Наталья Александрова

Рыбкин зонтик (Подставная мумия)

Телефонный звонок прозвучал в ночной тишине резко, как крик о помощи.

Я вскочила с дивана, схватила трубку и выкрикнула со всей силой накопившегося в душе волнения:

— Где ты? Куда ты пропал? Нельзя же так, в конце концов!

— Это Наташа? — прозвучал в трубке незнакомый голос. — Вы дома? Слава богу! Значит, это не с вами…

— Кто это? Что — не с нами? Кто это говорит?

— Это Федор, — ответил с легким удивлением хрипловатый мужской голос. — Вы сегодня были у меня… у меня на даче. Вы с Романом. Я очень рад, что вы дома, значит, это не с вами случилось…

— Федор, ради бога, скажите наконец, что случилось? Романа нет, мы с ним разъехались, и я очень волнуюсь…

— Ах, вот как… — голос в трубке снова стал напряженным и растерянным. — Я не хочу вас пугать, может быть, это не то…

— Да в чем дело?! — выкрикнула я, окончательно теряя терпение. — Прекратите тянуть! Объясните, что случилось?

— Только не волнуйтесь…

— Хорошенькое дело — не волнуйтесь! Романа нет, вы звоните среди ночи, говорите загадками…

— Он был на белой «Шкоде»?

— Ну да, белая «Шкода Октавия»…

— Пожалуйста, не волнуйтесь… Мне позвонили по мобильному знакомые, на дороге милиция, ГАИ… белая «Шкода» не вписалась в поворот и рухнула в овраг… Но это, может быть, не он…

Я не удержалась на ногах и села на журнальный столик, который жалобно скрипнул. Сердце глухо билось где-то у горла.

— Не волнуйтесь, ради бога! Мало ли похожих машин! У меня есть знакомые в ГАИ, я попробую уточнить… не уходите никуда, я вам перезвоню…

«Куда я могу уйти? — стучало у меня в голове. — Куда, интересно, я могу уйти в два часа ночи? В кино? В клуб? В ресторан? Глупость какая! Не может, быть! Это наверняка не он! Мало ли одинаковых машин!»

Я пыталась отогнать эту мысль, не допустить ее в сознание, но в глубине души понимала, что обманываю себя, что наверняка разбился Роман, именно Роман… и виновата в этом я, только я, и никто больше…

Снова зазвонил телефон — я не чувствовала времени и не могла сказать, произошло это через пять минут или через полчаса.

Схватила трубку, поднесла ее к уху.

— Да, — послышался напряженный голос Федора, — это машина Романа… его самого отвезли в Пятую городскую больницу, на улицу Титова…

Я не стала его слушать, швырнула трубку, кинулась к дверям, опомнилась, сообразив, что хотела уйти в домашних тапочках, оделась, взяла деньги и вылетела на улицу. Сбегая по лестнице, почувствовала, как стучат зубы — не от холода, а от волнения.

Поймала ночного «бомбиста». Молодой небритый парень с красными от хронического недосыпа глазами окинул сердитым взглядом, не стал задавать лишних вопросов, но заломил двойную цену. Торговаться я, конечно, не стала — да, собственно, и не поняла, много или мало он запросил.

В приемном покое больницы горел нервный голубоватый свет и ходили взад-вперед озабоченные люди в белых халатах.

Я назвала дежурной сестре фамилию Романа, та пошелестела листочками, кивнула и позвонила куда-то по местному телефону. Появился высокий худой врач с выразительными темными глазами, спросил механически:

— Вы ему кто?

— Невеста, — прежде чем произнести это слово, я на секунду задумалась.

— А, все равно, — врач махнул рукой и протянул мне прозрачный пластиковый конверт, — это его вещи…

В конверте лежал обгоревший бумажник, права, еще какие-то документы.

— Он… очень пострадал? — спросила я, с трудом справившись с голосом и в ужасе глядя на бумажник Романа — во-первых, теперь уже не приходилось обманывать себя, убеждать себя, что это какая-то ошибка, что разбился кто-то совсем другой, кто-то незнакомый; во-вторых, глядя на обгорелую кожу бумажника, я поняла, как обгорел он сам, Роман, мой Роман, мужчина, с которым мы прожили вместе последний год и, кажется, собирались пожениться…

— Пострадал? — врач посмотрел на меня удивленными темными глазами. — Можно сказать и так… я бы сказал, что он пока еще жив, это чудо, и мы попытаемся этому чуду помочь.

Врач быстрыми, широкими шагами пошел по коридору, полы белого халата развевались, обметывая его длинные худые ноги. Я сделала над собой усилие и заторопилась следом. Заметив меня, врач оглянулся и неприязненно проговорил:

— Вы куда это? Вам нельзя!

— Он… где он? В реанимации?

— До реанимации, девушка, еще дожить надо. Пока он в операционной, а уж что будет дальше, знает только господь бог…

Врач скрылся за высокой белой дверью. Я замерла в коридоре, возле стены, выкрашенной в унылый блекло-зеленый цвет, чувствуя, как ее холод проникает постепенно в меня и все члены деревенеют.

Откуда-то немедленно вывернулась похожая на говорящую жабу нянечка в застиранном белом халате с черным больничным клеймом на груди. Она поглядела выпученными глазами и плюхнула прямо возле моих ног ведро с грязной водой. Вода выплеснулась, и несколько капель попало на ноги. Я промолчала, нянька, ожидавшая с моей стороны замечания, разочарованно вздохнула. Перехватив мой взгляд, брошенный на дверь операционной, старуха, естественно, поняла, что стою я здесь не просто так, поэтому орать все же постеснялась. Но совладать с собой не могла, поэтому, шаркнув возле самых моих ног шваброй, недовольно проворчала:

— Ходют тут всякие… тут, между прочим, посторонним находиться не положено… Операция за дверью, а на некоторых микробов миллион… антисанитария… и непорядок…

Она бухтела до тех пор, пока я не почувствовала подтекст и не вложила в руку говорящей жабы сторублевку. Та сразу преобразилась, сделалась любезной и доброжелательной (в меру своих способностей, конечно).

— Вот, девонька, халатик надень, — прошептала нянька, вытаскивая такой же, как у нее, застиранный халат, — чтобы ничего тебе не говорили… Ты вот тут посиди, вот стульчик есть… Сергей Михайлович — доктор хороший, только он уже сутки на ногах. Горе-то, горе-то какое! Ну ты не бойся, он хороший доктор, все сделает как надо…

Я села на подставленный стул, не сводя глаз с дверей операционной, и невольно начала вспоминать минувший вечер, события, предшествовавшие нашей ссоре с Романом.

Еще в начале недели Роман сообщил мне, что договорился в пятницу поехать на дачу к его знакомым. Людей этих, Федора и его жену, я совсем не знала, хотя и была знакома с Романом достаточно давно. Роман сказал, что знакомые эти не очень близкие, но поехать к ним следует обязательно, это нужно для бизнеса. Ну что ж, надо так надо, и я согласилась, хотя, если честно, ехать мне не хотелось.

Во-первых, так выходило, что я никого там не знаю, кроме Романа. А Роман-то как раз знаком со всеми, значит, он будет усиленно занят деловыми разговорами с мужчинами и легким флиртом с дамами, и мое присутствие в том и другом случае одинаково неуместно. Стало быть, мне остается либо самой пытаться завести легкий флирт с первым попавшимся кавалером, либо тихо напиваться в темном уголке и полном одиночестве. И тот и другой способ времяпрепровождения для меня неприемлем, потому что пью я очень мало и только легкое вино, а флиртовать с посторонними мужчинами считаю неприличным. Не подумайте, что я какая-нибудь старомодная ханжа, просто я пересмотрела свое поведение с некоторого времени, а именно: с тех самых пор, как примерно месяц назад Роман начал заговаривать о женитьбе. Я посчитала, что наши отношения вступают в новую фазу, и решила вести себя примерно.

Итак, я довольно стеснительна, и с людьми схожусь трудно, поэтому вечер в незнакомой компании обещал быть не слишком интересным. Но раз мой будущий муж и повелитель сказал, что обязательно нужно ехать, — я буду приветлива и послушна.

Мы условились, что Роман заедет за мной сразу после работы — в шесть часов. Но человек, как известно, предполагает, а бог располагает. Я работаю менеджером в крошечной фирмочке, получаю не бог весть сколько и работой своей совсем не дорожу. Поэтому когда Роман сказал, что после свадьбы я должна буду забыть о работе и посвятить себя семье, я нисколько не расстроилась. Я тут же сообщила об этом директору фирмы, и он упросил меня поработать еще хоть месяц, пока он найдет кого-нибудь вместо меня. Для чего нужно было ждать месяц, я поняла значительно позже. Директор наш, Вася, по выражению его секретарши Ленки, — «толстый и красивый парниша». Еще он очень любвеобильный. Как я уже говорила, фирма у нас маленькая, и сотрудниц женского пола в ней всего трое: секретарша Ленка, я и уборщица Татьяна Васильевна (в прошлом ведущий инженер). Когда я пришла на фирму, Ленка уже работала там довольно давно: она тут же сообщила мне, чтобы я была начеку, поскольку директор начнет в самом ближайшем времени подбивать ко мне клинья. Лучше отвадить его с самого начала, советовала Ленка, если, конечно, я не хочу с ним спать. А если хочу, то — флаг в руки, барабан на шею, вперед и с песнями, она, Ленка, ничуть не ревнует, потому что у них с директором если что и было, то давным-давно, и теперь Вася ценит ее как работника и преданного друга. Я спать с Васей не хотела, о чем тут же и дала ему понять прозрачными намеками. Надо отдать должное директору, он все понял и быстро отвязался.

Теперь же он собирался подойти к выбору нового менеджера очень ответственно и серьезно, то есть сначала найти девицу, которая устроит его в качестве любовницы, а потом уже принять ее на работу, чтобы не получилось накладок, как со мной.

И надо же было такому случиться, чтобы именно в этот вечер пятницы притащилась очередная кандидатка. По смешкам и оживленной болтовне, доносящейся из кабинета, мы поняли, что дело у девицы с директором на мази. Однако я нервничала, потому что Вася велел мне ждать, чтобы ввести потом новенькую в курс дела. Как будто подождать не мог до понедельника!

Кончилось все тем, что я опоздала к Роману на полчаса. Я выскочила, на ходу тараторя оправдания. Роман, если его рассердить, бывает достаточно крут, может и накричать. Однако на этот раз он ничего не сказал, только резко тронул машину с места, не дожидаясь, пока я усядусь как следует.

Уже на выезде из города выяснилось, что я забыла ингалятор. У меня астма, и тем, кто собирается глядеть на меня с жалостью, сразу скажу: не старайтесь. Астма, конечно, болезнь серьезная, но не смертельная. Нужно просто неукоснительно соблюдать несколько правил, и тогда с астмой вполне можно существовать.

Во-первых, никогда не следует забывать лекарство. Во-вторых, исключить всяческие раздражители.

У нас дома нет никаких домашних животных и комнатных цветов. Кроме того, я не могу носить шубы с длинным ворсом — песец, чернобурку… Идеально подошла бы норка, но с ней пока напряженно. Так что я зимой обхожусь дубленкой.

Именно из-за моей астмы мы очень редко остаемся ночевать в незнакомых местах. Вдруг там у хозяев целая куча пушистых персидских котов или под окном растет розовый куст? Целую ночь я не выдержу, и никакой ингалятор не поможет…

С ингалятором в этот раз я дала маху, но Роман и слова не сказал. Он затормозил у аптеки и потом всю оставшуюся дорогу был как-то непривычно ласков и предупредителен.

Федор, хозяин дачи, рослый темноволосый мужчина лет тридцати с небольшим, встретил гостей очень сердечно. Жена его внешне мне понравилась, впрочем, она не слишком обращала на меня внимание, суетилась возле остальных гостей.

Мы опоздали, и общество уже вовсю наливалось спиртным.

На полянке позади дома жарились шашлыки, и большинство участников вечеринки собрались вокруг мангала. Стоял чудесный теплый летний вечер, настроение у меня мало-помалу поднялось.

Здесь, среди весело переговаривающихся людей, забылись все мелкие неприятности. Впереди были два выходных, компания довольно приятная, хоть и незнакомая. Шашлыки, судя по запаху, у хозяина явно удались…

И в этот момент я увидела Димку Куликова.

Мы учились с ним в одном классе, после окончания школы ни разу не встречались, но узнали друг друга мгновенно и очень обрадовались встрече. Не узнать Димку было невозможно. Все та же крупная, довольно-таки упитанная фигура, те же очки и непокорные светлые волосы. Впрочем, при ближайшем рассмотрении очки оказались другие, в безумно дорогой оправе, сам Димка был гладкий и выглядел очень здоровым, сверкал белозубой улыбкой. Именно улыбка навела меня на некоторые мысли. Потому что раньше Димка в этом смысле красотой не блистал, вечно мучился зубной болью и в начальных классах часто приходил в школу с подвязанной щекой из-за флюса. В ответ на мой невысказанный вопрос Димка с гордостью поведал, что работает в крупной американской компьютерной фирме, представляя в России ее интересы, часто бывает в Калифорнии. Тогда все встало на свои места, на нем чувствовался западный налет, какая-то американская раскованность, легкость в общении.

Тут кстати подоспели шашлыки, и хозяин стал оделять гостей шампурами. Общество расположилось прямо, на лужайке, уж больно хороший был вечер, не хотелось идти в дом. Димка налил мне вина и сам прихлебывал из бокала, сказал, что по американской привычке позволяет себе немного выпить, хоть и за рулем. Многие из присутствующих, как я заметила, тоже не слишком себя ограничивали в спиртных напитках, возможно, они собирались остаться у Федора ночевать. Это не относилось к моему Роману — уж он-то в этом вопросе всегда был строг: если за рулем, то ни капли в рот. Иногда меня это несколько раздражало, потому что видеть его мрачную физиономию, когда остальные гости веселятся от души, разогретые вином, бывало тяжеловато. На мои уговоры поехать, допустим, на встречу Нового года на частнике, чтобы оттянуться в гостях на всю катушку, Роман только отмахивался.

Мы с Димкой увлеченно беседовали о жизни, перебирали бывших одноклассников и дошли уже до учителей, когда я спохватилась, что давно не вижу Романа. Я оглянулась по сторонам, его не было на лужайке. Я подумала, что он небось решает какие-то свои деловые проблемы где-нибудь в стороне, чтобы не мешать общему празднику, и успокоилась. Прошло еще какое-то время, мы доели шашлыки.

Димка был ужасным обжорой в школе, я помню, чтобы уговорить его дать списать домашнее задание по математике, мы с подружкой по очереди приносили из дома шоколадку. Судя по фигуре, Димка и сейчас любил покушать, поэтому он пошел к мангалу за новой порцией шашлыка. Я потащилась за ним, потому что, хотя мяса мне больше не хотелось, совершенно нечего было делать.

Димка получил свой шашлык, а мне налил еще вина, с сожалением признавшись, что ему спиртного на сегодня хватит. И в это время сок с мяса капнул на догорающие угли, они ярко вспыхнули и зашипели. Что-то брызнуло, посыпались искры, я отскочила в сторону, резко обернулась и перехватила взгляд Романа. Оказывается, он стоял в стороне за беседкой и наблюдал за компанией.

Роман смотрел на меня издали, с другого конца полянки, и в его взгляде светилась неожиданная, непонятная злость. Встретившись со мной глазами, он тотчас убрал эту злость, но я сразу поняла, что он мной недоволен. Пользуясь случаем, потому что Димка отвлекся на разговор с Федором, я тихонько пересекла лужайку и подошла к Роману. По дороге у меня было немного времени, чтобы обдумать, как правильно задать вопрос. Дело в том, что с Романом в этом смысле не очень-то легко. Он никогда не ответит на прямой вопрос, если этого не хочет, то есть если он чем-то недоволен. За почти полтора года нашего знакомства я достаточно хорошо его изучила и знаю, что когда он бывает не в духе, то лучше вообще его не трогать или начинать расспросы издалека. В этот раз я видела, что Роман злится, причем злится на меня. Отбросив пока в сторону мысль, за что он на меня злится, потому что, ей-богу, я не чувствовала за собой никакой вины, я подошла к Роману и заглянула ему в глаза.

— Ты ел что-нибудь?

— Нет! — буркнул он и отвернулся.

Все ясно: он голоден, оттого и злится. Я приободрилась: этому горю помочь легко.

— Пойдем, там еще осталось! Шашлыки, надо сказать, отличные! Твой приятель большой специалист!

— А твой? — протянул он, не оборачиваясь. Ненавижу разговаривать со спиной!

С детства меня приучали: разговаривая с человеком, нужно смотреть ему в глаза! Если разговор неприятный, если собеседник тебе не нравится, то тем более. Он заметит, что ты отводишь взгляд, и подумает, что ты что-то скрываешь или в чем-то виновата…

— Это мой одноклассник. Мы не виделись очень давно, — я постаралась, чтобы голос мой звучал спокойно, — идем, я тебя познакомлю!

Не дождавшись ответа, я потянула Романа за рукав.

— Идем, дорогой, пока Димка не съел все! Он ужасный обжора!

— Отстань! — он вырвал руку. — Там все пьяные, я не желаю с ними общаться!

Я подумала, что если он не желает общаться со своими знакомыми, то для чего тогда мы сюда приехали? Я-то уж и вовсе не жажду разговаривать с совершенно незнакомыми людьми. И если бы не Димка, которого я встретила здесь случайно, я вообще умерла бы на этой вечеринке со скуки…

Я молча повернулась и пошла к остальным гостям. Бывают случаи, когда Романа следует просто оставить в покое. Правда, в глубине души шевелился неприятный червячок. Этим червячком была незаслуженная обида. За что он со мной так? Что я ему сделала? Ревновать меня я повода никакого не давала. Мы с Димкой Куликовым не обнимались при всех и не лезли друг к другу целоваться. Напротив, мы стояли и тихонько беседовали, не охая, как быстро летит время, и не призывая остальных гостей порадоваться нашей встрече.

Я снова подошла к Димке, и он радостно меня приветствовал. Судя по всему, он тоже никого не знал в этой компании, кроме хозяина, их связывали какие-то деловые отношения.

Удивившись Димкиной радости, я посмотрела на него подозрительно — выпил он лишнего, что ли… Димка рассмеялся и предъявил мне свой бокал с минеральной водой.

— Я все же за рулем, сегодня улетаю в Штаты, прямо отсюда, так что не беспокойся.

Мы еще немного поболтали, потом общество разбилось на группы и разбрелось по участку. Димку втянули в какой-то сугубо мужской разговор, а меня окликнула незнакомая рыжая девица в зеленом платье и обратила мое внимание на пятно, которое она углядела. Пятно было у меня на левом боку и появилось, очевидно, когда я отиралась у мангала. То есть там была жирная сажа, да еще и размазанная.

Роман велел мне одеться на эту вечеринку поприличнее, так что к светлым брюкам я надела безумно дорогой бледно-голубой топ. Топ был совсем новый, и вот, пожалуйста, сразу же такое пятно!

Видя мое расстроенное лицо, рыжая девица сказала, что я легко смою пятно обычным мылом, только нужно это сделать быстрее. Она показала мне, как пройти в дом. Для того чтобы сразу же попасть в ванную, а не шастать по незнакомому дому, нужно было зайти в заднюю дверь. Следуя четким указаниям, я направилась к дому. Однако начала обходить его не с той стороны, потому что дорожка позади дома оказалась не слишком протоптанной и даже сыроватой. Каблуки мои тотчас увязли, я поскользнулась, выронила сумочку, нагнулась за ней, а когда сидела там, выискивая ее в сырой траве, то неожиданно услышала голос Романа.

— Да, — говорил мой благоверный, — да, все, как договорились, нет, никаких накладок, все идет по плану…

Говорил он очень тихо, но по характерным интонациям в голосе я поняла, что разговаривает он по телефону.

Незачем напоминать, что знакомы мы с Романом больше года, и уж оттенки его голоса я изучила отлично.

Разговаривая, он, очевидно, сделал шаг в сторону и увидел меня, сидящую на корточках в нестриженой траве. В первый момент он растерялся, но только в первую секунду, потом он убрал телефон в карман, причем я заметила, что руки его слегка дрожат.

— Привет! — сказала я, чтобы разрядить обстановку. — Я сумочку потеряла, не поможешь найти?

— Что ты тут делаешь? — прошипел он, глядя на меня с холодной яростью.

Тут я наконец нашарила сумочку и встала с колен. Роман — мужчина высокий, но и я не лилипутка. Да еще каблуки… Так что я не очень задирала голову.

— Я иду по своим делам, ищу ванную, — спокойно сказала я и показала на пятно сажи. — А почему это ты все время уединяешься? Отчего не подходишь к остальным?

Вы не поверите, но от такого простого вопроса он разъярился еще больше.

— Не смей за мной шпионить! — прошипел он. — Не смей меня допрашивать!

В ответ на такие слова напрашивался здравый вопрос: если я его так раздражаю, то зачем он вообще взял меня с собой? Я, конечно, человек терпеливый, это многие признают, но любому терпению приходит конец. Однако устраивать скандал в незнакомом доме все же нехорошо.

— Знаешь что, Рома, — сказала я, тщательно подбирая слова, — ты остынь, пожалуйста, где-нибудь в сторонке. И не показывай своего плохого настроения. А я в дом пойду, у меня дело…

Он пробормотал что-то тихонько, кажется, «Дура» или еще что-то, но я предпочла не услышать, обогнула его и зашла в дом.

В ванной я замыла пятно и долго глядела на себя в зеркало. Все было как обычно, выглядела я ничуть не хуже, чем всегда. Однако в глазах моих стоял невысказанный вопрос: что происходит? С чего это моего Ромочку сегодня так разобрало? Если действительно у него неприятности, то отчего не поделиться со мной, не объяснить по-человечески… И потом, когда он о них узнал? Всю дорогу до дома Федора он был необычайно ласков и предупредителен и начал злиться только здесь. Не в Димке же дело! Это вообще смешно…

Если же Роман просто срывает на мне свое плохое настроение, то это натуральное свинство. Он прекрасно знает, что я стесняюсь в незнакомом доме и никогда не смогу ответить ему тем же. Стало быть, я должна молчать и сносить обиду. Но в честь чего?

«Еще не муж, а уже хамит, — прозвучал где-то внутри меня противный ехидный голос, — что же дальше-то будет… Подумай, милая, хорошенько подумай…»

Тут мои мысли приняли другое направление, потому что, роясь в сумочке, я не обнаружила там ключей от дома. Все было — кошелек, косметичка, купленный недавно ингалятор, а ключей не было. Этого только не хватало! Не могла же я их выронить, когда искала сумку в траве. Ведь я точно помню, что ее не открывала. Подумав немного, я решила, что, наверное, забыла ключи в кармане жакета, который в суматохе оставила на работе. Директор Вася так задурил мне голову своей девицей, что я выскочила к Роману налегке, тем более что был очень жаркий вечер. Так или иначе, пока не проверю, говорить Роману о пропаже ключей не следует, тем более сейчас, когда он в таком состоянии.

Когда я вернулась на лужайку, уже значительно похолодало, и хозяйка предложила выпить кофе на террасе — там, дескать, не так сыро и комары не будут мешать.

Димка снова был не у дел и очень мне обрадовался. Мы с ним поговорили немного об общих знакомых, тихонько обсудили хозяев дома и сам дом. Но говорили без интереса, потому что ни он, ни я не были с хозяевами достаточно знакомы. Роман, очевидно, послушался моего совета и приходил в себя где-нибудь в тихом месте.

Кофе у Федора тоже оказался отличным, мы запивали его каким-то заморским ликером. От ликера у меня внутри разлилось тепло, и жизнь стала казаться сносной.

И в это самое время в дверях показался Роман и молча поманил меня пальцем. Я успела поймать удивленный взгляд Димки. Действительно, поведение Романа выглядело, мягко говоря, странным. Привез девушку в дом, а сам даже рядом с ней находиться не желает. Не подошел, не представился, как-то это невежливо, а по Димкиным американским меркам, и вообще недопустимо. Там они все сразу лезут знакомиться и общаться.

— Извини, Дима, — пробормотала я, — кажется, мне нужно идти.

— Ничего, я тоже скоро поеду, у меня самолет, — улыбнулся он на прощание и ткнулся в щеку, — увидимся еще…

— Ну, наговорилась? — встретил меня благоверный в холле. — Может, вспомнишь наконец, что приехала ты сюда со мной?

— Если бы ты не бросил меня по приезде, то я бы об этом и не забывала, — тут же ответила я.

Что такое, в самом деле? Мне уже надоело это хамство!

Следует отметить, что если бы я не выпила сначала три бокала вина, а потом еще две рюмки ликера, то благоразумие взяло бы верх, и я промолчала. Но в тот момент терпение мое лопнуло, и я решила не спускать Роману.

— Мы немедленно отсюда уезжаем! — заявил он, не слушая меня, как обычно. — С тобой невозможно находиться в приличном обществе, сразу же начинаешь вешаться на мужиков!

— Ты рехнулся? — прошипела я, сдерживаясь из последних сил, чтобы не заорать. — Ты соображаешь, что говоришь?

— Собирайся! — буркнул он, снова совершенно не реагируя на мои слова. — Некогда мне тут…

— Нет уж позволь! — наконец-то и меня понесло. — Пока не объяснишь, в чем ты меня обвиняешь, никуда не пойду! И плевать мне, что тебе некогда!

— Ах ты! — Роман схватил меня за руку, и совсем близко я увидела его глаза, совершенно бешеные.

— Пусти! — закричала я в полный голос. — Пусти меня сейчас же!

И тогда он залепил мне пощечину, причем такую сильную, что голова чуть не оторвалась. В первый момент я обалдела, но когда пришла в себя, то жутко разозлилась. Дело в том, что не только Роман никогда не давал волю рукам, но вообще никто и никогда меня не бил, даже в детстве. Ощущение, прямо скажу, было не из приятных, да тут еще я краем глаза заметила, как хозяйка дома испуганно выглядывает из дверей. Еще немного, и она позовет на помощь, прибегут мужчины, нас начнут разнимать… Стыд какой!

— Пошел к черту! — процедила я Роману в лицо и вырвала свою руку. — Никуда я с тобой не поеду! — после чего опрометью бросилась на улицу.

Все-таки мужики бывают ужасными скотами! Сами посудите, ну в какое положение он меня поставил? Одна, в незнакомой компании, да еще за городом, так что уехать отсюда я могла бы только на машине. Не бежать же пешком тридцать километров, да еще ночью!

Прекрасно зная, что я никуда не денусь, Роман и позволил себе такое хамское поведение.

Но в данном случае у меня была надежда на Димку Куликова. Но тут же я остановилась, пораженная одной мыслью. Кроме дома Романа, мне некуда идти среди ночи, а ключей от квартиры у меня как раз и нету. Если мы так разругались с Романом, то он может просто не впустить меня в дом. Или не вернуться домой, мало ли — захочет развеяться… Но мне-то некуда идти…

Я оглянулась на дачу, Роман не выбежал вслед за мной, очевидно, извинялся перед хозяевами. Я отыскала его машину и, к своей радости, обнаружила, что дверца открыта. Очевидно, Роман уже приготовился ехать. Там на переднем сиденье лежал его пиджак, а в нем — связка ключей, которые я мигом нашарила и схватила. Так-то, дорогой, теперь ты будешь звонить в дверь и просить прощения!

Я выскочила из дома и, к счастью, увидела, как Димка садится в темно-синюю «БМВ».

— Работаешь с американцами, а ездишь на немецкой машине, — сказала я, подскочив незаметно. — Дима, я с тобой!

— Ты уверена, что поступаешь правильно? — осторожно спросил Димка, оглянувшись на дверь дома.

— Уверена, — отмахнулась я. — Если тебе некогда, подбрось хоть до города, а там уж я сама.

Димка поглядел на часы и сказал, что успевает довезти меня до дома. Ехали мы без приключений, дома я долго ждала Романа и проснулась глубокой ночью от телефонного звонка.

Мысли текли безрадостно и неторопливо, как вдруг дверь операционной распахнулась, и вышел доктор. Я вскочила, но он, не заметив меня, быстро прошел налево по коридору и скрылся за дверью. Сердце у меня глухо ухнуло вниз — неужели Роман умер? Какое значение имела теперь наша ссора, какое значение имело его недопустимое поведение, если больше я его никогда не увижу?

— Не бойся, девонька, — зашептала неизвестно откуда появившаяся жаба-нянька, — жив твой парень, жив. Потому что Сергей Михайлович в чистом халате вышел. А если больной на столе помрет, он прямо так выбегает, перчатки и халат на ходу снимает, на пол бросает и курить бежит. Сейчас твоего повезут, только ты к нему не подходи, а то выгонят. А ты лучше с сестричкой договорись, с Ольгой. Она сегодня в реанимации дежурит.

Бабка честно отрабатывала свою сторублевку.

Действительно, через несколько минут из операционной выкатили каталку, на ней лежало что-то, до горла закрытое простыней. Впрочем, то, что было не закрыто, нельзя было назвать головой, так оно было замотано бинтами. Я почувствовала, что пол уходит из-под ног, но старуха-нянька ловко подхватила меня и сунула под нос ватку с нашатырем.

— Оклемалась? — деловито спросила она. — Ну тогда иди вон по коридору, увидишь дверь реанимации, но туда не входи, подожди, пока сестричка выйдет.

Я побрела по коридору, придумывая на ходу, что сказать сестричке. А вот и она сама выскочила и побежала в конец коридора, где, я знала, была дверь на лестницу и место для курения.

Сама я курю редко, понятно, по какой причине. Но если и курю, то специальные сигареты, противоастматические. Но держу в сумочке пачку «Парламента» — так, на всякий случай. Вот как раз представился такой случай.

— Вы Оля? — спросила я девушку, протягивая ей сигареты.

— Ну да, — ответила она, прикуривая и кивком выражая благодарность. — Твой там лежит? — показала она на дверь реанимации. — Ужас какой!

— Даже не знаю, что с ним случилось, — голос мой дрогнул, — то есть знаю, что он в аварию попал, а что там… разбился сильно?

— И разбился, и обгорел, — сочувственно ответила Оля, — вся верхняя половина тела, очень большой участок кожи…

— Но надежда есть?

— Ну, надежда умирает последней, — философски ответила Оля и пожала плечами, — но ты держись… Если повидать его хочешь, то пойдем, только ненадолго. Но предупреждаю — в обморок не падать и волосы на себе не рвать! Тут все же реанимация.

Я тихонько отворила дверь палаты реанимации, вошла внутрь, но не сразу увидела Романа. Точнее, не сразу поняла, что этот странный неподвижный белый предмет, опутанный трубками и проводами, — это он, тот мужчина, с которым я прожила последний год.

Большую часть этого неподвижного предмета закрывала простыня, а то, что лежало поверх простыни, было плотно забинтовано, как египетская мумия. Руки, голова — все было сплошь укутано бинтами, и невозможно было поверить, что в этом белом коконе находится живой человек.

От мумии отходило множество проводов и трубок, которые соединялись с непонятными приборами, и вот эти-то приборы казались живыми и разумными — на экранах змеились голубоватые синусоиды, что-то пульсировало, поднимался и опускался белый ребристый поршень, прозрачная жидкость медленно стекала из капельницы.

Я снова перевела взгляд на тщательно запеленатую мумию, но не могла представить себе что там, внутри, — Роман…

Почему-то в этот самый неподходящий момент я вспомнила его бессмысленный, затуманенный взгляд во время любви, тихий, почти страдальческий стон, бисеринки пота над верхней губой… Неужели этого больше не будет? Неужели это действительно он лежит в марлевом коконе под слепящим голубоватым светом больничных люминесцентных ламп?

Белый поршень медленно поднимался и опускался, как будто дышал, как будто это именно он был единственным живым существом в этой ярко освещенной палате, а вовсе не безжизненная белая мумия на высокой кровати…

Я не могла отвести застывшего взгляда от этой мумии.

За спиной у меня скрипнула дверь палаты, послышались легкие, почти беззвучные шаги.

Я испуганно оглянулась.

Ко мне подошла сестричка Оля, та самая, которая провела меня сюда.

— Не мучай себя, — прошептала она, — ты ему ничем не поможешь. Сергей Михайлович сделал все, что можно, теперь только на бога надеяться… Ты иди домой, поспи, лучше завтра придешь, я вечером снова буду дежурить…

Я послушно вышла из палаты, прошла ночными коридорами, не заметив, как оказалась на улице.

Рядом со мной остановилась машина. Кажется, это был тот же самый водитель, который привез меня сюда.

Я не заметила, как добралась до дома, не заметила, как поднялась по лестнице, как вошла в квартиру.

Легла, не раздеваясь, и не надеялась уснуть, но провалилась в сон, как в омут, как в неподвижную темную воду.

Мне снилось, что я иду по длинному, ярко освещенному коридору — не такому, как в больнице, без госпитальной унылой стерильности, скорее это был коридор какого-то клуба. По сторонам от меня стояли люди, они застывали при моем приближении и смотрели на меня с удивлением, сочувствием и легкой насмешкой.

Я шла быстро, торопясь увидеть кого-то, догнать… и наконец увидела — от меня уходил Роман, я узнала его широкие плечи, темные, слегка вьющиеся волосы.

Я окликнула его, но он не обернулся, наоборот, прибавил шаг.

Я шла быстрее, быстрее, уже почти бежала, но расстояние между нами не сокращалось…

Тогда я закричала: «Обернись! Обернись!»

И он обернулся.

Но я не увидела знакомого лица.

Не увидела вообще никакого лица.

На месте лица был пустой темный провал.

Я закричала от ужаса… и проснулась от собственного крика.

Было совсем светло, взглянув на настенные часы, я увидела с удивлением, что проспала почти до десяти. Все тело болело, во рту был отвратительный привкус. Немудрено — я спала в одежде, в неудобном положении…

Вчерашние события нахлынули на меня с новой силой, и я едва подавила стон. Однако нужно было привести себя в порядок, принять душ, выпить кофе…

Но этим планам не суждено было осуществиться.

Только я встала и направилась в ванную, как задребезжал дверной звонок.

— Господи, кого это принесло!

Я подошла к двери и посмотрела в «глазок».

На площадке перед дверью стоял незнакомый мужчина в пиджаке и галстуке. Больше ничего определенного о нем сказать я не могла, поскольку его облик был искажен линзой «глазка».

— Вам кого? — осведомилась я хриплым со сна голосом.

— Вас, Наталья Сергеевна, — проговорил незнакомец.

Это прозвучало убедительно. Я открыла дверь.

В квартиру вкатился невысокий плотноватый мужчина с прилизанными серыми волосами. В светло-сером пиджаке и синем галстуке. На лице постно-сочувственное выражение.

— Какое несчастье!.. — воскликнул он, всплеснув маленькими пухлыми ручками. — Какое несчастье!

— А вы кто такой? — спросила я недовольно. Мечты о горячем душе и о паре часов одиночества таяли, как утренний туман.

— Я-то? — удивленно переспросил незнакомец, как будто мой вопрос показался ему в высшей степени неуместным. — Я… — Он на какое-то время задумался, как будто вспоминал, кто же он такой. — Я сослуживец Романа Васильевича… из его фирмы… Молчалин Алексей Степанович…

— Хорошо, что не Чацкий, — невольно отреагировала я.

— А? Что? — Гость взглянул на меня растерянно и снова воскликнул: — Какое несчастье!

— А вы, Алексей Степанович, по какому-то делу или так себе зашли?

— Конечно, по делу, по делу, — проговорил он, просачиваясь мимо меня в комнату, — я, собственно… то есть не только я, а все сослуживцы Романа Васильевича, мы хотели узнать, не нужно ли чем-то помочь… Может быть, какие-то лекарства или еще что-то…

Мне пришло в голову, что сегодня суббота, день как-никак выходной, хотя, конечно, в коммерческих фирмах эти вещи не соблюдаются… да и Роман говорил вчера, что у него на субботу назначены какие-то важные дела…

Гость, словно прочитав мои мысли, поспешно проговорил:

— Сегодня, конечно, выходной день, но у нас в фирме назначено было важное мероприятие, и тут вдруг узнаем о постигшем вас… нас… нас всех несчастье…

Я побоялась, что он снова примется причитать, как скверный актер в клубе пожарной части, но он замолчал, меленько семеня по комнате и шныряя глазами по всем углам.

— Так если у вас нет никакого конкретного дела, — начала я довольно невежливо, — то я не смею вас больше задерживать… Душ, знаете, хотела принять…

— Конечно, конечно, я вас не задержу, не беспокойтесь, Наталья Сергеевна, — залебезил этот странный человек, продолжая внимательно осматривать комнату. — Ведь это Романа Васильевича квартира?

Голос его звучал заискивающе до приторности, но подтекст вопроса был совершенно прозрачен: ты Роману никто, квартира эта не твоя, и нечего тут командовать!

— Романа, — подтвердила я, — и Роман пока что жив, так что не надо никаких намеков!

— Что вы! — гость всплеснул маленькими ручками. — Какие намеки! Разве я позволил бы себе… Мы все надеемся на лучший исход… на самый лучший исход… Я только хотел спросить… — Он вдруг замер, уставившись на что-то, что лежало на письменном столе. Я шагнула к нему, чтобы посмотреть, что его так заинтересовало, но мой гость резко развернулся ко мне лицом и спросил с неожиданным резким нажимом: — Вам не показалось, что Роман Васильевич в последнее время как-то странно себя вел?

— Что значит — странно?

— Ну, как-то необычно… как-то не так, как всегда…

— Нет, не показалось! — отрезала я. — Роман вел себя совершенно нормально!

— Очень хорошо, очень хорошо! — Молчалин молитвенно сложил ручки. — Конечно, нормально… я нисколько не сомневался… А вот еще один вопрос… — Он замолчал, уставившись на этот раз на что-то за моей спиной. Я обернулась, там, куда он смотрел, не было ничего интересного.

— Так что за вопрос? — напомнила я ему.

— Ах да, извините… вопрос вот какой… он… Роман Васильевич… не говорил вам, что собирается куда-то уехать? Допустим, за границу?

— Нет, — категорически отрезала я, — насколько я знаю, никуда он не собирался!

— Ну и отлично! — обрадовался этот странный человек. — Просто замечательно!

— Не знаю, что вы нашли такого замечательного, — зло проговорила я. — Человек попал в аварию, лежит в реанимации — вы это находите замечательным?

— Что вы, что вы! — он замахал ручками. — Как вы могли подумать? Я вовсе не об этом!

— Ну наконец вы все выяснили? — Я сдерживалась уже из последних сил. Этот фальшивый человечек страшно раздражал меня.

— Все, все, почти все! — Он понизил голос и приблизился ко мне, как будто хотел посекретничать. — Еще только один совсем маленький вопрос…

— Ну, какой еще вопрос? — поторопила я его.

— Вы случайно не замечали… не находили у него… у Романа Васильевича… каких-нибудь билетов? На самолет, допустим?

— Вы что же думаете, я шарила по его карманам? — На этот раз я возмутилась всерьез. — Знаете что, если у вас нет более важных дел, то я собираюсь принять душ и поехать к нему в больницу! Так что я вас больше не задерживаю! — И я решительно двинулась к нему, собираясь выпроводить из квартиры.

Впрочем, он не стал упираться и сам скользнул к дверям, по дороге еще пробежав глазами по углам.

Я захлопнула дверь за этим странным гостем. Первым моим побуждением было протереть после него все, к чему он прикасался, — так неприятно было его поведение, что казалось, на всем осталась слизь, как после моллюска.

«В душ! — решила я после ухода скользкого типа. — Немедленно в душ! А уж потом я подумаю, кто же это приходил ко мне и чего хотел. Нужно надеяться на лучшее, Роман очнется и все объяснит…»

Но я вспомнила безликий неподвижный белый сверток, мумию, лежащую на больничной кровати, и невольно вздрогнула. И тотчас осознала, что я так и не знаю, что же все-таки случилось с Романом. То есть он попал в аварию, Оля сказала, что сильно разбился и обгорел. Но каким образом? Столкнулся с другой машиной? Налетел на дерево? Но Роман всегда очень осторожно водил машину, лихачить он не любил.

Как бы в ответ на мои вопросы зазвонил телефон. Я подскочила к нему одним прыжком, с ужасом думая, что звонят из больницы. Сообщить они могли только плохие вести. Но звонил Федор, интересовался, как и что.

Трясущимися губами я проговорила несколько слов, описала, в каком положении оставила Романа в больнице.

— Мужайтесь, — сочувственно заговорил он, — это тяжелое испытание, я знаю, но нужно надеяться на лучшее.

Тут, очевидно, до него дошло, какие банальные вещи он говорит, и Федор замолчал. А я взяла себя в руки и сумела задать ему несколько толковых вопросов насчет аварии. Он мало что знал, сказал только, что, по его сведениям, машина, которую вел Роман, не вписалась в поворот возле деревни Зайцево, а там шоссе проходит по крутому обрыву, и внизу довольно глубокий овраг. Машина со всего размаху проломила ограждение и рухнула в овраг, а больше он ничего не знает. Федор еще немного помялся и предложил мне связаться с его знакомым гаишником, чтобы выяснить у него подробности. Сама не зная почему, я согласилась. Очевидно, просто невыносимо было сидеть в четырех стенах и ждать звонка из больницы. Федор обрадовался, что может что-то для меня сделать, и отключился.

Я побрела в душ, потом заварила себе кофе покрепче и съела два тоста. Пока я решала вопрос, следует ли краситься перед походом в больницу, снова зазвонил телефон и Федор велел, чтобы я тотчас ехала на Литовский проспект, дом 98, там находится областное управление ГИБДД, по старому ГАИ, и спросила там капитана Сарычева. Он сегодня как раз дежурит, так что не откажется со мной побеседовать.

Капитан Сарычев оказался крупным мужиком с лохматой шевелюрой. Он сидел в кабинете и, по первому моему впечатлению, невыносимо скучал. Еще бы, субботнее позднее утро, погода отличная, светит солнышко, не так уж часто в нашем городе выдается такой замечательный денек, хоть и летом! А он вынужден проводить выходные в городе. Ну что поделаешь — служба!

Когда я сослалась на Федора, капитан заметно оживился и пригласил меня присесть.

— Ну что тебе сказать, — начал он по-свойски, — авария самая типичная. То есть, конечно, плохо, но на этом месте многие бьются. Вот смотри, — он начал чертить на листке бумаги, — вот тут дорога заворачивает, вот тут — указатель на Зайцево, там внизу — овраг, вот тут заграждение. Если ночью лететь не разбирая дороги, запросто можно врезаться в ограждение. А эта «Шкода», видимо, на очень большой скорости шла. Ну и… с размаху сломала ограждение и сверзилась в овраг.

Первой моей мыслью было, что Роман никак не мог лететь не разбирая дороги. Уж я-то знаю, как осторожно он всегда водил машину! То есть быстро, конечно, но ночью да еще в таком опасном месте он обязательно бы притормозил. Капитан поглядел мне в глаза и заметил в них протест и смятение.

— Ты не перебивай. Слушай дальше, — строго сказал он. — Значит, машина сверзилась и, надо полагать, загорелась. Но поскольку до этого неделю сильные дожди шли, то на дне оврага болотце такое образовалось, то есть воды много. И потерпевший чудом сумел выбраться из машины и в это болотце упал. То есть если бы не дожди… А так он огонь сбил. И машина не взорвалась.

— Все равно обгорел сильно… — всхлипнула я.

— Не реви, — все так же строго сказал капитан, — поздно теперь реветь.

— Если бы я с ним рядом сидела…

— Если бы ты с ним рядом сидела, тебе бы уж на том свете ангелы псалмы пели! — сообщил капитан. — Машина упала на правый бок, так что от пассажира бы одно мокрое место осталось. Так что радуйся, что бог тебя уберег. А если ты думаешь, что заставила бы его ехать потише, то не надейся: я сам на место выезжал, и сразу по горячим следам поглядели мы тормоза. Так я тебе скажу, что с такими тормозами не то что на крутом повороте, а и на ровном месте вовремя не остановишься. Тормозные колодки на фиг стерты, и жидкости тормозной нисколько нету! Нельзя же все-таки машину до такой степени запускать! Сами надеются на авось, а потом удивляются, когда в аварию влетают!

Я пыталась вклиниться в горячий монолог капитана Сарычева, но тщетно. В это время зазвонил телефон, капитан снял трубку, и лицо его сразу же приобрело мрачное выражение. Он послушал немного и заторопился.

— Авария на семнадцатом километре, — ворчливо сказал он, — тоже чудак какой-нибудь небось тормозные колодки вовремя не поменял.

Я поняла, что делать мне в кабинете капитана больше нечего, и ушла. На улице было жарко. Я не спеша добрела до ближайшего скверика и примостилась на скамеечке с бутылкой минеральной воды, которую девушка из ларька любезно вытащила из холодильника, заметив мое измученное лицо.

После холодной воды стало легче. Мысли приобрели не то чтобы четкость, а более-менее упорядочились и не бегали теперь в голове, как жучки-водомерки на поверхности пруда.

Капитан Сарычев сообщил мне удивительные, просто вопиющие вещи. Как будто речь шла о другом человеке, а не о Романе, с которым я прожила почти год и которого знала, как я думаю, достаточно хорошо.

Прежде всего Роман был очень аккуратен во всем. Так же педантичен и пунктуален он был в делах. Причем это касалось не только работы. Дома на столе у него лежал такой же ежедневник, как и на работе, и он записывал в него все личные дела, которые необходимо сделать в ближайшее время.

И последнее: Роман очень трепетно относился к своей машине. Он ничего для нее не жалел: заливал в мотор самое лучшее американское масло, все детали покупал только в фирменных магазинах, всякие рынки и развалы обегал стороной, также выбирал лучшие стеклоочистители и что там еще бывает… О техосмотре я ничего не говорю: Роман проходил его регулярно. То есть это я так думаю, сама-то я с ним туда не ездила. Но машина платила Роману такой же любовью и ездила отлично.

Как я уже говорила, водил Роман очень аккуратно, за рулем не брал в рот ни капли спиртного. Как же могло случиться, что он летел ночью, не разбирая дороги, и не смог вписаться в поворот? Я не могла поверить, как будто речь шла совершенно о другом человеке.

Ну хорошо, допустим, странности в его поведении я заметила еще тогда, на вечеринке у Федора. Роман, конечно, бывал крут, если его рассердить, мог накричать на меня, но дальше этого дело никогда не шло. Тут же он завелся совершенно на пустом месте, да так, что даже ударил меня… Я, конечно, тоже вышла из себя. Но есть вещи, которые я вытерпеть не в состоянии, и рукоприкладство — одна из них. Но он начал первый, то есть я хочу сказать, что, насколько я могу вспомнить, он был очень недоволен не только моим общением с Димкой Куликовым… В общем, я совсем запуталась.

Но даже если предположить, что Роман был зол и расстроен до такой степени, что изменил своим принципам и вел машину неосторожно, то что могло случиться с тормозными колодками? И куда делась тормозная жидкость? Нарочно он ее слил, что ли? Вот уж в это я никогда не поверю!

Я поглядела на часы и поднялась со скамейки. Пришло время идти в больницу. Моя знакомая сестричка Оля дежурит с трех, она пустит меня поглядеть на Романа.

Я купила в ближайшем магазине коробку пирожных, чтобы девочкам было с чем выпить чаю, и спустилась в метро.

Еще издали, подходя к палате реанимации, я услышала звуки самого настоящего скандала.

В коридоре перед самым входом в палату доктор Сергей Михайлович, прежде такой сдержанный и воспитанный, истошно орал на мою знакомую медсестру Оленьку.

— Ты хоть понимаешь, что он запросто мог умереть? Если бы я не вошел в палату и не заметил, что стимулятор выключен…

— Сергей Михайлович, да послушайте меня, ради бога! — пыталась перекричать хирурга Оленька, на глазах у которой блестели слезы. — Вы мне слова не даете сказать!

— Да что тебя слушать! — еще больше расходился врач. — Тебя гнать из больницы надо! Такая безответственность только в кондитерском магазине простительна! Если ты покупателю вместо эклера положишь буше, ничего не случится, а реаниматор не имеет права на ошибку, как минер! Ты понимаешь, что от тебя зависит человеческая жизнь?

— Сергей Михайлович, — безуспешно пыталась прервать его Оля, — да разве я когда-нибудь…

— Раньше за тобой такого не замечал! Но достаточно одной такой ошибки, чтобы полностью потерять доверие!

— Да вы хоть слышите, что я говорю? Я же пять минут как на работу пришла! У меня смена с трех! Я еще в палату не входила!

