дикая, испепеляющая энергия. Человек научился ее освобождать, но все попытки ее укротить пока были безрезультатными. Атомные электростанции в расчет можно не брать, там используется сильно обедненное ядерное топливо. Но даже его хватило, чтобы устроить чернобыльскую катастрофу, от которой содрогнулась вся Европа.

Подумать только, легкое движение – и от всего поезда, от сотен его пассажиров не останется и следа. Их не разорвет на части, нет! Они просто испарятся в ядерном пламени! Превратятся в молекулы, в набор атомов, в частицы света. Страшная сила!

Мурат осторожно протянул руку, и погладил сверкающий цилиндр пальцами. Он был холодным. И таким гладким, каким не бывает самый точный механизм. Он был совершенен! Абсолютное оружие!

Парень сокрушенно вздохнул. Если бы он пошел учиться дальше, то мог бы сейчас быть повелителем бомбы. Даже не такой, а гораздо мощнее. Но жизнь распорядилась иначе, и его способности были реализованы в других областях. Да какое там – реализованы?! Пара пустяковых заданий. Это первое настоящее. Он должен включить бомбу, и сделать так, чтобы никто ее не мог остановить. Только Руслан.

Он достал из своей сумки армейский прибор глобального позиционирования GPS, более надежный, чем обычный гражданский. Включил его. Навигатор быстро поймал нужное количество спутников и доложил о готовности к работе. Мурат подключил его к бомбе двумя штекерами, и начал колдовать с настройками.

Теперь он успокоился. Если о ядерной бомбе он имел достаточно общее представление, то работа с навигационной системой была его коньком.

В тамбуре громко хлопнула дверь. Охранники мгновенно среагировали, вскинув оружие.

Маленький мальчик испуганно застыл в дверях, увидев наставленные на него стволы автоматов.

– Павлик! – истошно закричала женщина в спортивном костюме.

Она вскочила с места, оттолкнула Руслана, и бросилась к ребенку, закрывая его своей спиной. Охранник наотмашь ударил ее кулаком, когда она пробегала мимо него. Женщина рухнула, врезавшись головой в угол скамьи.

– Гад! – заорал мальчишка, бросаясь с клаками на обидчика матери.

Тот схватил мальчишку за шиворот, и поднял перед собой на вытянутой руке. Пацаненок яростно молотил воздух, не дотягиваясь до врага, и заливался злыми слезами.

В вагоне что-то произошло. Что-то словно треснуло. Еще не бунт, но уже зашевелились мужики, качнулись вперед. Залязгали затворы боевиков, почуявших эти перемены в атмосфере. Еще мгновение – и ситуация взорвется.

– Стоять! – рявкнул Руслан. – Отставить!

В его голосе не было угрозы. Но в нем было что-то такое, что заставило остановиться всех, и заложников, и террористов. Несгибаемая воля, которая давала ему власть даже не распоряжаться, а ПОВЕЛЕВАТЬ! Воля хозяина. Обмякли уже напружинившиеся мышцы заложников, расслабились побелевшие на спусковых крючках пальцы боевиков. Даже малец обвис в руках бородача, позыркивая черными глазенками на Руслана.

– Отпусти, – коротко приказал Дикаев.

Пацаненок бросился к матери, обнял, и заревел, увидев, как из ее рассеченного лба сочится кровь.

– Ну что ты, Павлик, – утешала она сына, сама глотая слезы. – Все будет хорошо. Мы теперь вместе. Теперь никто нас не обидит.

– Боец растет, – хмыкнул Руслан. – Ты извини нас, мать. Но больше не делай так. В следующий раз тебя не ударят, а застрелят. Поняла? Иди на место.

Женщина послушно закивала, и почти побежала обратно, прижимая к себе сына.

– Уйди отсюда. Умар, пришли замену, – холодно распорядился Дикаев.

Боевик пристыжено втянул голову в плечи, проходя в сторону «штабного» СВ.

Бунт был предотвращен, но стекло страха дало трещину. Нельзя позволить баранам даже на миг усомниться в силе волков. У них все равно нет шанса победить, но, начав сопротивление, они усложнят задачу. И прольется слишком много ненужной крови. Пора переходить ко второй части спектакля. Она даст баранам пищу для размышлений.

– Слушайте меня, – повысил голос Руслан. – Слушайте внимательно. Сейчас вы сами узнаете, нужны ли вы вашим правителям, которым вы позволили безнаказанно убивать мой народ.

Он достал из кармана разгрузки телефон, похожий на старый большой мобильник с длинной толстой антенной. Нажал кнопку повтора последнего вызова.

– Это полевой командир Армии освобождения великого Джамаата. Вы нашли людей, с которыми я могу говорить?

– Здравия желаю, товарищ генерал-лейтенант, – поприветствовал начальство Трофимов.

– Докладывайте, что вам известно.

Геннадий Михайлович пожевал губы, формулируя доклад. Наверняка, Храмцов уже знал все, что известно ему, но так было положено.

– По данным управления соседней области, пассажирский поезд, движущийся в западном направлении на Москву, захвачен группой террористов, называющих себя Армией освобождения великого Джамаата. По нашим картотекам такая группа не проходит, возможно, о ней что-то известно вашим людям, – подпустил каплю сарказма докладчик. – Оперативный штаб формируется на базе нашего управления, потому что в скором времени состав будет на территории вверенной мне области. Велика вероятность того, что в распоряжении террористов находится как минимум одно специзделие, о которых вы мне говорили.

– Какие шаги предприняты? – голос Храмцова не дрогнул.

– Я на месте всего три минуты. И сам только что получил доклад, – холодно уведомил Трофимов.

– Долго добираетесь. Я, похоже, раньше вас получаю информацию о том, что происходит на вашей территории.

Динамики были хорошие, звук передавали четко, поэтому металлические нотки в голосе Храмцова нельзя было списать на несовершенство аппаратуры. Трофимов промолчал, не став напоминать Храмцову о разнице во времени, и лишь хрустнул кулаками. Капитан Белов яростно зыркнул под потолок, где располагались динамики, будто генерал из Москвы лично сидел там. Остальные старательно отворачивались и делали вид, что их этот разговор не касается.

– Что предполагаете делать, Геннадий Михайлович? – сбавил обороты Храмцов.

– Члены оперативного штаба… – он выразительно посмотрел на Белова. Тот утвердительно кивнул, – …уже оповещены. Сейчас лично свяжусь с Мироновым, чтобы получить максимум информации. Его люди сейчас перетряхивают базу данных железнодорожников, пытаются определить личности преступников. Ждем сеанса связи с террористами. «Альфа»… – Белов снова кивнул, – поднята по тревоге.

Региональные подразделения антитеррора в обиходе называли «Альфой», по аналогии с легендарным отрядом «А». Дежурная группа, видимо, уже разбирала оружие и спешила к вертолетам. Бойцы второй очереди получили вызовы, и теперь выскакивали из теплых постелей, пугая жен и подруг, чтобы в течение часа прибыть на базу.

– Наши тоже подняты в ружье, – сообщил Храмцов. – Но, вы сами понимаете, до вас только лету три часа. В общем, будут у вас часов через пять, не раньше. Так что, Геннадий Михайлович…

– Товарищ генерал! – встрял в разговор майор Жердев. – ОНИ на связи!

Проводница подергала ручку двери, и недоуменно поджала губы.

– Не пойму я что-то. Такое ощущение, что дверь снаружи заблокировали.

– И что это значит? – Ольге было зябко, и, почему-то, тревожно.

– Понятия не имею. На станции выясним.

– А когда станция?

Проводница посмотрела на часы.

– Долго еще. Больше часа. Точнее – один час пятнадцать минут.

– Но мы же не можем просто так стоять и смотреть! – возмутилась Ольга. – Надо что-то делать! А вдруг что-то случилось?

– Да что там может случиться? – отмахнулась проводница. – Ну, ладно, сейчас начальника поезда вызову.

Маймун перепрыгнул на крышу второго вагона. Это был последний объект зачистки. В первом вагоне ехали какие-то дети с учительницей, его можно было не проверять. Осталось дождаться, когда парочка «нижних» моджахедов зачистит этот вагон, и откроет боковую дверь, чтобы он мог спуститься. Он быстро осмотрел место стыка вагонов, и по скобам слез вниз. Вся операция заняла около пятнадцати минут, но он капитально замерз. Ветер свирепствовал и тут, между вагонами, но все же было чуть легче, чем на крыше.

Тагир был в ярости. Его левый глаз подергивался, тонкие губы скривились в прилипшей к ним улыбке, больше похожей на судорогу. С ним обращаются, как с сопливым мальчишкой! «Я обещал твоему отцу сделать из тебя мужчину!» А сейчас он кто, женщина что ли? Они все увидят, кто тут мужчина!

Кто эти «они» Тагир сейчас не смог бы сформулировать. Ему казалось, что весь мир сейчас против него. Этот боец в конце коридора смотрит на него и ухмыляется. А второй, в противоположном конце, даже смотреть не хочет, презирает!

Даже заложники, и те посматривают на него без полагающегося страха!

Он медленно шел по проходу, бросая по сторонам взгляды, полные бешенства. Заложники наклоняли головы вниз, чтобы не встречаться с ним взглядами. А ему казалось, что они прячут усмешки.

Плацкартный вагон был набит под завязку, как столыпинская теплушка. Даже на третьих полках было по два человека. Жарко и неимоверно душно, кондиционер не справлялся с таким количеством людей, а открывать окна боевики запретили.

Эти бараны так отвратительно воняют! Потом, носками, немытыми телами. А главное – резкий противный запах страха! Но даже сейчас, на пороге смерти, они не могут собраться и принять ее достойно. Или хотя бы дисциплинированно. Постоянные покашливания, громкие вздохи, шепотки, бормотание.

Кто-то зазевался, не успев убрать ноги с пути Тагира. Он с тягучим удовольствием врезал по ноге тяжелым ботинком. Пострадавший взвыл от боли, но тут же заткнулся, когда Тагир с вызовом посмотрел на него.

Ну, ответь хотя бы взглядом! Нет, тут же уткнулся в пол, хоть рожа вся перекошена. Твари трусливые! Зато в этом вагоне будет идеальный порядок. Тут никто не рыпнется.

Он победоносно осмотрелся, сжимая в руке пистолет. Молоденький парнишка лет шестнадцати весь покрытый бисером пота, судорожно сжимал колени. Наверняка, хочет в туалет до судорог, но боится обратить на себя внимание.

Тагир злорадно выдохнул носом, вроде как засмеялся. Терпи, казак! Или наберись смелости, чтобы попросить хозяина вывести тебя.

– С кем я говорю?

По просьбе Храмцова разговор с террористом вывели на громкую связь. И сейчас этот голос раздавался откуда-то из-под потолка. Трофимов с трудом подавил желание задрать голову. Ведь бандита там не было. В голосе проскальзывало что-то неуловимое… насмешка что ли?

– Генерал-майор Трофимов, – отчеканил Геннадий Михайлович. – Начальник управления Федеральной службы безопасности. Представьтесь.

– Зачем вам мое имя?

Точно, насмешка в голосе. Бандит – так его постановил называть про себя Трофимов – был уверен в себе, не особо нервничал. Никакой истерики.

– Должен же я как-то к вам обращаться, – настаивал генерал.

– Ну, хорошо. Меня зовут Руслан. А больше вам знать не обязательно.

– Что вы хотите нам сообщить?

– Послушай меня, генерал, – бандит заговорил, словно сквозь зубы. – Я уже один раз рассказывал все вашим людям. Я не на уроке в школе, чтобы по десять раз все повторять!

– Не нужно его раздражать! – это в маленьком наушнике прорезался голос Храмцова. Трофимов отмахнулся, как от мухи.

– Вы говорили с дежурным офицером управления ФСБ соседней области. Я его даже не слышал, получил только общую информацию. А я уполномочен вести с вами переговоры в полном объеме. Так что потрудитесь еще раз повторить. А то знаете, как бывает – испорченный телефон, там не так сказали, заменили слово, и пошло-поехало по нарастающей. А в итоге мы друг друга не поймем, и случатся неприятности. Вам это надо? Мне – нет.

– Много болтаешь, генерал, – сказал, как плюнул, бандит. – Слушай меня внимательно!

Трофимов презрительно скривился. Бандит вел себя по-хамски, демонстрируя полное неуважение к переговорщику. Явно считает себя великим воином. Тем проще будет им управлять. Например, сейчас он не снизошел до того, чтобы согласиться «Хорошо, я повторю». Но ведь начал же повторять! То есть делать то, что Трофимов от него хотел.

– Поезд на Москву захвачен моими людьми. У меня почти триста заложников – точно я не считал. Ты меня слышишь, генерал Трофимов?

– Да, я слушаю, – спокойно ответил Геннадий Михайлович.

– Тогда слушай внимательно! Поезд заминирован. Весь состав! При малейшей попытке штурма я уничтожу один из вагонов с людьми. А если понадобится – и весь поезд. А теперь главное! У меня есть не просто бомба, а ядерная бомба! Вам не удастся сделать все тихо. Если вы не будете умными, я взорву ее. Понял, генерал?!

– Я понял тебя, Руслан. Чего ты хочешь? Каковы твои требования? – Трофимов решил тоже перейти на «ты». Эти горцы иначе не понимают. Пытаясь быть с ними вежливым, ты, с их точки зрения, просто демонстрируешь свою слабость.

– Я и мои воины Армии освобождения великого Джамаата хотим мира! – выкрикнул в трубку Руслан. – Мы хотим жить так, как мы этого хотим и заслуживаем. Ваши солдаты должны уйти с нашей земли. Вы должны признать независимость – настоящую, полную независимость свободной Ичкерии! И оставить нас в покое. А со своими предателями мы как-нибудь сами разберемся. Вы должны вернуть нам все, что вы у нас забрали. Наше богатство – нашу нефть! Выпустить из тюрем наших братьев и отдать под наш суд всех тех, кто запятнал себя нашей кровью. Ты понял меня, генерал?!

Трофимов покачал головой, с трудом веря в то, что кто-то на полном серьезе может нести этот горячечный бред, но вслух произнес:

– Твои требования справедливы, Руслан. Но они невыполнимы. И ты это знаешь. Чтобы это случилось – даже если руководство моей страны и твой народ решат, что это должно случиться – нужны месяцы и даже годы. Ты готов столько ждать?

Руслан рассмеялся, и в его смехе не было обреченности.

– Я готов жить долго и умереть от старости в окружении правнуков. Но я не сумасшедший. Ты мелкий винтик, генерал. Такие вопросы решаешь не ты. И даже не твой президент. Такие вопросы решают те, кто зарабатывает на вашей и нашей крови деньги. Но это единственный выход. Иначе наши народы всегда будут смертельными врагами, и кровь никогда не перестанет литься.

Он переступил с ноги на ногу, отрешенно глядя на заложников.

– Возможно, для этого кому-то придется умереть. Возможно, это буду я. И те люди – ваши люди! – которые сейчас смотрят на меня, и ждут твоего ответа. Вы научились врать. Вы сумели весь мир убедить в том, что теперь там все хорошо. Я напомню миру, что все не так. Что чеченцы никогда не смирятся с поражением.

Руслан помолчал несколько секунд.

– Вы пропустите меня в Москву! Пропустите сами. Организуете поезду зеленую улицу. А на вокзале нас будут встречать журналисты всего мира. Там я скажу им все, что хотел сказать. И сдамся. Тогда вы можете меня убить. Мое слово будет свободным. Ты можешь это сделать, генерал?

– Это непросто, но возможно, – согласился Трофимов. – До Москвы больше суток езды, мы успеем все подготовить.

Из динамиков раздался хриплый смех, в котором не было ни грамма веселья.

– Ты хочешь меня обмануть, генерал. Но мы уже давно вам не верим на слово. Поэтому тебе ПРИДЕТСЯ выполнить то, что ты обещаешь. Я подстраховался. Ты помнишь про БОМБУ? Ее инициирующий заряд уже активирован. Одно неосторожное движение с вашей стороны – и вместо поезда и трех сотен людей вырастет гриб. И вам не удастся выдать его за обычное крушение поезда или несчастный случай. Это будет ЯДЕРНЫЙ взрыв. Об этом узнают во всем мире сразу же. Вы никогда не отмоетесь. А чтобы у вас не было соблазна и это списать на случайные обстоятельства, наши воины приготовили вам сюрприз, о котором я ничего пока не скажу. Вам придется просто поверить мне. Ты веришь мне, генерал?

– Слову горца нельзя не верить, – убийственно серьезно провозгласил Трофимов, за что тут же удостоился втыка «за провокацию» от Храмцова.

– Тогда слушай, как мы поступим с тобой дальше. Этот поезд нельзя остановить!

Голова лопалась от невыносимого грохота. Леха оглох и ослеп. Он потерял ощущение времени, и не только не мог понять, сколько он уже тут висит, но даже где он и что он тут делает. Он понимал только одно – надо выбираться.

Легко сказать. Но он уже не чуял ни ног, ни рук. Каким-то чудом он вывернулся из-под вагона и лихорадочно зашарил свободной левой рукой по стенке, нащупывая, за что бы зацепиться. Пальцы натолкнулись на пристегнутую к стене цепочкой лестницу, и намертво в нее впились.

Оглушительно лязгала сцепка, ее судорожные удары долбили по черепу, казалось, изнутри. Он фактически наугад высвободил из железных ступеней трапа одну ногу. Мозг подавал приказы ей в одностороннем порядке, не получая отклика. Алексей мог только надеяться, что нога, ставшая вдруг такой самостоятельной, делает именно то, что он от нее хочет. Ведь если не так, если она провиснет и хоть слегка зацепится за несущийся под ним щебень насыпи, его просто сорвет с вагона и размажет по полотну тонким слоем.

По миллиметру, по сантиметру отвоевывая пространство полупарализованным телом, он выкарабкивался. Перед глазами мельтешили шпалы, сливаясь в призрачный частокол – глаза уже привыкли к темноте, и едва заметный свет подкрадывающихся утренних сумерек выписывал доселе невидимые детали.

Наконец, он смог выпрямиться на трясущихся ногах, и, помогая второй рукой, снял с кисти петли ремня. Даже в темноте опухшая без притока крови кисть казалась огромной и почерневшей. Худо дело, как бы «антонов огонь» не словить! Леха не знал, что провисел под вагоном какие-то пять минут. Для него прошла целая вечность.

Он попытался пошевелить пальцами. Откликнулся, да и то робко, еле-еле, только безымянный. Леха принялся растирать пострадавшую конечность. Помогало слабо. Но все же в пальцах затеплилась жизнь. Сначала чуть-чуть стало покалывать подушечки, потом уколы стали разрастаться и слились в яростный огонь, от которого Никифоров чуть не заорал. Но боль – это жизнь.

А вот трясти начинало все сильнее и сильнее. В опустевшей голове вяло шевелились разрозненные мысли. Он замерзал. Летом! Но не стихающий холодный ветер выстудил его до дна. И организм работал на инстинктах, которые говорили, что надо спасаться.

Леха полез наверх. Сначала зацепился за скобу здоровой левой рукой. Потом во вторую скобу просунул всю кисть правой, потому что пальцы еще не слушались. Он скреб ступнями по металлической стене, извивался червем, но настырно полз вверх.

Он был так измучен и опустошен, что даже не помнил, зачем и почему он полез под вагон, что он там оказался не по недоразумению, а ПРЯТАЛСЯ!

Мысль о «загонщике» не то чтобы вовсе испарилась из его мозга, но она теплилась где-то на самых задворках сознания, по соседству с имеющимися, но не востребованными знаниями о том, что в мире есть три закона Ньютона, арабо-израильский конфликт и проблема фертильности современных женщин.

Все мировосприятие сузилось до одного конкретного действия, от которого зависела жизнь. ВЫБРАТЬСЯ НА КРЫШУ ВАГОНА.

Железо вагонной обшивки уже не холодило остывшее тело. Он ободрал грудь и ребра о неплотный стык железа, но не почувствовал этого. Ноздрей коснулся нестерпимо знакомый запах. ТЕПЛЫЙ запах. Это из трубы потянуло угольным дымом. Еще несколько усилий – и он выбрался на крышу.

И тут ему с жестокой ясностью стало понятно – это только начало испытаний. До того момента, когда станет тепло и можно будет расслабиться и отдохнуть, еще очень долго.

Вагон метался под ногами, как взбесившийся, пытаясь сбросить его со своей спины. Леха сцепил трясущиеся уже крупной неостановимой дрожью зубы, поднялся и, пригибаясь, двинулся в сторону хвоста поезда. Он не мог сейчас ответить логично даже себе – зачем он идет именно туда.

Но инстинкт двигал его в верном направлении.

– Мы не собираемся вас останавливать, – заверил террориста Трофимов.

– Ты меня не понял, генерал, – усмехнулся голос из-под потолка. – Это не просто мое условие. Поезд действительно нельзя останавливать. Бомба… ты помнишь про бомбу? Так вот – бомба «завязана» на GPS-приемник, настроенный так, чтобы фиксировать скорость. Ты ведь знаешь, как он работает? Его нельзя обмануть. Он берет информацию со спутников. Как только поезд замедлится больше, чем мы выставим на приемнике – бомба взорвется. Ты понял меня, генерал?

– Я понимаю тебя, Руслан, – бесстрастно отозвался Трофимов, хотя в груди его все заледенело.

– Грамотный пошел террорист, – негромко прокомментировал майор Жердев.

– А вы думали, что воюете с папуасами? – тут же со смешком отозвался Руслан.

Геннадий Михайлович с такой яростью зыркнул на неосторожного технаря, что тот побледнел, и на цыпочках отошел подальше, зажимая рот рукой.

– Короче, вы сейчас расчищаете нам путь. Чтоб ни одна собака не стояла у нас на дороге! Попробуете штурмовать – пеняйте на себя. У меня зенитчики на крышах. И возле бомбы сидит шахид. Ему даже не нужно нажимать кнопку. Он ее уже нажал. Теперь ему достаточно ее отпустить. И бомба взорвется. Понял?

– Да.

Руслан наслаждался своим бенефисом. Он чувствовал настоящий восторг, как артист на сцене.

– Расчищайте станции и разъезды. Мы идем без остановок. И примите мой жест доброй воли – после каждой станции, которую мы пройдем без помех, я буду отцеплять от состава один вагон с людьми.

– Это хорошее решение, – одобрил Трофимов и, отключив свой микрофон, распорядился, – Начальника железной дороги сюда. Быстро! Хоть в нижнем белье его везите. Я включаю его в состав оперативного штаба. Всю известную информацию дайте ему по дороге, чтобы он уже начал думать и решать до приезда. Через 15 минут он должен быть здесь!

Белов с «низкого старта» сорвался отдавать команды. В дверях он столкнулся с двумя генералами – командующим военным округом и начальником УВД, которые так же входили в оперативный штаб и по сигналу прибыли на место. Оставалось дождаться начальника главного территориального управления МЧС, главного областного связиста из ФСО и заместителя губернатора. Тогда оперативный штаб был бы в полном списочном составе.

Милицейский генерал выглядел осунувшимся и помятым, а бравый вояка, боевой генерал, прошедший не одну войну, судя по внешнему виду, был готов хоть на парад, хоть в баню, хоть в атаку. Трофимов жестом пригласил их занять свои места, а сам вернулся к переговорам.

– Запомните, – вещал из динамиков главарь террористов. – Аппаратура настроена так, что бомба рванет, если скорость поезда окажется меньше, чем шестьдесят километров в час. Так что делайте выводы. До ближайшей станции еще час, так что у вас есть время навести там порядок.

– Хорошо, я… – начал было Трофимов, но в динамике послышались какие-то неразборчивые звуки, и Руслан недовольно произнес:

– Погоди, генерал, я перезвоню через несколько минут. Тут мне кое-что сказать хотят…

Витя Соколов с нарастающим ужасом, как и все пассажиры, слушал переговоры главного террориста с властями. То, что в их поезде находится готовая к взрыву атомная бомба, его как-то совершенно не тронуло. Все эти бомбы были для него понятием отвлеченным. О них говорят по телевизору, пишут в газетах, но они так далеко от обычного человека, что не воспринимаются как что-то реально опасное. Эдакое абстрактное вселенское зло, вроде летящего к Земле астероида или богини смерти Кали.

Направленные в их сторону автоматные стволы, злая усмешка Дикаева, сочащаяся из раны старлея Бори кровь, поскуливание впавшей в прострацию женщины – вот это было действительно страшно. Потому что близко и до дрожи реально.

Но по мере разговора весь ужас безнадежности положения начал доходить до него. Пока в совершенно конкретных понятиях – террористы ставят невыполнимые условия, и заложники, скорее всего, погибнут. Погибнут страшно, испепеленные в атомном огне. Одно утешение – наверное, это будет не так болезненно, как умирать в грязном окопе с пулей в животе или с оторванной миной ногой.

Но когда Дикаев начал диктовать условия следования состава, Витя не выдержал! Решиться было страшно. В первое мгновение голос отказал, и он лишь сипло выдавил:

– Подождите! Нельзя это!

Дикаев посмотрел на него исподлобья, а один из боевиков уже рванулся, занося кулак. Но от Вити теперь зависела жизнь всех – и заложников, и самих боевиков, будь они трижды неладны. Он вскочил на ноги и успел крикнуть неестественным фальцетом:

– Нельзя делать то, что вы говорите! Это невозможно! Мы все погибнем!

Дикаев по волчьи оскалил зубы, и, жестом остановив своего бойца, отключил телефон.

– Ну, что ты хочешь сказать, щенок? Береги тебя бог, если это не слишком серьезно!

– Это серьезно! – заторопился Витя. – Нельзя ставить ограничение на шестьдесят километров в час! Это невозможно!

– Почему? – прищурился Руслан. – Это небольшая скорость.

– На перегоне – может быть, – поднял руку Соколов. – Да и то не везде. Сейчас мы на равнине, но и тут есть места, где из-за рек, дорог и других препятствий есть большая кривизна пути. И тут надо снижать скорость. А потом будет Урал. Там на подъемах скорость вообще низкая. А станции?!

– А что станции? Это не наша проблема! Освободят пути, никуда не денутся.

– Пути освободят, а толку? – Витя осмелел. – Стрелки-то куда денутся? По станциям скорость не выше двадцати километров в час!

– Двадцать километров? Да ты сдурел! – засмеялся Руслан. – Хорошо, убедил, черт языкастый. Снижаю требования до сорока километров в час.

– Но мы же слетим с какой-нибудь старой стрелки! – в отчаянии закричал Соколов. – Вам что нужно? До Москвы добраться или взорваться на хрен к чертям собачьим?

Руслан посмотрел ему в глаза немигающим взглядом, и Витя с ужасом заметил, что его холодные серые глаза лучатся смехом. Безумец!

– А мне все равно, – подмигнул Руслан. – Заодно проверим, как вы дороги строите.

– Ну, хотя бы тридцать! – взмолился «полупроводник».

– Ты что, торговаться со мной будешь? – удивился Дикаев. – Я решений не меняю. Сорок километров в час. И гордись тем, что я тебя послушал.

Он подозвал одного из бойцов, и шепнул ему на ухо:

– Скажи Мурату, пусть ставит на тридцать километров.

Боевик кивнул, и побежал исполнять приказание с облегчением. Что бы там ни говорили, а умирать просто так, из-за нелепой случайности, никому не хочется.

– Ты все сказал? – снова обернулся он к Соколову. – Еще какие-то претензии, просьбы, пожелания?

Витя насупился.

– Много чего еще. Мне кажется, в вашей команде нет человека, который разбирается в железной дороге. Вы слишком многое не учитываете.

– Например? – заинтересовался Руслан, крутя в руке телефон.

«Полупроводник» пожал плечами.

– Ну, например… вы действительно собрались доехать до Москвы на этом локомотиве? А топить его дровами будете?

Руслан внимательно осмотрел неожиданного советчика с ног до головы. Прищурился, принимая решение.

– Отведите его ко мне в вагон, – наконец распорядился он. – И глаз не спускайте.

Витя шел по проходу с низко опущенной головой, и спину его прожигали взгляды заложников, наполненные презрением и ненавистью.

12.

В кабине пожилого тепловоза 2ТЭ-116 мог находиться только привычный человек. Кондиционеров в этих «старичках» не предусматривалось, и даже холодный воздух из открытых боковых окон и вентиляционного лючка помогал слабо. А за тонкой железной перегородкой бешеным слоном ревел и метался огромный дизель.

От его грохота, одуряющей жары, запахов машинного отделения, от непрестанной крупной вибрации двигателя голова быстро начинала болеть. А к концу перегона, который составлял как минимум пятьсот километров, а чаще больше, машинист и его помощник выматывались сильнее любого грузчика, и их мозги просто отказывались работать.

Вдобавок ко всему, рессоры локомотива – это совсем не то, что рессоры пассажирского вагона. Колосс весом сто тридцать восемь тон скакал, как мотоцикл. Его мотыляло из стороны в сторону и иногда казалось, что на рельсах есть ухабы, как на разбитом проселке.

Машинист поезда Николай Дмитриевич был человеком привычным, и гонял составы по Сибири уже лет тридцать. И «тэшка», иначе «динозавр» или «громила» – был его любимым локомотивом. Он его любил, несмотря на ужасные условия работы в кабине, за простоту, мощь и неприхотливость. Обычно машиниста звали, сокращая имя-отчество, Никодимычем, и часто задействовали как опытного инструктора.

Вот и в этом рейсе с ним напарником был не положенный по штату помощник машиниста, а молодой машинист-стажер, которого направили к нему в пару «закататься» на участке. Если Игорь справится, то уже в скором времени ему могут доверить самостоятельную работу.

Игорь, парень лет двадцати пяти, поначалу с пренебрежением смотрел на древнего железного монстра, которого по непонятной ему причине выставили «на пассажира», да еще не «спаркой», а одной «головой». Никодимыч только снисходительно посмеивался.

– «Тэшка», Гоша, это настоящий дальнобой! Прет не быстро, зато тащит много. По самым медвежьим углам, где электричество еще не провели, ему самый дом родной. Это тебе не «мотаня» какая-нибудь, что по одному маршруту да с остановками под каждым кустом катается.

Игорь скептически качал головой. Затрапезный интерьер обшарпанной кабины навевал на него тоску. Не так он себе представлял свой экзаменационный рейс. И свое разочарование он скрывал под нарочитой серьезностью и педантичным исполнением всех необходимых условностей. Никодимыч пытался развеселить молодого байками, но тот отмалчивался. Да и не потреплешься особо, когда в кабине такой шум.

– Внимание, впереди переезд! – проинформировал Игорь.

– Вижу, переезд, – подтвердил машинист.

– Переезд свободен.

– Вижу, свободен.

Никодимыч достал из пачки сигарету, и прикурил.

– Как тебе рейс, Гоша? – в очередной раз попытался он разговорить напарника.

Тот только пожал плечами, мол, рейс как рейс.

– А мне что-то не по нутру. Да еще собаку в прошлый раз сбил.

– Собаку? – заинтересовался Игорь. – Ну и что?

– Да примета есть, – вздохнул машинист. – Сбил собаку – следующим человек будет. Я ведь, парень, уже пять душ на тот свет отправил.

– Не может быть!

– Вот так вот. Ты у мужиков в депо поспрошай – у каждого пара случаев таких есть. Издержки профессии, мать ее. Пьяные, глухие… А хуже всего – прыгуны. Такие сволочи, убил бы! Прям вот оживил бы – и убил заново. Они ж, эпическая сила, ни хрена тупыми бошками своими не понимают, что поезд – он сам не едет! В кабине человек сидит! А каково ему потом жить с мыслью, что он убил кого-то? А каково мужикам в депо мясо с «фартука» отскребать? Ну, хочешь ты сдохнуть – так повесься что ли, или утопись об пенек. Зачем же другим жизнь-то ломать? Только в нашем депо три человека спилось после такого, не выдержали.

– Да уж, – невесело протянул Игорь. – У знакомого тоже история была. Поссорился он с бабой своей. А та в расстройстве прыг в машину, и уехала с дачи. Решила жизнь покончить самоубийством. И на полном ходу лоб в лоб с другой машиной вышла. Ага. Нос разбила, да ногу сломала. А во встречной семья ехала. Муж с женой и две дочки. Все четверо насмерть.

– Тьфу, – в сердцах ругнулся Никодимыч. – Напридумывали себе любвей всяких, вот и бесятся с дуру. Я так думаю, кто влюбится – тех в принудительном порядке к психиатру надо отправлять, под надзор. Чтоб не натворили чего, пока не вылечатся.

Стажер внимательно вглядывался в лобовое стекло. Прожектор скальпелем вспарывал темноту, из которой под колеса сыпался штакетник шпал.

– Бестолку всматриваться, – заметил Никодимыч. – Ночью даже начинать тормозить не стоит. Слишком поздно увидишь. А вот в вагонах, если на такой скорости экстренное применить, много народу покалечится. Так что если увидишь прыгуна – просто давишь и сообщаешь диспетчеру.

Игоря передернуло от такого цинизма.

– А вон и «летучий голландец», – ткнул рукой в стекло наставник.

– Кто? – не понял стажер.

– Хрен в пальто, – сплюнул машинист. – Ужас, летящий на крыльях ночи!

Стажер облокотился руками о трясущуюся, словно в горячке, облезлую железную панель, вглядываясь в ночь. Сначала он ничего не увидел – освещение кабины бликовало на стекле, звезды на чистом небе повторяли движение поезда. Но, наконец, он понял. Чуть ниже холодных иголок звезд, на фоне черного леса, двигались два теплых желтых пятна света.

– Машина, что ли? – неуверенно спросил он.

– Ага, – загоготал Никодимыч. – Прямо навстречь нам, по рельсам хреначит! Я ж тебе говорю – Голландец это летучий! Встречняк с перегоревшей «люстрой».

– Не может быть! – снова не поверил Игорь. – А разве так можно?

– А что ты сделаешь, если у тебя на ходу лампа в прожекторе сгорит? Остановишь поезд и полезешь менять? Изнутри только у некоторых локомотивов можно подобраться.

– Ну, хоть на тусклый свет переключиться! – не сдавался парень. – Его же не видно ни дыры!

– А ламп тусклого света у нас на половине локомотивов нет, – потешался старик. – Да и зачем этот прожектор? Все равно остановиться он не успеет, если что. А самого его и по фарам видно.

Игорь не нашел, что ответить. Да, фары у локомотива нужны не для освещения дороги, а для того, чтобы его было видно. И прожектор мало помогает на современных скоростях. Но такая безалаберность и пренебрежение правилами потрясали его до глубины души.

– Никодимыч, надо ему по рации сообщить, – нахмурился он. – По регламенту положено.

– Доложи, – осклабился машинист. – А то вдруг он не знает. И диспетчеру тоже по регламенту положено доложить.

Стажер недовольно прищурился. В речах наставника ему послышалась издевка и недовольство. Вроде как, кляузу на коллегу он готовит.

– Никодимыч, но так же положено!

– Положено – делай! – отрезал машинист. – Все равно дежурный по станции прибытия это отметит. Так что с тебя взятки гладки. А что еще ты должен сделать, когда встречняк проходит?

– Осмотреть его на предмет неполадок, и доложить результат осмотра, – отрапортовал Игорь.

– Верно. Делай, – кивнул Никодимыч. – И не обращай внимания, что я тут гутарю. Тебе дальше работать, а мне скоро в отстойник. Может, хоть ваша братия порядок тут наведет.

Желтые огни фар перестали двигаться вдоль горизонта, и начали быстро приближаться – поезда сходились на окончании дуги изгиба путей. Составы неслись друг на друга. На миг Игорю почудилось, что они летят по одной «нитке», и неминуемо расшибутся друг о друга. Но паника длилась только мгновение. Вот уже виден свет в кабине встречного тепловоза, натужно тянущего товарняк.

Игорь приоткрыл окно, чтобы лучше осмотреть состав – любая выходящая за габарит деталь на железной дороге могла стать причиной трагедии. А, поскольку их собственный поезд выходил «на кривую», можно было и свой состав осмотреть, как предписывается регламентом.

Почти одновременно надавили на барабанные перепонки длинные гудки – это машинисты поприветствовали друг друга. Из окна ощутимо ударило встречной воздушной волной. Увидеть что-либо в темноте на встречных курсах не было ни единого шанса, но Игорь старательно таращился в окошко. Надо было подтверждать свое реноме борца за порядок.

Мелькнул перед глазами последний вагон встречняка. Никодимыч снова отметил это длинным басистым гудком. Сзади, как эхо, донесся ответный сигнал.

– По встречному без замечаний, – машинально доложил Игорь, но тут же поправился. – Не работает головной прожектор.

Никодимыч потянулся к рации, чтобы продублировать замечание в эфир для встречного машиниста и диспетчера. Игорь высунулся в окошко, обмирая от пронзительного ветра, и посмотрел назад, где блестящей в свете луны змеей струился их поезд, изогнувшийся на кривом участке пути.

– По поезду замеча… – Игорь осекся. – Никодимыч! У нас на крыше кто-то есть!

Рифленая спина вагона жила под ногами собственной жизнью. Леха пытался компенсировать ее рывки согнутыми ногами, шагал, широко расставив ступни. Но все тщетно. Он не мог угадать, в какую сторону дернется в следующее мгновение железное чудище. Все силы, все внимание выстывшего на ветру мозга уходили на то, чтобы устоять, не сорваться вниз. Даже по коридору вагона непросто пройти, не расплескав чай в стакане. А тут амплитуда была значительно больше, да и ветер, проклятый ветер вносил свою немалую лепту.

Первая преграда – сочленение вагонов. Господи, ничтожное расстояние – не больше метра! Лужу такого размера перешагиваешь, не замедляя движения!

Никифоров замешкался, приноравливаясь к взбрыкиванию поезда. Приземлиться или, скорее, «прикрышиться» в тот момент, когда железяка в очередной раз скакнет на ухабе, невесть откуда берущемся на полотне железной дороги, и полететь с нее вверх тормашками ему совсем не улыбалось.

В голову забрела шальная мысль – а что если просто подпрыгнуть вверх, подогнуть ноги, и тогда следующий вагон просто въедет под него, останется только оседлать его. Но видать мозги стали понемногу оттаивать, и вспомнили порядком забытое понятие инерции. Не прокатит. Прыгать надо традиционным методом.

Собрались! Прицелились! Вперед!

Такие акробатические прыжки, наверное, весело смотреть в юмористических передачах типа «Скрытой камеры». Экстремальный полет на метровую дистанцию кончился тем, что прыгун грохнулся «на четыре кости». Хорошо хоть туда, куда прыгал.

Леха немалым усилием заставил себя встать. И еще большим – оторвать руки от поверхности и принять относительно вертикальное положение. Двинулся вперед.

Неожиданно возникло отчетливое ощущение опасности. Что-то приближалось сзади. Оттуда послышался сдвоенный паровозный гудок. Медленно, чтобы не потерять равновесие, Леха начал оборачиваться. Он ничего не успел понять. Что-то невероятно огромное выросло из темноты, и стремительно пронеслось мимо. И в тоже мгновение Леху просто смело, будто в паре метров от него беззвучно взорвался приличной мощности фугас.

Мощная воздушная волна ударила его в грудь. Неверная, но сейчас такая желанная опора вывернулась из-под ног. Леха рявкнул от неожиданности, в глазах мелькнуло звездное небо, черная земля с пятнами света из окон. Он даже не успел испугаться, что сейчас разобьется. Тело само извернулось в невероятном кульбите, и, вместо того, чтобы улететь в сулящую гибель темноту, треснулось ребрами о край крыши.

Леха падал. Акробатический этюд лишь задержал его на пару секунд. Он отчаянно скреб пальцами по обшивке, но не мог ни за что зацепиться. Конец! – пронеслась мысль, отчаянная, как визг попавшей под колеса собаки.

Но вместо того, чтобы рухнуть в засасывающую его пустоту, он вдруг оказался обратно на крыше. Неспешно возвращалось осознание того, что он жив, что все в порядке. Ну, почти в порядке. А это падение – приснилось что ли?

Да нет, не приснилось. Прямо перед его носом стояли чьи-то ботинки. Интересные такие ботинки – с высокими берцами, но мягкой подошвой. По камням в таких бегать неудобно, а вот по вагонам скакать – в самый раз.

Леха из лежачего положения перебрался на карачки и поднял голову, разглядывая неожиданного спасителя. Освещения было плохое. Прямо скажем – вообще никакого освещения не было. Но кое-что разглядеть можно было.

Невысокий мужчина, худощавого сложения, короткие черные волосы. Одет плохо. Для Лехи плохо. Эти самые ботинки, военного покроя свободные брюки, в которые заправлена легкая куртка, перетянутая плечевыми ремнями. В руке пистолет. Один из тех, снизу. Загонщик.

– Живой? – поинтересовался загонщик, перекрикивая грохот поезда. – Не надо падать с вагона. С поезда можно сойти, только если тебе разрешат. Понял меня?

Леха мотнул головой, с натугой соображая, что делать дальше. Ему не позволили умереть. Но только потому, что это не вписывалось в общий план. А он не хотел ни в чей план вписываться.

– Сейчас вставай, иди вперед. Я скажу, когда остановиться и спуститься вниз. Если смог залезть наверх, значит, и вниз спустишься. Понял меня?

Никифоров снова кивнул. Голос незнакомца был странный, певучий и тонкий, с непонятным выговором. Южно-азиатским выговором. Вьетнамец что ли? Или китаец?

Загонщик завел левую руку за спину, извлек оттуда рацию. Поднес ее к губам, но что-то ему не понравилось, и он переложил ее в правую, меняя местами с пистолетом. Леха среагировал мгновенно.

Он рванул, как спринтер с низкого старта, боднув спасителя головой в грудь. Загонщик упал на спину, но через мгновение был уже на ногах, перевернувшись через голову. Никифоров тоже успел подняться. Но он тратил большую часть сил на то, чтобы сохранить равновесие, а «вьетнамца», похоже, совершенно не волновало, что он находится на крыше несущегося поезда. Он даже засмеялся, происходящее казалось ему забавным.

Этот смех разозлил Алексея. Не обращая внимания на пистолет, он шагнул вперед и нанес несколько быстрых ударов. Это ему казалось, что быстрых. На самом деле холод и нечеловеческие усилия последних минут так его изнурили, что его движения больше походили на ритуальные пляски коалы.

Загонщик с легкостью ушел от ударов, даже не отбивая их. Он был быстр и ловок, как мангуст. Леха считался признанным мастером рукопашного боя, но в таком состоянии, да еще против вооруженного «мангуста» шансов не было.

Правда, оружием «вьетнамец» пользоваться не собирался. Он убрал пистолет и рацию за пояс, решив поразвлечься. Леха внимательно следил за его движениями, решив отдать инициативу и попробовать извлечь пользу на контратаках. Загонщик присел, сгорбившись, оперся длинной рукой о крышу, почесал другой под мышкой, и несколько раз ухнул.

– Тебе даже притворяться не надо, – хмыкнул Никифоров. – Вылитая обезьяна. Давно с пальмы?

Удар достиг цели. «Вьетнамец» распрямился, смерив противника горделивым взглядом сверху вниз, несмотря на то, что был меньше ростом на голову.

– Не надо было тебя вытаскивать, – процедил он, плюнул в сторону Алексея, подшагнул скользящим шагом, и нанес сильный размашистый удар ногой в голову.

Леха уверенно поставил блок, успев удивиться, что такой, вроде бы, специалист делает такую глупость. Любому мало-мальски грамотному рукопашнику известна истина – ногой в голову бьют только в кино. А в жизни так бьют только в одном случае – когда противник уже лежит. И лишь через миг он осознал, что никакой ноги к нему в голову не летит – «вьетнамец» успел молниеносно изменить направление удара, и теперь классическим «хвостом дракона» под колени снес массивного противника, словно косой.

Леха вписался затылком в вагон так, что обшивка загудела. Большой шкаф громче падает. Его ноги от падения задрались вверх, и он кувыркнулся назад, вставая на ноги. Он сделал это не осознанно, на рефлексе – он всегда делал это маневр, когда падал на спину. Но загонщик этого не ожидал. Он шел на добивание лежащего, и теперь провалился в пустоту.

Сотая доля секунды, лишний миллиметр – в бою они часто решают все. Противник лишь на мгновение упустил из виду Леху, потерял равновесие. Но в этот миг Алексей успел нанести свой единственный удар, который был ему позволен в этой неравной драке. Он по простецки влепил кулаком своему спасителю в ухо.

И разница в несколько десятков килограммов тоже многое решает. Леха весил под центнер, а в этом парнишке и «полтинник» с трудом бы набрался. Его просто снесло с крыши.

Никифоров услышал лишь короткий вскрик откуда-то из той темной несущейся за краями вагонов пропасти, где скрылся противник.

– Расточитель! – выругался Леха. – Опять ни ствола, ни рации!

Он посмотрел в сторону локомотива. А еще точнее – в сторону первого вагона, где ехала Ольга. Теперь путь туда был свободен.

Но быстротечная схватка немного разогнала кровь в жилах, и голова уже слегка начала варить. Туда пока нельзя. Загонщики шли от задних вагонов. Так что гораздо логичнее занять уже зачищенную ими площадь. Там его не ждут.

И немного прийти в себя.

Леха повернулся спиной к своей любимой, и, аккуратно переступая ногами, побрел в хвост поезда.

– Что думаете, Геннадий Михайлович? – прорезался в наушниках голос Храмцова. Кажется, уверенности у него поубавилось.

– Если бы не наш разговор час назад, я решил бы, что это блеф. Но сейчас…

– Воспринимайте это всерьез.

Трофимов только вздохнул.

– Пока картина очень мутная. Первые действия незамысловаты. Обеспечиваем им зеленую улицу, «Альфа» на вертолетах пойдет параллельным курсом в готовности в любой момент приступить к захвату. Но нам нужно засечь точное положение поезда…

– Уже сделано. Спутник Военно-Космических сил дал засечку. С аэродрома в Перми уже взлетел самолет ДРЛО, он будет наводить.

Генерал перевел дух. На него сейчас работала вся мощь обороны и спецслужб державы. Самолет ДРЛО – дальней радиолокационной разведки, аналог американского АВАКСа – ради простых террористов не поднимут. А уж тем более спутники ВКС.

– Силами милиции и армейцев обеспечим порядок на транзитных станциях, полустанках и переездах, – продолжил Трофимов. Генералы кивнули, и дружно полезли за мобильниками, но Геннадий Михайлович сердито взмахнул рукой и указал им в сторону пульта центра связи. – Так же на вертолетах направим группу слежения и карантинный отряд, усиленные военными. Нельзя допустить, чтобы кто-то «сошел» с поезда. А карантин для инфильтрации заложников, которых обещали «отстегивать» от состава по мере прохождения станций. А сами сейчас будем усиленно рыть землю. Нужно узнать, кто это и как на них можно воздействовать.

– Пока все верно, – сухо отметил Храмцов, и замолчал.

Он не размышлял над своими словами, он давал Трофимову возможность сказать еще что-то. Что-то важное. Что мог бы сказать сам, но хотел бы услышать это от подчиненного. Трофимов знал, чего ждет от него начальство. Он презрительно скривил губы, и не стал искать морального укрытия за чужой спиной.

– Я считаю необходимым, товарищ генерал, привести в боевую готовность два или три звена штурмовой авиации.

Слово было сказано.

– Вы все верно поняли, товарищ генерал-майор, – с заметным облегчением сказал Храмцов. – Что бы ни случилось, поезд не должен пересечь Уральский хребет.

Заместитель директора подождал ответа Трофимова, но тот не стал ничего говорить. Он и так слишком много сказал.

– Я вылетаю к вам, Геннадий Михайлович. Директора нет на месте, он в составе делегации вместе с президентом в Индии. Во время его отсутствия вся полнота власти принадлежит мне. Переходите на четвертый режим связи, позывной Беркут. О любых изменениях обстановки немедленно докладывать мне! Все действия только с моей санкции!

Трофимов стиснул зубы, набрал в грудь воздуху побольше, и медленно распрямился, развернув плечи.

– Товарищ генерал! – отчеканил он ледяным тоном. – Вынужден напомнить вам, что в соответствии с Федеральным законом о противодействии терроризму и Указу президента номер 832-с, вся полнота власти на территории, подвергшейся террористической атаке или угрозе таковой принадлежит руководителю оперативного штаба. Так же вынужден напомнить вам, что вплоть до вашего прибытия сюда либо до момента сформирования Федерального оперативного штаба, этим лицом являюсь я. И изменить действующие правила вы не имеете полномочий.

В навалившейся на бункер тишине можно было плавать, как в вязком киселе. Несколько секунд молчания показались присутствующим вечностью.

– Исполняйте свои обязанности, товарищ генерал, – ровно произнес Храмцов, но от его тона превратился бы в лед даже спирт. – Но я настаиваю, чтобы обо всех изменениях обстановки мне докладывали в режиме реального времени. Конец связи.

Трофимов тяжело опустился в кресло, достал из кармана баночку с таблетками, и потер правый бок. Печенка ворочалась под ребрами, как живая, но болей пока вроде не было. Он подумал, и спрятал таблетки обратно. Сейчас нужна голова яснее ясного, не стоит ее туманить химией.

Он повернулся к Жердеву, подмигнул ему, и приказал:

– Организуй-ка мне связь с Мироновым. И где этот чертов железный дорожник?

13.

Все межвагонные двери террористы держали открытыми. Из-за этого даже в вагоне СВ донимал металлический лязг буферов и стук колес не убаюкивал, а бил по мозгам. Сквозняк трепал занавески в коридоре, как флаги.

В груди Вити Соколова было пусто и зябко, ладони стали мокрыми и липкими, и по спине под форменной рубашкой бежал противный ручеек холодного пота. Ему было страшно до изнеможения.

Впереди по проходу решительным шагом двигался главарь бандитов, Витя едва поспевал за ним на ватных ногах. Отставать было нельзя, следом шел с автоматом, направленным ему в спину, узкоглазый подручный, Бек, которого Витя боялся еще больше. Было в его раскосых глазах что-то безумно опасное. На губах играла постоянная улыбочка, и щурился он даже весело. Он играл, забавлялся и был совершенно расслаблен. И было очевидно, что в отличие от остальных боевиков, он прихлопнет любого так же легко и непринужденно, играючи.

Возле одного из купе стояли два охранника, которые посторонились, пропуская процессию. Витя бросил взгляд внутрь и еще больше испугался. Не понять, что находилось в чреве большого чемодана, было невозможно. Столько раз он видел такое сооружение в разных фильмах. Бомба! Все как положено – серебристый цилиндр, провода, тумблеры, лампочки, экранчик непонятного прибора.

Напротив бомбы сидел молодой парень в очках. Он не отрывал застывшего взгляда от смертоносной машины, сжимая в руке какую-то пластмассовую штуковину. Видимо, кнопку включения детонатора.

– Заходи, – широким жестом пригласил Руслан, остановившись у соседнего купе.

Витя замешкался, и Бек легким толчком впихнул его внутрь.

– Ну, не надо так грубо, – засмеялся Руслан. – Паренек, кажется, изъявил желание нам помогать. А к друзьям мы относимся хорошо. Ты ведь решил нам помогать?

Витя сглотнул ком в горле и глухо ответил:

– Нет, я решил помогать заложникам. Если вы ошибетесь и взорветесь, то и они взорвутся. Поэтому приходится помогать вам.

– Смелый, – удивился Бек, стоя в дверях.

– Он мне нравится, – хмыкнул Руслан. – Садись, в ногах правды нет. Так у вас говорят?

Витя молча опустился на полку. Руслан развалился напротив, небрежно положив автомат на стол. Нужно только протянуть руку! И что дальше? Пока он разберется, куда там нажимать, Руслан ему голыми руками шею свернет. А еще этот узкоглазый! А в соседнем купе маньяк с кнопкой – вон у него взгляд какой безумный. Нет, нечего даже и думать.

«Полупроводник» нехотя отвел взгляд от оружия, и принялся рассматривать носки ботинок.

– Правильно решил, не нужен тебе автомат, – хохотнул Дикаев, убирая опасную игрушку подальше. – Ну, приступим к делу? Что ты хочешь мне сказать?

Соколов потупился, собираясь с мыслями. Он не строил иллюзий. Его вытащили сюда из любопытства. И если он не докажет, что позарез им нужен, его разочарованно прихлопнут и вся недолга.

– Я могу быть вам полезен, – выдавил он из себя, уже понимая, как глупо выглядит.

– Правда? – сыронизировал Руслан. – Бек, как думаешь, он может быть нам полезен?

– Я думаю, это маленькое трепло просто хочет жить, и не вместе со всеми, а подальше от опасности, – отозвался телохранитель. – А еще я думаю, что нужно поступить благородно. Отпустить его. Вот прямо сейчас – выкинуть к дьяволу с поезда, пусть догоняет.

Уши Соколова налились огнем. Речи узкоглазого разозлили его. Он прищурился, и дерзко спросил:

– Если вы такие умные и так тщательно разработали свою операцию, то почему же не знаете простейших вещей? Что через станции нельзя пройти на скорости шестьдесят километров в час? Консультант ваш не слишком профессиональным оказался, правда?

– Смотри-ка, огрызается! – засмеялся Руслан. – Ладно, щенок, не увлекайся. Что ты там говорил про локомотив?

Витя перевел дух.

– Вы же собираетесь до Москвы доехать?

Руслан кивнул снисходительно, но Витя уже заметил в его карих глазах огонек интереса, и понял, что, кажется, выиграл.

– Запас хода локомотива вы не учли. Если вы посмотрели на вокзале, то видели – у нас в голове стоит даже не спарка тепловозов, а только одна «голова». При спокойной езде по ровному рельефу она потянет километров пятьсот. Учитывая, что у нас «коротыш», то есть короткий состав, можем еще сотню-полторы накинуть. Вот и считайте сами. Шестьсот километров, из них четыре сотни мы уже отмотали. Скоро станция, еще через сто кэмэ – узловая. Там наш локомотив должны были отцепить, и дать другой, уже спаренный, на тысячу с лишним километров. А после Урала вообще должны перевести на электротягу. Так что надо с этим что-то решать. Вам же нельзя останавливаться, а то взорветесь.

– Вам тоже нельзя останавливаться, – по-волчьи ухмыльнулся Бек. – Так что тоже напряги свои мозги. Иначе будет большой бум.

В дверях за его спиной появился один из бородатых абреков.

– Руслан, там в проводницкой рация разговаривает, достала уже! Начальника поезда вызывают из первого вагона. Может уже перегнать их ко всем остальным? А то мало ли что они там натворят!

Попасть в вагон оказалось непросто. Спуститься удалось без особых проблем, но дверь была заперта, а поднятая вертикально плита переходной площадки закрывала замок. Балансируя на автосцепке, Леха таки исхитрился добраться трехгранником до замка и открыл его. Подарок Максима оказался бесценным.

Алексей аккуратно, стараясь не хлопнуть, закрыл дверь, но запирать ее на всякий случай не стал. Но на этом его терпение кончилось. В сам вагон он влетел, совершенно забыв про осторожность.

В коридоре Леха присел, резко, будто ему подрубили ноги, и обхватил себя руками. Он так выстыл на крыше, что мышцы то и дело сводило судорогой.

Несколько минут он ничего не мог сделать, собственное тело ему просто не принадлежало, и жило своей жизнью. Наконец, Алексей смог взять себя в руки и оглядеться. Пустой вагон, несущийся по рельсам и покинутый своими обитателями, выглядел странно и даже жутковато, словно декорация из фильма ужасов.

Салон был полон звуков, он дышал и ворчал, что-то где-то постукивало и поскрипывало, звякали ложки в стаканах пустых купе, с дробным стуком каталась по полу упавшая бутылка и громко ударялась о стенки. Даже обычный мирный перестук колес звучал в этой пустоте зловеще. Брошенный вагон был похож на дом с привидениями. И это говорило о том, что случилось что-то страшное, лучше любого свидетеля и логических выкладок.

Леху передернуло. Но страхам предаваться было некогда. Первоочередных задач было, как ни странно, две. И обе главные. Надо было одеться и согреться. И лишь потом вооружиться и обдумать положение и дальнейшие действия.

На глаза попалась початая бутылка водки в окружении нехитрой закуси. Кого-то сдернули прямо из теплой компании. Леха нетвердым шагом подошел, и сел на полку, чувствуя, как его колотит. Водка качалась в бутылке, оставляя на стекле маслянистые потеки. Никифоров сглотнул, и потряс головой, отделываясь от наваждения. Его охватило непреодолимое желание засадить прямо из горлышка граммов двести, ощутить внутри себя огненный поток, который прольется по пищеводу, теплой кошкой опустится в желудок, и уже оттуда начнет выпускать горячие нити по всему телу, оживляя его и наполняя теплом и ленивой истомой.

Никифоров взял бутылку в руку, покачал, оценивая знакомую налитую тяжесть, и решительно плеснул себе на грудь, на плечи, на шею. Он растирал водку яростно, скребя и царапая кожу мозолистыми ладонями. Сначала она холодила тело, но вскоре появились первые покалывания, жжение. Почувствовав их, Леха схватил заранее присмотренный тонкий шерстяной джемпер-водолазку, натянул его. Щедро плеснул водку в горсть, растер ею закоченевшие и посиневшие ступни, и юркнул под байковое одеяло.

Ждать пришлось недолго. Уже через минуту он корчился от невыносимой боли, кожа исчезла, мясо и нервы торчали наружу, и поджаривались в адском пламени, предварительно смазанные горчицей. Мышцы и суставы выворачивало так, будто из него бесов изгоняли.

К счастью, старая истина – долгая боль не бывает сильной, а сильная не бывает долгой – сработала и в этот раз. Уже через пару-тройку минут отпустило, осталось только приятное жжение, как после парной с крапивным или можжевеловым веничком.

Зато накатила вялость, апатия. В голове образовалась теплая младенческая пустота, из которой не хотелось выходить. Под одеялом в пустом вагоне было уютно, как в колыбели. И колеса постукивали уже не страшно, а убаюкивали.

И не было никаких террористов, никаких убийств. И жуткие рельсы, жирной змеей несущиеся в сантиметрах от носа, и дикий ледяной ветер, и схватка на крыше – всего этого не было, потому что глупость это несусветная! Не бывает такого в жизни! Это просто сон, который даже реальным не назовешь. Просто сон такой. Приключенческий.

В пустом вагоне пассажирского поезда, идущего в Москву, в трех вагонах от нескольких сотен перепуганных заложников, в шести вагонах от ядерной бомбы, в десяти вагонах от любимой женщины, которая стояла за спиной проводницы и повторяла за ней «вызываю начальника поезда», под байковым одеялом в позе эмбриона лежал улыбающийся Леха Никифоров, бывший майор подмосковного ОМОНа. Лежал, и видел сон про то, что ничего не случилось.

В вагоне-ресторане становилось душно. Очень душно. Открытые торцевые двери не спасали положения. Народу было слишком много для такого тесного помещения. Даже бородатые охранники время от времени утирали с лиц тяжелые капли пота. Страшно было подумать, что творилось в двух соседних плацкартных вагонах, где народу было гораздо больше и набиты они были, как зерна в кукурузном початке.

Несмотря на запрет, кое-кто из заложников переговаривался вполголоса. Бородачи не обращали на это особого внимания. Чувство опасности и у тех, и у других притупилось. Большинство пассажиров охватила апатия, некоторые даже клевали носом.

Хазрат сидел на полу, вторым от прохода. Крайнее место занял Назар, решительно и даже почти грубо затолкнувший шефа поглубже и подальше от бандитских глаз.

Бандитских… Хазрат усмехнулся. Еще несколько лет назад его самого называли бандитом. Да и сейчас кое-кто в органах не отказался от этого мнения. А теперь Хоза-Черный сидит в толпе заложников и трясется наравне со всеми. Неисповедимы пути Господни. Хазрат снова усмехнулся и покачал головой. Надо же, едет в Мекку, а поговорки на ум лезут христианские.

Назар уловил движение Энвера, и глянул на него вопросительно. Тот успокаивающе подмигнул. Все нормально, насколько это может быть в такой ситуации. А Назар – молодец. Сидит смирно, голова опущена, глаза – долу. Но при этом все сечет, и в любой момент готов к броску. Верная линия поведения.

Атаман этой шайки уже минут десять где-то пропадал, уведя за собой мальчишку-проводника. Пока он был здесь, это было нервно, это было опасно. Но это была какая-то определенность. А сейчас заложников, тех, которые еще могли рассуждать, терзала неизвестность.

Рука отекла, золотой браслет тонкой невычурной работы врезался в кожу. Хазрат аккуратно расстегнул его и дал часам провиснуть. Одному из бородатых, кого главарь послал в составе «делегации» зачищать состав с хвоста, часики явно приглянулись. Симпатичный такой «Филипп Патек», в самый раз для вшивого пастуха с гор. Он так и жег их глазами, когда проходил мимо. При командире этот пес не рискнул, но можно было не сомневаться, что при первой возможности он постарается эти часики себе прибрать. И не проблема, если для этого придется отрубить руку. Или голову.

Старики вызывали беспокойство. Они сидели друг напротив друга у окна. Джума молился с закрытыми глазами, что-то бормотал, тряся седой бородой, и лихорадочно перебирал финиковые четки узловатыми пальцами. Исмаил сидел напряженно, прямой, как солдат у Вечного огня, и смотрел голубыми, как у младенца глазами куда-то вдаль, сквозь стену вагона. Его бледные, в старческих пигментных пятнах, кисти лежали на коленях. Одной рукой он держал вторую за запястье, но она все равно часто и крупно тряслась, будто старик ловил рыбу в несуществующей реке невидимой никому зимней удочкой.

Хазрат почувствовал укол чужого взгляда и посмотрел в ту сторону. Через проход от них так же на полу сидели другие мужчины. Среди них два парня в темных свободных матерчатых куртках, несмотря на жару и духоту. Один из них, постарше, темноволосый и плечистый, внимательно разглядывал свои ботинки. А вот второй, вертлявый и весь какой-то прозрачный, бледный, с выпученными глазами усиленно смотрел в сторону. Хазрат прищурился, и стал ждать, когда тот себя выдаст. Недолго. Уже секунд через двадцать лупоглазый перевел взгляд на него, но, наткнувшись на ироничный прищур Энвера, вздрогнул испуганно всем телом и снова отвернулся. Хазрату показалось, что еще мгновение, и тот вскочит и убежит.

Пауза затягивалась. Хазрат знал по своему опыту, что ничего хорошего это не сулит. Чем ниже уйдет синусоида напряжения, тем круче будет ее обратная траектория.

Время на глазах меняло свой бег. Сейчас оно липко тянулось, размазываясь по циферблату паузами. Где-то в ночной дали медленно полз поезд-призрак. Тяжело раскручивалась государственная машина, неотвратимо втягивая в водоворот все больше людей. Так же небыстро крутились в голове мысли.

Но генерал Трофимов знал, по опыту знал, что это только начало, разогрев. Скоро время начнет сжиматься в тугой узел, его начнет все больше не хватать, события начнут наваливаться одно на другое, тесниться, пока пружина не лопнет, и часы полетят секундами, и останется только смотреть им вслед.

Этого нельзя было допустить. Надо оставаться хозяином времени, расставить фигуры и провести дебют, окружив врага – и время в том числе – своими ловушками. И избежать чужих ловушек. Надо было знать больше. Надо знать все. Надо начинать действовать, пусть даже не имея еще полной картины. На опережение, на интуицию. Когда все станет ясно, будет уже слишком поздно.

– Вы мобилизовали своих? – обратился он к прибывшим силовикам.

– Подразделения быстрого реагирования подняты в ружье, – доложил генерал Забелин, невысокий плотный мужик с густыми черными усами и хитрыми глазами. – Готов двинуть хоть танки. Но главный тут вы, нужна команда.

– Наши тоже, – поймал взгляд Трофимова генерал милиции Прудников, мужчина уже в годах и побитый жизнью. – Все, кто в наличии, подняты, включая вэвэшников. Жду указаний.

– Внутренним войскам взять под усиленную охрану все жизненно важные объекты области и столицы, учреждения власти. Патрули ППС на улицы. ДПС на дороги. Линейным отделам обеспечить порядок на станциях прохождения поезда номер один. Такое у него будет кодовое название. Ни одного пьяного, ни одного ребенка не должно быть близко от путей. Особое внимание железнодорожным переездам. Блокируйте их намертво, вплоть до прохода состава, на всем протяжении. Забелин, пустите впереди поезда вертолет наблюдения, но так, чтобы он не мозолил им глаза. Просто следить, чтобы на пути не оказалось никаких препятствий. МЧС, – Трофимов поманил пальцем только что вошедшего представителя спасателей. – Поднять на ноги все свои службы, быть готовыми к немедленной эвакуации населения в коридоре 50 километров от железной дороги. Приготовить средства дезактивации. Бомбоубежища еще не все под склады сдали? Все оттуда нахрен выбросить, через полчаса они должны быть готовы к приему людей. Если коммерсанты начнут бузить – посылай на… Далеко, в общем, посылай. Не до них сейчас.

Спасатель, молодой еще мужчина лет сорока, заметно побледнел, но молча кивнул, и бросился к центру связи давать указания.

– Забелин, на вас задача по обеспечению человеческими ресурсами. Грубо говоря – где не будет хватать людей, для оцепления там или еще чего, там должны мгновенно оказаться ваши солдаты. Обеспечьте их транспортом, грамотными офицерами, чтоб никакой махновщины.

– У нас не РККА, неграмотных не держим, – хмыкнул генерал, беря под козырек.

– Ну, наконец-то! – Трофимов даже вскочил.

В зал вошел полный мужчина, утирающий платком багровое лицо. Начальник железной дороги был в спортивном костюме и сердито озирался.

– Что за херня? – взревел он, увидев Геннадия Михайловича. – Вам что, делать нехер, что вы меня ночью с дачи выдергиваете? Задрали уже со своими учениями! Я вам что, мальчик что ли, в ваши гребаные зарницы играть?

– Молчать! – рявкнул Трофимов так, что в оперативном центре замолчали все до одного разом. – Как стоишь?!

Толстяк остолбенел, и, пользуясь моментом, Геннадий Михайлович уже нормальным голосом проинформировал опоздавшего.

– Это не учения, Эдгар Филиппович. Все гораздо серьезней. В вашем ведомстве беда.

Эдгар Филиппович Рамович шумно сглотнул и начал стремительно бледнеть.

– Что… что случилось? Жертвы есть?

– Не знаю, – отвернулся Трофимов. – Пока не знаю. Поезд, захваченный террористами, следует по территории нашей области. Мы для начала должны обеспечить ему беспрепятственный проезд. И безостановочный.

Рамович сел на предложенный стул, который тоскливо всхлипнул под его огромным телом, и выдохнул. В воздухе ощутимо запахло перегаром. По коже Трофимова побежали мурашки, и справа под ребрами начало противно потягивать. От этого человека сейчас зависело почти все, а он…

– Сейчас-сейчас, – выставил вперед открытую ладонь начальник дороги. – Дайте с мыслями собраться. Черт, вы же меня из бани выдернули! У сына день рождения, гости, стол, все такое. А тут ваши вваливаются. Хорошо поздно начали и до парной не пили. А то что бы вы со мной делали? Генерал, у вас же есть какие-нибудь средства, вытрезвляющие? Блин, кэгэбэ вы или кто?

– Завтра будет плохо, – предупредил Трофимов, но уже безжалостно кивнул головой Белову.

– Завтра по любому плохо будет, – отмахнулся Рамович.

Трофимов мстительно промолчал. «Вытрезвляющее» средство, как просил железнодорожник, мобилизовывало все внутренние резервы организма, и наутро после его употребления даже здоровый человек чувствовал себя, словно побывал под КАМАЗом.

– Белов, введите Эдгара Филипповича в курс дела, – распорядился начальник оперативного штаба. – Мне нужно отдать еще кое-какие распоряжения.

– Товарищ генерал, на связи генерал Миронов, – уведомил Жердев.

Трофимов быстро натянул наушники. Их разговор с «соседом» посторонним ушам не предназначался.

Спал Никифоров недолго, от силы минут пять. Да и сном это вряд ли можно было назвать. Скорее, отключкой, беспамятством. Однако, даже в этой летаргии были сны, яркие, яростные, до ужаса реалистичные.

Он очнулся неожиданно, словно выпал на ходу из вагона. Проснулся с ощущением непоправимой потери, с леденящим страхом под сердцем. Он рывком сел на постели, ошалевшими глазами таращась по сторонам, не сразу осознавая происходящее. Сколько времени он «отсутствовал» Леха не знал. Часов у него не было. Но за это время тьма за окном чуть разбавилась синевой.

– Вот черт! Спящая красавица хренова! Хоть бы поцеловал кто! – выругался он.

Стучащая колесами тишина плацкартного вагона лупила по ушам, вернув его в сюрреалистичную реальность. Один в пустом вагоне – в этом было что-то противоестественное. Что-то похожее он ощущал, когда перед футбольным матчем проводил рекогносцировку на столичном стадионе. То же самое чувство муравья, попавшего в пустой кинотеатр. Но тогда все же рядом с ним были товарищи. А теперь – никого.

Но его деятельная натура не позволяла долго закисать в самоанализе. Нужно было что-то делать. И делать быстро. Он должен выдернуть Ольгу из этой ямы.

– План! Есть ли у тебя план, мистер Фикс? – пробормотал Алексей. – Да нету у меня никакого плана! Я даже не знаю, где я и сколько прошло времени.

Самочувствие было далеко от идеального, но все же за короткое время сна он более или менее пришел в себя. Теперь, прежде всего, нужно было озаботиться обувью и оружием.

В отсеке ничего интересного и полезного не нашлось. Он прошелся по соседним, заглядывая под полки. Две пары ботинок и пара тапочек. Совсем не то, что ему было нужно. Шариться по чужим сумкам? Все естество восставало против этого. До сих пор он делал только прямо противоположное – защищал чужое добро.

– А что делать? – развел он руками.

Вздохнул, и вытащил из-под полки чью-то спортивную сумку.

Противоправное деяние сразу же принесло пользу. В сумке обнаружилась пара китайских «адидасовских» кроссовок в яркой коробке. Новенькие. Наверное, хозяин сумки вез их кому-то в подарок. Размер подошел идеально.

Теперь нужно вооружиться. Жаль, что до охотничьего сезона еще долго. В августе вполне возможно было бы разжиться двустволочкой. А тут даже обычный складной нож он отыскал только в третьем по счету отсеке. Толку от него было мало, скорее себя поранишь. Леха подумал, взял с полки льняное тонкое полотенце, завязал на его конце узел, вставив в него разложенный складник. Получился импровизированный кистень, да еще и с лезвием. Совсем неплохо для безоружного.

Еще более полезной находкой был забытый кем-то в спешке сотовый телефон. Приличная модель, с фотокамерой, пусть и не самой навороченной. Жаль только, что связь на этом участке отсутствовала. Огромные сибирские пространства невозможно было охватить сетью сотовых ретрансляторов. Но скоро будет какой-нибудь городок, и можно будет сделать звонок. Чувствуя себя мародером, Леха сунул трубку в карман.

Воспоминание о работе на футболе натолкнули его еще на одну мысль. Он взял со стола полуторалитровую пластмассовую бутылку с минералкой, вылил из нее, не церемонясь, часть воды прямо на пол, оставив чуть меньше трети, и завинтил горлышко. Покачав бутылку в руке, он сделал несколько ударов по воображаемому противнику и удовлетворенно крякнул. «Фанатский кистень» удался.

Тиффози знали свое дело. На столичных стадионах были в ходу жесткие меры безопасности. Прежде чем допустить болельщика на стадион, его обыскивали как минимум трижды, в поисках потенциального оружия, алкоголя и наркоты. Даже ремни с тяжелыми пряжками отбирали, и древки флагов разрешали только из легкого мягкого пластика. Но фанаты для своих боев приноровились использовать такие предметы, отобрать которые никому бы и в голову не пришло. Например, минералку. При размашистом ударе пустой на треть бутылкой в конечной фазе удара оставшаяся вода, за счет центробежной силы, оказывалась на дне бутылки, утяжеляя ее на килограмм, и работала как приличный кистень. Удар такой бутылкой по незащищенной голове вполне может вырубить взрослого человека.

Экипировка оказалась бедненькой, ну уж, как говорится, за неимением гербовой пишем на простой. Напоследок Алексей зашел в купе проводников. Может, у них там рация какая есть? Но чуда не случилось, в дополнительные поезда суперсовременные вагоны не ставят. Зато на столе нашелся кухонный нож. Пусть лезвие чуть ли не из жести, пусть деревянная рукоятка на двух заклепках качается, но все-таки лучше, чем ничего. В умелых руках он многое можно сделать. В конце концов, не зря в милиции говорят, что самое убойное оружие – это простой кухонный нож. Львиная доля бытовых убийств совершается именно им.

Пора было двигаться вперед. Леха еще не знал, что за этим последует, что нужно делать. Для начала надо было хоть что-то выяснить.

Он вышел в тамбур, медленно миновал межвагонный переход, тихонько выглянул из-за угла. Купейный вагон казался таким же пустым и безжизненным, как и покинутый им плацкарт. Двери большинства купе были открыты настежь.

Леха настороженно шагнул в вагон, постоял, прислушиваясь. Вроде, все спокойно. Он достал телефон, глянул на экран. На шкале силы сигнала робко обозначилась единственная пока палочка, но пропала раньше, чем он протянул палец к кнопке. Но это было уже кое-что. Видимо, где-то в округе есть вышка ретранслятора. А значит, возможно, населенный пункт или железнодорожная станция.

Он посмотрел на пустой коридор, помедлил, и зашел в купе, прикрыв за собой дверь, но неплотно, чтобы через щелку можно было наблюдать. По своему боевому опыту он помнил, что в современной войне главное – связь. Если есть хоть малейшая возможность ее установить, этой возможностью необходимо воспользоваться.

14.

Идея перегнать детвору из головного вагона ко всем остальным Руслану совсем не нравилась. С этой мелюзгой столько хлопот! Да и места в трех вагонах совсем не было. С другой стороны, станция была уже совсем скоро, и от греха подальше надо было брать под контроль локомотив и машинистов. Делать это через крышу очень неудобно. Лучше пройти через вагон.

Принять решение помог Ахмат. Он почтительно остановился в коридоре, не заходя в купе, и виновато сообщил:

– Руслан, Маймун пропал.

– Как это? – не понял Дикаев.

– Мы прошли центральные вагоны, начали зачищать те, что ближе к голове. А когда стали вызывать его, чтобы двигаться дальше – он не ответил.

Это было нехорошо. Очень нехорошо.

– Я думаю, он сорвался, – вздохнул Ахмат. – Как раз встречный проходил. Его, наверное, воздушной волной сбросило.

– Шайтан! – выругался Руслан, яростно вцепившись пятерней в свою бородку.

Объяснение, конечно, самое простое и напрашивающееся. Слишком простое! Маймун был парнем цепким и ловким, как настоящая обезьяна. Представить, что его сдуло с крыши поезда, было трудно. Но другого объяснения он не мог найти.

– Ладно, – рубанул он воздух ребром ладони. – Ахмат, возьми Тагира и еще пару человек – и идите в первый вагон. Там только дети, пара воспитателей и проводник. Загоните всех в купе, закройте их. Взрослых и тех, кто постарше, посадите вместе, и оставьте возле их купе одного человека. А сам с еще одним человеком иди в локомотив.

– Я понял тебя, Руслан, – кивнул боец.

– Ахмат! – остановил его Дикаев.

– Что?

Руслан помедлил пару секунд.

– Присмотри за Тагиром. Он молодой, горячий. Придержи его, если что.

– Хорошо.

Ахмат скрылся, но беспокойство не отпускало Руслана.

– Салман! – позвал он своего заместителя. – Усильте бдительность. Маймун, наверное, сам упал. Но на всякий случай надо быть осторожнее.

Он бросил быстрый взгляд на Бека. Тот согласно кивнул лохматой головой. Предосторожность не была лишней.

С Родионом Егоровичем Мироновым Трофимова связывало давнее знакомство, многие годы совместной работы, почти дружба – насколько это возможно для двух генералов, начальников областных управлений госбезопасности. Его неудачи Геннадий Михайлович переживал как свои, правда, имея все же «за пазухой» малодушное «хорошо, что не со мной». А то, что Миронов на этот раз «попал» очень серьезно, и вряд ли выпутается, не подлежало никакому сомнению.

– Ну, здравствуй, генерал! – первым поздоровался Трофимов.

– Здоровее бывали, – невесело пошутил Миронов. – Ты уже в курсе всего?

– Разумеется. Штаб уже работает по полной программе. Хорошенькое дельце ты мне скинул.

– Они уже на твоей территории?

Трофимов бросил взгляд на большую электронную карту, где красная точка захваченного поезда как раз пересекла условную границу областей.

– Да, только что.

– Начальство летит?

– Угу. На своем помеле.

В наушниках раздался хриплый смешок Миронова, но Трофимов быстро перевел дружескую болтовню в деловое русло.

– Егорыч, что там твои по этому делу – нарыли что-нибудь? Кто там, сколько их? «Транзит» прошерстили?

– Обижаешь, – буркнул Миронов. – У нас хорошие спецы на базах данных сидят. Не твоим чета, – не преминул подпустить он шпильку, помня приверженность Трофимова к оперативной работе и некоторое пренебрежение современными компьютерными методами.

Автоматизированная система управления «Экспресс-2», которая связывает все кассы и терминалы железнодорожников, автоматически передает все данные на параллельную систему спецслужб «Транзит». Со всеми фамилиями, паспортными данными и маршрутами следования всей огромной российской армии пассажиров поездов.

– И что там? – поторопил товарища Трофимов, одновременно досадуя, что его собственные люди до сих пор не обработали этот пласт информации.

– Среди пассажиров поезда есть два Руслана. Одному из них двенадцать лет. Второй – некто Руслан Дикаев, сорока лет. В нашей базе его нет. Думаю, и ни в какой базе его нет.

– Почему?

– Паспорт выдан ему три месяца назад, в деревне Бугры, что в Подмосковье. Прописан там же. В той же квартире прописано еще человек тридцать. То есть, сам понимаешь, явно левый адрес, и липовые имя и фамилия. Данные москвичам уже сбросил, но вряд ли они его быстро отработают. Достаточно быстро, – уточнил он.

– Так, уже есть зацепочка.

– Ага. Жаль, что фотографии из паспортов наши системы не сохраняют. Было бы полегче. Вместе с ним в купе купили билеты еще три человека, такие же липовые товарищи, призраки. У всех такие общекавказские или тюркские имена и фамилии. То есть могут принадлежать, как татарам или башкирам, так и дагестанцам или калмыкам.

– Чеченцы в поезде есть?

– Откуда мне знать? Пятую графу в паспортах отменили.

– А много таких, общекавказских, вообще в поезде? Не вчетвером же они его захватили.

– Да чуть не треть пассажиров, – хмыкнул Миронов. – Мы же в Азии живем. Всех не проверишь. Из тех, кто может быть в принципе интересен, можно выделить пару-тройку человек.

– Например?

– Хазрат Энверов, в первую очередь. Тебе это вряд ли, что говорит, а в нашей области человек известный. Криминальный авторитет, ныне ушедший в легальный бизнес. Активно поддерживает мусульманскую общину, но не радикального толка. И с террористами никогда в связях замечен не был. Но все-таки… С ним Назар Альмяшев, бывший офицер, воевал в Чечне, сейчас в службе безопасности Хазрата, человек жесткий, но пока грань закона не переступал. Еще Алексей Пивкин по кличке Водяной. Это клиент не наш, ментовский, сидел за разбой. Но забавно, что вся эта братия едет в одном вагоне, включая Дикаева с бандой. Вот, собственно, и все пока. Если что нароем – сразу тебе сообщу. Мои парни усиленно базы данных перелопачивают.

– Негусто, честно говоря, – вздохнул Трофимов.

– Чем богаты.

Геннадий Михайлович помолчал, наблюдая, как Рамович оживленно жестикулирует, нависая над капитаном Беловым, который его инструктировал, и перешел к самой неприятной теме.

– Егорыч, тут такое дело. Храмцов сказал, что у тебя проблемы с «изделиями». А Руслан заявил, что у него есть бомба. Мне нужно все знать.

– Да я и не скрываю, – тяжело вздохнул Миронов. – Так уж получается, что по башке достается не тем, кто совершает, а тем, кто об этом начальству говорит. Мои парни засекли оживление вокруг мест хранения «изделий». И настояли на проверке. Оказалось, что у вояк там жуткий бардак. Эти «ранцы» там хранятся уже лет тридцать. За это время столько народу сменилось. Уже и страны-то той давно нет. Отчетность аховая. Сколько-то изделий утилизировано по причине окончания срока хранения. Самое обидное, что мои парни сработали на «пять», а их обвиняют в недостаточном контроле, хотя это дело военных. Короче, наказывают за усердное несение собственной службы. В общем, неясна судьба двух «чемоданов». Ничего не могу утверждать, работа еще не закончена, но могу допустить, что у этого твоего джигита может оказаться один из них.

– Один? – быстро переспросил Трофимов.

– Остался нюх оперативника, – похвалил друга Миронов. – По второму «изделию» как раз сейчас оперативное мероприятие проводим. А за остальные ручаюсь.

– Ты говоришь, они могли пропасть на стадии утилизации? Так может они и не рабочие вовсе?

– Над этим еще работать и работать. Я только предположение высказал. По второму «чемодану» результаты должны быть вот-вот, сразу тебе сообщу.

– А по редкоземам что? – вкрадчиво поинтересовался Геннадий Михайлович.

– Ну, старый пес! – рассмеялся Родион Егорович. – Все знает! У тебя в моем управлении казачка засланного нет случаем? Там похожая история – все проблемы в бумагах лаборатории. Не сходятся там циферки кое-где. Утечкой пахнет.

– Радиоактивное вещество? Как оружие может использоваться?

– Не совсем так. К оружию отношение имеет, но само по себе почти безопасно. А вот при использовании в системах самонаведения или спутниковой навигации позволяет обладателю так далеко прыгнуть вперед, что все лаборатории НАСА и «Силиконовой долины» покажутся средневековыми кузницами и останутся без работы. Безумной цены камушки, бриллианты отдыхают. Но это уже не моя головная боль. Это будет мой сменщик раскручивать.

– Сменщик?

– А ты думал, мне за эти подвиги медаль дадут? – снова засмеялся Миронов.

Геннадий Михайлович и сам об этом уже думал, но сейчас с особенной горькой ясностью понял, что скоро останется последним старым мамонтом в среде бойцов безопасности нового поколения. И тогда его дни на этой должности будут сочтены – новый механизм не потерпит в своем чреве старых гаек.

– Егорыч, ты будь на связи, хорошо? – устало попросил Трофимов. – Есть у меня ощущение, что как-то уж очень кучно у тебя проблемы случились. Да и Руслан этот про какой-то сюрприз намекал. Может, они вторую бомбу рвануть хотят, чтоб нам серьезность намерений продемонстрировать.

– Не дай Бог, – мрачно ответил Миронов. – Вот под такой аккомпанемент мне уходить точно не хочется.

Взгляд Руслана не предвещал ничего хорошего. До сих пор все шло гладко. Даже слишком гладко. И он пребывал в состоянии, близком к эйфории. Но стоило появиться первым сбоям в программе, как весь оптимизм стал улетучиваться. А проблемы наваливались одна за другой, и дальше их будет только больше. И тут Витя подбросил еще одну.

– А как вы собираетесь отцеплять вагоны с заложниками?

Руслан вздрогнул, и пристально посмотрел на нежданного помощника. Тот дернул кадыком, глаза его забегали от страха, но он нашел в себе силы, и продолжил, но уже безо всякого вызова в голосе. Человек перед ним был слишком опасен, чтобы его дразнить.

– Я имею в виду, что это же не времена гражданской войны, и не кино про басмачей. Современный состав – сложное сооружение. Его просто так не расцепишь.

Дикаев несколько секунд буравил его взглядом, и вдруг неожиданно подмигнул.

– Ну, а в чем проблема? Расскажи-ка нам?

Витя снова сглотнул, и заторопился:

– Во-первых, рычаг расцепа между вагонами. Даже если до него добраться – сил расцепить не хватит, будь ты хоть чемпион мира по штанге. На станциях вагоны расцепляют, когда они стоят и состав сжат. А когда он растянут – это же сотни тонн!

Командир боевиков весело прищурился.

– А ведь ты не просто так мне это говоришь, да? Значит, знаешь, как это сделать?

Соколов перевел дух, боясь сделать ошибку.

– Чтобы сделать расцеп, нужно, чтобы состав сжался. Лучше всего это сделать на спуске, чтобы не терять скорость. По команде машинист чуть притормаживает. Совсем чуть-чуть! Вагоны накатятся, автосцепки выберут зазор, и рычаг можно будет сдвинуть.

– Молодец, – похвалил Руслан. – Но ведь это еще не все, правильно? Ты говорил про проблему, а тут просто неудобство. Решаемое. И в чем тут невероятная сложность конструкции современных поездов?

Акцент из его речи совсем куда-то пропал, да и говорил он очень складно. Но Витя не обратил на это никакого внимания, он был слишком занят своими мыслями.

– Главная проблема – в тормозной магистрали.

– Поясняй, – потребовал Бек, стоя в проеме двери.

– Ну…, – нервно дрожа голосом, начал Витя. Он лихорадочно подбирал слова, чтобы доступно объяснить боевикам сложные технические понятия. – Тормоза поезда устроены совсем не так, как в машине. В автомобиле, чтобы затормозить, нужно подать под давлением специальную тормозную жидкость в тормозной цилиндр, и он своим усилием разожмет колодки. Они упрутся в тормозной диск, и начнут тормозить. Отпустишь педаль, цилиндр вернется на место, колодки сожмутся – и можно ехать дальше.

– Спасибо за ликбез, – хмыкнул Руслан. – Что дальше?

– А в поезде все наоборот! – воскликнул Витя. – В целях безопасности здесь сделано так, что тормоза как бы наоборот – всегда нажаты, и тормозные колодки пружинами всегда тормозят. И чтобы их отжать и дать колесам крутиться, по тормозной магистрали подается сжатый воздух. Сразу на все вагоны. Видели между вагонами внизу такие шланги? Вот по ним воздух и идет. Как только происходит утечка воздуха, пружины сразу разжимаются, и весь состав тормозит до полной остановки.

– Бабах! – хлопнул в ладоши Бек.

Витя аж подпрыгнул от неожиданности.

– Ну, блин, изобретатели! – нахмурился Руслан. – Какую только фигню не придумают, лишь бы все усложнить.

– Ну, я же упростил все, – потупился Витя. – Там все сложнее – тормозные резервуары, воздухораспределители и прочее – но суть такая же. Поезд тормозит из-за понижения давления в магистрали, а не из-за повышения, как автомобиль.

– Для тупых, короче, адаптировал, – засмеялся Бек. – И какие будут твои предложения? Или мы всю братию до самой Москвы повезем. Нам не жалко. Хорошая компания.

Воздуха в груди Соколова стало почему-то не хватать, и он сделал несколько глубоких вдохов.

– Надо перекрыть тормозную магистраль. Но концевой кран под самой автосцепкой. Надо быть обезьяной, чтобы туда пролезть на ходу. На спуске надо сдернуть рычаг сцепки, пока вагоны сжаты, а потом сразу перекрыть концевой кран на составе. Отцепленный вагон начнет отставать, шланг магистрали натянется, отцепится – и вагон сразу начнет тормозить. А мы поедем дальше.

При слове «обезьяна» по лицу Руслана пробежала тень. Именно на Маймуна он и рассчитывал, когда планировал эту операцию.