— Так это, значит, твоя сменщица выключила стимулятор? — До Сергея Михайловича наконец дошли слова медсестры, и он понизил голос: — Кто работал в предыдущую смену?

— Юля Дергачева… — тихо проговорила Оленька, — но я уверена, что она не могла… она очень ответственная девушка…

— Уверена! В чем ты можешь быть уверена? — доктор снова начал набирать обороты. — Гнать надо таких из больницы! Мы боремся за человеческую жизнь, а какая-то безответственная дура, не задумываясь, нажимает не ту кнопку, и все усилия врачей — коту под хвост…

Сергей Михайлович резко развернулся и зашагал по коридору. Края его длинного халата развевались, как полы кавалерийской шинели.

Оленька стояла возле двери палаты, хлюпая носом. Я подошла к ней и вполголоса спросила:

— И часто он так?

— Да нет… — Оленька подняла на меня глаза, полные слез, — очень редко… не представляю, как такое могло случиться…

— Да что случилось-то?

— Он уже собирался уходить домой, его смена закончилась, ну и напоследок заглянул в палату… а у одного больного кардиостимулятор отключен… — Оленька похлопала длинными ресницами и охнула: — У твоего как раз…

— И что… — спросила я, холодея, — что с ним?..

— Да нет, слава богу, ничего не случилось, видимо, только что отключился… я уверена, Юля не могла перепутать, она очень опытная сестра… может быть, штекер выпал, он не очень плотно держится… хотя раньше такого не бывало… ну, короче, Сергей Михайлович заметил и включил стимулятор, а тут я ему под горячую руку попалась, вот мне и влетело… а я вообще не входила еще в палату… ну, Сергея Михайловича тоже можно понять — он просто чудеса творит, борется за жизнь, а тут человек может погибнуть из-за чьей-то глупости…

— Что, Роман действительно мог умереть?

— А что ты думаешь? — она округлила глаза. — Он же в коме… если бы вовремя не заметили… ну ты не бойся, такого больше не случится, это редчайший случай… два раза уж точно не произойдет…

— Так мне сейчас лучше уйти? А то он здорово разозлился, и тебе из-за меня еще больше попадет? — Я взглянула в ту сторону, куда ушел разгневанный Сергей Михайлович.

— Да нет, — Оленька махнула рукой, — это он напоследок пар выпустил и ушел домой, его смена кончилась. Выспится, придет — еще прощения будет просить, он вообще-то не злой…

И снова сидела я возле кровати, и снова глядела на неподвижное тело, покрытое простыней. Забинтованные руки лежали поверх простыни и не шевелились. Все так же мелькали экраны, двигался белый поршень.

Никаких изменений, сказала Оля, он без сознания. Она посоветовала прийти завтра пораньше и поговорить с врачом. Я посидела еще немного, чувствуя, как набегают на глаза слезы, и пошла домой.

По дороге вспомнила, что нужно чем-то питаться, и заскочила в магазин. В кошельке было мало денег. Я вообще зарабатывала мало, так что Роман почти что меня содержал. Бывал он и щедр, но в разумных пределах, как сам говорил. Однако одета я была не хуже других. Деньги на хозяйство лежали дома в ящике серванта. Кроме того, в укромном месте лежали накопленные лично мной пятьсот пятьдесят долларов. Роман таких накоплений не поощрял, он считал, что деньги не следует хранить дома в чулке. Сам он пользовался кредитными карточками. Доллары я откладывала из своей небольшой зарплаты, собираясь на них сделать Роману подарок к свадьбе. Хотя мы официально не назначили день, Роман заговаривал об этом довольно настойчиво, и я, конечно, не сопротивлялась. Так что решив, что рано или поздно день свадьбы все же придет, я уповала, что к тому времени накопится приличная сумма для хорошего подарка.

Дома ждал меня неприятный сюрприз. Оказалось, что денег, оставшихся на хозяйство, меньше, чем я думала. То есть лежали в серванте полторы тысячи, а должно быть гораздо больше. Ведь я сама недавно с зарплаты сунула туда две, да еще Роман дал…

Вспомнив о Романе, я решила, что неуместно сокрушаться по такому несерьезному поводу. Очевидно, вчера утром Роману на что-то понадобились наличные, и он взял отсюда. Но мне понадобятся деньги, потому что завтра после беседы с врачом может выясниться, что Роману нужны какие-нибудь дорогие лекарства, и потом, если дело пойдет на улучшение, его переведут в палату, и нужно будет нанять персональную сиделку… Я полезла в свое тайное место — оно находилось в нижнем ящике платяного шкафа — и вытащила оттуда тонкую пачечку долларов. Немного, но все же какой-то выход на первое время. Однако тратить их было не то чтобы жалко, нет, для того чтобы Роман выздоровел, мне ничего не было жалко, просто если этих денег, с таким трудом отложенных на подарок к свадьбе, больше не станет, то это значит, что вся прежняя моя так хорошо налаженная жизнь рухнет.

Чувствуя в глубине души, что прошлая жизнь и так уже пошла под откос и не будет к ней возврата, я все еще упорно цеплялась за нее. Все будет хорошо, уговаривала я себя, Роман поправится, мы поженимся… Все это время я буду рядом…

С этой мыслью я заснула, забыв поужинать.

На следующий день было воскресенье, эти выходные тянулись бесконечно. С одной стороны, у меня свободное время для посещения больницы, а с другой — я чувствовала, что скоро рехнусь от тоски и одиночества. На работе хоть живые люди вокруг, не так тошно…

Я проснулась часов в девять, но вставать не спешила. В больницу мне к двенадцати, раньше у врача не найдется времени для беседы, а делать что-то по хозяйству совершенно не хотелось. Не подумайте, что я записная лентяйка, нет, квартиру и доверенного мне мужчину, то есть Романа, я содержала в полном порядке, даже у требовательного моего друга не было претензий. Но раз уж все пошло наперекосяк, то не было сил приниматься за обычные хозяйственные дела. Он лежит там, весь в трубках, и этот ужасный белый поршень ходит туда-сюда, думала я, а я в это время буду как ни в чем не бывало драить раковину и запускать стиральную машину? Да провались оно все совсем!

Я повалялась с часок, лениво призывая себя встать и заварить хотя бы кофе, потом снова вздремнула, и в это время в дверь квартиры позвонили. Спросонья мне показалось, что это насчет Романа, я открыла, даже не спросив, кто там.

Понимаю, что в наше время нельзя быть такой легкомысленной, что за дверью могут оказаться бандиты, грабители, бригада серийных убийц, — но после всего, что я перенесла, такие бытовые мелочи мало волновали.

На пороге оказались всего лишь две тощие тетки с постными унылыми лицами.

— Думаете ли вы о своей душе? — осведомилась первая, повыше и потемнее.

— Думаете ли вы о вечной жизни? — подхватила вторая, пониже и посветлее.

Их выступление было хорошо отрепетировано, как только замолкала одна, тут же включалась другая, чтобы я ни на секунду не оставалась в тишине. А тишина — это то единственное, чего мне сейчас действительно хотелось…

— Если вы не думаете о своей душе хотя бы раз в день… — пропела первая.

— Чего вы хотите от меня? — Видно, я выкрикнула эти слова так, что вторая тетка не исполнила свою арию, а испуганно отступила и скороговоркой выпалила:

— Чтобы вы подумали о душе.

— Оставьте меня в покое! — со злостью проговорила я и захлопнула дверь.

Однако не успела я уйти из прихожей, как звонок снова задребезжал — причем на сей раз гораздо решительнее и настойчивее.

— Да уйдите вы наконец! — воскликнула я, вернувшись к двери.

— Что?! — раздался с площадки раздраженный и злобный голос.

Я выглянула в «глазок» и увидела перед дверью совершенно другую тетку. На лице у нее не было и тени постной благостности и ангельского смирения прежних посетительниц — только смесь злобной подозрительности и жадности. Лицо ее показалось мне смутно знакомым.

— А вы кто такая? — спросила я через дверь.

— Романа Васильевича родная тетя, — сообщила тетка таким тоном, как будто представилась королевой Англии. — И нечего дурака валять, ты меня прекрасно знаешь.

Я со вздохом отперла дверь, и незваная гостья протиснулась в квартиру. Насчет того, что я прекрасно ее знала, тетка малость преувеличила, но теперь я вспомнила, что да, видела я эту тетку пару раз, когда Роману вздумалось вести меня на сборище родственников.

Была тетка тоща, жилиста, с жиденькой светлой «химией» на голове. Чувствовалось также, что настроена тетка очень решительно.

Оказавшись внутри квартиры, она немедленно смерила меня взглядом и ядовито процедила:

— А вот ты кто такая, милочка, это еще надо выяснить! Кто ты такая и на каком основании находишься в Ромочкиной квартире!

— Здрасте вам! — не выдержала я. — А то вы не знаете, кто я такая?

— Понятия не имею! — невозмутимо ответила тетка.

— Да мы же с вами знакомы! Роман же нас знакомил!

— Эвон! — противно ухмыльнулась тетка. — Мало ли с кем он меня знакомил! У него, знаешь, таких, как ты, может, двадцать было… Я, что ли, всех помнить должна?

Это была заведомая ложь, потому что Роман в отношении женщин был человеком спокойным. То есть за все время нашего знакомства он не дал мне повода его ревновать. Была у него я, его устраивала, во всяком случае, он так говорил, так что от добра добра не ищут. Разумеется, я допускала, что до меня у него были женщины. И, разумеется, они бывали в этой квартире и, возможно, даже жили в ней. Но все же последний год он был со мной и даже водил меня к родственникам. Так что вовсе незачем было тетке так со мной разговаривать.

— Так что ты тут делаешь? — холодно поинтересовалась тетка.

— Вот уж не собираюсь перед вами отчитываться! — огрызнулась я, однако невольно попятилась, потому что тощая теткина фигура вдруг на глазах стала увеличиваться в размерах и начала планомерно ввинчиваться в квартиру, занимая ее метр за метром, как оккупационные войска.

— Я Ромочкина тетя Ара, — проговорила эта особа, продолжая наступление.

Эти слова прозвучали на этот раз так угрожающе, как будто она сказала «Генрих Гиммлер» или «Чикатило».

— Ну и что с того? — продолжала я попытки обороны.

— А то, что я хочу проверить, все ли в порядке в Ромочкиной квартире, на месте ли все его вещи, и вообще…

Это «вообще» прозвучало особенно многозначительно и угрожающе.

— Вообще — что?

— Вообще — все! — отрезала она. — И еще раз спрашиваю — кто ты такая и на каком основании здесь находишься?

— Я — его невеста… — проговорила я, проявив позорную слабость.

— Невеста? — повторила тетка с непередаваемым сарказмом. — Это еще проверить… да таких невест…

— Да что вы себе позволяете? — воскликнула я, собравшись с силами и предприняв попытку контратаки.

Однако это было примерно то же самое, что пытаться сдвинуть с места скалу. Тетка доросла до размеров динозавра и стояла насмерть.

— Между прочим, — заговорила она вкрадчиво и внешне спокойно, — ты, может, не в курсе, так я напомню, что квартира эта у нас с Романом совместно приватизирована в собственность.

Действительно, теперь у меня в голове малость просветлело и возникли обрывки сведений. Роман что-то говорил о том, что в этой квартире прописана его тетка Ариадна Аркадьевна. Вот, даже имя всплыло! По обоюдному соглашению тетка эта жила у своей дочери, Роман же за это, кажется, подбрасывал ей каких-то денег. Я не очень внимательно слушала тогда про тетку, потому что меня их отношения не касались. В этой квартире я не прописана, Роману пока еще не жена, так что вмешиваться в данный квартирный вопрос не собиралась.

— Я несу ответственность! — сурово говорила тетя Ара, смерив меня пренебрежительным взглядом. — Несу ответственность за сохранность Ромочкиного имущества! И не позволю всяким там… невестам… без места…

— Роман жив! — вскрикнула я. — И нечего его хоронить раньше времени! И вообще убирайтесь прочь отсюда!

Вообще-то я зря начала ее гнать, но уж очень разозлилась. Тоже мне, зараза, нет бы племянника проведать в больнице, так она прежде всего о квартире заботится, как бы чего не пропало!

— Ох, какие мы смелые! — откровенно расхохоталась тетка. — Это кто же из нас отсюда должен убираться? Я, между прочим, родная Ромочкина тетя, законная хозяйка квартиры, а ты — вообще неизвестно кто!

— И нечего мне тыкать! — проговорила я совершенно невпопад от растерянности и безнадежности.

— Ой-ой-ой! Еще я ко всяким на «вы» буду обращаться! — проговорила тетка самым базарным тоном, уперев руки в бока. — И на «ты» тебе слишком хорошо будет! А вот я сейчас сохранность Ромочкиных вещичек проверю, а то как бы чего под шумок не пропало!

— Да что же это такое! — я уже едва не плакала. — Да что вы себе позволяете!

Но тетя Ара, что называется, вошла в раж. Она прошлась по комнате, выразительно поглядывая на разбросанные вещи, на разобранный диван, провела пальцем по двухдневному слою пыли на серванте и показала мне этот самый запачканный палец.

— А вот тут раньше этажерка стояла, так вот куда она, интересно, подевалась? Не продала ли ты ценный предмет мебели?

— Да Роман эту вашу дряхлую этажерку еще сто лет назад на помойку выкинул!

— А интересно, откуда тебе это знать? — подозрительно ощерилась тетка. — Тебя тогда здесь вообще не было! А еще такая ваза была хрустальная, вот тут она стояла? Тоже ценная была вещь!

— Да разбилась ваша ваза! Разбилась! — оправдывалась я, стыдясь собственной слабости.

— Ага, — удовлетворенно проговорила тетка. — И я даже догадываюсь, кто именно ее разбил, нанеся тем самым значительный материальный ущерб…

— Да что же это такое! — простонала я. — Кончится этот кошмар когда-нибудь или нет?

— А вот тут ковер висел, очень художественный… олень на фоне леса… большой художественной ценности!

— Да вы что? Этих ковров с лебедями и оленями уже и на помойку-то никто не носит!

Тут я осознала всю абсурдность ситуации. Тетка втянула меня в какой-то идиотский диалог насчет оленей, лебедей и этажерок, мы стоим с ней и вульгарно орем друг на друга, когда Роман там в больнице, может быть, доживает последние минуты… Ведь сказал же мне врач, что нужно надеяться на чудо!

— Послушайте, — сказала я, как могла спокойно, — мне очень некогда, нужно в больницу идти с врачом разговаривать. Вы скажите конкретно, что вам нужно, а то так можно до вечера спорить.

— Очень хорошо! — оживилась тетка. — Очень хорошо, что так быстро к делу подошли! Ты спрашиваешь, что мне от тебя нужно? А нужно мне, чтобы ты немедленно убралась из моей квартиры!

— Что? — пораженная, я села на диван. — Эта квартира не только ваша, что это вы командуете? Ведь я уже год здесь живу с Романом!

— Ну и что? — тетка была совершенно непоколебима в своей правоте. — Ну и что с того? Роман в больнице, а кто ты ему есть? Сожительница, и в квартире не прописана. Вот если бы ты была ему женой и показала бы мне штамп в паспорте, тогда бы я еще подумала, оставлять тебя или нет, а так уж, извини, я тут хозяйка, а ты — никто!

— А Романа, значит, вы уже со счетов списали?! — закричала я, чувствуя, как на глазах вскипают слезы.

— Отчего же? — тетка пожала плечами. — Вот если он выйдет из больницы, тогда и будем разбираться. А пока… — она красноречиво показала на дверь.

— Роман поправится! — крикнула я в отчаянии. — Он еще всех вас переживет! Нечего раньше времени поминки устраивать, воронье проклятое.

— Вот как заговорила! — прошипела тетка. — Вот как с пожилой женщиной тут обращаются… А ну, срочно собирай свое барахло и убирайся! — неожиданно взревела она голосом простуженной пароходной сирены. — Да чужого не прихвати, я проверю!

И она кинулась к шкафу, распахнула его и стала рыться в вещах! Я подбежала, пытаясь оттолкнуть ее, но это было все равно что пытаться остановить разогнавшийся тепловоз. Тетка без труда оттерла меня плечом, и тут, пока я находилась в опасной близости, на меня пахнуло от тетки ужасающими дешевыми духами. Я закашлялась и поскорее отскочила в сторону. Но было поздно. Кашель душил меня, я хватала воздух широко раскрытым ртом. Ноги ослабли, я опустилась прямо на пол.

До тетки дошло, что со мной что-то не так, она повернулась ко мне и смотрела с живейшим интересом, не делая попыток помочь. В промежутках между приступами удушья я сообразила, что могу запросто умереть, если она подойдет ближе, — духи воняли совершенно нестерпимо, и как это я раньше не почувствовала?

Где может быть ингалятор? С трудом я вспомнила, что покупала лекарство вечером в пятницу, когда мы с Романом ехали на дачу. Держась за стены, далеко обходя тетку, я побрела в прихожую. Сумочка валялась под зеркалом, дрожащей рукой я нашарила в ней ингалятор и торопливо вдохнула. Вскоре чуть полегчало. Я сделала несколько шагов и скрылась в ванной. Отдышавшись и слегка приведя себя в порядок, я наконец вышла. Тетка стояла у входной двери. В глазах ее не было и тени сочувствия.

— Если к завтрашнему утру не уберешься, приду с участковым! — твердо сказала она.

На том и простились.

На часах было почти двенадцать, и я, наскоро набросав кое-что на лицо, помчалась в больницу. Выглядела я ужасно — после скандала с теткой и после приступа, но некогда было жалеть себя.

В больнице, однако, ничего утешительного мне не сказали. Доктор был не слишком любезен, очевидно, оттого, что ему нечего было мне сообщить. Поражено тридцать пять процентов кожи, сказал он. Больше всего пострадали лицо и руки до локтя. А также шея и плечи. Нижняя часть тела в относительном порядке. Ему повезло, что попал в болотце и сумел сбить огонь. Кроме того, сильный болевой шок, больной тоже мог от него умереть. Но не умер, только без сознания. И рана на голове — очевидно, ударился при падении машины.

— А когда он придет в себя? — прошептала я.

— Чем позже, тем лучше, — отрезал доктор и пояснил, что, когда пациент без сознания, он не испытывает боли. — Сердце работает нормально, — он показал на один из приборов, — наркоз перенес хорошо.

— А глаза, что у него с глазами? — спросила я упавшим голосом.

Ведь голова Романа была полностью забинтована. Доктор помрачнел и отвернулся, из чего я поняла, что с глазами все очень непросто.

Дома вплотную встал вопрос, где мне теперь жить. Тетя Ара, чтобы ее черти забрали, была настроена очень серьезно. То есть она решила выселить меня из квартиры и сделает это, даже если ей придется меня уморить. Тем более я так неосторожно показала ей свою слабость. То есть тетке стоит только перед приходом ко мне как следует опрыскаться своими духами, которые по запаху больше напоминают жидкость для умерщвления тараканов, и задача ее будет выполнена. У меня будет тяжелейший приступ астмы, и если после него я и не помру, то в больницу попаду совершенно точно.

В данный момент попадать в больницу мне никак нельзя — кто же тогда присмотрит за Романом? То есть пока он в реанимации, за ним будет уход, но вот потом…

Делать нечего, придется пока съехать с этой квартиры. А уж потом, когда Рома выздоровеет, я раскрою ему глаза на совершенно наглое и недопустимое поведение его родной тети Ары.

Вот после этого решения у меня окончательно испортилось настроение. Вот ведь, как правильно говорит народная пословица, беда никогда не приходит одна! Казалось бы, такое несчастье с Романом, куда уж больше-то на одного человека! То есть на двух: он может умереть или остаться калекой на всю жизнь, а я еще несколько дней назад собиралась стать женой молодого перспективного бизнесмена, а сейчас мучаюсь неизвестностью и просыпаюсь ночью в холодном поту, увидев во сне жуткий двигающийся белый поршень, от которого зависит жизнь моего Романа.

Нервы мои и так на пределе, и вот, вместо того чтобы хоть немного помочь и обнадежить, судьба посылает мне еще дополнительные испытания в виде тети Ары и ее упорного желания выпихнуть меня из квартиры. Ох уж эти родственники! Пользы от них в трудную минуту совершенно никакой нету, зато если, не дай бог, что с Романом случится, то припрутся на похороны, выползут из всех щелей, как тараканы!

Я заскрипела зубами. Ладно, хватит думать о его родственниках, вспомним о моих. У меня в этом смысле похвастаться тоже нечем.

То есть не подумайте, что меня в свое время нашли в капусте и определили в детский дом. Родители у меня, конечно, были, только сейчас отца уже нету, а мама вышла замуж второй раз и уехала в Москву. Зато у меня есть брат. И невестка. И племянник. То есть они все сами по себе, и я, кстати, тоже. Последний раз мы виделись… дай бог памяти, месяцев шесть назад, когда мама приезжала ненадолго из Москвы. Брат старше меня на двенадцать лет, и мы никогда с ним особенно не были близки — сказывалась разница в возрасте.

Он рано женился, привел в дом свою корову. Жутко противная оказалась баба, просто удивительно. Сейчас я понимаю, что мама именно поэтому так поспешила после смерти отца выйти замуж за своего старого приятеля, они когда-то давно учились вместе. Матери просто невмоготу было жить вместе с женой брата.

Трехкомнатную квартиру она оставила своим детям, то есть мне, брату Сергею, его жене и ребенку. После ее отъезда невестка очень обрадовалась и расцвела махровым цветом. Она сделала ремонт в маминой комнате и устроила там шикарную гостиную, чтобы не хуже, чем у людей, говорила она. Я по-прежнему жила в своей комнате, угловой, а они все трое спали в последней, третьей. На мой вопрос, отчего вместо гостиной не сделать было ребенку отдельную комнату, невестка ответила, что это не мое дело. Я тогда пожала плечами и согласилась — действительно, не мои проблемы.

В общем, мы с ней мало общались, изредка только сталкивались на кухне. Я человек довольно выдержанный и терпеливый, стараюсь не доводить мелкую ссору до большого скандала. Невестка же, очевидно, так обрадовалась, когда избавилась от свекрови, что с моим присутствием пока мирилась. Вообще-то она мне не нравилась — толстая, грудастая, с крупными чертами лица. Мама, помню, не переставала удивляться, что же такого Сережа в ней нашел. Любовь зла, традиционно отвечала я и махала рукой. Мама только вздыхала.

За все время нашей совместной жизни невестка один-единственный раз поглядела на меня ласково — когда я сообщила, что переезжаю к Роману. Она так расчувствовалась, что даже подарила мне кружевной коротенький пеньюар — вещь, надо сказать, абсолютно бесполезную, но, как говорится, «дорог мне не твой подарок, дорога твоя любовь»!

Что-то слишком часто я в последнее время вспоминаю русские народные пословицы и поговорки, раньше за мной такого не водилось.

И вот в этот, с позволения сказать, родной дом мне предстояло вернуться, причем, возможно, навсегда. Я тяжело вздохнула и набрала номер телефона своей старой квартиры. Кто их знает, этих родственников, куда они могут деться летом в воскресенье? Уехали за город или вообще в отпуск. Тогда я буду иметь бледный вид, потому что ключей от дома у меня нету. Придется объясняться с тетей Арой, а, учитывая ее духи, это может кончиться для меня трагически.

Однако там было занято. Уже хлеб!

Я достала из кладовки чемодан и начала собирать свои вещи. Возьму только самое необходимое — несколько летних тряпок, белье, туфли. Мелькнула мысль, что потом тетя Ара может больше не впустить меня в квартиру и в случае похолодания я останусь без теплых вещей. Но я тут же отогнала от себя эту мысль: такое может случиться, только если Роман не выйдет из больницы. А тогда пропади оно все пропадом. И пускай старая выжига подавится моими свитерами и дубленкой!

Уже в прихожей я снова набрала номер телефона своей квартиры. Там по-прежнему было занято. Значит, родственнички дома, и я решила поехать наудачу. Так даже лучше, сразу их огорошу, не успеют опомниться. Что-то мне подсказывало, что невестка отнюдь не обрадуется моему возвращению, так что не нужно давать ей времени внезапно уйти из дома или, наоборот, забаррикадироваться в квартире и делать вид, что все уехали в отпуск.

Я еще раз пробежалась по квартире, прихватила кое-какие фотографии и мелочи, мне не хотелось, чтобы зловредная тетка трогала их. Вытащила из укромного места свою тоненькую пачечку долларов, потом положила в сумочку Ромин бумажник, заперла двери на все замки и задумалась, что делать с ключами.

То есть ключей у меня был в данное время всего один комплект, тот самый, что я взяла в кармане куртки у Романа еще там, на даче у Федора. Второй комплект находился у меня на работе в кармане жакета. Но это опять же неточно. Завтра утром, придя на работу, я это узнаю, а пока мне вовсе не улыбалось остаться без ключей. В конце концов, в этой квартире остались мои вещи, и Роману может многое понадобиться.

Если бы старая выжига вела себя со мной по-другому, я бы тоже подошла к ней помягче. Но раз она велела мне убираться, не договорившись о ключах, которых у нее нет и быть не может, потому что Роман несколько месяцев назад ставил новую дверь и менял все замки, то и я не стану ей об этом напоминать. Пускай ищет меня где хочет или сидит у двери. Повежливее нужно обращаться с женщиной, которая без пяти минут жена ее племянника!

Случилось самое неприятное: на мой звонок открыл не брат, не племянник, а сама толстая корова Алка. Впрочем, коровой в этот раз я ее назвать бы не решилась. Бесспорно, она похудела, бюст уменьшился размера на два, и даже черты лица выглядели теперь не так топорно. Она очень удачно выкрасила волосы в темный цвет, ей даже шло.

— Привет! — сказала я. — Давно не виделись. Как поживаете, все здоровы?

Она медленно перевела глаза с моего лица на чемодан и на глазах помертвела.

— Ч-что это? — прошептала невестка одними губами, указывая дрожащим пальцем на чемодан.

Ишь, как ее разобрало, даже «здрасте» сказать забыла! Я почувствовала, что внутри меня собирается жуткая злость. Нервы, конечно, на пределе после всего случившегося.

— Ты дашь пройти мне в квартиру или так и будешь торчать на пороге? — заговорила я излишне громко.

Она покосилась на две соседские двери и отступила. Я протиснулась в квартиру, плюхнула чемодан на пол в прихожей и огляделась.

Определенно, в квартире все здорово изменилось, это было заметно даже в прихожей. Они купили новый светильник, переклеили обои и сделали встроенные шкафы.

— Красиво! — одобрила я. — А что в моей комнате?

Я отметила краем глаза, как при слове «моей» у невестки дернулось лицо, как будто ее ударили, и быстро распахнула дверь угловой комнаты. Что комната больше не моя, я и так знала. Но теперь имела случай в этом убедиться.

На моем диване валялся плед, подушки и толстая книжка в яркой глянцевой обложке. На ней какой-то межгалактический монстр похищал длинноволосую блондинку из отдаленного будущего. На моем письменном столе стоял работающий компьютер, на экране курила Масяня и как раз говорила свое обычное «Какая фигня!». Прямо на столе были разбросаны дискеты, аудиокассеты, яблочные огрызки и фантики от жевательной резинки. На стульях валялись джинсы, рубашки и грязные носки. Двухкассетный магнитофон стоял прямо на полу. И на полу же лежал долговязый мальчишка, рыжий и растрепанный. Мальчишка увлеченно листал какой-то справочник.

Мы с мальчишкой поглядели друг на друга с одинаковым недоумением: я — потому что племянник за полгода вырос на целую голову и превратился из симпатичного румяного толстячка в долговязого худущего парня, большерукого и длинношеего, а он — потому что вообще благополучно забыл о моем существовании.

— Так-так. — Сказала я, входя и осторожно переступая через все это безобразие. — Хорошо комнату содержишь…

— Ты вообще кто? — ничуть не смутившись, спросил Лешка.

— Конь в пальто! — рассердилась я. — Тетка твоя, Наталья, или не признал?

— Сережа! — слабым голосом крикнула Алла. — Иди скорей сюда!

Это прозвучало как крик о помощи, и, конечно, брат сразу же примчался спасать свою ненаглядную женушку. Они все уставились на меня в полном молчании. Картина называлась «Не ждали».

Я и раньше-то была на взводе, а сейчас совсем разозлилась.

— Что смотрите? — начала я. — Что пялитесь, как будто я привидение? Чай не с того света вернулась.

— Ты вернулась? — пролепетала невестка.

— Как видишь, вернулась, — подтвердила я, — и намерена жить в своей комнате. Так что решайте быстренько, как разместимся, мне некогда, дел еще полно. — Я прошла в комнату и села на диван.

Невестка, до этого сильно огорошенная моим появлением, наконец пришла в себя и заорала:

— Ишь чего выдумала! Мы ремонт сделали, такие деньги угрохали, а она приперлась на все готовенькое!

Если до этого у меня в глубине души и бродила смутная мысль, что надо бы с родственниками помягче, то сейчас мысль эта улетучилась. Брат молчал, не сказал ни слова с тех пор, как меня увидел. Я прошла в прихожую и принесла в комнату чемодан.

— Не пущу! — заорала невестка. — Здесь ребенок живет! Ты вообще катись отсюда!

— Ты вообще-то не забыла, что мать оставила эту квартиру нам всем? — начала я спокойно. — Что я жила тут до тебя и еще буду жить сколько захочу? Так что переселяй ребенка. Или я могу в гостиной пожить.

При мысли, что кто-то осквернит мягкую мебель в ее ненаглядной гостиной, невестка окончательно рехнулась и заорала:

— Через мой труп!

Тут до меня дошло, что все в жизни повторяется. Только недавно примерно такую же беседу я вела с тетей Арой. И не без пользы, надо сказать, потому что я вспомнила все ее аргументы.

— Если не прекратишь орать, вернусь с участковым, — сказала я этой корове, своей невестке.

Она вошла в раж и набрала было побольше воздуха, чтобы разразиться криком, но тут вступил брат.

— Помолчи! — приказал он жене, и та, как ни странно, тут же заткнулась.

Брат поглядел на меня укоризненно и вышел, подталкивая впереди себя свою корову. Мы остались одни с Лешкой. Мне стало стыдно: уж если кто и имел право быть недовольным, то это он — все же выселяют из комнаты, а у него там все. Мать небось не позволит компьютер в гостиную перетащить.

— Ты уж извини, — сказала я тихонько, — так получилось. Но ты приходи, занимайся тут своими делами… я дома только ночевать буду.

Он встал с пола и глядел на меня теперь сверху вниз. Сегодня на мне были надеты трикотажные обтягивающие брючки и коротенький топ, потому что на улице было жарко.

— Ничего такая тетка! — хмыкнул Лешка. — Все есть. Можно я тебя по имени звать буду?

— Тебе сколько лет, что так нахально пялишься? — начала было я воспитательную работу, но рассмеялась и махнула рукой: — Зови Натальей, без всяких «теть».

За стенкой слышались звуки семейного скандала. Говорила в основном Алла, брат отмалчивался.

Наутро я встала и потащилась на работу. Столько всяких событий произошло за эти выходные, такое впечатление, что я ушла с работы не в пятницу, а год назад.

На работу я хожу к десяти, но в этот день опоздала. Раньше меня всегда поднимал Роман. Он вообще вставал рано, потому что очень долго принимал душ, брился и наводил всяческую красоту. Меня же он поднимал для того, чтобы к его торжественному выходу из ванной на столе ждал полноценный калорийный завтрак. Причем Роман не признавал никаких наспех сделанных бутербродов. Пища должна быть тщательно приготовлена, стол сервирован красиво. Если я подаю на завтрак омлет, то обязательно заранее положить его на тарелку и посыпать зеленью, а не трясти сковородкой перед лицом. Стол тоже сервировать заранее, чтобы человек в процессе еды не хватался то соли, то перца, то масла.

В общем, он будил меня заранее и отправлял на кухню. А уж потом, когда он уходил, я наскоро приводила себя в порядок и неслась на работу.

В этот раз никто меня не разбудил, и, разумеется, я проспала.

Секретарша Ленка, увидев меня, сделала круглые глаза и указала на дверь директорского кабинета. Оттуда доносились смех и веселые разговоры. Новенькая девица прочно угнездилась в кабинете.

— Они что, так и не уходили, весь уик-энд в кабинете провозились? — вполголоса спросила я.

Ленка махнула рукой и озабоченно пробормотала, что уж очень прочно новенькая девка оседлала Васю, не нравится ей все это. В это время распахнулась дверь кабинета и на пороге показалась та самая новая девица. Чем уж она взяла нашего Васю, не знаю, на вид не было в ней абсолютно ничего интересного, но о вкусах не спорят.

— Зайдите к директору! — бросила она мне официально и отвернулась.

— Соловьева! — встрепенулся Вася, увидев меня на пороге. — Что это ты на работу опаздываешь? Ну, впрочем, теперь уже неважно. Значит, с сегодняшнего дня можешь считать себя уволенной. Зайди в бухгалтерию, там они все оформят, и расчет получишь.

— Как это? — на мгновение я растерялась. — С чего это вдруг?

— Как это с чего? — возопил Вася. — Да ты сама же говорила, что увольняешься! Ты работала, пока я кадры искал, вот теперь нашел, так что можешь быть свободна! Дуй быстро в бухгалтерию и не отрывай людей от работы!

Господи, я и забыла, что сама объявила Васе, что вскоре увольняюсь. Столько всего случилось, совсем из головы вылетело!

Делать нечего, пришлось ехать в наш главный офис, тетка из бухгалтерии мигом выдала мне расчет и трудовую книжку. Малость обалдевшая от такой оперативности, я вернулась к себе, чтобы освободить ящики стола, о чем новая девица не преминула мне напомнить. Глядела она на меня с таким превосходством, так была горда тем, что Вася взял ее в любовницы, как будто добилась невесть каких успехов в жизни и карьере.

Секретарша Ленка успела уже с ней поцапаться и смотрела волком. Я быстренько разобралась с бумагами. Кое-что выбросила, кое-что из вещей прихватила с собой. Мой жакетик, забытый в пятницу, сиротливо висел на спинке стула, никуда не делся, ключи оказались в кармане. Я спрятала их в кошелек и подхватила свое барахло.

— Я тебя провожу! — предложила Ленка. — Все равно время ленча, посидим хоть на прощание.

Я согласилась, и мы отправились в ближайшее кафе. Ленка была очень зла на новую девицу, из чего я сделала вывод, что положение ее в фирме не так прочно, как она хотела думать.

— Как бы не уйти мне вслед за тобой! — призналась она мрачно. — Ну, тебе-то что, ты замуж выходишь, новую жизнь начинаешь…

— С этим проблемы, — призналась в свою очередь я и рассказала ей вкратце о событиях.

Ленка посочувствовала мне, но без пафоса, довольно равнодушно. Мы не были с ней особенно близки. Вообще у меня в последнее время как-то не стало подруг. Всех понемножку отвадил Роман. Он говорил, что если я живу с ним, то и нечего тогда шастать где-то с подружками. И в доме он не любил посторонних, а я стеснялась кого-то приводить, все же это не моя квартира… И вот случилось несчастье, и мне просто не к кому обратиться хотя бы для того, чтобы помогли найти работу.

Мы распрощались с Ленкой, и я пошла на троллейбус, несмотря на довольно объемистый пакет с барахлом. Теперь нужно экономить деньги, не могу раскатывать на частниках.

В троллейбусе народ давился, как ненормальный, несмотря на то что до часа пик было еще далеко. Я следила, чтобы не порвался пакет, и в результате, выйдя через пять остановок, обнаружила, что сумочка подозрительно легка. Так и есть, «молния» была расстегнута, и кошелек исчез. А в нем — все мои расчетные деньги и ключи от Роминой квартиры, те самые, которые я нашла в кармане жакета и положила потом в кошелек. Ну, на ключи-то мне наплевать, у меня еще одни есть, Ромины, да и эти-то сейчас не нужны. А если к тете Аре вломятся воры, то так ей и надо, нечего было выгонять меня из квартиры. А вот денег, конечно, жалко, потому что у меня их сейчас мало. Осталась пачка долларов, которую я, естественно, оставила дома, да еще тысяча рублей из хозяйственных денег. Вот уж точно настала для меня полоса невезения!

Я шла по улице в полной растерянности и смятении чувств и едва не налетала на прохожих. Какой-то дядька средних лет, с трудом избежав столкновения со мной, повертел пальцем у виска и высказался по поводу нынешней молодежи, которая ходит с утра накурившись или нанюхавшись всякой дряни.

Но я на его слова не обратила никакого внимания.

И точно так же не обратила внимания на скрип тормозов остановившейся возле меня машины.

И очень зря, поскольку из этой машины выскочил здоровенный широкоплечий верзила и силой запихнул меня на заднее сиденье, несмотря на все мои жалкие попытки сопротивляться и на удивление окружающих.

— Да что же это такое! — воскликнула я, когда машина, взревев мощным мотором, сорвалась с места, унося меня в неизвестность. — Уже среди белого дня людей похищают!

— Да нужна ты кому-то… — покосился сидевший рядом со мной верзила. — Ты что, дочка нефтяного воротилы, чтобы тебя похищать? Поговорят с тобой люди и отпустят!

— Хорошенький способ приглашать для разговора! — возмутилась я.

Мой сосед ничего не ответил, и оставшуюся часть пути мы проделали в полном молчании.

Минут через двадцать машина остановилась. Громила выбрался из нее и придержал дверь. Трудно было понять, помогает он мне или следит, чтобы я не сбежала, но выяснять я не стала.

Меня провели в роскошно отделанный подъезд с охранником и видеосистемой наблюдения, подвели к лифту.

Коридор третьего этажа, куда мы поднялись, был устлан пушистым розовым ковром и освещен модными галогеновыми светильниками.

Мой провожатый толкнул одну из дверей, и я оказалась в современном, отлично обставленном офисе.

— Интересная у вас манера приглашать людей в гости! — с порога набросилась я на мрачного смуглого мужчину с тяжелыми припухлыми веками, который восседал за роскошным столом черного дерева.

Мужчина ничего не ответил, только опустил свои тяжелые веки, и я подумала, что он сейчас закричит, как гоголевский Вий: «Поднимите мне веки, не вижу!»

Но вместо этого Вия закричал вдруг другой человек, которого я в первый момент не заметила, поскольку он стоял возле боковой стены и поэтому оказался у меня за спиной:

— Никто тебя в гости не приглашал! Тебя на допрос привезли! Скажи спасибо, что тебя вежливо доставили, а не привезли в мешке, в багажнике, как следовало бы!

Я обернулась на этот злобный крик и увидела на редкость красивого, просто ангельски хорошенького юношу с голубыми глазами и вьющимися золотистыми кудрями. Портил его только рот, перекошенный капризной и злой гримасой. Его ангельская внешность удивительно неприятно контрастировала с этой гримасой и со злым, истеричным голосом.

— На допрос? — удивленно переспросила я. — Что-то мне показалось, что мы приехали не в милицию и не в прокуратуру…

— Ты что — еще прокуратурой нас будешь пугать? — взвизгнул этот «испорченный ангел», как я мысленно обозвала кудрявого красавца.

— Макс, Макс, — утомленным голосом проговорил Вий, без посторонней помощи подняв свои тяжелые веки и взглянув на меня печальными и усталыми темно-карими глазами, — Макс, ну что ты так с порога набросился на Наталью Сергеевну? Мы пригласили ее только для разговора… пока. Вы что будете — чай или кофе?

«Все понятно, — подумала я, — старая как мир пьеса, игра в „доброго“ и „злого“ следователя… Однако они знают, как меня зовут, значит, это не ошибка, не трагическая случайность, значит, им именно от меня что-то нужно… но что им может быть нужно от меня? Денег? Да у меня почти ничего нет, я теперь вообще безработная и почти что бомж».

— Кофе, — ответила я вслух, неожиданно почувствовав, что действительно очень хочу кофе. Чашечку хорошего, настоящего, крепкого черного, как ночь, кофе по-турецки.

— Нет, Вахтанг, но она еще смеет угрожать нам прокуратурой! — продолжал кипятиться «злой следователь» с лицом порочного ангела. — Да по ней самой срок плачет!

— Успокойся, Макс, успокойся, — повторил Вий, которого, как выяснилось, звали Вахтангом. — Мы поговорим с Натальей Сергеевной и разберемся во всех недоразумениях… Светлана, вы слышали? Принесите нашей гостье кофе!

Только сейчас я заметила секретаршу, бледную и тихую, как мышка, которая сидела сбоку от стола шефа за офисным столиком с компьютером и факсом. Она вскочила и исчезла в соседней комнате, откуда донеслось негромкое звяканье посуды.

— Присаживайтесь, Наталья Сергеевна, — Вахтанг показал мне на вращающееся черное кресло. — И простите, что пришлось таким способом пригласить вас для разговора… просто у нас очень мало времени, а мы хотели задать вам несколько важных вопросов.

Я хотела огрызнуться, но передумала и вместо этого выжидающе уставилась на Вахтанга. Я руководствовалась при этом простым правилом: во всех сложных и спорных ситуациях лучше как можно больше молчать и слушать, что тебе скажут — авось что-нибудь прояснится.

Вахтанг снова опустил свои тяжелые темные веки, и на мгновение в кабинете наступила тишина. Мне отчего-то снова сделалось страшно.

На пороге появилась Света с металлическим подносиком, на котором дымилась чашечка кофе и сверкала серебряная вазочка с печеньем.

Я поднесла кофейную чашечку к губам и испытала легкое разочарование: кофе оказался растворимым.

Удивительно, как человек в моем положении может обращать внимание на такие мелочи, но это действительно меня огорчило.

— К сожалению, нам с вами не довелось познакомиться прежде, — снова заговорил Вахтанг, подняв веки и уставившись на меня глубоким, гипнотизирующим взглядом, — Роман отчего-то не хотел…

— Роман? — удивленно переспросила я. — При чем здесь Роман? Вы что — знаете Романа? Откуда, интересно?

— Вот забавно! — протянул Вахтанг, и на губах его действительно заиграла легкая улыбка. — Как бы, интересно, мы могли не знать Романа, если мы с ним вместе работали?

Я удивленно огляделась по сторонам.

— Как — работали? Роман работал здесь? В этой фирме?

— Конечно, — Вахтанг переглянулся со своим кудрявым коллегой, как бы недоумевая. — Это фирма, в которой работал Роман Васильевич, акционерное общество «Уникорн»…

Я растерялась. Если это действительно фирма, в которой работал Роман, то все меняется…

— Почему же вы тогда не пригласили меня по-человечески? Почему понадобилось так хватать на улице?

— Я же говорил вам, — Вахтанг страдальчески поморщился, — мы очень спешим… у нас есть к вам очень спешные вопросы… а вы могли не откликнуться на наше приглашение, и это вполне понятно — вам сейчас может быть совершенно не до нас, не до наших проблем…

— Вахтанг, что ты так с ней нянчишься! — вскрикнул голубоглазый Макс. — Да мы ее в две секунды расколем! Не таких кололи!

Вахтанг недовольно покосился на своего темпераментного коллегу и снова перевел выжидающий взгляд на меня.

Я быстро допила кофе, который после реплики Макса показался мне совершенно безвкусным, и сказала:

— Ну, так какие вопросы вы мне хотели задать?

— Как получилось, что вы не были в одной машине с Романом Васильевичем?

Я начала сбивчиво рассказывать Вахтангу о том вечере, о нашей ссоре, и вдруг осеклась:

— А почему вас это так интересует? Какое отношение все это имеет к вашей работе?

— Здесь мы задаем вопросы! — истерично взвизгнул голубоглазый херувим. — Твое дело отвечать!

— Макс, Макс, не заводись! — прикрикнул на него Вахтанг.

— И извольте обращаться ко мне на «вы»! — строго добавила я.

— Да ты что — не видишь? Она же явно тоже в деле!

— Не думаю, — поморщился Вахтанг, — и вообще, фильтруй базар… я хотел сказать — думай, что говоришь!

— Извини, извини, — пробормотал Макс, краснея, — погорячился…

— О чем это он? — спросила я. — О каком деле он говорит? Что значит — я в деле?

— Не обращайте внимания, Наталья Сергеевна, — Вахтанг снова опустил веки, — продолжайте, расскажите все об этом последнем вечере…

— Что значит — последнем? — встрепенулась я. — В каком смысле последнем? Роман жив, и он выздоровеет…

— Вы неправильно меня поняли… я имел в виду последний вечер перед тем, что случилось, перед аварией…

Но я помрачнела, мне совершенно расхотелось говорить. В двух словах я закончила свой рассказ и угрюмо замолчала.

— А вам не показалось, что в последнее время Роман Васильевич как-то странно себя вел?

Я удивленно уставилась на Вахтанга:

— Опять тот же самый вопрос!

— Что значит — тот же самый?

— Ну, он ведь уже спрашивал меня в точности о том же! Тот человек, которого вы присылали ко мне в субботу!

Вахтанг и Макс выразительно переглянулись. Вахтанг ненадолго опустил веки, словно раздумывал о чем-то, и снова поднял на меня свой тяжелый гипнотизирующий взгляд:

— Значит, в субботу к вам приходил человек с расспросами? Почему вы решили, что он — из нашей фирмы?

— Он сам так сказал, — я пожала плечами, — а документов я у него, естественно, не спрашивала.

— Зря, — с неодобрением проговорил Вахтанг, — следовало бы спросить.

— Но я и у вас не спрашиваю документов, — я усмехнулась, — вы мне сказали, что работаете вместе с Романом, и я верю вам на слово…

— Это совсем другое дело, — отмахнулся Вахтанг, — расскажите нам об этом человеке… как он выглядел, что его интересовало…

— Начать с того, что он представился Алексеем Степановичем Молчалиным, — насмешливо проговорила я.

Вахтанг выслушал меня совершенно серьезно и переглянулся с Максом:

— Ты знаешь какого-нибудь Молчалина?

Тот в ответ только покачал головой. Похоже, с, русской классической литературой у них не очень хорошо, в школе они прогуливали уроки, и юмор моего субботнего гостя для них чересчур тонок.

— А как он выглядел?

— Да такой какой-то… светло-серый. Светло-серый костюм, светло-серые волосы, да и лицо тоже… а насчет того, что этого Молчалина интересовало — говорю же, то же самое, что вас, — спрашивал, как вел себя Роман последнее время, не заметила ли я каких-то странностей в его поведении…

— И что вы ему ответили?

— То же самое, что вам. Ничего особенного я не заметила, никаких странностей. Роман вел себя точно так же, как обычно.

— А больше этого человека ничего не интересовало?

— Еще он спрашивал, не собирался ли Роман куда-нибудь уехать… не покупал ли каких-то билетов, не заговаривал ли он со мной об отъезде за границу…

— И что вы на это ответили?

— То же самое, что отвечаю вам, — ничего такого не было. Никаких разговоров, никаких билетов, никаких планов… по крайней мере, со мной он ничего подобного не обсуждал.

Голубоглазый Макс неожиданно подбежал ко мне и уставился в мои глаза своими красивыми и совершенно безумными глазами.

— Вахтанг! — вскрикнул он на грани истерики. — Неужели ты ей веришь? Я ей не верю ни на грош! Она в деле, как пить дать она в деле! Расколоть, ее надо расколоть! Неужели ты ее так отпустишь?

— Макс, возьми себя в руки! — недовольно протянул Вахтанг. — Какой прок от твоих эмоций? Что ты ведешь себя как нервная девица, которую бросил любовник? Мы поручим это дело Салавату, от этого будет гораздо больше пользы!

— Салавату? — переспросил Макс, отступая от меня, и неожиданно рассмеялся: — Ну если Салавату — тогда конечно.

Странное имя вызвало у меня новый приступ страха. Я переводила взгляд с одного мужчины на другого, и вдруг Вахтанг приподнялся из-за стола и тихим, угрожающим голосом спросил:

— Где деньги?

— Какие деньги? — Я невольно отстранилась. — У меня нет никаких денег… меня даже с работы сегодня уволили…

— С работы уволили? — как эхо повторил за мной Вахтанг и неожиданно заразительно рассмеялся. — Так вы теперь безработная?

— Безработная, — подтвердила я, — и даже почти бомж…

— Вот как? — переспросил Вахтанг, высоко подняв брови. — Вас что — выселили из квартиры?

— Именно! Объявилась какая-то тетка Романа и чуть не пинками выгнала меня… Так что я теперь почти что бездомная…

— Что ты ее слушаешь?! — закричал Макс. — Она тебе зубы заговаривает! Отвечай, стерва, где деньги?

— Да о каких деньгах вы говорите?

— О деньгах, которые присвоил Роман, — невозмутимо проговорил Вахтанг, при этом внимательно наблюдая за моей реакцией.