– Вот и отлично, – решил он. – Ты все это и сделаешь.

– Я?! – побледнел Витя. – Но я не смогу! Я упаду!

– Ничего, встанешь и догонишь, – заржал Бек.

– Если я хоть немного ошибусь, то разрядится вся тормозная магистраль, и поезд остановится!

– Значит, ты будешь делать все очень аккуратно, – жестко прекратил спор Дикаев. – Ты хотел нам помочь? У тебя есть шанс стать героем.

Голова Вити начала кружиться, в ушах появился тонкий звон, и пальцы стало покалывать. Похоже, он своим языком вымолил себе досрочный смертный приговор.

– Руслан, есть кое-что интересное!

В купе протиснулся Салман. Он бросил на полку сумку с собранными мобильниками и документами, которые нашлись при себе у заложников, и протянул Руслану красные корочки.

Дикаев повертел их в руках.

– Пресса, – хмыкнул он. – А что, может пригодиться. Это та девица, с телефоном. Ну-ка, тащи ее сюда. Организуем пресс-конференцию.

– Вперед! Вперед! Поторапливаемся!

Майор Быстров хлопал по спине каждого пробегающего мимо него бойца, как бы отмечая его своей рукой. Он зря их подгонял, группа и так с лихвой перекрывала все нормативы. Тяжело нагруженные оружием и снаряжением спецназовцы по одному выбегали из обычного на вид автобуса, подогнанного прямо на летное поле, и скрывались в чреве «коровы», как иногда называли вертолет Ми-8. Называли тихонько, чтобы не слышали летчики, которые за такую «кличку» своей машины могли и шею намылить, не заботясь о чинах.

Четкая задача до сих пор не была поставлена, поэтому взяли с собой «хабара» по максимуму. Лучше пусть, не пригодившись, лежит в салоне вертушки, чем вдруг что-то понадобится – а этого не окажется под рукой. Например, снайпер с громкой фамилией Зайцев пер на себе аж три винтовки и автомат, на все случаи жизни – «Винторез» для бесшумной стрельбы накоротке, дорогущую, но очень точную импортную винтовку AW, и тяжелую дальнобойную «пушку» фирмы «Барретт», больше похожую на противотанковое ружье времен Великой Отечественной. А автомат… Автомат нужен всем. Любой боец антитеррористической группы может оказаться в ближнем бою, несмотря на свою специализацию. И каждый был к этому готов.

Последним пробежал «технарь» Петя Ковтун, волоча с собой здоровенный чемодан с аппаратурой. Быстров отметил его хлопком по спине, дал отмашку пилоту, и нырнул в темный проем двери. Лопасти тяжелой воздушной машины стронулись с места, двигатели заревели все громче и громче. К их реву примешался свист турбины и рассекаемого винтом воздуха.

Командир группы спецназа прошел к своему месту возле кабины летчиков, принял от них «говорящую шапку», натянул ее на голову и посмотрел на своих парней.

За каждого из них он отдал бы половину жизни. Каждому из них эту самую свою жизнь он доверил бы, не сомневаясь, и не только свою жизнь, но и жизнь самых близких ему людей – матери, жены, дочери.

Они были очень разные, большей частью вовсе не похожие на киношных героев. Обычные лица. Обычные фигуры. Только три человека из группы «тяжелых», чьей основной функциональной задачей был прорыв, выглядели по-медвежьи. Остальные вовсе не качки, скорее жилистые, чем мощные. Каждый из них прошел обкатку на войне, хотя особой необходимости в этом и не было. Но только под огнем можно проверить человека окончательно. И все прошли этот экзамен спокойно и достойно. Без героизма, надежно, как положено.

На них не распространялся мифический и героический флер легендарной «Альфы». Они были просто региональным подразделением антитеррора. Но на самом деле, по уровню подготовки вряд ли уступали своим федеральным коллегам из подразделения «А».

– Маршрут получен? – спросил Быстров у пилота.

– Так точно, – прозвучало в наушниках шлема. – На север, до «железки», там наведут на объект, дальше на бреющем идем параллельным курсом вплоть до особых распоряжений.

Майор еще раз посмотрел на команду, поднял руку с выставленным большим пальцем. Остальные продублировали жест.

– Поехали, – скомандовал Быстров.

Вертолет взревел еще громче, натужно вздрогнул, медленно оторвал колеса от бетона взлетки, поднялся на несколько метров, наклонился вперед, и полетел все быстрее и быстрее, постепенно набирая высоту.

Его бортовые огни были погашены, и он невидимым призраком мелькнул над домами, садами, дорогами. Только свист двигателей раздавался с еще темного неба.

В нескольких сотнях километров от них, на другом аэродроме, другие офицеры занимали свои места в тесных кабинах штурмовиков Су-25. Командир дежурного звена, поднятого по готовности номер один, немолодой уже подполковник с седыми усами на вытянутом сухом лице, подключил шлемофон к бортовой системе связи и стал придирчиво наблюдать, как аэродромная обслуга суетится возле его самолета.

Они сноровисто подогнали аэродромный «пускач» АПА на базе «Урала» и сейчас подключали к самолету кабеля, чтобы запитать все его энергосистемы. Это было похоже на то, как врачи опутывают тело больного разными трубочками и проводками, чтобы вдохнуть в него жизнь. Персонал работал слаженно, как на тренировке. Вскоре все было готово. Теперь в нужный момент оставалось запустить двигатель, выдернуть кабеля – и самолет готов к взлету.

Седоусый посмотрел направо. Там те же обряды совершались с «Грачом» его ведомого, молоденького лейтенанта, год назад выпустившегося из училища. Лейтенант почувствовал взгляд командира, и бодро помахал ему рукой. Подполковник коротко махнул в ответ, и откинулся на спинку кресла. Он нервничал.

Подполковник в своей жизни хватил лиха. В Афганистан он не попал, зато Чечню пролетал вдоль и поперек, и в первую, и во вторую кампанию. Штурмовики работали на самых опасных направлениях, и схлопотать «Стрелу» или «Иглу» в борт было делом плевым. Но ему повезло, его ни разу не «свалили».

Странный, нелепый холодок в пальцах и легкое подрагивание «ливера» мешали сосредоточиться. Подполковник был сбит с толку. Под крыльями «Грача» висели боевые управляемые ракеты класса «воздух-поверхность» – и это было нормально. Для войны. Но какая к черту война тут, за Уралом? И почему нет внятного указания на то, что предстоит сделать?

В зоне радиуса боевого действия был полигон. Седоусый успокаивал себя тем, что его просто выведут туда, дадут цель, и он отбомбится по ней. Как всегда – на отлично. Он не промахивался. Разумеется, это просто учебный вылет.

Попов, ведомый, положил руку на край кабины и барабанил пальцами, словно по дверце автомобиля. Он не размышлял, он просто готовился к вылету. Для него пока не было разницы между боевым вылетом и учебным заданием.

Но что-то было не так. Слишком много раз подполковник уже летал на полигон. Слишком много он уже видел. Все было не так. Все было неправильно.

Небо над страной, лежащей в ночной тени, не спало. Разноцветные мигающие огоньки бортовых огней плыли в черном небе, и те редкие люди, что бодрствовали в этот предутренний час, не обращали на них ни малейшего внимания. И лишь авиадиспетчеры сбивались с ног. Повинуясь указаниям сверху, они в срочном порядке расчищали воздушные коридоры для незапланированных самолетов.

…На предельной скорости летел на восток Ил со странной надстройкой над кабиной пилотов, похожей на гребень экзотической игуаны. На воздушном командном пункте, защищенном от ядерного взрыва и снабженном всеми возможными средствами связи и управления спешил к месту трагедии генерал-лейтенант ФСБ Храмцов…

…Параллельным курсом несся другой Ил, в утробе которого бойцы легендарной «Альфы» готовили к бою оружие и изучали – а, вернее, освежали в памяти – особенности работы в условиях пассажирского железнодорожного состава…

…Где-то на высоте в двенадцать километров, куда не залетают пассажирские самолеты, словно кондор парил А-50, самолет ДРЛО – дальней радиолокационной разведки и обнаружения – с характерным зонтиком над фюзеляжем. Его приборы уже зафиксировали полученную со спутников информацию о месте положения захваченного поезда, и теперь следили за ним, готовые в любой момент передать целеуказание ждущим на земле штурмовикам…

Три сотни измученных человек сидели под прицелами автоматов. И не знали, что находятся под прицелом куда более могучего оружия.

Еще один вертолет в это время летел на восток. В большом пассажирском отсеке Ми-8 находилось всего пять человек. Все они были одеты в полевую форму, но смотрелись разношерстно. Двое в штатном армейском камуфляже, один в застиранной «горке» покроя времен войны в Афганистане, один в новеньком натовском камуфле и дорогущих гортексовских ботах, а пятый носил навороченную форму коммерческой модели.

– Ну, скоро уже? – крикнул «американец», силясь перекрыть рев мотора.

Плотный, если не сказать – полный мужик молча встал и прошел за переборку к летчикам. Там он натянул свободный шлемофон и поинтересовался:

– Ну как? Должны уже подлетать вроде?

– Почти на месте, – согласился командир экипажа. – Это где-то здесь, в этих краях. Надо просто вычислить поточнее, чтоб вам ноги не бить по сопкам.

Он кивнул на планшет штурмана, где на темном экране среди разводов координатной сетки пульсировала красная точка.

Небо на востоке стало уже совсем светлым, горизонт наливался яркой желтизной с густой красной полосой у самой земли. Но тут было еще темно. Вертолет шел низко над землей, огибая склоны могучих сопок, поросших лесом, словно валуны мхом. Округлые их вершины торчали из белесой пены густого тумана, как мокрые спины невиданных животных.

По кабине гулял сквозняк, но даже отсюда кисель тумана казался сырым и зябким, и командиру оперативной группы ФСБ совсем не хотелось в этот кисель нырять.

Вертолет накренился, в вираже проходя между склонами двух сопок, и толстяку пришлось схватиться руками за изголовье кресла пилота.

– Это здесь! – воскликнул штурман, тыча пальцем вниз. – В распадке!

– Садись! – скомандовал толстяк.

– Ты что? – покрутил у виска пилот. – С дуба рухнул? Садиться в темноте да еще в туман? Раньше чем через три часа здесь и делать нечего. Сейчас сбросим свой маяк…

– Маяк свой сбросишь за соседской баней, – рявкнул оперативник, сжимая плечо пилота мощной пятерней. – Здесь речь на минуты идет. Мотаться туда-сюда некогда. Так что высадишь нас там, где я тебе скажу.

Летчик яростно зыркнул на него, но взгляд опера был тверд и решителен, с таким не поспоришь.

– Я не буду машину гробить! – заявил пилот, но уже без уверенности.

– И не надо, выбросишь нас выше по склону, над линией тумана.

– Там нет площадок, – подал голос штурман. – Придется десантироваться с зависания.

– С какой высоты?

– Пять метров, – буркнул пилот.

– Ты охренел, крылатый? – совсем взбеленился оперативник. – Ты на меня посмотри – я что, пацан-десантник что ли?

– До двух снижусь, – нехотя согласился летчик. – Но ниже не рассчитывай.

– Садись, – махнул рукой с отчаянием толстяк. – Как нас выбросишь – уходи за соседнюю сопку и там ищи площадку. Приземлишься – будешь ждать, – он помедлил, и добавил. – И садись на обратный склон. На всякий случай.

– На какой случай? – влез любопытный штурман.

– Много будешь знать – помрешь раньше времени, – отмахнулся оперативник. – Если не дай Бог что – вы сами все увидите. А если не увидите, то и знать вам вовсе ни к чему.

15.

Ахмат с двумя бойцами подошел к двери первого вагона. Тагир шел последним, зло стянув губы в ниточку. Опять его унижают – отдали в подчинение какому-то чабану, как мальчишку, не способного на самостоятельные действия.

Дверь была закрыта «на проволоку», как и говорил Салман. Ахмат аккуратно раскрутил «запор» и обернулся к помощникам.

– Действуем быстро и без лишней жестокости. Там только дети и две или три женщины. Это не враги. Их просто нужно разогнать по купе и не выпускать. Как закончим – Арби пойдет со мной в локомотив. Тагир и Рамзан останутся держать вагон. Чтобы никто не выходил. Старший… – он помедлил, раздумывая. Тагир очень самолюбив и неглуп, но ставить мальчишку над мужчиной – неправильно, это оскорбит Рамзана. – Старший – Рамзан.

Он отвернулся и не видел, как скривилось лицо Тагира.

– Пошли!

Ольга услышала, как хлопнула дверь и зазвучали шаги в коридоре. Она выскочила навстречу, и замерла, не в силах произнести ни слова. Бородач с оружием подскочил к ней раньше, чем она успела прийти в себя.

– Тихо!

– А вы кто такие?! – Проводница, похоже, не поняла, что происходит, но вид чужих в ее хозяйстве возмутил ее до глубины души. – А ну пошли отсюда!

– Заткнись, дура!

Ахмат сказал это, не повышая голоса, шагнул вперед и втолкнул проводницу обратно в ее купе. Молодой парень с пистолетом разглядывал Ольгу, оценивающе прищурив глаза. Она вспыхнула, и сердито отвернулась. Это проявление похоти юнца почему-то вернуло ей силу духа.

– Что здесь происходит? – потребовала она у бородатого, старшего, как она поняла.

– Неважно, – серьезно ответил тот. – Наш командир это может правильно и красиво рассказать, а наше дело – заниматься делом. Ты, кажется, умная женщина. Если хочешь, чтобы все прошло спокойно – помогай нам. В каких купе живут маленькие, в каких – большие, и в каких воспитатели?

– Зачем вам? – похолодела Ольга. – Что вы хотите сделать?

– Много говоришь! – прошипел молодой, но Ахмат остановил его нетерпеливым жестом.

– Не то, что ты думаешь. Нам не нужно, чтобы дети здесь бегали, орали, плакали. Но и не нужно, чтобы старшие затеяли какую-нибудь глупость. Старших ты разбудишь, скажешь им, что поезд захвачен воинами великого Джамаата, и чтобы сидели тихо. А купе с маленькими мы пока открывать не будем. Пока сами не проснутся. Ты поняла?

Ольга зажмурилась, собираясь с мыслями.

– Не жди никого, – засмеялся Тагир. – Весь поезд уже у нас. И ваши начальники в курсе. Вы все проспали.

Старший неодобрительно посмотрел на него, но ничего не сказал.

– Хорошо, – прошептала Ольга. – Я покажу вам. Только не трогайте детей!

– Мы не воюем с детьми, – заверил ее Ахмат.

«Расскажи это людям из Беслана и Буденновска», – с неожиданной яростью подумала Ольга, пряча глаза, чтобы никто не заметил их блеска. – «Мой Сашка воевал против таких, как вы. А теперь здесь Алеша. И все будет хорошо».

– Рамзан, захвати эту… – Ахмат показал на проводницу, до которой, наконец, дошел смысл происходящего. Она теперь сидела в углу и затравлено смотрела на вооруженных бородачей белыми глазами. – Здесь радио и аппаратура всякая. Пусть лучше с воспитателями сидит.

Вспотевший Рамович аж подпрыгивал от нетерпения, пока Трофимов заканчивал разговор с Мироновым.

– Что случилось, Эдгар Филиппович?

– Как что? – возмутился тот. – Вы представляете, что мне сказал этот молодой человек? – он ткнул пальцем в сторону Белова.

– И что же?

– Что нужно срочно освободить пути станции и провести через нее пассажирский состав без остановки на скорости шестьдесят километров в час!

– Не менее шестидесяти километров в час, – уточнил Трофимов.

– Что? Да вы с ума сошли! Это невозможно! Сейчас лето, поезда идут сплошным потоком! Мы не можем в такой спешке ломать весь график! А скорость! Какие шестьдесят? Там же десятки стрелок! Я отказываюсь давать такие распоряжения!

– Прекратить истерику! – рявкнул Геннадий Михайлович, применив уже отработанный прием против увлекающегося железнодорожника.

Рамович квакнул что-то неразборчивое, и замолчал, хлопая глазами.

– Ситуация чрезвычайная, – уже спокойно напомнил ему генерал, – и мер требует чрезвычайных. Есть данные, что поезд заминирован, и подрыв случится, если он снизит скорость ниже установленной. Поэтому у нас нет выбора. Срочно спускайте распоряжения по команде – очистить путь составу. Но без лишних подробностей.

Начальник железной дороги покряхтел, и признался:

– Я уже распорядился. Но вы должны понимать, что это за пределами разумного, и я не могу гарантировать, что все пройдет четко.

Трофимов засмеялся. Он никак не мог остановиться, хохоча все громче. На него уже начали оглядываться.

«Стоп!» – скомандовал он уже самому себе. – «Прекрати истерику».

Железнодорожник смотрел на чекиста с недоумением и растерянно улыбался.

– Извините, Эдгар Филиппович, это нервы. Станция должна быть готова к проходу поезда через пятнадцать минут. Это возможно?

– Придется, – развел руками толстяк. – С этой станцией проще – поезд и так по графику должен ее пройти в это время. А вот дальше придется все труднее и труднее – необходимо будет перестраивать график и разводить поезда. Но мои диспетчеры справятся. Я хочу вас кое о чем попросить…

– Да?

– На станциях люди. Пассажиры. Если состав будет следовать на высокой скорости, могут быть ЧП.

– Об этом не беспокойтесь. На все транзитные станции уже направлены солдаты для оцепления и милиция. А диспетчерам помогут мои сотрудники.

Холодный белый свет прожекторов заливал перрон станции небольшого сибирского городка. Ветер гонял по асфальту потрепанную газету. Из здания вокзала в холод ночи выбирались полусонные пассажиры, зябко ежились на высоком крыльце, обнесенном старомодной балюстрадой, и разбредались по платформе, стараясь угадать, где остановится вагон, в который они купили билет.

– Ну что за блин! – вполголоса ругался немного выпивший мужчина с помятым лицом. – За каким, спрашивается, хреном мы сюда поперлись посередь ночи? В десять утра есть другой поезд, выспались бы, отдохнули и нормально поехали!

– Не ворчи, – огрызалась не менее уставшая от ночного бдения жена. – Этот поезд в Москву утром приходит. Успеем и к дочке доехать, и отдохнуть с дороги, и на рынок попасть. А тот ближе к вечеру. Считай, целый день пропадает.

Мужчина, в принципе, был согласен, но по инерции продолжал бормотать что-то под нос.

Где-то в темноте динамики выкрикивали непонятные команды металлическими голосами, перемигивались светофоры, лязгали вагоны, которые маневровые тепловозы растаскивали по запасным путям.

– Здесь где-то, – мужчина брякнул на землю большую сумку, в которой что-то звякнуло.

– Осторожнее, оглоед! Банки с гостинцами перебьешь!

Мужик досадливо отмахнулся, и закурил.

Когда Наталью втолкнули в купе, Руслан сидел, откинувшись на мягкий валик вдоль стены, и, казалось, дремал. Но он тут же открыл глаза и посмотрел на пленницу с любопытством. Наташе было страшно, дрожали колени, и жутко хотелось в туалет. От этого ей было невыносимо стыдно, а от неуместного стыда ее разбирала злость.

Предводитель террористов разглядывал ее с прищуром, лениво потягиваясь и, казалось, видел ее противоречивые чувства насквозь. Руслан держал паузу, наслаждаясь страхом жертвы, которая томилась неизвестностью. Наконец, он сжалился.

– Значит, пресса?

Если бы он не был так самоуверен и присматривался бы чуть внимательнее, то заметил бы, что девушка при этих словах испытала неимоверное облегчение. Теперь все было понятно – бандитов заинтересовало ее удостоверение, а не фотографии в ее мобильном телефоне.

– Чем могу быть полезна? – вздернула нос Наташа, сама шалея от своей дерзости.

Руслан довольно засмеялся.

– Может быть, и сможешь принести пользу. Причем, всем, включая саму себя.

– Не поняла.

– Ты где работаешь?

– Там все написано, – она кивнула на «корочки», которые заметила на столе.

– Не наглей, – предупредил Дикаев. – У меня быстро настроение меняется.

– В газете.

– На телевидении есть знакомые?

– Есть, – быстро ответила Наташа, чуть порозовев.

На телевидении редактором новостной программы работал ее бывший ухажер, которого она променяла на Мишку. Но тот не обиделся, поскольку женским вниманием был не обделен. Самое ужасное, чего Наталья не могла ни понять, ни простить самой себе – уже после замужества она несколько раз с ним встречалась, и, в каком-то смысле, могла считать его своим любовником.

– Вот и отлично, – обрадовался Руслан. – Сейчас ты посидишь в соседних апартаментах, пока мы кое-какие дела порешаем. А потом свяжешься с ним и все расскажешь.

– Прямо все?

– Все, что я тебе скажу.

Охранник вывел Наталью, а Салман недоуменно поинтересовался:

– Зачем она тебе нужна, Руслан?

Вся веселость слетела с лица Дикаева, и теперь он выглядел крайне озабоченным.

– Не верю, что все пройдет так легко, Салман. Мы для них слишком большую опасность представляем. Пока никто ничего не знает, у них есть соблазн решить все проблемы тихо. Нужно сделать так, чтобы у них это не получилось.

Салман кивнул, признавая правоту командира.

– Как дела у Ахмата? Скоро уже станция. Он взял локомотив?

Войти в локомотив оказалось проще, чем предполагалось. Входная дверь в него была выше, чем дверь вагона, но совсем не намного. Поэтому акробатические этюды не понадобились. Даже ключ-трехгранник оказался лишним – замок оказался просто не заперт. Ахмат толкнул дверь вперед, и поманил за собой напарника.

Внутри стоял такой грохот, что шум снаружи показался тишиной концертного зала филармонии. Тусклые лампы под мутными плафонами давали мало света, но заблудиться было трудно.

– Арби, ты идешь справа, я слева, – скомандовал Ахмат, но помощник потряс головой и показал на уши.

Тогда Ахмат просто указал ему пальцем на проход с правой стороны дизеля, и потыкал себе «вилкой» из двух пальцев в глаза – смотри, мол, внимательнее.

Сам Ахмат решил обойти дизель с другой стороны, и почти сразу ударился коленом обо что-то выпирающее из стены. Присмотревшись, он рассмеялся. Ну, надо же! Унитаз торчал на самом виду, ничем не огороженный, рядышком на проволочке свисал рулон туалетной бумаги. С другой стороны, а чему удивляться? В экипаже всего два человека, а посторонние тут не ходят. Так что интимная обстановка была бы излишней роскошью.

Огромный дизель тепловоза рычал, ревел, трясся, словно разъяренный зверь, который не может дотянуться до такой близкой добычи. Пол вибрировал от его мощной дрожи, и даже сердце и легкие в груди начинали трястись ему в унисон. Ахмат был на ты с техникой, хорошо разбирался в машинах, моторах, но исполинская сила этого гиганта лишила его уверенности. Он прошел мимо, опасливо прижимаясь к противоположной стене, будто дизель действительно мог накинуться на него и разорвать. С противоположной стороны вышел Арби. Его округлившиеся глаза красноречиво свидетельствовали, что он испытал не меньшее потрясение.

Арби резко рванул дверь в кабину машиниста, и отскочил в сторону, вскинув оружие и пропуская вперед Ахмата. Это было не обязательно, здесь не могло быть засады, но инстинкты, вбитые в тренировочном лагере, не позволяли ему работать вполсилы даже на таком легком задании.

В кабине находились молодой парень лет двадцати пяти и пожилой машинист, который держал в руках гарнитуру радиостанции. Старик с удивлением смотрел на вошедших, не понимая, что происходит. Молодой сообразил быстрее, дернулся, будто мог что-то изменить, и тут же полетел на пол, сбитый с ног ударом приклада. Машинист поднял было микрофон, но Ахмат и ему врезал по руке так, что она у старика повисла плетью.

– Успокойтесь, мы никому не хотим зла! – сказал Ахмат, но его, похоже, не услышали. Он обернулся, и крикнул напарнику. – Зайди, и закрой дверь!

В кабине сразу стало тише. Во всяком случае, уже можно было говорить.

– Встаньте, и делайте свою работу! – приказал Ахмат. – Мы никому не хотим причинять вред. Мы здесь только для того, чтобы контролировать вас. Понятно?

Пожилой занял свое рабочее место, а молодой поднялся с пола, неприязненно глядя на незваных гостей.

– И что нужно делать? – спросил он сквозь зубы.

– То, что всегда, плюс то, что мы скажем. Главное – не останавливаться и не тормозить.

– Но сейчас станция! – подал голос машинист.

– Ее проследуем без остановки.

Помощник машиниста презрительно рассмеялся.

– Вы что, в автобусе? Или у себя в горах поезда ни разу не видели?

Молодой не обратил внимания на предостерегающие взгляды машиниста, но Ахмат и не обиделся. Он даже улыбнулся.

Точку в споре поставила рация. Она недовольным женским голосом дала такую команду, которая не укладывалась в голове экипажа.

– Машинист поезда четыреста девяносто девять следующего к станции Сосновая. Принимаю вас на первый главный путь по открытому входному светофору без остановки на станции. Скорость не менее шестидесяти километров в час. Дээспэ Кузнецова.

Машинист ошарашено посмотрел на Ахмата.

– Понимаешь, брат, очень торопимся. В Москву надо, друг женится. Люди поняли и помогают, – заявил из-за спины Арби.

Ахмат едва удержался от смеха. Арби был отличным бойцом, но чувство юмора никогда не было его коньком. Но тут шутка удалась.

– Подтверждай, и поехали, – кивнул Ахмат на радиостанцию.

– Но шестьдесят километров в час… – с сомнением протянул машинист.

– Можешь сбросить до сорока, – разрешил Ахмат. – Но не меньше. Иначе будет очень плохо. Очень-очень.

Никифоров проклинал себя и собственную нерадивость. Ведь были же во время службы в ОМОНе специальные курсы, тренировки в рамках антитеррористической программы по работе на железнодорожных объектах, в том числе и вагонах. Но тогда ему это казалось ненужной блажью. Ведь ОМОН на антитерроре толком никто никогда не использовал. Прерогативой милиции особого назначения было силовое обеспечение, пресечение массовых беспорядков. На захвате преступников в сложных условиях обычно использовался СОБР, а по реальным террористам работал спецназ ФСБ. Так что Алексей предпочитал совершенствовать действительно необходимые навыки, а не тратить время на всякую мишуру вроде альпинистской подготовки или захвата транспортных средств.

Знать бы тогда, что это будет жизненно необходимо! Ведь наверняка есть способы скрытого перемещения даже в этих стальных пеналах! А он их не знает. И понятия не имеет, что делать дальше.

За окном ощутимо светало. Теперь даже по крыше перемещаться слишком опасно. Засекут враз.

Он с досадой посмотрел на экран мобильника. Ура! Заветные палочки силы сигнала появились в количестве аж трех штук! Прекрасно! Теперь можно позвонить. Но куда? Ноль-два что ли набирать? Или 112? Но какой толк от милиции или МЧС в такой ситуации? Даже если поверят, что он звонит из захваченного террористами поезда, то на это уйдет уйма времени. Пока они переведут его на ФСБ, пока там все прокачают… Нет. За это время поезд сто раз уйдет из зоны действия сети, и все будет впустую. Да еще и не навредить бы. Вполне возможно, что эта информация еще секретна и выносить ее на люди нельзя. Нужно позвонить человеку, который поверит сразу и безоговорочно, а потом сможет донести эту информацию по назначению.

Мишка Бурдин? А что, командир ОМОНа, ему будет несложно пробиться к чекистам. Вот только поверит ли он сам? Как бы не пришлось полчаса доказывать, что у тебя не приступ «делириум тременс». А кто еще?

В мозгу сами собой всплыли цифры давно забытого телефона. Он так давно по нему не звонил. Сколько лет уже не виделись? Но только он может помочь. Только он поверит сразу, и сможет быстро найти тех, кому эта информация нужна. Он, Атос, Николай Коростелев, полковник Генерального штаба.

Никифоров успокоился, сел на полку и набрал нужный номер, молясь, чтобы на счету чужого мобильника было достаточно средств для междугороднего звонка.

– Это еще что за фигня?

Похмельный мужик с недоумением смотрел, как из грузовика, остановившегося за оградой станции, выскакивают солдаты с оружием и, построившись, бегом направляются к платформе.

– На учения, наверное, – неуверенно предположила жена.

– Какие, на хрен, учения-приключения? Ты смотри, что делают!

Солдаты быстро выстроились цепью вдоль перрона, оттесняя немногочисленных пассажиров от путей. Их автоматы были с отстегнутыми магазинами, но легче от этого почему-то не было. Люди испуганно попятились.

– Граждане пассажиры! – раздался из динамиков голос диктора, в котором тоже сквозило волнение. – Пассажирский поезд номер четыреста девяносто девять проследует без остановки по техническим причинам. Не волнуйтесь. Прошу всех пройти к билетным кассам и обменять свои билеты на следующий поезд. Повторяю…

– Черт знает что! – возмутилась жена. – Это наш поезд! Я хочу на него сесть!

Она сунулась было к цепи, но офицер не грубо, но и без лишних церемоний оттолкнул ее назад.

– По-русски сказано – проследует без остановки, – процедил он. – На ходу собралась запрыгивать?

Женщина обернулась к мужу, ища поддержки, но тот только покачал головой. Здесь явно происходило что-то серьезное. И у него было предчувствие, что от этого «серьезного» лучше бы держаться подальше.

Издалека послышались короткие тревожные гудки. Офицер дал команду, и цепь солдат сделала несколько шагов вперед, оттесняя людей подальше от края платформы. Никто к кассам не спешил, ожидая непонятного зрелища.

Наконец, показались огни приближающегося поезда. Он шел быстро. Слишком быстро.

Скоростемер показывал сорок пять километров в час. Ахмат и Никодимыч смотрели на него с замиранием. Точность показаний этого прибора оставляла желать лучшего, и Ахмату оставалось только надеяться, что он врет в большую сторону. Иначе…

Никодимыча же волновало другое. Нормальная скорость прохода по станции пятнадцать-двадцать километров в час. Они почти втрое превышали допустимую скорость. Любая стрелка могла оказаться роковой.

Все четверо, затаив дыхание, смотрели вперед. Рельсы мельтешили перед глазами, сходились, расходились, перетекали друг в друга. Они масляно отблескивали в резком свете прожекторов. Их путаница была похожа на кучу вываленных на землю сваренных спагетти, и было совершенно непостижимо, как диспетчер разбирается в этом хитросплетении.

Локомотив уверенно нес все свои сто сорок тонн по тонким железным нитям. Его колеса тяжело били по стыкам, передавая импульс удара на плохо подрессоренный корпус, и от этого каждый стык рельсов, каждая стрелка отдавалась в груди тех, кто был в кабине.

Рука Никодимыча побелела на штурвале контроллера. Он вцепился в него намертво, хотя все его нутро приказывало взяться за рукоять тормозного крана. Со лба тонкой струйкой сбегал пот.

Стажер Игорь стоял, стиснув зубы. Он видел оцепление на перроне, и только теперь понял, насколько все серьезно.

От них уже ничего не зависело, оставалось только молиться.

Дежурная по станции Кузнецова, немолодая полная женщина, тоже молилась в своей рубке.

– Быстро. Слишком быстро! – прошептала она, кусая побелевшие от напряжения губы.

– Что? – переспросил нависающий над ее плечом молодой парень, чуть старше двадцати пяти, который показал документы сотрудника ФСБ.

– Нельзя так быстро, – повторила женщина.

– Медленнее тоже нельзя, – «успокоил» ее чекист. – Ты все правильно сделала?

Она молча кивнула, хотя сейчас уже не была так уверена. Она еще раз пробежала глазами по лампочкам и тумблерам на пульте управления, и не нашла ошибок. Но паника рвалась изнутри, просачивалась по капле, мешала думать. Ей было очень страшно.

Пять человек спускались с сопки, не заботясь о маскировке. Внизу туман оказался не таким густым, как казалось с вертолета. Но все равно, видимость не превышала ста метров.

Старший группы поднял руку, приказывая остальным остановиться. Достал планшет, похожий то ли на маленький ноутбук, то ли на большой компьютер-наладонник. Красная точка пульсировала почти в центре экрана. Толстяк отер разбитые в кровь губы. Он расшиб их об собственные колени, когда десантировался с вертолета с высоты два метра.

– Совсем форму потерял, – выругался он. – Это где-то совсем рядом, там, в лощине. Тимошин, Гарифуллин – вперед. Остальные на месте.

Двое мужчин в армейском камуфляже молча скользнули в туман, и скрылись среди кустов. Где-то там, где они исчезли, журчал ручей.

– Нелогично, – подал голос человек в камуфляже коммерческого образца, подойдя поближе к старшему.

– Почему?

– Здесь, внизу, между сопками, поражающий эффект очень сильно снижается. Я бы заложил ее на вершине сопки.

– А я бы вообще не стал переть бомбу в тайгу, – усмехнулся толстяк. – Какая разница, сколько белок и кротов пострадает при взрыве? Это, в общем-то, совершенно не наше дело, но если ее ставят в лесу, а не в городе, то, я так мыслю, желают продемонстрировать, что она есть и работает, а вовсе не угробить побольше народу.

– А зачем это нужно? – вмешался третий, в натовском камуфляже.

– Если бы я это знал, был бы генералом, – отрезал старший. – Тихо. Возвращаются.

Из кустов, умудрившись не качнуть ни одной ветки, появился один из гонцов. Даже в неясных предутренних сумерках было видно, что его лицо напряжено.

– Что там? Нашли?

– Да, – вздохнул «армеец». – «Изделие» там. Я его не трогал.

– Правильно, – похвалил «коммерсант».

– Явных растяжек нет.

Он помедлил.

– Ну, чего там, не томи! – поторопил старший.

– Мишка там, – угрюмо сказал разведчик. – Мертвый.

16.

Электронная мелодия из трех нот резала мозг. Казалось, она гремит на весь вымерший вагон. Алексей зажал трубку у уха ладонью, но от этого для него она стала казаться еще громче. Эта проклятая мелодия играла уже в пятый раз, никак не давая соединения с абонентом.

– Черт! – раздраженно ругнулся Леха, и в этот момент пошли долгожданные гудки.

Один. Второй. Третий. Пятый.

– Ну, бери же трубку! – взмолился Никифоров.

– Коростелев, слушаю, – раздался в динамике мутный голос.

– Колька, ну, наконец-то! – чуть не запрыгал от радости Леха.

– Кто это?

– Я, Никифоров!

– Кто? – не понял Николай.

– Конь в пальто! – осерчал Леха. – Просыпайся, полковник! Портос это!

– Никифор, ты что ли? – Далеко в Москве Николай Коростелев сел на кровати, и потер глаза. – Блин, ты знаешь, сколько сейчас? Второй час ночи, между прочим!

– Молчи, Коля! Слушай меня внимательно! Времени очень мало.

– Ты откуда звонишь? – спросил Атос, увидев на определителе незнакомый номер с иногородним кодом.

– Да помолчи ты! – чуть не закричал шепотом Леха. – Слушай меня!

– Ну, – сдался Коля. – Говори.

– Слушай – и сразу верь, понял?! Объяснять и доказывать у меня нет ни времени, ни возможности. Я нахожусь в поезде. По всей видимости, поезд захвачен террористами. Людей согнали в середину состава. Мне удалось ускользнуть…

– Ник, послушай, – перебил Коростелев. – Ты скажи мне… Ты трезв?

Алексею показалось, что его со всего маху ударили под дых. В голове противно зазвенело, и язык присох к небу. Чтобы ответить, ему понадобилось несколько секунд. Он постарался, чтобы в голосе не проскочили его чувства.

– Коля, я не пью уже больше полугода.

– Ну, прости, просто… Ты говоришь какую-то…

– Фигню, – продолжил Никифоров. – Коля, у меня очень мало времени. Сейчас ты за секунду должен решить – ты мне веришь или нет. Если да, тогда тебе придется выслушать очень странные вещи и сделать очень странные дела. Решай. Веришь?

Жена яростно зыркнула на Николая, пробормотала что-то ругательное, и раздраженно завернулась в одеяло с головой. Николай поднялся, стараясь не скрипнуть пружинами кровати, и на цыпочках вышел с трубкой на кухню.

– Верю, – решился он.

– Поезд предположительно захвачен террористами. Поезд четыреста девяносто девять. Я ушел. Сейчас в хвосте поезда. Вагоны пустые. Все либо в середине, либо в голове поезда. Одного боевика я выбросил на ходу с крыши. Пока они, похоже, про меня не знают.

– Твою мать… – только и смог сказать Николай.

Майор Жердев подбежал к Трофимову, закатывая вечно красные «компьютерные» глаза.

– Беркут на связи, товарищ генерал.

Он явно хотел еще что-то добавить, но не решился.

Геннадий Михайлович подумал секунду, и решил не выводить сеанс связи на «громкую». Что-то ему подсказывало, что приятного в этом разговоре будет мало, и его не обязательно слышать всем членам оперативного штаба, у которых сейчас и так дел по самую макушку.

– Докладывайте, – раздался в трубке голос Храмцова, как только Трофимов представился.

– Больших изменений в обстановке пока нет, – начал Трофимов, но Храмцов тут же его перебил.

– Я уже пол-России пролетел, а у вас никаких изменений! – звенящим от сдерживаемой ярости голосом произнес он.

Трофимов до хруста сжал кулаки. Политика Храмцова прослеживалась все отчетливее – весь подготовительный период операции выдать за преступную бездеятельность регионалов, а потом принять жесткое решение, все последствия которого поставить в вину именно нерасторопным и боязливым подчиненным.

– Объект в данный момент следует через первую транзитную станцию, – ледяным тоном доложил Трофимов. – После ее прохода террористы обязались отсоединить от состава один вагон с заложниками. Группа антитеррора уже на подлете. Карантинные группы будут в квадрате через пять минут. На все транзитные станции высланы подразделения армейцев и милиции для оцепления. Железнодорожникам дана команда обеспечить беспрепятственное движение состава. Сейчас ведется работа по установлению пятидесятикилометровой санитарной зоны по ходу движения поезда.

– Личности террористов установлены?

– Предварительно есть данные на четверых подозреваемых. Но они, по всей видимости, ложные. Ибо все четверо прописаны в одном месте – в Подмосковье. И ни на одного из них нет данных в нашей картотеке.

– У вас есть какие-то каналы получения информации о положении внутри захваченного объекта?

– Пока нет. Только то, что они сами нам говорят.

– Черт знает что! – раздраженно сказал Храмцов. – Товарищ генерал-майор, вам надлежит подготовиться к радикальному решению вопроса. Дежурное звено штурмовиков готово к вылету.

– Но, товарищ генерал-лейтенант, мы еще не исчерпали возможности другого решения проблемы.

– Мы не должны пустить их к Уралу! Не говоря о том, чтобы позволить им прорваться на европейскую часть страны. Если вы боитесь, этот приказ отдам я.

– До того момента, как вы официально примете руководство оперативным штабом, вся ответственность за операцию лежит на мне. И распоряжения могу давать только я. И, думаю, в связи с угрозой ядерного взрыва, команда на уничтожение объекта может быть отдана только с ведома первого лица государства.

– Какого ядерного взрыва? – цинично усмехнулся Храмцов. – У нас есть только голые слова террористов. Никаких подтверждений. Это обычный блеф. Жду ваших докладов. Отбой.

Трофимов бросил трубку, будто она была раскаленной. Руки подрагивали от злости. Вот так вот. Угроза не подтверждена, и жизни трех сотен людей рассматривают как обычный потенциально опасный объект, который должен быть уничтожен.

– Товарищ генерал, – опасливо сказал Жердев. – Зафиксирована попытка телефонной связи с объекта.

– Что? – обернулся Трофимов.

– Из поезда кто-то кому-то звонит. Вызываемый абонент в Москве.

– Черт возьми! – разъярился Геннадий Михайлович. – Почему вы до сих пор не контролируете их связь? Бандиты спокойно общаются по телефону с кем хотят, а вы тут сопли жуете!

Жердев поспешно отошел, почесывая затылок. Подозвал своего помощника, и распорядился:

– Отрубите сотовую связь в зоне прохода поезда.

– Товарищ майор, – остолбенел помощник. – Это же коммерческая связь. Они нас с дерьмом съедят.

– Подавятся. Выполнять!

– Слушай внимательно, Коля! Ты должен сейчас срочно добраться до ФСБ, и сообщить им то, что я тебе сказал. Я в поезде. Информации у меня пока почти никакой, но я постараюсь ее добыть. Ты все понял?

– Да, понял, – без особого энтузиазма ответил Николай. – Леха, слушай…

В трубке раздались короткие гудки. Коростелев отнял ее от уха, и положил на стол. Происходящее казалось нелепым розыгрышем. Леха всегда любил разные приколы. Но это было слишком даже для него. Николай плюнул в сердцах, и начал быстро одеваться. Если то, что сказал Леха, правда, то времени терять нельзя. Ну, а если неправда… Мало тогда никому не покажется.

Никифоров с удивлением посмотрел на замолчавшую трубку мобильного телефона. «Нет сети» – оповещал экран. Что за ерунда? Только что была полная «лестница» силы сигнала, за окном еще мельтешили дома станционного поселка. И вдруг – нет сети? Связь что ли заблокировали? Ох, как не вовремя!

В «детском» вагоне сгущались тучи. Молоденький террорист с тонкими усиками неотрывно следил за Ольгой. Он привалился к поручню в коридоре напротив открытой двери купе, и беззастенчиво разглядывал ее с циничной ухмылкой. Ольга не знала, куда себя девать. В ней нарастало раздражение этим наглым юнцом, но она не решалась ответить на его вызов.

– Чего уставился? Женщин никогда не видел?

Светлана гневно посмотрела на мальчишку, притрагиваясь к разбитой губе. Только таким образом бандиты смогли ее убедить, что все происходящее – всерьез.

Тагир презрительно посмотрел на выскочку, и ничего не ответил, снова вернувшись к разглядыванию белокурой красавицы.

– Точно не видел, – ехидно констатировала Кобра. – У вас же только с женой можно. А до свадьбы как? Отец рассказывает, куда что вставлять? Или на баранах тренируетесь? Хотя, я слышала, у вас и мужики друг с другом потренироваться не прочь.

– Света, перестань, – умоляюще прошептала Ольга. – Не нарывайся.

Уши Тагира налились кровью, а кожа на скулах побелела. Он сквозь зубы процедил:

– Меня просили никого не убивать. Но ради тебя, сука, я нарушу приказ. Ты поняла, тварь?

– А еще говорят, джигиты не могут грубить женщине, потому что она чья-то мать! – презрительно хмыкнула Светлана.

– Так то женщине, – засмеялся проходивший мимо второй боевик – мышцатый верзила в безрукавке, которого звали Рамзаном. – К тебе, вобла, это не относится.

Раунд остался за Рамзаном, потому что Кобра не нашлась, что ответить. Но Тагиру от этого легче не стало – он-то словесную перепалку проиграл вчистую, сорвавшись на унижающую мужчину ругань с бабой.

Рамзан дефилировал по коридору, поглядывая в открытые двери купе, где сидели дети постарше, нахохлившиеся, как птицы под дождем.

– Дай сюда, – потребовал он у мальчишки в некрасивых очках с толстой оправой, показывая на складной швейцарский нож на столе.

– Это отец подарил, – казалось, на холке пацана шерсть встала дыбом.

– Новый подарит, – отмахнулся Рамзан. – Сейчас вам оружие не нужно. Дай сюда!

Сосед по купе не стал дожидаться грозы, и передал бандиту нож. Мальчишка в очках гневно посмотрел на ренегата, но ничего не сказал.

Террорист потерял интерес к мальчишкам и подошел к соседнему купе. Там было интереснее. Четыре девчонки жались к стене, натянув на себя одеяло до самого носа. Но этим Рамзана было не обмануть. Под одеялами пятнадцатилетние девчонки прятали вполне уже созревшие тела. Рамзан плотоядно оскалился.