— Роман? Присвоил? — повторила я, холодея. — Вы с ума сошли! Человек лежит в коме, и теперь вы хотите списать на него свои махинации…

— Мы ничего ни на кого не списываем, — холодно проговорил Вахтанг, не сводя с меня взгляда. — Факт тот, что деньги пропали, и очень большие деньги. Никто, кроме Романа, не имел к ним доступа. На него падают вполне естественные подозрения. Вы утверждаете, что ничего не знаете об этих деньгах…

— Я действительно первый раз о них слышу! — воскликнула я.

— Тем не менее деньги пропали. Деньги эти принадлежат не нам, не нашей фирме, они были нам доверены, и получается, что мы это доверие не оправдали. Это удар не только по финансовому положению фирмы, но и по ее репутации… вы не представляете, насколько это серьезно!

— Догадываюсь, — проговорила я, отставив недопитый кофе. Пить мне отчего-то совершенно расхотелось.

— Вряд ли вы действительно об этом догадываетесь. На самом деле для нас это вопрос жизни и смерти… буквально жизни и смерти. Если мы не вернем эти деньги… ну, об этом лучше вообще не думать. Так что на вашем месте я не пытался бы играть с нами… это слишком опасные игры, уверяю вас!

От его слов повеяло могильным холодом, так что меня зазнобило, несмотря на то что стоял жаркий летний день.

— Какие игры! — проговорила я, вжавшись в спинку кресла. — Роман в реанимации, я осталась жива только благодаря случайности… уверяю вас, мне сейчас совершенно не до ваших интриг!

— Я надеюсь, — Вахтанг очень выразительно посмотрел на меня. — Если вы хоть что-нибудь узнаете, вы тут же сообщите нам! — И с этими словами он протянул мне картонный прямоугольник, на котором был напечатан номер мобильного телефона. — Немедленно сообщите!

— Хорошо, — кивнула я. — Но теперь, надеюсь, вы меня отпустите?

— Конечно, — Вахтанг пожал плечами. — Вас никто не задерживает! Мы только хотели с вами поговорить!

— И поэтому схватили на улице, запихнули в машину…

— Да перестаньте! — Он поморщился. — Ничего страшного с вами пока не случилось…

— Но случится! — в прежней истеричной манере выкрикнул Макс. — Если ты причастна к пропаже денег… а я почти нисколько в этом не сомневаюсь! Тебе придется пожалеть о том, что ты не разбилась в той аварии!

— Нечего меня запугивать! — огрызнулась я, повернувшись к Максу. — Ничего я ни о каких деньгах не знаю и жалею только об одном — о том, что мне довелось с вами повстречаться! Хотя у меня не было выбора…

Я встала и решительно направилась к выходу. Никто мне не препятствовал, только Макс злобно глядел вслед, так что едва не прожег дырку на моем костюме. Я дернула за ручку, но дверь не открывалась.

— Откройте немедленно! — вскрикнула я, чувствуя, что еще немного — и у меня начнется истерика.

— Дверь не закрыта, — насмешливо проговорил Вахтанг, снова подняв свои тяжелые веки, — вы ее просто не в ту сторону толкаете.

Я вспыхнула и снова нажала на ручку. Дверь действительно легко открылась.

«Нервы стали ни к черту, — думала я, спускаясь по лестнице, — но, впрочем, это неудивительно — сначала эта ужасная трагедия с Романом, потом лавина неприятностей — из квартиры вышвырнули, с работы уволили, теперь еще наехала эта странная парочка со своими претензиями… Какие-то деньги у них пропали, причем, судя по всему, деньги явно криминальные… Роман никогда мне не рассказывал о своей работе, и теперь можно догадаться почему — он занимался там чем-то не совсем законным… и вот к чему это привело…»

Я вышла на улицу и огляделась. Здание, куда меня привезли против моей воли, стояло на углу улиц Восстания и Некрасова. Хороший район, ничего не скажешь… И ведь действительно, я не только ни разу не слышала от Романа ни слова о его работе, он даже не говорил мне, где находится офис его фирмы!

Домой я добралась часам к семи, страшно злая и совершенно измученная. По дороге я от нечего делать подсчитывала потери. Первое: у меня нет работы. С одной стороны, не больно жалко, потому что денег там платили мало, а сидеть приходилось целый день, с десяти до семи. С другой стороны, все же было какое-то занятие и хоть маленькая, да зарплата. Второе: мне негде жить. Это ничего не значит, что вчера мне удалось вломиться в квартиру к брату и даже выгнать из своей комнаты племянника. Просто я ошарашила их своим внезапным появлением. Вчера вечером брат кое-как утихомирил Алку, сегодня утром мы не столкнулись, но к вечеру меня ожидает полноценный скандальчик, и, что она еще придумает, чтобы выжить меня из квартиры, неизвестно. Во всяком случае, нужно ко всему быть готовой. Третье, и самое главное: Роман не приходит в себя, возможно, он и выживет, но останется калекой на всю жизнь. И еще эти, из его фирмы, какие-то жуткие монстры, явно криминального вида. Единственное, что я поняла, — это что у них пропали какие-то деньги и они хотят все свалить на Романа. Пользуются случаем, что человек не может себя защитить!

Пакет все-таки порвался, и я подхватила его в руки.

Дверь мне открыла невестка, брата дома не было. В комнате Лешка самозабвенно пялился в компьютер, моего прихода он, кажется, не заметил. Я не стала дергать ребенка, пускай занимается. Моя знакомая сестричка Оленька дежурит сегодня в ночь, так что в больницу нужно к десяти.

Я приняла душ, расчесала мокрые волосы и вышла на кухню. Кухня у нас большая, и за время моего отсутствия ее отремонтировали. Невестка также набила ее всевозможными бытовыми приборами. Были там электрочайник, кофеварка, микроволновая печь и еще какие-то миксеры, комбайны и фритюрницы. Холодильник тоже был новый, огромный, марки «Электролюкс», разбогатели они, что ли?

Разумеется, невестка тотчас же притащилась на кухню — проследить, чтобы я не трогала ее вещи. Я поискала по шкафам и нашла на самой дальней полке старый эмалированный чайник, еще мамин, налила воды и поставил его на газ. Потом достала из сумки сливочный сырок и бублик — все, что удалось прихватить по дороге в ближайшем магазине. Невестка наблюдала за мной с плохо скрытой ненавистью.

— Слушай, не смотри, а? — попросила я. — Так и подавиться можно.

Она поняла мои слова как приглашение к разговору и спросила прямо:

— Ты к нам надолго?

— Не знаю, — честно ответила я, — как обстоятельства сложатся.

— Ты вроде бы замуж собиралась, — не выдержала она, — что, там все разладилось?

Я сосредоточенно жевала бублик и делала вид, что не слышу.

— Надоела, значит, мужику, — притворно вздохнула эта стерва, — зря, значит, целый год на него потратила. Другую он завел, что ли, или просто так тебя выгнал? Ушла ты с одним чемоданом и вернулась с ним же, сволочи все-таки мужики!

— Заткнись, — спокойно сказала я, дожевав бублик, — заткнись и не говори, о чем не знаешь. И оставь Романа в покое.

— А что ты за него заступаешься? — она повысила голос. — Он тебя — пинком под зад, а ты…

— Он в больнице! — рявкнула я. — В тяжелом состоянии. В аварию попал!

Было очень интересно наблюдать за ее лицом. Сначала на нем проступила радость, оттого что мне плохо. Потом она сообразила, что, если бы Роман не попал в аварию, я не приперлась бы к ней жить. Стало быть, ей полагалось расстраиваться вместе со мной и беспокоиться о Ромином здоровье, а также усиленно желать ему скорейшего выздоровления и всяческих благ. Но желать мне ничего хорошего она не могла по определению, поэтому застыла посреди кухни в полной растерянности.

— Как же это случилось? — любопытство одержало верх над растерянностью.

Я решила не рассказывать ей, как чудом избежала смерти, а то она заболеет от разочарования, допила чай и вышла из кухни.

Собираясь в больницу и заглянув в сумочку, я вспомнила об украденном кошельке и снова расстроилась. Однако у меня оставался бумажник с Ромиными кредитными карточками. Теперь настал момент снять оттуда хоть немного денег. Я приободрилась и вышла из дома, выпросив у племянника его ключи, потому что собиралась вернуться поздно, и совершенно ни к чему мне еще ночью сталкиваться с Алкой.

Каково же было мое удивление, когда в первом же попавшемся банкомате Сбербанка мне выдали ответ, что счет владельца карточки в Сбербанке составляет 0 рублей 00 копеек. Я очень удивилась, но отчего-то не выбросила бесполезную карточку. Их в бумажнике Романа было всего три, так что я решила попытать счастья в другом банкомате. Следующий на очереди был «Балтонексимбанк», и там мне не могли ничего снять со счета, потому что счет этот нулевой. И уже на подходе к больнице я увидела банкомат «Бета-банка» и решилась проверить последнюю карточку. Мне выдали чек, на котором было написано, что остаток денег составляет четыреста восемьдесят два рубля. И все. Как говорится, иди и ни в чем себе не отказывай…

Прикинув, что в моем положении нельзя отмахиваться даже от такой малости, я получила деньги и подсчитала в уме: тысяча от хозяйственных денег, плюс эти четыреста восемьдесят два, плюс пятьсот пятьдесят долларов, отложенных на подарок Роману, вот и вся моя наличность. На первое время хватит, но только на первое время, да еще неизвестно, сколько потребуется на лечение Романа. В этом месте я даже остановилась, потому что в голове всплыл вопрос: а где, собственно, все деньги Романа? Что они у него были, я не сомневалась. Роман хорошо зарабатывал, жили мы, конечно, не шикарно, но весьма прилично. Не так давно он поменял машину, и отдыхать мы ездили в прошлом году в Испанию, этой осенью тоже, кстати, собирались. Он сделал дорогой ремонт в квартире, поменял кое-какую мебель. Я не знаю точно, сколько Роман зарабатывал, но хватало на жизнь, да еще он говорил, что откладывает на квартиру, то есть со временем собирался выкупить комнату у тетки. Кстати, что-то о ней ничего не слышно, интересно, каким образом ей удалось попасть в квартиру? А возможно, тете Аре и не нужно туда попадать, просто ей хотелось, чтобы я убралась из квартиры. Что ж, она своего добилась…

Так куда же все-таки делись все деньги с карточек? Я достала бумажник и тщательно его осмотрела. Может, это вообще не тот бумажник? Но ведь мне дали его в больнице, врач сказал, что это вещь Романа. Да знаю я этот бумажник, я сама его подарила Роману на прошлое Рождество! Вот и фотография моя. Хорошо сохранилась, ничуть не обгорела.

Тут я осознала, что стою перед больницей в полной задумчивости и пялюсь на собственную физиономию в бумажнике. Со снимка улыбалась мне довольно симпатичная девица, но выглядела она какой-то… ну, недалекой, что ли. Чувствовалось, что умные мысли редко посещают эту головку. Так-так, это я о самой себе такого нелестного мнения. Но действительно, сейчас я поглядела на снимок глазами постороннего человека, и создалось именно такое впечатление. И вообще фотография не очень удачная, и непонятно, что такого Роман в ней нашел.

Оленька улыбнулась мне, как старой знакомой. В палате реанимации тихо, на соседней койке никого не было. Я отдала традиционную коробку с пирожными, и Оля обрадовано ускакала пить чай, взяв с меня слово, что я не спущу глаз с Романа и приборов.

Я села в изголовье кровати.

Рядом со мной лежала та же безжизненная мумия — плотно запеленатая бинтами, опутанная проводами и трубками, неподвижная. Змеились синусоиды на голубых экранах приборов, медленно поднимался и опускался ребристый белый поршень. Казалось, что жизнь ушла из этого туго забинтованного человека и переместилась во все окружающие его приборы, которые похитили его душу и теперь живут вместо него своей собственной загадочной, жутковатой жизнью… Неужели так теперь будет всегда?

Я вспомнила замечательный испанский фильм, который мы с Романом видели незадолго до случившейся с ним трагедии на просмотре в Доме кино.

В этом фильме герои, двое мужчин, познакомились в больнице, где они ухаживали за находящимися в коме женщинами — одна из них была тореадором, и ее покалечил бык, вторая была балериной и попала, как и Роман, в аварию. Так вот, один из этих мужчин сказал другому:

«Поговори с ней, ей это нужно».

Когда мы смотрели этот фильм, мне показалось, что это как-то надуманно — что может услышать находящийся без сознания человек? Но теперь, когда я оказалась в таком же положении, как герои фильма, я поняла, что в этом есть смысл, а самое главное — мне хотелось хоть что-то делать, хоть как-то помочь Роману… и, кроме того, мне самой хотелось поговорить с ним, пусть даже не получая ответа.

— Все будет хорошо, — проговорила я сначала негромко, неуверенно — мне было неловко, казалось, что я разговариваю с собой, как ненормальная, но потом я преодолела неловкость и заговорила громче: — Ты выздоровеешь, Сергей Михайлович — очень хороший доктор, все говорят, и он сделал все, что было в его силах… Ты выздоровеешь, и у нас все будет хорошо, просто замечательно. Гораздо лучше, чем раньше, потому что мы будем больше ценить жизнь…

Я говорила спокойно и уверенно. Когда Роман был здоров, мне редко удавалось так поговорить с ним — все время отвлекали какие-нибудь повседневные дела, да он и не слушал меня обычно, не придавал значения моим словам. А теперь… мне казалось, что он внимательно слушает меня, по крайней мере, перебить меня он никак не мог.

— Мы поедем с тобой на теплое море, будем лежать на разогретом песке и смотреть на проплывающие облака или нырять в зеленоватую воду, разглядывать ярких тропических рыб…

Созданная моим воображением картина так увлекла меня саму, что я не сразу заметила движение его руки.

То есть не сразу поняла, что произошло.

Белая рука мумии едва заметно поднялась и опустилась.

Когда это дошло до моего сознания, я замерла, как от удара.

В палате воцарилась тишина, в которой пугающе громко прозвучал тягучий хлюпающий звук — это опустился белый ребристый поршень.

Я изумленно уставилась на правую руку мумии.

И эта рука снова зашевелилась, причем если первый раз ее движение можно было посчитать случайным, судорожным, то теперь в этом движении была четко видна закономерность.

Забинтованная рука три раза поднялась и опустилась, затем последовала пауза, потом — снова три движения, но теперь — более сильных, опять пауза, и снова три легких удара.

Я не могла поверить своим глазам. Я следила за рукой мумии как зачарованная, а она снова начала двигаться.

Три легких удара, три сильных и снова три легких.

Не может быть. Эти удары явно осмысленны, значит, Роман слышит меня, значит, он в сознании!

Снова три легких удара, пауза, три сильных, пауза, три легких.

Он не только слышит меня. Он пытается что-то мне сообщить.

Три слабых удара, три сильных, три слабых.

Это что-то мне напомнило. Какие-то детские приключенческие книжки… там было что-то похожее…

Белая рука снова пришла в движение. Три удара, пауза, три удара, пауза, три удара.

И тогда я вспомнила! Три точки, три тире, три точки. Азбука Морзе. SOS. Спасите наши души. Сигнал о помощи!

— SOS? — проговорила я неуверенно.

И белая рука снова задвигалась, передавая серии коротких и длинных сигналов.

Я застонала от бессилия: кроме призыва о помощи, кроме сигнала SOS, я, естественно, не знала ничего из азбуки Морзе!

В это время за спиной у меня едва слышно скрипнула дверь.

Я обернулась. На пороге палаты стояла сестричка Оля.

— Тебе пора идти! — проговорила она вполголоса. — Скоро дежурный врач придет, мне устроят жуткий нагоняй, если застанут тебя в палате! Это же все-таки реанимация!

Я хотела было рассказать ей о том, что Роман пришел в сознание и пытается что-то мне сообщить, но бросила взгляд на его туго забинтованную руку и увидела, что она замерла и не подает никаких признаков жизни. Слова замерли у меня на губах. Да, может быть, мне все померещилось? Привиделось от волнения, от переживаний?

Во всяком случае, говорить об этом сестре мне явно расхотелось. И почему он так взволнованно, безостановочно передавал мне просьбу о помощи? Только потому, что он страдает, невыносимо мучается — или здесь что-то другое? Во всяком случае, как только в палате появился посторонний человек, он замер и не подает больше никаких признаков жизни…

Медленно поднялся и опустился белый ребристый поршень аппарата жизнеобеспечения. На экранах приборов змеились голубые синусоиды. Все было по-прежнему.

Я встала и покинула палату, ничего не сказав сестре.

Сон никак не шел. Едва я закрывала глаза, передо мной возникала белая забинтованная рука, судорожно отбивающая просьбу о помощи.

Почему он замер, едва в палате появилась сестра? Почему он не хотел, чтобы кто-то, кроме меня, знал, что он пришел в сознание? А то, что он пришел в сознание, что он вполне осознанно пытался отстучать мне какое-то сообщение, не вызывало сомнений.

И почему, почему, почему он так просил меня о помощи?

Я вскочила с кровати.

Роман просит меня о помощи — а я ничего не делаю. Он лежит там в палате совершенно один, наедине со своей болью, со своим страхом…

Первое, что я должна сделать, — это понять его сообщение.

Для этого мне нужно расшифровать его.

Сигнал SOS он передавал мне знаками азбуки Морзе, наверняка и остальные знаки были такими же… Правда, я не подозревала прежде, что Роман знает эту азбуку, но, возможно, я еще очень многого о нем не знала.

Во всяком случае, я точно знала, где найти азбуку Морзе.

У моего брата в квартире было немного книг, он никогда особенно не увлекался чтением, но одна книга была совершенно замечательная, которую я помнила с самого раннего детства — довоенная толстая книга под названием «Курс молодого бойца».

Чего только не было в этой книге! В разделе, посвященном кавалерии, подробно рассказывалось о лошадях — какой они бывают масти, как их объезжают, как ухаживают, так что я узнала, чем соловые лошади отличаются от каурых и каких лошадей подковывают на все четыре ноги, а каких — только на две. Сведения, конечно, совершенно бесполезные, но в детстве мне читать об этом было очень интересно.

Вот в этой-то книге и можно было найти азбуку Морзе.

К счастью, мне не пришлось долго искать нужную книгу.

Она была именно в моей комнате — то есть в комнате племянника, куда меня поселили. Я заметила ее еще накануне, когда и в голову не могло прийти, что мне может понадобиться «Курс молодого бойца».

Как я уже говорила, у Лешки в комнате царил совершенно неописуемый беспорядок, и я не собиралась этот беспорядок нарушать, то есть мне было просто некогда. Книги, компакт-диски и компьютерные дискеты были разбросаны по всей комнате, так что здесь вполне можно было снимать документальный фильм о последствиях урагана с каким-нибудь приятным женским именем. А пресловутый «Курс молодого бойца», как книга совершенно бесполезная, был засунут под ножку книжного шкафа, чтобы тот не шатался.

Я уперлась в шкаф плечом, поднажала и вытащила из-под него нужную мне книгу. А на ее место засунула яркий глянцевый том с непонятной английской надписью на обложке «Photoshop 6.0». Поскольку этот том валялся на полу, я предположила, что он Лешке не слишком нужен.

Торопливо открыв справочник, я перелистала его и довольно быстро нашла нужную мне страницу с кодами азбуки Морзе. Переписала коды на листочек — не тащить же с собой весь этот том, тем более что старую пыльную книгу вообще нельзя вносить в стерильную палату реанимации.

Сна не было ни в одном глазу, кроме того, я не могла забыть, как рука Романа судорожно выстукивала мольбу о помощи… Я решила немедленно вернуться в больницу.

Крадучись, стараясь никого не разбудить, я пробралась к двери.

Вдруг в коридоре появилась призрачная фигура. Я замерла, но глаза привыкли к темноте, и я разглядела сонного Лешку, который брел по направлению к туалету.

Увидев меня, племянник тоже застыл, потом потряс головой и пробормотал:

— А, это ты… ты вообще, что ли, не спишь… а я подумал, у меня глюки… Хорошо быть взрослым — можно совсем не ложиться, а меня черепа в кровать в такую рань загоняют, чуть не в час…

Лешка проследовал своим курсом, а я выскользнула на улицу.

В последние дни почти все деньги у меня уходили на машины — ночные «бомбисты» дерут немыслимую цену, но уже через двадцать минут я снова была возле больницы.

Возле приемного покоя, как всегда, суетились какие-то люди. Я проскользнула мимо клюющей носом нянечки и знакомыми коридорами направилась в сторону реанимации.

В этом крыле больницы было тихо и пусто, горел только мертвенный дежурный свет, который делал безрадостные больничные помещения еще более тоскливыми и неуютными.

Сворачивая в очередной коридор, я заметила впереди женский силуэт. Высокая, довольно стройная женщина шла впереди меня. На ней был белый халат, но каким-то внутренним чутьем я поняла, что она не из больничных сотрудников — во-первых, она слишком спешила, во-вторых, в ее походке была осторожность и неуверенность, она шла крадучись и явно не хотела, чтобы ее заметили.

Это показалось мне странным, но, с другой стороны, я тоже не должна сейчас быть в больнице. И если меня увидит дежурный врач… Но все же, повинуясь неосознанному побуждению, я спряталась в темную нишу возле дверей одной из палат.

Тут же женщина оглянулась, словно почувствовав мой взгляд, и, если бы не моя предосторожность, она заметила бы меня.

Она прибавила шаг и скрылась за следующим поворотом коридора.

Мне нужно было идти в том же направлении, но, когда я подошла к повороту, странной женщины уже не было видно — должно быть, она шла очень быстро и уже скрылась или свернула в какую-то палату.

Дойдя до нужной мне двери, я огляделась.

Никого из персонала поблизости не было, но дверь палаты была прикрыта неплотно, и мне почудилось за ней какое-то движение. Я осторожно толкнула дверь и заглянула в палату.

Как и прежде, мерцали голубоватые экраны приборов, медленно поднимался и опускался белый ребристый поршень, только безжизненная белая мумия была не одинока.

Возле стойки с капельницей суетился какой-то человек.

Вглядевшись, я узнала ту самую женщину, которая шла впереди меня по коридору. Она склонилась к резервуару капельницы и набирала в шприц бесцветную жидкость из пузырька.

Сердце у меня чудовищно забилось, я влетела в палату.

При этом я не издала ни звука — то ли так подействовала на меня ночная тишина, то ли от волнения мне перехватило горло!

Женщина оглянулась, увидела меня и беззвучно скользнула в сторону. В углу палаты была вторая дверь, и.незнакомка в мгновение ока скрылась за ней. Я кинулась следом, дернула дверь — но та оказалась заперта.

Вернувшись к кровати Романа, я с трудом перевела дыхание и огляделась.

На полу валялся стеклянный пузырек — тот самый, который только что держала в руках таинственная женщина. Я подняла пузырек с пола и убрала его к себе в карман.

Потом я посмотрела на Романа — точнее, на его мумию.

Его рука, та самая, которой он несколько часов назад выстукивал свое послание, мелко дрожала.

Понятно — он почувствовал присутствие незнакомого человека и испугался… ведь он совершенно беспомощен, никак не может себя защитить…

Но от кого ему защищать себя? Он и так едва жив… Неужели кто-то хочет оборвать ту тонкую нить, на которой еще держится его жизнь? Кому нужна его смерть? Кто была эта женщина? Я не смогла разглядеть в темноте ее лицо, но она не показалась мне знакомой.

У меня было слишком много вопросов — и ни одного ответа. Какие-то ответы могли быть у самого Романа…

Я села на стул в изголовье его кровати и проговорила как можно спокойнее, чтобы не заразить Романа своим волнением:

— Это я, я вернулась. Не беспокойся, я с тобой.

Его рука перестала дрожать, успокоилась, легла на простыню. Я прикоснулась к ней своей рукой, но тут же отдернула руку — ведь его кожа обожжена, и любое прикосновение причиняет ему боль…

— Ты что-то хотел сказать мне, — тихо проговорила я, — попробуй повторить, я нашла коды азбуки Морзе. Ведь это была азбука Морзе?

И тут же его рука начала выстукивать сообщение.

Я схватила листочек с записью кодов и уставилась в него.

Сильный удар и два слабых. Тире и две точки. Буква Д.

Новая серия — слабый удар и сильный. Точка и тире. Буква А.

Вместе получается — «Да». Он подтвердил: да, это азбука Морзе!

Я пришла в восторг: мне удалось понять его! Я смогу с ним общаться! Он больше не будет безжизненной, бессловесной мумией!

Мне хотелось поцеловать его.

Я склонилась над белым коконом и радостно проговорила:

— Ромочка, я тебя поняла! Я поняла твое сообщение! Ты отстучал «Да»!

И белая рука снова задвигалась.

Слабый удар, сильный, снова слабый и снова сильный. Точка, тире, точка, тире. Пауза. Я взглянула в свой листок. Он отстучал букву Я.

И снова серия за серией последовали короткие и длинные удары.

Я аккуратно записывала буквы, но, когда он остановился и я прочла то, что у меня получилось, — я растерялась.

На листке была записана явная нелепость: «Я не Роман».

— Ромочка! — воскликнула я. — У меня получилась какая-то ерунда.

И белая рука снова застучала. Он повторно передал такое же сообщение: «Я не Роман».

— Ромочка, ты бредишь, ты нездоров… — пробормотала я в растерянности какую-то ерунду. Смешно говорить «ты нездоров» человеку, который одной ногой стоит в могиле, у которого обожжена половина тела, который не может ни говорить, ни видеть и двигает только кистью одной руки…

А он снова выстукал то же самое сообщение:

«Я не Роман».

А потом продолжил:

«Меня хотят убить. Я в опасности».

— Ромочка, о чем ты говоришь! — взволнованно пролепетала я. — Кто тебя хочет убить?

«А кто здесь был до тебя? — отстукал он и снова добавил: — И все-таки я не Роман».

Я похолодела. Действительно, та женщина, которая была передо мной в палате, женщина, которую я спугнула и о которой теперь забыла от волнения, — ведь она не была плодом его воображения!

Значит, он понимает, что говорит… точнее, что выстукивает… тогда это значит… это значит, что он действительно не Роман?

А кто же он тогда? Нет, этого не может быть! Это просто бред!

Белая рука снова пришла в движение.

«Никому не говори!» — отстукал он.

— Чего не говорить? — растерянно спросила я. «Никому не говори, что я в сознании», — отстукала мумия.

И снова добавила, как заклинание: «Я не Роман».

— А кто же ты? — воскликнула я в отчаяние. И в это время дверь палаты тихо отворилась. На пороге стояла медсестра Оля.

— Господи, это опять ты? — проговорила она недовольно, разглядев меня в полутьме. — Ты же ведь ушла домой?

Я посмотрела на белую руку мумии. Она была совершенно неподвижна.

— Я вернулась, — ответила я Оле. — Ты извини, конечно, что я делаю тебе замечания, но все же я уже двадцать минут тут сижу, и никого нету. И дверь была не заперта, так кто угодно может войти…

— Ну подумаешь, покурить ненадолго вышла! — вспыхнула Оля. — Думаешь, легко тут сидеть всю ночь одной? С тоски помрешь! Да что случится-то, кто войдет? Это же больница, а не проходной двор все-таки!

— Ой, Ольга, а ведь уже был случай, когда прибор отключился, доктор так ругался, даже мне не по себе было!

— Помню. — Оля помрачнела. — Понять не могу, как такое могло произойти. Ну не мог он сам отключиться, понимаешь?

— Вот и сегодня… — начала я и прикусила язык.

— Что — сегодня? Кто мог сегодня войти, кроме тебя? — рассердилась Оля. — Кроме твоего Лазарева, никто тут не лежит.

«Вот именно, — подумала я. — Значит, та женщина, если она мне, конечно, не померещилась, приходила к Роману».

— Сегодня только ты тут дежуришь, больше никто не придет?

— Зачем? — Оля пожала плечами. — Врач изредка заходит.

Выяснилось, что дежурит сегодня Сергей Михайлович, так что никакой женщины быть в палате реанимации не могло. Тем не менее я ее видела, и самое главное — утащила пузырек, из которого она собиралась вколоть Роману лекарство.

— А куда ведет эта дверь? — спросила я, вспомнив, что незнакомка выскользнула через маленькую дверцу в углу палаты.

— В соседний коридор, только она всегда заперта, там никто не ходит. — Оля демонстративно села за свой столик и начала листать журнал с записями процедур.

Я посидела еще немного возле кровати, фигура на ней не шевелилась. Я тянула время, потому что жевала резинку. Вытащив мягкий комочек, пахнущий мятой, я незаметно засунула его в замочную скважину той самой дверцы в углу. Резинка застынет и, для того чтобы ее выковырять, понадобится время. Если дверь понадобится кому-то из персонала, то им скрываться нечего, возьмут какой-нибудь медицинский инструмент и вытащат резинку. А вот от злоумышленников резинка, конечно, не защитит, но заставит потратить время, и это уже хорошо.

Я отправилась домой с тяжелым сердцем. Обиженная Оля едва кивнула мне на прощание.

…«Бомбист» высадил меня перед самым подъездом и умчался в предутреннюю тьму, резко газанув.

Я толкнула дверь и вошла в парадную.

Когда я уходила отсюда, часа два назад, на лестнице горела единственная слабая лампочка, но сейчас она погасла, и, захлопнув за собой входную дверь, я оказалась в кромешной темноте.

Я не слишком испугалась — не могу сказать, что я такая уж трусиха, и детский страх темноты не слишком для меня характерен. Кроме того, в последние дни мне хватало гораздо более серьезных поводов для волнения, чем перегоревшая лампочка в подъезде.

Я осторожно двинулась в ту сторону, где, по моим представлениям, находился лифт, стараясь только не споткнуться в темноте о ступеньку — сейчас мне только не хватало сломать ногу.

Медленно двигаясь в нужном направлении, я упорно всматривалась в темноту, надеясь, что глаза понемногу привыкнут к ней и я смогу чувствовать себя увереннее.

И действительно, я начала постепенно различать в окружающей меня тьме очертания стен.

И сбоку от ступеней, почти на моем пути, я различила какой-то смутный силуэт, отдаленно напоминающий застывшую человеческую фигуру.

— Эй, кто здесь? — вполголоса окликнула я этот неподвижный сгусток тьмы. — Кто это тут стоит?

Никакого ответа, естественно, не последовало.

— Что за идиотские шутки? — проговорила я. — Прятаться в темноте и пугать женщин! Ничего умнее ты не мог придумать?

Но силуэт в темноте не шелохнулся и не издал ни звука.

У меня по спине поползли ледяные пальцы страха.

Вернуться, выскочить на улицу, позвать на помощь?

Но в этот глухой предутренний час глупо рассчитывать на чье-то вмешательство, на чье-то заступничество. Можно кричать хоть до посинения, и никто даже не выглянет в окно… все люди лежат сейчас в своих теплых постелях и видят десятый сон…

А самое главное — чтобы выскочить на улицу, я должна буду повернуться спиной к этому неизвестному ужасу, притаившемуся в темноте, а об этом я не могла даже подумать…

Значит, оставалось одно — идти вперед, делая вид, что я никого и ничего не боюсь, что мне совершенно безразличен тот, кто стоит во мраке… как можно быстрее добраться до лифта, нажать на кнопку…

А что, если он войдет вслед за мной в кабину лифта?

Я столько раз видела это в американских триллерах, что представила себе необычайно отчетливо.

Однако другого пути у меня просто не было.

Я двинулась вперед, умирая от страха.

Медленно продвигаясь в темноте, я не сводила глаз с едва различимого силуэта и поэтому забыла о ступеньках, которые вели к лифту, и споткнулась, едва удержавшись на ногах.

Громко чертыхнулась и снова искоса посмотрела на своего таящегося во мраке врага.

Он даже не шелохнулся.

— Ну и черт с тобой! — проговорила я нарочно громко, чтобы заговорить свой страх, отпугнуть его звуками своего голоса.

Я преодолела ступеньки и поравнялась с темным силуэтом.

Сердце бешено колотилось где-то в горле.

Мне нужно было пройти мимо незнакомца и оставить его у себя за спиной… но это было выше моих сил. Это было просто невозможно.

Я замерла, не зная, что делать, — ни идти вперед, ни вернуться я не могла.

И тут на втором этаже хлопнула дверь.

— Бессовестная скотина! — проговорил заспанный мужской голос. — Ты представляешь, сколько сейчас времени? Ни на грош стыда у некоторых! Неужели не мог до утра потерпеть?

В ответ раздалось виноватое поскуливание, которое следовало понимать так, что — нет, потерпеть до утра было никак невозможно.

— Распустил я тебя вконец! — продолжал ворчать заспанный мужчина. — Знаешь ведь, что мне утром идти на работу, и совершенно на это плюешь! Самый ведь сладкий сон на рассвете! Никакой в тебе жалости к хозяину! Нет, все-таки ты неблагодарная скотина!

«Неблагодарная скотина» проскулила в ответ что-то жалобное и застучала когтями по ступенькам.

— Еще и темень такая! — сокрушался несчастный хозяин. — Хорошо хоть догадался фонарик взять, а то бы точно все ноги переломал! Опять последняя лампочка перегорела, а никому и дела нет!

Шаги собаки и человека постепенно приближались, и наконец на лестнице появилось круглое пятно света.

Собака негромко тявкнула, и тут же раздался удивленный голос хозяина:

— Девушка, вы что тут стоите в темноте?

— Темно, — проговорила я, оправдываясь, — до лифта не могу добраться… посветите мне, пожалуйста… и еще… — мой голос стал робким и неуверенным, — кажется, тут кто-то есть… кто-то прячется…

— Кто тут может прятаться? — недовольно спросил мужчина. — Никого тут нет! Карлуша, ты кого-нибудь видишь?

Карлуша, который при свете фонарика оказался жизнерадостным фокстерьером, тявкнул с большим недоверием.

— А вот тут, в углу, кто-то стоит… — робко произнесла я, сама понимая нелепость своих недавних страхов.

— Где? — Луч фонарика пробежал по ступеням, по стене с неизбежным объяснением в любви какой-то обворожительной Ксюше и осветил моего таинственного врага.

В углу, возле самой стены, стоял с самым невинным видом обыкновенный старомодный торшер — такой, какие стояли в каждой квартире лет этак двадцать назад, когда я пеленала своих первых кукол…

— Ни стыда, ни совести у некоторых, — завел Карлушин хозяин свою любимую арию, — лень до помойки дойти! Выбрасывают всякое старье прямо на лестнице! Людей только пугают!

Он сочувственно поглядел на меня и предложил:

— Ну давайте я вам фонариком посвечу, а то вы и лифт не найдете!

Я поблагодарила его и, стыдясь своего недавнего неоправданного страха, поднялась к лифту. Кабина послушно подъехала и открылась, озарив площадку ярким светом.

— Но вы уж так поздно одна не ходите! — ворчливо напутствовал меня собаковладелец, которого Карлуша нетерпеливо тянул к дверям.

Исполнитель любил это время — четыре часа утра. Последние гуляки угомонились и разошлись по домам, самые ранние пташки досматривают еще последние сны. Город пуст, как кошелек перед зарплатой. Никого не встретишь на улице, в подъезде, на лестнице — самое время для работы. Для той специфической работы, которой занимался Исполнитель.

Он остановил машину, немного не доезжая до нужного дома, огляделся. Убедившись, что поблизости никого нет, быстро прошел к подъезду, поднялся на пятый этаж.

В доме царила гулкая предутренняя тишина.

Стараясь не издать ни звука, он вставил отмычку в замочную скважину, плавно повернул. Замок тихо щелкнул, открывшись.

Исполнитель проскользнул в квартиру беззвучно, как тень.

Он любил это острое, волнующее чувство — когда появляешься там, где предстоит работать, бесшумный и неотвратимый, как сама смерть. Входишь в дом, обитатели которого не знают, что их ждет, не знают, что их жизнь — в руках незаметного, невысокого и бледного человека, которого они, возможно, не раз встречали на улице и не обращали на него никакого внимания, потому что им не могло даже в голову прийти, что так незаметно, неказисто может выглядеть сама судьба…

Исполнитель включил фонарик, внимательно осмотрел прихожую. Ведь ему сегодня нужно было не только решить чью-то судьбу, заказ был более сложным — он должен был еще найти в этой квартире одну вещь. Найти и принести заказчику.

За это ему заплатили больше обычного, вдвое больше. Таким было его условие, и заказчик согласился, не торгуясь.

Луч фонарика осветил тумбочку под зеркалом, и Исполнитель увидел ту самую вещь, которую он должен был найти. Надо же, как это оказалось просто! За такую ерунду ему заплатили столько же, сколько за человеческую жизнь! Впрочем, это нисколько его не волновало, это не его дело. Ему за это хорошо платят — и только это важно.

Исполнитель положил вещицу в карман, осветил фонариком двери, толкнул первую и оказался на кухне.

Неожиданно перед ним что-то глухо заурчало, и он невольно вздрогнул, прежде чем понял, что это заработал холодильник.

Он невольно усмехнулся, обежал кухню лучом фонарика, нашел газовую плиту. Открутил все краны и поспешно вышел, пока газ не наполнил еще небольшое помещение.

Открыв следующую дверь, он попал в гостиную.

В темноте тускло отсвечивали стеклянные дверцы шкафов, блестящие безделушки на полке.

Чутким профессиональным слухом Исполнитель определил, что в этой комнате никого нет, но на всякий случай посветил по сторонам фонариком. Убедился, что гостиная пуста, и снова вышел в прихожую.

Оставалась последняя дверь. Бесшумно отворив ее, он оказался в спальне.

Здесь не было никаких сомнений — в этой комнате спал человек, женщина, как и говорил ему заказчик.

Исполнитель прислушался к ровному сонному дыханию.

Женщина что-то пробормотала во сне, повернулась, негромко скрипнув пружинами.

Здесь он не стал включать фонарик — не хотел разбудить женщину, да и надобности никакой не было, вполне можно было действовать на слух, он все равно что видел ее.

В два шага Исполнитель приблизился к кровати, молниеносным движением выдернул подушку из-под головы спящей женщины и прижал к ее лицу.

Она забилась, задергалась, нечленораздельно замычала, пытаясь высвободиться, пытаясь позвать на помощь. Ее призывы глохли, поглощенные слоем перьев и пуха, никем не услышанные. Мужчина крепко держал подушку, не давая своей жертве вырваться, глотнуть воздуха.

Худое жилистое тело женщины напряглось в последней, безнадежной борьбе за жизнь, за глоток кислорода.

Исполнитель крепко держал подушку, отсчитывая секунды.

Женщина слабела, быстро слабела. Ее тело дергалось уже только по привычке, движения ее стали неосмысленными, судорожными, чувствовалось, что она уже теряет сознание… еще полминуты… минута… последние вялые судороги, и тело жертвы затихло, застыло, по нему еще раз пробежали последние судороги, и все кончилось.

Исполнитель выждал для верности еще несколько секунд, наконец он убедился, что женщина мертва, снял с ее лица подушку и положил ее под голову.

Он поправил одеяло, не зажигая фонаря.

Он любил свою работу, но у него была все же одна слабость — он старался никогда не смотреть на свои жертвы после… после того, как работа была завершена, заказ выполнен.

Должно быть, это просто обычное суеверие — многие люди его профессии чрезвычайно суеверны.

Может быть, в глубине души Исполнитель боялся, что мертвые глаза жертвы запомнят своего убийцу… или что лежащая на лице жертвы печать смерти каким-то образом передастся ему, отметит его. В оправдание своей слабости он вспоминал об одном своем коллеге, который, напротив, любил смотреть в глаза умирающих… это казалось Исполнителю глупостью, извращением, но коллега только смеялся над ним, обзывал слюнтяем… И этот коллега был найден на улице мертвым, с шилом в сердце. Уже год, как он похоронен на Богословском кладбище… и кто же из них двоих после этого слюнтяй?

Как бы то ни было, он старался не смотреть на убитых.

И сейчас Исполнитель не стал включать фонарь, он в темноте поправил постель, чтобы все выглядело как можно более естественно… Впрочем, какая может быть естественность после взрыва? Но тем не менее он предпочитал делать свою работу как можно аккуратнее, тщательно оформляя инсценировку — ведь ему платили так много именно за то, что каждое его убийство выглядело как несчастный случай или как естественная смерть.

И само слово «убийство» он очень не любил. Он употреблял слова «работа», «заказ», «операция».

И себя он называл не «киллер», не «убийца», а Исполнитель. Ему казалось, что холодный профессионализм этого слова что-то меняет в существе дела.

Исполнитель вышел из спальни, оставив дверь открытой — это было важно для того, что он планировал.

В прихожей уже ощутимо пахло газом.

Он достал из кармана плоскую темную пластмассовую коробочку, поставил таймер на час. За это время квартира должна основательно наполниться газом.

Взрыватель он положил на пол, на пороге спальни. Устройство было сделано из горючего пластика, от которого после взрыва не останется практически ничего, так что смерть женщины будет признана несчастным случаем.

Тихо выскользнув на площадку, Исполнитель тщательно закрыл за собой дверь, чтобы ни у кого впоследствии не возникло никаких подозрений.

Он спустился по лестнице, никого не встретив по дороге, вышел из дома и сел в свою машину. Отъехал на несколько кварталов и припарковался возле тротуара в темном, не освещенном ночными фонарями углу. Взглянул на часы и приготовился к ожиданию.

В его профессии выдержка, терпение, умение ждать всегда ценились выше всех прочих качеств.

Час пробежал совершенно незаметно. На улице появились первые утренние прохожие, все больше проезжало машин.

Он уже слегка забеспокоился, хотя и знал, что в устройствах этого типа, полностью изготовленных из горючего материала, без единой металлической детали, таймеры бывают иногда не очень точными.

И действительно, прошло уже пятнадцать минут сверх расчетного времени, когда в нескольких кварталах от него глухо и тяжело громыхнул взрыв, вылетели с истеричным звоном оконные стекла и выплеснулось из окон квартиры на пятом этаже дымное багровое пламя.

Исполнитель удовлетворенно вздохнул и повернул ключ в замке зажигания машины.

Он выполнил очередное задание, в который раз подтвердив свою репутацию безупречного профессионала.

…Несмотря на то что в прошлую ночь я была напугана, ошеломлена и совершенно сбита с толку откровениями Романа (даже в мыслях я продолжала называть так того, кто лежал в палате реанимации весь в проводах), вернувшись домой, я плюхнулась на Лешкин неудобный диван и сразу же провалилась в сон. Спала я крепко и почти без сновидений, только под утро приснился сон, в котором я лежу на горячем песочке, и солнце сильно припекает, а сил, чтобы подняться и добрести до воды, совсем нету.

Я проснулась от жары. В комнату заглядывало солнце, и под одеялом было ужасно жарко. На часах половина одиннадцатого. Что ж, торопиться мне некуда. То есть нужно в больницу, но это лучше сделать попозже. И еще хорошо бы не спеша обдумать все, что случилось вчера. И обязательно нужно снова поговорить с Романом. Сегодня при ярком свете дня мне казалось, что ночью я чего-то не поняла, вернее, мы с Романом друг друга не поняли. Или у него был бред? Но нет, он отвечал на мои вопросы вполне четко. Но с другой стороны, ведь, кроме обожженного тела, у Романа еще рана на голове. И очень даже может быть, что в этой его раненой голове сейчас не все в порядке. Скорей всего там все не в порядке, потому что авария, шок и все такое прочее. Поэтому нужно обращаться с такими больными бережно и ни в чем им не перечить. Говорит он, что не Роман, — ну и ладно, я буду поддакивать. Хотя на самом деле кто там еще может быть, если не Роман? Привезли его в больницу после аварии, а какой еще другой человек может быть в машине Романа? Значит, машина — Романа, вещи — Романа, бумажник — Романа. И никого другого в машине не было, иначе капитан Сарычев мне бы сказал. Как он выразился? От пассажира, сидящего рядом с водителем, осталось бы при такой аварии только мокрое место. Там должна была сидеть я, но меня не было. И никого не было. Стало быть, как ни горько это признавать, но Роман повредился рассудком. Будем надеяться, что временно. Да, но откуда тогда взялась та женская фигура, которую я видела вчера в палате? И что она хотела вколоть в капельницу?

А вот это как раз необходимо выяснить. Если это какой-нибудь витамин, то тогда и волноваться не стоит. Но в глубине души я знала, что если бы женщина была из обслуживающего персонала больницы, то она не стала бы скрываться, наоборот, устроила бы мне выволочку, что торчу ночью в палате реанимации, где посторонним быть не положено.

Я выползла на кухню, намереваясь поставить чайник. Как бы не так. Вся плита была занята Алкиными кастрюлями, а на столе она устроилась гладить.

— Тебе что — на работу не надо? — спросила она вместо приветствия.

— А тебе? — в такой же манере ответила я.

Она хмыкнула и сообщила, что вообще не работает, что замужняя женщина должна заниматься прежде всего домом. Я хотела заметить, что, на мой взгляд, замужняя женщина должна заниматься прежде всего мужем, потому что хоть квартира у Алки и вправду преобразилась, но брат Сергей здорово постарел и вообще выглядит не блестяще, но решила не заедаться, чтобы не нарваться на грубость. В конце концов, он ее муж, пускай сами разбираются.

Под душем меня осенило, кто может помочь разобраться, что же там было, в том пузырьке. У Ленки тетка работает в какой-то химической лаборатории, думаю, она мне не откажет, ведь мы расстались только вчера. Я позвонила на свою старую работу, и Ленка шепотом поведала мне, что новая девка совершенно обнаглела, взяла со всеми такой тон, что так и хочется дать ей как следует, а Вася во всем ей потакает и на нее, Ленку, наорал с утра совершенно зря, просто ни с того ни с сего. Видно, придется искать другую работу.

Я еле вклинилась со своей просьбой. Ленка никак не показала своего удивления, продиктовала рабочий телефон своей тетки и отключилась.

Тетка оказалась на месте и согласилась выполнить мою просьбу, когда я сослалась на Ленку, только нужно было приехать прямо сейчас. Я быстренько собралась и поехала, по дороге заскочив в кафе на углу и выпив там чашечку кофе с круассаном вместо завтрака.

Ленкина тетка оказалась доктором наук и заведующей той самой химической лабораторией. Правда, помещение выглядело неказисто, и сама тетка была одета бедновато, но зато она окинула меня таким взглядом, как будто рентгеном просветила. Даже как-то холодно стало.

— Вы не ответите, конечно, зачем вам нужно знать, что в пузырьке, — усмехнулась она, — но имейте в виду, если там какой-нибудь опасный яд, то я буду вынуждена вас подробно расспросить.

Она велела позвонить ей завтра, и я отправилась домой.

Войдя в квартиру, я, к своему удивлению, увидела в коридоре Аллу. До сих пор моя обожаемая невестушка при моем приближении уходила в комнату, громко хлопая дверью, а на этот раз она стояла у меня на пути, подбоченясь, и на лице у нее играла загадочная улыбка.

Причина ее необычного поведения открылась немедленно.

— Тебе повестка пришла, — объявила Алла, протянув сложенный вдвое желтоватый листочек, — в милицию тебя вызывают.

Я расписалась в получении. Наконец они начали работать. Лучше поздно, чем никогда. Как веревочке ни виться…

Совершенно непонятно, что она хотела сказать своими намеками. Я фыркнула, вырвала у нее из руки повестку и гордо проследовала в свою комнату. Как бы эта корова ни злопыхала, я-то прекрасно понимала, что вызывают меня по поводу аварии — может быть, выяснились какие-то новые обстоятельства, или они хотят узнать, пил ли что-нибудь Роман тем вечером…

Повестка была на следующий день, а сегодня я хотела проведать Романа. Меня очень беспокоило его состояние. Та странная фраза, которую он минувшей ночью простучал по азбуке Морзе, говорила о том, что с головой у него явно не все в порядке. И это нисколько не удивительно после такой ужасной аварии… Бывают же случаи амнезии, когда человек совершенно забывает, кто он такой, забывает даже свое имя.

Я доехала до больницы, привычным уже маневром проскочила мимо дежурной нянечки в холле и по длинным полуосвещенным коридорам дошла до отделения реанимации.

Только было я собралась толкнуть дверь и войти в знакомую палату, как за моей спиной раздался сухой кашель.

Обернувшись, я увидела высохшую бледную женщину лет пятидесяти в аккуратно отутюженном белом халате и с поджатыми узкими губами.

— И куда это вы, интересно, направляетесь? — осведомилась эта сушеная особа тоном налогового инспектора, ненароком заглянувшего в подпольный игорный притон.

— Навестить больного, — растерянно призналась я, — Романа Лазарева…

— А вам, девушка, никто не говорил, что в отделении реанимации любые посещения больных категорически запрещены? Вы что, в школе никогда не учились?

— При чем тут школа? — возмутилась я. — В школе, слава богу, больничные порядки не изучают!

— При том, что в школе вам должны были рассказывать о микробах… и о том, сколько их на нашей одежде, обуви, на коже. А в реанимации должна быть стерильная чистота! Если вы хотите, чтобы ваш… кем он вам приходится… выздоровел, то вы должны это понимать!

— А вы, собственно, кто? И где Оля? — опрометчиво поинтересовалась я.

— Вот оно что! — зловеще проговорила эта сушеная мегера. — Я давно подозревала, что Пеночкина поощряет нарушения распорядка! Я вынуждена обратиться к самой Варваре Спиридоновне! Она положит конец этим вопиющим безобразиям!

Тут она заметила, что я не испарилась под воздействием ее праведного возмущения, а все еще стою с растерянным и виноватым лицом перед дверью палаты.

Виноватое выражение появилось на моем лице, когда я подумала, что Оле из-за меня здорово попадет. Мегера же трактовала его неверно и двинулась в мою сторону с решительным и угрожающим видом:

— Немедленно покиньте территорию больницы! И чтобы больше я не видела вас на территории отделения! Только к лечащему врачу, в его приемные часы!

Мне ничего не оставалось, как подчиниться грубому насилию.

На следующее утро я отправилась в милицию. Адрес был указан на повестке. Я не очень волновалась, потому что все страшное уже случилось — Роману так плохо, что хуже уже быть не может, даже если откроются какие-нибудь новые обстоятельства аварии. Однако мои догадки не подтвердились.

Когда я вошла в кабинет, номер которого был указан в повестке, унылый мужчина средних лет, похожий на располневшего спаниеля, указал мне на жесткий неудобный стул, уточнил мои паспортные данные и задал совершенно неожиданный вопрос:

— Когда вы последний раз видели гражданку Тетерев?

В первый момент я подумала, что ослышалась, потому что никогда в жизни не слыхала такой фамилии, а птицу тетерева видела один раз в жизни в далеком детстве, когда мы с мамой ходили собирать чернику. Тетерева тоже очень любят чернику, объяснила тогда мама, когда кто-то большой с шумом взлетел прямо из-под ног.

— Кого? — удивленно переспросила я. — Какой еще Тетерев?

Я еще хотела спросить, какое отношение этот самый Тетерев имеет к аварии у деревни Зайцево, но мужчина ответил недовольным тоном:

— Не «какой», а «какая». Тетерев Ариадна Аркадьевна. Разве вы с ней не знакомы?

Все ясно, эта ведьма тетя Ара настучала в милицию! Я не оставила ей ключи, и она быстренько накатала на меня телегу. Еще небось и наговорила с три короба, что я ее обокрала, доисторический коврик с пошлыми лебедями унесла! И ведь как оперативно милиция у нас действует в некоторых случаях! Убийство какое-нибудь год будут расследовать и ничего не выяснят, а тут из-за жалобы склочной тетки — сразу вызвали!

— Так когда вы видели гражданку Тетерев в последний раз? — терпеливо повторил «спаниель».

— Ах, Ариадну Аркадьевну! — воскликнула я, невольно вздрогнув от «приятных» воспоминаний. — Тетя Ара! Она, оказывается, еще и Тетерев? Наградил же бог фамилией! Ну как же! Позавчера я имела счастье ее лицезреть! Век бы ее больше не видать!

— И не увидите, — «спаниель» уткнулся в бумаги, — гражданка Тетерев погибла…

— Как погибла? — я удивленно уставилась на милиционера. — Она была совершенно здорова…

— Я же сказал — погибла, а не умерла! — Грустные глаза «спаниеля» снова поднялись на меня. — А скажите, у вас на кухне никогда не было запаха газа?

Однако его метод ведения допроса немного настораживал. Возможно, конечно, это какие-нибудь новейшие разработки, метод ассоциаций… Но мне сейчас не до изысканий.

— Странные у вас вопросы! — не выдержала я. — При чем здесь кухня? Я вообще ей почти не пользуюсь, у меня несколько напряженные отношения с невесткой… с женой брата, поэтому я стараюсь есть вне дома… А вот она вечно на кухне торчит, так что, если бы уж пахло газом, она живо учуяла бы…

— Я имею в виду кухню в той квартире, где вы жили вместе с гражданином Лазаревым. С Романом Васильевичем Лазаревым. И пожалуйста, не забывайте — вопросы здесь задаю я, а вы должны на них отвечать, а не квалифицировать их… странные они или не странные — это мое дело.

— А, вот вы о чем… Да нет, вроде бы не пахло там газом, — я пожала плечами. — А что все-таки случилось с этой… гражданкой Тетерев?

— Несчастный случай… по-видимому. Взрыв бытового газа. Но у следствия имеются определенные сомнения.

— Взрыв газа? — недоверчиво повторила я. — И ее…. тетю Ару — насмерть? Ну и ну!

Вот так номер! Если повестка пришла вчера, значит, к тому времени тетя Ара уже того, взорвалась вместе с плитой. Ну надо же, накануне только поругались, а потом она… Совесть моя подняла голову, но тут же я вспомнила, как мерзкая тетка стояла и смотрела на мои мучения во время приступа астмы, даже не пытаясь помочь. И я твердо знаю, что, если бы ей сообщили о моей смерти от взрыва газа, она бы только порадовалась. Я перехватила внимательный взгляд следователя и пожала плечами:

— А я-то тут при чем?

— Еще раз напоминаю, что вопросы в этом кабинете задаю я! — с плохо скрытым неодобрением произнес «спаниель». — А вы лучше ответьте — у вас со всеми окружающими напряженные отношения?

— С чего вы взяли? — Я взглянула на следователя с ответным неодобрением. — В основном у меня со всеми отношения неплохие…

— В основном? — переспросил он недоверчиво. — Но вы только что сами сообщили, что с женой брата у вас отношения напряженные… именно вы употребили это слово… Кроме того, я звонил в фирму, где вы до недавнего времени работали, и ваш бывший начальник сказал, что уволил вас именно из-за того, что вы не можете правильно строить отношения в коллективе…

— Ну вы подумайте, а? — я всплеснула руками. — Ах, Вася, ах, толстый мерзавец! — мало того, что уволил, так еще и подгадил на прощание! Врет он все, я уже давно сама собиралась уволиться! Нормальные у меня в коллективе были отношения, я просто с этим боровом спать не хотела, вот он и обозлился! А вы нашли, кого спрашивать! Поговорили бы лучше с Леной, секретаршей! Знаете ведь, уборщицы и секретарши всегда все знают!

— Поговорю, не беспокойтесь! — обиженно проговорил «спаниель». — И снова напоминаю, Наталья Сергеевна, — не забывайте, где вы находитесь!

— Ну, простите, — я потупилась.

Что это, в самом деле, я тут так разоряюсь? В милиции нужно вести себе прилично, говорить мало, а меня понесло. Видно, нервы совсем никуда не годятся. Успокоительное нужно пить… Хотя сейчас мне нужна ясная голова, а от лекарства буду ходить как сонная муха.

— И главное, — продолжил следователь, — что у нас имеются данные о том, что с покойной гражданкой Тетерев у вас тоже были… напряженные отношения. Соседка по лестничной площадке, гражданка Мигунец, сообщила, что незадолго до несчастного случая она слышала в вашей квартире звуки скандала и после видела, как оттуда вышла покойная… то есть гражданка Тетерев.

— Вот ведь зараза! — Я вспомнила сухонькую старушку из соседней квартиры, которой не раз приносила продукты из магазина и оказывала другие мелкие услуги. Благостное, ханжеское личико соседки всегда наводило на меня подозрения, что та — сплетница и главное ее развлечение — следить за соседями. — Вот ведь зараза! Видела она! Она от дверного «глазка» небось не отрывалась, все глаза проглядела, пока не разглядела, кто ко мне приходил!

— Так, значит, скандал действительно имел место?

— Мне скрывать нечего! Эта ваша… гражданка Тетерев притащилась, как только узнала, что Роман в больнице, и выгнала меня из квартиры. Барахло проверять начала, боялась, как бы я чего не унесла! Да еще и скандал напоследок устроила…

— Понятно. — «Спаниель» сделал пометку в своей записной книжке и невинным тоном добавил: — А через непродолжительное время скончалась в результате несчастного случая.

— Что вы, интересно, хотите этим сказать? — возмутилась я. — Что я пришила эту мерзкую тетку? Взрыв газа устроила в квартире своего жениха?

— Пока — только то, что у вас были для этого мотивы. А вот были ли у вас возможности… Скажите, где вы находились ночью с двенадцатого на тринадцатое августа?

— Спала… спала дома… то есть в той квартире, где я сейчас живу вместе с семьей брата…

— И где у вас тоже сложились напряженные отношения? — ехидно вставил следователь.

— Только с невесткой! — проговорила я, и язык присох у меня к гортани.

Я вспомнила, как той ночью выходила из квартиры, чтобы поехать в больницу к Роману, и столкнулась в коридоре с Лешкой… Не могу же я взваливать на ребенка грех лжесвидетельства!

— Ой, нет! — Я честными глазами уставилась на следователя. — Той ночью я уходила из дома, ездила в больницу к Роману…

— Не можете уточнить, в какое именно время?

— По-моему, около трех ночи… или четырех…

— Почему же вам понадобилось ехать в больницу в такой поздний час?

— Соскучилась! — выкрикнула я. — Никак не могла заснуть! А почему вас это так интересует?

— Потому что именно в это время произошел несчастный случай, в результате которого погибла гражданка Тетерев. Ариадна Аркадьевна, — на всякий случай уточнил следователь.

Я почувствовала, что земля уходит у меня из-под ног.

— Но я действительно была в больнице!

— Это кто-нибудь может подтвердить?

Единственный человек, который мог бы это подтвердить, — медсестра Оля, а меня угораздило с ней поругаться… то есть не то чтобы поругаться, но она ведь нарушала все больничные правила, пуская меня в реанимацию… Станет ли она рисковать своей работой, чтобы выручить меня?

— Медсестра, которая дежурила той ночью в отделении реанимации… может быть, она подтвердит…

— Что значит — может быть? — Следователь снова поднял на меня свои печальные глаза, и в них загорелся настороженный огонек. Все-таки спаниель — это охотничья собака!

— Ну, вы понимаете, — я потупилась, — она же нарушила правила, пустив меня в палату… у нее могут быть из-за этого неприятности…

— У вас могут быть неприятности посерьезнее, — проговорил следователь, снова записывая что-то в свой блокнот. — И, кстати, даже если кто-то подтвердит, что вы действительно были той ночью в больнице, это почти ничего не меняет. Вы вполне могли съездить в больницу, обеспечить себе алиби, а после этого… проведать гражданку Тетерев.

У меня закружилась голова. Все происходящее казалось совершенно нереальным. Мало мне несчастья, случившегося с Романом, мало того, что я осталась без собственного дома и без работы, — так теперь еще этот разжиревший «спаниель» идет по моему следу и норовит вцепиться в меня… Не хватало мне еще ко всем моим неприятностям обвинения в убийстве!

Следователь тем временем еще что-то записал и снова посмотрел на меня:

— Подпишитесь вот здесь!

Я поставила свою подпись и вышла наконец из кабинета.

На двери я заметила табличку с фамилией следователя: Сабашников Михаил Михайлович.

Очень подходящая фамилия!

Выйдя на негнущихся ногах из здания, я присела на ближайшую скамейку передохнуть. В голове не укладывалось все сообщенное следователем с собачьей внешностью и фамилией. Он-то руководствовался простой мыслью: как только я поругалась с хозяйкой квартиры, ее почти сразу же нашли мертвой. И не спешил задать себе вопрос: за каким чертом мне нужно было убивать старую перечницу? Сейчас, сидя на скамейке, я понимала, что совершенно неправильно построила свой разговор со следователем, нужно было давать более обдуманные ответы, а самое главное — попытаться узнать подробности взрыва и смерти тети Ары. Все же она была Роману родной теткой, и рано или поздно он узнает про ее смерть. И как, интересно, я смогу посмотреть ему в глаза, если в милиции чуть ли не прямо обвиняют меня в убийстве его тетки? Ну, положим, я этого не делала, хотя не скрою, пожелала ей в сердцах всего плохого. Но ведь за это не сажают? И самое главное: про то, что я не убивала тетю Ару, знаю, похоже, одна только я, все остальные уверены, что я там приложила руку.

Я посидела еще немного, и в голове вдруг как будто щелкнуло и слегка прояснилось. Если речь идет о несчастном случае — просто утечка газа, так с какого перепугу следователь так со мной разговаривал? Расспрашивал соседей о скандале и даже на бывшую работу не поленился позвонить? Если же у них подозрение, что там дело нечисто, то отчего он мне прямо не сказал, что тетку пришили преступным путем, что там явный криминал и так далее? Мялся, жался — где я была, да когда пришла, да что ночью делала… Тут я сообразила, что если в милиции возьмутся за меня всерьез, то мигом выяснят у Лешки, когда я уходила ночью, а владелец беспокойного фокстерьера Карлуши вспомнит, что встретил меня на рассвете, когда я возвращалась. И что я делала в больнице ночью? Не могу же я им сказать, что беседовала с Романом, врачи только посмеются, они считают, что он так и не пришел в себя. В доказательство своих слов я могу только привести листочек с выписанной азбукой Морзе, а это уже попахивает дурдомом.

Я посидела еще немного и решила поехать домой к Роману. Говорят, что преступников тянет на место преступления, вот сейчас и проверим это утверждение на практике! Возможно, на месте я получу ответы на некоторые свои вопросы.

На лестничной площадке была жуткая грязь, в полузасохшей луже виднелись следы огромных бахил.

Явственно пахло паленым. В довершение ко всему дверь квартиры была опечатана. Я постояла немного, тупо разглядывая круглую сургучную печать, как вдруг дверь соседней квартиры отворилась и на пороге показалась та самая старушонка, фамилия которой, как я выяснила в милиции, была Мигунец.

— Явилась! — завизжала она, никак не ответив на мое приветствие. — Притащилась поглядеть на дело рук своих! Ты смотри, что устроила! Чуть ведь дом не сожгла! Люди добрые, глядите, что делается! На лестнице грязь такая, дворник убирать наотрез отказывается! У меня вся как есть стена мокрая, плесень теперь пойдет! У нижних соседей вообще вся квартира залита, им-то кто оплатит?

Я послушала визгливый голос, прикидывая про себя, сколько перетаскала батонов для самой бабки и мерзко воняющей дешевой рыбы для ее кота. С детства меня так воспитали, не могу отказать в просьбе пожилому человеку. А эта еще скорчится вся: доченька, возьми хлебца, сил нет до магазина дойти… Орать у нее силы есть. И милиции на меня наговорить тоже силы имеются. Тоже мне, доченьку нашла! Повеситься можно от такой мамочки!

— И это еще надо выяснить, отчего у вас утечка газа произошла? — визжала бабка. — Это еще надо проверить! Потому что плита новая, ремонт только недавно делали, все трубы меняли!

— Вы откуда это знаете? — не выдержала я. — Мы вас, кажется, в гости не приглашали.

Тут старуха заорала вовсе уж что-то несусветное, а я повернулась и собралась уходить. В это время открылась дверь квартиры напротив, и показалась еще одна соседка. Была она женщина тоже довольно пожилая, но старухой я бы ее не назвала. Жила она в большой трехкомнатной квартире с семьей сына, и близко мы с ней никогда не сталкивались, так, поздороваемся на лестнице, и все. Я на дружбу с соседями никогда не набивалась, я тут человек посторонний, а Роман, как я уже говорила, вообще не любил в доме чужих людей и никого не привечал.

Женщина молча поманила меня рукой. Соседская старуха внезапно перестала визжать, как резаная свинья, и заговорила льстивым голосом:

— Вот-вот, вы скажите ей, Лизавета Павловна, все, что мы думаем, скажите!

Видя, что я замедлила шаг, по горло сытая словами гражданки Мигунец, Лизавета Павловна чуть поморщилась и снова приглашающе махнула рукой, никак не отреагировав на слова старухи. Когда я зашла в квартиру, она захлопнула дверь и перевела дух.

— На кухню пойдем, там поговорим, — тихо сказала она и пошла вперед.

На большой и светлой кухне вскипал чайник, и на столе лежали вкусно пахнущие булочки, прикрытые салфеткой.

— Садись, — обратилась ко мне Лизавета Павловна, — чаю выпей, а то лица на тебе нету, краше в гроб кладут.

Меня тронула забота, в общем-то, незнакомого человека. Действительно, уже несколько дней я толком не сплю, переживая за Романа, ем кое-как, и абсолютно никому нет до меня никакого дела. Никто не собирается меня утешать и подбадривать, никто не призывает бодриться, напротив, неприятности множатся, как мухи дрозофилы. А теперь вот еще в милиции в чем-то подозревают…

Я почувствовала, как слезы побежали по щекам, и плюхнулась на стул.

— Не реви, — строго сказала Лизавета Павловна, — слезами горю не поможешь. А если ты из-за этой, — она кивнула в сторону двери, — то не обращай внимания. Никто ее не слушает…

— В милиции слушают, — всхлипнула я.

— Да что ты! Что они тебе там сказали?

Размазывая по щекам тушь и слезы, я поведала ей о следователе с внешностью разжиревшего спаниеля и о том, что он чуть не прямо обвинил меня во взрыве газа.

— А я даже не знаю толком, что там случилось… — прорыдала я.

— Ну, слушай. Позапрошлой ночью, еще пяти не было… как вдруг рвануло! Спросонья мы думали, что дом рушится. Потом чувствуем — газом пахнет и вроде горит. Пожарные приехали, дверь взломали, водой там все залили. Потом уехали. Да, вынесли тело, говорят, что мертвая женщина была, не от огня, задохнулась, что ли… Тут соседи подумали, что это ты, а я-то знала, что там Ариадна ночевала. Она как раз накануне приходит утром, никого нету, ей в квартиру не попасть. Как давай она орать! Ну, зашла ко мне по старой памяти, мы ведь давно в этом доме живем, я всех знаю. Рассказывает она мне, что ты такая-сякая, ключей ей не оставила, потом сама же и проговорилась, что Роман в больнице, а тебя она шуганула. Я еще и говорю, что, мол, нехорошо так делать — сразу ругаться. Ты, говорю, девчонка хорошая, хозяйственная, с Романом вы жили дружно, всегда у вас тишина и покой. Ты не думай, что я под дверью подслушиваю, как эта… — снова Лизавета Павловна пренебрежительно махнула рукой в сторону двери, — но ведь от соседей-то ничего не скроешь. Роман у тебя всегда ухоженный, чистый, смотрела ты за ним не хуже жены, я и Ариадне так сказала. В общем, высказала ей все, что думаю, она, конечно, окрысилась, да мне-то что? Нечего было девчонку из дома гнать, говорю, в больницу бы лучше сходила к племяннику.

Тогда она разозлилась, вызвала мастеров из фирмы, чтобы замок открыли. Дверь у вас хорошая, замки тоже Роман приличные ставил, мастера долго провозились, да еще и денег с Ариадны взяли много. Она совсем в раж вошла, новый замок поставила и говорит, что теперь вообще никого в квартиру не пустит, сама будет жить.

— А как же Роман? — спросила я, прихлебывая чай. — Его она уже со счетов списала?

— Про него она мало говорила, видно, совесть все-таки мучила, что даже в больницу не пришла.

— Ну-ну, — усмехнулась я, вспомнив, как тетя Ара смотрела на мой приступ с самым живейшим интересом, — насчет совести это вряд ли…

Булочки были свежими и ужасно вкусными, чай горячий и ароматный, мне немного полегчало.

— В общем, возня и стук у нас на площадке целый день были, а потом, под утро, — взрыв, — закончила рассказ Лизавета Павловна. — Ну, про пожарных я тебе уже говорила, а потом, к вечеру, уже когда Ариадну увезли, приезжает милицейская бригада — на расследование. Ну и вызвали они меня понятой и еще Ивана Степановича из верхней квартиры. Значит, сидим мы в комнате, а они, милиция-то, все больше на кухне толклись. А Иван Степанович мне и шепчет, что, мол, нестыковочка у них получается, сами они находятся, мол, в полном недоумении, оттого и с нами строго так обращаются. Я тоже прислушиваюсь к разговорам и вот что думаю: умерла Ариадна в постели, там ее нашли, сказали, что задохнулась газом. Так это сколько времени нужно, чтобы газ из кухни до спальни дошел? Ну, допустим, умаялась она, за целый день-то с замками этими, но ведь и мы, соседи, уж почуяли бы что-нибудь? Это же как пахнуть должно, чтобы такой взрыв получился! Плита у вас новая, трубы все тоже, Роман такой аккуратный, мастеров добросовестных нанимал, а не то что этих халтурщиков, что у магазина ошиваются…

— Вы думаете, что она нарочно краны открыла? Но зачем? — встрепенулась я.

— Ну, конечно, такое предположение у милиции тоже возникало, — отвернулась Лизавета Павловна. — Если бы они меня спросили, то я бы сразу им сказала, что это абсурд и чушь полнейшая. Стала бы Ариадна такие заморочки с замками устраивать, чтобы в этой квартире жизнь самоубийством покончить! И характер у нее не тот был…

— Это уж точно, — поддакнула я.

— И потом, даже если и так, ну напустила газа, ну задохнулась, а взрыв-то с чего? Ведь она с постели не вставала, свет не включала, спички не зажигала… и не курила…

Я поглядела на рассудительную соседку с большим уважением.

— Понимаешь, эти, из милиции-то, на нас никакого внимания не обращали, — подумаешь, сидят два старика и молчат, вроде мебели. А я ведь до пенсии-то лет сорок врачом «Скорой помощи» проработала, столько повидала, что если все случаи рассказывать, то года не хватит… А Иван Степанович мне и шепчет, что, мол, что-то они нашли там, на кухне. То есть плиту-то всю разворотило, непонятно там насчет горелок, а вроде нашли они остатки устройства, которое ну, вместо спички срабатывает…

— Интересно! — Я вскочила так резко, что опрокинулся стул. — Стало быть, этот тип, следователь, думает, что это я притащила в квартиру взрывное устройство, потом открутила все горелки, чтобы газ напустить? Дикость какая, ну для чего мне это было нужно — всю квартиру разворотить?

— Вот ты ему при встрече эти вопросы и задай, — посоветовала Лизавета Павловна, — и самое главное — держись стойко. В случае чего мы подтвердим, что у тебя и возможности-то не было в квартиру в ту ночь войти, потому что Ариадна замок поменяла.

— И мотива у меня никакого, — вздохнула я, — подумаешь — поругались мы с ней! Так ведь, судя по характеру, тетя Ара не со мной одной ругалась, уж не тем будь помянута…

На прощание Лизавета Павловна еще раз посоветовала мне не раскисать, в жизни, мол, всякое случается, и надо ко всему быть готовыми.

От беседы с толковой соседкой на душе немного полегчало, в особенности этому способствовали чай и булочки. На очередном допросе я решила вести себя более рассудительно, а главное — спокойно, в случае чего — сослаться на Лизавету Павловну. Ничего, мы еще поборемся!

Однако в голове неотступно сидела мысль: кому и для чего понадобилось убивать тетю Ару? Разумеется, наедине с собой я могу признаться, что мне ее совершенно не жалко, но все же вопрос остается открытым.

Мне же нужно вернуться к своим делам, то есть проведать Романа. Сейчас самое время позвонить Ленкиной тетке в химическую лабораторию.

Однако я не дозвонилась, и пришлось туда ехать.

Ленкина тетка вышла ко мне сама и, выслушав мои извинения, молча протянула листок с длинным названием лекарства, написанным на латыни. Взглянув на мое растерянное лицо, она усмехнулась и сказала, что это очень сильное сердечное лекарство, которое является, конечно, действенным, но применяется весьма ограниченно и самыми малыми дозами, и в аптеке его можно купить только по рецепту строгой отчетности с круглой печатью.

Я смутилась под ее строгим взглядом и пролепетала вопрос: может ли такое лекарство вводиться с помощью капельницы?

— Где вы работаете? — встрепенулась она, не отвечая. — Отчего задаете такие странные вопросы?

Я ответила, что вопросы задаю из чистого любопытства, что я не медик, иначе не задавала бы таких глупых вопросов, и попятилась к двери. Поскольку пузырек с остатками лекарства остался в лаборатории, Ленкина тетка, очевидно, посчитала меня не слишком опасной для общества, пожала плечами и удалилась, а я вылетела оттуда, как пробка из бутылки, отирая пот со лба.

Похоже, что в последнее время слишком многие во мне видят преступницу.

На этот раз в больнице я была вдвое осторожнее и вела себя, как разведчик на вражеской территории. В отделение реанимации пробралась чуть не ползком, выглянула из-за угла коридора и с облегчением увидела свою знакомую медсестру Олю Пеночкину. Правда, я опасалась, что у нее были из-за меня неприятности — по крайней мере, вчерашняя сушеная мегера недвусмысленно их обещала… но делать было нечего, и я вышла из-за угла.

— Привет! — Оля не выглядела слишком расстроенной. — Ты чего прячешься? Сейчас никого нет, можешь не волноваться.

— Слушай, а тут вчера я нарвалась на такую… воблу сушеную, так она на меня налетела… У тебя неприятностей из-за нее не было?

— Ай, да брось ты! — Ольга махнула рукой. — Какие неприятности? Я тебя умоляю!

— Она грозилась к начальству пойти…

— Да кто ее слушает? Это же Старомышкина, пережиток темного социалистического прошлого! Да если начальство на каждую ее кляузу будет внимание обращать, ни на что другое просто времени не останется! Да и потом — что они могут мне сделать? Уволить? Я тебя умоляю! Кто еще к ним пойдет на такую работу при здешней зарплате?

У меня отлегло от сердца: не люблю, когда у посторонних людей из-за меня неприятности.

С Ольгиного молчаливого разрешения я прошла в палату.

Здесь все было по-прежнему: мерно пульсировали голубоватые синусоиды на экранах приборов, медленно поднимался и опускался белый ребристый поршень, струилась бесцветная жидкость по переплетающимся прозрачным трубкам.

И белая, туго спеленатая мумия лежала на прежнем месте, не подавая признаков жизни.

Я села в изголовье кровати и задумалась.

Роман в тяжелом положении, кроме многочисленных ожогов и прочих травм, у него явно повреждена и голова, по крайней мере только этим можно объяснить его странную фразу — «Я не Роман». Наверное, у него в результате шока возникла амнезия, провал в памяти, и он действительно не помнит, кто он такой. Чтобы он выздоровел и память вернулась к нему, нужно обращаться с ним чрезвычайно осторожно, бережно, защищать его от любых стрессов, которые в его положении могут сыграть роковую роль. Значит, ни в коем случае нельзя сообщать ему о теткиной гибели… Конечно, эта тетя Ара была редкая зараза, но кто ее знает — может быть, она в детстве нянчила Ромочку, водила его в зоопарк, катала на карусели и он с тех пор сохранил к ней нежные чувства… хотя за целый год он видел ее раза два-три и не очень-то стремился к новым встречам…

Мои мысли были прерваны Романом — вернее, его забинтованной рукой, которая снова пришла в движение и застучала по краю кровати.

Я торопливо вытащила свою шпаргалку с кодами азбуки Морзе и расшифровала короткое сообщение:

«Ты пришла».

«Интересно, — подумала я, — ведь я пока ни слова не сказала, глаза у него завязаны, как же он определил, что это именно я, а не кто-нибудь из обслуживающего персонала?»

Вслух я не произнесла ничего подобного. Я только подтвердила его догадку и задала традиционный бессмысленный вопрос — как он себя чувствует. Вопрос, конечно, глупейший — как, интересно, может себя чувствовать искалеченный и обгоревший на треть человек?

«Неважно», — простучала белая рука.

Ответ показался мне двусмысленным: то ли он хотел сказать, что чувствует себя не слишком хорошо, то ли — что собственное самочувствие мало его волнует.

— Что же тогда важно? — спросила я.

Белая рука опять пришла в движение.

«Будь осторожна», — перевела я сообщение.

— Вроде бы я не каскадер, не змеелов, не подрывник и не инкассатор, — я усмехнулась, хотя он этого видеть не мог, — и вообще не принадлежу к группе риска.

«Еще как принадлежишь», — простучала рука. Потом она немного передохнула и отбила следующую фразу: «Тебя тоже попытаются убить».

— Не волнуйся, — успокаивающим жестом я прикоснулась к этой руке и тут же отдернулась, вспомнив, как он обожжен. Бедный, от боли он, видимо, утратил чувство реальности! Вчера вообще не мог вспомнить, кто он такой, сегодня ему мерещится несуществующая опасность…

— Почему кто-то может желать моей смерти? — проговорила я как можно спокойнее. — И что значит «тоже попытаются»? Кому еще, кроме меня, грозит опасность?

Забинтованная рука снова пришла в движение, передавая длинную цепочку кодов:

«Ты опасна для них. А меня пытались убить уже дважды. Первый раз в машине, второй раз — здесь».

— Что ты, Ромочка! В машине — это была авария, несчастный случай…

«Нет», — перебила меня рука.

— А здесь… кто пытался убить тебя здесь?

Произнося эти слова, я вздрогнула, вспомнив результаты анализа содержимого стеклянного пузырька, которое только по счастливой случайности не попало в кровь Роману.

И тут белая рука снова отстучала уже знакомое мне короткое сообщение:

«Я не Роман».

О господи! Значит, амнезия у него не прошла, и он по-прежнему не помнит, кто он такой! При этом хорошо помнит то, что случилось уже после аварии, — например, посещение неизвестной женщины с ампулой и шприцем… Говорят, такое бывает — частичная амнезия, человек хорошо помнит что-то одно, допустим, французский язык, который изучал в детстве, но совершенно забывает все остальное, например, свое имя… Но в одном он прав: если Ленкина тетка не ошиблась, ему чуть не ввели в вену смертельно опасный состав… а у меня нет оснований ей не доверять, как-никак она доктор наук.

Тут я вспомнила, что еще раньше кто-то выключил систему жизнеобеспечения… К счастью, доктор Сергей Михайлович вовремя заметил это и снова включил систему. Возможно, это была случайность, но все вместе выглядело достаточно подозрительно…

Забинтованная рука снова пришла в движение.

«Постарайся найти…» — перевела я.

— Что найти?

Но рука настороженно замерла. Повинуясь бессознательному импульсу, я обернулась и увидела человеческую тень на матовом стекле двери палаты. Что-то в этой тени показалось мне подозрительным, пугающим…

Я привстала, не отрывая взгляда от матового стекла. Дверная ручка начала медленно поворачиваться…

И вдруг из коридора послышались отдаленные шаги и несколько громких голосов.

Тень на фоне двери растаяла, а через несколько секунд в палату вбежала сестричка Оля.

— Быстро уходи отсюда! — она схватила меня за плечо. — Нового больного привезли, сейчас здесь будет куча народу, и если тебя увидят — мне гарантированы большие неприятности!

Я кивнула и бросилась к выходу из палаты: вовсе не в моих интересах было подставлять Ольгу, к которой еще не раз придется обращаться…

— Стой, не сюда! — остановила она меня. — Ты с ними столкнешься. Лучше через эту дверь…

И она подвела меня к той самой двери в глубине палаты, через которую сбежала таинственная женщина со шприцем.

— Ты же говорила, что этой дверью никто не пользуется? — растерялась я.

— Сейчас как раз самое время воспользоваться… — буркнула Оля. — Черт, в замке гадость какая-то, ключ не лезет…

— Дай я! — Я схватила пинцет со столика и с большим трудом вытащила из замочной скважины комок жевательной резинки, которую сама же туда и засунула позавчера. Оля открыла дверь своим ключом и выпроводила меня. За дверью оказалась полутемная лестничная площадка и служебный выход больницы.

Уже выходя, я обернулась на белую мумию. Казалось, забинтованный человек не подает признаков жизни, и мне самой уже не верилось, что я только что вела с ним напряженную и осмысленную беседу.

Выйдя из больницы, я шла по улице в глубокой задумчивости. События последних дней выстраивались в какую-то странную цепочку. Слишком много всего произошло, чтобы это можно было объяснить простой случайностью. Авария с Романом, потом взрыв в его квартире… Ведь машина Романа была в полном порядке, он тщательно следил за ней — а гаишник, к которому я ходила, сказал, что тормоза были в ужасном состоянии…

То же самое с газовой плитой в квартире: она совсем новая, дорогая, прекрасно работала — а первое объяснение, которое пришло в голову милиции, — это то, что плита была в аварийном состоянии, оттого и взорвался газ. Это уже потом они там что-то нашли, и следователь осторожненько так обвинил меня. Но ненастойчиво, потому что они ни в чем не уверены.

Неужели за обоими событиями стоит чей-то злой умысел? Причем если в случае с машиной кто-то неизвестный хотел убить Романа, и это почти удалось, — то кому могла помешать его тетка? Конечно, характер у нее был отвратительный, но за это не убивают… Если бы убивали за плохой характер, земля превратилась бы в пустыню!

И тут я вспомнила, что тетка Ара ночевала в этой квартире всего одну ночь, можно сказать. А я в той квартире жила долго, почти год. И если кто-то взорвал квартиру, то взрывал он меня…

От этой мысли я покрылась холодным потом.

Что упорно передавал мне Роман? Что мне угрожает опасность, что меня попытаются убить… Так, может, уже попытались? И тетя Ара погибла вместо меня? А что, мы примерно одного роста, она не толстая, убийство произошло ночью — мог ведь убийца обознаться в темноте?

Бред! Это был самый настоящий несчастный случай! Нечего выдумывать всякую криминальную ерунду! Кому нужна моя смерть? Кому я могу мешать? Я придала излишнее значение словам Романа — словам человека, находящегося в тяжелом состоянии и вряд ли способного связно мыслить… Да у него вообще амнезия! Он собственного имени не может вспомнить! Упорно повторяет одну и ту же безумную фразу — «Я не Роман»!

Я отбросила свои страхи и помахала проезжавшим «Жигулям».

Машина остановилась, я сказала адрес, договорилась о цене и села.

Откинувшись на сиденье, бездумно уставилась вперед.

За последние дни больше всего денег у меня уходит на машины до больницы и обратно, и деньги тают на удивление быстро… надо что-то делать, искать новую работу…

Я случайно бросила взгляд в зеркало заднего вида.

За нами ехала «девятка» редкого цвета «баклажан».

В этом не было ничего необычного, но я сегодня уже не первый раз видела эту машину. Когда два часа назад ехала в больницу — точно такая же «девятка» попалась мне на глаза…

Мой водитель включил радио «Шансон» — любимую программу всех шоферов. Почему им так нравится вся эта тюремная романтика, прочувствованные письма из зоны, хриплые, простуженные голоса исполнителей блатных романсов — ума не приложу, но факт налицо — большинство профессиональных водителей слушают эту программу.

Наша машина проехала перекресток, резко повернула. Я осторожно взглянула в зеркало.

«Девятка» по-прежнему держалась за нами как приклеенная. Ну что ж, буду считать, что этому странному водителю со мной просто по пути, буду и дальше успокаивать себя всякими отговорками, ссылками на несчастный случай… А что еще мне остается? Признать правоту забинтованного, как мумия, человека, поверить, что мне угрожает серьезная опасность, что кому-то нужна моя смерть и они ни перед чем не остановятся…

Но тогда мне придется поверить и в то, что он говорит чаще всего, — что он не Роман. А это уж полный бред. Ведь это его собственная машина, которую он так оберегал и не давал никому, и ездил на ней только сам, ведь это именно она не вписалась в поворот и рухнула в овраг…

На следующий день у меня была назначена встреча с доктором Сергеем Михайловичем.

Врач, как всегда, торопился. Глаза, воспаленные от постоянного недосыпания, глядели на меня недовольно и озабоченно.

— Что я могу вам сказать? Чудо уже то, что он жив. При таких травмах, при такой огромной площади ожогов это удивительно. В сознание он не приходит, хотя приборы показывают постепенную нормализацию всех процессов органической деятельности…

— Не приходит? — удивленно протянула я, вспомнив свои ночные беседы с использованием азбуки Морзе.

Выходит, только со мной он идет на контакт, а от всех остальных скрывает, что давно уже пришел в сознание… Ну, раз он так об этом заботится, я его тоже не выдам…

— Сами понимаете, — продолжал Сергей Михайлович, — больница у нас небогатая, с медикаментами сложности… Даже когда на начальном этапе лечения нужна была кровь для переливания — а у вашего мужа редкая, четвертая, группа, — мы и то с трудом ее раздобыли…

Доктор продолжал жаловаться на устаревшее оборудование, на недостаток лекарств и техники, а я плохо слушала эти жалобы: что-то в его словах зацепилось за мое сознание, что-то удивило меня…

Вовсе не то, что Сергей Михайлович назвал Романа моим мужем — какое ему дело до штампа в паспорте, если женщина навещает мужчину в больнице — она или жена, или мать, а на мать я никак не похожа.

Нет, меня взволновало что-то совсем другое…

«У вашего мужа редкая, четвертая, группа крови…»

Четвертая группа крови? Но Роман как-то к слову сказал, что у него та же самая группа крови, что и у меня, — первая, самая распространенная… Что же это такое? Сергей Михайлович, конечно, не может ошибаться, он делал Роману переливание крови, а уж для этого обязательно нужно знать группу… Значит, ошибался Роман? Или не ошибался, а нарочно вводил меня в заблуждение? Но это тоже как-то странно… странно и глупо.

Неожиданно мне пришло в голову, как можно просто и быстро проверить, какая у Романа группа крови.

Он очень заботился о своем здоровье, в особенности о зубах, и постоянно посещал небольшую, но очень дорогую стоматологическую клинику. Когда у меня пару месяцев назад разболелся зуб, Роман сказал, что современный человек не должен экономить на здоровье, и отвел меня в эту же клинику. В клинике он представил меня как свою жену. Меня встретили как родную, завели карточку и выразили надежду, что я буду в дальнейшем лечиться только у них. Зуб, кстати, вылечили плохо, он продолжал болеть, и мне еще неделю пришлось полоскать его теплым настоем аптечной ромашки.

Вот в эту клинику я и направилась.

Небольшой особнячок на Петроградской стороне был изумительно отреставрирован и выглядел как игрушка. Вот что значит — дом попал в хорошие частные руки! Хозяин не даст своей собственности приходить в запустение, это совсем не в его интересах. Соседнему зданию меньше повезло: его фасад украшала роковая табличка «Памятник архитектуры девятнадцатого века», поэтому его нельзя было приватизировать, и несчастный особняк постепенно разрушался, лепнина обваливалась со стен, колонны фасада покрылись глубокими трещинами. Еще несколько лет — и спасать дом будет уже поздно…

Я вошла в клинику, и с порога меня окутало приятное ощущение комфорта и заботы.

В дверях меня встретил импозантный швейцар, в холле возле регистратуры стояли глубокие мягкие кресла из светлой кожи, на стеклянном журнальном столике валялись свежие номера модных журналов.

Девушка в регистратуре одарила меня чарующей улыбкой и немедленно вспомнила, как меня зовут. Ничего удивительного: именно за это ей платят, и платят неплохо.

— Как ваш зуб? — вежливо поинтересовалась она. — И как чувствует себя Роман Васильевич? Он что-то давно к нам не заходил!

Ее замечательная профессиональная память была мне очень на руку.

— А я к вам, собственно, по его просьбе зашла. Он обратился к протезисту, и тому понадобился рентгеновский снимок зубов. Роман не хочет делать новый снимок — как-никак облучение — и попросил меня взять прежний у вас в карточке. Самому ему некогда, он очень занят, а я была неподалеку…

На лицо девушки набежала легкая тень:

— Он не захотел воспользоваться услугами нашего протезиста? Что ж, желание клиента — закон… — И она подошла к стойке с картотекой.

— Вот его карточка… — Она принесла толстую аккуратную тетрадку и начала перелистывать ее в поисках рентгеновского снимка.

А я впилась взглядом в обложку карточки.

«Лазарев Роман Васильевич», — было выведено на обложке крупным аккуратным почерком. Дальше следовал адрес, адрес той квартиры, в которой я прожила почти год и в которой благодаря собственной склочности окончила свои дни Ромина тетя Ара…

А еще ниже стояла лаконичная запись:

«Группа крови — 1, Р+».

Земля ушла у меня из-под ног. Значит, у Романа действительно первая группа крови, я не ошибалась! Но и Сергей Михайлович никак не мог ошибиться, ведь он делал переливание крови, а он четко сказал, что понадобилась кровь редкой, четвертой, группы.

Значит, человек в реанимации — действительно не Роман!

До сих пор я не могла поверить ему, хотя он непрерывно повторял одну и ту же фразу, а я относила ее за счет амнезии, за счет последствий аварии…

Но если он не Роман, то кто же он? И как кто-то другой мог оказаться в машине Романа?

Я совершенно ничего не понимала.

— Наталья Сергеевна, что с вами? — озабоченно воскликнула девушка из регистратуры. — Вам нехорошо?

Она поднесла к моему лицу ватку, смоченную нашатырем.

— Вы так побледнели! Присядьте…

— Ничего, ничего, — я вымученно улыбнулась, — что-то голова закружилась… выйду на улицу, и все пройдет…

— Нужно больше бывать на воздухе! — Девушка следом за мной подошла к дверям. — А снимок-то, вы же забыли снимок!

…Дежурство было не Олино, но мне обязательно нужно было поговорить с тем человеком, который лежал в реанимации и которого до недавнего времени я считала Романом.

Пока я добиралась до больницы, многое пришлось передумать. В голове моей наконец открылся какой-то шлюз, и мысли потекли легко и свободно. Действительно, стоило только поверить, что там, в реанимации, лежит не Роман, как все встало на свои места, все события стали укладываться в определенную схему. Того человека посчитали Романом, потому что обнаружили в его машине, в его одежде и с его бумажником. Он выжил совершенно случайно, об этом говорил мне капитан Сарычев, он не должен был выйти из этой аварии живым. И если бы он погиб, то обгоревшее тело никто не стал бы особенно рассматривать и его похоронили бы как Романа Лазарева. Зачем и кому это было нужно? И если там, в палате реанимации, весь в бинтах и проводах лежит не Роман, то где же тогда Роман и что с ним случилось? Я видела его на даче у Федора, не мог же кто-то посторонний сесть там в его машину и уехать на ней, предварительно испортив тормоза?

Все эти вопросы я собиралась задать мумии, лежавшей в реанимации. Раз он так упорно доказывал мне, что он не Роман, то пусть тогда ответит, кто он такой и как оказался в машине Романа…

Мне удалось без приключений добраться до палаты реанимации, я тихонько приоткрыла дверь, но там оказалась не только незнакомая сестра, но еще и врач что-то делал возле второго больного. Момент для посещения был далеко не самый подходящий, но я просто не могла уйти домой с невыясненными вопросами, все равно пролежу целую ночь без сна. Я тихонько побрела по коридору и увидела приоткрытую дверь маленького чуланчика возле лестницы. Оттуда слышалась возня и стук ведра. Заглянула туда, я увидела свою старую знакомую няньку с лицом говорящей жабы.

— Здравствуйте, — неуверенно произнесла я. Она не разглядела меня в полутемном коридоре и уже нахмурилась было грозно и рот разинула, чтобы заорать, но тут я шагнула ближе к свету, и нянька меня узнала. Не закрывая рта, она тут же сложила его гораздо более приветливо и стала ужасно похожа на старую жабу из мультфильма «Дюймовочка». Я ожидала, что она громко проскрипит «Коакс, коакс… Брекеке-кекс!», но нянька заговорила вполне по-человечьи:

— Ой, девонька, ты все еще ходишь!

— А куда мне деться, если он тут у вас лежит в тяжелом состоянии? — вопросом ответила я. — Так и буду ходить, пока ему не полегчает.

— Это хорошо, это правильно! — одобрила тетка. — Тебя как звать-то?

— Наташей.

— О, — неподдельно обрадовалась бабка, — а ведь и я Наталья! Тезки, значит… Натальей Ивановной меня зовут.

— Очень приятно, — улыбнулась я.

— А ты чего тут, к своему не пройти? — забеспокоилась нянька. — Так этому делу мы быстро поможем. Врач сейчас в приемный покой уйдет, не будет он там сидеть, а с сестрой я договорюсь.

Нянька оглянулась по сторонам и прошептала:

— Ей сто рублей надо.

И пока я соображала, как бы это потактичнее объяснить няньке, что сто рублей сестричке я дам, а вот ей, няньке, сто рублей будет, пожалуй, многовато, потому что с деньгами у меня напряженка и я их сама не печатаю, бабка честно добавила:

— Ну и мне полтинник, ста рублей мне много…

Вот за что я людей уважаю, так это за четкость и оперативность. Никаких тебе намеков и экивоков, сразу сказала, чего и сколько. Нянька получила от меня деньги и тут же прошлепала в реанимацию. Вернулась она довольно скоро, я не успела даже как следует расположиться в чулане на старой табуретке. Мне дали «добро», и сестричка даже вышла из палаты, взяв с меня слово, что не буду ничего там трогать и позову ее, если, не дай бог, что случится…

В палате реанимации населения прибавилось. Рядом с белой мумией, которую я до сих пор считала Романом, появился еще один человек — бледное, туго обтянутое кожей лицо, запавшие, плотно закрытые глаза. Он ни на что не реагировал и дышал неровно, сипло. К нему были подключены такие же трубки и провода, как к тому, кого я до сих пор считала Романом. Так же пульсировали голубоватые экраны приборов, переливалась в прозрачных трубках бесцветная жидкость.

Я подсела вплотную к «своему» больному и тихо проговорила, наклонившись к нему:

— Здравствуй. Теперь я знаю, ты действительно не Роман!

«Я говорил», — отстукала рука.

— Кто же ты?

«Андрей Удальцов. Можешь проверить. Загородный, четырнадцать, квартира восемнадцать. Но важнее найти Ларису».

— Кто такая Лариса? — вполголоса спросила я. Присутствие нового больного смущало меня, хотя он и не подавал никаких признаков жизни. Я все время чувствовала его спиной, невольно прислушивалась к его неровному дыханию.

«Это она посадила меня в машину. Когда я пришел в себя, машина уже летела под откос».

Это звучало совершенно непонятно, но у меня было очень мало времени, и я вынуждена была спешить.

— Где ее искать?

«Гражданский проспект, дом двадцать два, квартира девяносто семь, думаю, что она все знает», — торопливо отстучала рука, как будто он понял, что у меня мало времени.

И тут же он продолжил:

«Хотя, наверное, ее там уже нет».

Хорошенькое дело! Искать неизвестную мне женщину там, где ее, скорее всего, уже нет! Это напоминает известную поговорку, что трудно найти черную кошку в темной комнате, особенно если ее там нет! Впрочем, выбирать мне не из чего, других данных все равно не имеется, так что придется проверить этот адрес… Во всяком случае, этот человек на память не жалуется! А я-то думала, что у него амнезия!

— Если в машине Романа был ты, то где же тогда он сам? Что с ним случилось?

Я наклонилась над мумией, которая обрела только что имя, и чуть было не стала трясти неподвижного человека, так мне хотелось выяснить, что же с Романом.

«Она знает…» — простучала рука и бессильно опустилась на больничную простыню.

Дверь палаты приоткрылась, и на пороге появилась та самая нянечка, Наталья Ивановна, которая меня впустила.

— Давай, давай, девонька, закругляйся! — торопливо проговорила она. — Насчет двадцати минут только договаривались, а ты уже верных полчаса тут сидишь! Сейчас доктор придет, нам тогда не оправдаться! Давай заканчивай скорее!

— Сейчас, сейчас! — повернулась я к няньке и, снова нагнувшись к своему странному собеседнику, вполголоса проговорила: — Держись! До завтра! Я к тебе приду!

На следующее утро я хотела поспать подольше, но проснулась рано. Пришлось долго ждать, пока освободится ванная, потом невестка долго крутилась на кухне. Наконец хлопнула входная дверь, и в квартире стало тихо. Я обрадовано выползла из комнаты и просочилась в ванную. Потом, пользуясь отсутствием хозяев, решила приготовить себе плотный калорийный завтрак. Нужно беречь силы, а кто его знает, когда еще удастся нормально поесть? Накануне я накупила продуктов и запихнула все в невесткин холодильник. В самом деле, на дворе лето, все портится, что же мне — свой холодильник покупать, что ли? Очевидно, невестка представила, как на ее кухне появится чужой холодильник, а приткнуться там совершенно негде, потому что вся мебель встроенная, по индивидуальному проекту. Невестка пришла в ужас и согласилась терпеть мои продукты в своем холодильнике, но поглядела на меня вечером с такой злобой, что стало ясно: человек уже на пределе. Что-то нужно делать, иначе вместо сахара она намешает мне в чай мышьяка или цианистого калия, и я погибну, не успев узнать, в какую же историю втянул меня Роман.