– А ну, уберите одеяла! Кто знает, что вы там прячете!

Три девочки послушно опустили покрывала, оставшись перед взглядом Рамзана в одних футболках. Четвертая, девочка с толстой русой косой, зажмурилась, и помотала головой.

– Подойди ко мне, – потребовал Тагир, поманив пальцем Ольгу.

Злость требовала выхода. А в этой пышноволосой блондинке было что-то не то. Она уверенно говорила с этим тупым Ахматом, чуть ли не ставила ему условия. И сейчас она прятала глаза, но он чувствовал – она НЕ БОИТСЯ!

– Не нужно этого, – ответила Ольга, быстро посмотрев на Тагира.

– Почему? – засмеялся юнец.

Взгляд красивой блондинки стал твердым.

– У меня есть муж и сын.

– Ну и что?

– Мой муж воевал в Чечне, – отчеканила Ольга, пристально глядя в глаза мальчишки. Она страшно рисковала, но уже не могла себя сдерживать. – Он воевал с мужчинами. И никогда не позволял себе даже смотреть на их женщин. Тронуть женщину врага – говорил он – значит не уважать его. А если ты не уважаешь своего врага, значит и сам не достоин уважения. И еще он привез оттуда один обычай – никогда не прощать оскорбления. Как это у вас говорят – если обидчик умер, за обиду ответит его род? Кровная месть. Только так.

Светлана с удивлением смотрела на подругу, но Ольга не замечала этого. Да, эти слова говорил Сашка, ее добрый и веселый Сашка, возвратившись из первой командировки на войну. Из второй он не вернулся. Но сейчас она говорила об Алексее. Два этих мужчины, которые подружились там, на войне, слились в ее сознании в одного. И она не сомневалась – то, что когда-то говорил Сашка, сделает и Алеша.

Тагира передернуло, как кота, на которого вылили ведро холодной воды.

– Не трогайте меня! – донесся из коридора отчаянный девичий крик и звонкий шлепок.

Ольга подскочила на месте, но Кобра оказалась быстрее. Она буквально вышибла Тагира из дверного проема, и, как была в ночной сорочке, ринулась по коридору на крик.

Из девчачьего купе вывалился Рамзан, держась за щеку. Светлана бросилась на него, как разъяренная кошка, но добежать не успела. Тагир вскинул пистолет, и выстрелил ей в спину.

Светловолосый парень в камуфлированной спецовке и кирзовых сапогах лежал возле самого ручья, уткнувшись лицом в траву. Толстяк в десантной «горке» устало присел рядом с телом, и горько вздохнул. Миша был его лучшим оперативником, работавшим, как это сейчас модно говорить, под прикрытием. Для осуществления его последнего внедрения пришлось потратить больше года. Задание и в самом деле оказалось последним. Миша его выполнил. И сейчас отдыхал рядом с результатом своей работы.

Опер в натовском камуфляже протянул руку, чтобы перевернуть тело.

– Ничего не трогать! – рявкнул оперативник в армейском «комке», Гарифуллин.

– Но надо же… – начал, было, «натовец».

– Не надо, – отрезал «армеец». – Вы знаете, что такое «градусник»?

– Нет.

– Это когда под труп, обычно под мышку, кладут гранату со снятой чекой. А нам тут сейчас взрывы совсем не нужны.

«Натовец» покряхтел, молча соглашаясь с доводами.

Опер-технарь в форме коммерческого образца присел над большим ранцем необычного вида. Незадолго до смерти Миша успел установить в него маячок.

– Ну что? – через плечо поинтересовался толстяк, доставая из пачки сигарету.

– Она, – лаконично сообщил технарь. – На первый взгляд все с ней нормально. Элементов неизвлекаемости не вижу. Взрыватель настроен на радиоинициацию.

– То есть?

– То есть, когда им будет нужно, они нажмут далеко отсюда кнопочку – и тут вырастет гриб.

– Твою мать, – ошарашено вздохнул «натовец».

– Отключить можешь? – равнодушно спросил старший группы.

– Без базару. Только надо немного покумекать на предмет сюрпризов. И вы, это, отошли бы подальше, а?

Толстяк переглянулся с «армейцами», посмотрел снисходительно на «натовца», и все вместе расслабленно засмеялись.

– Михей, ты еще курить мне тут запрети. Или окоп лежа предложи выкопать. Если эта хрень рванет, то даже вертолетчикам за второй сопкой мало не покажется. Так что давай, крути свои гайки. А мы пока за тебя помолимся.

Вертолет тенью скользил почти над самыми верхушками деревьев. Свист его винтов не был слышен в поезде, заглушенный стуком колес. Его пока никто не видел, но времени оставалось мало – на севере небо было еще темным, и вертолет с погашенными бортовыми огнями терялся на его фоне. Но на востоке уже разрасталась бледно голубая синь.

Майор Быстров и его бойцы вглядывались в светящуюся окнами гусеницу, медленно ползущую по земле. Там люди, заложники. И звери, которые прикрываются ими.

– Первый, я вышел на исходную. Наблюдаю объект, – доложил командир группы.

– Расстояние? – Трофимов навалился на стол обеими руками и встал.

Вот оно. По загривку пробежала боевая дрожь, и в крови запенился адреналин. Прямой контакт. Противник перестал быть невидимкой. Теперь схватку можно было начать в любую минуту. Вопрос только в том, чтобы выбрать момент.

– Тысяча – тысяча двести.

– Видите, что внутри?

– Фактически, нет, – признался Быстров.

Даже мощные приборы наблюдения со стабилизацией были бесполезны – на таком расстоянии движение винтокрылой машины, вибрация ее корпуса не позволяли что-либо рассмотреть толком.

– Увеличьте скорость. Обгоните их на пару-тройку километров, и высадите наблюдателей на придорожных строениях в двух местах. Нам нужно получить хоть какую-то информацию. Их подберет карантинная группа.

17.

Поезд грохотал по Западно-Сибирской равнине. Тепловоз гигантским поршнем выдавливал перед собой тягучий и сырой от тумана воздух, протискивался через быстро светлеющие сумерки. Вагоны влажно поблескивали испариной росы, как тело исполинской змеи.

Руслан шагал по качающемуся коридору твердо и уверенно. Он улыбался. Первую станцию прошли без проблем. Значит, и дальше все будет как надо.

– Ну, что, порадуем генерала? – подмигнул он Беку, набирая номер. – Але, генерал? Спасибо, хорошо постарались. Даже оцепление, смотрю, успели выставить. Оперативно работаете.

– Ты обещал отпустить заложников после первой станции, – осторожно сказал Трофимов.

– Я отвечаю за слова, – нахмурился Дикаев. – Не надо мне о них напоминать. Ладно, я сейчас добрый. Пацан сказал – пацан сделает, – Руслан хрипло засмеялся. – Так у вас говорят, да? А вы пока готовьте следующую станцию. Она побольше и посложнее. И не вздумайте дурить. Мне жизни не жалко. А вы о своих подумайте. Все, отбой.

– Карантинные группы в полную готовность! – рявкнул Трофимов.

– Проводника сюда, – вальяжно бросил через плечо Дикаев. – И гоните уже счастливчиков в последний вагон.

Он шагнул было в плацкарт, забитый заложниками до отказа, но брезгливо отшатнулся. Из вагона пахло потом, человеческим страхом и испражнениями – в туалет никого не пускали, не хватало людей для конвоирования.

– Ладно, Салман, сами как-нибудь. Джохара там с Умаром подтяни, у них хорошо получается. А у меня других дел полно. Вот его надо к подвигу готовить, – он хохотнул, показывая на Соколова.

– Не нужно никого готовить. Я уже готов, – сверкнул глазами Витя.

– Правда? – удивился Руслан.

Витя молча кивнул головой. Он решился. Если уж нельзя избежать опасности, то подходить к ней нужно собранным, а не трясущимся от страха.

– Что тебе для этого нужно?

– Страховка. И палка какая-нибудь, ручка от швабры. И веревка.

– Обеспечь, – подмигнул Руслан охраннику.

– Руслан, это Ахмат. Тут проблема возникла, – прохрипела рация в кармане Дикаева.

Тот разом посерьезнел.

– Что случилось?

– Да… – даже через помехи было слышно раздражение Ахмата. – Тагир с Рамзаном… В общем, не справились. Подстрелили тут одну…

– Товарищ генерал! Есть перехват! – Жердев подлетел к Трофимову, радостный, что ему удалось сгладить свою промашку.

– Что?

– Террористы вышли в радиоэфир. Ведут переговоры между собой. До этого молчали.

– Ну, говори, – поторопил Геннадий Михайлович. – Как перехватили?

– У нас техническая группа на вертолете с карантином вылетела. Террористы используют рации гражданского диапазона, но с кодированием канала. Для наших это раз плюнуть.

– И что? Какая информация?

Жердев тяжело вздохнул, перестав сиять, как юбилейный рубль.

– Похоже, товарищ генерал, там застрелили кого-то из заложников.

Отбор «счастливчиков» происходил жестко. С людьми боевики не церемонились. Лишь в самом начале попробовали поиграть в благородство.

– Мусульмане есть? – громко крикнул Бек, решивший проконтролировать «селекцию».

Люди в вагоне-ресторане насторожились, насупились. Ничего хорошего от террористов никто не ждал, и выделяться не спешил.

– Что, ни одного мусульманина в поезде? Мы обещали отпускать часть людей после каждой станции. Первую прошли. Вот ты! Ты же мусульманин! – Бек неожиданно остановился возле Хазрата и ткнул пальцем в его сторону. – Почему молчишь?

Энверов посмотрел в глаза патлатому боевику.

– Потому что я знаю, что ты хочешь. И я с этим не согласен.

Бек криво усмехнулся.

– Мы не воюем с братьями по вере. Мы не хотим проливать кровь правоверных. Поэтому предлагаем вам уйти.

– Мои братья по вере не воюют с женщинами и детьми, – отрезал Хазрат. – В любой семье бывают уроды. Но я не хочу иметь с ними ничего общего.

Бек дернулся, будто его ожгли кнутом, но быстро взял себя в руки.

– А ты?

Губы Назара слегка дрогнули, но он даже не посмотрел в сторону бандита.

– Я уже проливал кровь правоверных, – усмехнулся он. – Так что твое предложение меня не касается. И судить меня будет Аллах. Ваш суд мне неинтересен.

Те, кто был рядом, похолодели. Эти двое наговорили уже на три смертных приговора. Но Бек и тут совладал с собой, и даже удержал рванувшегося, было, к наглецам охранника.

– Уважаемые, – обратился он к старикам, приложив руку к сердцу. – Я прошу вас пройти в последний вагон. Из уважения к вашим сединам, а не только к вере.

Старый Исмаил выпрямил свою спину, и отвернулся к окну, не удостоив террориста ответом. Джума тяжело вздохнул, смиряясь с участью, и с достоинством произнес:

– Мы стары. Мы идем поклониться могиле пророка. То, что вы делаете, противно воле Аллаха. – Он поглядел на Бека старыми слезящимися глазами. – Мы старики. Но мы – мужчины. Пусть наше место займут женщины и дети, какой бы веры они ни были.

Бек скрипнул зубами, и махнул рукой охранникам.

– Гоните баб и щенков. Особенно из плацкартов – там уже дышать нечем. – Он еще раз бросил взгляд на стариков, и досадливо выругался. – Старые упрямые ослы!

Хазрат улыбнулся, закрыв лицо рукой. Назар тоже опустил голову, но его взгляд исподлобья был устремлен через проход. Хазрат проследил его. Там сидели те двое мужчин в легких куртках. Они смотрели в разные стороны, но внимательному человеку – а Хазрат был внимательным человеком – было ясно, что они вместе. Что же насторожило Назара? Энвер присмотрелся. Куртка одного из парней немного завернулась. Неудобно так завернулась, неестественно. Как будто под ней за поясом у человека что-то было.

В первый вагон Руслан ворвался, как раненый носорог. Он отшвырнул с дороги Рамзана, который пытался ему что-то сказать. На полу в коридоре лежала женщина в халате поверх ночной рубашки. Ее поддерживала девушка с распущенными светлыми волосами. Руслан отметил, что где-то видел ее, но времени вспоминать не было.

Спина и грудь раненой были в крови, блондинка пыталась «законопатить» сквозную рану полотенцем, но у нее плохо получалось. Мальчишка лет десяти помогал ей, сидя рядом на корточках. Девчонки в своих купе голосили и визжали от страха, Рамзан через плечо все силился что-то объяснить, раненая громко стонала и материлась хриплым голосом.

– Молчать! – заорал Руслан, перекрывая весь этот бедлам. И в наступившей относительной тишине потребовал объяснений. – Что здесь произошло?

– Этот сопляк совсем с ума сошел! – закричал Рамзан, вытягивая перед собой руку.

Только сейчас Руслан заметил, что предплечье боевика окровавлено. Тагир оскалился, как волчонок, услышав оскорбление.

– Что он сделал?

– Стрелял! – задохнулся от возмущения Рамзан. – Говорю – совсем с ума сошел! Стрелял в нее – попал в меня!

Руслан, наконец, сообразил, что тут случилось. Мальчишка, видимо, зачем-то выстрелил в эту женщину, когда Рамзан был в секторе огня. Пуля прошла навылет и зацепила верзилу.

– Оба хороши, – презрительно заметил Ахмат. – Один к девочкам лезет, другой палит не глядя. Хорошо, что я вовремя сюда вышел. А то бы они тут всех перестреляли. И друг друга тоже.

Дикаев соображал, что делать в этой ситуации.

– Вот сволочи! – снова заголосила Светлана, не выдержав. – Больно!

– Сейчас не будет больно.

Руслан достал из кобуры пистолет, передернул затвор, и направил ей в голову.

– Нет! – Вскрикнула блондинка, и закрыла подругу собой.

– Ничего себе, героизм, – хмыкнул Руслан. – Все равно она сдохнет. Врачей тут нет. Хотя, если она заткнется, то может и отпустим ее.

– Отпустите? – не поняла Ольга.

– Запросто! Мы сейчас часть заложников отпускаем, – Руслан заинтересованно посмотрел на решительную и небоязливую красавицу.

– Тогда отпустите детей!

– Да ты наглая, – засмеялся Дикаев. – Прямо-таки требуешь! У тебя же детей полный вагон. Если мы всех отпустим, то остальные, кто в других вагонах, останутся. А там есть совсем маленькие.

Он испытующе прищурился. Ну, как она выпутается?

– Тогда… – Ольга насупилась, принимая нелегкое решение. – Тогда заберите Светлану, самых маленьких, и девчонок. Им все равно нужен сопровождающий.

Руслан уважительно кивнул головой.

– Я останусь, – не терпящим возражений тоном заявил малец, который помогал Ольге.

– У вас одна минута, – объявил Руслан. – Ничего с собой не брать! Кто не успеет – остается здесь. А с вами, – он зло глянул на провинившихся, – у меня будет отдельный разговор. Ты, Рамзан, забинтуй свою лапу, и охраняй вагоны в хвосте. И если замечу, что ты роешься в вещах – выкину с поезда. Ты меня знаешь, я слово держу. А ты, дай сюда пистолет. Рано тебе оружие доверять.

Тагир вспыхнул от стыда и злости, но не посмел ослушаться.

– Руслан, вертолеты, – прохрипела рация.

– Черт! – Дикаев подскочил к окну. На улице быстро светало. Над самой кромкой леса в километре от поезда скользили две винтокрылые машины.

– Ну, что ж, – даже обрадовался он. – Становится интересно. Да, Ахмат?

– Я бы предпочел поскучать, – не согласился тот.

– Эх, не романтик ты! Ладно, на пенсии отдохнешь! – глаза Руслана опасно засверкали. – Быстро всех в последний вагон. А этого щенка, проводника – ко мне.

Витя был бледен, как английский аристократ после недельного запоя. Он чувствовал себя воздушно, не ощущал ни ног, ни рук, и шагал наугад. Сердечко билось часто и мелко, скорее трепыхалось, а в голове стоял неумолкающий тихий звон. Но все же он был полон решимости.

– Ну, спаситель Отечества, готов к подвигу? – подмигнул Руслан.

– Да, – коротко ответил Витя, не вступая в унизительные уточнения по поводу «подвига».

– Вот и умница. Сейчас мои люди загоняют аманатов в хвост. Запрут их там. Потом пойдешь ты. С тобой будет…ну, вот Хасбулат пойдет. Он и сильный, и ловкий, поможет. А мне сейчас люди все на месте нужны.

– Я что еще сказать-то хотел, – решился Витя. – Вам уже о новом локомотиве подумать нужно. Узловая через час. А его еще подготовить надо.

Руслан несколько мгновений боролся с сомнением. Время поджимало – станция пройдена, над головой зависли вертолеты, заложники на пределе, и бойцы тоже. Надо было срочно добиться изменения обстановки, иначе законсервированная ситуация могла начать развиваться непредсказуемо.

– Давай, выкладывай свои соображения.

Витя заторопился, видя, что Дикаев не воспринимает опасность достаточно серьезно.

– У нашего тепловоза запаса хода осталось километров на сто. Как раз до узловой с минимальным запасом. Нам нужно, чтобы к нашему подходу туда нас уже ждал снаряженный локомотив с достаточным запасом хода. Мы же до Москвы собираемся, правильно?

– Мы… Нам… – мне нравится, как ты говоришь, – засмеялся Руслан. – Это конструктивный подход. Я тебя понял. Затребую электровоз у генерала.

– Нельзя электровоз! – воскликнул Витя.

– Это еще почему? – удивился Руслан. – У него тоже электричество кончится?

– Понимаете… – замялся Соколов, снова встав перед проблемой «на пальцах» объяснить то, на что в учебных заведениях выделены целые предметы. – Ток – он разный бывает. Постоянный и переменный. И под него разные локомотивы нужны. Я точно не помню, есть ли переходы в нашем регионе, но в районе Владимира он точно меняется. И менять электровозы можно только стоя на станции.

– А на ходу?

– Никак. Нужно подъехать на участок, остановиться, отцепить локомотив, отогнать его. Потом на участке поменяют ток и подгонят другой локомотив. Там напряжение раз в десять различается. Если подать неправильно – локомотив сгорит на фиг. К тому же локомотив на электротяге в нашем случае ненадежен. Аварии редко бывают, но рисковать совсем не хочется. Обрыв там какой-нибудь или сбой на подстанции… Или, не дай Бог, найдется какой-нибудь Анискин районного масштаба, который захочет сыграть в Брюса Уиллиса, и отрубит электричество…

– Твою мать… – выругался Дикаев. – Вот этого я не учел. Ну и бардак у вас в стране! Одинаковый ток запустить не можете!

Витя смущенно пожал плечами, дескать, уж в этом-то точно его вины нет.

– Есть предложения?

– Надо затребовать сплотку с достаточным запасом хода.

– По-русски говори! – поморщился Руслан. – Я этого птичьего языка не понимаю.

– Сплотка – это «тяни-толкай». Нормальный локомотив из двух секций, а не как у нашего – одна голова.

– А, это у которого две кабины?

– Ага. Но нам нужна тройная сплотка. То есть, шесть локомотивов. У одного запас хода грубо километров пятьсот. А по пути еще Урал – горы, подъемы, солярка жрется со страшной силой. Так что шесть, не меньше. Зато с гарантией доедем.

Дикаев согласно кивнул головой.

– Молодец. Быстро отцепляй вагон, и возвращайся. Я пока обсужу это с вашими начальниками. И помни – сорок километров в час, и не меньше.

– Ваш человек в кабине готов?

Руслан не ответил, презрительно ухмыльнувшись.

– Сапсан, я Филин, вижу объект.

Наблюдатель прильнул к мощной оптике, надежно закрепленной на станке. Он располагался на крыше трансформаторной будки метрах в двухстах от дороги. Здесь пути огибали эту будку по большой дуге, и вагоны долго находились в зоне видимости. Спецназовец был раздосадован. То, что его высадили для наблюдения, означало, что операция пройдет без него. Парни, возможно, пойдут под пули, а его подберет карантинная группа. Но он прекрасно понимал – без разведки операция обречена на провал. Поэтому, самое большее, что он мог сделать, это выдать максимум информации.

– Доклад, – прозвучал в наушнике голос Быстрова.

– В кабине тепловоза три человека. Один вооружен.

Он медленно двинул объектив вдоль состава, работая только рукоятками настройки.

– Первый вагон, в купе дети и подростки. Вооруженных не вижу. Второй вагон. Никого не вижу. Стоп – есть один с оружием. Третий вагон. По коридору перемещаются три вооруженных человека. Один с телефоном. В купе сидит человек, перед ним кейс с какой-то аппаратурой. В центре состава три вагона с заложниками. В сторону хвоста поезда передвигается большая группа людей, в основном женщин. Сзади них два вооруженных человека. Дистанция двести пятьдесят. Готов к выстрелу.

– Выстрел не разрешаю. Приготовиться к эвакуации.

Наблюдатель и не рассчитывал, что ему позволят сделать выстрел. Но предложить он был обязан.

Никифоров уже начал было двигаться по коридору вперед, когда услышал впереди какой-то шум. Не раздумывая, он скользнул в первое попавшееся купе, запрыгнул на верхнюю полку. Подумал, и перебрался на багажную полку над дверью, прикрывшись снаружи свернутым матрасом.

Скоро прямо под ним раздались голоса проходящих людей. Многих людей. Детский плач, испуганные вскрики, отрывистые грубые команды. Он напрягал слух, пытаясь понять, что происходит. Сначала их гнали вперед, сейчас обратно. Причем, судя по всему, мужчин в этой партии нет, кроме тех, кто гонит. Что это могло означать?

Он на мгновение представил, что Ольга сейчас там, прямо под ним, и едва не ринулся вниз. Нет, нельзя, только навредит. Но нужно уже быть готовым к действию. Возможно, скоро представится возможность вылезти из своей засады и хоть что-то предпринять.

Он посмотрел на экран чужого мобильника. Все то же. «Нет сети».

Скоростной режим в Москве мало кто соблюдает, если дорожная обстановка позволяет не торчать в пробке. Так и ездят москвичи – то летят далеко за сто, то тащатся со скоростью пешехода, либо просто стоят и матерятся. За превышение меньше двадцати километров в час здесь даже и не останавливают – слишком мал штраф, чтобы гаишники из-за него тратили время. Но Николай летел по внешней стороне Садового кольца под сто пятьдесят, проскакивая даже на красный, чего вообще никогда себе не позволял, даже глубокой ночью. Если Никифор говорит правду, то счет идет на секунды.

Мельтешение уличных фонарей сменилось желтым подземным освещением – «Фольксваген» нырнул в туннель под Таганкой. Колеса выбили дробь на стыках эстакады Земляного вала и моста через Яузу.

От припаркованной на обочине белой машины отделилась фигура в светящейся канареечной накидке, и бросилась наперерез, гневно размахивая жезлом.

За доли секунды Николай прокрутил в голове варианты действий. Если проигнорировать, то гаишник тут же даст команду по цепочке, и его заблокируют где-нибудь в районе Старой Басманной и Красных ворот. Добраться до Мясницкой, чтобы по ней попасть на Лубянку, и, даже, просто нырнуть внутрь центра, он не успеет. Это неизбежные разборки и потеря времени.

Коростелев резко ударил по тормозам, и крутанул руль, бросая машину к обочине. Не дожидаясь, пока гаишник подойдет к нему, газанул, сдавая назад, заставив милиционера в испуге отшатнуться. К дверце он подошел, держа руку на кобуре пистолета.

– Старлей, слушай сюда! – Николай показал свои «корочки». – Я полковник Генерального штаба. У меня срочное дело в ФСБ. Речь о национальной безопасности. Понял?

Гаишник озадаченно застыл, медленно опуская руку от козырька – он даже не успел представиться, как положено.

– Мне некогда объяснять, да и не твоего ума это дело. Сейчас быстро в машину, и обеспечь мне сопровождение до Лубянки. И не тормози ты так! – рассвирепел Коростелев, глядя на опешившего милиционера. – Выполнять!

Старший лейтенант метнулся к машине, врубил люстру с сиреной, и дал по газам. Николай едва успевал за ним.

Гаишник гнал по Садовому, и чувствовал себя полным идиотом. Кто такой этот полковник? Почему он послушал его распоряжение? Старлей упрямо тряхнул головой, отбрасывая сомнения. Чтобы не заронить сомнение в собственной адекватности и умственных способностях, лучше принять на веру, что он поступает правильно.

Перед поворотом на Мясницкую гаишник плюс к «цветомузыке» врубил еще и стробоскоп с «крякалкой», и, нарушив все мыслимые правила, повернул налево, пересекая встречные полосы. Через пару минут они тормознули у здания ФСБ.

– Не переживай, старлей, – похлопал его по плечу полковник. – Ты все сделал правильно и, возможно, спас кучу жизней.

Он стремительно побежал к дверям ФСБ, а гаишник перевел дух, закурил, и весь в противоречивых чувствах поехал обратно к месту своего дежурства, решив, на всякий случай, никому ничего не рассказывать. Либо взгреют, либо засмеют.

– Ну, что, Михей? Как там наши дела?

Технарь обернулся через плечо на остальных оперов, которые покуривали в сторонке. На его лбу дрожали крупные капли пота.

– Отключил.

– Проводки не перепутал? – хохотнул старший группы. – Красный или синий?

– Да пошел ты, – беззлобно огрызнулся технарь.

– Не обижайся, это я от нервов. Как, по-твоему, это реальное изделие? Рабочее?

– Реальное, – подтвердил технарь. – А рабочее или нет – это пусть в лаборатории решают. Мое дело деактивировать.

– Ладно, – толстяк поднялся на ноги. – Оттащи ее метров на сто, доложи наверх результаты, а мы пока Мишку деактивируем. – Старший сокрушенно махнул рукой. – Эх, Михась, что ж ты не уберегся?

Когда боевики вышли и заблокировали за собой дверь, в вагоне с минуту было тихо, только похныкивал совсем маленький мальчик лет трех. Остальные сидели настороженно, не веря своей удаче.

Неужели все кончилось? После ужаса переполненных вагонов, где сидевшие внизу задыхались без кислорода, а «обитатели» самых верхних полок теряли сознание от жары, здесь было прохладно и свежо.

Текли секунды. Ничего не происходило. Первой заплакала женщина с маленьким сыном, у которой на глазах зверски избили мужа. Она просто хотела с ним попрощаться, а ее грубо оттолкнули. Муж вскочил, чтобы заступиться. И его тут же свалили на пол и били ногами. Сын это видел, и плакал от страха до сих пор.

Следом начала подвывать старуха в восточной одежде. Светлана скрипнула зубами, и поднялась на ноги, едва не упав от слабости. Она потеряла очень много крови. В глазах темнело, колени дрожали. Но ее деятельная натура не могла оставаться в неизвестности.

– Вы что, Светлана Игоревна? – испуганно вскочила девочка, к которой приставал тот боевик, из-за которого все случилось.

– Гляну, что там происходит.

Она медленно подошла к двери в тамбур, придерживаясь за полки. С ней пошла еще одна женщина, помогая удержаться. Они вышли в тамбур, и решили посмотреть в торцевое окошко.

В следующий миг грохнула автоматная очередь. Пули пробили обшивку, и ушли вверх, через крышу. Разведчицы шарахнулись назад. В вагоне началась паника.

Уже никто не верил в чудесное спасение. Они были заперты. Рядом с ними не было боевиков, но от этого не становилось легче. Сейчас заложники чувствовали себя, как жители белорусской деревеньки, которых фашистские каратели загнали в один сарай и замкнули засов. Разве спасение бывает таким?

– Зачем палишь? – возмутился Витя. – Ты мог кого-нибудь задеть!

– Пусть не высовываются, овцы, – презрительно отмахнулся Хасбулат.

Он был в жилетке-разгрузке на голое тело. Мышечные бугры перекатывались на его покатых плечах, но талия была узкой, как у девушки. Он действительно был гибок, ловок, подвижен и, при этом, могуч. Гладкий бритый череп поблескивал и казался отполированным.

Два боевика, которые гнали заложников, вернулись на свои посты в центральных вагонах. Витю никто не рассматривал всерьез как противника, к тому же он сам пошел на сотрудничество. Поэтому Хасбулат был с ним один – то ли для контроля, то ли для помощи.

– Пошли в тамбур, скажу что делать, – мрачно позвал Витя.

Лысый состроил горделивую физиономию – дескать, кто ты такой, чтобы мне указывать – но двинулся следом. Гордость – гордостью, а задание – заданием…

…Алексей медленно, как только что очнувшаяся от зимней «заморозки» змея, выпростал тело из глубин багажной ниши. Уперся руками в противоположные полки, свесил голову и краешком глаза поглядел в коридор. Аккуратно, чтобы не издать ни звука, сполз вниз, и приготовил к бою свой «арсенал»…

…Витя открыл боковую дверь и отшатнулся. Воздушный вихрь ворвался в тамбур, заметался по нему, грохот колес ударил по ушам. Он понимал, что поезд идет, на самом деле, очень медленно, не выше шестидесяти километров в час. Но отсюда, из открытого тамбура, скорость казалась огромной.

– Боишься? – оскалился боевик.

Соколов гневно дернул плечом и шагнул вперед. Он поднял площадку, закрывающую ступени, и спустился вниз, крепко вцепившись в поручни. На «разведку» ушло несколько секунд. Концевой кран тормозной магистрали находился с другой стороны от механизма автосцепки. Для хотя бы минимальной безопасности «трюка» нужен был третий человек. Он уже хотел сказать это Хасбулату, но вдруг за его плечом в вагоне мелькнула фигура человека, и тут же скрылась в купе. На размышление ушло полсекунды. Витя решил рискнуть.

Он открыл и зафиксировал вторую дверь. Свесился со ступенек. Здесь до крана было поближе. Но все равно, чтобы достать его, нужно было быть человеком-змеей, к тому же не боящимся скорости и высоты. Поставить бы сюда этого бритоголового бандита – пусть изворачивается! А дернуть «кочергу» автосцепки проще простого. Лишь бы вагоны были сжаты. Но нельзя. Не умеючи слишком легко затормозить весь состав, и тогда…

Проводник поднял взгляд, и заметил совсем рядом мальчишечью голову. Пацан не старше лет семи чуть не по пояс торчал в открытом окошке «невольничьего» вагона, и таращился на Витю.

– На пол!!! – заорал Соколов, силясь перекрыть грохот поезда. – Скажи, чтобы все сели на пол!!!

Мальчишка сначала непонимающе свел брови, а потом ужом втянулся в окошко. Оставалось лишь надеяться, что он все понял и передал взрослым. А те исполнили его указание. Иначе без покалеченных не обойтись. Как только расцепятся тормозные рукава, на «отстегнувшемся» вагоне тут же сработают тормоза, будто сорвали стоп-кран.

– Ты кому кричишь?! – Хасбулат в бешенстве выдернул Витю за воротник.

– Пассажирам кричу! – взбеленился и сам Соколов. – Там дети и женщины. Хочешь, чтобы они покалечились все, воин ислама хренов?!

Хасбулат схватил его за грудки, встряхнул. Желваки на его щеках ходили ходуном.

– Ты Руслану нужен, – прошипел он, обретя дар речи. – Но после этого я тебя убью.

– Убьешь, – согласился Витя, поймавший отчаянный кураж. – А сейчас будешь делать то, что я тебе скажу. Я сейчас спущусь, подцеплю кран. А ты спустишься с другой стороны. Видишь вот эту хрень? – Витя показал на изогнутую железную трубу, торчащую возле самой нижней ступеньки. – Как я скажу – даешь по рации команду на локомотив. Там немного притормозят. Вагоны сожмутся. Как только я тебе крикну – тут же дергай эту железяку изо всех сил. И дергай, пока я не скажу, что хватит. Понял?

Бритый гневно повращал глазами навыкате, но в итоге согласно кивнул.

Соколов приготовил свою «удочку». На ручку швабры он прикрепил петлю из крепкого шнура. Было страшно. Мельтешащие под самым носом шпалы и гравий его почему-то не пугали. Страшнее было другое. Если он недостаточно резко переключит кран, основная тормозная магистраль воспримет это как утечку, и затормозит весь состав. Витя сроду не был в церкви, но сейчас собрал пальцы в щепоть, и неумело перекрестился.

– Отче наш, иже еси на небеси, – прошептал он, но дальше вспомнить не смог, и завершил искренне, – Помоги, Господи!

Хасбулат посмотрел на него, провел ладонью по лицу, и тоже пробормотал свою короткую молитву. Жить хотелось всем…

– Первый, я Сапсан. Вижу движение снаружи объекта возле последнего вагона. – Отцепляют! – радостно вскочил Трофимов, но тут же стер радость с лица. Это еще не победа. Это даже не начало победы. Это просто уступка противника. Причем, уступка, за которую тот потребует плату. – Сапсан, продолжайте наблюдение. Приготовить штурмовые фалы. Сигнал к атаке может поступить в любой момент. Карантинная группа номер один! Приблизиться к объекту. Обеспечить карантин вагона сразу после остановки. Медицинская группа – приготовиться к приему раненых!

Люди в тамбуре занимались чем-то непонятным. Они открыли двери с обеих сторон, отчего по коридору заметался сквозняк, едва не срывая занавески со струн. Сейчас они суетились на ступенях вагона, рискуя свалиться под откос. Леха видел их мельком. Один здоровенный мужик в полувоенной форме, а второй щуплый в чем-то сером. То ли в милицейской форме, то ли в железнодорожной.

В любом случае, это первый шанс нанести удар. Хватит уже отсиживаться в норе. Его карьера как разведчика провалилась, поскольку связь оборвалась.

Алексей хрустнул суставами, разминая плечи, перехватил поудобнее свой «фанатский кистень», выскользнул в коридор, и крадучись двинулся к тамбуру, из которого доносились голоса.

18.

Набросить петлю на кран оказалось сложнее, чем думалось. Витя, забыв всякую осторожность, уже свесился с лестницы так, что чуть не касался буферов, но вагон нещадно мотало, ветер трепал и саму швабру, и веревку на ней, и петля раз за разом пролетала мимо рукоятки. Рука, которой Витя цеплялся за поручень, затекла из-за врезавшейся в кожу ременной петли – единственной страховки, которую Соколов смог себе позволить.

С той стороны что-то крикнул лысый бандит, но Витя не обратил внимания, сосредоточенно пытаясь накинуть веревку на цель. Рука устала, начала неметь и дрожать. Пыль из-под вагона вихрем забрасывало в глаза. Соколов рассвирепел, заорал нечленораздельное, и отчаянным взмахом все же зацепил петлю на самом краешке рукоятки крана. Еще несколько хирургических движений, аккуратнейших, чтобы петелька не соскользнула, а затянулась. Есть!

Напряжение отпустило так резко, что Витя чуть не свалился с лестницы вниз, под колеса. Он присел на ступеньку, переводя дух. Подергал свой импровизированный рычаг так, чтобы почувствовать усилие, но не сорвать кран.

– Звони своим! – крикнул он Хасбулату, который маячил в противоположном дверном проеме.

Лучше бы, конечно, все это сделать на спуске, чтобы даже скорость сбрасывать не пришлось, но откуда взять спуски на этой равнине, гладкой, как футбольное поле в Англии?

Боевик сказал в рацию что-то, неслышное Вите, и уставился на него тревожным взглядом. Томительно тянулись секунды, такие странно долгие на фоне стремительно летящих мимо кустов и столбов. Витя прислушивался, как доктор пытается услышать в звуках организма именно те, которые расскажут о болезни.

Поезд вздохнул. Даже сквозь тысячетонную массу, громыхающую по рельсам, Витя угадал этот вздох, почувствовал дрожь, пробежавшую по стальным суставам, услышал скрипы, покряхтывания железных нервов чудища, по которым бежала команда, поданная головным мозгом из локомотива.

Почти незаметное в салоне замедление заставило вагоны набегать друг на друга, выбирая зазоры сцепки. Состав «сжимался». Машинист, действительно, был мастером своего дела. Он на ровном участке сделал сжатие, не потеряв, фактически, скорости.

– Дергай! – заорал Витя.

Его кровь закипела, наполняясь адреналином. На другой стороне медведем заревел Хасбулат, срывая рычаг автосцепки. Время замедлилось. Как в тягучей воде Витя впился взглядом в механизм сцепки. Дерни он кран раньше времени – хоть на десятую долю секунды, и задний вагон начнет тормозить – ведь его-то кран перекрыть некому. И тогда расцепить их не сможет даже самый сильный человек на Земле. Опоздает, пропустит момент расцепа – задний вагон, лишенный импульса, разорвет рукава тормозной магистрали, и тормоза сработают на всем составе. Ювелирный расчет.

На кулаке автосцепки что-то звякнуло, произошло едва уловимое глазом движение. Витя с криком дернул кран на себя, чтобы воздух не успел рвануть в атмосферу на среднем положении. Иначе магистраль сама решит, что произошла утечка, и включит тормоза.

Секунда. Две. Пять. Ну!!!

Последний вагон дрогнул, и начал отставать. Понемногу, по сантиметрику. Вот провисающие под вагоном шланги тормозной магистрали натянулись. Еще несколько мгновений, и соединение разорвалось.

С громким шипением сжатый воздух из воздушного резервуара вагона рванулся наружу, чугунные колодки разжало, и вагон начал тормозить, как рысак, которому взрезала губы узда, натянутая могучей рукой.

… – Ааааа!

Светлана на сдержала крика, когда пожилая татарка упала на нее, ткнувшись головой прямо в рану. Она сама ударилась головой об угол полки, и потеряла сознание. Она уже не видела, как вокруг летели с полок вещи, падая на сидящих на полу перепуганных людей. Билась посуда, вопили женщины, страшно скрежетали тормоза, трещала от перегрузок обшивка и внутренние балки вагона, плакали дети. И вдруг стало тихо. Светлана очнулась именно от этой тишины.

Кто-то еще всхлипывал, но люди уже зашевелились, озираясь друг на друга, и не веря, что все кончилось.

– Светлана Игоревна, уже все?! – глаза девочки блестели от еще не ушедшего испуга, но в них уже появилась надежда и осторожная радость.

Светлана прислушалась. И через открытое окошко услышала беспечную песню лесной птахи, неведомой ей, городской жительнице. И уже рос, приближался свист вертолетных винтов.

– Да, Любаша, это все, – Кобра устало закрыла глаза. – Все.

– Всем оставаться на своих местах, – прогремел с небес усиленный динамиками голос. – Никому не покидать вагон!

Тетка неопределенного возраста вскочила, и ринулась в тамбур, расталкивая остальных.

– Выпустите меня! – заорала она звенящим от истерики голосом. – Выпустите!

Она рвала дверь, колотила в нее, и непонятным образом даже сумела ее открыть. Она спрыгнула вниз, на насыпь, забыв про лестницу, и тут же заорала зверем, упала и покатилась под откос, разбивая локти и колени в кровь. А навстречу ей уже бежали люди в военной форме и с оружием.

Но этих вооруженных людей уже никто не боялся.

– Наши, – сквозь счастливые слезы прошептала, прильнув в оконному стеклу, девушка с мальчиком на руках. – Андрюшка, это наши!…

Все едва не рухнуло в последний момент. Леха как стокилограммовый ниндзя крался по коридору, но когда он был уже в метре от туалетного «предбанника», мимо дверей в тамбуре прошел бритый амбал. Он уловил краем глаза чужого и остановился, с удивлением уставившись на Никифорова.

Дело решали даже не секунды, а их доли. Этой встречи не ожидали оба, но Леха все же был к ней хотя бы относительно готов. Лысый абрек вскидывал автомат на рефлексах, и Леха просто не успел бы к нему подскочить. Но «фанатский кистень» в его руке уже летел в лоб бандиту.

Лысый среагировал, и отбил бутылку стволом автомата, но потратил на это секунду, которой Лехе хватило, чтобы сократить дистанцию. Ногой в живот, кулаком в ухо. Оба удара достигли цели, и гарантированно вырубили бы любого. Но бритый оказался крепким орешком. Он только выронил автомат, схватил Леху за грудки и, отшагнув в сторону, с рыком шваркнул Никифорова об стену.

Металл обшивки обиженно загудел, а в глазах Алексея вспыхнули серебряные звездочки. Вдобавок, в боковом дверном проеме показался второй человек.

«Хана», – решил Леха. – «С двумя не справлюсь».

Он рванулся вперед, отталкивая лысого, но тот профессионально встретил его коленом в живот, и сразу же швырнул через бедро. Леха описал пирует, и с грохотом рухнул спиной на пол. Бритый оскалил зубы, и ринулся на добивание. Но, вдруг, спотыкнулся на ровном месте и повалился прямо на Леху. Тот успел, лежа на спине, выставить ногу и перебросить противника через себя. В открытую вагонную дверь.

– Ой, бля… – ужаснулся второй человек. – Прямо в столб!

… – Первый, я «Сапсан». На площадке последнего не отцепленного вагона наблюдаю рукопашный бой. Одного человека выбросили с поезда. Остались двое…

– Кто?

– Не знаю, расстояние большое.

– Хорошо, продолжайте докладывать…

Леха поднялся, переводя дух. Вторым оказался тот самый мальчишка-«полупроводник» из их вагона. Его лицо было перепачкано пылью, а в руках он держал палку от швабры.

– Ты… ты как здесь? – прохрипел Леха.

– Да так, вагоны отстегиваю, – улыбнулся парень. – А я вас помню! Вы из моего вагона!

– Ты с ними? – потребовал ответа Никифоров.

Парень даже обиделся.

– Так это ты его? – Леха кивнул сначала на швабру, а потом наружу.

– Ага, швабру в ноги ему сунул, – обрадовался проводник. – Я, говорит, тебя потом убью. Да хрен ему на лысую бОшку! Убивалка еще не выросла.

– Да что же… – пытаясь восстановить дыхание, пожаловался Алексей, – что же они меня все бьют-то? Это ж я их бить должен! Погоди-ка! – Леха сообразил, что перед ним незаменимый источник информации. – Быстро расскажи что там и как!

– Ну… – замялся парень. – Как быстро-то рассказать? Захватили поезд, всех согнали в три вагона. Сказали, что требуют зеленую улицу на Москву. После каждой крупной станции будут отстегивать один вагон с пассажирами. Вот, один я отцепил уже.

– Кто в нем?

– Бабы да ребятня. Раненую еще из первого вагона. Подстрелили там бабу одну.

Ноги вдруг стали ватными, в груди заледенело. Алексею даже пришлось облокотиться на стену. Словно со стороны он услышал свой невнятный голос:

– Какую… бабу?

– Да почем я знаю?

– Ты помнишь девушку, которую я провожал?

– А! Нет, не она, не пугайтесь. Другая какая-то, постарше.

Никифоров медленно выдохнул дрожащими губами. Побелевший в мгновение мир снова стал наливаться красками. Еще секунд пять ему понадобилось, чтобы сформулировать дальнейшие вопросы.

– Сколько их?

– Я всех не видел. Человек двенадцать-пятнадцать. Может, больше немного.

– Вооружены?

– Да. Пистолеты, у некоторых автоматы. А еще атомная бомба.

– И лазерный огнемет с генератором лучей смерти? – хихикнул Леха.

– Я серьезно! Их главный, Руслан Дикаев, о ней говорил, когда с нашими связывался, с ФСБ. И я ее видел. Она в СВ. Там какой-то перец в очках с ней сидит. Седьмое купе.

Леха уважительно посмотрел на проводника.

– Хорошая у тебя память.

– Не жалуюсь.

– Как говоришь, их главного зовут?

– Руслан Дикаев. Он в нашем вагоне тоже ехал, опоздал еще. Кого еще помню? Бек – это волосатый узкоглазый из нашего вагона. Телохранитель Руслана, похоже. Еще Салман, Джохар, Рамзан, Ахмат, Шамиль, этот, который выпал – Хасбулат звали… Но у этих я фамилии не знаю.