С этой мыслью я застыла на месте как столб. Стало быть, я давно уже подозреваю, что Роман не жертва, а участник всех этих событий. Действительно, только так можно объяснить его странное поведение там, на даче у Федора… Но нет, так я бог знает до чего додумаюсь, эти мысли приходят в голову исключительно от голода. Голодный человек злой и рассуждает подчас очень несправедливо. Я отогнала от себя злые мысли, и тут в кухню притащился заспанный и лохматый Лешка.

— У тебя сковородка горит, — сообщил он вместо приветствия.

Действительно, от сковородки шел синий дым, и здорово воняло. Я сняла ее с огня и стала резать ветчину.

— Будешь со мной завтракать? — спросила я, перехватив голодный Лешкин взгляд.

— Ага, — он сглотнул слюну.

Я добавила еще ветчины, потом помидоров, потом вбила туда три яйца. Лешка с аппетитом навернул свою порцию, заедая ее булкой с маслом.

Потом он положил в чашку две ложки растворимого кофе и четыре ложки сахарного песку, долил все это кипятком и откусил булочку со сливками. На лице его появилось выражение блаженства.

— Ты извини, конечно, — нерешительно, начала я, — мне продуктов не жалко, просто любопытно, тебя что — мать не кормит?

— Кормит. — Он сморщился, как будто съел лимон. — Только она все кашу норовит сварить, геркулесовую… на молоке обезжиренном. А если я омлет люблю, с колбасой, тогда что? И кофе растворимый не велит пить, а сама заваривает какую-то бурду ячменную, напиток здоровья, говорит! Да если хочешь знать, им только клопов морить!

— Верю, — я едва спрятала улыбку.

— И все у нее нельзя! — У ребенка накипело, и он жаждал излить мне душу. — Жирное — нельзя, острое — нельзя, соль-сахар — тоже нельзя! А если я перец люблю и горчицу? И еще кетчуп томатный? А она ничего не покупает… Холодильник большой, а в нем одни фрукты да творог диетический, тьфу! Сама худеет, а мы с отцом скоро вообще ноги протянем!

— Ну уж, неужели она и отца не кормит? — усомнилась я.

— Кормит, да только чем? — злорадно ответил Лешка. — Мяса, говорит, вы от меня не дождетесь! Курицу раз в неделю, да еще рыбу, это чтобы я умный был.

— Ты вроде и так не дурак… — вставила я.

— Вот именно, а от этой рыбы я скоро жабрами дышать начну, как Ихтиандр!

— А вы сговоритесь с отцом и поставьте перед ней вопрос ребром: либо она готовит нормальные блюда, либо вы ее саму приготовите на шашлык!

— Отец говорит, спорить с ней — себе дороже обойдется, — уныло пробормотал Лешка.

— Ну не расстраивайся, я тебя подкормлю…

Благодарный Лешка предложил помыть посуду, я же мысленно вернулась к своим баранам, то есть решила поехать прямо сейчас на Гражданский проспект, чтобы разузнать там что-нибудь о загадочной Ларисе. Только вот как это сделать, чтобы не возбудить подозрений? Потому что эта Лариса — явно криминальный элемент.

Если бы вы знали, как трудно разговаривать с мумией! То есть с настоящей мумией, надо думать, говорить вообще невозможно, но с человеком, который может общаться только с помощью азбуки Морзе, это самое общение сильно затруднено. Если бы Андрей Удальцов, как он представился, был нормальным больным, то он уж поведал бы мне, кто такая Лариса, кем она ему приходится, зачем она посадила его в чужую машину и сбросила с обрыва. И самое главное — как у нее это получилось и зачем он ей это позволил. А теперь мне придется найти эту самую Ларису и самой задавать ей все эти вопросы, только вот захочет ли она мне ответить? И если ее нет по тому адресу, что дал мне Андрей, то где ее вообще искать?

Но не будем расстраиваться раньше времени.

На улице немного похолодало, так что я надела джинсы и удобные босоножки, а также легкую курточку. Кто его знает, как меня там встретят, нужно быть готовой к поспешному бегству, а посему одеться удобно.

Выйдя из подъезда, я машинально огляделась по сторонам. На улице было тихо. Ничто не показалось мне подозрительным, вот только не та ли вчерашняя «девятка» цвета «баклажан» заворачивает за угол? Я мигнула, потом протерла глаза и решила, что мне показалось. Очень удобная страусиная позиция, но слишком много забот на меня навалилось в последнее время, бедная голова скоро лопнет. Так что будем решать задачи в порядке их поступления. В конце концов, та «девятка» мне пока ничего плохого не сделала, так что выбросим ее из головы и сосредоточимся на неизвестной Ларисе.

Я вышла из метро и пошла по Гражданскому проспекту. Дом двадцать два оказался обыкновенной блочной девятиэтажкой, слегка, конечно, запущенной, но в меру. В парадной не было никакого кода и тем более домофона. С одной стороны, это меня обрадовало, поскольку облегчало мою задачу, с другой — несколько насторожило, потому что ни один серьезный человек не поселится в наше беспокойное время в таком доме.

Я совершенно ничего не знала о Ларисе, кроме того, что она приложила руку к аварии, в которой пострадал Андрей Удальцов, но все равно склонялась к мысли, что неизвестная Лариса — не просто мелкая уголовница, с ней все обстоит гораздо серьезнее.

Квартира девяносто семь находилась на шестом этаже, если верить табличке на двери парадной. Лифт не работал, зато у меня было время подумать, пока тащилась на шестой этаж.

Но ничего толкового я не надумала, то есть совершенно не представляла, как представлюсь этой самой Ларисе и что ей скажу. «Здрасте, вам привет от Андрея, которого вы скинули с обрыва»? Не годится. Или так: «Вы меня не знаете, но я — девушка Романа Лазарева. Именно я должна была сидеть рядом с ним в той машине. Я, как видите, жива и здорова, так вот, не скажете ли вы, куда делся Роман?» Это тоже не годится, потому что Лариса опасна, очень опасна, а я никак не могу настроиться на нужный лад.

В конце концов от полного бессилия я решила, если откроет женщина, спросить Витю Сидоренко. Я ведь даже не знала, как эта Лариса выглядит, надо думать, она достаточно молода и привлекательна, иначе Андрей не стал бы… Тут я совсем запуталась, потому что понятия не имела, как выглядит сам Андрей. Может, он сам урод какой-нибудь… Впрочем, в данном случае это нисколько не должно меня волновать.

От души понадеявшись на то, что Лариса тоже понятия не имеет, как я выгляжу, я нажала кнопку звонка. Долго не открывали, потом наконец послышались шаркающие шаги и дверь отворили, не спрашивая. На пороге стоял заспанный мужичок в застиранной майке, тренировочных штанах и тапочках на босу ногу. Само по себе зрелище это меня не удивило — ну, позднее утро, человек у себя дома, лето опять же.

— Ну? — весело спросил мужик, глядя на меня довольно доброжелательно.

— Мне бы Ларису… — промямлила я, чувствуя себя полной дурой, ведь дядька спросит, какую Ларису, а я даже фамилии ее не знаю.

— Ну заходи! — с готовностью предложил мужик, и я порадовалась.

Сейчас наконец кое-что прояснится. Однако, войдя в квартиру, я ощутила легкое сомнение. Совершенно ничто не показывало, что тут живет женщина. Да что это я, никакая женщина не то что тут не жила, а и вообще даже близко к этой квартире не приближалась.

Квартирка, судя по всему, была однокомнатной, во всяком случае, в крошечную прихожую выходило всего три двери. Я прикинула: ванная, туалет и жилая комната. Прямо напротив входной двери был маленький светлый коридорчик, который заканчивался кухней. Прихожая была довольно убогой, обои засаленные, коврик перед дверью продранный. Из кухни торчал край обшарпанного стола и один табурет. Занавесок на окнах не было. Так, кажется, пора уходить.

— Так где Лариса-то? — с досадой спросила я.

— Нету! — радостно ответил мужик. — Нету здесь никакой Ларисы!

— А чего звал тогда? — рассвирепела я. — У меня время не казенное!

— Ну… — расстроился дядечка, — ты такая сердитая. Пойдем посидим, поговорим…

Между делом он теснил меня от двери. «Маньяк! — запоздало испугалась я. — Сейчас заманит в комнату, привяжет к кровати и начнет издеваться… А потом убьет…»

Я шарахнулась в сторону, намереваясь дорого продать свою жизнь, но мужичок смотрел так умильно, что я невольно рассмеялась. Совершенно он не был похож на маньяка, хотя маньяков я в своей жизни пока ни разу не видела, бог миловал.

— Ну, так не будешь убегать, поговорим? — с надеждой спросил мужичок.

— А у тебя точно Ларисы нету? — настороженно спросила я.

— Сама смотри! — Он распахнул дверь в комнату. Комната была пуста, не считая старенькой раскладушки, которая стыдливо жалась в уголке.

— Да, действительно, — согласилась я, — кажется, меня неправильно информировали. Но, может, ты знаешь, где ее искать?

— Так я же тебя как раз призываю поговорить, а ты не хочешь! — обиделся мужичок.

— Ладно, идем на кухню!

— Чудненько! — Он засуетился. — У меня и пиво осталось…

Пиво, которое я согласилась выпить исключительно для разговора, оказалось дешевым и теплым, потому что на улице было жарковато, а на кухне, кроме обшарпанного стола, двух старых табуреток и загаженной газовой плиты, ничего не было.

— Так и живешь? — вздохнула я. — Давно пьешь-то?

— И ничего я не пью! — вконец разобиделся мужик. — Пива только с утра чуток принял. А так я — кремень! Только по праздникам. И с радости. Радость у меня нынче великая — я со своей коброй разъехался!

— С женой, что ли? — лениво полюбопытствовала я.

— С ней! — энергично подтвердил мужик. — С ней, с гадюкой ядовитой, пилой несмазанной.

— С бабой справиться не мог? — подзудила я.

— Попробуй с ней справиться, когда там еще теща! — надулся мой собеседник. — Это никаких нервов не хватит. Утром встаешь — она скрипит, вечером с работы приходишь — она скрипит. В выходной пива выпьешь — она скрипит, собаку завел — они ее выгнали!

— Собаку жалко, — посочувствовала я.

— Да! Ну я тогда рассердился, конечно, поскандалил, тещу побил маленько. Она к участковому Василию Степанычу, тот, конечно, дело заводить не стал, но застращал меня, что посадить эти заразы запросто могут. Тогда я как рассудил? Раз они меня посадить хотят, стало быть, без меня настроились жить. С другой стороны, мне на зоне делать нечего, лучше голым — босым, да на воле. Собрал я документы, белья смену у тещи выпросил, сказал, что в баню иду. Тут как раз получка, я первый взнос за квартиру и отдал.

— Так ты эту квартиру снимаешь? — осенило меня. — Сразу, что ли, не мог сказать?

— А куда спешить? — искренне удивился мужик. — У меня сегодня выходной.

— А с какого времени? — не унималась я. — Когда въехал-то?

— Сейчас скажу… — задумался мужик, — сегодня у нас что — вроде пятница? Вот в понедельник как раз вечером и въехал. Эти, в агентстве, сказали, что квартира вдруг освободилась, я и согласился без ремонта. Они с меня взяли подешевле, раз такое дело.

Я прикинула в уме: авария случилась в ночь с пятницы на субботу, очевидно, в субботу утром загадочная Лариса решила исчезнуть из квартиры и сообщила об этом в агентство. Те поскорее сдали пустующую квартиру, чтобы не пропадала зря.

— Говоришь, через агентство? — медленно проговорила я. — А можно у них узнать, кто здесь до тебя жил?

— Это вряд ли, — решительно произнес мужичок, — я там у них бумагу подписал, что претензий к прежним жильцам не имею. Они меня как раз обнадежили, что адреса моего никому не дадут. Мне это на руку — не хочу, чтобы те две гадюки меня разыскали.

— Да куда ты денешься? — вздохнула я. — Оголодаешь и сам к ним моментально прибежишь.

— Вот уж нет! — очень серьезно ответил мужик. — Только здесь, на покое, понял, как же они меня достали! Нет уж, теперь это дело решенное.

— Ну ладно, пойду я…

Я поднялась с места и тут заметила на полу какую-то яркую картонку. Это был такой картонный кружок, который в кабаках ставят под пиво.

— Что это? — в глазах у меня потемнело.

— Ну, мусор тут, конечно, не убрано, — смутился мужичок, — не успел я прибраться…

Но мне было не до соблюдения чистоты.

В руках я держала картонный круг, на котором было написано: «Бар „Джон Сильвер“, дальше шел адрес, а внизу на свободном месте было написано рукой Романа: „Экстаз монахини“ с кусочком лайма».

Вот на эти несколько слов я и уставилась, потому что почерк Романа узнала сразу же. Это, безусловно, было написано его почерком и его роскошной паркеровской ручкой, которую ему подарили в фирме на день рождения. Так что ошибиться я никак не могла. Ведь я прожила с Романом почти год и прекрасно знала все его привычки и вкусы, каждую родинку на его теле, то, как он хмурит брови, когда ему что-то не нравится, и с какой ноги встает с постели. Почерк его я тоже знала отлично — такой характерный, четкий, с заметным нажимом. Говорят, что люди, много работающие на компьютере, буквально разучиваются писать ручкой. Еще говорят, что теперь учителя в начальных школах и в мыслях не держат, чтобы поставить ребенку приличный почерк — дай бог хотя бы грамоте обучить!

Глядя на четкие буквы, я думала, что Роман учился в школе, где главным предметом было чистописание.

Еще говорят, что почерк определяет характер человека. Не знаю, что наговорил бы графолог, увидев эти строчки, но я потеряла дар речи. То есть это сначала, а потом я постаралась взять себя в руки. Это было просто необходимо сделать, потому что мужичок, хозяин квартиры, смотрел на меня с большим подозрением.

— Счастливо тебе, — я улыбнулась как можно приветливее, — желаю, чтобы все у тебя было хорошо. Главное — характер выдержать, не сдаться…

— За это не беспокойся, — заверил меня мужичок, и мы вполне душевно расстались.

Картонку я незаметно сунула в карман джинсов. Ноги донесли меня только до ближайшего скверика. Там я плюхнулась на скамейку и тупо уставилась на картонный круг.

Вот, значит, как. Картонка неопровержимо доказывала, что Роман связан с Ларисой, с той самой Ларисой, которая и сбросила машину Романа под откос. Картонку я нашла в квартире, которую раньше снимала Лариса, это факт. Пора признать, что у Андрея нет никакой амнезии и соображает он получше меня, хотя меня никто не бросал с обрыва и не лупил по голове…

Ой! Я вспомнила бешеные, совершенно белые глаза Романа там, на даче у Федора, когда он грозно велел мне садиться в машину. Если бы не Димка Куликов, который не отказался отвезти меня домой, я бы никуда не делась, села бы в эту проклятую машину к Роману как миленькая. И что тогда было бы? Они пересадили туда Андрея, а меня и пересаживать не нужно, вот она я… Еще одно доказательство, что в машине находился Роман Лазарев. И его девушка. И теперь вот что от них осталось.

Но девушка в последний момент повела себя непредсказуемо и отказалась ехать в машине Романа. Что ж, пришлось на ходу менять планы. Но мало того, Андрей Удальцов сумел каким-то образом выбраться из машины уже там, внизу, да тут еще лужа, и ему удалось сбить огонь. А они могут быть спокойны, только пока он в коме, то есть не может никому сказать, что он не Роман, а сам Роман, следовательно, исчез в непонятной голубой дали.

Но зачем, зачем они все это сделали? Как мог Роман, осторожный, здравомыслящий Роман, пойти на такое?

Деньги, вспомнила я. Его, с позволения сказать, коллеги, Вахтанг и чокнутый Макс говорили, что у них пропали большие деньги. Очень большие деньги, причем не их личные, а чужие. И хозяева денег очень скоро могут их потребовать обратно. И когда выяснится, что денег нет, всем придет карачун. Этого Вахтанг и Макс боятся больше всего, поэтому, если найдут Романа, они просто разорвут его на куски, но деньги из него выбьют.

Я сама удивилась тому, какое кровожадное направление приняли мои мысли. Еще вчера я и думать ничего плохого не хотела о Романе. Ну что ж, все меняется. Меня втянули в эту историю без моего желания и уготовили весьма незавидную роль.

Почти год мы жили с Романом, как говорили соседи, душа в душу. То есть мы с ним почти не ссорились, я угождала ему во всем, как могла. Не потому что так уж страстно хотела выйти за него замуж, а просто характер у меня миролюбивый, никогда не спорю, предпочитаю уступить. И за это Ромочка меня отблагодарил…

Я вспомнила, как ужасно он себя вел там, на даче, в последний вечер. И если бы он говорил со мной ласково, держался рядом, то я бы, конечно, все сделала, как он велел, и уехала бы с ним. Но, видно, не так-то просто послать на смерть женщину, с которой почти год прожил в одной квартире и спал в одной постели, женщину, которая ни о чем не подозревает и ни в чем перед тобой не виновата… Вот Роман и сорвался, потерял голову, наговорил резкостей. А когда почувствовал, что ситуация выходит из-под контроля, и вовсе от бессилия меня ударил. А я ведь говорила ему, что терпеть не могу физического насилия и не смогла бы жить с человеком, который распускает руки. Я говорила, но он не слышал. Он вообще меня не очень-то слушал, он просто пользовался мной, когда ему было нужно.

Я скрипнула зубами и поднялась со скамейки. Не очень-то приятно осознать, что почти год из тебя делали дуру и собирались сделать покойницу!

На обратном пути я решила заглянуть на Загородный проспект.

Не то чтобы я не доверяла своему неразговорчивому собеседнику, который назвался Андреем Удальцовым, но мне хотелось воочию убедиться в том, что этот человек действительно реально существовал до аварии, что он не возник ниоткуда…

Дом номер четырнадцать по Загородному проспекту оказался типичным петербургским домом с узким двором-колодцем, глухой стеной-брандмауэром и крутой грязной лестницей, на которой явственно пахло кошками и кислыми щами.

Восемнадцатая квартира располагалась на шестом этаже, восхождение на который здорово смахивало на покорение Эвереста. Чувствуя глубокое сострадание к тем старикам, которым каждый день карабкаться на эту верхотуру, я добралась наконец до цели своего нелегкого пути.

Я нажала на кнопку звонка и довольно долго ее не отпускала.

Громкая трель отчетливо доносилась до меня сквозь обитую вагонкой металлическую дверь, но никто на звонок не реагировал.

Впрочем, это еще ничего не значило. Если здесь действительно жил Андрей Удальцов, то сам он не мог открыть дверь по вполне понятной причине — поскольку находился в данный момент в палате реанимации Пятой городской больницы. Правда, я не знала, один ли он живет в этой квартире, и втайне рассчитывала встретить здесь кого-то, кто расскажет мне хоть что-нибудь об этом человеке… Хотя, если он действительно живет не один, его давно уже должны разыскивать, должны сходить с ума от беспокойства…

— И звонит, и звонит, и чего звонит? Видит же; что не открывают — значит, нету никого дома! — раздался у меня за спиной скрипучий старческий голос.

Я удивленно оглянулась и увидела, что дверь соседней квартиры приоткрыта на длину металлической цепочки и в образовавшуюся щель выглядывает маленькая сгорбленная старушонка в цветастом ситцевом халате.

— Бабушка, а где ваш сосед, Андрей, вы не знаете? — спросила я, разглядев это престарелое создание.

— Какая я тебе бабушка! — проворчала соседка. — Тоже мне, внучка нашлась! — и старушонка кокетливым жестом поправила подкрашенные чернилами жиденькие седые букли.

— Ну, извините… гражданка…

— Гражданки на нарах сидят, однозначно! — прервала меня бабка.

— Ну… дама, что ли?

— Дамы в семнадцатом повывелись!

— Ну как же вас тогда называть?

— А нечего по чужим лестницам шастать, однозначно, тогда и называть никак не придется! А ежели уж тебе никак не обойтись, называй, как приличные люди, — женщина!

Она произнесла это слово очень характерно — «женшчина», и я так и представила, как она стоит в очереди и говорит такой же, как она, особе: «Женшчина, вас здесь не стояло!»

Однако я хотела получить у нее хоть какую-то информацию, поэтому вынуждена была играть по ее правилам.

— Женщина, — проговорила я как можно уважительнее, — вы Андрея, соседа своего, давно не видели?

— А ты, интересно, кто такая, что по чужим домам ходишь и вопросы задаешь? По телевизору все время повторяют, чтобы, однозначно, с незнакомыми людями не заговаривать! Может, ты аферистка какая или, к примеру, мошенница и насчет его квартиры вынюхиваешь?

— Нет, женщина, я не аферистка, я из социальной адаптационной службы по поводу его производственного статуса! — быстро выдала я бессмысленный, но внушающий уважение набор слов.

— Это что же — он, выходит, сидел? — радостно прошептала старушка, и глаза ее восхищенно заблестели.

— Ничего подобного! — отрезала я, представив, как могу опорочить неповинного человека. — Это совсем другой отдел! Я же сказала — адаптация, а не реабилитация!

Моя уверенность произвела на старуху впечатление.

— Ну, ежели так!.. не показывается он уже давно, скоро, считай, неделю… да и до того редко приходил… Как с этой своей познакомился, так его будто подменили…

— Это с какой же? — изобразила я на лице естественный женский интерес. — С Веркой, что ли?

— А почем я знаю? Может, и Верка, она мне не представлялась, даже и не поздоровается никогда! Только фыр-фыр, и мимо проскочит! Нет чтобы остановиться, поговорить, как люди-то!

— Но из себя-то какая? Беленькая такая, маленького роста?

— Да нет, что ты такое говоришь! Как раз черная, как ворона, и роста высоченного, что твоя каланча! А чего это ты так интересуешься-то, — глаза бабки подозрительно заблестели, — ты ведь вроде говорила, что по работе какой-то его ищешь, по этой… как ее… обабтации?

— Конечно, — я сделала честные глаза, — по поводу адаптации его производственного статуса! А только если Верка к нему ходит, так тогда у него статус не адаптируется!

— Да-а? — недоверчиво переспросила бабка. — А то я подумала, что ты по женскому интересу… Он, конечно, мужчина видный из себя, интересный, тут всякая заинтересуется…

— Вот меня и послало начальство проверить, не заинтересовалась ли Верка… в рабочее время.

Я поняла, что вряд ли узнаю у соседки еще что-то полезное, и отправилась восвояси. Как известно, спуск с горы представляет еще больший труд и опасность, чем восхождение на нее, поэтому, выбравшись наконец на улицу, я испытала несомненное облегчение.

Исполнитель позвонил по условному телефону с обычного уличного таксофона. Трубку сняли почти сразу, и надтреснутый старушечий голос заученно произнес:

— Диспетчер фабрики мягкой игрушки.

Старуха действительно работала диспетчером, чтобы получить прибавку к своей мизерной пенсии, только к фабрике мягкой игрушки не имела никакого отношения. Ее клиенты играли в другие, далеко не детские игры.

— Передайте в отдел снабжения, что синтепон для набивки кукол прибудет на Московский в шесть тридцать, — произнес Исполнитель кодовую фразу, — синтепон высшего сорта.

Последние слова обозначали особую срочность вызова.

В шесть тридцать он приехал на Московский проспект неподалеку от станции метро «Электросила».

Оставив машину в двух кварталах от нужного места, прошел до Интернет-кафе «Мегабайт» и занял угловую кабинку с компьютером. Через полминуты за тонкой пластиковой перегородкой, отделявшей его от соседней кабинки, послышался негромкий женский голос:

— Синтепон высшего сорта?

— С французским шариковым наполнителем, — ответил Исполнитель и понизил голос: — В чем дело? Я не получил доплату! С людьми моей профессии шутить опасно, это может плохо кончиться.

— С людьми вашей профессии? — еле сдерживая ярость, передразнила его женщина. — Я думала, что имею дело с настоящим профессионалом!

— Что такое? Моя репутация…

— Ваша репутация горит синим пламенем! Кого вы убили?

— Вы с ума сошли! — прошипел Исполнитель. — И как можно произносить вслух такие слова? Я исполнил…

— Исполнил, блин! Ничего ты не исполнил! Ты хотя бы, кретин, посмотрел на нее? Тебе заказали молодую, блин, женщину, а ты… исполнил какую-то старую вешалку!

— Но… адрес… — проговорил Исполнитель, холодея, — было темно… я был уверен…

— Уверен, блин! — продолжала кипятиться женщина. — А посмотреть на дело своих рук — слабо? И кто только о тебе, интересно, распустил слухи, что ты настоящий профи?

— Я попросил бы! — прошипел Исполнитель. — У меня была безупречная репутация, пока не появились вы с вашим дурацким заказом…

— Репутация у тебя дутая! А ключи, которые тебе поручили принести? За большие, между прочим, бабки!

— Я их принес!

— Не те! Совершенно не те ключи!

— Не может быть! Я принес то, что вы заказывали! И вообще, что вы кричите? Вы хоть понимаете, о чем мы говорим?

— Я-то понимаю, а вот ты, кажется, не очень! Я требую, чтобы заказ был завершен! Аванс уплачен, и дело должно быть сделано!

— Я понимаю, — проговорил Исполнитель, помрачнев, — уверяю вас, в моей практике не было таких проколов…

— Меня это как-то мало интересует! Мне важно, чтобы мой заказ был выполнен!

— Одно скверно, — проговорил Исполнитель задумчиво, — между этими двумя делами можно будет установить связь… Кто была та женщина, которая оказалась ночью в квартире?

— Родственница… — неохотно проговорила женщина за перегородкой, — она переселилась туда только накануне…

— Очень скверно… связь прямая, прослеживается моментально…

— С первого раза надо было аккуратно сработать!

— А где… объект?

— Ну уж это ты как-нибудь сам выясни! За это я тебе деньги плачу, и, между прочим, немалые…

— Хорошо, — проговорил наконец Исполнитель, — я признаю, это моя недоработка, и на этот случай распространяются гарантийные обязательства. Я исполню все без дополнительной оплаты…

— Еще бы! Скажи спасибо, что я не требую неустойку и штрафные санкции за моральный ущерб! И ключи не забудь!

За перегородкой послышался звук отодвигаемого стула. Женщина явно закончила разговор и поспешно ушла. Исполнитель набрал на клавиатуре своего компьютера пароль, и на экране монитора появилось изображение улицы перед входом в Интернет-кафе.

У Исполнителя были свои маленькие хитрости.

Кроме основной специальности, он владел целым рядом полезных смежных профессий, в частности, очень неплохо разбирался в электронике и в различных охранных системах.

Примерно год назад он устанавливал в «Мегабайте» электронную систему видео-наблюдения, и тогда он проложил скрытый кабель, который выдавал изображения со всех камер на монитор в угловой кабинке. Доступ к этому изображению можно было получить по специальному паролю. С тех пор он назначал в этом Интернет-кафе многие встречи с заказчиками. Собственная система наблюдения позволяла ему негласно отследить заказчика, что в некоторых случаях могло быть очень полезно.

В частности, в сегодняшнем случае.

Он увидел появившуюся в дверях кафе высокую темноволосую женщину. Увеличив изображение, внимательно разглядел и запомнил ее энергичное, решительное лицо.

Брюнетка подошла к припаркованному в нескольких шагах от входа «Фольксвагену», щелкнула кнопкой дистанционного управления. Исполнитель переключил изображение на другую камеру, до предела увеличил изображение и прочитал номер машины.

Теперь заказчица была у него в руках. Выяснить по номеру машины, кто она такая, не представляло никакого труда.

Конечно, он закончит начатое дело, исполнит ее заказ — таковы правила его работы. Но потом он разберется с ней самой… Во-первых, никто не должен узнать о его профессиональной неудаче, он не может допустить такого удара по своей репутации. А во-вторых, и это, может быть, даже важнее — он никому не позволяет так с собой разговаривать. Так высокомерно, пренебрежительно, без должного уважения… Хуже того, она посмела обращаться к нему на «ты»!

После восхождения на Эверест, который находился на Загородном проспекте, ноги слегка дрожали.

Посидеть там было абсолютно негде, и я решила, что съезжу ненадолго домой, хотя и очень не хотелось встречаться с невесткой. Я злилась на себя, потому что никак не могла взять с ней правильный тон. Но наконец следует взглянуть в глаза фактам: даже если Роман жив, а он жив, во всяком случае пока, то после того, что он пытался со мной сделать, у нас с ним все кончено. Стало быть, даже если бы в его квартире и не случился взрыв, то все равно делать там мне теперь абсолютно нечего. И придется окончательно возвратиться к семье брата.

Конечно, забота о жилье сейчас для меня не на первом месте, в первую очередь я должна позаботиться о собственной жизни. Потому что теперь я точно знаю, что тетя Ара (так и быть, мир ее праху!) пострадала случайно и исключительно по собственной жадности. Если бы она не поспешила выпереть меня из квартиры, то на ее месте оказалась бы я. И тогда ей оставалось бы только причитать над разоренной кухней, по мне она плакать не стала бы.

Я подумала еще, что не только тетя Ара не пролила бы по мне ни слезинки. Невестка, к примеру, только порадовалась бы, брату ни жарко, ни холодно, мама далеко… Я утешила себя, что пожалел бы обо мне, пожалуй, только племянник Лешка.

Ладно, хватит расслабляться. Перед визитом в больницу нужно обязательно съездить домой, переодеться, что ли, а то в таком виде не пустят, скажут, бомжиха какая-то.

Еще на лестнице я услышала из квартиры звуки скандала.

— Ничего оставить нельзя! — надрывался Лешка. — Вечно все куда-то пропадает!

— Самому нужно за своими вещами смотреть! — отругивалась его мамаша. — Развел в комнате жуткий кавардак, а убирать не позволяешь! Да тут еще эта на мою голову!

— Оставь ее в покое! — взвился Лешка. — Что ты к ней привязалась? Я не против, чтобы она у меня в комнате жила, чего ты-то злишься?

Стоя на лестнице, я умилилась: ребенок на моей стороне, вот что значит родная кровь. Если когда-нибудь разбогатею, куплю ему новый компьютер с разными дорогими прибамбасами, пускай занимается!

На мой звонок открыла невестка. Она уже была взвинчена ссорой с сыном, а как меня увидела, так сразу позеленела, как творог недельной давности.

— Что за шум, а драки нет? — весело поинтересовалась я.

Улыбка тут же сошла с моего лица, потому что невестка глянула так, что стало ясно: драка между нами очень даже возможна. Напряжение разрядил Лешка, выглянувший из комнаты.

— Ой, Наталья, ты не видела «Фотошоп 6.0»? — простонал племянник. — Я его обыскался!

Что-то такое забрезжило в мозгу. Я вошла в комнату и огляделась. Так и есть: вот он, этот «Фотошоп», лежит под шкафом. Я сама его туда засунула, когда мне понадобилось вытащить «Курс молодого бойца».

— Под шкаф загляни! — осторожно посоветовала я.

— Да вот же он! — неподдельно обрадовался ребенок. — И как он там оказался?

И поскольку я молчала, боясь признаться в содеянном, Лешка протянул неуверенно:

— Наверное я сам… ночью, в помрачении…

— Ты скоро совсем свихнешься от своих компьютеров! — заорала Алла. — Ночами не спишь, бродишь, как лунатик, на улицу вообще не выходишь!

Не обращая внимания на ее крики, Лешка уткнулся в книгу, потом вперился в экран компьютера. Алла рыкнула еще пару раз, потом махнула рукой и вышла. Я тоже отправилась на кухню.

— Слушай, ну что ты его пилишь? — довольно миролюбиво обратилась я к невестке. — Что ты ему житья не даешь? Сейчас каникулы, пускай делает что хочет. По-твоему, лучше, если он целыми днями будет в футбол гонять, а вечерами у подъезда на гитаре играть?

— Не твое дело, — ответила невестка, не оборачиваясь.

— А так, глядишь, вырастет умненьким, программистом станет, работу хорошую найдет… со временем, конечно…

— Не лезь куда не просят! — крикнула она. — Со своим сыном я как-нибудь сама разберусь!

— Оно и видно, — вздохнула я.

— Заведи своих, их и воспитывай, как считаешь нужным! — продолжала невестка.

Я снова вздохнула — неинтересный у нас получается разговор, я заранее знаю все, что она скажет, а она меня совершенно не слушает, твердит свое.

— Слушай, неужели ты думаешь, что, если бы мне было куда идти, я бы не ушла? — не выдержала я. — Думаешь, только тебе противно на меня смотреть? Да если хочешь знать, меня от твоей рожи еще на лестнице воротит!

Очевидно, на невестку произвела впечатление моя откровенность, потому что она вдруг поглядела на меня вполне по-человечески.

— Как здоровье Романа? — спросила она.

— Без перемен, — угрюмо сообщила я, поскольку вовсе не собиралась с ней откровенничать.

— Вот, кстати, тебе звонили из милиции, просили явиться завтра с утра к следователю Собачникову…

— Сабашникову, — уныло поправила я, — а я-то удивляюсь, что-то он давненько не давал о себе знать!

— А что там случилось — верно, что квартира взорвалась и тетку убило? — полюбопытствовала невестка.

— Это тебе он рассказал?

— Так, упомянул без подробностей… — невестка отвела глаза.

Я тотчас сообразила, что следователь, помня о том, что с невесткой у нас напряженные отношения, решил разжиться у нее кое-какой информацией, а для этого посвятил и ее во всю историю с погибшей теткой.

— И ты, конечно, рассказала ему, что той ночью я уходила из дома? — прямо спросила я.

— Странно как-то все получается, — протянула она, не отвечая, — сначала Роман твой случайно в аварию попал, а ты жива осталась, потом тетка случайно газом отравилась… а ты опять жива.

— Ты бы, конечно, предпочла, чтобы на месте тетки я оказалась, — разозлилась я. — А теперь, раз так не получилось, ты готова меня в тюрьму засадить за убийство… лишь бы комната освободилась.

— Только никак не пойму, зачем тебе все это нужно… — она продолжала размышлять вслух, — даже если Роман умрет, все равно квартира тебе не достанется…

— Вот-вот! — подхватила я. — Наверное, это я все нарочно задумала, чтобы к тебе в квартиру вернуться. Плохо мне было с Романом, по родственничкам соскучилась!

Я подумала, что невестка, которая меня ненавидит, все же понимает, что мотива у меня никакого нету, а следователь, который должен быть непредвзятым, так не думает.

— Вот что я тебе скажу! — Алла наконец взглянула мне прямо в глаза. — Я, конечно, хочу, чтобы квартира эта была полностью нашей, но не такой ценой, чтобы тебя в тюрьму упечь. Это не потому, что мне тебя жалко, а потому, что у Сережи работа важная, ответственная, ему сестра в тюрьме или под следствием вовсе не нужна. Это раз. А во-вторых, если с аварией все неясно, то там, в квартире, уж извини, не верю я, чтобы ты взрывное устройство в квартиру притащила и старуху угробила. Тем более это тебе никак не поможет… Так что лжесвидетельствовать я не стану, потому что Сергей все равно потом адвоката хорошего наймет и правда наружу выплывет. Так что ты сама уж как-нибудь выпутывайся, чтобы в тюрьму не попасть.

— Вполне здраво рассуждаешь! — протянула я.

— Я же не полная дура, — она пожала плечами, и я согласилась: точно, не полная.

В комнате я еще раз поглядела на картонный кружок из бара «Джон Сильвер» и решила, что следует сходить туда на всякий случай. Сходить надо сегодня, потому что завтра нужно в милицию, и как там еще дело обернется. Вдруг следователь, этот унылый тип с внешностью старого растолстевшего спаниеля, решит взять меня под стражу? И тогда я не смогу продолжать свое расследование.

А вечером, попозже, я проберусь в палату реанимации и поговорю с Андреем Удальцовым по-свойски. Уж теперь-то я не буду ахать и охать и утверждать, что у него амнезия и нужно беречь силы и думать только о здоровье. И поставлю его перед фактом: если милиция возьмет меня за жабры, я полностью раскалываюсь и сдаю его. То есть говорю, что на месте Романа Лазарева в больнице лежит совершенно другой человек, и в доказательство приведу разные группы крови. И еще я говорю, что он пришел в себя и общался со мной с помощью азбуки Морзе. Он, конечно, будет все отрицать, но чего он, интересно, боится? Ведь он жертва. Раньше он опасался, что Роман и эта самая Лариса могут его убить, боясь, что он придет в себя и проговорится. Если же милиция узнает, что он не Роман, то настоящему Роману будет не за что его убивать… Конечно, может, у него свои сложные отношения с милицией и он не жаждет попасть к ней на заметку? Но я-то тут при чем? Я никого не убивала, с милицией раньше не сталкивалась, какого черта мне-то отдуваться?

С этой мыслью я переоделась и отправилась в бар «Джон Сильвер».

Бар «Джон Сильвер» был оформлен в экзотическом стиле, напоминающем то ли полутемный кубрик, то ли трюм пиратского корабля, что вполне соответствовало его названию. Низкое сводчатое помещение, закопченные кирпичные стены, заставленные дубовыми бочонками с таинственным содержимым, развешанные тут и там ржавые якоря, якорные цепи, толстенные просмоленные канаты и огромные, потемневшие от времени, выморенные в морской воде обломки кораблей.

Стойку бара украшал начищенный до блеска корабельный штурвал, возле которого, как бравый шкипер на капитанском мостике, возвышался широкоплечий бармен в помятой шляпе-треуголке, вытертом и простреленном в нескольких местах камзоле, надетом поверх обыкновенной тельняшки, и с шелковой черной повязкой на одном глазу.

На плече у бармена, конечно, сидел замечательно красивый яркий попугай, который приветствовал меня традиционным криком:

— Пиастры! Пиастры!

— Я еще ничего не заказала, а ты уже требуешь денег, — укоризненно обратилась я к попугаю.

— Действительно, Флинт, что ты себе позволяешь? — пожурил бармен своего пернатого напарника. — Так ты нам распугаешь всю клиентуру! Тем более что такие девушки редко посещают наше скромное заведение…

Действительно, я выглядела в этом баре, как белая ворона. Основной контингент «Джона Сильвера» составляли здоровенные, затянутые в черную кожу байкеры, с густой многодневной щетиной на физиономиях и черными повязками — банданами на волосах, и их не менее колоритные подруги. Все они дымили напропалую, и помещение было так густо наполнено табачным дымом, что видимость в нем, выражаясь уместной здесь морской терминологией, не превышала и малых долей кабельтова. Больше того, странный, чуть терпкий запах, ощущавшийся в баре, наводил на мысль, что курят здесь не только обычные сигареты.

— Р-рому, бер-ри р-рому! — хрипло прокричал попугай. — Р-ром, хор-роший р-ром!

— У вашего попугая вкусы настоящего морского волка, — с улыбкой заметила я бармену. — А что — его действительно зовут Флинт?

— Капитан Флинт, — подтвердил парень, — больше того, я выдам вам страшную тайну: это он — настоящий владелец бара, только мы это от всех тщательно скрываем, а то пронюхает наша «крыша», и бедного Флинта запросто зажарят!

— Ужас какой! — рассмеялась я. — Но, надеюсь, его вкусы здесь не являются законом? Я, например, ром не пью… а заказала бы, пожалуй, коктейль «Экстаз монахини» с кусочком лайма…

При этих словах мне показалось, что бармен слегка вздрогнул. Лицо его посерьезнело, он окинул меня долгим, внимательным, оценивающим взглядом и процедил сквозь зубы:

— Вот даже как! А я-то подумал… хорошо, садитесь за столик, я сейчас принесу ваш заказ.

Попугай распушил перья, запрокинул голову и громко крикнул:

— Кошмар-р!

Я. развернулась и двинулась в глубину зала в поисках свободного места.

Это оказалось непросто: то ли заведение было очень популярно, то ли сегодня у байкеров проводился очередной слет, но почти все столики были заняты шумными полупьяными компаниями.

— Девушка, подгребай к нам! — заорал бородатый верзила, мимо которого я держала путь, и протянул ко мне волосатую лапу: — Подгребай, говорят тебе, не пожалеешь!

С трудом увернувшись от него, я устремилась к столику в полутемном углу, за которым тихо дремал уже превысивший свою дозу байкер.

Здраво рассудив, что спящий он не представляет серьезной опасности, я отодвинула стул и пристроилась рядом с рыцарем в черной коже.

Он пробормотал сквозь сон что-то совсем нечленораздельное и уронил голову на стол, в лужу темного пива.

Только я устроилась и огляделась, как бородатый верзила, попытавшийся «пригласить» меня за свой столик, вскочил, с грохотом отбросив стул, и направился ко мне, скрипя черной кожей и гремя металлическими деталями своего фирменного костюма.

Подойдя к моему столу, он взглянул на меня с высоты своего богатырского роста и проревел басом, которому позавидовала бы пароходная сирена:

— Ты, блин, глухая, что ли?

— Тебя, красавчик, трудно не услышать, — ответила я миролюбиво, — вот этот переутомленный пролетарий и то, кажется, проснулся.

Действительно, мой крупно перебравший сосед поднял голову и удивленно уставился мутным взглядом на верзилу.

— Ты, что ли, Паук? — просипел он, видимо, наведя взгляд на резкость.

— Ну! — удовлетворенно рыкнул верзила. — Видишь, блин, — он снова обернулся ко мне, — Паука все знают! А ты, видишь ли, брезгуешь! Если Паук тебе велел подгребать, нужно немедленно выполнять команду!

— Ах это ты, Паук паршивый. — Мой сосед по столику на глазах трезвел, и на его лице появилось выражение детской обиды. — Я тебя, паразита, третью неделю ищу! Это ведь ты мне «пыль» пополам с зубным порошком продал! — И с этими словами неугомонный байкер, не вставая из-за стола, коротко, без замаха ударил Паука в толстый, обтянутый заклепанной кожей живот.

Верзила охнул, хватая воздух ртом, выпучил глаза и грохнулся на пол. От удара его мощного тела об пол случилось небольшое землетрясение, во всяком случае, пивные кружки и бокалы на соседних столиках подпрыгнули.

Сам же герой, одним движением отправивший в нокаут своего крупногабаритного противника, снова уронил голову на стол и забылся беспокойным пьяным сном.

«Это я явно неудачно устроилась, — подумала я, переводя взгляд с одного бесчувственного тела на другое, — тут немудрено и по мозгам получить. Однако где же бармен с моим заказом?»

Тем временем приятели поверженного Паука обратили наконец внимание на неприятность, случившуюся с их могучим вождем, и начали подниматься, чтобы выяснить, кто виноват, и нанести ответный удар. Дело принимало неприятный оборот, и я уже собралась, во избежание серьезных осложнений, срочно покинуть бар, так ничего и не выяснив, как вдруг возле моего столика возник из густых клубов табачного дыма долгожданный бармен — в простреленном камзоле поверх тельняшки и с попугаем на плече.

Правда, одно мое смелое предположение не подтвердилось: когда он стоял за стойкой бара, я подумала, что он должен быть одноногим, на деревянном обрубке, как настоящий Джон Сильвер, но у него оказались две совершенно здоровых ноги.

— Ваш заказ, миледи, — проговорил этот морской волк, учтиво склонившись, и поставил на столик передо мной маленький круглый поднос с высоким темно-красным бокалом. — И не советую здесь слишком задерживаться, — прошептал он, склонившись еще ниже, — публика у нас специфическая, и Красным Шапочкам тут лучше не разгуливать…

Я поблагодарила бармена, протянула деньги и, как только он скрылся в густых клубах дыма, отодвинула бокал в сторону.

Как я и предполагала, под бокалом лежала маленькая бумажка, на которой был нацарапан номер телефона и несколько фраз.

Спрятав записку в задний кармашек джинсов, я встала из-за стола и направилась к выходу. Коктейль с экзотическим названием «Экстаз монахини» я так и не попробовала — совет бармена показался мне очень своевременным, поскольку нокаутированный Паук начал подавать признаки жизни, а его приятели окончательно созрели для карательной акции, так что атмосфера в «Джоне Сильвере» заметно накалялась и стала в буквальном смысле предгрозовой.

Ловко лавируя между столиками, я уже добралась до дверей, когда за моей спиной раздался звон бьющегося стекла.

Обернувшись, я увидела впечатляющую сцену: мой недавний сосед по столику, подвыпивший байкер, так эффектно сваливший с ног здоровенного Паука, отбивался от целой компании обозленных противников, используя литровую пивную кружку как эффективное оружие ближнего боя. Мысленно пожелав ему удачи, я выскользнула из этого пиратского притона.

После прокуренной атмосферы «Джона Сильвера» воздух на улице показался мне свежим, как горный родник, и ароматным, как цветущий весенний сад. Я понемногу отдышалась и двинулась по улице как можно дальше от покинутого вертепа, дав себе слово больше никогда не посещать такие сомнительные заведения.

В квартале от бара мой взгляд остановился на телефоне-автомате, и мысли немедленно приняли новое направление.

Если я хочу позвонить по тому телефону, который получила в «Джоне Сильвере», лучше сделать это именно с уличного таксофона, во всяком случае, не из дома — наверняка мой звонок смогут проследить, и, позвонив из дома, я, можно сказать, оставлю свою визитную карточку.

Мне хотелось как можно скорее выяснить, к чему приведет меня надпись, сделанная рукой Романа, хотелось выяснить, какую роль он играл во всей этой загадочной и криминальной истории, поэтому я подошла к автомату и набрала номер телефона, который дал мне бармен.

Сначала в трубке довольно долго раздавались длинные гудки, и я уже решила, что мне так и не ответят, но наконец трубку сняли и послышался надтреснутый старушечий голос:

— Диспетчер фабрики мягкой игрушки.

Признаюсь, такой ответ меня удивил, однако я заглянула в листочек, полученный от бармена, и произнесла написанную там фразу:

— Сообщите в отдел маркетинга, что поступил срочный заказ на партию мягких игрушек для ведомственного детского сада.

Старуха на какое-то время замолчала, так что я даже подумала, что она вообще повесила трубку, однако, прислушавшись, различила ее дыхание и шуршание бумаги — должно быть, бабка справлялась со своими записями. Наконец она проговорила:

— Записывайте.

Я вытащила ручку, к счастью, оказавшуюся в кармане, и приготовилась писать на обратной стороне листка.

— Интернет-кафе «Мегабайт», — начала старуха, старательно выговаривая трудные иностранные слова, — сара… савана, семьдесят шесть восемьсот девяносто четыре…

— Как? — переспросила я. — Не поняла последнее слово…

— Сарасавана семьдесят шесть восемьсот девяносто четыре, — повторила старуха.

Я аккуратно записала ее слова и повесила трубку.

В больнице, однако, дело обстояло неважно, потому что в палате реанимации было полно врачей и сестер, которые суетились возле второй кровати. Тому бедолаге было совсем плохо, и сестра, наткнувшись на меня в коридоре, когда бегала за чем-то наверх, даже ничего не сказала, а просто сверкнула глазами, и я поняла, что нужно уходить.

Наутро я проснулась от звука хлопнувшей двери — брат ушел на работу. На часах было полдевятого, как раз хватит времени, чтобы привести себя в порядок и идти к следователю Сабашникову.

На улице снова было пасмурно и прохладно, это дало возможность надеть серый брючный костюм. В свое время я использовала его для разных официальных случаев — например, при собеседовании, когда на работу устраиваешься, или, допустим, в налоговую инспекцию нужно или в банк… Один раз я даже была в этом костюме на похоронах своей первой школьной учительницы. Так что для посещения милиции такой скучный костюмчик очень даже подойдет.

Я слегка подмазала ресницы и провела светлой помадой по губам, затем зачесала волосы гладко и смазала их гелем. В зеркале отражалась строгая молодая женщина, с которой никто, даже следователь в милиции, не посмеет разговаривать неуважительно.

Навстречу мне в коридоре попался Лешка, только что из постели, в одних трусах.

— Ой, извините! — шарахнулся от меня ребенок, не узнавая.

Я захохотала, тогда Лешка вылупился на меня и тоже захохотал:

— Ты куда это таким чучелом?

— Здрасте, пожалуйста! — обиделась я. — Я старалась, наряжалась…

— На нашего директора школы сильно смахиваешь, — радостно сообщил Лешка, — только ты помоложе… Мам, точно она на Анжелу Давыдовну в таком виде похожа?