– Погодь-ка, – что-то показалось Лехе неправильным, но он никак не мог сообразить, что. – А на каком языке они между собой говорят?

– На русском, – пожал плечами Витя. – А что?

– Имена какие-то странные.

– А что в них странного? Обычные чеченские имена.

– Вот в том-то и дело, что слишком обычные. Ни одного Шабауди, Адлана, Сугаипа или еще какого Давлета. Все, будто из сводок новостей вылезли. Это все равно, что в компании русских одни Ивановы, Петровы и Сидоровы оказались бы. Случается, но редко.

– Так…это…наверное взяли имена своих героев.

– Ага, Рамзан – самое геройское для таких имечко. Еще бы Владимиром Владимировичем назваться.

– И что это значит?

– Не знаю пока, буду думать, – пожал плечами Леха. – А ты пока быстренько выкладывай все, что вспомнишь. А то сейчас эти орлы горные пойдут своего лысого собрата искать.

– Я им скажу, что он с лестницы навернулся. Тем более, что это легче легкого.

Леха посмотрел на Витю, как на больного.

– Ты что, вернуться собрался?

Тот только вздохнул.

– А без меня больше никто на ходу вагон отцепить не сможет.

– Ты либо сумасшедший, либо герой, – с уважением сказал Никифоров.

– Дурак я, – засмеялся проводник. – Мне и мать это всегда говорила…

– Это возможно?

Тон вопроса Трофимова был утвердительным. Никаких возражений он принимать не собирался. Рамович грустно вздохнул, пожевал щеки, и развел руками.

– А если я скажу, что невозможно, вы же все равно прикажете это сделать, правильно?

– Абсолютно, – усмехнулся генерал.

– Значит, возможно. Станция крупная, думаю, шесть готовых к рейсу тепловозов мы найдем. Хотя завтра вы, видимо, будете работать с другим начальником железной дороги. Потому что это не ямская станция, просто так шесть коней у нас там не стоят. Мне придется снять их с других рейсов. Поломать весь график к чертовой матери. Это миллионные убытки.

– С этим мы разберемся, – успокоил его генерал. – Если ваши люди все сделают четко, вы не только не лишитесь поста, а получите всяческие преференции. Это я вам гарантирую. Да еще и о государственной награде похлопочу.

– Орден дадите? – хихикнул Рамович.

– Орден не обещаю, но медаль будет, – очень серьезно ответил Трофимов. – А уж благодарственными письмами всю свою баню сможете оклеить.

– Здорово, – воодушевился железнодорожник. – Ну, если шесть и не соберем, то уж четыре точно найдется. А там, в Европе, коллеги смогут оставшиеся подогнать.

Радостная улыбка сползла с его лица. Трофимов смотрел на него, как рентген, куда-то сквозь тело.

– Европейцам не придется беспокоиться, – сухо ответил генерал. – За Урал поезд не пойдет. Конечная остановка будет здесь.

Эдгар Филиппович обмяк. Ему стало страшно. Он только сейчас по-настоящему понял, какую проблему они решают. Что от их действий зависит жизнь нескольких сотен пассажиров. А, возможно, и гораздо большего числа людей.

– Я пойду, дам распоряжения, – упавшим голосом сказал Рамович, поднимаясь.

– Ступайте. И не сомневайтесь – мы справимся, – твердо уверил его Геннадий Михайлович.

Сам он ни секунды в этом не сомневался. Не сможет горстка мерзавцев победить в схватке с огромным государством! За долгие годы службы он не разуверился в своей организации, и не допускал возможности поражения. Ему даже не нужно быть хитроумным, руководя этой операцией. На него работали лучшие умы, самые профессиональные специалисты и самые проверенные бойцы. Ему нужно лишь верно задать вектор приложения силы, точно выбрать момент, и нанести сокрушающий удар.

– Товарищ генерал, Москва! – прервал его размышления офицер связи.

Трофимов взял трубку, возле которой мигала красная лампочка вызова. По мере того, как он слушал доклад дежурного офицера антитеррористического центра, на его лице удивление сменялось недоверием, а потом радостью.

– Ну, вот и подарочек судьбы, – все еще с сомнением улыбнулся он Прудникову и Забелину. – Должно было нам повезти!

– Что такое? – заинтересовался армеец.

– В московский центр приехал полковник из Генштаба, и заявил, что в нашем поезде находится его друг, и он вышел с ним на связь.

– Не может быть, – хмыкнул Прудников, откидываясь на спинку кресла.

– Все в нашей жизни может быть, Борис Борисыч, – махнул рукой командующий округом, благодушно потирая пышные усы. – Можно подробнее?

– Боевой офицер, бывший десантник, бывший майор ОМОНа. Ездил в Сибирь по своим личным делам. Во время захвата поезда сумел укрыться. Вышел на связь с чужого мобильного телефона. Полковника тут же проверили – абсолютно чист и адекватен, служит в отделе планирования Генерального штаба. С ментом этим – простите, Борис Борисович – с военного училища в друзьях. Ручается за него головой.

– То есть, у нас теперь глаза в поезде есть? – довольно потер руки Забелин. – Надо с ним на связь выходить! Только как?

– А позвонить, – спокойно заявил Прудников, разминая сигарету. – Он же с телефона вышел. Номер есть? Курить хочется, хоть не живи!

– Да курите, чего уж, – разрешил Трофимов. – Связь с ним оборвалась. Наверное, из зоны действия сети вышел.

– Погодите-погодите! – остановил его Забелин. – У меня зять мобильной связью занимается, я в этом маленько разбираюсь. Зона сплошного покрытия начинается в двадцати километрах от станции, которую они уже прошли, и дальше уже практически не прерывается километров двести.

Трофимов выбил дробь пальцами по столу, соображая. Огляделся по сторонам, и поманил к себе Жердева. Тот подбежал с готовностью, словно официант в дорогом ресторане. Шестым чувством он догадывался, что зовут не на пряники. Он уже привык, что технари всегда получают по первое число, если случаются накладки. Даже если унитаз засорится.

– Скажи-ка мне, любезный, – проникновенно попросил Трофимов. – А что твои орлы натворили с мобильной связью в зоне прохода состава?

– Тык, эта… Геннадий Михалыч, – затараторил Жердев, бегая глазами. – Вы ж сами сказали – какого хрена террористы звонят куда хотят? Ну, я и того – отрубили мы связь.

– Как это? – не понял Забелин.

– Ну, эта… Послали людей на базовые станции, и настойчиво попросили их выключить на благо Отечества… временно.

Жердев съежился под испепеляющим взглядом начальника.

– А ты не удивлен, что я с ними только что по телефону разговаривал? – едва сдерживая ярость, ровным голосом полюбопытствовал Геннадий Михайлович.

– Дык, эта…

– Дык! Мык! – Трофимов раскалился до бела. – Это я тебе должен говорить, что они через спутник звонят?! А?!

– Так ведь номер-то мобильный же… – испуганно проблеял Жердев.

– А про коммутатор и переадресацию не ты мне сам рассказывал?! Включить связь, – процедил генерал, сдерживаясь из последних сил, и рявкнул напоследок, – Бегом!!!

Жердев дематериализовался, будто его тут и не было.

– Ну что за черт! – сокрушенно вздохнул Трофимов. – Что за люди? Инициативщики, блин!

Несмотря на это, настроение его явно поднялось. Пошел прорыв, ситуация вышла из стадии стагнации – прямой контакт, инфильтрованный агент, правда, пока без связи, первые отпущенные заложники. Все идет, как надо! Что еще?

Трофимов подозвал коренастого полковника с бритой головой, командира отряда антитеррора.

– Андрей Сергеевич, где сейчас вторая ваша группа? Они уже прибыли на аэродром?

– Они уже давно в воздухе, – чуть обиженно проинформировал полковник Волков. – Следуют параллельным курсом в трех километрах южнее, вне зоны видимости.

– Замечательно. Эдгар Филиппович свяжет вас с нужными людьми. Ваши парни должны немедленно прибыть на узловую станцию и занять места в подготовленных для стыковки тепловозах. И быть готовыми к штурму по команде.

19.

– Что-то давно встречных не было. – Салман задумчиво глядел в окно, прижавшись к нему лбом. – Скучно тут. Лес, лес, лес… Как тут жить?

– Смотри, как бы спецназ тебя не развеселил, – хмуро ответил Руслан, наблюдая, как вдалеке над этим «скучным» лесом скользит тень Ми-8. А где-то за ним угадывалась горбатая черточка еще одного, боевого вертолета огневой поддержки Ми-24. И Дикаев не знал, какую из вертушек ему больше опасаться. «Крокодил» Ми-24 мог врезать по составу НУРСами, но Руслан надеялся, что чекисты не пойдут на это. А в «восьмерке», естественно, сидит группа волкодавов из антитеррористического спецназа. Движущийся состав для них тяжелая цель, но они и не на такое способны.

– Салман, посади зенитчиков на крышу. Как только вертолеты попытаются приблизиться – сразу пусть открывают огонь.

– Понял, командир!

– Думаешь, сунутся? – озабоченно спросил Бек.

– Сунутся. Только не знаю, когда. На Урал они нас постараются не пустить. Поэтому пора их начать опережать.

– Ибрагим?

– Рано. Это тяжелая артиллерия. У нас тут журналистка есть. Для начала сделаем этот ход.

Наташа не с первого раза смогла набрать нужный номер. Дело даже не в том, что дрожали пальцы. Она его забыла. Не могла вспомнить даже первые цифры. Это было невероятно – у нее отличная память на цифры! И этот телефон она набирала сотни раз. Но вот вышибло из головы, хоть плачь.

В полной прострации она тыкала по клавишам мобильника, изображая, что ищет нужный номер в памяти, хотя его никогда там не было. Мишка не имел привычки проверять ее телефон, но так ей было спокойней.

– Долго еще? – в третий раз спросил Руслан.

И в этот раз в его голосе было уже не нетерпение, а неприкрытая угроза. И номер тут же вспомнился.

– Вот, нашла! – обрадовалась девушка. – Ой, сорвалось.

Палец снова заскользил по клавишам, играя смертельно опасную мелодию. Вместо того, чтобы просто позвонить Артуру – тому самому редактору-новостийщику – она отправила ему MMS, сообщение-картинку. А вместо «открытки» прикрепила к ней снимок, который сделала в вагоне-ресторане. Она даже не видела, что у нее тогда получилось. Оставалось лишь верить собственному опыту и надеяться, что в кадр попало именно то, что ей было нужно. Она отдавала себе отчет, что если ее игра раскроется, то она много раз позавидует тому толстому штабному офицеру-артиллеристу, которого расстреляли в самом начале эпопеи. Отдавала, но ничего не могла с собой поделать. Всю свою жизнь она ходила по лезвию, и ни разу не оступалась. Не могла же удача отвернуться от нее именно сегодня!

– Ты что там делаешь? – повысил голос Руслан.

Наталья собрала все самообладание в кулак, чтобы не выдать себя голосом.

– Да, блин, сигнала нет никакого! Срывается постоянно! Вот, дозвонилась! Лишь бы проснулся и был не пьяный.

Руслан презрительно скривился. Сам он не пил ни грамма, и пьющих считал чем-то вроде плохо дрессированных животных. Им нельзя доверять, потому что они не всегда могут отвечать за свои действия.

Долго, неимоверно долго длились гудки. Наконец в трубке раздался невнятный заспанный голос.

– Да, я слушаю.

– Артур, это я, – быстро сказала Наташа.

– Наталь, ты что, с ума сошла? Ты знаешь, сколько сейчас времени?

– Не перебивай, Артур! У меня очень важное дело!

– С мужем поругалась, что ли? – хмыкнул Артур. Даже по телефону было слышно, что он потягивается.

– Перестань перебивать! – рявкнула Наталья. – Я сейчас в поезде. Поезд захвачен террористами. Они требуют пропустить их в Москву…

– И там хотят врезаться на поезде в Кремль, – засмеялся Артур.

– Не смейся, идиот! – разозлилась Наташа уже всерьез. – Напротив меня сейчас сидят два человека с автоматами. И, между прочим, целятся в меня!

– Ты что, серьезно? – голос редактора изменился. Раньше Наташа так никогда с ним не разговаривала.

– Да! Серьезней некуда! Поезд захвачен уже много часов назад. И раз ты ничего еще не знаешь, значит, в ФСБ не хотят предавать огласке эту информацию. Они хотят решить все втихую. Ты понимаешь, что это значит?

– Скажи ему про бомбу! – потребовал Руслан.

– И знаешь, почему они не хотят огласки? Потому что в поезде бомба! Атомная бомба! Они просто уничтожат поезд со всеми пассажирами, лишь бы про нее никто не узнал.

– Тааак… – Артур лихорадочно соображал, что делать. – Я сейчас что-нибудь придумаю, не отключайся.

Он убрал трубку от уха, сжал ее в кулаке, и принялся постукивать ей по зубам. Фантазия у Натальи была богатой. Но она использовала ее исключительно для анализа, предугадывая самые невероятные варианты событий. И никогда не врала. Значит, сейчас у него в руках новость, которая может сделать его не просто известным в области журналистом, а известным на весь мир!

У Артура были хорошие завязки в среде телевизионщиков и новостийщиков самых разных каналов и агентств. Он решал, на кого сейчас выйти. Би-Би-Си? Евроньюс? Си-Эн-Эн? Кто заплатит больше?

Индикатор телефона мигал красно-синим огоньком, сообщая о приходе «эмэмэски». Артур досадливо скривил губы. Кому еще приспичило?

– Хорошо, Наташ, я тебя понял, – сказал он, решившись. – Я знаю, кому продать новость. Тебя не забуду.

– Если не веришь мне – позвони в ФСБ. Они в курсе.

– Да верю я тебе, верю.

– Нет, ты позвони – и убедись сам. У тебя же есть там знакомые! – настойчиво повторила Наташа.

Артур удивленно приподнял брось. Не слышит она его что ли?

– У тебя же в телефоне есть нужный номер, я помню! – продолжала напирать Наташа, будто отвечая на его вопрос, хотя он молчал. – Ты проверь, никуда он не делся. Посмотри в телефоне, позвони в ФСБ и проверь!

– Хорошо, Наташ, – успокоил ее Артур, хотя по-прежнему ничего не понимал. – Я все сделаю. Тебе можно будет перезвонить?

– Вряд ли, – вздохнула Наталья, посмотрев на Руслана. – Мой телефон будет у них. Если только они меня пригласят. А ты позвони, не стесняйся, с тебя не убудет.

– Все, заканчивай разговор!

Руслан отобрал трубку и нажал отбой. Он внимательно посмотрел ей прямо в глаза.

– Зачем ты сказала ему позвонить фээсбэникам?

Наталья выдержала взгляд и спокойно ответила:

– Если он позвонит им, они поймут, что журналистам все известно. И побоятся что-то с нами делать. Потому что пока он выйдет на западных журналистов, пока они ему поверят, пока подготовят новость к выходу. Час пройдет. А за это время многое может случиться. А мне жить хочется.

– Хорошо, – кивнул Дикаев. – Если ты меня обманула – ты пожалеешь.

Он сказал это безо всякой угрозы. Просто проинформировал. И от этого равнодушия Наталью передернуло, будто по позвоночнику провели напильником…

…Артур выключил телефон, и сел на разобранную постель. Голая девица, молоденькая журналистка, которая решила, что такой путь на экран короче, недовольно посмотрела на него.

– Кто еще в такую рань?

– Лежи, помалкивай, – отмахнулся Артур.

Что-то было не так. Чего она так привязалась с этим ФСБ? Проверь телефон, там есть нужный номер… Что-то было в этих словах, чего он пока не понимал.

Трубка продолжала сигналить индикатором. Артур чертыхнулся, и нажал кнопку – он терпеть не мог непрочитанных писем и сообщений, всегда ему казалось, что именно в них самое важное.

Он несколько секунд тупо таращился на экран мобильника. Снимок был не слишком четким, видно было, что снимали вслепую, возможно – из-под полы. Но не понять, что на нем, было невозможно.

– Твою мать! – выругался он, вложив всю душу. – Ты все испортила!

Ясное решение теперь имело два взаимоисключающих варианта. Теперь было понятно, почему Наташа так усиленно педалировала тему звонка в ФСБ. Этот снимок должен оказаться именно там. И очень срочно.

Но тогда прости-прощай шанс прославиться!

– Твою мать! – еще раз с чувством сказал Артур.

Одной рукой он натягивал на себя джинсы, а другой искал в списке контактов телефона нужный номер.

– Что скажешь, Родион Егорыч? – Трофимов сидел, сцепив руки в замок. Он решил не секретничать, и вывести разговор на «громкую». – Все плохо?

– Ничего приятного я тебе не скажу, – вздохнул Миронов.

Геннадий Михайлович поймал себя на неуместной мысли, что восхищен современной техникой. Голос товарища из динамиков звучал так достоверно, что казалось – Миронов находится прямо перед ним.

– Ну и ладно, не для того тут поставлен, чтоб приятности выслушивать. Выкладывай.

– Мои люди нашли одно «изделие».

– Как?

– Результат долгой разработки, тебе это сейчас не нужно. Местный бандит, ингуш, Ибрагим Даккашев, который был на ней, сейчас в розыске. Один мой парень погиб. Изделие «пушечного» типа было полностью боеготовым. Заложено в глухом районе тайги. Инициатор настроен на сигнал по радио. Как только он пошлет его – мы тут же накинем сеть.

– Черт, – сплюнул Трофимов.

Разумеется, надеяться на то, что слова террористов о бомбе – чистый блеф, не приходилось. Но так хотелось, чтобы это было именно так!

– Прости, что расстроил.

– Ничего. Если что новое будет – сразу…

– Разумеется.

За столом стало тихо. Все смотрели на Трофимова. Рамович испуганно, милиционер Прудников растерянно, Забелин сочувственно.

– А что значит – «пушечного» типа? – неожиданно тонким голоском поинтересовался Рамович, лишь бы нарушить это страшное молчание.

Трофимов посмотрел в сторону майора Жердева. Тот с готовностью проинформировал, стараясь загладить свой прокол со связью:

– Это значит древнего типа взрывное устройство с боевым элементом на основе урана-235. Пятидесятикилограммовый урановый «мячик», да еще обычной взрывчатки столько же, если не больше. Каменный век.

– Каменный век? – с надеждой спросил Прудников.

– К сожалению, каменный век ядерных технологий, – мрачно разочаровал его Забелин. – Как минимум тридцать килотонн. Так, мелочь, пятьсот вагонов тротила. К тому же жутко «грязная».

Прудников машинально полез за сигаретами. Трофимов требовательно протянул руку.

– Ты же не куришь? – напомнил милиционер, переходя на ты.

Трофимов только отмахнулся. Он «завязал» лет двадцать назад, и до сих пор не срывался, в каких бы экстремальных ситуациях не бывал. А таких ситуаций в его жизни хватало. Но нынешняя не шла ни в какое сравнение с прошлыми. Он затянулся несколько раз, крепко, до легкого звона в ушах, и раздавил окурок в пепельнице.

– Георгий Андреевич, – обратился он к Забелину. – Ты человек военный, в этих делах разбираешься получше меня. Чем это нам грозит?

– Взрыв, ты имеешь в виду? Число жертв и характер разрушений сильно зависит от того, где рванет. От простого бабаха, до настоящей катастрофы.

– Я о другом. Как отзовется несанкционированный взрыв на военной обстановке в международном плане?

Забелин остро глянул на Геннадия Михайловича, кашлянул, скосив глаза сначала на Прудникова, потом на Рамовича.

– Не кашляй, – подбодрил его Трофимов. – Члены оперативного штаба автоматически получают «верхний» уровень доступа. Чтобы принимать верные решения – и нести за них ответственность – нужно иметь полную информацию.

Командующий округом еще немного помедлил, решаясь.

– Все очень хреново, Геннадий Михалыч. Очень. У нас уже много лет действует мораторий на ядерные испытания. Но наши заморские друзья от этого менее пристально за нами следить не стали. А особенно за этим районом. Здесь объектов полно. И они про них знают. Так что атомный взрыв будет засечен непосредственно в момент его произведения.

– Ну и что? – подал голос Рамович.

– А вот что. Любые происшествия на ядерных объектах автоматически приводят к повышению уровня боеготовности СЯС вероятного противника…

– Чего? – не понял уже Прудников.

– Стратегических ядерных сил. Видишь ли, в любую ракету, прежде, чем ее запустить, нужно ввести полетное задание. Обычно в нее уже заложено несколько целей, но перед стартом из них выбирается конкретная. То есть, в нормальном состоянии это заряженное, но не взведенное и не наведенное ружье. При повышенной готовности его наводят и взводят расчеты. А вот спустить курок может только первое лицо государства либо лица, его замещающие на законном основании. Если у нас шарахнет, то в состояние повышенной готовности перейдут СЯС обеих сторон. Их – потому что засекут не продекларированный взрыв. Наши – потому что расценят это, как вероятное нападение. Несложно догадаться, какие цели будут туда введены. Первые по списку, потому что об ином не поступило распоряжений – ни у нас, ни у них.

– Представляю себе ситуацию, – проговорил Трофимов. – Два вооруженных мужика, ненавидящих друг друга, сидят в кабаке лицом к лицу. И тут у одного из них случайно стреляет пистолет. Через мгновение оба уже целятся друг в друга из своих «Кольтов». И не дай Бог у кого-то из них сдадут нервы…

– Очень точно, – подтвердил Забелин. – Тут еще такой момент… Если первое лицо одного государства предупредит первое лицо второго государства, что на его территории произойдет ядерный взрыв, то этот второй, говоря языком Геннадия Михайловича, руку на пистолет положит, но выхватывать его не будет. Но вы представляете себе этот скандал? Наш президент во всеуслышание заявляет, что у него сперли ядерную бомбу какие-то бородатые с зелеными повязками. Нас же с потрохами сожрут! Как мне кажется, нам пока удается избежать утечки информации. Но это, как ни странно, нам играет и в плюс, и в минус. С одной стороны, у нас есть шанс замять ситуацию без скандала, не подорвав имидж страны. С другой – если нам не удастся разрешить проблему, то скандал будет такой, что Никита Сергеич Хрущев с его Карибским кризисом мальчиком покажется. Но и тут есть свой плюс!

– Какой? – голос Рамовича был полон страдания.

– Про нас напишут во всех учебниках истории!

– Тьфу! – сплюнул в сердцах Прудников.

– В общем, вариантов у нас нет, – подвел черту Трофимов. – Либо мы тихо, но с блеском выигрываем эту партию, либо…

– Не надо «либо», – попросил Забелин.

– Сам не хочу, – с кавказским акцентом вздохнул Трофимов.

«Зачем я его отпустил?!» – клял себя последними словами Алексей. – «Сумасшедший мальчишка! Его же там разорвут на части!»

Как бы ни был нужен террористам этот мальчик, все равно никто ему не поверит, что его охранник сам выпал из поезда.

Сквозь вагонный шум, который ухо уже воспринимало как почти тишину, донесся новый непривычный звук. Такой знакомый постукивающий свист. Пару секунд Леха даже не мог сообразить, что это. Да это же вертолет!

Он уже видел их в окно – мелкие головастики, скользящие где-то далеко, на пределе видимости. И вот они уже приблизились так, что шум их винтов перекрывает грохот поезда. Это означало, что власти перестали скрывать свое присутствие. Вернее, даже не присутствие – все равно их было видно – а свое желание не быть заметными. Власти решили не скрывать свои мускулы.

Появление вертолетов в непосредственной близи было последней каплей. Руслан был готов к тому, что его начнут обкладывать и давить, но рассчитывал, что это случится позже. Как минимум, после прохода узловой станции и отцепления второго вагона с заложниками. Слишком рано федералы почувствовали себя расслабленно.

– Свяжи меня с этим… – Руслан сплюнул. – С генералом. Хочу кое-что ему сказать.

Салман покорно кивнул головой, и начал набирать номер на спутниковом телефоне.

– Значит, говоришь, сам выпал?

Витя испуганно вжался в стену, когда Дикаев навис над ним, прожигая бешенными глазами.

– Ну, не я же его выкинул, – еле слышно выдавил он.

– Откуда мне знать? – оскалился Руслан.

– Да он больше меня в два раза! И я в это время на другой лестнице висел. Сам не знаю, как удержался! Последний вагон же, его мотает, как хвост собачий! Ему нужно было рукоятку расцепа дернуть. Вот он, наверное, и дернул ее слишком сильно. И не удержался. Я даже крика не слышал. Только вылез в тамбур – а его там нет. Правда, не вру я! Честное слово!

Руслан сгреб его форменную рубашку на груди, и подтянул поближе. Витя боялся даже вздохнуть.

– Ты пока пригодишься, – еле слышно прошептал ему прямо в лицо Руслан. От этого шепота в ушах Соколова зазвенело. – Но упаси тебя Аллах меня обмануть! Ты не умрешь просто так. Ты умрешь страшно! Веришь мне?

Витя судорожно кивнул. Он верил.

– Руслан! – Салман протянул трубку. – Связь.

– Слушай меня, генерал, – без предисловий заявил террорист. – Я делаю то, что обещал. Почему ты не делаешь?

– Мы выполняем все, что ты говоришь, Руслан, – мягко ответил Трофимов. – Мы делаем невозможное. Летом дороги забиты, но мы смогли расчистить тебе зеленую улицу. Тепловозы, которые ты хочешь, уже почти готовы. Что не так?

– Вертолеты! – выкрикнул Руслан. – Вертолеты не так! Убери вертолеты! Почему они здесь?

– Вертушки тебя сопровождают и охраняют с воздуха…

– Ты считаешь меня идиотом?!

– Нет, Руслан, не считаю, – увещевал Трофимов. – Вертолеты идут перед тобой, чтобы, не дай Бог, на дороге не оказалось препятствий. Кроме того, ты же отцепляешь вагоны не в городе. А людей надо сразу принять, оказать помощь, эвакуировать. Это можно сделать только с помощью вертолетов.

– И для этого тут крутятся «крокодилы»?

– Что было, то и послали.

– Убери вертолеты, генерал! – заорал Руслан, теряя терпение. – Убери, или я не ручаюсь!

– Ты знаешь правила игры, Руслан, – голос Трофимова стал жестким. – Я не могу выпустить тебя из поля зрения. Штурм движущегося поезда с вертолетов невозможен, и ты это понимаешь. Поэтому не стоит волноваться.

– Я не волнуюсь, генерал, – зло усмехнулся террорист. – Это тебе нужно волноваться. Похоже, ты решил со мной поиграть. Я тебе сейчас докажу, что ко мне нужно относиться серьезно. Помнишь, я говорил тебе про сюрприз? Сейчас я тебе его преподнесу!

– Ты говоришь про Ибрагима и его игрушку? – снисходительно поинтересовался Трофимов. – Не стоит беспокоиться. Мы их уже нашли. Они уже не представляют для нас угрозы. – Руслан побелел и чуть не раздавил в кулаке трубку телефона. Но Трофимов постарался подсластить пилюлю. – Но нет худа без добра, Руслан. С одной стороны, мы испортили тебе сюрприз. С другой стороны – мы теперь точно знаем, что ты не блефуешь. Так что, сам понимаешь, штурмовать тебя мы не будем.

– Зря ты меня недооцениваешь, генерал, – едва сдерживая ярость, процедил Дикаев. – Не забывай, что у меня несколько сотен заложников.

– Я об этом не забываю ни секунды, – смиренно проговорил Трофимов, но не смог удержать в себе гнева. – Только поэтому вы еще живы.

– Разговор закончен, генерал, – сплюнул Руслан. – Готовь тепловозы. И ты знаешь, что моя бомба – настоящая. Не советую делать глупости. Моя жизнь и жизнь моих бойцов принадлежит Аллаху. А жизнь твоих людей – принадлежит мне.

Дикаев дал отбой, и победоносно посмотрел на соратников. Он закончил разговор на мощной эмоциональной ноте. Но сам прекрасно понимал, что этот раунд он «слил» вчистую.

– Не слишком ты на него накатил, Геннадий Михалыч? – неуверенно спросил Прудников.

Трофимов крякнул, поджал губы.

– Есть немного, – согласился он. – Надо было немного спесь с абрека сбить, а то совсем распоясался.

Но на душе было нехорошо. Нельзя давать волю чувствам. В руках «абрека» десятки пассажиров, ни в чем не повинных мирных людей. И руки эти уже в крови. Опрос освобожденных заложников показал, что уже погибло несколько человек. Причем, одного офицера расстреляли чисто в порядке устрашения, безо всякой причины.

К Прудникову подбежал помощник и вручил листок бумаги. Все сразу посмотрели на него – в такой ситуации могли поступать только донесения, связанные с делом. А любая информация сейчас была на вес золота.

Милиционер потер узловатым пальцем длинный тонкий нос, подергал себя за ухо.

– Ну, не томи! – не выдержал Забелин.

– Тут по нашим каналам информация поступила, – задумчиво начал Прудников. – Коллеги из соседней области сообщили. В этом поезде едет некий Хазрат Энверов, по кличке Хоза-Черный. Как сейчас принято выражаться – авторитетный бизнесмен.

– Это мы знаем, – разочарованно протянул Трофимов. – Мне наши уже сообщили. В Саудовскую Аравию едет, мощам пророка поклониться. С ним охранник.

– А что в одном вагоне с ним едет киллер, тоже сообщили? – прищурился Прудников.

– Что за киллер? – не понял Забелин.

– Не знаем пока. Оперативная информация. Кто-то из бандюков слил своему куратору, что вслед за Хозой едет человек, промышляющий заказными убийствами. В том же вагоне. Сдается мне, не на экскурсию в Кремль он собрался.

– Час от часу не легче, – рассерженно вздохнул Трофимов. – Ты бы, Борис Борисович, что-нибудь полезное сказал. А то от твоей информации головной боли только добавляется! Эдгар Филиппович, как там насчет тепловозов? Готовы?

Рамович вздрогнул, когда к нему обратились. В этой компании он, матерый хозяйственник, жесткий руководитель, чувствовал себя неуверенно, как пятиклассник, затесавшийся на гулянку выпускников.

– Да, все готово. Ваших уже посадили. Можно отправляться.

– Как лучше сделать – отправить вашу сплотку им навстречу, или наоборот, вывести из города в другую сторону, чтобы они прошли станцию насквозь, и уже там состыковались?

– И так, и так плохо, – понурился Рамович. – Узловая станция, огромное количество путей и стрелок. А хозяйство старое, изношенное. На шестидесяти километрах в час вылетят они там где-нибудь. Как пить дать – сойдут с рельсов!

– А что делать? – раздраженно бросил генерал. – Мы же ни остановить их не можем, ни по воздуху перебросить. Мимо станции никак не проедешь!

– Ну, почему? – пожал плечами железнодорожник. – Можно по обводной ветке пустить.

– По какой еще обводной?

– Вокруг города есть обводная ветка. Старая, правда, но иногда используется, чтобы станцию в пиковый сезон разгрузить.

Трофимов несколько секунд разглядывал Рамовича испепеляющим взглядом. Тот съежился в кресле, опустив глаза. Геннадий Михайлович сдержал чувства, и сказал почти ласково:

– Эдгар Филиппович, дорогой вы мой, не держите в себе, сразу рассказывайте все, что хоть как-то касается дела, хорошо?

– Ага, – обрадовался Рамович.

– А теперь БЫСТРО дайте распоряжение насчет этой обводной ветки!

– Есть, – вскочил толстяк. – Надо будет сплотку выслать навстречу поезду, на ответвлении остановиться, перевести стрелку, и двинуться назад уже по ней. Это, правда, лишних пятьдесят километров будет…

– Вот и отлично, действуйте! Лишнее время нам сейчас как раз на руку.

Майор Жердев нетерпеливо приплясывал возле стола, всем видом показывая, что у него важные сведения.

– Ну, что у тебя, диверсант? – усмехнулся Трофимов.

– Связь восстановлена! – радостно доложил Жердев. – И еще мы все-таки перехватили настоящий сигнал террористов. Они действительно через спутниковую связь выходят.

– То есть, теперь мы и сами можем им позвонить?

– Так точно! – сиял Жердев.

– Молодец, исправился, – похвалил генерал.

– А может нам лучше этому нашему омоновцу звонок сделать? – предложил Прудников.

Трофимов посмотрел на Забелина. Тот с сомнением покачал головой.

– Во-первых, вариант подставного мы пока исключить не можем. А во-вторых, если он действительно тот, за кого себя выдает, то мы не знаем, в каком он сейчас положении. Своим звонком мы можем ему навредить. Так что, я бы не спешил.

20.

Сплотка медленно катилась по путям узловой станции, по спутанным, как густые волосы, рельсам. Стальные колеса погромыхивали на стрелках. Рельсы прогибались под неимоверной тяжестью – шесть секций тепловозов, каждая весом под сто сорок тонн, дышали тяжеловесной мощью. Постанывали шпалы, щебень насыпи трескался под поступью этого монстра.

«Канарейки», как называют путейцев за их ярко-оранжевые жилетки, разинув рот, смотрели на эту демонстрацию силы.

– Куда это они? – спросил усатый мужик с кувалдой в руке. Спросил, не ожидая ответа, сам у себя.

– Не знаю, – так же в никуда ответил напарник. – Давненько такого не видел. С тех пор как сверхдлинные гонять перестали. Да и тогда шесть секций подряд не ставили. Мощная штука!

– Ага. Внушает, – согласился усатый.

Выйдя со станции, сплотка начала набирать ход. Не быстро, но непреклонно. «Под парами» был только один локомотив. Он с трудом преодолевал массу своих собратьев. Но, разгоняясь, они, следуя непреложным законам физики, аккумулировали все больше энергии. Поэтому опытный машинист головной машины уже скоро начал работать не только контроллером, управляющим дизелем, но все чаще подключал тормозной кран, сдерживая состав. Его работа казалось нелогичной, как действия профессионального гонщика, который для непонятных обычным водителям целей может одновременно жать и тормоз, и газ. Но благодаря этой нелогичности монстр, весом лишь чуть меньше тысячи тонн, шел послушно, как мотоцикл.

При такой массе и мощи сплотки требовалась ювелирная работа, чтобы держать ее на нужной скорости и не выскочить далеко за стрелку, на которой нужно было остановиться.

Как во многих сибирских городках, пригород кончился резко, будто обрубленный. В европейской части страны еще долго бы тянулись тяготеющие к городу деревеньки, дачные поселки, хутора. А тут сразу же начался лес, покореженный ветровалом, но почти не тронутый человеком. Праздным компаниям хватало мест для пикников с избытком, и следы их жизнедеятельности терялись на огромных площадях.

– Восьмой, увеличьте скорость, – пока еще чисто, без помех, приказала рация.

Машинист, средних лет мужчина с ранней сединой, недоуменно покосился на динамик. Он уже почти двадцать лет водил поезда, и привык к командам диспетчеров, но этот нарушал все правила радиообмена.

– Нужно как можно быстрее выйти за стрелку, и взять обратный курс, но уже по обводной, – мягко надавил второй человек в кабине, заменивший помощника машиниста.

Это был широкоплечий, но не слишком «амбалистый» мужик лет тридцати пяти, со светлыми, почти белыми выгоревшими волосами.

– Я знаю, – недовольно буркнул машинист, но послушно крутанул «руль» контроллера, набирая сразу несколько позиций.

Он знал свою задачу. Но ему было не по себе, когда он представлял, что сейчас строго по встречному пути, лоб в лоб на него несется пассажирский состав. До него еще много километров. Но он не мог отделаться от ощущения, что вот сейчас, прямо сейчас, из-за следующего изгиба путей, скрытых лесом, вылетит на полном ходу нахмуренная физиономия тепловоза ТЭ116 с характерными скошенными вниз стеклами.

Когда Храмцов в очередной раз вышел на связь, Трофимов был готов к тому, что придется выдержать серьезный бой. Но разговор превзошел все его самые худшие ожидания. Когда заместитель директора ФСБ потребовал доклада, голос его уже подрагивал от нетерпения и досады. Храмцов не мог смириться с тем, что события развиваются так, с его точки зрения, медленно.

Опасность, действительно, была крайне велика, но именно поэтому требовалась чрезвычайная осторожность в действиях. Любое резкое движение могло привести к непоправимому. Но Храмцову требовалась ликвидация опасности любой ценой и как можно быстрее. Он и слушать не хотел доводов осторожного «регионала».

– Что вы там лепечете?! – ярился он, отбросив в сторону остатки приличия. – Какая еще вам нужна информация? Мы уже знаем, что террористы действительно обладают портативным ядерным устройством. Они уже отпустили часть заложников. Но они уже близки к промышленным районам страны! Вы понимаете это?! Они не должны туда попасть. Ни в коем случае! Мы не можем им это позволить! И что бы вы там ни мемекали, у нас только два варианта. Либо немедленный штурм, либо уничтожение объекта ракетной атакой с воздуха.

– Но там десятки заложников! – воскликнул Трофимов, чувствуя, что ему не хватает воздуха.

– А если рванет в густонаселенном районе? Вы об этом подумали? Количество жертв возрастет в десятки раз! И это еще без учета радиоактивного заражения местности. Альфа не успевает к месту, но ваши люди уже полчаса рядом. А у вас ступор старческий! Боитесь принять решение!

– Решение будет принято, когда мы получим достаточно информации и будем готовы к штурму, – ледяным тоном ответил Трофимов, хотя все в нем клокотало от гнева. – Сейчас посылать группу на штурм – это самоубийство. Пока я начальник оперативного штаба…

– Так вы не будете им! У меня есть распоряжение директора ФСБ, одобренное президентом. Немедленно начинайте штурм!

Храмцов лукавил. Директор дал ему разрешение на штурм в случае крайней необходимости, если остальные средства будут исчерпаны. Но он и не собирался все ставить на одну лошадь. Если штурм не удастся, он вызовет авиацию. Террористы не пройдут к Уралу. Он этого не допустит. И если придется ради этого пожертвовать заложниками – они примет на себя такую ответственность.

– Я… – начал было Трофимов.

– Выполняйте! – отрезал Храмцов. – Это приказ. Об исполнении доложить.

Геннадий Михайлович машинально обтер взмокшие ладони о столешницу, и посмотрел на коллег по штабу. Они отводили глаза. Они сочувствовали ему, но каждый втайне радовался, что не ему предстоит принять это решение.

Трофимов с силой потер виски.

– Полковник Волков!

Бритый полковник подошел к нему, бесстрастно глядя в глаза. Он слышал разговор, и понимал, что его бойцов сейчас пошлют закрывать телами амбразуры. Но и не думал спорить. Умирать – это работа спецназа. Генерал и полковник несколько долгих секунд молча смотрели друг на друга.

– Отдавайте приказ на штурм, Андрей Сергеевич.

– Есть, – коротко ответил Волков.

Когда он отошел, Забелин виноватым голосом напомнил:

– Геннадий Михайлович, сейчас уже терять нечего. Думаю, стоит позвонить этому нашему омоновцу.

Проблемы выбора – идти вперед верхом или низом – для Лехи не стояло. От одного воспоминания о том, как он «путешествовал» по крышам вагонов у него сводило мышцы, и зубы сами по себе начинали отстукивать чечетку.

Один вагон он миновал легко и беспрепятственно. Следующим был купейный. Тут нужно было быть осторожнее. За закрытыми дверями купе мог притаиться враг. Межвагонные двери и двери тамбуров были открыты настежь. Сами террористы это сделали, чтобы проще было контролировать помещения.

Никифоров встал так, чтобы его самого не было видно, и с полминуты просматривал коридор. Никого. Он уже сделал, было, шаг вперед, как из одного купе показался человек. Леха с трудом подавил желание отпрянуть, и медленно отшагнул назад. Нет ничего заметнее, чем резкие движения. Даже на глазах противника можно отступить незамеченным, если сделать это аккуратно и плавно.

Широкий и чуть жирноватый бородач был одет в разгрузку на голое тело. Оружия в руках не было, но на боку в кобуре висел большой пистолет, судя по размерам – Стечкин. Одна рука бандита была перебинтована свежим белым бинтом.

По всей видимости, его поставили «охранять тылы». И времени зря этот мерзавец не терял. Выйдя из одного купе, он тут же зашел в другое. Двигался он неторопливо, даже расслабленно.

– Мародерствуешь, кот помоечный, – презрительно скривился Алексей.

Он прикинул, сколько времени бандит будет копаться в сумках. Через три минуты тот вышел, и направился в следующее купе.

– Быстро роется, профессионал, – хмыкнул Леха, на цыпочках пробежал по коридору и нырнул в одну из дверей. Осталось подождать, когда этот крохобор сам на него выйдет.

Надо было взять его без шума и порасспросить с пристрастием. Проводник рассказал много полезного, но «инсайдерская» информация всегда интереснее. Автомат выброшенного с поезда боевика Леха отложил в сторону. Несмотря на легенды обывателей, даже Калашников – вещь довольно хрупкая. Сломать его об голову бандита и снова остаться безоружным Лехе совсем не улыбалось.

Он взвесил в руке все ту же бутылку с водой. Для первого «навара» должно хватить, а добить уже руками и ногами можно.

Звонок телефона в кармане показался ему ревом пожарной сирены. Он выхватил трубку и, сам не понимая зачем, бросил ее в коридор, прямо перед своей открытой дверью.

Услышав трель мобильника, Рамзан выскочил из купе, где перекладывал содержимое «трофейного» кошелька в свои карманы, и выхватил пистолет. Через секунду он углядел на полу виновника тревоги. Трубка продолжала заливаться. Наверное, когда заложников гнали, кто-то выронил – решил Рамзан.

Любопытство и жадность победили осторожность. Он присел возле телефона, взял трубку в руки. В следующий миг что-то тяжелое со страшной силой врезалось в его стриженый затылок.

«Фанатский кистень» сработал неплохо. Получив удар по голове, боевик молча рухнул на колени. Леха прыгнул вперед, чтобы добить террориста, и чуть не поплатился за это. Пистолет, висевший до этого на поясе, почему-то оказался уже в руке бандита, да еще направленным прямо на Алексея.

Удар потряс противника, но не лишил его сознания. Еще мгновение – и он сообразит спустить курок.

Мутные глаза бандита начали проясняться. А потом вылезли из орбит, и снова замутились. Террорист захрипел, и боком повалился на пол. С удивлением Леха увидел свой кухонный нож, торчащий у боевика в груди. «Все-таки, рефлексы – хорошая вещь. Хотя, „языка“ жаль», – решил Леха, поднимая телефон.

– С кем я говорю? – раздался в трубке требовательный голос.

– А я с кем? Назовитесь! – потребовал Алексей.

– Генерал-майор Трофимов, ФСБ.

– Майор милиции Никифоров, Подмосковный ОМОН, – отчеканил Леха, чувствуя, как из-под лопаток вырастают крылья.

«Молодец, Николай! Ай, какой же ты молодец!»

«Восьмерка» накренилась, и, как коршун за змеей, заскользила в сторону поезда. Несколько минут назад они приотстали и ушли в сторону, повинуясь приказу из штаба. Видимо, террористы потребовали. Но теперь поступил другой приказ.

Подойти скрытно было невозможно. Все это время состав полз по густым бескрайним лесам, но сейчас вокруг него было пустое пространство, такое же огромное, как и все в Сибири. Быстров уведомил об этом полковника Волкова, намекнув, что через несколько минут снова начнется лес, и к поезду можно будет приблизиться фактически вплотную, не обнаруживая себя, но командир сухо подтвердил распоряжение – немедленный штурм.

Приказы не обсуждают. Никто не знает этого лучше, чем спецназ. В штабе виднее, почему приказ отдается именно в этот момент. Возможно, как раз сейчас там, внизу, гибнут люди.

Майор посмотрел на свою команду. Парни споро в последний раз проверяли снаряжение, досылали патроны в патронники, убеждались в надежности фалов и ремней, по которым им предстояло спускаться.

– Я Медведь. Проверка, – негромко сказал Быстров, потрогав гарнитуру переговорного устройства на ухе.

– Белка в норме.

– Мышь в норме.

– Хорек в норме, – угрюмо ответил снайпер Зайцев под дружное ржание парней. Это был «почетный переходящий» позывной, который доставался проштрафившемуся бойцу. «Заяц» заполучил его на целый месяц за драку в кабаке. Причем не за саму драку, а за то, что сдался подоспевшей милиции и ночь провел в кутузке.

– Сапсан, я Первый! – раздался требовательный голос в «основных» наушниках, которые еще были на голове Быстрова. – Ответь!

– Я Сапсан, слушаю!

– Получи новые данные.

– Переключаю на общую, – уведомил Быстров. Теперь его разговор с Волковым слышали все в кабине вертолета.

– На объекте есть информатор. Данные получены минуту назад, проверку не проходили. Поэтому имейте их в виду, но действуйте по обстановке. Террористов от десяти до пятнадцати человек, вооружены легким стрелковым оружием. Без бронежилетов и тяжелого снаряжения. Заложники сосредоточены в середине состава, вагон-ресторан и два прилегающих к нему с обеих сторон. Так же небольшое количество детей-заложников в первом с головы состава вагоне. В локомотиве кроме экипажа один или два боевика. Особое внимание вагону СВ, третий с головы. В купе номер семь взрывное устройство большой мощности, рядом с ним оператор с кнопкой подрыва. По всей видимости, кнопка «на разрыв», работайте аккуратно.

– Где информатор?

– В одном из свободных хвостовых вагонов. Он тоже вооружен. Так что в хвосте будьте аккуратнее, не завалите часом своего. Удачи, ребята.

– Все понял, приступаю.

Вот так, коротко и без сантиментов. Оба понимали, что штурм не подготовлен, и группа идет в открытую на превосходящего даже числом противника. Но спецназ не обсуждает приказы.

Близкая земля стремительно неслась навстречу, сливаясь в бледно зеленое мельтешение. Редкие деревья, как куски цветной ваты, пролетали внизу. Вот и поезд. Сверху он был похож на игрушечный. Аккуратненькие вагончики ползли за таким же аккуратненьким тепловозиком, за которым тянулась игрушечная темная струйка дыма. На крыше одного из вагонов копошились то ли две, то ли три черных фигурки, похожие на муравьев.

Вертолет накренился, заходя в хвост поезду. В раскрытые с обеих сторон двери рвался шквальный ветер, но плотно пригнанные очки защищали глаза. Где-то в центре груди образовался ледяной стержень, будто майор проглотил сосульку, по спине пробежала дрожь. В такие моменты Быстров мог поклясться, что его глаза наливаются волчьей зеленью, губы раздвигают растущие клыки, и на загривке начинает топорщиться грубая шерсть.

Честь, долг, ответственность, мужество – все вторично. Если ты не любишь драться – тебе нечего делать в спецназе.

Поезд все ближе, уже ясно различаются вытяжные трубы на крышах вагонов. Видны белые прямоугольнички табличек маршрута на бортах. Мышцы ног натянулись, готовясь к прыжку. Пальцы правой руки нежно гладят затвор, левая крепко держит фал. Еще немного. Еще. Еще…

– Под обстрелом! – ворвался в уши крик пилота.

Опытный летчик, матерый, прошедший обе чеченских войны, он заметил это даже раньше Быстрова. Со стороны поезда прямо навстречу машине протянулись две серебристых нити.

– Держись!

Пилот швырнул вертушку в вираж, толкнув сектор газа до упора. Они были слишком низко, маневрировать по высоте невозможно. В наушниках стоял черный богохульный мат, спецназовцы орали во всю мощь своих луженых глоток, болтаясь в чреве железной машины, как горошины в трехлитровой банке. Все силы сейчас уходили на то, чтобы не вывалиться в распахнутые настежь двери.

Дробный рокот раздался где-то совсем рядом. Рядом с поездом вдруг выросли темные кусты.

– Охренел?! – заорал Быстров. – Что он творит?! Там же люди! Идиот!

Армейский вертолет огневой поддержки Ми-24, который до сих пор болтался где-то в стороне, оказался сзади и чуть сверху, и сейчас поливал из своих крупнокалиберных пушек.

– Все правильно делает! – натужно крикнул пилот. – Он не по составу бьет, а рядом. Отвлекает.

– Бестолку! – вклинился Зайцев. – Хана!

Теперь и Быстров с пилотом увидели. Первые две ракеты прошли в считанных метрах от вертолета, только мастерство летчика спасло их. Но во второй раз при таком ограниченном маневре им бы уже ничто не помогло. Они были уже совсем близко от поезда, и четко видели двух человек на крыше вагона с трубами реактивных гранатометов на плече. Третий поливал вертолет из пулемета, но на него уже никто не обращал внимания – так, мелочь.

Майор застывшим взглядом смотрел на этих двоих. Он впервые чувствовал себя беспомощным. Он ничего не мог сделать. Жить оставалось секунды две.

Вот за спинами гранатометчиков вспухли дымные клубы. Гранаты пошли.

И тут слева возникла огромная стремительная тень, на миг заслонившая и поезд, и землю. Вспышка, грохот!

«Крокодил» МИ-24, влезший между ними и гранатометчиками, взвыл поврежденным движком, клюнул носом, зачадив то ли дымом, то ли маслом. Пилот попытался выровнять его, опустил хвост. Но запас высоты был слишком мал. Хвостовой винт рубанул по деревьям, по кустам, по земле, вышвыривая вверх куски дерна. Вертолет надсадно взвыл напоследок, медленно завалился на бок, и рухнул, ломая лопасти.

– Назад! Уходи назад! – выкрикнул Быстров, видя, что гранатометчики перезаряжают свои «шайтан-трубы».

Повторять пилоту было не нужно.

– Твою мать, – выдохнул кто-то из спецназовцев, когда вертолет отошел на безопасное расстояние.

– Собой прикрыл, – заметил пилот бесстрастно. Слишком бесстрастно.

Никто ему не ответил.

Леха все видел. Сразу после разговора с оперативным штабом он трезво решил, что убитого им абрека-мародера скоро хватятся, и будут искать. Тело, конечно, можно выбросить, не мудрствуя лукаво. В конце концов, это будет уже третье «тело», отправленное им под откос за сегодня. Но вот пятна крови на коврике отмывать уже некогда. Поэтому он просто затащил труп в купе и запихал его в рундук, выбросив, предварительно, из него сумки пассажиров.

Альтернативы путешествию по крышам теперь не оставалось. Забраться туда оказалось совсем привычным и несложным делом. Трехгранником открыть боковую дверь, перебраться на торец вагона, и с помощью несложной акробатики ты уже на крыше.

И только уже тут он услышал треск пулемета и свист вертолетных винтов. Штурм! Испуг смешался с восторгом. Наконец-то! А как же Ольга?! Когда вокруг стреляют и убивают, он должен быть рядом! С теми, с кем он рядом, ничего не может случиться! Даже Сашка был бы сейчас жив, если бы они были в тот день вместе.

А потом все пошло совсем не так, как должно. «Двадцатьчетверка» зарядила из своих пушек прямо вдоль состава, да так, что осколки и камни хлестанули по вагонам, расшибая вдребезги толстые стекла. Леха лег на «гармошку» межвагонного соединения, закрыв голову. А когда снова поднялся, то увидел, как два мужика с колена бьют по вертолетам из гранатометов. И «крокодил», словив одну гранату в борт, валится на слишком близкую землю. А «восьмерка» в вираже уходит в сторону, в сторону от поезда!

Он бы мог все изменить, если бы вылез на эту чертову крышу на тридцать секунд раньше! Если бы успел оценить ситуацию. Если бы просто не стал прятаться, а врезал бы из автомата по этим басмачам с РПГ! До них метров сто-сто двадцать, он бы смел их одной очередью!

Но что толку в этих «бы», если могучий Ми-24, «убийца танков», который в одиночку может разделаться с колонной бронетехники, сейчас смертельно раненым динозавром елозит по болотистой поляне, еще подрагивая всем своим бронированным телом? А Ми-8 с группой антитеррора спешно отваливает подальше, чтобы следующая порция гранат не досталась ему.

Что толку? Момент упущен. И теперь вместо того, чтобы вступить в бой, снова придется паскудно прятаться и ползти непонятно куда и непонятно зачем. И надеяться то ли на то, что тебя не заметят, то ли на то, что наконец-то получится с кем-то схватиться.

21.

– Так со всеми будет! Ты понял меня, генерал? Со всеми так будет!

Динамик, казалось, вот-вот лопнет от неистового вопля главаря террористов. Он орал, едва не срывая голос. Похоже, Руслан был на грани истерики.

– Ты видел, что я сделал с твоим вертолетом, генерал? – Руслан захохотал. – Присылай еще! За это я не буду отстегивать вагон после следующей станции. Аллаху Акбар!!!

Руслан вскинул руку с телефоном, повернул трубку к своим товарищам, и под потолком оперативного штаба разнесся многоголосый нестройный, но воодушевленный вопль: «Аллаху Акбар!!!»

Трофимов был бледен, на его щеках буграми вспухали желваки. Эта погань торжествует, смеется над ним – представителем государства, представителем спецслужб! Неудавшийся штурм и потеря боевого вертолета – это не просто неудача. Это позор! И виной всему – выскочка Храмцов.

К счастью, потерь среди людей не было. Даже пилот и штурман «крокодила» остались живы и даже серьезно не пострадали. А что если бы вот так вот бездарно погибла элита спецназа? Как бы он смотрел потом в глаза родным этих парней? Что бы он им сказал? Простите, это не я, это мой начальник отдал идиотский приказ?

Полковник Волков стоял в стороне, и был мрачнее тучи. Странно, но Трофимов почувствовал облегчение. Как ни крути, а это правда, что всегда становится легче, когда знаешь, что кому-то еще хуже. А Волков не только переживал за своих ребят. Любое поражение он воспринимал, как личную трагедию. Он даже футбол не смотрел, потому что после проигрыша сборной России впадал в прострацию. Любое безнадежное дело он должен был довести до победы. А тут даже вступить в контакт не получилось – тупо отстреляли на подлете. И вряд ли бандиты дадут шанс реабилитироваться.

– Товарищ генерал, это Миронов! – опасливо уведомил Жердев.

Трофимов устало нажал клавишу, выводя разговор на «громкую». «Сосед» не стал ходить вокруг да около, набивая цену. Он прекрасно понимал, что Трофимову сейчас не до этого.

– У меня новости, Михалыч, – сообщил Миронов, и сразу взял быка за рога. – Одна девица-журналистка с поезда сумела передать своему коллеге в нашем городе пару снимков…

– Журналистка? – ужаснулся Трофимов. – Утечка информации?

– Не боись, – ухмыльнулся Миронов. – Повезло. Ее коллега оказался правильным мужиком. Теперь буду смотреть его передачи. Фотографии он принес к нам, а не на какое-нибудь «бибиси». Хотя, судя по всему, никогда в жизни себе этого не простит.

Миронов хохотнул, но тут же посерьезнел.

– И что дали эти снимки? – потребовал Геннадий Михайлович.

– Личность, Гена. Личность. Качество снимков оставляет желать лучшего, но двух человек мы быстро нашли в базе.

– Не тяни!

– Кто тянет? – возмутился Миронов. – Я просто дыхание перевожу! В общем, один из них – Кахар Жолтарбеков, казах. В своей стране объявлен в розыск, причем, не как террорист, а как особо опасный преступник и убийца. Второй – Руслан Джедикаев. Он из Адыгеи. В Первую чеченскую воевал на стороне дудаевцев. Потом был близок к Басаеву, заведовал тренировочным лагерем, который финансировали арабы через Хаттаба. Но перед походом Шамиля на Дагестан рассорился с ним. И испарился. С приличной сумой в кармане. Второй раз воевать он не хотел. Дальше есть отрывочные сведения о его появлениях то тут, то там, но уже лет пять, как о нем ничего не было слышно.

– Интересно, – задумчиво сказал Трофимов.

– Очень интересно, Михалыч. Очень, – согласился Миронов. – Эти ребята могут убить любого, не задержав дыхания. Но не себя. Я не верю, что на старости лет у этих зверей съехала крыша на религиозной почве. И уж всяко обоим им глубоко плевать на Чечню и ее свободу. Тут что-то не так, Гена. Тут что-то не так!

– Никодимыч! – негромко позвал Игорь. – Никодимыч!

Машинист не услышал его за грохотом дизеля. Зато услышал Арби. Он сурово сдвинул брови и недвусмысленно передернул затвор пистолета. Игорь понял намек и на минуту угомонился, но вскоре снова заерзал на своем месте. Старик совсем сомлел со страху, на приборы не смотрит, а надо бы!

– Никодимыч! – не выдержал стажер. – У нас соляра на исходе!

«Водила» стряхнул оцепенение, посмотрел на приборную доску, и его брови полезли вверх. Этого не должно было быть! В баке под днищем перед выездом плескалось почти пять тонн солярки, а сейчас стрелка болталась где-то возле самого нуля. Перегон для односекционного тепловоза был, конечно, приличный, но четверть бака должно было еще оставаться.

– Ничего не понимаю, – пожал плечами Николай Дмитриевич. – А куда она делась?

Ответ был прост, но для того, чтобы его получить, нужно было заглянуть вниз, под локомотив. Когда Ми-24 дал очередь из пушек вдоль состава, один из снарядов разорвался слишком близко, и большой, со спичечный коробок, осколок пробил листовую сталь топливного бака тепловоза, как карандаш пробивает лист бумаги. Горючее обильно орошало насыпь и рельсы, быстро впитываясь в щебень, а в баке его оставалось на самом донышке.

Арби ощутил легкий приступ паники. Он был хорошим бойцом, но сейчас случилось что-то незапланированное – и он не знал, что ему делать.

– Ахмат! – обрадовался он, увидев входящего в кабину напарника. – У них бензин кончается!

– Солярка, – мрачно поправил Игорь.

– Что это значит? – резко потребовал ответа Ахмат.

– Не знаю, – пожал плечами машинист. – Запас был. Похоже, утечка где-то. И серьезная.

Ахмат моментально вспотел. Если горючее иссякнет, поезд встанет. И тогда…

– На сколько его еще хватит?

– Зависит от утечки. Километров двадцать еще должны протянуть.

– Руслан! – выкрикнул Ахмат в рацию. – У нас утечка топлива. Хватит на двадцать километров. Поторопи этих шакалов, пусть срочно подгоняют сменные тепловозы!

Впереди виднелось разветвление пути. Никто, кроме Николая Дмитриевича не обратил на это внимание. Но машинист знал этот маршрут лучше, чем собственную кухню – там жена постоянно что-то передвигала, а тут все оставалось на своих местах уже долгие годы. Сейчас стрелка была переведена на обводную ветку.

На железнодорожном переезде скопилась приличная для этих мест пробка, машин по десять с каждой стороны. Шлагбаум красно-белой «спартаковской» расцветки уже минут двадцать перекрывал дорогу, красные лампы светофора издевательски подмигивали водителям и пассажирам.

Люди нервничали, не понимая, что происходит.

– Эй, тетка, что за хрень? Долго нам еще стоять? – заорал на дежурную всклокоченный бородатый мужик в серой футболке с потными пятнами под мышками, обтягивающей пивное пузо.

– Не знаю! – сварливо отозвалась «тетка» в оранжевой жилетке. – Мне не докладывают. Шлагбаум автоматический.

Она кривили душой. Да, обычно шлагбаум работал в автоматическом режиме, перекрывая трассу, когда поезд приближался на два километра. Но сегодня она его опустила вручную по команде с узловой. Это было странно, по этой ветке поезда вообще ходили редко. Но она не утруждала себя вопросами. Сказано опустить – вот и опустила. И она не собиралась отчитываться в своих действиях ни перед кем, тем более перед какими-то проезжими мужиками.

Бородатый грязно выругался, плюнул, и забрался в свой древний потрепанный «Лендкрузер» с правым рулем. Внедорожник тарахтел изношенным дизелем, коптя небо. Жрал он прилично, но глушить мотор было нельзя – потом хрен заведешь. Бородатый со злостью представил, сколько уже топлива ушло впустую. А солярка, не в пример старым временам, сейчас почти не отличалась по цене от приличного бензина. Да еще солнце начинало ощутимо припекать, а кондиционера в его «динозавре» отродясь не было.

– Вот уроды, – благодушно заметил его товарищ, такой же потрепанный вчерашними посиделками мужик с бутылкой пива в руке. – Можа у них шлагбаум заклинило?

– Да пошел ты! – вскипел бородатый. – Сидишь тут, пиво глохчешь! Все тебе похрен!

– Да че ты паришься? – отмахнулся товарищ. – Давай объедем, раз торопишься.

– Ага, объедем! – с досадой бросил бородатый.

Нарушение правил на переезде однозначно каралось лишением водительских прав. С другой стороны, в этих краях милиция не появлялась – машин тут ездит немного, стричь некого.

Над головой низко пролетел армейский вертолет с красной звездой на фюзеляже.

Сзади подъехала неброская тойота и припарковалась на обочине. Из нее выбрался молодой парень лет двадцати пяти, и пошел к будке дежурной. «Тоже не терпится», – решил бородатый. Он подумал еще немного. Нетерпение и жажда опохмела пересилили осторожность. Он ткнул рычаг, выехал из ряда, объехал шлагбаум и двинулся через пути.

– Куда тебя несет, сволочь! – заорала дежурная, кидаясь к нему. Флажки она держала, как дубину, и со всего маху треснула ими по лобовому стеклу нарушителя.

Бородатый дернулся от неожиданности, руль выскользнул из рук, и «Кукурузник» свалился правым колесом с помоста. Водитель испуганно дал газ, пытаясь перескочить через рельс, но от удара что-то в двигателе хрюкнуло, и он заглох.

– Твою мать! Твою мать! Твою мать! – причитал бородатый, лихорадочно накручивая ключом в замке зажигания. Стартер исправно скрежетал, проворачивая коленвал, но мотор «не схватывал».

– Кузя, поезд! – завизжал, вдруг, товарищ, и испарился из кабины, словно его тут и не было.

Бородатый посмотрел направо, и с ужасом увидел, как из-за леса вытягивается пассажирский состав. До него было меньше километра, через минуту он протаранит машину! Бородатый еще раз попытался завести мотор. Ничего не вышло.

Он выскочил из машины, и в панике побежал подальше, в сторону, в поле.

– Куда тебя понесло, сука гребаная! – крикнул парень из тойоты, и поставленным ударом в ухо отправил бородатого в глубокий нокаут.

– Впереди переезд, – доложил Игорь.

– Вижу, переезд, – отозвался машинист.

– Переезд свобо… – на автомате начал было стажер, но через миг отчаянно закричал, забыв все правила ведения переговоров. – Никодимыч! Машина на переезде!

Тот уже и сам увидел, что прямо на путях стоит джип, а в стороны от него бегут маленькие с такого расстояния человечки. Он протянул руку к тормозному крану, но Ахмат решительно ударил по ней стволом автомата.

– Не тормози!

– Но ведь…

– Не тормози, я сказал! – зарычал террорист.

Машинист обмяк, с ужасом глядя, как приближается автомобиль. Игорь, с круглыми от страха глазами бочком-бочком пробирался к двери.

– Ты куда? – остановил его Арби.

Игорь попытался протиснуться, но он легко отшвырнул стажера обратно.

– Назад надо! – крикнул Игорь. – Назад!

– Никуда не надо, – хладнокровно ответил Ахмат, сдвигая автомат за спину. – Если остановимся или слишком снизим скорость – то все равно всем конец. Так что лучше дай газу.

Никодимыч очнулся от летаргии, и крутанул «руль» контроллера, набирая сразу несколько позиций. Могучий дизель взревел, из труб вырвался сноп огня и клубы черного дыма. «Пустил медведя», как говорят машинисты.

– Остатки соляры сожжешь! – воскликнул Игорь, но Никодимыч только отмахнулся. Проблемы надо решать по мере их поступления.

Парень из тойоты не стал возиться с заглохшим джипом. Если завести его не удалось хозяину, то у него точно не получится. Поезд неумолимо надвигался, надрываясь гудками. Стоящие перед шлагбаумом машины благоразумно разъезжались, едва не врезаясь друг в друга. Они сейчас напоминали муравьев, разбегающихся от дождя. Парень подбежал к КАМАЗу, груженному песком, и дернул дверь.

– Вылезай! – крикнул он, размахивая «ксивой». – ФСБ!

Водитель непонимающе хлопал глазами. Пришлось, не мудря, просто выдернуть его из кабины за руку. Размышлять было некогда. Опергруппу, в которую входил и этот парень, буквально пятнадцать минут назад сдернули с переезда на основной ветке, и отдали недвусмысленный приказ – обеспечить свободный проход состава здесь. Любой ценой.

Он сам уселся за руль. Специалистом по вождению грузовиков он не был, но сейчас это не имело значения. Лишь бы не заглушить мотор! На исправление ошибки времени уже не было. Он выжал сцепление, дал газу, и воткнул первую передачу.

– Только не заглохни! Только не заглохни! – умолял он машину.

КАМАЗ послушался. Он рывком выскочил из своего ряда, натужно ревя движком, пока чекист не додумался переключиться на вторую и тут же на третью, и понесся к переезду. Машины брызнули от него в стороны, вылетая на обочину. Дежурная по переезду во все лопатки улепетывала к лесу.

Поезд приближался справа. Кажется, он вместо того, чтобы тормозить, еще и прибавил скорости. «Не успеваю!» – метнулась отчаянная мысль. Парень из всей силы вдавил педаль газа в пол, будто это могло ускорить тяжелую машину. С треском разлетелся шлагбаум.

Оперативник заорал, криком подгоняя грузовик. Красная полоса на морде тепловоза бросилась в глаза, нестерпимо близко! За миг до столкновения с джипом парень подобрал под себя ноги. Это его спасло. Страшный удар вышиб внедорожник с путей, но и короткую кабину КАМАЗа смяло в районе педалей. Если бы фээсбэшник не убрал ноги, их бы просто оторвало. Но ребра от удара об руль все равно треснули.

Локомотив задел лишь самый краешек кузова грузовика, но и этого касания хватило, чтобы многотонная машина легко, как игрушечная, завалилась на бок.

Когда товарищи вышибли лобовое стекло лежащего на боку КАМАЗа, изо рта парня сочилась кровь – сломанные ребра порвали легкое. Но он улыбался. Он успел!

– Никодимыч, красный! – весело доложил Игорь. Он столько пережил за последние часы, что нервы были уже на пределе.

– Вижу, красный, – равнодушно ответил машинист. А вот его потрясения опустошили, довели до апатии.

– Блин! Ты не слышишь что ли? Красный!

– Что это значит? – потребовал Ахмат.

– На блок-участке другой состав, или вагон, или тепловоз. А может, пацаны лом на рельсы положили, – пожал плечами Николай Дмитриевич. Повторитель сигнала светофора светился тревожным красным огнем в кабине тепловоза. – Кто его знает. Цепь замкнута, красный горит. А диспетчер молчит.

– Никодимыч, смотри! – звенящим от напряжения голосом воскликнул Игорь.

Машинист посмотрел вперед, и остолбенел. Здесь дорога делала широкий изгиб, и было видно далеко. В километре, а то и больше, ехала шестисекционная сплотка тепловозов. Может быть, по параллельным путям? «Нет, не с нашим счастьем», – почему-то с улыбкой решил Никодимыч. Странный перевод на обводную ветку, красный на светофоре… «Нет, мимо не проедем».

– Вот теперь точно назад бежать бесполезно, – хихикнул машинист. – Этих с путей не столкнешь, они как весь наш состав весят.

– Прыгать надо! – предложил Игорь.

Арби вопросительно посмотрел на командира, дескать – не самое глупое предложение. Но тот отрицательно покачал головой.

– Если поезд остановится или сойдет с рельсов, будет все равно – на поезде ты или рядом. Все в руках Аллаха!

Игорь неумело перекрестился. Ахмат посмотрел на него, но ничего не сказал. Бога много не бывает.

– Машинист поезда 499, ответьте! – прохрипела рация.

Никодимыч схватил микрофон, как блокадник хватается за кусок хлеба.

– Машинист четыреста девяносто девятого слушает!

– Это машинист головного тепловоза сплотки. Вы нас видите?

– Видим, видим! – обрадовался Никодимыч. – Еще как видим!

– Готовьтесь к стыковке. Выравнивайте скорость до шестидесяти километров.

– Вас понял!

Никодимыч вопросительно посмотрел на Ахмата. Тот согласно кивнул. Управляться с железным монстром, который тянет несколько сотен тонн груза – это совсем не то же самое, что поддать газу на легковушке. Но Никодимыч таскал поезда уже не один десяток лет. Для него это была обычная работа. Игорь заворожено смотрел, как машинист играет сложную симфонию, работая двумя тормозными кранами и «рулем» контроллера. Могучая махина послушно следовала его указаниям, как вышколенный конь слушается малейших движений опытного всадника.

Сплотка приближалась. Она шла впереди чуть медленнее ТЭшки. Еще ближе. Еще. Вот они уже на одной прямой. Уже различаются лица двух человек в задней кабине сплотки. Одного из них Никодимыч знал – встречались в железнодорожной гостинице на узловой. Второй – светловолосый мужчина в клетчатой рубашке с распахнутым воротом – был ему незнаком.

По сути, в этом маневре не было ничего необычного. Никодимычу уже доводилось «пристыковываться» к грузовым составам сзади, чтобы выполнить роль толкача на подъемах-тягунах, когда штатный тепловоз мог не справиться с составом-длинномером. Но там были совсем другие скорости.

Дизель за стеной отчетливо кашлянул, сбившись на один такт, но тут же заработал нормально. Машинист вздрогнул, когда его сердце в унисон двигателю дало сбой.

До сплотки меньше ста метров. Сквозь вибрацию своего тепловоза Никодимыч уже ощущал дрожь земли, которую прогибали под собой без малого тысяча тонн шести секций. Разница скорости была слишком велика, километров десять в час, не меньше. Стыковка будет слишком жесткой.

– Добавьте скорости! – крикнул он в рацию.

– Сколько?

– Пять километров.

– Хорошо.

Да, там был хороший экипаж! Он управлялся со своей задачей на пятерку! Сплотка чуть ускорилась. Совсем чуть-чуть, только чтобы выровняться. Двадцать метров. Десять. Незнакомый помощник машиниста в кабине вытянулся, напряженно вглядываясь вниз, на автосцепку. Пять метров. Три. Никодимыч убрал руки с контроллера и тормозного крана. Он уже ничего не мог изменить. Уперся в панель управления. Игорь и два террориста схватились за поручни. Касание! Лязгнул механизм автосцепки, намертво соединяя тепловозы.

Стыковка была выполнена ювелирно, но все равно, удар был приличным. Дизель снова закашлялся, хватанув из опустевшего бака воздуху в систему. Никодимыч схватил микрофон и отчаянно закричал:

– Набирай скорость! Набирай! У меня дизель сейчас встанет!

В тот же миг двигатель рыкнул напоследок, и заглох. По ушам ударила страшная тишина. Сплотка, подхватившая лишних семь сотен тонн, начала тормозить, будто лошадь, которой могучий возница натянул поводья, разрывая губы. Никодимыч с ужасом смотрел на стрелку скоростемера, стремительно падающую к роковым сорока километрам в час.

Передний тепловоз сплотки заревел, «пуская медведя», окутался черными густыми лохмами дыма, и рванул вперед. От этого рывка Никодимыч чуть не вывалился с сиденья. «В вагонах сейчас, наверное, ужас что творится!» – подумал он. Но зато стрелка прибора остановилась, и медленно поползла обратно.

– Никодимыч, это было здорово, – нервно засмеялся Игорь. – Но я, пожалуй, лучше в обходчики пойду. Здоровее буду.

Трофимову не хватало дыхания, ему приходилось делать частые короткие вздохи, чтобы в груди скопилось достаточное количество кислорода. Воздух в помещении оперативного штаба сгустился, и его стало все тяжелее глотать. Рабочий гул командного пункта отодвинулся, отдалился, стал плохо разборчивым, будто между ним и остальными вдруг возникла мягкая ватная стена. И вся атмосфера наэлектризовалась, набухла этим высоковольтным конденсатом, высасывающим электричество из воздуха, из кабелей, из аппаратуры, отчего лампы, казалось, потускнели. Генерал-майор ФСБ стискивал в кулаке пластиковую баночку с таблетками так, что она трещала, готовая лопнуть.

– Все! Нет больше у вас времени! – орал динамик под потолком голосом Храмцова. – Вы просрали ваш шанс! Ваш хваленый спецназ не сумел даже вступить в огневой контакт с террористами!

– Штурм был не подготовлен, – звенящим спокойным голосом парировал Трофимов, надеясь, что Храмцов не услышит стука его сердца. – И приказ на его проведение отдали вы, хотя я вам докладывал о неготовности.

– Что вы там лепечете?! – отмахнулся замдиректора. – Не сумели – имейте смелость признать. У меня нет времени выслушивать ваши стариковские бредни. Я уже отдал приказ на вылет штурмовиков.

– Я попросил бы вас, товарищ генерал-лейтенант, – морозным голосом отчеканил Трофимов, – держать себя в руках и не вести себя, как пехотный фельдфебель.

– Что?! – Храмцов на мгновение потерял дар речи. – Вы пожалеете о своих словах! Я отстраняю вас от руководства операцией, как неспособного контролировать ситуацию.

– Письменно, пожалуйста, – усмехнулся Трофимов, чувствуя, как невидимая лапа отпускает его сердце. Внезапно стало легко. – Как только прибудете на командный пункт. До этого момента операцией руковожу я, и я несу полную ответственность за ее ход. Использование авиации считаю бессмысленным, преждевременным и авантюрным шагом, который повлечет за собой катастрофические в международном плане последствия.

– Что вы несете? – не понял Храмцов. – Какие последствия? Вы там пьяные что ли сидите? Последствия будут, когда эти ублюдки рванут бомбу в промышленном районе Урала или на Европейской части страны!

– Простые последствия, – озлился Геннадий Михайлович. – Понятные любому, кто глядит дальше своего начальственного носа! Вы, надеюсь, знаете, что полеты нашей авиации контролируются с американских спутников? Или вы такой предмет не проходили? А теперь представьте, как расценят ситуацию наши заокеанские «друзья» – Президент в отъезде, а в его отсутствие в районе, нашпигованном объектами стратегического назначения, в том числе, пусковыми шахтами ядерных ракет, самолеты наносят удар по гражданскому объекту, после чего происходит ядерный взрыв. Вам не кажется, что они сочтут это государственным переворотом с использованием ядерного оружия? Не слишком ли велика вероятность, что они решат нанести опережающий удар по нашим объектам, дабы предотвратить их использование против них? Вы готовы взять на себя ответственность за ядерную войну?

Несколько долгих секунд Храмцов молчал. Видимо, такую логику он не рассматривал.

– У нас нет другого выхода, – резко бросил он, не желая сдаваться.

– Возможно, есть, – Трофимов кивнул Рамовичу, который уже пару минут робко тянул вверх руку, как троечник, желающий исправить двойку, но не совсем уверенный в своих силах.

Эдгар Филиппович встал с кресла, будто невидимый начальник мог его видеть, и потер вспотевшие ладони.

– Мы пустили поезд по обводной ветке. Там, где она соединяется с основной магистралью, есть так называемая «сбрасывающая стрелка». Если нам не удастся ничего сделать в ближайшее время, можно будет задействовать ее. Все будет выглядеть, как несчастный случай, – он вздохнул, пожал плечами. – Все лучше, чем бомбить поезд с самолета.

– Что за сбрасывающая стрелка? – не понял Храмцов, отчего Трофимов презрительно поморщился.

– Ну, – замялся Рамович. – Это специальная такая стрелка. Там рельсы просто отходят в сторону и сбрасывают состав на встречные пути. То есть, никуда не ведут. Это еще со старых времен существует, когда связь плохая была. Если состав движется с обводной стрелки на магистраль, а там ему навстречу другой, и нет возможности их об этом предупредить, то один из них просто сбрасывается с путей до выхода лоб в лоб. Ну, и на случай войны, чтобы заблокировать движение по участку.

– То есть, поезд сойдет с рельсов?

– Да.

– Но тогда он все равно взорвется.

Рамович снова пожал плечами.

Храмцов несколько секунд обдумывал предложение. Как ни крути, это зло было меньшим, чем использование штурмовиков.

– Вы можете гарантировать, что у вас все получится и стрелка сработает, как надо?

Рамович третий раз пожал плечами. Его голова нырнула в жировые складки, словно мячик в морские волны.

– Мы очень давно не использовали эти стрелки. Но путевое хозяйство на моей дороге содержится в полном порядке.

– Когда состав ее достигнет?

– От скорости зависит. Меньше, чем через час.

– Хорошо. Через час вылетают штурмовики.

Храмцов отключил связь. Трофимов подошел к железнодорожнику, протянул ему руку, только сейчас заметив в ней покореженную баночку с лекарством. Рамович смущенно отер мокрые ладони о штаны, и ответил на рукопожатие.

– Это дает нам еще час, – ободрил его Геннадий Михайлович, понимая, о чем думает Рамович. По сути, он лишь предложил убить пассажиров иным способом и чуть попозже. – Час в нашем положении – это очень много.

– Товарищ генерал-майор, разрешите обратиться!

Трофимов повернулся на голос. Лицо полковника Волкова было багровым, лишь на вспухших желваках кожа натянулась и побелела. Он прекрасно слышал, что говорил московский генерал.

– Обращайтесь, – официально разрешил Трофимов, зная, что тот сейчас скажет.

– Разрешите повторить попытку штурма.

– Андрей Сергеевич, – мягко ответил Трофимов, положив руку на твердый погон командира отряда антитеррора. – За это время ничего не изменилось. Мы не готовы к штурму.

Волков выдержал взгляд. И по его глазам Трофимов понял, что в нем говорит вовсе не жажда реванша, не желание реабилитироваться, доказать что-то высокому начальству.

– Там двести человек, – безо всяких эмоций проинформировал Волков. – Меньше чем через час они умрут. А нам деньги платят за то, чтобы они не умирали. Если пойти на штурм по уму, а не как в прошлый раз, – позволил он себе легкий выпад в сторону Храмцова, – прикрыться лесом, после снайперской подготовки, сняв зенитчиков… Разрешите повторить попытку.

– У вашего командира группы есть телефон? – вдруг поинтересовался Забелин.

– Что? – не понял полковник.

– Телефон. Обычный мобильник.

– Есть.

– Тогда надо их с этим ОМОНовцем связать, все-таки полегче будет.

Два штурмовика Су-25 медленно ползли по рулежной дорожке в сторону взлетно-посадочной полосы. Бледные и прозрачные в лучах утреннего солнца лепестки пламени из сопел трепетали и тянулись, как пальцы, цепляющиеся за то, что оставалось позади.

Седоусый подполковник скупыми, выверенными движениями заставлял многотонную машину скользить легко и точно, как гоночный автомобиль, паркующийся на стоянке у супермаркета. Ведомый зеркально повторял его маневры.

Вот и стартовая площадка. «Грачи» замерли на линии, сбросив газ до минимума. Подполковник медленно вздохнул, куснул ус. Его сухое лицо задеревенело. Он аккуратно двинул рукоятку сектора газа вперед. Двигатель откликнулся ревом, который становился все громче. Он оглушал, он перешел то ли в свист, то ли в звон, который рвал уши, но почти не был слышен. Надежные тормоза удерживали рвущуюся вперед машину. «Грач» чуть заметно заерзал, как готовящаяся к прыжку огромная кошка. Пламя из сопел теперь резало воздух, жгло прошлое, для самолетов теперь было только то, что впереди. По рукам пробежались знакомые мурашки – за долгие годы подполковник так и не сумел привыкнуть к этому чувству – полной власти над могучей машиной и предощущению полета.

– Я «десятый», прошу разрешения на взлет.

Голос казался чужим. Этот голос принадлежал человеку, а он теперь был единым целым со своей крылатой огнедышащей машиной.

– Я «двенадцатый», прошу разрешения на взлет, – эхом отозвался ведомый.

– «Десятый», «двенадцатый», взлет…, – раздался в шлемофоне железный голос руководителя полетов. – Взлет… отменяю. Оставайтесь на взлетной полосе, двигатели выключить. По режиму «готовность номер один».

Седоусый так же медленно и невозмутимо убрал газ, и самолет послушно выдохнул, оседая под ним. Подполковник с неудовольствием смотрел на свою руку, лежащую на «кочерге» рычага управления. Пальцы мелко-мелко подрагивали. Это было нехорошо. С ним никогда такого не было.

Чувство отмененного полета было похоже на несостоявшийся секс, словно женщину выдернули прямо из-под него. Но даже сквозь это разочарование дрелью грызло ощущение того, что его только что минула беда. Большая. Непоправимая. Несмотря на утреннюю свежесть и кондиционер в кабине, по спине неожиданно скользнула колючая струйка холодного пота.

Вдали показалась колонна аэродромной техники, спешащей снова присосаться к замолчавшим самолетам своими щупальцами шлангов и кабелей. Подполковник откинулся в кресле, и прикрыл глаза. Впервые в жизни ему хотелось, чтобы сегодня полет не состоялся.

22.

Когда вертолет со спецназом отвалил в сторону, выходя из-под обстрела из гранатометов, Никифоров сполз в щель между вагонами, пока его не заметили «зенитчики». Его охватило холодное отчаяние. Все! Больше надеяться было не на кого. Попытка штурма с треском провалилась. Теперь можно было надеяться только на собственные силы.

Но что он мог один против банды вооруженных до зубов головорезов, да еще прикрытых толпой заложников? Разве что героически помереть.

Но внутри понемногу просыпалась, разбухала, наполняла грудь отстраненная, нездешняя злость. Она сжала зубы, стянула глаза в боевом прищуре. Черт с ними. И один в поле воин, если ему терять нечего.

Уже спокойно, совершенно хладнокровно он начал осматривать оружие, готовясь к последней схватке. «Стечкин» в порядке, патрон в стволе, две запасных обоймы в заднем кармане джинсов. Магазины «Калашникова» пижонски скручены «валетом». Он хотел размотать их, но решил не трогать – некуда было прятать запасной, да и грязи, которая может набиться в горловину и заклинить патроны, можно было не бояться. Как пойти? Верхом или низом?

Его размышления прервал вибровызов мобильника, на который он переключился после казуса в вагоне.

– Да? – почти недовольно бросил Алексей в трубку.

– Генерал-майор Трофимов на проводе, – сообщил телефон. – Как обстановка?

– Хреново, – усмехнулся Леха. – Отбили ваших. Одному придется отдуваться.

– Не придется, – твердым голосом успокоил его генерал. – На ваш телефон сейчас придет СМС-сообщение с номером телефона. Это номер командира группы спецназа. Связывайтесь с ним, и начинайте действовать сообща.

Леха не удержал хохота.

– Что вас развеселило? – не понял Трофимов.

– Давненько я не слышал, чтобы спецназ координировал свои действия по сотовому телефону.

– Всяко в жизни бывает. Другого способа законтачить вас у меня сейчас нет. Вы готовы действовать?

– Всегда готов! – Леха даже вскинул руку в пионерском салюте.

– И вот еще что… – замялся генерал.

– Я слушаю.

– На все про все у вас около тридцати минут. Вы меня понимаете?

– Бомба? – догадался Алексей.

– Да. Поэтому вы уж постарайтесь.

Вроде, ничего пока не происходило, но волчьим чутьем Руслан чувствовал сгустившиеся вокруг него грозовые тучи. Словно невидимые силовые нити петлями ложились вокруг и стискивали пространство. Это давление могло привести только к одному – к прорыву. Как гнойник лопается, когда приходит время, даже без нажима на него.

Его движения стали резкими, порывистыми. Он даже говорить начал рублеными фразами, скусывая окончания.

– Время, Салман! Время! Скоро будет. Что в первом? Кто там?

– Училка, пацан малой и три парнишки постарше.

– Перетащи их сюда. Пусть Ахмат перегонит. В хвост еще одного пошли. Рамзану не доверяю. Бек, иди в ресторан, пригляди там.

Руслан быстро огляделся, проверяя – не забыл ли он чего, не упустил ли какой мелочи. Тагир стаял неподалеку, хмуро глядя в пол.

– Что стоишь? Зайди к Мурату. Ему одному страшно.

На губах Тагира мелькнула нехорошая улыбка, но Руслан не обратил на нее внимания.

– Майор Быстров, спецназ ФСБ, – представился командир, словно обычный мобильник на операции был в порядке вещей.

– Майор Никифоров, ОМОН, – ответил Леха.

– Что предполагаешь, майор?

Леха цыкнул зубом.

– Минуту назад намеревался пойти туда и всех перебить. У вас другой план?

Быстров довольно осклабился, и показал товарищам большой палец – «агент» был адекватен и в полном присутствии духа. От него во многом зависел исход второй попытки.

– У тебя есть оружие?

– Да, «калаш» с двумя магазинами и «Стечкин».

– Где ты находишься?

– В проеме между вагонами.

– Старик, мы сейчас сделаем второй заход. С хвоста поезда. Но на одном из вагонов сидят гранатометчики.

– Я видел.

– Можешь их прижать?

– Я их сниму.

– Ты уверен, майор? – засомневался спецназовец.

– На сто процентов, майор.

– С тобой приятно иметь дело, мужик, – засмеялся Быстров.

– Не торопись с выводами. Я не пьющий, – ответил со смехом Никифоров.

– Это не самый страшный грех. Хотя, опасения внушает. Принципиальный или в завязке?

– В завязке. Отпил свое.

– Тогда ерунда. Уважаю. Когда будешь готов?

– Тридцать секунд.

– Мы будем через минуту. Отбой.

– Отбой, – сказал Алексей, хотя в трубке уже звучали гудки.

Вот теперь можно было жить! Один в поле, может, и воин, да вот толпой и отца бить сподручней. В избитом и помятом теле заиграла, забурлила, запузырилась сила.

Он покрепче перехватил автомат правой рукой, подтянулся на скобе и аккуратно выглянул на крышу. Гранатометчков было теперь двое. Они располагались в пяти вагонах впереди. Без малого полтораста метров. Движущийся поезд, качающиеся вагоны, зыбкая опора, сильный ветер. Не самые простые условия. Но Леха не сомневался в исходе. Эти двое уже не были людьми. Они еще сами не знали, что уже, фактически, мертвы.

– Хана вам, засранцы, – прищурился Алексей.

Боевик по имени Джохар решил сам пойти в хвост поезда, а не посылать своих подчиненных. Там сейчас хозяйничал Рамзан, а Джохар и сам был не прочь слегка поживиться тем, что плохо лежит. Не мародерствовать, не рыться в сумках, нет! Так, посмотреть в карманах-кошельках сверху.

Он смело прошел несколько пустых вагонов и, вдруг, остановился, будто ткнувшись лбом в стекло. На половике виднелось пятно крови.

Ерунда! – постарался он себя успокоить. – Это кровь кого-нибудь из заложников. Мало ли их уже постреляли?

Но пятно было подозрительно свежим. Джохар присел, потрогал пятно пальцем. На нем остались следы. Кровь только начала густеть. И от пятна вели смазанные багровые следы в одно из купе.

Джохар зашел туда, и медленно поднял крышку рундука. Так же медленно вытянул из кармана разгрузки рацию.

– Салман, это Джохар. Рамзан мертв. Его убили.

Не дожидаясь ответа, он вышел в коридор, осмотрелся. Из тамбура послышался непонятный звук. Он прислушался. Так хлопает плохо закрытая дверь.

Вековые ели обступили железную дорогу, и тянули к вагонам свои тяжелые темно-зеленые лапы, облепленные лишайником, как коростой. Это было хорошо, так «вертушка» незамеченной подойдет к самому составу. И какой идиот послал их в прошлый раз, через обширное поле, как безумный командир посылает пехоту в лоб на пулеметы?

Еще несколько секунд. Сейчас. Вот сейчас!