Алла высунулась из комнаты и придирчиво меня оглядела.

— По-моему, это слишком… — сказала она, — вся в сером… ты в милиции на фоне стен потеряешься… нужно бы чем-то оживить.

— Сама знаю, — рассердилась я, — да нечем! Думаешь, сколько я вещей в одном чемодане смогла унести? А остальные там остались, у Романа, в квартире опечатанной…

Алла скрылась в комнате и через минуту вынесла очень миленький розовый шелковый шарфик, под цвет моей помады, который действительно очень оживил мой наряд, во всяком случае, я перестала быть похожей на директора школы. Не успев подивиться на подозрительную доброту невестки, я поскорее ретировалась.

Следователь Сабашников встретил меня не очень любезно, впрочем, глупо было бы рассчитывать на ласковый прием. Как оказалось, он просто не узнал меня сначала, потому что спросил, не отрываясь от бумаг, по какому я к нему вопросу. Я молча протянула ему повестку, тогда он уставился на меня поверх очков и стал еще больше похож на старого спаниеля.

Как видно, метаморфоза моей внешности произвела на следователя сильное впечатление, потому что он помолчал немного, потом покашлял и наконец спросил, что я желаю ему сообщить.

— Хм. — Я села, хотя он мне этого вовсе и не предлагал, закинула ногу на ногу, потому что была в брючном костюме и у следователя не могла возникнуть мысль, что я хочу его соблазнить. — Видите ли, я ничего нового сообщить вам не могу, я, собственно, хотела бы услышать от вас, как продвигается расследование.

— Вот как? — Он опомнился и поглядел с привычным неодобрением, но я не дала ему продолжить.

— Понимаете, все это, конечно, очень печально, я имею в виду гибель тети Ары, но, кроме того, создает дополнительные неудобства. Ведь квартира опечатана, а там вещи остались. Я уж не говорю о себе, хотя я прихватила оттуда всего только одну дорожную сумку, я же не знала, что ухожу надолго, так вот, я не думаю о себе, я все же не у чужих людей живу, не дадут пропасть, но вот Роману скоро может понадобиться одежда, обувь, белье, бритва и еще многое другое. А я ничего не смогу достать, потому что туда не пускают. И еще, замок пожарные взломали, так что, если в квартиру захотят попасть воры, преградой им будет только сургучная печать на двери.

— В той квартире ворам делать нечего, — ворчливо заметил следователь.

— Я не знаю, я там не была, — тотчас ответила я, — но поверю вам на слово, потому что ничего больше не остается. Итак, как продвигается следствие?

— Вопросы здесь задаю я! — опомнился мой спаниель, очевидно, его достало мое нахальство.

— Так задавайте ваши вопросы, — кротко сказала я, — пожалуйста, я вам отвечу по мере сил.

— Итак, вы по-прежнему утверждаете, что покинули квартиру Лазарева за сутки до взрыва и ночью там не появлялись? — казенным голосом спросил следователь, глядя в свои бумаги.

— А как бы я смогла это сделать? — живо ответила я. — Если ваша свидетельница гражданка Мигунец станет утверждать, что видела меня в ту ночь выходящей из квартиры, то почему бы вам не спросить ее, откуда у меня ключи от нового замка? И почему она вам не сказала, что накануне покойная Ариадна Аркадьевна ломала двери и меняла потом замок? Ключей от нового замка у меня никак не могло быть…

— Гражданка Мигунец этого не утверждает, — вздохнул следователь и совсем стал похож на старого спаниеля, — она говорит, что вы явились туда третьего дня, очевидно, сразу после нашего разговора, устроили скандал, всячески ее оскорбили, после чего вступили в преступный сговор с другой соседкой, Балашовой Елизаветой Павловной на предмет сокрытия улик…

— Ну у вас и свидетели! — протянула я.

— Да какой она свидетель, в маразме бабка давно! — вспыхнул Сабашников. — Слушайте, ну что вы ей сделали, что она вас так ненавидит?

— Ничего, — удивленно протянула я, — то есть наоборот, одних продуктов сколько перетаскала! Вот и делай после этого людям добро!

— Вот вы смотрите на меня чуть ли не с ненавистью, — заговорил «спаниель» вполне человеческим голосом, — и думаете, что мы тут все полные идиоты. Разумеется, показаниям такой свидетельницы, как гражданка Мигунец, я верить не собираюсь.

— А Лизавета Павловна… — заикнулась я.

— Гражданка Балашова — свидетель толковый…

— И я так думаю, — обрадовалась я, — ну теперь-то вы не станете меня подозревать, что это я устроила взрыв, всю квартиру разворотила?

— Я, Наталья Сергеевна, следователь, — напомнил «спаниель», — кого назовут мне оперативники, того допрос и провожу. А кого прикажете допрашивать, если только вы в этом деле пока и фигурируете? И вовсе я вас не как подозреваемую допрашиваю, а как свидетеля.

Ишь как заговорил! А в прошлый раз какую бочку на меня накатил! «Теоретически вы могли… съездить в больницу, а потом вернуться и устроить взрыв!» Дурак какой!

Однако все же видно было, что мнение следователя обо мне значительно улучшилось, уж не знаю, может, мой внешний вид сыграл здесь свою роль. Он еще спросил какие-то мелочи, а потом дал расписаться в бумагах и отпустил меня. Об аварии возле деревни Зайцево он вопросов не задавал, и я решила, что и мне нет смысла говорить ему, что в больнице вместо Романа лежит Андрей Удальцов. Тем более что я не смогла Андрея накануне предупредить и вообще не смогла поговорить с ним вчера. И он так и остается в неведении, и не знает, что я в той квартире на Гражданском нашла доказательство несомненной связи моего Романа с его Ларисой. Вот только где искать эту преступную парочку, я пока понятия не имела.

Мы распрощались со следователем не то чтобы как добрые знакомые, но и ругаться вроде бы теперь стало ни к чему.

По дороге домой я купила в кафе «Норд» миндальных пирожных и свежих пончиков с вареньем, это нужно было для того, чтобы умаслить Лешку. Дело в том, что у меня созрел план. Нужно упросить его пойти со мной в Интернет-кафе «Мегабайт», потому что сама я не знаю даже, где такое кафе находится. Это бы еще ладно, адрес выяснить нетрудно. Но там ведь понадобится что-то делать с компьютером, а я, откровенно говоря, умею мало что. Набирать и выводить на принтер текст, записать на дискету… Нет, без знающего человека мне не обойтись.

Я подавила всплывшие на поверхность души угрызения совести. Не стоило бы впутывать ребенка в опасное дело. Но у меня не было выхода, и потом, я ничего ему не скажу, только попрошу помочь разобраться с компьютером.

Аллы, к счастью, дома не было — ушла в магазин, как отрапортовал Лешка, оторвавшись от компьютера.

— Долго она ходит обычно? — деловито осведомилась я.

— Ну, как сказать, когда деньги есть, тогда долго, но сегодня у нее денег не очень много, потому что вчера вечером она отца пилила, что он работает много, а получает мало.

— Интересное дело! — тут же завелась я. — Он один работает, всю семью содержит, а она его еще пилит!

— Да ладно, сами они разберутся, я не вмешиваюсь, — философски ответил ребенок, — а у тебя что в коробке?

— Если мать скоро придет, то у нас мало времени… — протянула я и дала ему заглянуть в коробку.

— Нет, полчаса верных у нас есть! — И обрадованный ребенок побежал ставить чайник.

За чаем я спросила племянника, знает ли он, что такое Интернет-кафе и где находится такое кафе под названием «Мегабайт»?

— А то! — с набитым ртом ответил ребенок. — Еще бы, конечно, знаю! А тебе зачем?

— Сходишь туда со мной сегодня вечером? — нерешительно спросила я. — Я все оплачу…

— Классно! — завопил Лешка. — Ну до чего клево с тобой, Наталья! Там такие модемы стоят отличные, скоростные, у них такая обалденная пропускная способность — закачаешься! Компы — высший класс, все «пни», и некоторые даже четвертые!

Я решила не показывать свою серость и не уточнять у ребенка, что он конкретно имеет в виду.

Интернет-кафе с незамысловатым и вполне понятным названием «Мегабайт» располагалось на Московском проспекте неподалеку от станции метро «Электросила». От метро мы с Лешкой дошли до места за пять минут, причем у меня сложилось впечатление, что племянник отлично знает эту дорогу и бывал в «Мегабайте» не раз.

Внутри кафе было разделено пластиковыми перегородками на многочисленные маленькие кабинки, в каждой из которых стояло по компьютеру. Большая часть кабинок была занята, причем почти все посетители кафе чем-то неуловимо напоминали моего любимого племянника — те же нечесаные космы, те же линялые джинсы, тот же фанатичный блеск глаз… Лешка тут же встретил знакомых и включился в разговор, который меня в первый момент изумил, а потом привел в ужас.

— Витек заходил, — рассказывал один из Лешкиных приятелей, — у него с домашним компом полный абзац: распаковал незнакомое мыло, схлопотал Чернобыль, так что винт на фиг полетел, только на помойку…

— Это что, — задушевно поведал Лешка, — у меня в прошлом году через поросшее мыло мать сдохла, а ты говоришь винт…

Как бы плохо я ни относилась к своей невестке, Лешкины слова привели меня в ужас. Во-первых, Алла еще сегодня утром была жива и здорова, и, во-вторых, разве можно так говорить о родной матери?

— Леша, — прервала я племянника, — что это ты говоришь? Твоя мать прекрасно себя чувствует, и, если вы с ней не ладите, это еще не повод…

Племянник уставился на меня, широко открыв глаза, и вдруг громко расхохотался:

— Ну, Наталья, ты даешь! Разве можно в наше просвещенное время быть такой неграмотной? Мать — это материнская плата компьютера, а мыло — это е-мейл, электронная почта… с ней часто приходят вирусы, от которых с компом… в смысле, с компьютером, может случиться всякая дрянь… Но никто же не говорит — «сломалась материнская плата», это длинно и как-то глупо, все говорят — «сдохла мать», коротко и ясно.

Мне стало очень стыдно, я всегда считала себя современной девушкой, а тут почувствовала ископаемой рептилией, кем-то вроде Лохнесского чудовища, ненароком дожившего от мезозоя до наших дней. Тут еще подвалил к нам какой-то совершенно несуразный тип и стал жаловаться, что у него что-то там поросло и теперь, что ни делай, сплошная ботва. Слушая такую сельскохозяйственную беседу, я совсем пала духом.

Лешка, видимо, почувствовал мое состояние и сжалился:

— Ладно, давай поглядим, что ты там хотела!

Мы заняли свободную кабинку, Лешка включил компьютер и запустил систему.

Я показала ему листочек, на который аккуратно переписала странный текст, продиктованный мне по телефону старухой.

— Сарасавана… — удивленно прочитал племянник, — что за фигня?

Он набрал странное слово на клавиатуре, но компьютер никак на него не прореагировал.

— Ты точно ничего не перепутала? — Лешка тупо смотрел на экран. — Уверена, что именно такое слово?

— Уверена… — с сомнением протянула я, вспомнив, что подозрительное слово продиктовала мне по телефону полуграмотная старуха, — кажется, именно это слово…

Лешка задумчиво пощелкал клавишами и протянул:

— Что-то мне это напоминает…

Вдруг он хлопнул себя по стриженой макушке и завопил:

— Ну конечно! Это же на латинском регистре!

— Что? — переспросила я. — Что на латинском регистре?

— Да слово это! Вовсе не «сарасавана», а «капакабана», такой вроде бы пляж есть в Америке!

— В Бразилии, — машинально поправила я.

— Тем более. Так что это слово — «капакабана», только написано латинскими буквами.

Лешка переключил регистр и защелкал клавишами.

— О! — обрадовано ткнул он в экран. — Открылась, родимая! Теперь пароль просит. Какие там цифры-то у тебя были?

Я протянула ему листочек, и Лешка набрал на клавиатуре пятизначный цифровой код.

— Отлично, — промурлыкал он, — код правильный, мы получили доступ к системе… Здесь почтовая программа для закрытого пользователя, мы можем отправить ему письмо…

— А прочитать мы ничего не можем? — спросила я. Писать письмо неизвестному я не собиралась — это наверняка опасно. Я хотела хоть что-нибудь узнать о нем, а не сообщать о себе.

— Ну, если хочешь, я могу открыть исходящую почту…

— А что это такое?

— Ну, предыдущие письма, которые отправляли с этого же адреса.

Он опять пробежался пальцами по клавишам, и на экране появился удивительно знакомый текст: «Срочный заказ на партию мягкой игрушки».

— Тут еще прикрепленный файл, — Лешка направил отметку курсора на маленькую картинку в углу страницы и щелкнул клавишей «мыши». — Смотри-ка, а тут ты!

Действительно, на экране компьютера появилась крупная цветная фотография. Моя собственная фотография.

А внизу страницы, под снимком, был напечатан адрес квартиры Романа. Той самой квартиры, в которой мы с ним прожили почти год. Той квартиры, в которой безвременно закончила свои дни тетя Ара.

У меня по спине поползли мурашки.

Что же это значит?

Я не хотела в этом признаваться даже себе самой.

Хотя на самом деле все становилось на свои места, все получало совершенно четкое и логичное объяснение. Только объяснение это было чересчур страшным.

«Заказ на мягкую игрушку»! Это, выходит, я — та самая мягкая игрушка, которую заказали с такими предосторожностями, таким сложным способом… Я достаточно много прочитала детективов, чтобы понять: неизвестному адресату электронного письма заказали мое убийство…

— А можно узнать, когда это письмо было отправлено?

— Конечно, — не задумываясь, ответил Лешка и тут же назвал мне дату.

Письмо было отправлено как раз накануне того дня, когда прогремел взрыв в квартире Романа.

— Наталья, ты чего такая бледная? — окликнул меня племянник. — От духоты, что ли? Так ты пойди погуляй, а я еще немножко здесь посижу, ладно? Кое-какие файлы скачаю, раз уж такая пошла музыка… Ты как, не против?

— Конечно, конечно, — согласилась я, не вслушиваясь в его слова.

Мне было страшно, очень страшно… Меня «заказали», и вместо меня по ошибке убили другого человека…

Но самым страшным было даже не это.

Самым страшным было то, что я поняла — меня заказал не кто иной, как Роман… потому что именно его рукой была сделана надпись на картонном кружочке из «Джона Сильвера», с которой началась цепочка, приведшая меня к этому страшному электронному письму…

Конечно, у меня оставались еще какие-то сомнения, но очень слабые. Роман жив, в этом я уже больше не сомневалась, и он по непонятной причине хочет моей смерти…

В этот раз в реанимации снова дежурила Оля. Она кивнула мне как старой знакомой и с радостью выскочила из палаты покурить. Соседняя кровать была пуста, я вспомнила землисто-серое лицо того больного, как он туго, хрипло дышал, какие озабоченные лица были у врачей, и даже не стала спрашивать, куда он делся, ясно было, что больной умер.

Моя мумия лежала в таком же виде, ничего не изменилось вокруг. Внезапно во мне шевельнулось невольное раздражение. Долго он так будет валяться? Долго я буду тайком пробираться сюда и с нетерпением следить за забинтованной рукой, неверно отбивающей буквы, которые надо еще сложить в слова и понять, что они, эти слова, значат? Ведь я совершенно не знаю этого человека, не знаю, как он выглядит, что выражают его глаза. Жизнь столкнула нас, не спрашивая, хочу ли я этого!

Само по себе такое времяпрепровождение кого угодно утомит, даже если приходится ухаживать за близким человеком. А ведь Андрей мне совершенно чужой.

— Как дела? — спросила я устало, присаживаясь возле койки. — Как самочувствие?

Очевидно, он уловил в моем голосе нотки неудовольствия, потому что рука, лежащая на простыне, не шелохнулась. Я поглядела на приборы, они исправно делали свое дело, но отчего-то я знала, что Андрей в сознании и прекрасно меня понимает.

— Знаешь что, — медленно закипая, начала я, — мне это уже надоело. Таскаюсь тут к тебе каждую ночь, а ты только командуешь — туда пойди, сюда пойди, то посмотри, это проверь… Ах, он в машине обгорел, а я-то откуда знаю, может, ты вполне этого заслуживал?

«Это не тебе решать», — простучала ожившая рука.

Вот как, мы, стало быть, обиделись. Но мне стало стыдно — ничего нет хорошего в том, чтобы оскорблять беспомощного человека.

«Ты мне не веришь», — снова простучала рука.

— Я тебе верю, в том-то и дело, потому что я проверила все, что ты мне рассказал. Группы крови у вас с Романом действительно не совпадают, Андрей Удальцов действительно живет по тому адресу, что ты мне дал. Соседка у тебя такая внимательная, сразу стала спрашивать, по какому я делу и вообще… — я не удержалась от шпильки, но Андрей никак не отреагировал.

«Ты нашла Ларису?» — простучала рука.

— Нет. Я ее не нашла, — спокойно ответила я, — потому что эту квартиру, где вы с ней встречались, она снимала. И ты, разумеется, про это знал. Ты знал, что там я ее не найду, потому и послал меня туда.

«Иначе было бы опасно».

— Спасибо за заботу. Но скажи, пожалуйста, отчего ты выбрал такой сложный путь? Почему ты не скажешь здесь, в больнице, что ты не Роман Лазарев? Ты думаешь, они перестанут тебя лечить? Разумеется, все удивятся, что тебя обнаружили в машине Романа, возможно, сообщат в милицию. Но что тебе скрывать? Почему ты не хочешь официально заявить в милиции, что ты — это не он и чтобы они искали его, потому что он, надо полагать, жив?

Рука не двигалась, и я, услышав вслух свои слова, поняла вдруг всю их несуразность.

Действительно, ну допустим, я обращу внимание доктора Сергея Михайловича на разные группы крови. Это-то, конечно, бесспорный факт, но дальше у людей возникнет очень много вопросов. Не доказано, что автомобильная авария была подстроена, я могу сколько угодно твердить, что тормозные колодки в машине Романа были в полном порядке, только кто мне поверит, я ведь не хозяйка машины и совершенно не разбираюсь в ее устройстве. Я понятия не имею, в какой автомастерской Роман проводил профилактику. Доктор — человек занятой, так что пока там дело дойдет до милиции, да придет совершенно незнакомый человек. И первым делом он спросит у Андрея, как он оказался в чужой машине и куда делся ее владелец. Андрей не сможет сказать ничего вразумительного, а поскольку Роман исчез, то Андрея спокойно могут обвинить в его смерти. А он сам-то жив еле-еле, по словам того же доктора. Так что ничего хорошего такие разборки никому не принесут.

Забинтованная рука снова пришла в движение.

«Я боюсь…»

— Не бойся, — я погладила руку, — ты прав, ничего и никому сейчас нельзя рассказывать, я тебя не выдам. Мы должны сами разобраться во всей этой истории. Вернее, я должна, а ты мне поможешь. Пока наши интересы сходятся. Итак, я не нашла в той квартире никаких следов твоей Ларисы, но зато я нашла там след своего Романа.

Я рассказала ему шепотом о картонном кружочке из бара «Джон Сильвер», о том, как я получила в том баре наводку и как мне удалось выяснить, что меня, именно меня, заказал близкий человек, почти муж.

Я тут же сказала себе самой, что не права, что Роман вовсе не собирался становиться моим мужем и близким мне человеком он никогда не был. И если я была такой дурой, что в течение года не смогла этого понять, то тем хуже для меня. Куда уж хуже, когда киллера по моему следу пустили и уже тетя Ара погибла ни за что ни про что… Хотя тут она сама виновата…

— И что мы имеем? — закончила я свой горячий монолог. — Ни черта мы не имеем, остались на том же месте, где и были. Я понятия не имею, где скрывается Роман, может, вообще он уже свалил из страны, я бы на его месте так и сделала. Хотя киллера наняли уже после аварии, но Роман вполне мог поручить это своей сообщнице, этой самой Ларисе. Послушай, ты можешь рассказать о ней хоть что-нибудь? Кто она такая, где вы с ней познакомились? Давно ли знакомы, зачем вы потащились в тот вечер за город, хотя это как раз неважно? Кто она тебе?

«Мы были близки», — отбарабанила рука.

— «Были близки»! — мгновенно озверела я. — Скажите, как мило сказано! Были близки, а ты про нее ни черта не знаешь! Если трахались вы два раза в неделю, то ты так и скажи! А то — близки… тьфу! Давно вы были знакомы? Фамилия хотя бы есть у нее?

«Фамилия есть, но думаю, что она ненастоящая…»

— А имя настоящее? Ты уверен, что ее действительно зовут Лариса?

«Почти…»

Вот и разговаривай с ним после этого! Получается пойди туда, не знаю куда, приведи того, не знаю кого!..

Тут я заметила, что рука мумии беспокойно двигается. Он торопился что-то мне сообщить.

«Я тут все думал об этом… Мы познакомились случайно… Она красивая…»

— Работает она где-нибудь, что ты про это знаешь?

Рука не шелохнулась, очевидно, Андрею нечего было ответить на этот вопрос.

— Богатая или бедная? Деньги у нее были?

«По-видимому, да, были».

— Из чего ты сделал такой вывод, что она богатая? Одета была дорого, машина у нее хорошая, бриллианты?

«Пожалуй».

Нет, ну повеситься можно от такого общения! Мало того, что приходится расшифровывать код, так еще всю информацию из мумии нужно вытягивать клещами. Разговор называется, приятная беседа.

В глубине души я понимала, что несправедлива к Андрею, что он делает, что может, но ведь скоро придёт Оля, и меня выгонят. И снова я ничего не узнаю, и буду с тоской просыпаться ночью, и ходить, вздрагивая от малейшего шороха за спиной. Нет, этому нужно положить конец, и как можно скорее. Что я могу предпринять от себя лично, не надеясь на Андрея?

С милицией на такой стадии лучше не связываться — слишком много пришлось бы им объяснять. И то хорошо уже, что следователь Сабашников перестал меня подозревать в убийстве тети Ары. Могу ли я пойти в фирму Романа и официально заявить им, что вместо Романа лежит в больнице Андрей Удальцов, что подсунули его туда специально и что Роман, надо полагать, жив и слинял куда-то с их деньгами? Определенно, я могу это сделать, потому что в борьбе за собственную жизнь все средства хороши. Раз Роман собирался сбросить меня с обрыва в своей машине, а потом, когда у него это не получилось, вообще нанял киллера, то я сдам его бывшим коллегам без всяких угрызений совести.

Но что лично мне это даст? Я вспомнила, какое безумное лицо было у этого чокнутого Макса, вспомнила, как смотрел на меня Вахтанг и говорил нарочито спокойно, и поняла, что выслушать-то меня они, конечно, выслушают, но оттуда уже не выпустят. Логика у них очень проста: раз Роман жив, то я должна что-нибудь про него знать. Они замучают меня допросами, а потом убьют, потому что я для них не буду больше представлять никакого интереса. И Андрея они тоже похитят из больницы и будут мучить, потому что он единственный человек, кто, по их мнению, может хоть что-то знать. Нет, это не выход.

Мысли проносились в голове со скоростью курьерского поезда. Внезапно моей руки коснулся шершавый бинт, это Андрей с трудом дотянулся, чтобы привлечь мое внимание. Я представила, каких трудов и боли ему это стоило, и придвинулась ближе.

— Что ты еще хочешь мне сказать? — мягко спросила я. — Не мучайся, тебе нельзя волноваться и двигаться…

«Я был дураком… круглым дураком… — отстучала рука, — только сейчас я это понял…»

«Из уважения к вам не смею противоречить», — говорит в таких случаях моя мама, но сейчас я промолчала.

«Она сама меня нашла, она так…»

— Усиленно пыталась с тобой познакомиться? Ты это хочешь сказать?

Для скорости я решила не ждать, пока он достучит всю фразу.

— А сам-то ты кто? Кем работал?

Я вспомнила жуткую лестницу на Загородном проспекте, настырную бабку-соседку.

«Я программист».

Еще один ненормальный программер на мою голову! Мало мне любимого племянничка!

— Кстати, — вспомнила я, — а почему тебя никто не хватился? Ну, положим, соседям ты не докладываешь, бабка та думает, что ты в командировке или в отпуске, но неужели нет никаких родственников?

Рука мумии не шелохнулась. Кстати, очень удобная позиция, если нечего ответить, просто лежать, как бревно. Опять в глубине души шевельнулись легкие угрызения совести, что в моем положении было, разумеется, очень глупо. Просто я представила, что я неожиданно исчезла бы. Если б это произошло сейчас, то Лешка поднял бы тревогу. А тогда, когда я жила у Романа, никто бы меня не хватился. Потому что, как я уже говорила, с семьей брата я виделась очень редко, только когда мама приезжала из Москвы. Очевидно, у Андрея с родственниками такие же отношения.

— И почему тебя не хватились на работе? Это странно…

«Я уволился, — простучала рука, — она обещала устроить меня в коммерческий банк…»

Здорово! Красивая, богатая молодая женщина познакомилась с ним, влезла к нему в постель и забрала понемногу над ним такую власть, что он сделал все, что она велит, даже с работы уволился. И этому идиоту даже не пришло в голову задуматься, что такая женщина могла в нем найти. Впрочем, не мне бы говорить, я сама за год человека не разглядела.

Но все же, что такого эта Лариса могла найти в Андрее? Для чего он был ей нужен?

— Ты делал что-нибудь по ее просьбе? Может быть, какие-то вопросы с компьютером? Может, ты классный хакер?

«Нет».

«Нет» на все мои вопросы. И тогда я неожиданно поняла, для чего он был нужен этой Ларисе. Очевидно, Андрей просто был очень похож на Романа. Действительно, хоть они и планировали серьезную аварию, и тела наши должны были обгореть до неузнаваемости, но все же, если Роман был высоким стройным мужчиной с накачанными мускулами, а в машине нашли бы толстенького коротышку, у милиции могли возникнуть подозрения.

— Ты вообще-то брюнет, блондин? Глаза какие — карие?

Выяснилось, что Андрей шатен, глаза карие, кожа довольно смуглая, размер ноги сорок второй, как у Романа, рост такой же, так что одежда и обувь Романа были ему впору.

— Все ясно, — пробормотала я, — очень тщательно они подготовились к операции. Сколько же там было денег? Зная Романа, я думаю, что очень, очень много…

«Думаешь, приятно чувствовать себя полным идиотом? Думаешь, я совсем ничего не понимаю?» — как бы в ответ моим мыслям спросил Андрей.

Настал мой черед молча пожать плечами.

«Я начал сомневаться… хотел узнать про нее побольше… но она говорила, что…»

— Она наверняка говорила, что замужем и боится огласки, что муж ее очень ревнив и если узнает, что она ему изменяет, то сразу же ее бросит или вообще убьет.

«Да…»

— А тебя она полюбила, и ей от тебя ничего не надо…

«Да. Она очень тщательно следила, чтобы я ничего не узнал. Но как-то раз я случайно нашел в той квартире один счет…»

— Из магазина? — нетерпеливо спрашивала я, — из ресторана?

«Ювелирный салон…»

Рука стала двигаться неуверенно, с перебоями, я поняла, что Андрей устал, и заторопилась.

— Какой салон, где он находится? Как называется?

«Бананов».

Драгоценностей мне никто и никогда не дарил, только мама на двенадцать лет подарила простенькие золотые сережки без камней. Но салон Бананова на Невском знают все.

— Что это была за бумажка — товарный чек?

«Кольцо с бриллиантом, оправа платина».

— Не слабо! — присвистнула я. — Стоит колечко сколько, не помнишь?

«Не помню, но очень много».

— И что ты сделал с этим товарным чеком, прямо так и пошел в салон Бананова? Ты извини, конечно, но я не верю, чтотебя пустили туда дальше порога.

Хоть Андрей никак не отреагировал на мои слова, я поняла, что он обиделся. Не спрашивайте, как я это поняла — поняла, и все. Но не стала извиняться, потому что вовсе не хотела его обижать, просто констатировала факт. Через некоторое время рука снова задвигалась.

«Я сказал, что я от нее, что она просила узнать насчет оправы…»

— Ты представился ее порученцем или шофером, предъявил чек и сказал, что она просила узнать, можно ли что-нибудь сделать с оправой, ей она не очень нравится, так?

Рука даже не стала отстукивать «да», Андрей просто поднял ее и резко опустил.

— Что ж, не лишено смысла. В крайнем случае они просто выгнали бы тебя, и все. Законов ты никаких не нарушал, кольца в наличии у тебя не было, так что никаких особенных подозрений ты не вызвал, так?

«Ты… все правильно…»

— Еще немного, и мы начнем общаться телепатически, — обнадежила я свою мумию, — прогресс у нас вскоре наступит, я так думаю. Так что тебе сказали там, в салоне Бананова?

«Угадай…»

Ого, а мы, оказывается, умеем шутить. Вот как раз самое время и место. Всю жизнь мечтала пофлиртовать с мумией.

— Слушай, время дорого! — взмолилась я. — Если ничего не выяснил, то так и скажи! Только быстро!

«Там… один продавец… он превысил… то есть он ушел, а потом я услышал, как он говорит за занавеской, что возникли вопросы с тем кольцом, которое оплатил Баранович…»

— Баранович? Это еще кто такой?

«Потом вышел администратор и сказал, чтобы хозяйка сама приехала, они решат все проблемы. Это все».

— Значит, ты узнал, что бриллиантовое кольцо, которое было у Ларисы, подарил ей некий Баранович? И даже тогда ты ничего не заподозрил? Кто может делать женщине такие дорогие подарки? Муж или любовник, так при чем же там был ты?

«Я хотел с ней расстаться, но она…»

Все ясно, она утроила усилия, ублажала его как могла, говорила, что жить без него не может. Какой мужчина не поддастся на самую грубую лесть? И чем грубее лесть, тем вернее она действует… Видно, не промах эта Лариса, ох не промах! Где уж мне с ней тягаться.

— Что мне теперь делать, ума не приложу, — пробормотала я, — совершенно никаких мыслей в голове.

«Будь осторожна», — простучала рука.

— Спасибо на добром слове, — буркнула я, услышав шаги в коридоре, — ладно, еще зайду. Не скучай тут, с сестричками не заигрывай…

Я вышла на проспект и огляделась. Улица была пустынна, ни одной машины не видно до самого перекрестка. Неторопливо двинувшись вперед, я раздумывала о том, что мне удалось сегодня узнать. Если Андрей Удальцов ничего не путает и не выдумывает, получается, что за всеми непонятными и трагическими событиями последнего времени стоит загадочная Лариса. Но след ее затерялся в туманной дали…

Из-за поворота показалась машина. Я хотела было проголосовать, но вдруг разглядела, что это — «девятка» цвета «баклажан»… Не эта ли машина преследовала меня накануне?

Почувствовав укол страха, я прибавила шаг и, дойдя до конца здания, свернула за угол. Теперь я шла по узкому, плохо освещенному переулку, на котором гораздо меньше шансов поймать машину. Подумала было вернуться на проспект, откуда только что ушла под влиянием нелепого испуга, но в это время за моей спиной послышались мужские шаги.

В этом не было ничего особенного — может быть, человек возвращается с ночной смены, вполне возможно, он врач из той самой больницы, в которой лежит Удальцов, или он так же, как я, навещал больного — но мое сердце забилось учащенно, и позвоночник пронзила новая волна страха.

Я прибавила ходу, но шаги у меня за спиной тоже ускорились и начали понемногу приближаться. В этих шагах была пугающая особенность, звук их казался неровным, как будто нагоняющий меня человек слегка прихрамывал, да еще как-то неприятно подволакивал одну ногу. Почему-то эта деталь особенно пугала меня. Неудержимо хотелось оглянуться, чтобы увидеть преследователя, но вместе с тем это казалось мне невыносимо страшным…

Я шла все быстрее, уже почти бежала, но безмолвный преследователь не отставал от меня, наоборот, его неровные шаркающие шаги раздавалась все ближе и ближе.

Переулок превратился в узкий проход между двумя рядами металлических гаражей. Здесь было совсем темно, и, кроме нас двоих, — ни души. Я уже не сомневалась, что догоняющий меня человек — злодей, убийца или насильник, что я, полная идиотка, сама загоняю себя в мышеловку и ему остается только захлопнуть крышку, что здесь у меня не остается никаких шансов на спасение, на чью-нибудь помощь…

Довершая сходство с ловушкой, проход между гаражами закончился тупиком, до которого мне оставалось каких-нибудь двадцать метров. Убегать было больше некуда, и я собралась обернуться, чтобы встретить опасность лицом к лицу, но преследователь сделал несколько быстрых шагов, и холодная сильная рука схватила меня за горло.

От дикого, непереносимого ужаса я едва не потеряла сознание. Ноги мои ослабели, и я упала бы, если бы злодей не удержал меня на весу.

Удерживая меня одной рукой за шею, второй рукой он быстро и уверенно ощупал мою одежду. Его прикосновения были отвратительны, но даже в безнадежном, полуобморочном состоянии я почувствовала, что в них нет суетливой сексуальной озабоченности, нет одержимости похотью. Злодей что-то искал и очень быстро нашел — он вытащил у меня из кармана кошелек (после того, как в троллейбусе вытащили кошелек, я приспособила для этой цели бумажник Романа, все равно он был пуст) и кожаный футлярчик с ключами. В мозгу у меня промелькнула мысль, что это обычный ночной грабитель и что, скорее всего, получив то, что ему нужно, он меня отпустит, — но эта мысль была недолгой.

Я почувствовала на шее тугое облегающее прикосновение и с ужасом поняла, что он набросил на меня кожаную удавку.

Если прежде мной владела чудовищная слабость, не позволявшая шевельнуть ни рукой, ни ногой, то теперь, почувствовав приближение неминуемой смерти, я бешено забилась, пытаясь высвободиться из железных объятий убийцы или хотя бы ослабить охватившую горло петлю…

Но это было совершенно безнадежно. Руки убийцы казались просто нечеловечески сильными, и все мои попытки сопротивляться не приносили никакого результата, а удавка на шее затягивалась все туже и туже.

Воздух больше не проникал в мои легкие, и казалось, что они сейчас разорвутся и лопнут, как два воздушных шарика, в глазах темнело — хотя вокруг и без того было темно, но я поняла, насколько точно это выражение… Мое сознание начало мутиться, перед глазами поплыли радужные круги.

Говорят, что в последние секунды жизни перед внутренним взором человека проходит вся его жизнь. Перед моим мысленным взором ничего такого не проходило, единственная мысль, которая меня мучила, — это обида, что я погибаю по чьей-то злой воле, даже не понимая за что, что меня устраняют, как нелепую помеху, как соринку, попавшую в сложный механизм кем-то задуманного сложного плана… еще мне невыносимо хотелось воздуха, глоток, всего лишь один глоток свежего воздуха…

Я, кажется, уже потеряла сознание, как вдруг сжимавшая мое горло удавка немного ослабела. Судорожно, с хрипом я вдохнула упоительно свежий, влажный, живительный ночной воздух — и тут же упала.

Вместе со мной упал убийца. Он навалился на меня всем своим весом, но не предпринимал больше никаких попыток добить меня. А ведь сейчас это было бы легче легкого, потому что я, полузадушенная, едва живая, не смогла бы оказать ему никакого сопротивления…

Я лежала на грязном тротуаре и дышала, дышала…

Мне казалось в этот момент, что нет на земле большего удовольствия, чем просто дышать, пить маленькими глотками ночной воздух…

Жизнь постепенно возвращалась ко мне, и наконец я настолько пришла в себя, что смогла задать себе вопрос: почему этот злодей, который так упорно преследовал меня и так старался задушить, вдруг так неожиданно передумал и теперь не делает ровным счетом ничего? И вообще не подает никаких признаков жизни?

— Эй! — негромко окликнула я своего неизвестного убийцу.

Мне едва удалось выговорить это коротенькое слово — горло, недавно туго перехваченное удавкой, болело и не хотело слушаться.

Ответа на мой возглас не последовало.

Тогда я осторожно пошевелилась, стараясь высвободиться из-под навалившегося на меня мужского тела.

Это оказалось неожиданно легко.

Тело убийцы скатилось с меня и безвольно распласталось рядом со мной на тротуаре.

Вместе с жизнью ко мне вернулся страх.

Казалось бы, что может пугать человека, только что вырвавшегося из когтей смерти, буквально вернувшегося с того света?

Однако странное поведение ночного злодея пугало меня, как пугает все необъяснимое.

Я вскочила на ноги и сделала шаг в сторону. Ноги едва держали меня, они дрожали и подкашивались.

Мужская фигура, мешком лежавшая возле меня на тротуаре, даже не шелохнулась.

Тогда, преодолев страх, я склонилась над неподвижным телом и всмотрелась в человека, который только что едва не задушил меня.

Мужчина лежал на спине, уставившись в небо широко открытыми невидящими глазами. В его руке, откинутой в сторону, была зажата узкая полоска жесткой кожи — та самая удавка, которая всего минуту назад едва не лишила меня жизни.

Но теперь мой таинственный преследователь, мой несостоявшийся убийца сам был мертв.

Я всмотрелась в его лицо. Безусловно, я видела этого человека первый раз в жизни, он был мне совершенно незнаком. И точно так же я была уверена, что он мертв.

Что случилось с ним? Неужели существует возмездие за грехи, и этого злодея покарала некая высшая сила? Я невольно рассмеялась над таким романтическим предположением. Возможно, у него внезапно остановилось сердце или случился инсульт — во всяком случае, мне совершенно не хотелось сейчас думать о причине его смерти.

Выпрямившись, я еще раз взглянула на мертвого мужчину и в сердцах пнула его ногой.

Его поза была, должно быть, очень неустойчивой, потому что от этого легкого удара он перекатился набок. И тут я увидела истинную причину его смерти.

Из его спины, чуть ниже левой лопатки, торчала рукоятка ножа — или кинжала, стилета, не знаю точно, но только он был убит. Никакого инсульта, никакой небесной кары — все было куда проще и реальнее.

Я в ужасе огляделась по сторонам — ведь тот, кто убил его, должен находиться где-то рядом… Мне даже показалось, что неподалеку, возле одного из гаражей, мелькнула какая-то гибкая тень, но, возможно, это была просто игра воспаленного воображения.

В конце концов, подумала я, он — тот таинственный человек, который только что зарезал моего врага, — спас меня, а если бы хотел причинить мне какое-то зло, то давно уже сделал бы это, и сейчас мне нужно не ломать голову над загадками сегодняшней ужасной ночи, а поскорее уносить ноги из такого опасного места…

И когда я уже хотела броситься наутек, меня остановило серьезное и своевременное соображение.

Ведь этот ночной злодей успел забрать мой бумажник, в котором есть документы, и когда его найдут, мертвого, с ножом в спине, то на мой след выйдут немедленно… И что тогда будет? Мало того, что я непонятным образом замешана в дело об автокатастрофе, с которой далеко не все ясно, мало того, что в квартире, где я прожила немалый срок, только что совершено убийство, так еще я оказываюсь замешанной в это убийство на ночной улице… Не много ли для одного человека?

Я представила себе взгляд следователя Сабашникова и приняла очень трудное решение. Мне придется обшарить мертвеца и забрать обратно свой бумажник и футляр с ключами.

Мне было страшно даже подумать об этом — но ничего не попишешь, другого выхода нет.

Я присела на корточки и, дрожа от страха и отвращения, принялась обшаривать карманы трупа.

В нагрудном кармане пиджака я не нашла ничего, кроме маленькой пластмассовой расчески.

Забравшись рукой в его внутренний карман, я нашарила свой бумажник. Вытащила его на свет божий… и поняла, что ошиблась. Этот бумажник был совсем другой формы, сделанный из тисненой плотной кожи. Он раскрылся, и на мою ладонь выпал сложенный вчетверо листок бумаги.

Машинально развернув его, я вздрогнула.

Казалось, меня уже ничто не может удивить или испугать, но это…

Я держала в руке компьютерную распечатку, которая представляла собой мой собственный портрет.

Лицо, которое ежедневно глядело на меня из зеркала, жизнерадостно улыбалось, как будто на свете нет ни ночных убийц, ни обгоревших полуживых жертв аварии…

Чтобы лишить меня каких-либо сомнений, в нижней части листа напечатали мой теперешний адрес, адрес родительской квартиры, которую я делила с семьей брата.

Значит, не случайный ночной грабитель, не озверевший маньяк-одиночка преследовал меня, а профессионал, наемный убийца, киллер, которому заказали мое убийство…

Я снова сложила листок со своим портретом, убрала его к себе в карман. Потом, сделав над собой неимоверное усилие, обыскала мертвеца и вернула свои веши.

Теперь меня ничто не связывало с этим трупом… и его не смогут связать со мной.

Я встала и быстрым шагом направилась прочь из темного тупика, который едва не стал местом моей смерти.

По дороге я все время испуганно оглядывалась — мне мерещились таинственные тени, казалось, что за мной снова кто-то крадется…

Однако это было только игрой воображения, и я выбралась на проспект, больше никого не встретив.

Почти сразу появилась машина, и ее водитель, пожилой разговорчивый дядечка, показавшийся мне настоящим ангелом, за двадцать минут довез меня до дома.

Как бы поздно я ни возвращалась домой, я почти всегда заставала Лешку в своей комнате за компьютером. Он бесконечно торчал в Интернете, и поэтому мои поздние возвращения очень его устраивали, и, когда бы я ни вернулась, он смотрел на меня разочарованно и канючил:

— Ну, можно я еще немножко, еще пять минуточек посижу? Мне только один файл скачать!

В этом случае мне приходилось проявлять твердость: если дать ему послабление, пять минут превращались в верный час, а то и полтора.

Так и в этот день. Осторожно открыв своим ключом дверь и стараясь не шуметь, я пробралась в свою комнату и застала там Лешку, который как загипнотизированный кролик пялился на экран и бормотал что-то совершенно непонятное:

— Только не дисконнект, только не дисконнект!

Услышав за спиной мои шаги, племянник обернулся и пробормотал:

— А, это ты! Чего это ты в такую рань?

— Ничего себе рань! — Я взглянула на часы. — Второй час ночи!

— Вечера, — поправил меня Лешка, — детское время!

— Закругляйся! — сурово проговорила я, разглядев его красные от постоянного созерцания монитора глаза. — Я спать хочу!

— Ну, только пять минут! — заныл племянник. — Я эмпетришку качаю, клевая вещь!

— Что ты качаешь? — удивленно переспросила я. — Какого Тришку?

— Да не Тришку, а эмпетришку, файл формата МП-3, одну очень крутую композицию Боба Марли. Уже почти весь файл прошел, только бы не дисконнект!

Кто такой Боб Марли, я, к счастью, знаю, а все остальные Лешкины слова для меня — совершенная абракадабра.

Вдруг племянник уставился на меня, как будто увидел привидение, и ахнул:

— Наталья, а что с тобой случилось?

После всего, что мне пришлось пережить этой ночью, я не удивилась бы, если бы мои волосы неожиданно поседели или на лице проступили кровавые пятна, поэтому подошла к зеркалу и растерянно уставилась на собственное отражение.

Ничего особенного я там не увидела — ну, конечно, бледная как смерть, но это в порядке вещей, учитывая, что меня только что едва не убили, а кровоподтек на шее от удавки я прикрыла, подняв воротничок блузки…

Я недоуменно перевела взгляд на Лешку и увидела, что он снова уставился в экран и бормочет свое заклинание:

— Только не дисконнект, только не дисконнект!

Все ясно! Паршивец применил отвлекающий маневр, чтобы выиграть еще несколько минут общения с обожаемым Интернетом, а я попалась на его удочку, как последняя дура…

— Все, завязывай и выметайся! — рявкнула я, оскорбившись, что мальчишка опять сумел меня провести.

— А я уже все, — довольно сообщил он, — эмпетришка считалась! — Он удовлетворенно потянулся и встал из-за компьютера. — Но ты действительно какая-то не такая, как будто только что удирала от кого-то… Ты бы не ходила одна по ночам, знаешь, это опасно!

Не хватало мне еще выслушивать нравоучения от собственного несовершеннолетнего племянника! Я подтолкнула его к двери комнаты и легким пинком в зад придала начальное ускорение. Впрочем, Лешка нисколько на меня не обиделся.

Я улеглась, выключила свет, но сон никак не шел ко мне, несмотря на усталость.

Перед моим мысленным взором проходили недавние ужасные события. Я видела мертвое лицо киллера, на котором не было ничего, кроме крайнего удивления… Его можно понять: кто-то вторгся на его территорию, посмел присвоить его профессию, посмел убить убийцу…

В каком ужасном мире мы живем! Я вспомнила когда-то очень давно прочитанное стихотворение: «Жук ел траву, жука клевала птица, хорек пил мозг из птичьей головы, и страхом перекошенные лица живых существ смотрели из травы…»

Теперь и я живу в мире, переполненном страхом. По следам одного убийцы крадется другой…

Сегодня меня спасло чудо, но нельзя рассчитывать на то, что чудеса будут происходить раз за разом. То, что киллер убит, не значит, что тучи над моей головой растаяли. Он всего лишь наемник, и если один исполнитель не справился с задачей — заказчик найдет другого.

Спасение утопающих — дело рук самих утопающих.

Я должна сама поставить точку в череде криминальных событий, а для этого нужно разобраться в причинах происходящего.

Теперь уже нисколько не приходится сомневаться в том, что охота идет именно за мной, — но почему? Чем я опасна? Что я знаю? Какой страшной тайной владею?

Я лежала в темноте, уставившись широко открытыми глазами в потолок, и мучительно думала.

Прежде чем начать душить меня, киллер обыскал мои карманы и забрал бумажник и футляр с ключами.

Допустим, с бумажником все ясно — он мог взять его, во-первых, чтобы меня как можно дольше не опознали, и, во-вторых, чтобы убийство больше походило на обычный ночной грабеж.

Но вот зачем ему понадобились мои ключи?

Неужели он хотел после моей смерти забраться сюда, в квартиру брата, и что-то здесь найти? Что-то важное, что нужно его заказчику? Но я практически ничего не принесла сюда из квартиры Романа…

Подумав о квартире Романа, я вспомнила, что ключи от нее остались на той же связке. Может быть, именно они были нужны убийце? Но та квартира полностью выгорела, да, кроме того, киллер в ней уже побывал, и никакие ключи ему для этого не понадобились…

Чушь какая-то!

Я вскочила и включила настольную лампу: все равно сна ни в одном глазу.

Вытащила тот самый футлярчик с ключами.

Да ведь это же не моя связка ключей, мою украли вместе с кошельком и расчетными деньгами в тот самый день, когда меня уволили… А это связка Романа, которую я, разозлившись, вытащила у него из пиджака.

Я перебрала ключи на связке.

Вот эти два — ключи от квартиры брата, которые я конфисковала у Лешки. Эти два — ключи от квартиры Романа… в принципе, их уже можно спокойно выбросить, все равно тетя Ара перед своей страшной смертью успела врезать в той квартире новые замки. А вот это от чего ключ? Плоский небольшой ключик из легкого серебристого металла… раньше я не обращала на него внимания, думала, что это — от какого-нибудь кабинета или стола на работе у Романа. Может быть, так оно и есть, но после того, как киллер вытащил ключи из моего кармана, я смотрела на них новыми глазами.

Может быть, он охотился именно за этим серебристым ключиком?

Но как узнать, какую дверь он открывает?

Я вспомнила, как вытаскивала из кармана у киллера эту связку ключей и бумажник, и при этом воспоминании меня невольно передернуло. Вспомнила прикосновение к остывающему телу мертвеца, его пустые мертвые глаза… Да, ведь я тогда же забрала у него распечатку со своим портретом и адресом этой квартиры! И там было что-то еще!

Достала сложенный листок бумаги, развернула его. На краю листа, ниже адреса, была сделана от руки неровным, торопливым почерком еще одна короткая надпись, состоящая из трех букв и трех цифр.

Даже я, несмотря на свою редкостную неосведомленность обо всем, что относится к мужскому миру моторов, сцеплений и карбюраторов, сообразила, что это — номер автомашины.

Но вот кому эта машина принадлежит и почему киллер записал ее номер на листке с «заказом»?

Что записал этот номер именно киллер, мне казалось не подлежащим сомнению: очевидно, кроме него и заказчика, этот листок не должен был попасть никому в руки, слишком серьезным и страшным было его назначение. Дальше, заказчик не стал бы писать на распечатке от руки, а если бы отчего-то и стал, то что он мог приписать к моему адресу? Только номер моей машины, если бы она у меня была… но у меня-то машины нет!

И тут мне пришло в голову вполне логичное объяснение странной записи.

Киллер встречается с заказчиком, тот передает листок с моим портретом и новым адресом. Наверняка эта встреча обставлена различными мерами предосторожности — киллер не хочет, чтобы его увидел заказчик, заказчик еще больше не хочет попасть на глаза киллеру, и одновременно оба следят друг за другом, пытаются друг друга перехитрить… и киллеру удается проследить, как заказчик садится в машину и уезжает. Вот номер этой-то машины он и записывает на листке, который оказался у него под рукой — на листке с портретом и адресом очередной жертвы, с моим портретом и адресом!

Конечно, вполне вероятно, что заказчик приехал на встречу с киллером не на своей собственной машине, но все же машина — это хоть какой-то след, какая-то зацепка… Так, должно быть, рассуждал киллер — и так же рассуждала я. Завтра прижму Лешку и заставлю порыться по компьютерным базам данных, поискать, кому принадлежит машина, номер которой записал покойный «рыцарь плаща и кинжала».

Наутро я проснулась рано, в квартире стояла еще утренняя сонная тишина, и на улице не слышно шагов и шума отъезжающих машин. Я полежала немного на неудобном диване, перевернулась на другой бок, но пружины впивались нещадно. Вот интересно, диван этот довольно старый, еще мама его покупала в те времена, когда в магазинах все было в дефиците и хватали, что попадется. И он мал и неудобен даже мне, а Лешке, который неожиданно вырос на целых пятнадцать сантиметров, спать на нем совершенно невмоготу. Но его мамаша упорно занимается кухней и гостиной, вместо того чтобы купить ребенку приличную и удобную кровать. Но я, конечно, не стану ей это высказывать, потому что знаю, какой ответ получу — это не мое дело. Что ж, возможно, она права. Я поймала себя на мысли, что впервые думаю о невестке без привычного раздражения. Но ничуть этому не удивилась, потому что внезапно ощутила себя совершенно другим человеком.

Вот именно: вчера на этот диван легла запуганная, совершенно сбитая с толку девица, а сегодня я проснулась бодрой, собранной, целеустремленной. Уже одно то, что я проснулась так рано без будильника и чьей-либо помощи, говорит о том, что я изменилась. Вчера в голове не было ни одной умной мысли, я чувствовала себя совершенно беспомощной и страшно боялась. Казалось, что все вокруг ополчились против меня — и коллеги Романа, которые подозревают меня в пособничестве, и милиция, и сам Роман, который заказал киллеру мое убийство. И вот это самое неудавшееся убийство резко изменило мой характер. Потому что раньше со мной ничего подобного не случалось, и про киллеров и заказные убийства я читала только в детективах, да еще сериалы смотрела. И как-то в голове не укладывалось, что все это может быть наяву, причем не с кем-нибудь, а со мной, ведь я никогда не была связана ни с каким криминалом и ничего никому не сделала плохого. Но вот когда меня действительно чуть не убили, и спасло меня только вмешательство неизвестного доброжелателя, вот тогда наконец в голове прояснилось, все встало на свои места.

Ну и что же, что раньше со мной не случалось ничего по-настоящему криминального? Все когда-то происходит в первый раз. Я не хотела, меня втянули в эту историю против воли, то есть по неведению. Но теперь, когда они все против меня, я буду бороться. Это ничего, что их много, а я, считай, что одна. Потому что рассчитывать на помощь и понимание я могу только у Лешки. Но вмешивать ребенка в криминальные разборки — это уж ни в какие ворота… Так что придется действовать самостоятельно, потому что от Андрея Удальцова тоже помощи я не дождусь — что возьмешь с больного человека?

Вот у него-то дела неважные, мы с Олей вчера успели переброситься парой слов в коридоре, и она сообщила мне, что Андрею требуется операция, а у них в больнице без специального оборудования она невозможна. Кроме того, все теперь стоит денег, которых, надо полагать, у Андрея нету. То есть Оля-то думала, что речь идет о Романе, и сказала, что через несколько дней доктор вызовет меня на беседу. Больной слишком долго не приходит в себя. Я смолчала, мне-то отлично известно, что Андрей уже давно пришел в себя. Но он сам решил пока скрываться, и я обещала, что его не выдам. Так или иначе, он мне не помощник, придется выпутываться самой, да еще и этому чудаку помогать. Вот еще на мою голову напасть! Человек пострадал исключительно по собственной глупости и мужскому тщеславию. Поверил в то, что на него, простого программиста с весьма обычной внешностью (то есть нормальный мужчина, конечно, но не супер), обратила внимание красивая богатая молодая женщина. Андрей упорно утверждал, что Лариса красива, несмотря на то что она его чуть не убила, а до этого обманывала и использовала в своих целях.

Уж не знаю, как у него обстоит со вкусом, но придется поверить на слово. Андрей описывал Ларису — по мере сил, конечно — как высокую стройную брюнетку с короткой стрижкой. Что ж, при желании с такими данными женщина может сделать из себя красавицу, если, конечно, у нее нет какого-нибудь вопиющего недостатка — длинного носа к примеру. Но сейчас с носом тоже особенных проблем не может быть — были бы деньги, и укоротят, и перекроят, какой хочешь сделают, хоть римский, хоть греческий!

Но что-то я отвлеклась от собственного плана, который созрел в голове, как только я проснулась. План был такой: через номер машины найти того человека, который заказал меня киллеру. Покойный киллер был не дурак и вряд ли стал бы записывать номер машины случайного частника, который согласился подвезти девушку к месту встречи с киллером. Нет, если уж он сумел как-то ее вычислить, то он не дурак. Это просто ему вчера не повезло, в наши с ним сугубо профессиональные отношения вмешался кто-то третий. Такого при работе киллера не может быть, он свидетелей не любит. Не повезло киллеру вчера, что ж, это профессиональное.

Зато мне повезло, и теперь я намерена разыскать Ларису, потому что почти уверена, что это номер ее машины. Машина Романа валяется в овраге, если, конечно, гаишники не подняли ее наверх. Но все равно она в искореженном виде и никому больше не понадобится, даже на детали. Так что остается машина Ларисы, ибо маловероятно, чтобы в таком опасном деле с большими деньгами участвовало много людей, вполне хватит двоих. Роман упер чужие деньги, когда они оказались в его фирме, и он имел возможность наложить на них лапу, а Лариса нашла подходящего лоха, которого можно было провести и подсунуть в машину вместо Романа.

Итак, я найду по номеру машины эту самую Ларису, прослежу за ней и постараюсь выяснить, где прячется Роман, потому что если Лариса еще здесь, то он тоже никуда не делся. Но что его держит? Неужели они так страстно хотят избавиться от меня и от Андрея, что безумно рискуют, оставаясь здесь, в то время как давно уже можно загорать на солнышке где-нибудь на Каймановых островах, имея кучу денег?

Я вскочила с дивана и возбужденно прошлась по комнате. Такого просто не может быть. В конце концов, положа руку на сердце, если бы они хотели избавиться от Андрея, то давно бы уже это сделали, потому что мне-то пройти в палату никогда не составляет труда. Правда, эти, из фирмы Романа, надо думать, тоже там приглядывают, чтобы не случилось чего. Следят за мной, следят за больницей, они же думают, что там Роман. Но все равно никто постоянно не маячит поблизости, так что вполне можно было бы войти в палату. Нет, очевидно, те двое махнули на Андрея рукой, посчитали, что он почти труп и все равно рано или поздно сам загнется.

Теперь я. Что такого опасного я знаю, что меня нужно непременно убить? Ведь они же не в курсе, что Андрей общается со мной с помощью азбуки Морзе! Я регулярно хожу в больницу и усиленно изображаю из себя скорбящую подругу Романа, так какие подозрения я могу вызвать? За каким чертом нужно от меня избавляться, зачем киллеру большие деньги платить, если я понятия не имею, куда делись деньги? И даже если бывшие коллеги Романа снова меня похитят и нарежут на мелкие кусочки, как обещал при первой нашей встрече «безумный Макс», я все равно не вспомню ничего путного, потому что мне просто нечего вспоминать.

Я подумала еще немного перед раскрытым окном, чтобы прохладный утренний воздух освежил мозговые извилины. Вчера вечером была у меня совершенно абсурдная мысль насчет ключей. То есть одного ключа, незнакомого, который болтался на связке Романа. Те два других были от его квартиры, этот же непонятно от какого замка. Сам по себе ключ ничего не доказывал, просто связка ключей — это единственная вещь, которую я в тот роковой вечер перед аварией тайком взяла из кармана куртки Романа. Он про это не знал и хватился ключей, надо думать, уже потом, когда было поздно меня догонять. Теперь я понимаю, что он здорово психовал в тот вечер, оттого и наделал глупостей. Чего не скажешь о его напарнице Ларисе. Уж она-то свою партию разыграла как по нотам. Целеустремленная женщина, с большой силой воли, твердо знает, чего хочет…

Итак, если предположить, что Роману нужен именно ключ, то тогда все как-то устаканивается. То есть после аварии он хватился ключей и понял, что взяла их именно я, потому что утром он видел, что я ушла из дому в пиджаке и положила ключи в карман, он еще высказался в том смысле, чтобы я была осторожнее. Вечером же пиджака на мне не было, я его забыла на работе, поэтому Роман вполне мог догадаться, что там же, в кармане пиджака, я забыла свои ключи. Из всего этого можно сделать только один вывод: они не оставят меня в покое, потому что этот ключик для них очень важен. Не открывает ли он дверцу, за которой спрятаны те самые пропавшие большие денежки?

А что, вполне возможно. На месте Романа я не очень доверяла бы этой Ларисе. Что-то мне подсказывает, что любви между ними большой нету, иначе разве позволил бы Роман любимой женщине спать с посторонним мужчиной, даже если это и нужно для дела?

В общем, нужно выйти на Романа. Они не оставят меня в покое, но я их тоже. Так что еще посмотрим, кто кого. Я теперь все про них знаю, а они про меня — нет. Это — мое преимущество.

Немножко не укладывались в мой план два пункта. Первое — откуда взялся тот самый скользкий тип, который катался по квартире как шарик и назвался Алексеем Степановичем Молчалиным? Чего он от меня хотел и кто его послал? И второе: Андрею удалось выяснить в ювелирном салоне, что дорогущее кольцо с бриллиантом оплатил некто Баранович. Тогда возникают еще вопросы: кто такой Баранович? То есть он достаточно богатый человек, чтобы покупать своим знакомым женщинам такие дорогие украшения, это ясно. Но вот чем он занимается?

Стало быть, сначала займемся Ларисой, а потом спрошу у брата, не знает ли он, кто такой Баранович.

Квартира между тем проснулась, и, пока невестка хлопотала над завтраком для брата, а сам он брился в ванной, я тихонько просочилась в гостиную. Ребенок крепко спал, разметавшись на широком диване. Я поняла, отчего он так легко согласился переехать в гостиную.

— Лешка! — я легонько тронула его за плечо. — Лешенька, проснись, ты мне очень нужен.

Ребенок никак не отреагировал.

— Лешка! — я встряхнула его ощутимее и даже дернула за вихор. — Мне некогда с тобой возиться. Мне очень нужно, чтобы ты помог…

Ребенок пробурчал что-то голосом плюшевого медведя и тут же нырнул с головой под одеяло.

Как ни плохо я относилась к невестке, тут я невольно ей посочувствовала, когда представила, что ей приходится разбираться с Лешкой каждое утро перед школой.

Я оглядела бесформенную кучу под одеялом. Непонятно, где у него верх, а где низ, паршивец спокойно мог перевернуться там, внутри, как еж, и убрать все выступающие части. Впрочем, у него и не было никаких выступающих частей, ребенок был плоский, как доска, и худой, как велосипед. Я попыталась приподнять его вместе с диваном и сбросить на пол. Не тут-то было, диван слишком тяжел для меня. Тогда я схватила одеяло и резко потянула его на себя. Юный негодяй вцепился в него изнутри и держал крепко.

— Слушай, я ведь не мать, мне некогда с тобой возиться!

По удовлетворенному урчанию, доносящемуся изнутри, я поняла, что Лешка на это и рассчитывал: что я не его мать, которой больше нечего делать, как ежедневно поднимать ребенка ни свет ни заря, и школа тут совершенно ни при чем, ей просто доставляет это удовольствие. А мне такое времяпрепровождение удовольствия не доставляет, поэтому я скоро устану и отвяжусь от него, что и требовалось доказать.

Но ребенок не понял, что сегодня с утра его единственная родная тетка проснулась совершенно другим человеком, что решительности и упорства ей теперь не занимать.

— Алексей! — твердым голосом сказала я. — Должна тебе сообщить, что, если ты сейчас же не встанешь и не выполнишь мою просьбу, я порываю с тобой все дипломатические отношения. Забудь про пирожные и про наши интимные завтраки на кухне! Отныне ты переходишь на мамину овсянку! И на диетический творожок!

Под одеялом я ощутила какое-то движение, которое само собой заглохло. Мелькнула мысль посоветоваться с невесткой, ведь как-то она решает эту проблему каждое утро в течение всего учебного года! Нет, все же с детьми в наше время огромные проблемы!

Но как-никак я прожила почти год вместе с Романом, то есть знала не понаслышке о том, как проходит утро замужней женщины.

Сначала ваш муж и повелитель отправляется в ванную и кричит оттуда, что кончился крем для бритья или, допустим, гель для душа. Нераспечатанный целый флакон лежит тут же в шкафчике, но сам он ни за что не найдет. Большая удача, если он самостоятельно найдет полотенце.

Далее, ему нужно принести туда в ванную чистое белье, потому что самого его пускать в шкаф не рекомендуется. Если он доберется до бельевого шкафа, то перероет все полки и все равно не найдет трусов, хотя стопка выглаженных лежит на самом виду. В результате вы не только получите шкаф с распотрошенным нутром, но еще и наслушаетесь всяческих гадостей типа того, что вечно у вас беспорядок и непонятно чем вы вообще занимаетесь, пока ваше сокровище зарабатывает в поте лица хлеб насущный.

И пока вы будете все это выслушивать с покорным видом, у вас сбежит кофе. Или подгорит омлет. Или пересушатся тосты. И вот тогда уже вы получите по полной программе. Но поскольку муж торопится, то имеется некоторая надежда, что он быстро закончит эти воспитательные мероприятия. Но если, не дай бог, в самый последний момент обнаружится, что на пиджаке ослабла пуговица, а брюки кот извалял в шерсти, то даже и не пытайтесь оправдываться. В таких случаях лучше всего покорно молчать или повторять как заведенная: виновата, виновата, виновата. В конце концов вашему сокровищу это надоест, и он уйдет на работу, хлопнув дверью.

Поскольку я прекрасно понимала, что соваться к Алле с вопросами, пока не ушел брат, нет никакого смысла, а ждать не могла, то пришлось обходиться собственными силами.

Я вышла на балкон и отыскала там большую резиновую грушу, которую Алла использовала для опрыскивания цветов. Набрав в ванной холодной воды, я снова заглянула в гостиную: там ничего не изменилось.

— Помни, Алексей, я тебя предупреждала! — сурово провозгласила я, мигом просунула грушу под одеяло и прыснула.

Очевидно, холодная вода окатила племянничка очень качественно, потому что он заорал как резаный, подпрыгнул вместе с одеялом метра на полтора над диваном, потом перевернулся в воздухе и приземлился на пол, злой и взъерошенный.

— Ты что, рехнулась? — завопил он.

На этот шум в гостиную заглянула Алла, как раз проводившая мужа на работу.

— Что у вас происходит? — недовольно протянула она. — Чем это вы тут занимаетесь?

— После зарядки переходим к водным процедурам! — сообщила я.

— Мам, а она весь диван облила! — наябедничал Лешка, но Алла никак не отреагировала.

Она внимательно исследовала грушу, потом вспомнила, очевидно, сколько нервов ей стоит каждое утро поднять это чучело с постели. Невестка поглядела на меня с одобрением и не стала ругаться из-за облитого дивана, сказала, что само высохнет.

— Ну, чего тебе? — хмуро спросил Лешка, усаживаясь за компьютер.

— Лешенька, — льстиво заговорила я, — вот у меня есть номер машины, так нельзя ли узнать, кто ее хозяин, его имя и адрес?..

Лешка хмыкнул и защелкал клавишами. Ровно через три минуты передо мной на экране появилась надпись, что владельцем транспортного средства за номером таким-то является Лариса Павловна Семашко, а еще через две минуты Лешка выяснил адрес и телефон этой самой Ларисы. Что Лариса Семашко — та самая, нужная мне, о которой говорил Андрей, я нисколько не сомневалась, не может быть такого совпадения.

Вот, значит, как. Вот, значит, кто меня заказал. Ну что ж, пора познакомиться нам с этой женщиной поближе.

— Ну? — прервал мои размышления Лешка. — Чего еще тебе надо?

— Это все, спасибо тебе, радость моя!

— Ну ты даешь! — возмущенно засопел он. — Из-за такой ерунды человека в такую рань разбудила! Сама, что ли, справиться не могла! Ведь даже паролей никаких знать не нужно, просто открываешь базу данных, она у меня скачана, и спокойно находишь там все нужное! Нет, ну я просто удивляюсь на вас, взрослых, ну до чего вы бестолковые люди!

Будущий хакер поглядел на меня с презрением и отвернулся к компьютеру. Я вздохнула и принялась собираться на дело.

Выйдя на улицу, я в первый же момент увидела свою старую знакомую — «девятку» цвета «баклажан». Машина с самым невинным видом стояла метрах в двадцати от моего подъезда… Если бы я не видела ее каждый день, если бы она не встречалась постоянно у меня на пути, я могла бы подумать, что кто-то без всякой задней мысли припарковал ее возле нашего дома. Но я была настороже и, внимательно вглядевшись в назойливую «девятку», заметила за ее тонированными стеклами едва различимый мужской силуэт.

Так-так, значит, после событий вчерашней ночи мой верный «эскорт» остался на своем посту, даже, пожалуй, стал нахальнее, практически перестал скрываться!

Какие из этого можно сделать выводы? Во-первых, теперь ясно, что «баклажановая» «девятка» принадлежала не наемному убийце. Больше того, можно даже предположить, что именно ее водитель спас меня прошедшей ночью, в самый последний момент расправившись с киллером.

Хотя утверждать это с полной уверенностью еще, пожалуй, рано. И даже если это так, я не знаю, какие цели этот человек преследует, зачем он с таким упорством следит за мной…

Я вспомнила разговор с бывшими сослуживцами Романа — дерганым, обозленным красавчиком Максом и осторожным, хитрым Вахтангом, разговор, на который меня привезли против воли. В конце этой, с позволения сказать, беседы они упомянули какого-то Салавата, которого хотят подключить к моему делу…

Может быть, это именно онвисит у меня на хвосте последние дни?

В любом случае я не хотела, чтобы он проследил сегодня за моим маршрутом. Мне нужно было любой ценой отделаться от «хвоста».

Пройдя мимо знакомой «девятки», я с самым невинным видом изучила свое отражение в темном стекле, улыбнулась, поправила волосы и приветливо помахала рукой невидимому водителю. Затем, удалившись еще метров на двадцать, проголосовала проезжающим машинам. Второй или третий водитель остановился, я села на заднее сиденье и попросила подвезти меня на мост Александра Невского.

В конце Невского проспекта, перед Александро-Невской площадью, скопилось невероятное количество машин, и мы еле тащились в пробке. Скосив глаза в зеркало заднего вида, я убедилась, что злополучная «девятка» неотвязно движется следом.

Наконец мы миновали площадь и въехали на мост. Я расплатилась с водителем заранее и теперь распахнула дверцу и выскочила из машины. Покосившись на своего упорного преследователя, мысленно показала ему язык и по пешеходной лестнице сбежала с моста на нижний уровень развязки. Здесь по набережной тоже двигался в сторону центра плотный поток машин. На мои призывные жесты никто из водителей не реагировал, и я впустую потратила несколько минут, когда наконец увидела подъезжающий к остановке троллейбус. Я перебежала отделявший меня от троллейбуса небольшой сквер и буквально в последнюю секунду успела вскочить в его закрывающиеся двери.

Переведя дыхание, я пробилась к заднему окну… и едва сдержала стон разочарования. Мой хитрый маневр не увенчался успехом: в нескольких метрах за троллейбусом тащилась проклятая «девятка»! Очевидно, мой преследователь успел каким-то чудом развернуться и съехать с моста за те несколько минут, пока я безуспешно пыталась поймать машину. Мне казалось, что, несмотря на разделяющее нас расстояние и темное стекло машины, я вижу ехидную ухмылку на его лине.

«Рано радуешься! — подумала я. — Ты еще не знаешь, что за прошедшую ночь я стала совершенно другим человеком и так просто не сдаюсь!»

Троллейбус проезжал по одной из тихих улочек в районе, который старожилы Петербурга называют Пески. Я вышла на остановке и неторопливо двинулась по улице. Неподалеку от продуктового магазина с многообещающей вывеской «24 часа» изнывали от безделья двое подростков. Они сонно перепасовывали друг другу ногами пустую банку из-под пива «Невское» и обменивались ничего не значащими фразами.

Войдя в магазин, я прижалась к стеклу и помахала подросткам, стараясь привлечь их внимание. Однако они были очень заняты ничегонеделаньем и не обратили на мои жесты внимания.

Я постучала по стеклу пальцами, один из мальчишек взглянул в мою сторону, но тут же отвел глаза: я для него явно была совершенно чужеродным объектом и не представляла никакого интереса.

Тогда я достала пятидесятирублевую купюру, прижала ее к витринному стеклу и снова побарабанила по нему. Мальчишка оглянулся, увидел деньги и оживился.

Через несколько секунд он вместе со своим приятелем стоял передо мной, ожидая разъяснений.

— «Девятку» сине-фиолетовую видите?

— Цвет «баклажан», — уточнил грамотный подросток.

— Точно. Сможете ей шины проколоть?

— Хахаль достал? — деловито поинтересовался тот же мальчишка.

— Тебя не касается! А хоть бы и хахаль. Сможете или нет?

— За полтинник — не сможем. — По-видимому, он играл в этой паре роль дипломата и брал на себя все переговоры или его приятель был глухонемым, во всяком случае, я так и не услышала его голоса. — За полтинник — не сможем, а вот за сотню — запросто!

— Далеко пойдешь! — похвалила я и протянула развитому юноше сотенную бумажку.

Мальчишки с независимым видом вышли из магазина и зашагали по улице. Поравнявшись со злополучной «девяткой», они остановились. Один из них наклонился, делая вид, что завязывает шнурки, второй что-то ему говорил. Наконец подросток выпрямился и бросил в мою сторону заговорщический взгляд. Я неторопливо вышла из магазина и махнула рукой проезжающим мимо «Жигулям».

Водитель остановился, с некоторым удивлением выслушал мою просьбу ехать куда угодно, только подальше и побыстрее, но предложенные деньги его устроили, и спорить он не стал.

Я села в машину, хлопнула дверцей и оглянулась.

«Баклажановая» «девятка» тронулась было следом, но тут же остановилась. Из нее выскочил невысокий, слегка сутуловатый мужчина лет тридцати, подбежал к заднему колесу и в сердцах пнул его ногой.

Я не слышала, что он при этом говорил, но могла предположить, приблизительно зная, как выражаются мужчины в подобных ситуациях.

«Ну что, кто из нас смеется последним?» — удовлетворенно подумала я, откидываясь на мягкое сиденье.

…Оставив своего незадачливого преследователя далеко позади, я попросила водителя притормозить возле автобусной остановки. В моем положении надо как можно чаще менять средства передвижения.

Не знаю откуда, но во мне появились знания и проявились инстинкты настоящего охотника — возможно, я унаследовала их от каких-то далеких предков и до сих пор они за ненадобностью дремали в темном уголке души, а теперь, востребованные, проснулись и страстно хотели применения.

На первом попавшемся автобусе я проехала несколько остановок, пересела на другой маршрут, потом на третий и наконец оказалась в том районе, где, по сведениям, извлеченным из Лешкиного компьютера, проживала загадочная Лариса Павловна Семашко.

Нужный мне дом оказался очень приличным, можно сказать — элитным. Не очень большой, всего на два подъезда, облицованный темным полированным камнем, он стоял посреди большого, ухоженного зеленого сквера. Его окружала высокая ажурная металлическая решетка, за которой жильцы дома ставили свои машины. Возле многих окон лепились к стене тарелки спутниковых антенн.

В таком доме наверняка должен быть если не охранник, то хотя бы консьерж, поэтому проникнуть в него будет не так уж просто…

Но сегодня я была совершенно другим человеком, и для этого нового человека не было ничего невозможного.

Я внимательно огляделась.

Неподалеку от дома, в который я хотела проникнуть, находился большой цветочный магазин.

Решение созрело моментально.

Я вошла в магазин и попросила продавщицу составить мне большой букет из крупных белых хризантем. На более дорогие цветы у меня уже не хватало денег, а букет, по моему замыслу, нужен был большой.

— А теперь заверните его в цветную бумагу! Полностью заверните, чтобы цветов не было видно!

Девушка никак не показала своего удивления: клиент всегда прав. Она аккуратно укутала хризантемы в шуршащую розовую бумагу и перевязала тонкой ленточкой.

Я вооружилась букетом и решительно двинулась к дому Ларисы Павловны Семашко.

К моей радости, калитка в окружавшей дом ограде открывалась легко, без всякого ключа, и вроде бы никаких видеокамер тоже не наблюдалось. От ворот к дому вела дорожка, вымощенная плиткой, имитирующей вытертый и выщербленный камень — очень модное в последнее время покрытие.

Толкнув дверь подъезда, я оказалась в просторном холле, освещенном несколькими галогеновыми светильниками. За низким столиком справа от двери сидела тетка раннего пенсионного возраста и самого сурового вида. Судя по ледяному подозрительному взгляду, который она бросила на меня поверх очков, эта тетка проработала всю свою сознательную жизнь в паспортном столе милиции или в районном военкомате.

— К кому? — проскрипела консьержка голосом, очень напоминающим звук, который издают на сильном морозе санные полозья.

— К Аникеевой, в сорок шестую квартиру, — сухим официальным голосом ответила я, — доставка цветов из фирмы «Флора».

— В сорок шестую? — подозрительно переспросила консьержка и заглянула в длинный список жильцов.

— К Аникеевой Нине Евгеньевне, — повторила я, сделав вид, что заглядываю в накладную.

Консьержка сняла трубку телефона и набрала номер.

— Сорок шестая? — осведомилась она так громко, словно хотела напрямую докричаться до квартиры на восьмом этаже. — Тут к вам пришли. Доставка цветов. Пропустить, что ли?

Психология — точная наука. Трудно представить себе женщину, которая отказалась бы от цветов. Неизвестная мне Нина Евгеньевна Аникеева не стала исключением.

— Проходите! — высокомерно разрешила консьержка, повесив трубку. — Восьмой этаж!

Я с независимым видом проследовала к лифту, неся перед собой букет, как полковое знамя.

На восьмом этаже были всего две квартиры — сорок пятая, в которой обитала интересующая меня Лариса Семашко, и сорок шестая, где жила совершенно неизвестная Нина Евгеньевна Аникеева.

Я стояла на площадке, с интересом разглядывая дверь сорок пятой квартиры и раздумывая, как бы мне туда проникнуть, как вдруг вторая дверь распахнулась и послышался недовольный голос:

— Где же вы пропали? Вы ведь ко мне, а стоите перед другой дверью! Ну, давайте, где ваши цветы?

Я не сразу разглядела женщину, стоявшую на пороге сорок шестой квартиры — освещение на площадке было приглушенным, а из-за ее спины падал более яркий свет. Только когда она отступила в сторону, я рассмотрела ее.

Лет пятидесяти, довольно подтянутая и ухоженная дама, с хорошим цветом лица и аккуратно, умело наложенным макияжем, одетая в легкие брючки и длинный блузон, призванный скрывать пару лишних килограммов, с которыми она так и не смогла справиться, несмотря на титанические усилия и жестокую самодисциплину.

— Ну давайте, давайте скорее, что он там прислал?

Я сделала шаг в ее квартирку. Пол в прихожей был застелен пушистым зеленым ковром, на стене висели огромное зеркало в богатой бронзовой раме и пара подходящих к нему бра. Немного старомодно, но для прихожей достаточно шикарно. Представляю, что у нее в гостиной.

— Давайте сюда скорее! — повторила хозяйка и нетерпеливым движением вырвала у меня букет. Сорвав с него шуршащую упаковку, она уставилась на хризантемы, и цвет ее лица изменился на моих глазах, как меняется цвет хамелеона. Она стала сначала красной, потом малиновой и наконец бордовой.

— Мерзавец! — завопила она, брызгая слюной. — Негодяй оффшорный! Скотина криминальная! Что он прислал? Какие-то идиотские хризантемы! Грошовые хризантемы! Даже на розы не раскошелился! Гад теневой! И на него я угробила свои лучшие годы!

Я отступила, боясь, что мне попадет от нее под горячую руку, но хозяйка ухватила меня за рукав и проговорила совсем другим голосом:

— Девушка, постойте, не уходите, я хочу задать вам пару вопросов! Не бойтесь, я сильно вас не задержу!

Неожиданно в моей руке появилась сторублевая купюра. Интересно, до сих пор я только раздавала мелкие подачки, а теперь мне самой суют деньги неизвестно за что!

— Совсем недолго, — продолжала уговаривать меня Нина Евгеньевна, — давайте выпьем с вами кофе и немножко поговорим… Скажите, вы его видели? Ведь вы его видели?

— Кого? — тупо переспросила я.

— Как — кого? Владимира, конечно! Когда он заказывал этот позорный букет… ведь вы видели его, правда?

Она схватила меня за рукав и притащила на кухню.

Размером эта кухня была немного меньше всей родительской квартиры, в которой я сейчас обитала с братом и его дружной семьей. Пол и стены выложены бледно-сиреневой плиткой, такого же цвета шкафчики и столы довершали интерьер помещения.

Перехватив мой взгляд, хозяйка проговорила:

— Самый лучший цвет для кухни! Я благодаря этому цвету похудела на шесть килограммов!

Я изумленно захлопала глазами, и Нина Евгеньевна пояснила свою мысль:

— Сиреневый и лиловый цвет совершенно не вызывают аппетита. Раньше у меня кухня была в теплых красновато-розовых тонах, и я просто не понимала, что со мной происходит: как ни приду сюда, все время хочется есть. Я просто катастрофически полнела! Чего только не перепробовала — всякие пищевые добавки и лекарства для похудения, и никакого результата! Наконец моя соседка по знакомству прислала одного китайца, специалиста по фэн-шуй…

— По чему? — переспросила я.

Мне показалось, что дама произнесла что-то не совсем приличное.

— По фэн-шуй, деточка, — высокомерно повторила хозяйка. — Неужели ты не знаешь? Это классическое китайское искусство организовывать свой дом… где поставить кровать, чтобы сон был здоровее, где повесить зеркало, чтобы собственного отражения не пугаться… Ну, он, конечно, очень, очень дорогой специалист, взял такие деньги, такие деньги! Хотя вам это неинтересно. Короче, этот китаец увидел мою кухню и сразу сказал, что все дело в ней. Красные тона усиливают аппетит. Если хочешь похудеть — кухня должна быть зеленоватой или сиреневой. Ну, зеленое мне не идет, оно меня слишком бледнит, а сиреневое — вполне! В общем, просто чудо произошло! За первый же месяц сбросила два килограмма, за второй — еще четыре… ну, правда, там еще стресс наложился, как раз Владимир у меня загулял…

Нина Евгеньевна, по-видимому, прочла в моих глазах невысказанный вопрос, потому что уточнила:

— Кризис среднего возраста, как сейчас принято выражаться. Раньше проще говорили: седина в бороду — бес в ребро. Короче, исполнилось моему благоверному пятьдесят пять, и сотрудники, подхалимы несчастные, решили ему сюрприз устроить: повели любимого шефа в модный ресторан. «Карамазов» называется. Очень популярное заведение в типично русском духе — все жирно, сытно, наутро безумное похмелье. Но это только наутро. А пока они в этом садомазохистском кабаке гуляли, подцепил мой козел местную шлюшку. Она там исполняла традиционный русский танец «Барыня» с элементами стриптиза. Ну, и когда посбрасывала с себя все сарафаны и поневы, в одном кокошнике взгромоздилась к юбиляру на колени. Да как взгромоздилась, так с тех пор и не слезает; Скоро уж год, как не слезает. А этот кретин вообразил, что у него началась вторая молодость. Боюсь, скоро он в детство впадет.

— А вы? — с несомненным женским интересом спросила я.

— А что — я? Что же мне, драться с ней? Глаза стерве выцарапывать? Я соблюдаю достоинство и жду. Он еще приползет, приползет ко мне на коленях! Вот уже букет прислал…

При воспоминании о букете Нина Евгеньевна снова позеленела и проговорила голосом, звенящим от ненависти:

— Прислал! Хризантемы, сволочь уголовная! Как будто нарочно, чтобы еще больше меня разозлить!

— Не переживайте так, — проговорила я смущенно, — может быть, это вовсе не он…

— Что? — дама картинно расхохоталась. — Не смешите меня, деточка! В моем возрасте таинственные поклонники… нет, я все-таки реалистка!

— Ну, зря вы так… вы очень неплохо выглядите!

Хозяйка дома неожиданно рассердилась:

— Я уж, милочка, как-нибудь сама знаю, как я выгляжу и чего мне это стоит! Я вовсе не сказала, что в моем возрасте не может быть мужчин, в моем возрасте не может быть только дешевых молодежных букетов от неизвестных поклонников!

Она встала и молча засыпала кофе в кофеварку. Прибор тихо заурчал, а Нина Евгеньевна вернулась к столу и взглянула мне в глаза:

— Так что, вы его не видели?

— Нет, — честно призналась я, — мне просто дали букет и адрес…

— Ладно, — она тяжело вздохнула, — так и быть, я постараюсь не принимать близко к сердцу эти хризантемы.

Во всем ее рассказе больше всего меня заинтересовала упомянутая соседка, которая прислала китайского специалиста. Не та ли это Лариса Семашко, по следу которой я иду, как изголодавшаяся гончая?

— Вы говорили, что мастера фэн-шуй прислала вам соседка? Соседка по этому дому?

Я надеялась как-то навести разговор на Ларису, но Нина Евгеньевна окинула меня оценивающим взором и безжалостно констатировала:

— Деточка, это слишком дорогое удовольствие, для тебя оно вряд ли актуально…

Допив кофе и простившись с Ниной Евгеньевной, я покинула ее квартиру, дождалась, пока она заперла дверь, и тихонько прокралась к двери соседней, интересовавшей меня квартиры под номером сорок пять. Припав ухом к двери, я прислушивалась, но не могла уловить никаких звуков, доносящихся из квартиры.

Никаких светлых мыслей, что же предпринять дальше, у меня не было, и я уже хотела отправиться восвояси, как вдруг рядом со мной кто-то негромко откашлялся.

Вздрогнув и оглянувшись, я увидела за спиной Нину Евгеньевну Аникееву.

— Пойдем-ка обратно, деточка! — проговорила дама. — И не вздумай удрать, я предупрежу консьержку!

У женщины был очень решительный вид, и я сочла за благо не спорить и вернулась на ее необъятную кухню.

— Итак, зачем же ты приходила? — сурово спросила Нина Евгеньевна, усевшись напротив меня за кухонный стол. — Чтобы обчистить чью-нибудь квартиру?

Я уронила лицо на ладони и горько зарыдала. Надо сказать, это получилось у меня само собой, почти безо всякого усилия, и выглядело очень естественно и произвело на хозяйку некоторое впечатление. Она растерянно наблюдала за мной и ждала, когда источник слез иссякнет и со мной можно будет нормально разговаривать. Я же быстро выбрала линию поведения и, запинаясь, проговорила сквозь слезы:

— Она… Лариса… увела моего мужчину… вы должны меня понять, как женщина женщину…

— Лариса? — удивленно переспросила Нина Евгеньевна. — Но ведь у нее… у нее же очень богатый… спонсор, как это сейчас называют!

— Вы уверены? — я подняла на нее полные слез глаза. — Впрочем, конечно, очень возможно, но ей, змее подколодной, всегда мало своего! Ей всегда кажется, что в чужой кастрюльке щи жирнее!

— А знаете, вы правы! — Нина Евгеньевна оживилась, глаза ее подобрели, она даже слегка придвинула свой стул ко мне поближе. — Есть такие женщины, они считают, что им все позволено! И идут напролом к своей цели! Вот взять хотя бы мой случай…

Тут я испугалась, что она снова перейдет на свои отношения с Владимиром, большой любовью всей ее жизни, надолго на них застрянет, и мы потеряем нить разговора. Поэтому я застонала, схватила сама себя за волосы и сильно дернула, отчего на глазах выступили слезы и я заорала от боли, на этот раз вполне искренне.

— Детка! — встревожилась Нина Евгеньевна. — Нельзя так с собой обращаться. Нельзя так рвать душу из-за мужчины, который вас недостоин!

— Почему вы думаете, что он меня недостоин? — я поднял залитое слезами лицо. — Андрей очень, очень хороший!

Если я хочу втереться в доверие к Нине Евгеньевне, то нужно уверить ее в своей искренности, а для этого рассказать про мои несчастья в подробностях. Но, разумеется, ни в коем случае нельзя называть имя Романа, потому что кто ее знает, эту молодящуюся даму, вдруг у нее с Ларисой самые доверительные отношения, они захаживают друг к другу на кофеек по вечерам и меняются тряпками? Тогда Нина Евгеньевна зазвала меня к себе с целью выспросить всю подноготную, узнать, чем это грозит Ларисе, и побежит ей звонить, как только выставит меня за дверь.

Разумеется, такой случай маловероятен. Маловероятно, чтобы две женщины, такие разные, дружили. Уж не знаю, как относится к своей старшей соседке Лариса, но Нина Евгеньевна, имея перед глазами молодую, красивую, хорошо обеспеченную соседку, непременно должна ее возненавидеть. На это и был мой расчет.

— Понимаете, — трагическим голосом начала я. — Андрей — это для меня все. Я не могу без него жить! И я вам больше скажу: он тоже! Я это твердо знаю, просто эта Лариса вклинилась между нами, и если бы я смогла его увидеть, раскрыть ему глаза…

— Девочка моя! — протянула Нина Евгеньевна грустно. — Еще ни один мужчина не вернулся к женщине, когда ему раскрыли глаза на его новую пассию…

— Зачем, зачем он ей? — Я сделала вид, что снова собираюсь рыдать. — Она красивая, преуспевающая женщина! А Андрей… он ведь не очень много зарабатывает… у него даже машина… «девятка»…

Я понятия не имела, есть ли у Андрея Удальцова машина, знала только, что он зарабатывает не слишком много и вообще довольно скромный. Итак, я решила представиться бывшей возлюбленной Андрея Удальцова. По крайней мере, он никак не сможет этого опровергнуть, а если все же Нина Евгеньевна решит продать меня Ларисе, то моя история обретет хоть некоторое правдоподобие.

Нина Евгеньевна между тем ловко заварила еще кофе, разлила его по чашкам и даже налила мне крошечную рюмочку коньяку, утверждая, что в моем положении это будет очень кстати, поскольку коньяк в малых дозах бодрит.

Прихлебывая кофе, я довольно внятно рассказала ей, что жили мы с Андреем вместе почти год и даже собирались пожениться. Как вдруг его словно подменили, он стал возвращаться домой поздно, на вопросы отвечал грубо и однажды дал мне понять, что вообще не хочет меня видеть в своей квартире. И только тогда до меня начало кое-что доходить.

В этом месте Нина Евгеньевна всплеснула руками:

— Деточка, ну как же можно быть такой легкомысленной! Вы ни в коем случае не должны были пускать дело на самотек, вы должны были контролировать его денно и нощно! И понять, что он увлекся другой, еще до того, как он сам это понял!

Будь на моем месте настоящая возлюбленная Андрея Удальцова, она бы не преминула спросить ехидно, отчего же сама Нина Евгеньевна, несмотря на весь учет и контроль, не смогла удержать своего престарелого Владимира, когда он увлекся первой попавшейся ресторанной шлюшкой? Но я не только не стала задавать никаких провокационных вопросов, я даже постаралась, чтобы Нина Евгеньевна не прочла ничего ехидного на моем лице. Ведь в мои планы не входило ссориться с любознательной соседкой Ларисы, напротив, мне обязательно нужно было расположить ее к себе, обрести в ее лице союзницу. Так что на все укоры и замечания я только горестно вздыхала и опускала голову все ниже.

Нина Евгеньевна наконец утомилась и спросила, что же происходило дальше, как развивались события.

Я рассказала ей, как выследила Андрея с неизвестной женщиной, запомнила номер ее машины. Потом как-то подслушала телефонный разговор, где мой неверный возлюбленный называл ее Ларочкой и Ларисеночком. А потом он исчез. То есть не просто исчез, а оставил записку, что уезжает в отпуск с любимой женщиной и надеется, что когда он вернется через две недели, то меня в его квартире уже не будет.

— Это ужасно! — высказалась Нина Евгеньевна. — Это ужасно, как он с вами поступил!

— Это более чем ужасно, потому что я так и не успела ему сказать, что беременна! — выпалила я. — Сначала я сомневалась, потом он все уходил от разговора, а потом вообще исчез! А теперь я уже не сомневаюсь. И нужно что-то решать!

— Деточка, — глубокомысленно заявила Нина Евгеньевна, — уже поверь моему опыту, ни одного мужчину не удержать ребенком! Тем более если ребенок еще не родился!

Самое интересное, что у самой Нины Евгеньевны детей, судя по всему, никогда не было и быть уже не могло. Но я усердно кивала, как китайский болванчик, потом снова расположилась поплакать.

— Слезами горю не поможешь! — снова изрекла Нина Евгеньевна.

— Но зачем он ей, зачем? — восклицала я.

— Сама понять не могу, — призналась Нина Евгеньевна, — ведь у нее есть очень богатый покровитель, просто очень богатый, он навещает ее, нечасто, правда, но все же. Не станет она менять Барановича на какого-то… — она пренебрежительно махнула рукой.

— Баранович? — я притворилась, что впервые слышу эту фамилию. — А кто это?

— Детка, вы не знаете Барановича? — изумилась Нина Евгеньевна. — Никогда не слышали эту фамилию?

— Кажется, где-то слышала… — я наморщила лоб.

— Баранович — это один из основных владельцев топливного концерна «Нефтепродукт», нефтеперерабатывающий завод в Ленинградской области снабжает горючим весь Северо-запад. Кроме того, у него собственный банк, строительная фирма, огромная сеть бензоколонок и многое другое, — со вкусом перечисляла Нина Евгеньевна.

— И этот самый Баранович — любовник Ларисы? — не выдержала я. — И она обманывает его с моим Андрюшей? Да зачем ей это надо?

— Вот и я думаю… — медленно проговорила Нина Евгеньевна и очень нехорошо на меня посмотрела.

Я немного забеспокоилась. Но тем не менее говорила я ей чистую правду, то есть Лариса действительно соблазнила Андрея Удальцова, и я-то прекрасно знала, для чего она это сделала. Оказалось, однако, что Нина Евгеньевна мне верит, просто она сообразила, что появилась возможность нагадить Ларисе, а какая женщина откажется сделать гадость более молодой и более преуспевшей в жизни соседке по лестничной клетке?

— Уж не знаю, куда делся твой Андрюша, но Лариса никуда не уезжала, — помолчав, сообщила Нина Евгеньевна.

— То есть как это? Вы мне не верите? — вскинулась я.

— Да нет, я верю, но что они не уехали далеко, это точно. Видела я ее, всю эту неделю видела… не каждый день, конечно, я ведь не подсматриваю у «глазка», но пару раз мы сталкивались. Так что не знаю, что тебе и посоветовать… Квартиру они, может быть, где-то снимают?

— Да у него денег нету! — вырвалось у меня.

— А чего же ты тогда так за него держишься? — вздохнула по-бабьи Нина Евгеньевна. — Ох и дуры мы, просто противно! Да не реви ты! Знаю, где она его поселила! Временно, конечно, чтобы ты пока из квартиры выметалась. А потом он замки сменит и будет ее в своей квартире принимать, если, конечно, он ей к тому времени не осточертеет!

— Где? — От волнения у меня даже слезы просохли.

— Есть у нее дачка. Да не то чтобы нормальный современный загородный дом, а так себе, щитовой домик старый в поселке Морошкино по Выборгскому шоссе. Старое садоводство там. Достался ей тот домик от какого-то дядьки двоюродного, она сама как-то сетовала, что никак его не продать, что никому он не нужен. Я про этот домик потому и знаю, что она со мной советовалась как-то, кому бы его предложить, спрашивала, не нужен ли он кому-нибудь из моих знакомых… Ветшает помаленьку, но сейчас лето, жить можно… Им ведь скрываться надо, а то дойдет до Барановича, а кому охота, чтобы ему рога наставляли?

Уж не знаю, что заставило Нину Евгеньевну поверить в мою невероятную историю, очевидно, застарелая и тщательно скрываемая ненависть к соседке, но я отчего-то поверила ей сразу. То есть, на мой взгляд, вполне возможно было, чтобы Лариса прятала Романа в этом самом поселке Морошкино. Потому что в городе ему мелькать никак нельзя, у него земля под ногами горит. Квартиру же заранее снять они не смогли, потому что не предполагали, что она понадобится. Ведь это потом все у них пошло наперекосяк и пришлось менять планы на ходу. Судя по всему, Роман должен был исчезнуть еще в ту ночь с пятницы на субботу сразу же после аварии.

А там, в садоводстве, никто его не заметит, а если и заметят, то ничего не заподозрят.

— Большое садоводство? — деловито спросила я. — Точный адрес вы знаете?

— Ну как тебе сказать… — нахмурилась Нина Евгеньевна. — Садоводство не в самой деревне, а чуть в стороне. Там есть указатель… Постой, постой! — воскликнула она, как будто впервые осознав, что я собираюсь сделать. — Уж не думаешь ли ты поехать туда и застать их на месте?

— И устроить скандал, — энергично подтвердила я, — и выцарапать ей наглые глаза!

— Ну не знаю, не знаю… — задумчиво пробормотала задушевная соседка, — сможешь ли ты… а впрочем, вот она, молодость! Ничего не боится, идет к своей цели!

— Наше дело правое! — приосанилась я. — Победа будет за нами!

На прощание Нина Евгеньевна потопталась немного в прихожей и вдруг смущенно спросила:

— Вот я все думаю, чем же твой Андрей смог так Ларису увлечь, если денег у него нету и сам он ничего особенного собой не представляет? Опять же ты за него так держишься… Скажи, он что — какой-нибудь особенный в постели?

Я вспомнила мумию, лежащую в палате реанимации, и меня разобрал вдруг дикий нервный смех. Я закусила губы и отвернулась, а когда снова поглядела на Нину Евгеньевну, взгляд мой был полон нежной истомы.

— Вы себе не представляете, на что он способен! — выдохнула я.

— Вот оно что… — пробормотала Нина Евгеньевна, — ну иди уж…

Я поскорее ретировалась, решив дома как следует подумать над тем, что услышала от доброжелательно настроенной Ларисиной соседки.

Я уже подходила к дому, когда рядом со мной раздался резкий скрип тормозов. Из остановившейся черной машины выскочил здоровенный парень и втолкнул меня на заднее сиденье. В точности повторялась сцена, разыгранная несколько дней назад, когда меня против воли доставили для разговора в фирму Романа.

— Привет, — сказала я верзиле, — давно не виделись! Опять Вахтангу и Максу захотелось со мной поговорить? У твоих шефов явно дефицит общения, или один из них на меня запал! Ты как считаешь?

Но охранник на этот раз совершенно не был настроен на разговор. Он мрачно покосился на меня, не проронил ни слова и опустил веки, явно копируя Вахтанга.

— Поднимите мне веки, не вижу! — усмехнувшись, проговорила я. — Какой-то ты сегодня невежливый!

Охранник по-прежнему ничего не ответил. Машина мчалась по городу, мягко шурша шинами. Казалось, для нее не существует ни пробок, ни светофоров или все светофоры при ее приближении послушно переключаются на зеленый свет.

Примерно через двадцать минут мы оказались перед роскошным подъездом акционерного общества «Уникорн». Охранник провел меня к дверям, то ли поддерживая под локоть, то ли следя, чтобы я не сбежала. Впрочем, у меня ничего подобного и в мыслях не было — сопровождавший меня субъект наверняка был не только силен, как горилла, но и быстроног, как гепард.

— Я уже чувствую себя здесь как дома, — сообщила я своему провожатому, входя в дверь. — Пожалуй, меня скоро возьмут в штат фирмы, раз уж все равно я хожу сюда как на работу.