Алексей ждал этого мгновения, но вертолет вывалился из-за деревьев все равно внезапно, словно гигантский кит из спокойных вод океана. Грохот колес заглушил свист винтов, а вагонах и вовсе ничего не должно было быть слышно. Он был в паре сотен метров позади поезда, и тут же рванул вдогонку. При такой разнице скоростей ему понадобится всего несколько секунд.

Мышцы сократились, как пневмопривод, выбросив тело на крышу вагона в долю секунды. Автомат сам прыгнул в руку и приклад лег в плечо, как влитой. В прорези прицела уже задергались две темные фигурки. Один из «зенитчиков» так и не успел сообразить, что происходит, но второй уже вздергивал свою «шайтан-трубу». Вертолет поглотил все их внимание, появившегося на крыше человека они просто не заметили. Да даже если бы и заметили – шансов у них не было ни единого.

Указательный палец два раза мягко, но решительно потянул за спусковой крючок. «Калаш» знакомо толкнул в плечо.

На крыше уже никого не было. Две короткие, экономные очереди смели гранатометчиков с вагонов, как мощный «керхер» сдувает грязь с кузова автомобиля.

Огромная тень скользнула над головой, и мощная волна воздуха ударила с такой силой, что Никифорову пришлось упасть плашмя и вцепиться в жесть, чтобы его не сдуло с крыши.

«Восьмерка» резко сбавила скорость, страясь уравнять ее со скоростью поезда, снизилась метров до пяти, на ходу повернулась поперек вагонов, и заскользила боком. Так, чтобы спецназ мог десантироваться сразу из обоих дверных проемов. Леха полетал на вертолетах, и сразу оценил – пилот работал, как ювелир.

В следующую секунду из чрева вертолета, как горох из перевернутой банки, посыпались спецназовцы. Леха с восторгом и завистью смотрел, как ловко они приземляются на крышу, отстегивают фалы и тут же готовятся к бою. Он еще и трех раз не успел вздохнуть, а винтокрылая машина уже избавилась от своего груза, и свечой взмыла в воздух.

Он вскочил, чтобы подбежать к ним, влиться в команду, но воздух возле самого лица вдруг вспух горячими струями. Леха тут же рухнул обратно, краем глаза увидев человека, который стрелял в него из открытой боковой двери вагона.

Падение было жестким. Леха свалился в проем между вагонами, и вниз головой соскользнул с «гармошки» прямо туда, где щебень насыпи сливался в сплошную рябь. Левая рука в отчаянном броске зацепилась за скобу на торце вагона, и ее едва не вырвало из плечевого сустава, когда Леха всем своим весом хорошо за сто килограммов едва не пролетел мимо. Его мотануло, и со всего маху припечатало ребрами об стенку.

Но даже тут, за миг и полметра до гибели, инстинкты продолжали работать. Леха, не раздумывая, вскинул автомат одной правой, и пропорол и «гармошку», и тамбур длинной очередью, веером. Пули калибра пять-сорок пять прошили жесть вагонной обшивки, как бумагу, и Леха с мстительным удовольствием услышал отчаянный вскрик выброшенного под откос бородача.

– Однако, шестой! – удивленно поздравил сам себя Никифоров, когда сумел занять положение поустойчивей.

На крышу лезть больше не хотелось категорически. Там спецназ сам разберется. Надо было прикрыть их тылы снизу.

Слух у Руслана был поистине волчий. Сквозь железный грохот, доносящийся из раскрытых дверей вагона, он расслышал два коротких перестука, будто кто-то высыпал на каменный пол из ладони несколько металлических шариков. И тут же раздался отчетливый для него, но неразборчивый для других свист вертолетных винтов. Он подскочил к окну, и успел увидеть тень огромной стрекозы, уносящейся в сторону.

– Началось! – заорал он, обернувшись к Ахмату, который как раз втолкнул в вагон Ольгу с ее питомцами. – Началось, мать их! Они решились!

– Что началось? – не понял Ахмат.

Но Дикаев его не слушал. Он впихнул заложников в купе, где сидела Наталья, и радостно ощерился на нее:

– Ну что? Не помог твой дружок?! Теперь всем кирдык! Насрать хотели ваши начальнички на вас и вашу жизнь!

– Да что случилось? – переспросил Ахмат.

Словно в ответ ему, из соседнего вагона лопнуло, хлобыстнуло по барабанным перепонкам.

– Да вот что! – захохотал Руслан. – Они начали!

Ахмат дернулся было назад.

– Куда?! – рявкнул Руслан.

– В тепловоз. Там надо…

– Там ничего не надо. Поздно! Держи вход с той стороны. Салман – займи оборону со стороны вагонов. Никого не впускай, мочи всех без разбору. Остальные вперед! Остановите спецназ! Заложников не жалейте! Насмерть стоять! Все равно, если они прорвутся сюда – живым никто не уйдет. Мурат – готовься! Бек!

Руслан в досаде притопнул ногой – он же сам послал Бека присмотреть за заложниками в ресторане.

Тагир с испытующим любопытством прищурился, глядя на Мурата. Тот вовсе не выглядел человеком, готовым стать шахидом. Его худощавое лицо покрылось серой пепельной бледностью, на лбу выступили крупные градины пота, даже очки начали запотевать, но он не мог их протереть, потому что намертво вцепился в пульт взрывателя.

На этого никакой надежды нет. Тагир презрительно плюнул на пол. Надо брать дело в свои руки. Это задание не для сопляков. С этим справится только настоящий мужчина. Такой, как он.

Хазрат украдкой глянул на запястье. Стрелки изящных часов «Филипп Патек» толкали перед собой время. Энвер посмотрел вокруг. Надо было решаться. Назар сидел, подобрав под себя ноги. Поза казалась расслабленной, но Хазрат не сомневался, что Альмяшев в любой миг готов распрямиться, как пружина, и броситься в бой. Его расслабленность была очень обманчивой.

Слегка протрезвевший пацан-десантник исподлобья посматривает на немногочисленную охрану. Раненый мент рядом с ним тоже пришел в себя, и не выглядит сломленным. Те два парня в черных куртках, на которых он еще давеча обратил внимание, равнодушно смотрели себе под ноги, но и их плечи были расслаблены, а не согнуты безвольной апатией. На них можно было рассчитывать. А там, глядишь, и еще кто-нибудь подтянется.

Он сжал кулаки, хрустнул пальцами. Жалко стариков. В этой кутерьме им может достаться. Ну что ж, значит, такова воля Аллаха. Он физически ощущал, как в его сильном и ухоженном теле успешный бизнесмен и меценат Хазрат Энверов уступает место жестокому и безжалостному бандиту по кличке Хоза-Черный, чьим именем еще несколько лет назад пугали детей прожженные купцы и крутые фабриканты.

– Назар, долго еще задницы отсиживать будем? – с усмешкой прошептал он товарищу.

– А что, думаешь – пора? – не оборачиваясь, спросил тот спокойным голосом, будто давно ждал этих слов.

– Конечно, пора.

– Как скажешь.

Один из охранников двинулся в их сторону, чтобы разобраться – кто это там такой разговорчивый. Он не дошел пару метров, когда Назар резко и мощно выстрелил ему навстречу, не просто сшибая с ног, а ломая плечом грудную клетку.

Арби ничего не видел и не слышал. Когда замолчал дизель тепловоза, ему показалось, что он оглох. Но уже через несколько минут уши снова ломило от невыносимого шума – это гремел и завывал гудком тепловоз, к которому они пристыковались.

Он никогда не бывал в кабине локомотива, и сейчас с интересом разглядывал разные рычажки, тумблеры, приборы. Выглядело все, конечно, затрапезно, как в кабине колхозного трактора, но так и подмывало что-нибудь нажать или потянуть.

– А это что за фигня? – спросил он машиниста.

Но тот не ответил, а вместо этого отскочил в сторону. Арби вскинул голову, и успел увидеть в кабине напротив узкие серые глаза помощника машиниста. Таких глаз не бывает у работников железной дороги. Но что это могло означать, он решить не успел – тяжелая пуля из мощного пистолета «Гюрза» пробила два толстых локомотивных стекла и вышибла его мозги на металлическую перегородку.

Через секунду и Игорь, и Никодимыч торчали из открытых окон «Тэшки» и делились с природой тем, что съели за последние несколько часов.

Когда работают профессионалы – это всегда красиво. Красиво своей, природной красотой, не терпящей фальши, искусственности, расточительства на внешние проявления. В группе майора Быстрова служили профессионалы экстра-класса. В их действиях не было эффектности, как на показательных выступлениях бойцов различных ведомств, которые бьют об головы бутылки, бегают на тросах по вертикальным стенам и уверенно укладывают на асфальт своих товарищей заученным обоими приемом. Эффектность в антитеррристическом спецназе была принесена в жертву эффективности.

«Быстровцы» работали стремительно, слаженно, как хорошо смазанный и отрегулированный мотор. Каждый делал свое дело, без оглядки на других, будучи полностью уверенным в действиях товарища. Да, в общем-то, они и не задумывались об уверенности – просто иначе и быть не могло. Не думает же коленвал автомобиля, что в данный момент делает трамблер!

Раз! Группа рассыпалась по крыше вагона. Два! К обшивке с металлическим чмоком присосались мощные магниты. Три! На кольцах магнитов защелкнулись карабины, пристегнутые к тонким, но крепким тросам. Четыре! Бойцы застыли на своих местах в ожидании команды.

– Работаем!

…На громкую связь в штабе вывели волну спецназа. Услышав команду, генерал-майор Трофимов, потомственный чекист и убежденный атеист широко, неумело, но искренне перекрестился. Больше он ни на что не мог повлиять. Сейчас все было в руках Божьих. И в руках парней майора Быстрова…

Раз! Трое спецназовцев – двое с одной стороны вагона, и один с другой – шагнули вперед и нырнули вниз головой, будто под ними была вода бассейна, а не бешено несущаяся щебенчатая насыпь. Тросы натянулись, удерживая их, ноги уперлись в край крыши. Взлетевшие над головой кувалды высадили толстые оконные стекла с одного удара.

Два! В проемы полетели светозвуковые гранаты. Через мгновение они саданули внутри переполненных вагонов, резанув по глазам ослепительной вспышкой и долбанув по самому мозгу. Они не причиняют вреда, но полностью деморализуют противника.

Три! Со стороны одного разбитого окна спецназ открыл пальбу из автоматов, привлекая внимание тех, кого не вырубила светозвуковая «Заря». А в это время с противоположной стороны в людскую кашу уже влетали, как пауки на тросах, бойцы группы проникновения.

Они, не церемонясь, снесли ногами шокированных заложников, попавшихся на пути – плевать! Ссадины-ушибы залечат! Сейчас вперед! Вперед! Внезапность и стремительность – главное оружие спецназа! Внутрь! В этот крик, ор, панику, как волки в отару овец. Лишь бы захватить врасплох, уложить тех, кто с оружием.

– На пол! На пол, мать вашу!

Многие из заложников заученно валились вниз, закрывая голову – всего несколько часов назад то же самое с ними проделывали террористы.

– Лежать!

А следом по спинам и головам несчастных уже вваливались остальные, паля вверх холостыми. Боевые только в готовых к бою пистолетах, специальные пули, не дающие рикошетов, чтобы снизить риск для гражданских до минимума, да в запасных автоматных магазинах.

– Справа два, слева – один!

Почти неслышно пробками хлопнули выстрелы, слившись воедино, опрокидывая навзничь, сшибая с ног не успевшую сориентироваться и оказать сопротивление охрану. Так и работает спецназ – почти всегда в меньшинстве, всегда в лоб, на, казалось бы, готового к бою противника, на скорость. Если враг успел прийти в себя, начать огрызаться не бестолково – операция, считай, провалена. Ведь для «альфы» главное не завалить террористов, а не дать погибнуть «мирняку». А в мясорубке у гражданских шансов нет.

Еще метался между стен грохот взрыва, а к обоим тамбурам, расшвыривая людей, уже неслись «слоны» группы прорыва – двое к дверям в вагон-ресторан, откуда уже слышался шум боя, и один к проходу в СВ.

Прямо под ноги бойцу под позывным «Медведь» с верхней третьей полки выпала совсем маленькая девочка – лет трех. Он успел ее поймать и, как мячик, мягко кинуть обратно в руки матери.

– Миха, сзади!!! – выкрикнул напарник.

Медведь обернулся молниеносно, как не полагалось человеку с его могучей фигурой. Он мог бы так же стремительно присесть-упасть-откатиться, уйти с линии огня нацеленного в него автомата. Ничего в этом особенного для бойца его уровня не было. Уйти – и срезать этого бородатого одним выстрелом. Но сзади были товарищи. Сзади был «мирняк». И пули, предназначенные ему, убьют тех, кого он должен отсюда вывести живыми.

И Медведь остался стоять. Во весь свой огромный рост. Только попытался вскинуть пистолет быстрее, чем тот, бородатый, начнет стрелять. Но на это времени уже не хватило. Автоматная очередь вспорола легкий, чтоб не стеснял движения, бронежилет, и превратила грудную клетку и ее содержимое в кашу.

Боевик, не веря глазам, продолжал шпиговать Медведя свинцом, пока другой спецназовец из-за плеча товарища не всадил ему «маслину» в голову. И только тогда Медведь позволил себе упасть.

Мимоходом по мертвым, скорбя! Спецназ не оказывает помощи своим раненым, пока не закончена операция, пока горят, пылают драгоценные секунды. Как через собственное кровоточащее сердце, Быстров и еще два бойца перескочили через умирающего Медведя, пытаясь прорваться в вагон СВ. Там – цель!

Но навстречу хлестнули автоматные очереди, расщепляя пластиковую обшивку. Одного спецназовца отбросило назад, но бронежилет удержал пулю. С ходу прорваться не удалось. Те, в СВ, успели прийти в себя и организовать отпор. Класть людей в лобовых атаках было не в правилах Быстрова.

– На пол! – заорал он назад. – «Мирняк» на пол! Выбейте всех на хуй из того вагона, и уводите людей в хвост состава! – майор не выбирал выражения. – Со мной двое. Все! Остальные пошли!

А в соседнем вагоне уже бушевала «ресторанная» драка. Вырубленный Назаром боевик отлетел в гущу людей, но вместо того, чтобы разорвать врага на клочки, те шарахнулись от него с испуганными воплями. Бандит попытался подняться, изо рта у него широкой струей хлынула кровь – похоже, от удара ребра у него треснули и порвали легкие.

Первым пришел в себя пацан-десантник. Он замычал что-то нечленораздельное и с подскока боднул в живот второго охранника, а милиционер с перевязанной головой кинулся тому в ноги. Бандит грохнулся на спину, раскроив череп об окованный железом угол дивана.

Воздух загустел, стал плотным и вязким, как отработанное машинное масло. Крики, грязный мат, визг женщин… Из соседнего вагона доносилась стрельба, какие-то взрывы. Все смешалось в истеричной какофонии побоища.

Хазрат проклинал себя за задержку. Адреналин пенил кровь, требовал выхода – а охрану уже смяли. Хазрат натурально перепугался, что ему не достанется противника. Он вскочил на стол, шаря глазами по вагону, по спинам дерущихся.

Удивительно, как быстро люди могут переходить из одного состояния в противоположное. Только что все тупо и обреченно стыли в окаменевших безразличных позах баранов на бойне. А вот уже половина сметает на своем пути все, пытаясь убежать от крови и смерти, а другая половина зубами грызет врага, вымещая унижение беспомощности.

Здоровенный мужик отшвыривает со своего пути детей и баб, пробиваясь к тамбуру, где, как он думает, спасение. Старлей с замотанной окровавленной тряпкой головой ожесточенно и деловито выламывает руку бандиту, чтобы завладеть его оружием. Мальчишка-дембель заливается злыми слезами, и раз за разом опускает свой кулак в кровавое месиво, оставшееся от лица противника. Там что-то тошнотворно хлюпает, алые брызги летят во все стороны, враг уже давно не шевелится, но парень не может остановиться. Взрослая тетка забилась под стол, и таращится оттуда дурными глазами. А другая воет, вцепившись в волосы охраннику, которого сладострастно и истово бьют ногами три мужика.

Узкоглазый террорист по имени Бек довольно удачно отмахивается от наседающих на него заложников прикладом автомата. Но зато не может перехватить его нормально, чтобы одной очередью осадить атакующих. Вот и цель!

Хазрат издал победный вопль, и прямо с верхотуры прыгнул на узкоглазого, сбив его с ног. Бек выронил автомат, но тут же вскочил. Он сделал ошибку – вместо того, чтобы принять кулачный бой, он полез за своим пистолетом. Хазрат в свое время был боксером, и не самым плохим. Едва не подвывая от удовольствия, он всадил так опрометчиво открывшемуся Беку два прямых в лицо, закрепил их парой апперкотов «в дыхло», и поставил точку, врезав противнику коленом в голову, когда тот согнулся.

Но насладиться победой Хазрату не дали. Его едва не затоптали те, кто с маниакальным слепым упорством ломился из вагона, будто в хвосте поезда они могли найти спасение. И они же его спасли. Хазрат повалился между диванами, когда рванула воздух автоматная очередь – охранник третьего вагона плюнул на своих подопечных и прибежал разбираться в вагон-ресторан.

Беглецы ломанулись обратно, сминая все на своем пути. Двое из них осели на пол, настигнутые пулями. Еще секунда – и боевик ворвется в вагон, и завалит его трупами, поливая из «Калашникова» направо и налево. Но внезапно его ноги подкосились, и он, будто сломанный, завалился на спину, громко брякнув головой об пол. Хазрат обернулся. Те два парня в куртках не приняли участия в потасовке, но именно один из них, тот, что постарше, сейчас спокойно опускал пистолет с глушителем.

Людская волна снова качнулась обратно. С противоположной стороны в вагон буйным потоком вливалась волна бегущих из плацкарта заложников, а вслед за ними врывались люди в черных масках и армейском камуфляже.

Услышав стрельбу, Никифоров плюнул на осторожность, и ринулся вперед, как в психическую атаку. Мозг застыл, отказываясь впускать в себя любую мысль, кроме той, что воробьем металась внутри черепа. Но даже эту мысль он не мог уцепить за хвост и сформулировать. Просто надо бегом, вперед, туда, где она. Когда он рядом, с ней ничего не может случиться!

Он едва не взвыл от отчаяния, когда навстречу ему выплеснулся людской поток. Этот поток вынес боевика в расхристанной разгрузке. Он истерично орал что-то на своем языке, размахивая автоматом, но, к счастью, почему-то не решился открыть стрельбу. Это и спасло ему жизнь. Алексей не стал его убивать, а выдернул из этого оползня за шкирку и по-простецки шваркнул об косяк, прекратив его душевные терзания.

Человеческое стадо перло напролом, отталкивая и топча друг друга. Ошалевшие слепые глаза, хриплое дыхание, плач, крики, мат. Еще несколько часов назад они были людьми, а теперь этой биомассой владело только одно желание – подальше от того страшного места, где их чуть не убили, где их заставили быть никем, бессловесным расходным материалом. Некоторые сохранили в себе человеческое, разумное. Они тщетно старались упорядочить толпу, организовать ее, помочь слабым, но у них ничего не получалось.

Леха от души врезал здоровяку, отшвыривавшему всех со своего пути, но тот не обратил на это никакого внимания, вскочил, и снова бросился вперед. Он даже не заметил Алексея, и тот понял, что это бесполезно, все равно, что руками остановить дождь.

Никифоров забился в угол тамбура, чтобы его не растоптали, и только высматривал знакомые светлые локоны, поклявшись убить любого, кто хоть как-то заденет или обидит Ольгу.

Но поток редел, а ее не было. Леха заметался, боясь, что пропустил ее в суматохе. Но сердце уже знало – она осталась там, среди врагов. Улучив момент, Алексей проскользнул в вагон, и ранул против течения, уже безо всякого пиетета отбрасывая с дороги запоздавших беглецов.

Он танком влетел в вагон-ресторан и застыл, увидев несколько стволов, направленных ему в грудь.

– Свой! – выкрикнул он, бросая свой «калаш» на пол.

Четыре пары глаз из-под черных масок буравили его.

– Кто такой? Откуда? – резко, словно ножом пырнул, спросил один из бойцов в камуфле, легком бронике и каске с радиогарнитурой.

– ОМОН! – радостно воскликнул Леха, поняв, что спецназ уже сделал большую часть работы.

– Майор? – прищурился спецназовец. Он слышал переговоры Быстрова с этим человеком.

– Так точно! Майор Никифоров, Подмосковный ОМОН.

– Отлично. Забирай этих, – спецназовец кивнул головой на нескольких гражданских мужчин, еще не отошедших от боевого куража, – И веди в хвост. А нам возвращаться надо к своим.

Это не входило в планы Алексея, и ответ сам прыгнул ему на язык.

– Хрен там! Вам Быстров какую команду дал?

Блеф удался. Спецназовец скрипнул зубами, сплюнул, но ничего не ответил.

– Вот так! – добил Леха. – Сказано – эвакуировать гражданских в хвост состава. Так что выполняйте приказ, и не перекладывайте выполнение боевой задачи на неподготовленных случайных людей. А мы тут ваших с тыла прикроем – зачистку вы же не провели, так?

Боец снова сплюнул и смачно выругался.

– И еще вот что скажу, – уже серьезно сказал Никифоров. – Вы там рассадите всех понадежней, и порядок наведите. А то они из окон повыпрыгивают. Совсем народ обезумел. А мы постараемся вагоны отцепить. При отцеплении хвост начнет резко тормозить, – вспомнил он наставления мальчишки-проводника. – Могут покалечиться. Понятно?

– Понятно, – криво усмехнулся спецназовец, незаметно для себя принимая командный тон ОМОНовца. – Кабан! Остаешься с этими махновцами, чтобы они тут чего не учудили и на подвиги не лезли. А то с них станется.

Трое спецназовцев скрылись в тамбуре, почти силой уводя с собой милиционера с перевязанной головой. Леха осмотрелся и удивленно хмыкнул. Здесь были люди в основном из его вагона – вихрастый дембель, два мужика, что ввалились в его купе, и двое мужчин в белых одеяниях.

– Рад тебя видеть, Хазрат, – обрадовался Леха.

– Взаимно, – улыбнулся Энверов.

Никифоров крепко пожал руки всем оставшимся, даже тому парню с водянистыми глазами. У них у всех было в руках оружие. А добыть стволы голыми руками в схватке с вооруженными головорезами могут только настоящие мужики. И неважно, кто они – менты, солдаты или бандюки. Сейчас они на одной стороне баррикад.

Но радость сползла с лица, когда Леха осмотрелся повнимательнее. Несколько трупов, в том числе и заложников, валялось на полу. Кругом пятна крови. И снова захолонуло сердце.

– Твоей девушки не было здесь, – негромко заметил Хазрат, с сочувствием глядя на Алексея. Тот вымученно улыбнулся.

– А паренек? Проводник из нашего вагона? Он нам обязательно нужен.

– Этот с ними, – презрительно скривился десантник.

– Нет, – отрицательно помотал головой Леха. – Он настоящий парень. Наш. И без него мы не сможем расцепить состав. Он мне что-то объяснял, но я ни хрена не понял, – сокрушенно развел Никифоров руками.

– Значит, надо его оттуда вытаскивать. И всех остальных, – мрачно заметил молчавший до этого спецназовец по прозвищу Кабан. – Но вам там делать нечего. Вас там всех положат.

– Я один с тобой пойду, – согласился Леха, отмахиваясь от возмущенных восклицаний мужиков. – Парни, я – мент. Я всегда на службе.

– И у тебя там женщина, – заметил Хазрат.

– Да, – взглядом поблагодарил его Леха. – А у вас тоже важное дело. Вы будете вторым эшелоном. Если вдруг чего – вы их остановите.

23.

– Что там происходит? – дрожащим голосом спросила Ольга.

Дверь в купе была прикрыта, оставалась только небольшая щель, чтобы было видно, что они делают, и чтобы не могли запереться, о чем Руслан их сразу предупредил, недобро щуря серые глаза. Ольга была бледной, а на щеках Натальи, напротив, пылал нервный румянец. Двое парнишек из группы, те, что постарше, лет по четырнадцать, испуганно жались в уголке, но держали себя в руках. А Максим сидел молча, сосредоточенно, весь подобравшись, как перед дракой. Его взгля из-под толстых линз были серьезен.

– Похоже, штурм, – хрипло ответила Наталья, сжимая и разжимая ладони.

– Альфа? – догадался один из пацанов.

– Наверное, кто же еще? – согласилась Наташа.

– Значит, скоро все кончится?

Журналистка посмотрела на них, и не стала щадить. Она всегда придерживалась мысли, что лучше знать страшную правду, чем прятаться под одеяло самоуспокоенности.

– Не факт. Вагоны с заложниками, кажется, отбили – стрельба затихла, слышите? Но есть кое-что похуже.

– Что? – напряглась Ольга.

– У этих уродов есть бомба. Атомная. Она где-то в одном из соседних купе. Так что мы с вами попали в самое интересное место. Финальный акт драмы без нас не состоится.

Тагир не отрываясь смотрел на своего соседа по купе, и презрительная ухмылка кривила его губы. От этого тонкие усики изогнулись и шевелились, как мышиный хвост. Мурат был в полной прострации. Его смуглое лицо сейчас было белее мела, на лбу и на носу тряслись бисеринки пота, а выкатившиеся из орбит глаза не выражали ни единой мысли – только панический, парализующий волю страх.

– Готовься, брат, – серьезно заявил Тагир. – Сейчас все зависит от тебя. Когда кафиры ворвутся в вагон, ты должен отпустить эту кнопку и стать шахидом. Гурии уже заждались нас.

– Что ты понимаешь? – взвизгнул Мурат. – Какие шахиды? Это не просто фугас, кретин! Душа выходит из тела! А когда бомба взорвется, нас не разнесет на куски! Мы просто испаримся! Не будет никакого тела, никакой души, никаких гурий. От нас одни молекулы останутся, даже хоронить нечего!

Да, тут случай безнадежный. Тагир принял решение. Все нужно брать на себя. Он встал и протянул руку.

– Давай сюда пульт!

– Отойди! – заверещал Мурат. – Не подходи ко мне! Ты идиот!

Тагир брезгливо поджал губы и схватил пульт поверх пальцев Мурата. Тот задергался, пытаясь вырваться. Но он и так был слабее физически, а сейчас еще и боялся, что в борьбе может отпустить кнопку.

– Не суетись, дурачок! – усмехнулся Тагир. – Я тоже не хочу умирать просто так. Но ты не готов. Поэтому отдай пульт мне.

Пока он уговаривал слабака, его свободная рука незаметно достала из заднего кармана брюк складной нож – единственное оружие, которое у него оставалось после того, как он потерял пистолет… Хороший «Бенчмейд» с оксидированным черным лезвием легко открылся одними пальцами.

– Дурак ты, – сообщил он Мурату. – И слабый. Тебе не нужно было идти с нами. Это дело мужчин. Если ты готов убивать, то будь готов и к тому, чтобы умереть.

Мурат вздрогнул, попытался что-то сказать, но слова застряли у него в горле. Он только захрипел, втягивая в себя воздух. На миг глаза его приобрели осмысленное выражение, но тут же затуманились, и он медленно завалился на спину, так и не поняв, что его убило. Мурат намертво вцепился в пульт управления бомбой, и Тагиру пришлось полоснуть по мертвому запястью, чтобы забрать его себе.

Немного подумав, Тагир оторвал полосу от простыни, и примотал свою руку к пульту, оставив свободным только указательный палец на копке. Не хватало еще случайно выронить такую важную вещь. Нет, все должно быть сделано правильно. Красиво.

Он набросил покрывало на убитого. Ему не было жалко человека, которого еще недавно считал товарищем. Это был просто труп.

Тагир сел рядом с бомбой, удовлетворенно посмотрел на ее сверкающие металлом внутренности и мигающие лампочки, и довольно улыбнулся.

– Ну что, теперь я здесь главный!

Задержка выводила Быстрова из себя. В таких операциях счет всегда идет на секунды, а они уже почти пять минут валяются в коридоре, прячась от пуль за титаном и хозяйственным ящиком с углем, и ничего не могут сделать. Нет, можно, конечно, пройти «на рывок», но половину своих парней он тогда оставит здесь. А это тоже было не в его правилах. Из самых сложных схваток в Чечне его группа вышла без потерь, и он не собирался прерывать эту традицию.

Появление «подмоги» он воспринял без восторга, но и прогонять Никифорова не стал, только крепко пожал ему руку. Остальные «партизаны» забаррикадировались в ресторане, только Макар перебрался в их вагон, но оставался в дальнем конце коридора.

– Чего ждем? – нетерпеливо спросил Алексей. Все внутри него ныло от мысли, что с Ольгой может что-то случиться, и каждая секунда казалась вечностью.

Спецназовец отмахнулся, прижав наушник к уху, а потом показал большой палец.

– Сапсан, я Сова, – зазвучало у него в ушах. – Мы внутри. Как обстановка?

Быстров был не из эмоциональных мужиков, но сейчас он не смог скрыть радости – вторая группа регионального подразделения антитеррора ликвидировала боевиков в головных вагонах, взяла под контроль локомотив, и сейчас находится уже внутри состава, возможно, совсем рядом.

– Сова, мы на исходной. С ходу пройти не можем, коридор простреливается. Вы где?

– С другой стороны вагона. Как действуем?

– По-простецки. Две «Зари» с обеих сторон – и на прорыв. Всех с оружием валить. Бомба в седьмом купе, там аккуратнее. Заложники – по возможности.

– Понял. Готовность?

– Тридцать секунд.

Майор обернулся на свою группу. Каждый из бойцов уверенно показал большой палец. Они слышали переговоры, и были полностью готовы.

– Что значит – по возможности? – яростно зашептал Никифоров.

– Это значит – по возможности, – отрезал Быстров. – Наша работа их вытаскивать живыми и невредимыми. Но если встанет выбор – заложник или бомба – мы выберем бомбу. Потому что на данный момент она важнее.

Леха скрипнул зубами, но не признать правоту майора было нельзя. Признать – но не смириться. Леха отполз на метр назад, проверил оружие, и напружинился.

Быстров поднял кулак, и начал отсчет, оттопыривая пальцы по одному. Два бойца приготовили светозвуковые гранаты.

Раз, два, три…

Леха приподнялся.

Четыре…

Зрение сузилось, как луч, сосредоточившись на коротком отрезке коридора.

Пять!

Гранаты полетели в СВ, и Леха стартовал одновременно с ними, опережая бросок спецназа.

– Первый, я «Гнездо». Состав в зоне видимости. Дистанция… две тысячи сто.

Голос из динамиков был ровным, спокойным, едва ли не безразличным. Трофимов яростно вытер шею носовым платком, и швырнул мокрый посеревший комок полотна в корзину для мусора. Он досадовал на себя за нервозность – перед посторонними стыдно! Вон, Волков как каменный. Только вздувшиеся и не опадающие шишки желваков выдают, что он тоже на пределе.

– Цель наблюдаете?

– Пока нет, расстояние большое.

Волков вопросительно посмотрел на Трофимова. Тот кивнул. Полковник сжал микрофон, как гранату, и отчеканил:

– Приготовьтесь к выстрелу. По готовности доложить.

…Стрелок снайперской пары, которую высадили по ходу поезда на широком изгибе путей, где поезд видно издалека и долго, оттянул затвор своей крупнокалиберной винтовки. Огромный патрон калибра четырнадцать и пять десятых миллиметра, как у зенитных пушек, похожий на хищную остроносую крысу, скользнул по направляющим в нору патронника. Затвор мягко чмокнул, закрывая за ним выход.

– Ветер на два часа, два метра в секунду, – монотонно диктовал напарник-наблюдатель. – Возвышение ноль, скорость объекта тринадцать метров в секунду, дистанция две тысячи… Дистанция одна девятьсот…

Руслан рывком откатил дверь в купе и встал в дверях. Девушки опустили глаза, чтобы не встречаться ним взглядом. Его зрачки лихорадочно блестели, а лицо постоянно было в движении – кривилось, подергивалось. Со свойственной ей наблюдательностью, Наташа отметила, что в облике террориста проступали едва заметные признаки растерянности.

Это было неожиданно. Не мог этот человек не быть готовым к такому развитию событий. Это, конечно, безумная авантюра, но до сих пор все его действия были трезвы. Ей однажды даже показалось, что все, даже штурм – это детали точно рассчитанного плана. И вот теперь он нервничал. И в то же время, им овладел безумный азарт. Так бывает у завзятых игроков, которые ставят на карту все – пан или пропал. И сейчас крупье должен бросить последнюю карту.

Максим вызывающе уставился на террориста. Тот заметил это, и усмехнулся:

– Джигит! Не смотри на меня так, а то я испугаюсь.

Он огляделся, и поманил к себе Наталью.

– Пойдем сюда.

– Зачем?

– Я сказал – сюда иди! Бронежилетом будешь!

Руслан вспыхнул как порох, лицо исказила ярость. Наталья сочла за благо не перечить ему, хотя его слова ее порядком напугали. Она встала, сделала шаг, и в этот момент в коридоре что-то взорвалось с невероятным грохотом, больше похожим на короткий вой. Руслан качнул внутрь, и прижал ее к себе, словно прикрывая телом от опасности. В этот короткий миг она ощутила неожиданный укол чувства, похожего на спазм извращенной, болезненной любви. Но это длилось всего лишь мгновение.

Как работает «Заря» Никифоров знал. У них тоже были на вооружении «лампочки», как ОМОНовцы называли эти гранаты. Бросившись вперед, он зажмурил глаза, чтобы не ослепнуть, хотя и рисковал врезаться в косяк и завалить всю операцию. Зато это дало ему полсекунды форы перед спецназом.

От вспышки он защитился, но удар звуковой волны был так силен, что едва не парализовал его. Он даже грохота почти не слышал – оглох сразу, и импульс ударил его напрямую по мозгам и откликнулся во внутренностях. Почти на автопилоте он влетел в вагон, и сходу, как футболист на пенальти, пробил по голове стоящего на коленях боевика, который таращил ослепшие глаза и зажимал обеими руками уши, бросив оружие.

Навстречу ему валили бойцы второй группы, паля вверх из автоматов и что-то крича. Что они орут, Леха не слышал. Только видел, как они срезали боевика, державшего другой конец вагона. А в следующий миг что-то толкнуло его в спину, и он кубарем полетел на пол. И сквозь килограмм ваты в ушах до него донесся крик Быстрова:

– Свой!

Майор, сбив Леху с ног, фактически, спас ему жизнь. Алексей был в «гражданке», а у спецназа была четкая установка – валить всех, кто с оружием и не в форме.

Леха судорожно шарил по полу, нащупывая упавший из рук автомат. Звуки возвращались к нему нехотя, издалека, и он не сразу понял, почему все, вдруг, остановились.

Первым, что он увидел, были женские ноги в паре метров от него. Сердце сбойнуло и перестало биться, пока он поднимался с пола. А потом постыдное облегчение. Это была не Ольга, а Наташа. За ее спиной прятался боевик, приставивший к ее голове пистолет. Леха узнал его – один из тех, опоздавших.

Спецназ наставил на террориста стволы, медленно сжимая круг, переступая мелко, по сантиметру, почти незаметно, но неуклонно приближаясь.

В сильную оптику казалось, что поезд совсем близко, но опытный снайпер не обманывался – несмотря на мощную винтовку, расстояние еще велико. На такой дистанции на пулю влияет слишком много факторов, а он не мог себе позволить промахнуться даже на сантиметр. Он медленно вел стволом винтовки вдоль состава, заглядывая в окна купе, и прислушиваясь к монотонному речитативу напарника.

– Дистанция тысяча пятьсот… Дистанция тысяча четыреста…

Расстояние сгорало, как спичка, а он еще не нашел, куда стрелять. Снайпер усилием воли отогнал подступающую панику. Вот нужный вагон. Седьмое купе. Девять купе в вагоне. Третье окно слева.

– Я его вижу, – одними губами улыбнулся снайпер.

– Объект обнаружен, выстрел возможен, – продублировал на КП наблюдатель. И тут же ретранслировал напарнику распоряжение начальства. – Выстрел разрешен, огонь по готовности.

Полковник Волков встал с кресла и оперся о стол кулаками, нависая над остальными. Даже он не смог остаться невозмутимым. Сейчас решалось все. Малейшая оплошность, неточный или несвоевременный выстрел – и вся его группа, весь отряд, все парни, бывшие ему как сыновья – превратятся в радиоактивный пепел. Все! Напряжение достигло звенящей ультразвуком предельной точки. На КП повисла вакуумная тишина. Все застыли на своих местах. Губа Рамовича мелко-мелко тряслась, как у древнего старика. Прудников застыл, как костлявый памятник. Забелин впился зубами в свой кулак. Трофимов вцепился в край стола, и, не мигая, смотрел на красную точку на электронной карте.

Пора на выход! – решил Тагир. Тупые бородачи, считавшие себя крутыми воинами, жидко обгадились. Спецназ смел их, как женщина смахивает тряпкой мусор со стола. И если бы не он, то этот недоносок Мурат сейчас тоже бы облажался. Но пора было выкладывать козыри.

– Оружие на пол! – орал Дикаев. – На пол, я сказал!

– Спокойно, мужик! Спокойно! – увещевал его Быстров. – Все уже кончено. Ты один остался. Зачем все ухудшать?

– Кончено? – расхохотался Руслан. – Все только начинается! С моими людьми вы справились. А что вы сделаете с бомбой? А? Я готов умереть за веру, а вы? Все в руках Аллаха. Он создал все на земле, и пламя его очищает. Мой человек отпустит кнопку, и мы с ним полетим в рай. А куда полетят те несколько сотен неверных, которых вы вроде как освободили? Даже если вы их высадили с поезда – все равно. От ядерного взрыва нет спасения! Всевышний на моей стороне!

«А ведь он только изображает истерику!» – неожиданно подумал Алексей. Глаза этого террориста не вязались с той лабудой, что он сейчас нес. Острые, внимательные, ждущие.

Словно услышав его, Дикаев встретился с ним взглядом. Он замолчал, вглядываясь. А потом рот его растянулся в довольной ухмылке. У Руслана была отличная зрительная память. Он узнал этого человека. Он видел его в купе с двумя девушками. Одну из них он потом пошел провожать. И обе они сейчас были у него в руках.

– А ну-ка, иди сюда, красавица! – бросил он через плечо. – Быстро, или я снесу твоей подруге башку!

Наталья вскрикнула, когда ствол пистолета больно впился в ее висок. Ольга послушно подошла и встала рядом. Руслан, не отрывая глаз от Никифорова, приобнял девушку, и мгновенным движением перенес пистолет к ее голове.

Ольга виновато улыбнулась Алексею. А у него разом ослабли колени.

– Ну, что там?! – потребовал Хазрат.

Макар пожал плечами.

– Кажется, вагон они взяли. Стрельбы больше нет.

– Это я и без тебя слышу, – раздосадовано заметил Энверов.

– Да не знаю я, отсюда плохо видно, а ближе подходить мне что-то не хочется. Стоят, говорят что-то. Кажется, кого-то из заложников взяли в заложники, – скаламбурил Макар. – Сейчас разбираются.

«Партизаны» сгрудились в передней части ресторана, напряженно ожидая развязки. В противоположном конце вагона Бек пришел в себя. На нем лежало мертвое тело. Он медленно сдвинул его в сторону, освобождая руки. Оружия не было. Бек нащупал в кармане разгрузки гранату, и довольно осклабился.

– Дистанция тысяча сто… Дистанция тысяча… Снайпер, не отрываясь от прицела, перенес руку на маховички настройки оптики, сделал несколько щелчков на слух. Он принял решение. Стрелять надо с трехсот метров. Как раз на этом расстоянии от их лежки пути описывали дугу, то есть в секторе стрельбы объект будет секунд десять-пятнадцать. А больше и не надо.

– Оружие на пол и отойдите от меня подальше! – Руслан больше не бился в истерике, а давал распоряжения.

Спецназ безмолвствовал.

– Вы меня не слышите что ли? Терминаторы хреновы! Если вы попытаетесь меня взять – я ее застрелю. И тогда мой человек отпустит кнопку. Что тут неясного?

– Мужики, опустите оружие, – хрипло попросил Алексей.

– Сдурел? – не глядя, сказал Быстров. – Фильмов насмотрелся? Мы не убираем оружие. Договариваться надо по другому.

– А я и не прошу положить его на пол. Просто опустите, и отойдите на пару метров назад.

Быстров с сомнением посмотрел на Алексея, не тронулся ли тот часом головой. Леха сделал шаг вперед, и положил свой автомат. Быстров посмотрел на его спину, подумал несколько секунд.

– Ты уверен?

– Уверен, – внезапно севшим голосом подтвердил Леха.

Быстров махнул рукой. Спецназовцы попятились назад, не выпуская бандита из прицелов.

– Ты тоже отойди! – потребовал Дикаев.

Никифоров кивнул, сдал назад, одновременно подняв руки вперед ладонями, положил их за голову, и чуть дернул себя за воротник джемпера. Теперь он не закрывал рукоять «Стечкина», заткнутого за пояс на спине.

– Выстрел на триста, – сообщил снайпер.

– Понял – выстрел на триста, – подтвердил напарник. – Параметры без изменений. Дистанция восемьсот.

Марка прицела легла на затылок человека в нужном купе. Светловолосый боевик сидел неподвижно. Что-то в его облике насторожило снайпера. Он не привык разглядывать цели. Ему требовалось только обнаружить цель и уничтожить ее. Условия и команду дает командир. Но сейчас что-то было не так.

Черт! На боевике серая форменная рубашка железнодорожника! Откуда?

Он молниеносно прокрутил в голове все условия. Вагон СВ, седьмое купе. Девять купе в вагоне. Третье окно слева. Да почему третье?! А туалет?!!! Четвертое окно!

Снайпер чуть двинул винтовку вправо на безупречно смазанном шарнире треноги. И все встало на свои места. Вот он – объект! Стоит в дверях купе, держит в руке пульт управления фугасом.

Снайпер облегченно поместил марку прицела туда, куда ей полагается на настоящую цель, а не на случайного человека. О своей ошибке он решил промолчать. Не стоит портить репутацию лучшего снайпера группы.

– Дистанция семьсот…

– Не стрелять! – выкрикнул Быстров, когда дверь соседнего купе отъехала в сторону, и на пороге появился молоденький парнишка.

Сначала он принял его за еще одного заложника, но через секунду изменил свое мнение. Парень жег их испепеляющим взглядом, воинственно топорща тонкие усики над почти детской губой. А самое главное – в его руке был пульт, примотанный к кисти тряпкой, а за спиной, в чемодане, поблескивало отполированным металлом и посверкивало лампочками устройство, которое они искали. Быстров намеренно не называл его бомбой. Бомба это или нет – можно решить только после осмотра. А пока – устройство.

– Что ты делаешь, Тагир? – ласково позвал Дикаев, медленно перемещаясь вдоль стенки вагона, не забывая тщательно прикрываться заложницей.

– Все хорошо, Руслан, – солидно кивнул мальчишка. – Мы не смогли победить. Но мы и не проиграем.

– Что ты имеешь в виду? Почему ты тут? Где Мурат?

– Мурат умер, – отмахнулся Тагир. – Он оказался не мужчиной. Трус. Он побоялся стать шахидом.

Ольга смотрела своими глазищами в самое сердце Алексея. Он с трудом отвел от нее взгляд и даже едва заметно встряхнул головой, чтобы сбросить гипнотическое наваждение. В глазах Ольги не было страха. В них плыло, дышало, текло безграничное доверие. Она тоже знала – когда он рядом, с ней ничего не могло случиться.

– Не нужно этого делать, сынок, – отечески сказал Руслан. – Правда – не нужно.

Тагир непонимающе посмотрел на него, а потом скривился в разочарованном презрении. Он разглядывал Руслана, будто впервые его видел.

И это тот самый герой? Тот самый человек, которому отец прислуживал за столом, заискивающе заглядывая в глаза? Тот самый овеянный славой и легендами воин, который должен был сделать из Тагира мужчину? Он такой же, как те бараны! Он тоже боится и не хочет умирать! Ничтожество!

Тагир брезгливо плюнул под ноги Руслану.

– Ты такой же, как все! Ты тоже трус! Похоже, здесь только один мужчина.

Руслан устало и насмешливо смотрел на парнишку.

– Дурачок! Ты смелый, но глупый. Ты сейчас все можешь испортить.

– Ты уже все испортил!

Алексей пристально посмотрел на Ольгу, надеясь внушить ей свои мысли. Рука его медленно, не привлекая внимания, поползла за спину. Ольга проследила движение, и чуть заметно кивнула.

– Да, ты все испортил! – выкрикнул Тагир. – Я тебя уважал! Так пусть это уважение сгорит вместе с тобой! И будь ты проклят!

– Дистанция четыреста…

Снайпер сосредоточился на затылке цели. А теперь? Он все учел? Да, он не промахнется. А куда выстрелить? Если пуля попадает в тело, у человека рефлекторно все выпадает из рук. Этот вариант не подходит. Значит, затылок. При мгновенной смерти мозга он не успеет подать конечностям никаких сигналов, и кулак останется сжатым.

– Дистанция триста. Принятие решения.

– Готов.

Снайпер чуть вдохнул, не шевеля руками и даже пальцами. Решение принято. От микровздоха ствол едва заметно, на миллиметр сдвинулся вниз.

– Огонь.

Первая фаланга указательного пальца чуть качнулась назад. У крупнокалиберной винтовки спуск был отлажен так тонко, как не каждый спортсмен отлаживает. Крючок высвободил спусковой механизм, пружина швырнула вперед боек, накалывая капсюль мощного патрона. Огромная пуля пираньей бросилась к цели, отшвырнув назад импульс отдачи. Сложная система компенсации погасила удар, и винтовка вежливо толкнула в плечо снайпера, сообщая о том, что выстрел сделан.

Снайпер передернул затвор, и снова припал к прицелу. Но сделал он это для очистки совести. Он точно знал, что второго выстрела не потребуется.

– Не убивайте его, пожалуйста, – безнадежно попросил Руслан, заглядывая в глаза под масками.

Несколько автоматных стволов смотрели на Тагира, но ему не было страшно. Он улыбался, подняв руку с пультом. Алексей не видел его. Он видел только глаза Ольги и пистолет, ствол которого чуть дрогнул и на пару сантиметров отошел от ее головы, когда Руслан отвлекся.

– Сдохните, сволочи! – выкрикнул Тагир в ненавистные безликие фигуры. – Аллаху Акбар!

– Вниз! – одновременно гаркнул Леха, выдергивая из-за спины пистолет.

Тагир победно разжал пальцы, и радостно услышал треск позади, одновременно почувствовав резкую боль в руке. Но ничего не произошло. Ни огня, ни взрыва – ничего. Он снова сжал и разжал пальцы. Ничего. Тагир вскинул руку, чтобы увидеть, что случилось с пультом – и снова ничего не увидел.

Руки не было! Крупнокалиберная пуля оторвала ее напрочь чуть выше локтя. Точно так, как задумал снайпер – чтобы ладонь не разжалась рефлекторно, и чтобы оставшиеся мышцы предплечья надежно удерживали кнопку спуска.

Тагир взвыл, и бросился на пол, к своей, ставшей чужой и враждебной, руке. Автоматы спецназа загрохотали одновременно, нашпиговав его тело свинцом.

Ольга рухнула на колени, открывая Никифорову цель. «Стечкин» рявкнул три раза. Пули пробили грудь Дикева, припечатав к переборке вагона. Руслан выронил пистолет и сполз по стене на пол.

Майор Быстров подскочил к умирающему террористу.

– Не получилось, – прохрипел Дикаев.

– Как деактивировать бомбу? – выкрикнул Быстров в его стекленеющие глаза. – Как ее выключить?

На миг взгляд террориста стал осмысленным. Он широко улыбнулся, и засмеялся. С этим смехом из него вышла жизнь.

– Тварь поганая! – Быстров вскочил на ноги, и от души пнул труп бандита. – И чего теперь делать с этой гребаной бомбой?

– Будем держать ее тремя руками, – заявил один из бойцов, и хихикнул.

Он сидел в купе рядом с трупом Тагира, и сжимал пульт обеими руками поверх оторванной руки.

Ольга закатила глаза и попыталась хлопнуться в обморок.

Быстров вздохнул, и доложил в штаб:

– Первый, я Сапсан. Противник уничтожен. Изделие обнаружено. Будем с ним разбираться.

24.

Быстров обвел взглядом присутствующих, подумал, и твердо сказал:

– Действуем так. В локомотиве остается один машинист. Остальные десантируются.

– На ходу? – с сомнением уточнил командир второй группы.

– На ходу, – кивнул Быстров. – Если кто ноги поломает – санитары подберут. Ноги срастаются. Все остальные переходят в хвост состава, со мной останется сапер и…

– Я, – заявил Никифоров.

– Ты-то на хрена мне тут нужен? – удивился Быстров.

– А без меня бы ты сюда хрен попал, – парировал Леха.

Спецназовец посмотрел на него долгим взглядом, и согласно кивнул. Они поняли друг друга без слов. Отряд антитеррора – элита из элит. Каждый его боец стоит дороже, чем его вес в золотом эквиваленте. Каждый из них специалист экстра-класса, на их подготовку угроханы годы и миллионы. Сейчас Быстрову нужен был только сапер и просто помощник, без особой квалификации, но надежный. В надежности ОМОНовца Быстров уже убедился.

– Что ты делаешь? – не поняла Ольга. – Зачем ты остаешься? Ведь все уже кончилось!

– Не все, – покачал головой Алексей, и прижал девушку к себе. – Нужно тут ребятам помочь немного. Я вернусь.

– Сашка тоже так говорил! – выкрикнула Ольга, вырываясь из объятий. – Вы все так говорите, только потом не возвращаетесь! Вам всегда больше всех надо! Все время вам нужно кому-то что-то показывать и доказывать! А я? А обо мне вы думаете?!

– Да, – просто ответил Алексей. – Именно о тебе мы и думаем. И если бы Сашка был другим – ты бы выбрала его?

Ольга бессильно уронила руки и уткнулась лбом в плечо Алексею.

– Я все понимаю. Только мне очень страшно. Я боюсь опять остаться одна. Ты не обмани меня, ладно?

– Не обману, – Алексей поцеловал ее, и сам удивился, как легко это получилось. – А теперь идите.

– Ну что, готов стать героем? – поинтересовался Быстров у Вити, которого обнаружили в соседнем купе, закованным в наручники. На его место приковали пришедшего в себя Салмана, которого вырубил в своей психической футбольной атаке Никифоров.

– Вы говорите прям как эти… – проводник кивнул на тела убитых террористов. – Даже теми же словами.

– Не обижайся, – смутился Быстров. – Короче, дело такое. Если вагоны можно отцепить только отсюда, то, выходит, тебе придется остаться с нами.

– Нет вопросов, – тут же ответил Витя.

Быстров с уважением посмотрел на парня.

– Когда все кончится, я буду настаивать, чтобы тебя орденом наградили.

– Это было бы здорово, – засмеялся Витя. – А то почетных грамот у меня много, а ордена до сих пор нет.

Рука у Хазрата была ухоженной, без мозолей. Но крепкой, какой и должна быть рука настоящего мужика. И пожатие было сильным, надежным.

– Ты присмотри там… – Леха кивнул в сторону вагонов, где скрылись спецназовцы с освобожденными заложниками.

– Не беспокойся, – улыбнулся Хазрат, и морщинки вокруг его глаз разбежались лучиками. – Все будет в лучшем виде. Я сказал.

Он посмотрел в окошко, и заторопился.

– Давай поспешать. Грех говорить, но если что – нам бы лучше быть подальше от вас.

– Не беспокойся, все будет в лучшем виде, – со смехом повторил его слова Никифоров.

В ресторане остались только Хазрат с неразлучным Назаром, и Водяной. Напарник Водяного, Макар, был в вагоне СВ. Ему поручили по рации скомандовать машинисту, чтобы он притормозил, выбирая зазор между вагонами. После расцепа Макар должен был «десантироваться» вместе с Витей Соколовым. Быстров с технарем Петей Ковтуном возились с бомбой, пытаясь понять ее устройство.

– Встретимся, Хазрат! – пообещал Леха.

– Обязательно!

Леха спустился по ступенькам вниз. От мельтешения шпал у него зарябило в глазах. В который уже раз за сегодня у него перед самым носом несется этот проклятый щебень? Он крепко схватился за кочергу рукоятки расцепа.

– Готов? – донесся с противоположной стороны крик проводника.

– Готов!

Он не заметил, как чуть притормозил состав, и вагоны накатились друг на друга – для этого нужно было быть специалистом.

– Давай!

Леха изо всей силы рванул кочергу. Раздался лязг автосцепки. Вагоны начали отставать, натянули шланг тормозной магистрали. Короткое шипение, и поезд сбросил свой хвост, как ящерица. Хазрат с автоматом стоял в торцевой двери, махая рукой.

Из вагона послышался неясный шлепок, вскрик, и Леха с ужасом увидел, как мелькнула серая рубашка Вити Соколова, падающего под откос. Он рванулся было в тамбур, но тут же остановился, наткнувшись на направленный на него ствол пистолета с глушителем.

– Вот такая вот фигня, – добродушно улыбнулся Макар.

Но выстрелить он не успел. Автоматная очередь разворотила ему грудь. Макар охнул, удивленно, не понимая, что случилось и почему, посмотрел в сторону удаляющихся вагонов, и пластом завалился на спину.

Никифоров перевел дух. Черт! Они же были вдвоем! Он подскочил к двери, и завопил, надрывая глотку:

– Хазрат! Осторожно! Сзади!

Словно в ответ, вагон вспух, будто перекачанная велосипедная камера, и из его окон рванулся огненный вихрь.

– Что здесь? – Быстров выбежал на шум.

Никифоров молча показал на горящий вагон.

– Что происходит?

– Не знаю, – выдавал Леха. – Этот застрелил проводника, а потом кабак взорвался.

Быстров вызвал командира второй группы.

– Сова, я Сапсан. Что у вас происходит?

– Состав остановлен. В первом вагоне взрыв по невыясненным причинам. Эвакуируем заложников. Здесь пострадавших нет за исключением небольших травм при резком торможении.

Алексей умоляюще посмотрел на Быстрова:

– Что с Ольгой?

– Моя группа у вас? Кто с ними?

– Да, они появились перед самым взрывом. С ними две девушки, парень-десантник и несколько подростков.

– А из тех, кто оставался в ресторане?

– Никого.

У Алексея отлегло от сердца. Лишь гибель Хазрата и Вити Соколова грызла душу.

Петя Ковтун сосредоточенно разглядывал раскрытый чемодан, когда Алексей с Быстровым ввалились в купе.

– Что, Данила-мастер? Не выходит каменный цветок? – поинтересовался командир.

Петя угрюмо покачал головой.

– Тут черт ногу сломит. Ты говорил, что это портативный ядерный фугас шестидесятых годов.

– И?

– Да ни хрена это не он. Если он и был в основе, то его конкретно переделали. Я ничего понять не могу. Все как-то не по-русски сделано. Какого хрена тут делает GPS-навигатор? Куда он подключен? Такое ощущение, что эту хрень собирали в школьном кружке «Умелые руки». Кнопку я бы мог отключить по идее, но я, честно говоря, боюсь. С такой конструкторской логикой я впервые сталкиваюсь. Я же больше по простым ВУ специализируюсь. Про атомные кое-что на курсах проходили, но так, верхами. Это в спецназе ГРУ диверсантов готовят. А мы ж типа наоборот.

– Ну, и что делать?

Быстров уселся рядом с Ковтуном, но тот развел беспомощно руками.

– А можно посмотреть, что у вас там?

Все трое подскочили на месте, уставившись на мальчика в дверях купе, как на привидение.

– Какого хрена? – закашлялся Быстров.

– Ты что тут делаешь? Ты как сюда попал? – кинулся к Максиму Леха.

– Да вот, спрятался в туалете, – признался пацан.

– А ну брысь отсюда!!! – взревел спецназовец.

– Вы меня что, из вагона на ходу хотите выбросить? – с вызовом блеснул очками мальчишка.

Майор не нашелся, что ответить, только сделал несколько судорожных хватательных движений ладонями, будто откручивал наглецу шею.

– А это правда атомная бомба? – осмелел пацан, поняв, что прямо сейчас его убивать не будут. – Что-то не похоже.

– Разбираешься? – хмыкнул Ковтун, лихорадочно соображая, с чего начать.

– Да есть немного, – невыносимо серьезно заявил Максим. – Можно посмотреть?

Петя только махнул рукой, дескать, хуже не будет.

– Только руками ничего не трогай, – предупредил Быстров.

– Да что я, маленький что ли? – обиделся мальчишка, усаживаясь поближе.

Несколько минут они с Ковтуном сосредоточенно сопели, разглядывая непонятные детали. Наконец, Максим поднял голову и недоверчиво спросил:

– А кто вам сказал, что это атомная бомба?

– Слышь, пацан, не парь мозги, – скривился Ковтун. – А что это по-твоему, ящик с мороженым что ли?

– А что не так? – насторожился Быстров.

– Нуу, – неопределенно пожал плечами мальчишка. – Вы представляете себе атомную бомбу? Принцип ее работы?

– Мальчик, – вкрадчиво сказал майор, – ты понимаешь, у нас сейчас каждая секунда на счету. Мы должны отключить эту е… чертову бомбу до того, как поезд выйдет на основную магистраль. Нас на нее не выпустят, понимаешь?

– Хотите сказать, что нас могут разбомбить?

– Да, парень, – кивнул майор. – Я тебе больше скажу. Я сам остановлю состав и взорву бомбу, если мой друг с ней не справится. У меня есть приказ – и я его выполню в любом случае.

– А мы? – удивился Максим.

– А мы – это дело второе. У нас работа такая.

– Но я не работаю!

– Но тебя сюда никто и не звал. А теперь уже поздно. Здесь все очень серьезно, парень.

– Ладно, – решился Максим. – Можно мне ее потрогать?

– Зачем?

– Надо.

Быстров глянул на Ковтуна, тот в очередной раз развел руками, мол, чего уж там.

– Давай.

Максим аккуратно, но как-то без пиетета потрогал ладонью блестящий цилиндр, выделяющийся в середине конструкции. Удовлетворенно кивнул головой.

– Потрогайте вы, – предложил он Быстрову.

Тот пожал плечами, но потрогал.

– И как?

– Никак, железка железкой. Холодная.

– Правильно, – поднял палец пацан. – А теперь попробуйте ее приподнять.

– Зачем?

– Ну не спрашивайте, долго рассказывать. Просто скажите мне, сколько она весит.

Быстров раздраженно вздохнул – происходящее казалось ему театром абсурда – но двумя руками поднял чемодан, покачал его, и поставил на место.

– Килограммов шестнадцать-семнадцать.

– Что и требовалось доказать, – менторским тоном прогундел Максим, и по-профессорски указательным пальцем поправил очки.

– Сапсан, я Мельница! Ответьте! – громко, так что все услышали, раздался вызов в наушниках Быстрова. Позывной «Мельница» был у экипажа вертолета, на котором находилась ретрансляционная радиостанция, с помощью которой осуществлялась связь с оперативным штабом.

– Слушаю.

– До стрелки осталось два километра. Вы будете там через три минуты.

– Все, игрушки кончились! – решительно скомандовал Быстров. – Петя, три минуты на решение. Потом я дергаю стоп-кран. Прости, малыш, было приятно с тобой познакомиться, – потрепал он Максима по плечу. – Но времени нет.

– Но…

– Все, я сказал! – повысил голос майор.

– Дядь Леш! Скажите ему! Он щас все испортит! Дайте мне сказать!

– Майор, один хрен не успеть, – попросил Леха, хотя в душе у него не было ни единого сомнения, что все кончится благополучно.

– Петя, думай, – распорядился Быстров. – А ты говори быстро.

– Это не бомба! – заорал Максим. Вся серьезность с него слетела. Теперь перед мужиками прыгал в нетерпении обычный пацан, совсем еще маленький. – Я докажу! Я изучал устройство атомной бомбы. Да не смейтесь вы!!! Я по физике школьную программу давно сам прошел. Так вот. Есть два типа устройства – урановое и плутониевое. Чтобы произошла ядерная цепная реакция урановой бомбы, нужен заряд урана массой пятьдесят килограммов. А еще взрывчатка! А вы сами сказали, что чемодан весит пятнадцать килограммов. И заряд урана-235 размером с футбольный мяч. Он сюда просто не уместится!

– А плутоний?

– Плутония нужно всего пять килограммов, и размером ядро с куриный желток. Но это очень сложная бомба! Ядро должно быть обложено очень мощной взрывчаткой, которая при взрыве сплюснет его и запустит цепную реакцию. Эта взрывчатка должна быть разделена как минимум на тридцать два секторав, и они должны взорваться одновременно с такой точностью, как на космических кораблях! Если хоть один детонатор собьется хоть на одну миллионную долю секунды – все! Ядерного взрыва не будет. Вместо того, чтобы сплюснуть урановый шарик, взрывчатка своим бризантным действием его разрушит!

Лица Быстрова было не видно под черной маской, но и по глазам многое можно было понять. Речи десятилетнего мальчишки ввергли его в ступор.

– Не верите? Да вы же сами сказали, что цилиндр холодный! – в отчаянии заорал пацан.

– И что?

– А то! Двоечники вы! Пятерки, поди, только по физкультуре были?! Плутоний, за счет непрерывно протекающей в нем реакции, постоянно выделяет тепло. Он как вечная печка! Его обычная температура пятьдесят-шестьдесят градусов. Это температура очень горячей на ощупь воды. А цилиндр холодный! Нет там никакого плутония!

Максим истратил запас красноречия, махнул рукой и плюхнулся на диван.

– Минута! – уведомил вертолетчик.

– А что мы теряем? – поинтересовался Алексей. – Все равно ничего не успеваем.

– Ну ладно! Даже если там нет ядерного заряда, то даже обычный заряд рванет так, что нас по всей Сибири будут собирать. Так что нам с этим долбанным чемоданом делать?

– А выбросьте его, – предложил Максим.

Три мужика вытаращились на мальца.

– Черт, – выдохнул Быстров. – Бегом!!!

Он схватил чемодан в охапку, бросил внутрь пульт управления вместе с оторванной рукой Тагира, прижал крышку и метнулся в тамбур.

– Петька, стоп-кран! Как только рванет – дергай!

Пластиковый кейс грохнулся на полотно и разлетелся брызгами сверкающих осколков. Металлические и пластмассовые детали кувыркались по рельсам, словно хотели догнать уходящий поезд. Быстров заворожено смотрел на их скачку, пока последняя деталь муляжа не угомонилась на грунте.

– Ковтун! Стоп-кран! – заорал Быстров, придя в себя. – Тормози!!!

Генерал-лейтенант ФСБ Храмцов вошел в помещение оперативного штаба скорым деловым шагом. Его гладко выбритое лицо излучало уверенность. С его появлением на КП, штаб автоматически переименовывался в Федеральный оперативный штаб, и он был его главой. Бодрый вид Храмцова контрастировал с помятым, осунувшимся лицом уже бывшего начальника штаба Трофимова. Генерал-майор выглядел несвежим, глаза покраснели, а на спине и под мышками форменной рубашки расплылись потные пятна. Колхозник, одним словом, как иногда называл его и ему подобных «стариков» блестящий офицер Храмцов.

При появлении высокого начальства все на КП замерли по стойке смирно. Трофимов поднялся тяжело и нехотя. А генерал Забелин и вовсе остался сидеть, нарушая субординацию. Да, чекисты воякам не начальники, но сейчас Забелин входил в состав оперативного штаба, и напрямую подчинялся его руководителю. То есть – Храмцову.

По атмосфере и устремленным на него взглядам Храмцов понял, что ему тут не рады. Здороваться за руку он не рискнул – запросто мог найтись какой-нибудь фрондер, который откажется пожать протянутую руку. А зачем нужны конфликты?

– Доложите обстановку! – потребовал он.

Трофимов откашлялся:

– За время вашего отсутствия операция успешно завершена. Террористы уничтожены. Взрывное устройство обезврежено. Ущерб народному хозяйству минимальный. Потери среди личного состава – один человек. Потери среди заложников уточняются, но уже ясно, что они минимальны. Из-за неподготовленного штурма по вашему приказу военными потерян один вертолет.

Храмцов скрипнул зубами. Вот значит как! Все достигнутое – заслуга регионалов, а все потери и неудачи решили списать на него? Он посмотрел в глаза Трофимова, ожидая увидеть в них вызов или насмешку. Но взгляд генерала был холоден и равнодушен.

– Федеральный штаб в вашем распоряжении, – добавил Трофимов. – Разрешите приступить к написанию подробного отчета для директора ФСБ и Президента?

Не дожидаясь ответа, Геннадий Михайлович развернулся, и направился в отдельный кабинет. Он понимал, что так просто Храмцова не утопишь, он останется на плаву. Но выше он в ближайшее время больше не поднимется, и с антитеррора его, скорее всего, снимут. Трофимов не жаждал мести. Но по старой своей привычке намеревался сделать так, как лучше для «конторы».

Возле двери он достал из кармана баночку с таблетками, покрутил ее в пальцах, и выбросил в мусорницу. Он знал свой организм. Сегодня они ему точно не понадобятся.

Вертолеты один за другим опускались у стоящего в лесу состава. Заложникам оказывали необходимую медицинскую помощь. Следователи делали первые опросы. После этого всех должны были перевезти в город, и там уже снять подробные показания. Сразу после остановки многие заложники в панике выскочили и убежали в лес, даже спецназ не смог их всех остановить. И сейчас их разыскивали под кустами и приводили обратно.

Ольге уже сказали, что Максим нашелся. Она клятвенно пообещала самолично убить этого негодного мальчишку, как только его увидит.

Передний вагон был уже потушен, но еще чадил. Наталью тянуло к нему, как север тянет стрелку компаса. Она едва пришла в себя от потрясений, но профессиональное любопытство уже вернулось к ней в полном объеме.

Она попыталась подойти поближе, но солдат оцепления ее остановил. Из-за его плеча она рассматривала несколько тел, рядком уложенных на насыпи и накрытых плотной темной материей.

– Ступайте к остальным! – потребовал подошедший офицер.

– Я журналист! – сообщила Наталья. – Мне нужно туда, я имею право.

– У вас есть документы?

– Но их же забрали эти… – смутилась девушка.

– В любом случае, туда сейчас нельзя. Там происходят следственные мероприятия, вы можете помешать.

– Наоборот, я могу помочь! Может быть, я кого-то смогу опознать.

Офицер пожал плечами, и поманил ее за собой. Возле тел пахло жареным мясом. Наталью замутило, но она сдержалась. Офицер с насмешкой посмотрел на нее, и приподнял одно из покрывал. Наташа отшатнулась. Обгоревшее тело съежилось, и было похоже на скрюченную в огне спичку. Оно было маленьким и, казалось, принадлежало подростку. Но Наташа знала, что это не так.

– Узнаете? – поинтересовался офицер.

Наташа переборола себя, присела возле тела. Сомнений не было – часы «Филипп Патек» и приметный перстень хоть и покрылись копотью, но могли принадлежать только одному человеку.

– Это Хазрат Энверов, – уверенно сообщила Наташа.

25.

Теплый ветер волной пробегал по никогда не кошеной траве, ласково, по-матерински шевелил спутанные волосы. Солнце ласкало подставленное небу лицо. Где-то вверху заливалась невидимая пичуга, и тысячи непуганых кузнечиков гремели вокруг своим скрипичным концертом. Пахло то тяжелой медовой сладостью с луга, то смоляной прохладой от близкого темного ельника. Когда изменчивый ветерок задувал со стороны железной дороги, до ноздрей долетали запахи пережженного масла, мазута, запах горячего железа.

Поезд отдыхал после безумной скачки, как конь, отпущенный в поле. Двигатели были заглушены, но механизмы продолжали жить. По ним время от времени пробегала дрожь, что-то вздыхало в утробе, потрескивало и постукивало.

– А почему вы всегда в маске? – докапывался до Быстрова неугомонный Максим. – Кого-то боитесь?

– Наоборот, – хмыкнул спецназовец. – Это чтобы нас боялись. Когда у человека нет лица, он вызывает подсознательный страх. Это, конечно, очень маленькая деталь, но мы не сбрасываем со счетов даже мелочи.

– А сейчас вы кого пугаете?

Быстров засмеялся, и стянул с головы маску.

– Да забыл совсем, она же как вторая кожа.

Без маски он оказался совсем молодым, чуть старше тридцати, улыбчивым и веснушчатым.

– Во, так лучше! – оценил мальчишка. – Я пойду в тепловозе посижу, ладно?

– Тебя как звать-то, майор? – спросил Быстров Никифорова, когда пацан убежал.

– Леха.

– А я – Санька! – осклабился спецназовец, и от души хлопнул по протянутой ладони. – В Москву?

– Ага. Только теперь тут, наверное, тормознут. Следствие там, дознание, показания, то да се…

– Эт точно. Зато можно будет знакомство отметить. Я отличные кабачки знаю.

– Да я же не пью.

– А что, без водки уж и посидеть никак? Я тоже не пью. Причем, не завязывал – просто не пью и все. Даже не начинал.

В ухе Быстрова залепетал наушник. Он прижал его, выслушал, и радостно сообщил:

– А пацан-то, проводник, живой! Ранение опасности для жизни не представляет. Так что орден я ему все-таки выхлопочу.

– А мужики из ресторана? – с надеждой спросил Леха.

Быстров сокрушенно покачал головой.

– Никого. Шесть тел. Хазрата твоего опознали. По часам. Что тебя томит, дружище? Все ведь хорошо кончилось. Я же вижу!

Алексей задумчиво вырвал травинку, откусил ее, гоняя во рту.

– Что-то не так, Саня. Что-то не складывается. Я, конечно, не оперативник, и не следователь, но, мне кажется, что-то во всей этой истории не выписывается.

– Давай абрека допросим? – предложил Быстров, и тут же подозвал к себе скованного наручниками боевика. – Как звать?

– Салман, – не изображая из себя молодогвардейца, с готовностью сказал пленник.

– А фамилия, поди, Радуев, да? – заржал майор.

– Почему Радуев? – пожал плечами террорист. – У чеченцев Салман – частое имя.

– Так то у чеченцев, – прищурился Алексей. – А из тебя чеченец – как из хрена – долото.

Хитрые глазки Салмана забегали по сторонам.

– Я хочу знать, что вы задумали, – бесцветным голосом потребовал Никифоров. – Про бомбу можешь не петь. Не было у вас никакой бомбы. Тогда зачем вы захватили поезд?

– Аллахом клянусь – не знаю ничего!

– Салман, или как тебя там, ты не крути, плохо кончится.

– Лех, он не скажет ничего, – сокрушенно развел руками Быстров. – Мелкая сошка. На хрен он нам нужен? Там еще один пленный есть, чего надо – у него следаки выяснят. А этого в расход.

– Как в расход? – аж подпрыгнул Салман. – Я же пленный.

– Херенный! Какой ты, на хер, пленный? Пленные бывают на войне, когда две армии дерутся. А ты погань подноготная! Ты с мирняком воюешь, баб да детишек убиваешь! Ты вне закона! – Быстров разошелся не на шутку. Он вскочил на ноги и с перекошенным лицом орал в морду бандиту. – Ты тварь паскудная, понял! У собак прав больше, на них закон о защите животных распространяется. А тебя нет на этом свете! Понял, сучара?! Я с чеченами воевал, мы друг друга убивали. Друг друга – понимаешь ты? Друг друга, а не баб с детьми! А ну встань, тварюга!

Быстров за шкирку, как щенка, вздернул боевика на ноги.

– Вы не убьете! – заверещал Салман, которому показалось, что уже все, пронесло, он один, как всегда, вышел из ада живым. – Вас засудят!

– Хрен! – зло засмеялся спецназовец. – Ты слышал, как я докладывал? Противник уничтожен, взрывное устройство обезврежено. Ты про пленных что-нибудь слышал? А ну пошел в вагон, урод!

– Зачем? – перепугался Салман.

– За деревом! Твои, мля, братья по оружию там валяются. Значит и тебе туда дорога.

– Не надо! – Салман грохнулся на колени. – Не надо! Все скажу! Правда! Только я знаю мало!

Быстров кивнул Алексею, мол, твоя очередь, а сам спокойно отошел и закурил.

– Зачем вы ехали в Москву? – присел возле трясущегося боевика Никифоров.

– Не знаю. Не ехали мы в Москву. Где-то раньше должны были сойти. Все знали только Руслан и Бек. Руслан раньше лагерем подготовки командовал. Всех оттуда знал. Когда вторая война началась, чеченцы остались, а мы разошлись. Разные люди, из разных мест, – слова сыпались из боевика, как из прохудившегося мешка. – Я из Кабарды, абхазы были, узбеки, татары, даги, всякие были. Даже вьетнамец один был. Он нас собрал два месяца назад. Сказал – дело есть. Нужно поезд захватить, а потом по дороге сойти. Денег хорошо пообещал.

– Где сойти?

– Сказал, как узловую по объездной ветке пройдем – потом еще две станции, и тогда расходиться. Все, больше ничего не знаю, Аллахом клянусь!

– Клянись, – презрительно сплюнул Алексей. – Он тебя на том свете за это на свинарник работать пристроит.

Он оттолкнул Салмана, подошел к Быстрову, и сел рядом.

– Ну что, все узнал?

– Саня, тут нечисто! – Леха возбужденно схватил его за коленку. – Я своим ментовским нутром чую! Смотри! Они с самого начала вели себя вызывающе, как будто специально привлекали внимание. Если им надо бомбу в Москву доставить – сидели бы тихо. А еще лучше другим путем доставили бы. Вся эта шушера – их вслепую пользовали, как мясо. Но даже мелкота помирать не собиралась. Да и бомба была не настоящая!

– И что это значит?

– Отвлекающий удар! Вы когда на штурм идете – вы же гранату бросаете с другой стороны, не откуда пойдете, так?

– Ну да.

– Здесь то же самое, только погромче. Думаю я, такой шум подняли, чтобы под его прикрытием соскочить.

– А зачем поднимать шум, чтобы соскочить, если можно просто не светиться? – не понял спецназовец.

– Не знаю, причин может быть миллион. Например, нужно хвост совсем отрубить, если человек известный. Тот же Руслан – похоже, не самая мелкая фигура, ему бы демонстративно помереть! А когда много шума и куча трупов – самое время…

Они одновременно пришли к одной мысли.

– Кабак!

Леха подскочил к Салману.

– Кто в ресторане был, когда все началось?

– Там три или четыре наших было, – затараторил пленный. – А перед самым началом Руслан туда еще Бека послал!

– Твою мать! – в один голос воскликнули майоры.

– Вызывай вертушку! – Леха ткнул пальцем в небо, где как раз подлетала «восьмерка» спецназа.

Вертолет шел высоко. Никифоров с Быстровым маячили за спиной пилота, вглядываясь в зеленое море внизу. Железнодорожные пути тонким шрамом рассекали тайгу. Возле состава суетились маленькие, как муравьи фигурки людей.

– Смотри! – Леха вытянул руку, указывая едва заметную аномалию в сплошном зеленом ковре. Не просека, не прогал – скорее, это было похоже на неглубокую складку на одеяле. Но складка эта была прямой. Таких линий не бывает в природе. И складка эта вела от железной дороги вглубь лесного массива.

– Думаешь, дорога? – крикнул Быстров.

Леха неопределенно пожал плечами. Спецназовец постучал по плечу пилота, и указал на цель. Тот кивнул головой, направляя машину.

Это действительно была лесная дорога, почти не видная с воздуха. Густые заросли надежно ее скрывали, смыкаясь кронами. Лишь в нескольких местах деревья чуть расступались, показывая в прореху колеи проселка.

Вертолет по-прежнему шел на большой высоте, чтобы не показываться тем, кто мог ехать по этой дороге, и не спугнуть их свистом винтов.

– Хрен тут чего разглядишь, – пожаловался Быстров.

И будто в ответ ему, меж деревьев что-то сверкнуло.

– Вон они! – воскликнул Алексей. – Лобовое стекло блестит.

Быстров прищурился, оценивая ситуацию. Если сейчас спуститься прямо на машину, их заметят, и сбегут в лес. А тут целую дивизию можно спрятать.

– Дуй вперед! – скомандовал он. – Надо обогнать их километров на пять, и там устроить засаду.

– Я тут не сяду, – помотал головой пилот. – Деревья мешают. Придется десантироваться по фалу.

– Сможешь?

Леха усмехнулся, мол, фигня вопрос.

Вертолет пошел на снижение по широкой дуге. Летчик четко вывел машину в нужную точку и завис над дорогой. Леха перекрестился, и вслед за Быстровым скользнул вниз. Как только оба коснулись земли и отцепили фалы, вертолет снова взмыл в небо и ушел подальше, чтобы не привлекать внимания.

– Нормальное место, – огляделся майор.

Для засады, действительно, лучше не придумать. Плотная подросль подступала к самой дороге. Вернее, к двум мало наезженным залитым водой колеям. На звание дороги эта «трасса» не тянула.

– Ну, что, занимаем позиции с обеих сторон, – предложил Алексей. – Как появятся – бьем по колесам…

– Тихо-тихо! – остудил его пыл Быстров. – Развоевался! Ты не на войне, старик. А ну как это лесник к своей сторожке пробирается? А ты ему из автомата по колесам. Запаришься потом рапорта писать. Давай-ка попроще. Ты в кустах. А я выйду и остановлю их для досмотра.

– А если… – с сомнением начал Леха.

– А вот ты и страхуй, чтобы никаких если не было.

Время тянулось, как сосновая смола. Лес звенел от комаров и мошкары. Они лезли в нос, в глаза, в уши. Быстров сидел на пеньке и спокойно помахивал веточкой. Лехе приходилось терпеть – он не должен был выдавать свое присутствие раньше времени. Он уже начинал нервничать. Может, ему показалось, что внизу была машина? Или они прозевали ответвление дороги, и сейчас впустую тратят время?

Но вот, наконец, сквозь заросли послышалось подвывание мотора. Алексей передернул затвор и затаился. Еще через пять томительных минут на прогал выполз заляпанный грязью по самую крышу потрепанный джип. Быстров, не вставая с пенька, поднял руку, приказывая остановиться.

Машина замерла, но никто из нее не вышел. Чертыхнувшись, майор тяжело поднялся и ленивым шагом гаишника на хлебной трассе направился к внедорожнику. Леха напрягся, пытаясь рассмотреть через грязные стекла, кто находится в салоне. Расслабленная походка спецназовца Алексея не обманывала. Он видел, что рука Быстрова лежит на спуске автомата, и он в любой миг готов отпрыгнуть в сторону и открыть огонь.

Но, видимо, тех, кто был в машине, это тоже не обмануло. Автоматная очередь грохнула прямо через лобовое стекло. Пули ударили Быстрова в грудь, опрокинув в грязную колею.

Опоздал! Леха нажал на спусковой крючок, распоров длинной очередью борт машины. Джип дернулся, сдавая назад, но тут же засел в залитой гнилой водой болотине. Никифоров еще парой коротких очередей засадил по колесам. Впрочем, это было излишним – в такой грязи скорость машины была бы не выше скорости пешехода.

Никифоров вскочил и, путаясь в кустарнике, бросился к внедорожнику. Из передней двери прямо в грязь вывалился человек, тут же упал на колено – видимо, задело пулей. Он увидел Алексея, вскинул свой автомат и открыл огонь. Леха прыгнул в сторону, уходя от пуль, перекатился, и уже прицельно прошил противника. Тот дернулся, ударился о борт автомобиля спиной, и обмяк.

С другой стороны машины кто-то пыхтел, вытаскивая из салона какой-то груз. Леха оббежал машину, увидел спину убегающего, и нажал на спуск. Автомат щелкнул бойком, но выстрела не последовало – Леха расстрелял все патроны. Перезаряжать не было времени. Никифоров одним скачком взлетел на подножку джипа, потом на капот, и уже оттуда рысью бросился на спину противника, сбив его в грязь.

Автомат выпал из рук убегавшего. С минуту они возились, стараясь добраться до оружия. В какой-то момент Леха передумал, и, привстав, несколько раз крепко долбанул человека кулаком по голове. Тот вскрикнул, извернулся, и врезал Лехе локтем в лицо. Алексея это только разъярило. Он в бешенстве схватил противника за шкирку, и рывком повернул к себе.

– Ты?

Леха остолбенел, увидев, с кем сражался. Хазрат, уже переодевшийся в камуфляжную куртку и штаны, воспользовался его замешательством, и сильно ударил сначала в живот, а потом в висок. Леха упал на колени, ловя «звездочки». Хазрат добавил ему ногой, отскочил в сторону и схватил автомат.

Он вскинул оружие, собираясь прикончить проигравшего. Но в этот момент звонко щелкнул выстрел. Хазрат взвыл, выронил «Калашников», и схватился за простреленное плечо. Быстров еще несколько секунд целился из пистолета, приподнявшись на локте, а потом опустил табельный «Макаров», и снова упал в свою колею.

Тащить Саню Быстрова далеко Леха не решился, только выволок его аккуратно из колеи, и прислонил к дереву. Быстров клялся и божился, что рана пустяковая, но его бледное лицо не внушало особого оптимизма. Большую часть пуль бронежилет удержал, но расстояние было слишком мало, и одна пуля таки проломила преграду и вошла в тело, порядком потеряв свою силу. Но и просто силы удара автоматной очереди с пятнадцати метров обычно хватает, чтобы повредить все внутренние органы.

– Херня, Леха! – уговаривал его Быстров. – У нас особая броня, не как у пехоты! Космические технологии, блин. Повезло, что этот урод стреляет хорошо. Кучно уложил, все в броню. Был бы разброс побольше, отстрелил бы он мне мою башку. А я к ней привык уже, она мне дорога как память.

Перевязочных пакетов с собой у них не было. Аптечки в машине тоже не оказалось. Никифоров, как мог, заткнул кровоточащую дыру на боку товарища, и пошел оказывать помощь связанному Хазрату. По дороге он задержался возле «урода». Длинные волосы, монгольская бородка, раскосые глаза, теперь мертвые. Несомненно, это и был Бек.

– Слушай! – горячо зашептал Хазрат, когда Леха начал заматывать его плечо обрывком материи. – Ты не понимаешь, что ты делаешь! Надо уходить отсюда! Я тебя в долю возьму!

– В какую еще долю? – раздраженно буркнул Алексей. Ему противно было смотреть на этого человека, который обманул его в самых лучших чувствах. Настоящий мужик! Как же! Тварь обычная, бандюган.

– Слушай сюда! Там, в машине, видишь – металлический кейс. В нем – твоя жизнь. Моя жизнь. Новая жизнь!

– У тебя крыша поехала, – отмахнулся Алексей.

– Да что же ты за идиот-то такой! Я эту тему три года разрабатывал! Там редкоземельный металл! Он в сотни раз дороже золота! В сотни! А там несколько килограммов. Китайцы мне за него миллиард дают, понимаешь ты, дубина ментовская?! Миллиард!!!

– Дурак ты, – усмехнулся Леха. – Грохнут они тебя на границе, и чемодан себе заберут. Как Остапа Бендера.

– Точно идиот. Парень, это другие игры. Тут не накалывают. Это очень крупная игра, государственная. Я за это кучу народу положил, жизнь свою налаженную под откос пустил. Понимаешь?

– Ты лучше скажи – это ты всю эту байду с террористами и атомной бомбой устроил? Ну, не хочешь – не говори. Я пойду у Бека поспрошаю.

– Бек не скажет. Он со мной впополаме. Это вообще наполовину его идея. И связь с китайцами он организовал.

– Тогда у Руслана, когда вернемся.

– Да Руслан твой пешка! Разменная фигура! – ухмыльнулся Хазрат. – Я его даже в дело не до конца посвятил. С него люди и работа требовались. В принципе, он все выполнил. Актер! Когда он про великий Джамаат орал, я аж сам чуть не поверил. Он даже бомбу поначалу хотел настоящую везти, да я отговорил. У него же шахиды отмороженные, не дай Бог кому из них и правда взбредет в голову рвануть.

– А ты, значит, под шумок слинять собирался? А что такой хитрый да шумный путь нашел? По тихому никак нельзя было?

– Эх, мальчик, ни хрена ты не понимаешь, – снисходительно улыбнулся Хазрат. – Это не просто очень большие деньги. Это стратегический материал. Одна его горсть может революцию в науке совершить. И в космосе, и в военных делах. За него чекисты жопу на британский флаг порвут. Отыщут хоть на Луне. Не, я должен умереть гарантированно. Чтобы никто не только не искал, но даже и думать про это не мог!

– Я одного не пойму… Тебя же, вроде, опознали среди трупов…

– Назар… – вздохнул Хазрат. – Вот его мне жалко. Хороший был мужик. Правильный. Его бы с собой взять. Только не пошел бы он. А так и группа крови у нас с ним одна, и сложение, и зубы я ему у своего же дантиста подлечил, так чтоб карточки одинаковые были. И пуля в нем нужная сидит. Менты же в курсе, что со мной в одном вагоне киллеры ехали, – Хазрат хихикнул, наслаждаясь своей игрой, тем, как он все ловко придумал. – Все у нас рассчитано, даже где газ в вагоне-ресторане рвануть.

– Там ведь люди были, в вагоне, – задумчиво заметил Никифоров. – Не увел бы их спецназ – ты бы кабак вместе с людьми рванул.

Хазрат только хмыкнул.

– Ну что, решай! Время дорого.

– А чего решать? – удивленно посмотрел на него Леха. – Зачем мне твоя треть? Я себе все заберу. А тебя грохну. Ты же все равно уже умер.

Хазрат прищурился. Вот такой разговор уже в конструктивном русле. Такую логику он понимал.

– Взять-то ты возьмешь. Только продать не сможешь. Нет у тебя связей. Так что нам теперь только вместе. А треть – потому что нас трое, если Бек еще не помер. В равную долю беру, мужик!

– Да ты сдурел, – презрительно скривился Леха. – Совсем от жизни оторвался. Я ж не гаишник. ОМОН взяток не берет.

Он встал, сплюнул под ноги, и пошел к своему новому другу, настоящему мужику Сашке Быстрову.

– Сука ментовская! Скотина! – визжал Хазрат, скребя ногами сибирскую грязь.

– Заткнулся бы ты, а? – обернулся Алексей. – А то ведь и правда верну тебя в царство мертвых. Ты ведь там уже прописан.

Он плюхнулся на землю рядом с Быстровым.

– Сигареты есть? – слабым голосом попросил спецназовец.

– Тебе сейчас только курить, – усмехнулся Леха.

Они посидели молча.

– Слушай, а давай, когда из больнички выпишут, все-таки накатим по стаканчику? – предложил Быстров.

– Пуркуа бы и не па? – пожал плечами Леха. – Нам с тобой либо звезды на погоны кинут, либо на грудь какую цацку. Не в молоке же их замачивать.

– А на свадьбу пригласишь? – хихикнул Быстров. – Да ты не красней, я же видел, как она на тебя смотрела. Верное дело!

– Был бы ты не раненый, я б тебе такую свадьбу показал! – замахнулся Леха.

За кронами деревьев нарастал, приближался свист вертолетных винтов. В стороне, привалившись к дереву, злыми слезами плакал Хазрат.

Примечания

1

бритва – татар.

Content

Дмитрий Грунюшкин
ПОД ОТКОС

Пролог

1.

2.

3.

4.

5.

6.

7.

8.

9.

10.

11.

12.

13.

14.

15.

16.

17.

18.

19.

20.

21.

22.

23.

24.

25.

Примечания