Он по-прежнему ничего не ответил и подтолкнул меня вперед.

Я направилась было к широкой, устланной ковром парадной лестнице, по которой поднималась прошлый раз, но охранник жесткими пальцами схватил меня за локоть и подтолкнул к лифту.

— Эй, парень, поосторожнее! Синяки останутся, как я после этого на пляже покажусь? И вообще, ты что, думаешь, я так состарилась с нашей последней встречи, что не смогу подняться на третий этаж?

Охранник снова промолчал. Когда дверца лифта плавно закрылась за нами, он нажал на панели управления кнопку, обозначенную буквой X.

Кабина, вместо того чтобы подняться вверх, мягко скользнула вниз.

Это мне очень не понравилось. Мы и так находились на первом этаже, а сейчас опустились еще ниже, в подвал…

А подвалы в моем сознании связывались с «допросами первой степени», нацистскими застенками и прочими фильмами ужасов.

Лифт остановился, дверца открылась, и охранник грубо вытолкнул меня в коридор.

Похоже, худшие мои подозрения подтверждались.

Во всяком случае, в этом коридоре вместо мягкого освещения и пушистых ковров третьего этажа я увидела серые бетонные стены и цементный пол, скудно освещенные голыми лампочками, закрепленными под потолком через каждые пять метров.

Охранник, снова подтолкнул меня, и пришлось идти вперед по этому коридору, который уходил далеко вперед, теряясь в полутьме.

Однако слишком далеко идти не пришлось. Мой провожатый остановился возле железной двери и толкнул ее.

Мы оказались в большом квадратном помещении, ярко освещенном люминесцентными лампами. Цементный пол, проходящие по стене трубы, несколько стульев и один легкий стол, на котором лежал диктофон. И еще — тяжелое металлическое кресло, привинченное к полу и оснащенное кожаными ремнями, явно предназначенными для того, чтобы туго закрепить руки и ноги сидящего в кресле человека.

Это кресло так испугало меня, что на какое-то время даже потемнело в глазах.

Я не могла смотреть ни на что другое, кресло просто притягивало мой взгляд, и поэтому в первый момент я не заметила человека. Только когда он обратился ко мне, я увидела мрачного смуглого мужчину с тяжелыми припухлыми веками, который стоял справа от входа, перекатываясь с пятки на носок.

— Как добрались? — осведомился Вахтанг, уставившись на меня мрачным немигающим взглядом.

— Что за манеры? — Я пыталась держаться независимо и самоуверенно, но голос предательски дрожал. — Неужели нельзя было пригласить меня в гости так, как это принято в цивилизованном обществе? А то хватаете женщину на улице, как настоящие бандиты…

— Не видела ты настоящих бандитов, — с кривой усмешкой проговорил Вахтанг, — но ничего, у тебя все впереди! Впрочем, что это мы разговариваем стоя? Толик, усади нашу гостью!

Охранник подвел меня к ужасному креслу и толчком усадил в него. На меня накатила такая омерзительная слабость, что я стала послушной и безвольной, как тряпичная кукла. Правда, если бы я и захотела сопротивляться, это наверняка ничего бы не дало — силы были слишком неравны.

Толик пристегнул мои руки ремнями к подлокотникам кресла, затем нагнулся и точно так же закрепил щиколотки. Ужас нарастал в моей душе, как снежный ком, и казалось, я скоро не выдержу и дико закричу или просто умру от страха. Однако я каким-то невероятным усилием воли взяла себя в руки и проговорила дрожащим, неуверенным голосом:

— Не объясните ли, что произошло? Прошлая наша встреча была обставлена куда приличнее… Мы беседовали в прекрасно оборудованном кабинете, секретарша приносила кофе, а теперь — какой-то сырой грязный подвал, напоминающий эсэсовские застенки…

— Что произошло? — переспросил Вахтанг, подняв тяжелые веки. — Я думаю, это ты должна объяснить, что произошло. Я тебе поверил, думал, ты действительно ничего не знаешь о деньгах… Макс еще тогда говорил мне, что ты в деле и тебя надо как следует тряхнуть, но я его не послушал!

— Но я действительно абсолютно ничего не знаю! Я о деньгах услышала только от вас!

— Вот как? — прогремел под сводами подвала второй голос, злобный и истеричный.

Я оглянулась, насколько позволяло кресло, и увидела, что из небольшой дверцы, которую я сначала не заметила, появился старый знакомый Макс с лицом злого, испорченного ангела.

— Вот как? А тогда как же случилось, что ты профессионально ушла от слежки? И что ты делала сегодня весь день? Наш человек доложил, что у тебя наверняка были сообщники!

— Да какие сообщники! Ваш человек просто придурок! Я наняла уличных мальчишек за сто рублей, чтобы они прокололи ему шину!

— Ах вот как! — Макс подошел ко мне и наклонился, глядя прямо в глаза. — Для чего же это тебе понадобилось, если ты такая невинная и ничего не знаешь ни о каких деньгах?

Он распрямился и повернулся к молча наблюдавшему за происходящим охраннику:

— Инструменты! Сейчас она у нас запоет, как Монсеррат Кабалье!

— Постой. — Вахтанг взял Макса за плечо и, отведя немного в сторону, заговорил вполголоса, однако достаточно громко, чтобы я почти все могла расслышать: — Мне кажется, ты слишком спешишь. Если начать с ней работать по твоей методике, потом ее уже нельзя будет отпустить… Она будет уже отработанным материалом, от которого придется избавляться…

Я догадывалась, что Вахтанг ведет этот разговор специально для меня, чтобы запугать меня еще больше и заставить выложить все, что я знаю, и мне стало еще страшнее, чем прежде, если это возможно. Услышать, как меня спокойно и деловито называют «отработанным материалом», от которого придется избавляться… это было куда страшнее истеричных угроз «безумного Макса».

Однако Макс то ли не понял тонкую психологическую игру своего партнера, то ли в силу своей истеричной натуры не мог ему достойно подыграть, во всяком случае, он закричал, совершенно не владея собой:

— Снова тянуть? Опять выжидать? Ведь Баранович со дня на день потребует свои деньги!

Эти слова прозвучали для меня как удар грома среди ясного неба!

Баранович! Тот самый крутой «спонсор» Ларисы Семашко, о котором мне сегодня рассказывала Нина Евгеньевна Аникеева! Нефтяной магнат, богатый и сильный человек… Вот, оказывается, кто стоял за всей этой историей! Вот чьи деньги судорожно ищут Макс с Вахтангом!

Картина происшедшего стала вырисовываться передо мной все яснее и яснее.

Лариса не удовлетворилась теми подарками, которые получала от своего богатого возлюбленного, и решила попросту ограбить его, пользуясь тем, что он что-то рассказывал ей о своем бизнесе. Она нашла себе помощника в той фирме, через которую Баранович прокачивал свои деньги — то ли отмывал, то ли обналичивал их. Видимо, не раз в своей жизни она пользовалась мужчинами, готовыми делать для нее черную работу, таскать каштаны из огня, но тут ей подвернулся Роман, который и сам был не промах, он не захотел рисковать своей жизнью ради ее прекрасных глаз, и тогда она нашла наивного человека, который был отдаленно похож на Романа… Таким человеком оказался Андрей Удальцов, который поверил в ее любовь и которому она уготовила жалкую роль — роль обгоревшего в машине трупа!

Однако не лучшая роль предназначалась мне. Я должна была разбиться в одной машине с Андреем, чтобы ни у кого не возникло сомнений, что обгорелый мужской труп — это останки Романа…

Но у этой безжалостной парочки все пошло вразрез с планом — сначала я неожиданно отказалась играть приготовленную для меня роль, села в последний момент в Димкину машину и уехала в город, потом Андрей Удальцов сумел чудом остаться в живых.

Все эти мысли промелькнули у меня в голове практически мгновенно, в то время как в нескольких шагах продолжался волнующий разговор:

— Ты с ума сошел! — прошипел Вахтанг. — Зачем ты произнес здесь эту фамилию? Думать нужно!

— Может быть, я очень хорошо подумал! — ответил Макс с кривой ухмылкой. — Надеюсь, теперь ты не будешь играть в бойскаута? Она должна заговорить — а потом… сам понимаешь, теперь ее уже нельзя…

При этих словах по моей спине поползли капли холодного пота. Этот мерзавец нарочно назвал при мне фамилию нефтяного короля, чтобы принудить Вахтанга согласиться на мое уничтожение!

Вахтанг посмотрел на своего молодого партнера долгим внимательным взглядом, затем опустил тяжелые веки и медленно проговорил:

— Что ж, делай что хочешь… я умываю руки.

Он развернулся и пошел к выходу из комнаты.

— Тоже мне, Понтий Пилат нашелся! — негромко проговорил Макс, глядя ему в спину.

Затем он повернулся к охраннику Толику и громким, требовательным голосом произнес:

— Я тебе, по-моему, ясно сказал — немедленно принеси инструменты!

Толик послушно удалился в ту низенькую дверь, из которой незадолго до того появился Макс. На секунду задержавшись в дверях, он незаметно для шефа бросил на меня сочувственный взгляд.

За дверью послышался металлический лязг и звяканье. Я представила, какие инструменты подбирает сейчас дисциплинированный Толик, и на меня накатила волна такой дурноты, что я едва не потеряла сознание.

Макс тем временем прохаживался передо мной, в нервном нетерпении потирая руки.

Металлическое звяканье в соседнем помещении затихло, но Толик все не появлялся. Макс удивленно посмотрел на дверь и окликнул своего замешкавшегося подручного:

— Ты что там застрял? Тебя только за смертью посылать!

В ответ из-за двери донеслось нечленораздельное мычание.

Макс сделал несколько шагов в направлении двери, но вдруг настороженно замер, вытащил небольшой блестящий пистолет и оглянулся на меня, удивленно пробормотав:

— Это еще что за фокусы?

Поскольку я понимала не больше, чем он, и ничего не ответила, Макс крадучись двинулся в прежнем направлении, держа перед собой в вытянутой руке пистолет.

Я по вполне понятной причине взволнованно наблюдала за происходящим, хотя ничего не понимала. Правда, жизненный опыт подсказывал мне, что неожиданности редко бывают приятными, но в моем нынешнем положении любые изменения могли быть только к лучшему.

Макс застыл перед самой дверью, внимательно прислушиваясь, и уже собрался шагнуть в соседнюю комнату, как вдруг в подвале погас свет.

Воцарилась полная, кромешная темнота, в которой раздавались звуки ударов, негромкие выкрики. Затем прогремел выстрел, и все затихло.

Я сидела в своем кресле ни жива ни мертва и боялась дышать.

Только теперь я поняла, что такое настоящая, полная тьма, в которой действительно ни зги не видно. По сравнению с ней темная осенняя ночь в густом лесу, где я оказалась когда-то в далеком детстве, была едва ли не белой ночью. Там были тусклые светящиеся гнилушки, просветы между деревьями, там постепенно привыкшие к темноте глаза могли хоть что-то различить, здесь же темнота была полной, глухой, непроницаемой, как будто мои глаза завязали плотной бархатной повязкой.

И вдруг я почувствовала в этой темноте какое-то движение.

Может быть, тьма, лишив меня зрения, обострила все остальные чувства, может быть, я кожей ощутила легкое колебание воздуха, только я без сомнения поняла, что рядом со мной кто-то есть.

Казалось, я уже не могу сильнее испугаться, но теперешний страх превзошел все прежние. Если раньше я боялась вполне конкретных вещей — боялась жестокости Макса, боялась пытки, боялась смерти, то сейчас меня посетил древний, первобытный мистический ужас перед чем-то неизвестным, не имеющим имени и конкретного образа.

Так, наверное, первобытный человек, робко жавшийся к своему костру, в ужасе следил за светящимися глазами, глядящими на него из темноты, за огромными тенями, крадущимися.на границе света и тени, прислушивался к тяжелым мягким шагам древних хищников…

Неизвестный приблизился ко мне; вжавшись в спинку кресла, я почувствовала его легкое прикосновение.

Щелкнула застежка, заскрипел плотный кожаный ремень, и неожиданно я почувствовала, что левая рука свободна. Через секунду точно так же освободилась правая рука.

Я неподвижно сидела, боясь поверить происходящему, боясь пошевелиться, боясь издать хоть какой-то звук.

И тот, кто был в темноте рядом со мной, тоже не издавал ни звука.

Больше того, я уже не была уверена, что рядом со мной кто-то есть, темнота стала глухой и безжизненной.

Секунды шли за секундами, в темноте ничего не происходило. Мне казалось, что я бесконечно долго нахожусь в этой густой, плотной, вязкой тьме, хотя на самом деле вряд ли прошло больше минуты, и вдруг вспыхнул свет.

Загорелась тусклая лампа аварийного освещения, но после полного мрака она показалась такой яркой, что в первое мгновение у меня заболели глаза.

Я огляделась. Сначала показалось, что в подвале никого нет, но потом я увидела на цементном полу возле низкой двери распростертое тело Макса.

Как бы там ни было, мне нужно было воспользоваться моментом и попытаться вернуть себе свободу.

Руки мои были свободны, и отстегнуть ремни на ногах не представило труда.

Я встала, но едва удержалась на ногах: кровообращение, затрудненное тугими ремнями, не сразу восстановилось.

Справившись со своей слабостью, я направилась к той двери, за которой пропал охранник Толик — что-то подсказывало мне, что именно там я смогу найти путь на свободу.

Проходя мимо Макса, я наклонилась и вгляделась в него.

Лицо этого психопата было бледным, на скуле набухал здоровенный кровоподтек, но он был жив — грудная клетка слегка приподнималась в ритме неровного дыхания. Словно почувствовав мой взгляд, Макс издал болезненный стон.

— Ничего, ты живучий! Как-нибудь сам выкарабкаешься! — мстительно прошептала я и прошла в соседнюю комнату.

Комната была куда меньше первой, но обстановка ее была более разнообразной. Возле одной стены стояла низкая медицинская кушетка, возле другой — металлический шкафчик с застекленными дверцами, посреди комнаты — небольшой квадратный столик. На этом столе находился никелированный поднос с набором медицинских инструментов самого устрашающего вида — какие-то щипцы, клещи, скальпели и пилки.

Подумав, что вся эта садистская техника была предназначена мне, я невольно вздрогнула.

Обойдя стол, я увидела на полу скорченное тело охранника.

Судя по изредка раздающимся глухим стонам, он тоже был жив, но, как и Макс, без сознания.

Я обошла Толика и сбоку от шкафа с медицинскими инструментами увидела в стене квадратное темное отверстие. Рядом с ним на полу лежала отвинченная решетка.

Должно быть, это отдушина вентиляционного канала, через которую в подвал проник мой неизвестный избавитель, который разделался с Максом и его подручным и освободил в темноте мои руки, тот, кого я так испугалась… Как часто мы не знаем сами, что для нас хорошо и что плохо, что грозит опасностью и что приносит нам спасение!

Отвинченная решетка — как бы его послание, намек на то, что таким путем я могу выбраться на свободу.

Конечно, на этом пути меня могли поджидать любые опасности, любые неожиданности, но в моем положении не приходилось привередничать, не приходилось выбирать, да и не из чего.

Я встала на четвереньки и скользнула в темный лаз.

Внутри вентиляционного канала было тесно, едва можно было ползти, упираясь в стенки желоба локтями и коленями. Конечно, там было темно и пыльно, и по тихому шороху и едва слышному перестуку маленьких лап я поняла, что в непосредственной близости обитают крысы. Как и всякая нормальная женщина, я не выношу крыс, просто панически боюсь их, но в теперешней ситуации нельзя было позволить себе даже таких естественных женских эмоций… К счастью, меня выручала темнота, благодаря которой я хотя бы не видела серых созданий и могла делать вид, что никого рядом со мной нет, а все эти звуки — просто плод моего воображения…

Однако когда я задела в темноте что-то живое и оно пискнуло и умчалось вперед, я едва не умерла от страха и омерзения.

Я ползла и ползла и наконец почувствовала слабое дуновение свежего воздуха.

Это придало мне новых сил, я поползла быстрее, и еще через несколько бесконечно долгих минут впереди мелькнуло еле различимое пятно света.

Желоб пошел под небольшим углом вверх, ползти стало труднее, но постепенно увеличивающееся пятно света и становящийся все более свежим воздух действовали на меня как допинг, и я безостановочно двигалась навстречу свободе.

Еще несколько минут крайнего напряжения сил, и я увидела прямо перед собой еще одну вентиляционную решетку, а за ней — яркий солнечный свет и свежую зелень деревьев.

«Домой!» — сказала я себе, отряхнувшись и оглядевшись по сторонам. На первый взгляд все вокруг было спокойно, потому что вылезла я из небольшого окошка, находившегося примерно в полуметре от земли. Окошко выходило на задний двор, да еще было прикрыто разросшимися кустами непонятного вида. Во всяком случае, они очень хорошо меня прикрывали. Однако скрываться особенно было не от кого, потому что во дворе никого не было, кроме немолодого дядечки-автомобилиста, который с озабоченным видом копался в моторе стареньких «Жигулей», да двух с половиной разомлевших бабулек на шаткой лавочке. То есть старушек было две, но у одной из них на коленях сидела старая моська непонятной породы.

Я зашуршала кустами, и моська подняла голову. Осторожно, стараясь не шуметь, я, согнувшись в три погибели, начала двигаться короткими перебежками к проему между домами. По предварительным прикидкам, там находилась совершенно не та улица, на которой стоит здание фирмы, куда привезли меня не так давно для допроса. Так что я сейчас спокойненько выйду, потом пройду несколько кварталов, после чего сяду на общественный транспорт и поеду домой. Дома я приведу себя в порядок, съем чего-нибудь горячего и начну военные действия против всех, не считая, конечно, собственных родственников и совсем посторонних людей. Впрочем, если посторонние вздумают мне помешать, то им тоже достанется. Ибо мной овладела холодная ярость. Ярость эту я пока еще могу контролировать, но никому не советую попадаться мне на пути.

Думая так, я преодолела отрезок пути, где могла прикрываться кустами, и тут меня увидели старухи со своей лавочки. Надо сказать, реакция у них отменная, они не стали тратить время на разглядывание случайно оказавшегося в их дворе человека, они сразу начали орать.

— А что это ты там делала, такая и рассякая! — заливалась одна тонким визгливым голосом.

— Бомжи проклятые, весь двор загадили, да еще и в подвал лазют! — вторила ей другая бабка простуженным басом.

Не отвечая и не оглядываясь, я убыстрила шаг, кляня про себя настырных старух. Не хватало мне еще привлекать к себе внимание! А вдруг те, в подвале, Толик и Макс, уже полностью очухались и сейчас ползут по моим следам? Или еще хуже, они знают, куда выходит вентиляционная шахта, и сейчас встретят меня при выходе как ни в чем не бывало. Я вспомнила мерзкую улыбочку Макса и похолодела. Уж теперь-то он точно не даст мне уйти живой.

Тут внизу я ощутила какое-то движение, и, вы можете себе представить, мне в ногу вцепилась мерзкая тварь — старухина моська. Несмотря на маленькие размеры, привычки у нее были как у бультерьера — не лает, а сразу же вцепляется мертвой хваткой. От неожиданности я остановилась, пытаясь другой ногой отпихнуть злобную тварь. Та огрызнулась и перехватила мою ногу поудобнее, как будто это палка полукопченой колбасы. Было не очень больно, но противно. Тут подоспели старухи, и, вместо того чтобы отозвать свою собаку, одна стала науськивать ее еще больше, а вторая замахнулась на меня палкой.

Терпение мое лопнуло, и случилось то, что должно было случиться. Я перехватила палку в воздухе и поверх нее посмотрела старухе в глаза. Та охнула и выпустила палку, после чего стала медленно отступать. Кричать она перестала, но так и осталась с открытым ртом. Почувствовав неладное, ее напарница тоже остановилась. Я наклонилась и одним движением отодрала от себя моську, подняла в воздух и метнула ее со всей силы как можно дальше. Вторая старуха — та, с тонким голосом, чья была моська, издала боевой клич, совершила потрясающий прыжок (я не шучу!) и поймала свою моську в воздухе. Только было бы лучше для всех, если бы она не натравливала свою пиранью на мирных людей, тогда и прыгать бы не пришлось.

— Чем на людей нападать, лучше бы у «Зенита» на воротах стояли, — посоветовала я бабкам.

Собственный голос показался мне незнакомым, что-то в нем было не так. Старухи глядели на меня со страхом и молчали, стоя на месте. Я повернулась и пошла, не оглядываясь.

Пройдя квартал по улице, я заметила, что встречные прохожие как-то странно на меня смотрят, один даже шарахнулся, а женщина с ребенком прижала его к себе и ускорила шаг. Я прислушалась к себе и ощутила какое-то неудобство в лице, что-то было не так.

Собираясь утром в «гости» к Ларисе Семашко, я не взяла с собой сумочку, потому что хотела прикинуться служащей. Я сунула в карман кошелек и пудреницу, а также носовой платок. Сейчас, разглядев в крошечном зеркальце свое лицо, я очень удивилась. На лице застыл оскал, как у дикого зверя — не то рыси, не то гиены. Очевидно, именно этого испугались старухи.

Усилием воли я вернула лицу обычный вид.

Как же они меня все достали! Этак можно вообще в дикого зверя превратиться.

По дороге я заскочила в супермаркет и купила там жареную курицу и бутылку острого кетчупа. Дома был один Лешка. Как он радостно сообщил, у его мамочки какие-то занятия, не то шейпинг, не то фитнес. Как видно, невестка взялась за себя всерьез, и, кстати, весьма в этом преуспела, то есть значительно похудела и одеваться стала немного получше. И характер у Алки не такой скверный, как был раньше, или, может, я просто притерпелась. А скорей всего, после того, как со мной произошла куча неприятностей, мелкие свары с родственниками не так волнуют.

При виде курицы ребенок издал боевой клич американских индейцев, и мы живенько ее приговорили, запивая минеральной водичкой, найденной в холодильнике. Пока я варила кофе, Лешка самолично вымыл посуду и выбросил кости в мусоропровод, чтобы его мамаша не накрыла нас с поличным и не устроила скандал. А времени уже шестой час вечера, нужно торопиться. Я надела старые потертые джинсы и курточку попроще, выпросила у Лешки кепочку защитного цвета. Ребенок порывался пойти со мной, но я категорически отказалась, поцеловала его на прощание в подбородок и удалилась, приказав ничего не говорить родителям — куда ушла, когда приду… пусть молчит, даже если я не приду ночевать.

Выйдя из дома, я прежде всего заскочила в обменный пункт на углу и поменяла там предпоследнюю сотню долларов. Деньги кончаются, но что-то подсказывало мне, что недолго я буду находиться в таком подвешенном состоянии. Как говорил Ходжа Насреддин, либо шах помрет, либо ишак сдохнет… Так и со мной: либо они меня найдут и убьют, и тогда деньги не понадобятся, либо я их переиграю, они оставят меня в покое, и я начну новую жизнь с поисков работы.

Так что я с легким сердцем подняла руку и привычно проголосовала частнику.

У дома Ларисы я сразу же увидела ее машину — серебристый «Фольксваген Гольф» за номером… этот номер я уточнила по бумажке. Стало быть, Лариса сейчас дома, отдыхает после трудов праведных. Я погуляла еще немножко во дворе, пока не сообразила, что это неудачная мысль, потому что Лариса может увидеть меня из окна. А вдруг она хорошо знает меня в лицо? Кроме того, во двор может выйти брошенная мужем соседка Нина Евгеньевна, и уж она-то точно меня опознает, несмотря на Лешкину кепочку.

Тогда я развернулась и направилась к ближайшему продуктовому магазину, выбрав, конечно, не супермаркет, а самый обычный, бывший советский гастроном, у которого даже вывеска сохранилась старая. И там, в боковом переулочке, я обнаружила компанию мужичков, расположившихся на ящиках, уставленных пивом и воблой. На дворе лето, погода хорошая, время близилось к вечеру, и люди спокойно отдыхали. Не бомжи, не бродяги, просто немолодые, часто выпивающие люди.

Я выбрала среди них мужичка покрепче и почище, чтобы не так противно было находиться с ним в непосредственной близости, и поманила его пальцем. Мужички чрезвычайно оживились и двинулись было ко мне всем скопом, но я пресекла их попытку, заявив, что немедленно уйду и найду себе другого вон там, у соседнего магазина.

Выбранный дядя приосанился и пошел за мной, горделиво оглянувшись. За углом я остановилась и показала ему полтинник.

— Вот, дядя, видел? И очень даже просто эта денежка может стать твоей, если выполнишь мою просьбу. Как раз хватит на бутылку.

— Так ты за этим меня позвала? — разочарованно спросил мужик.

— А ты что себе вообразил? — холодно усмехнулась я. — Слушай, дядя, мне время дорого. Будешь работать?

— А чего делать-то? — буркнул дядька. — Перенести что-нибудь или отметелить кого? Так с этим не ко мне, драться я не люблю…

— Если бы мне нужно было морду хахалю бывшему набить, так я бы кого помоложе нашла, — терпеливо объяснила я, — а от тебя мне нужно, чтобы ты по телефону позвонил и вот такой текст проговорил.

С этими словами я протянула ему текст, написанный на бумажке. Мужик долго вглядывался и читал слова, шевеля губами, потом согласился. Я набрала номер и протянула ему мобильник.

— Эта… — хриплым голосом начал он, — мне бы Ларису…

Когда на том конце ответили утвердительно, он заговорил увереннее:

— Значит, слушай сюда! Мужик твой меня послал, велел позвонить. Сказал, чтобы ты сей же час к нему ехала, а то он там сидит как дурак, не пимши, не, емши!

Тут дядька остановился, чтобы перевести дух, и Лариса использовала этот момент, чтобы вклиниться с вопросом.

— Как — откуда звоню? — очень натурально удивился мужик. — С тридцать первого километра звоню, вот откуда!

Это было верно, съезд к деревне Морошкино находился на тридцать первом километре Выборгского шоссе, я уточнила по карте.

— Ты вопросы-то глупые не задавай, — дядька понемногу входил в раж. — Сказано тебе ехать, так и ехай сей же час! Потому как если не приедешь, то он сказал, что утром сам явится, его шофер знакомый подбросит. И тогда тебе, корове толстозадой, мало не покажется! Пожрать ему привези и бутылку не забудь!

Про корову и про бутылку он добавил от себя лично, но получилось очень кстати.

— Ну как? — спросил он, отдавая мне мобильник.

— Здорово! — искренне ответила я. — Ты, дядя, прямо артист.

— А раз артист, то прибавить надо! — деловито произнес мужичок.

— Еще чего! — возмутилась я. — Договаривались же на бутылку!

— То на бутылку, а это будет на пиво! — твердо сказал он. — Завтра надо человеку утром настроение поднять или нет?

Я не могла не согласиться с такой постановкой вопроса.

Мы простились с дядечкой по-дружески и разошлись, как в море корабли. Он пошел к своим приятелям, а я выскочила на проспект и подняла руку. Остановилась подходящая машина — не слишком ободранная «пятерка». Водитель средних лет, разбитной такой мужичок, помладше того, что я подрядила у магазина, но ненамного.

— Сначала постоим, — распорядилась я, — подождем одну бабу на «Фольксвагене».

— Криминал есть? — тотчас осведомился водитель, и я готова была поклясться, что волнует его не наличие криминала, а то, на сколько в таком случае ему удастся меня раздоить.

— Ни боже мой! — уверила я водителя. — Самое житейское дело, бабские разборки!

— Мужика не поделили! — констатировал он.

— Точно! — расцвела я. — Какой же ты, дядя, догадливый!

— Тут и догадываться ничего не нужно, и так все видно! — отозвался водитель. — Мужа, что ли, она у тебя увела?

Но я не ответила, потому что как раз в это время из двора на проспект выехал серебристо-серый «Фольксваген Гольф», и за рулем, естественно сидела Лариса.

— Вот за той машиной аккуратненько так поедем! — распорядилась я.

— И долго? — недоверчиво спросил водитель. — Долго так ехать?

— До тридцать первого километра Выборгского шоссе, — честно ответила я.

— Не пойдет! — заупрямился мужик. — Поздно уже…

Пока мы торговались, машина Ларисы скрылась из виду. Наконец мы пришли к соглашению: мужичок довозит меня до развилки, разворачивается и уезжает. Плату он заломил несусветную, но я не торговалась.

Водителем он оказался классным, и мы скоро догнали «Фольксваген». Но это в городе, сказал мой водитель, а на шоссе уж как получится.

— Что-то я не пойму, — начал водитель, когда мы выехали на Выборгское шоссе, — как-то не похожа ты на жену, — он пренебрежительно окинул мои неказистые джинсы.

— Верно угадал, — согласилась я, — глаз у тебя — ватерпас. Это не я жена, а она, — я махнула рукой вперед. — Она — жена моего любовника, он ее бросать не хочет, а она сама ему рога наставляет, я точно знаю. Вот я ее выслежу, потом ему доказательства представлю. Каждый ведь устраивается как может, верно?

— Верно, — согласился водитель, — но все-таки вы, бабы, все стервы!

— Не без этого, — согласилась в свою очередь я. Так за приятной беседой мы доехали до нужного указателя. Разумеется, машина Ларисы нас обогнала, но я не сомневалась, что ехала она в Морошкино, больше некуда ей деться. Когда я вышла и огляделась по сторонам, то поняла, отчего домик в деревне Морошкино Лариса никак не могла продать. Дело в том, что рядом на шоссе активно строился какой-то промышленный комплекс. Сами понимаете, какая жизнь начнется в окрестных деревнях после того, как комплекс построят и он начнет работать. Станут ездить машины, шум, грязь и копоть. К тому же еще будут спускать в ближайший водоем какую-нибудь химическую гадость… Местным-то жителям некуда деться, а уж никакой городской человек в здравом уме не станет покупать здесь дачу.

Я прошла метров пятьсот по проселку. Вдали замелькали домики. Сбоку послышались голоса, и на большой поляне я увидела компанию подростков. Они разжигали костер.

В последнее время в прессе пишут, что самые опасные в смысле криминала — это подростки до четырнадцати лет. Дескать, цену человеческой жизни они не знают, а наказания не боятся, потому что ничего сделать с ними пока нельзя. Но тут ребята выглядели достаточно мирно, к тому же с ними были девчонки, так что я решила подойти, тем более что выбора особого не было.

Я возникла из-за кустов и поманила одного парня посимпатичнее. Подошел этакий ангелочек с голубыми глазами. Я спросила, не проезжал ли тут серебристо-серый «Фольксваген Гольф», и не знает ли мальчишка, как найти тот дом, куда проехала машина?

Он улыбнулся, и тут же подошли еще четверо подростков. А в стороне их было человек семь, я не подсчитывала. Мальчишки молчали и угрожающе шли на меня. В последний момент я успела отступить к трем сросшимся березам и достала из кармана заранее приготовленную сотенную купюру, правильно сообразив, что за полтинник они могут просто обидеться и не станут со мной разговаривать.

— Мы могли бы договориться. Если, разумеется, вы знаете, чей «Фольксваген». Тогда я отдам вам сотенную.

— Мы можем договориться по-другому, — усмехнулся ангелочек, — ты отдашь нам все деньги, а мы за это отпустим тебя с миром. Ну? Как тебе такой расклад?

И снова, как утром, я почувствовала, как меня охватила холодная ярость. За что они все на меня? Да есть ли в этом мире нормальные люди? Усилием воли я заставила себя ответить спокойно:

— Видишь ли, в чем дело. С некоторого времени я не очень дорожу своей жизнью. Денег в кошельке у меня немного, но это все мои деньги, так что так просто я их не отдам. Конечно, вас много, но я выберу одного из вас, не скажу которого, и постараюсь его придушить или выколоть глаза. Возможно, мне это и не удастся, а возможно, я успею. Скажу одно: я не буду умолять вас о пощаде и кричать караул. Здесь никто не услышит. Так что вам лучше сразу меня убить, иначе могут пострадать чьи-то голубые глазки. Вдруг это тебе не повезет? Как тебе такой расклад?

И все. Я почувствовала, что дальше говорить не могу — на лице снова появился и застыл оскал. Ангелочек внимательно на меня посмотрел, потом отвел свои голубые глаза и сказал, что они с ребятами пошутили. Я убрала оскал с лица и согласилась, что тоже пошутила. Мальчики были так любезны, что в обмен на сотенную согласились показать мне нужный дом. Выступил вперед хмурый парень, прикатил велосипед и усадил меня на багажник.

По неровной дороге в сгущающихся сумерках мы понеслись куда-то. Жизнь еще теплилась в этом дачном поселке, потому что в окнах домов мелькали огоньки, и кое-где лаяли собаки.

— Вот тут! — буркнул парень, затормозив у калитки. Я мигом скатилась с велосипеда, он развернулся и пропал в темноте.

Забор кое-где покривился, но еще держался, возможно, его подпирали разросшиеся кусты сирени. Я вытянула шею и увидела за забором белеющую в сумерках машину. Дом стоял в глубине участка, из окон пробивался слабый свет и виднелись две тени.

Мне повезло, Ларисин дом стоял не в центре, а чуть на отшибе. Справа от него был пустырь, поэтому я смело обошла дом и перемахнула через невысокую изгородь, не встретив ни души.

Участок зарос лопухами и крапивой. Может, когда-то давно Ларисин двоюродный дядька, или кем он ей там приходился, разводил здесь цветы, выращивал клубнику и петрушку. Но теперь, кроме сорняков, на участке не было ничего.

Крапива стояла стеной, я обожгла руки и лицо, потому что крапива была высотой в человеческий рост. Немного оглядевшись, я выбрала путь в стороне от крапивы. Растительность там была пониже, очевидно, раньше когда-то именно в этом месте проходила тропинка.

Я плюхнулась на землю и прислушалась. Из дома доносились голоса. На улице было еще не так темно, так что если кто-то из обитателей выглянет из окна, то вполне может увидеть мою смутную тень. Придется двигаться по-пластунски. Про то, как ползают солдаты, я прочитала в свое время все в той же замечательной книге «Курс молодого бойца».

Итак, я попыталась ползти, не поднимая головы, но это оказалось страшно неудобно. Во-первых, в лопухах было сыро, и джинсы мои тотчас промокли. Во-вторых, заели комары. То есть просто удивительно, отчего в конце августа так много комаров. По моим сведениям, им давно уже пора кончиться, это же не июнь месяц все-таки!

Но комары не хотели понимать, что их время ушло, они зудели и зудели над ухом и садились на все мои открытые места.

Я ползла к дому среди зарослей лопухов и репейника, радуясь, что надела старые джинсы. Когда я вплотную подобралась к задней стене, вся одежда уже была покрыта колючками. По дороге я спугнула красивую зеленую лягушку, которая посмотрела на меня с глубоким возмущением и ускакала в траву. А зря, лучше бы занялась ловлей комаров.

Я подползла к открытому окну, из которого доносились звуки самого натурального скандала.

— Это надо додуматься — какому-то придурку дать мой телефон! — кипятилась женщина, голос которой я слышала впервые, но сразу поняла, что это — мой злой гений Лариса Семашко.

— Говорят тебе, я никого не посылал! — выкрикнул в ответ мужчина.

Его голос, напротив, был мне очень хорошо знаком. В течение целого года я слышала этот голос каждый день, знала все его интонации, научилась по этим интонациям безошибочно определять, в каком настроении пребывает мой господин и повелитель…

Надо сказать, я ужасно расстроилась, услышав голос Романа. До самого последнего момента, несмотря на всю очевидность происходящего, в глубине души я отказывалась верить, что именно он вместе с Ларисой хладнокровно замыслил всю эту операцию, в которой мне отводилась жалкая роль обгорелого трупа, отказывалась верить, что он, не задумываясь, готов был принести меня в жертву… Втайне я все еще надеялась, что найду здесь кого-то другого, но теперь пришлось проститься с последними иллюзиями.

— Никого я не посылал, — продолжал Роман, — хотя любой на моем месте стал бы подозревать, что ты ведешь нечистую игру! В конце концов, сколько можно тянуть? Ты представляешь, как я рискую? Мне давно уже пора улететь как можно дальше из страны! Как только выяснится, что в больнице вовсе не я, за мной начнется настоящая охота! Тебе-то хорошо, ты вне подозрений, а меня пока спасает только то, что все считают меня мертвым…

— Не горячись, дорогой, — значительно тише, чем прежде, но полным яда голосом проговорила Лариса. — Если мы до сих пор все еще не довели начатое до конца, то в этом виноват только ты! Это ты не сумел держать под контролем свою недалекую подружку, эту вульгарную белобрысую курицу! Это ты не только умудрился отпустить ее в решающий момент, практически сорвав так хорошо продуманную операцию, но еще и не уследил за ключами, так что теперь не можешь попасть в свой собственный тайник! Если бы не твоя глупость, мы давно уже загорали бы на Сейшелах или Галапагосах!

Услышанное возмутило меня до глубины души. Мало того, что она называет меня недалекой, наверное, тут она права — я действительно прежде была глупа и слепа, не замечая очевидных недостатков Романа, все ему прощая, не замечая, какое предательство он готовит за моей спиной… но обозвать меня вульгарной белобрысой курицей! Этого я ей ни за что не прощу! И вовсе я не белобрысая! Волосы у меня и правда светлые, и таких женщин, между прочим, называют натуральными блондинками!

Я дала себе слово рассчитаться с Ларисой по полной программе, заставить ее заплатить за все, что мне пришлось пережить по ее вине.

— Ты тоже не так уж идеально исполнила свою партию! — ответил Роман. — Твой болван Андрей сумел как-то выкарабкаться из машины и остался в живых, хоть и здорово обгорел! Не ты ли утверждала, что он после укола совершенно без сознания и не сможет в машине даже пальцем пошевелить? Кстати, как он поживает? Его наконец прикончили?

— Лучше бы ты об этом не вспоминал! — прошипела Лариса, как рассерженная кобра. — Это ведь ты раздобыл такого идиота — киллера! Сначала он убил совсем не того человека, не отличил твою престарелую тетку от молодой женщины, потом вообще пропал… от него уже два дня ни слуху ни духу! Я уже три раза звонила старухе, а она все твердит, что никакой синтепон не поступал! Похоже, что твой хваленый профессионал экстра-класса решил плюнуть на заказ и уехал в отпуск! Так что скорее всего придется мне самой выполнять его работу — устранять твою курицу, добывать у нее ключи, а потом уже заниматься твоим незадачливым двойником… Надеюсь, ты понимаешь, что мы не можем убить его, пока Наталья остается в живых?

Мне было жутко слушать, как эти двое обсуждают мою жизнь и смерть спокойно и беззастенчиво, как будто решают, что приготовить сегодня на ужин или куда поехать в отпуск.

— Все я прекрасно понимаю! — пробурчал Роман. — Нечего делать из меня идиота!

— Если бы ты не был идиотом, ты не упустил бы ключи от своего пресловутого тайника! Если на то пошло, незачем вообще было прятать туда деньги, передал бы их мне, и все было бы куда проще…

— Да, только об этом ты и мечтала! Если бы я отдал тебе деньги, только бы тебя и видели! Не настолько я глуп, чтобы доверять тебе, когда дело касается такой огромной суммы! Мы должны были сначала инсценировать мою смерть, чтобы сбить Барановича и остальную команду со следа…

— Ну вот, теперь ты и расплачиваешься за свою предусмотрительность, — на этот раз голос Ларисы прозвучал довольно спокойно. — Так что, дорогой, тебе некого винить, кроме самого себя!

— Да, мне приходится винить себя уже за то, что я поверил тебе! Это ведь ты задумала всю аферу, решила пощипать своего богатого дружка! Мало тебе показалось его подарков, захотела взять сразу много, вот и нашла меня! Я тебе нужен был только потому, что работал в фирме, через которую Баранович отмывает деньги. Как ловко ты подстроила наше как бы случайное знакомство! Как пыталась запудрить мне мозги! На самом деле ты меня рассматривала только как инструмент… Так что если бы я не держал ухо востро, ты бы давно уже прибрала к рукам все деньги и умчалась в туманную даль…

— Тоже мне, ангел нашелся! — Лариса делано рассмеялась. — Дай-ка посмотреть, у тебя крылья еще не выросли?

— Повернуться к тебе спиной? Ну уж нет! С тебя, дорогая, глаз нельзя спускать ни на минуту!

— Ну, мы с тобой стоим друг друга! Если бы ты был таким ягненком, какого ты сейчас изображаешь, вряд ли мы так быстро нашли бы общий язык! Долго уговаривать тебя не пришлось! Ты так ухватился за мое предложение, как будто сам давно уже вынашивал такие планы. Хочу тебе напомнить, что ты сам придумал комбинацию с машиной, сам предложил использовать свою подружку в качестве дополнительной детали операции… Мы с тобой — два сапога пара, так что давай лучше не ссориться, а думать, как нам довести начатое до конца. А для начала скажи, где расположен твой тайник…

Рядом со мной что-то зашуршало в траве. Я опустила глаза и увидела мышь. К мышам я отношусь очень плохо, то есть я их ужасно боюсь. Не так, как крыс, но достаточно, чтобы визжать при достаточно близкой встрече. И эта мышь явно чувствовала свое моральное превосходство и смотрела на меня с интересом, ожидая, что я сейчас устрою полноценную истерику. Но сегодня я не могла себе этого позволить, слишком важные события происходили, чтобы рисковать из-за какой-то мыши. Она выжидательно посмотрела на меня, разочаровалась и побежала по своим делам. Я перевела дыхание и снова прислушалась к тому, что происходило в доме, тем более что ответ Романа чрезвычайно меня интересовал. Однако, как и следовало ожидать, он не собирался открывать карты.

— Даже не подумаю! Если я скажу тебе, где тайник, ты тут же потеряешь ко мне всякий интерес… это в лучшем случае, а то и вообще тут же постараешься прикончить!

— Ну что ты, дорогой, — промурлыкала Лариса, — ведь у меня все равно нет ключей…

— Это только по твоим словам! Может быть, они давно уже у тебя, может быть, киллер уже все давно сделал, — недоверчиво проговорил Роман, — а ты разыгрываешь передо мной спектакль, чтобы держать в этой дыре?

— Ну уж нет! — Лариса снова сорвалась на крик. — Если бы ключи действительно были у меня, я не стала бы тянуть время! У меня тоже земля горит под ногами, и я хочу как можно скорее закончить операцию и улететь куда-нибудь подальше, с тобой или без тебя… Если уж быть до конца честной, второй вариант предпочтительнее, ты мне уже осточертел!

— Спасибо за откровенность! — Роман неожиданно успокоился. — По крайней мере, сейчас я тебе верю. Идиллия вдвоем на необитаемом острове отменяется, мы там скорее всего съедим друг друга… хотя тебя есть опасно, наверняка можно отравиться.

— А я не ем второсортные продукты, — не удержалась Лариса от реплики.

— Так что, дорогая, если ты полетишь на Сейшелы — то я на Галапагосы… или наоборот.

— Я бы предпочла находиться в разных океанах…

— С этим проблем не будет — Земля большая!

— Порезвился? — холодно проговорила Лариса. — Однако некоторое время нам придется терпеть друг друга. Прежде чем разлететься по тропическим островам, мы должны закончить свои дела.

— Пока ты не достала ключей, я могу только скрываться в этом клоповнике. Показываться в городе мне ни в коем случае нельзя…

— Все-таки кто же мне звонил? — подозрительно протянула Лариса. — Если ты ни при чем, то этот звонок мне совсем не нравится…

Она встала и нервно заходила по комнате. Я замерла, вплотную прижавшись к стене, у меня возникло ощущение, что Лариса каким-то шестым чувством поняла, что я нахожусь поблизости. Я боялась даже думать, что они сделают, если найдут меня здесь. Хотя что тут думать, все и так ясно. Они просто убьют меня, предварительно выпытав все, что я знаю. Они станут пытать меня, ведь здесь самое подходящее место — никто не увидит и не услышит. И я отдам им ключи, а потом они зароют мой труп прямо здесь, на участке, под крапивой и лопухами. От такой приятной перспективы у меня застучали зубы.

Лариса остановилась возле окна и нервно проговорила:

— Что-то не так, что-то не так… У меня странное чувство, что есть еще какая-то сила, которую мы не учли…

Я вжалась в землю, и, хоть от нее исходили сырость и холод, зубы от страха перестали стучать.

— Прекрати паниковать! — прикрикнул Роман. — Брось эти бабские штучки! Не хватало нам еще предчувствий и гадания на кофейной гуще! Соберись и доведи дело до конца!

— Да, наверное, ты прав, у меня просто разыгрались нервы. — Лариса шумно выдохнула и отошла от окна. — Поеду в город.

Я отползла от стены и, стараясь не издать ни звука, укрылась за густым кустом бузины. Через минуту на крыльце домика показалась Лариса. Быстрой, решительной походкой она подошла к серебристому «Фольксвагену», села за руль и исчезла в густом облаке пыли. Роман не вышел проводить ее.

Что ж, в лагере моих противников нет согласия, и это мне явно на руку.

Поскольку, в отличие от Ларисы, у меня не было собственной машины, я дотащилась пешком до шоссе и остановилась на обочине, призывно сигналя проезжающим водителям.

Уже второй шофер остановился и подсадил меня, причем, поскольку ему все равно было по пути, запросил сущую ерунду.

По дороге я усиленно размышляла.

Выходит, Лариса не знает, что киллер погиб, и все еще пытается связаться с ним. Не могу ли я этим воспользоваться? Ей нужен ключ от тайника… этот ключ у меня, но я не знаю, где этот тайник…

План начал складываться у меня в голове.

— Ты что, заснула, что ли?

Я вздрогнула и повернулась к водителю.

— Я с тобой говорю, говорю, а ты — ни слова! — обиженно проговорил мужчина. — Где хоть тебя высадить? Или так и будешь молчать?

— Извините, — я виновато улыбнулась ему, — задумалась… а вот, пожалуйста, тут и высадите!

Я увидела на углу выцветшую вывеску:

«Ремонт и срочное изготовление любых ключей».

— Как скажешь, — водитель затормозил и подъехал к тротуару.

Однако мастерская оказалась закрыта, что было неудивительно, потому что времени был одиннадцатый час вечера. Я потащилась домой пешком, благо здесь недалеко.

Лешка маялся дурью и, увидев меня целой и невредимой, просветлел лицом.

— Что-то я уже начал волноваться! — по-взрослому вздохнул он. — Наталья, ты влипла в какую-то историю? Расскажи!

— Много будешь знать… — начала я.

— Плохо буду спать! — обиженно закончил он.

— Дурачок! — Я усадила его на диван и попыталась обнять. — Я и так все время за помощью к тебе обращаюсь!

— Но ничего не рассказываешь!

— Когда можно будет, обязательно расскажу!

Тут в комнату заглянула невестка и, застав нас обнимающимися на диване, очень удивилась — ей-то Лешка давно уже такого не позволял!

Оказалось, что брат закончил какой-то важный этап в работе, по такому случаю заплатили много денег, и невестка испекла пироги. Мы все напились чаю и очень мило побеседовали. Спать я пошла почти спокойная, все же семейный вечер с чаем и пирогами очень помогает при расстроенных нервах!

Наутро я отправилась в ту самую мастерскую по изготовлению ключей.

В низком полуподвальном помещении сидел, сгорбившись, молодой бледный парень в темно-синем комбинезоне. Перед ним на столе небольшой станочек, вокруг разложены слесарные инструменты. На стене за его спиной висят в несколько рядов самые разные болванки для ключей — плоские и круглые, тонкие и толстые, гаражные и автомобильные.

Я протянула мастеру плоский серебристый ключик и сказала:

— У вас найдется такая болванка? Точно такая?

Парень надел толстые очки с перевязанной изолентой дужкой и внимательно уставился на мой ключ.

— Редкая вещь, — проговорил он наконец, подняв на меня заинтересованный взгляд. — От очень хорошего швейцарского замка… я такой замок только два раза видел.

— Так что, нет у вас такой болванки? — протянула я разочарованно и потянулась за ключом.

— Я вам разве сказал, что нет? — Мастер не торопился возвращать мне ключ и любовно поглаживал его большой тяжелой рукой. — У меня на вывеске что написано? Срочное изготовление любых ключей! Любых! Понятно?

Он выдвинул ящик стола, порылся в груде болванок самой необычной формы и наконец достал серебристую заготовку, очень напоминающую мой ключ, только еще без бородки, с гладкой плоской поверхностью.

— Вот и пригодилась, — улыбнулся парень. — Мне один знакомый из Швейцарии привез. Дорогая игрушка… только сразу хочу вас предупредить — чтобы такой ключ подходил к замку, мне недостаточно вашего ключа. Мне обязательно нужно на сам замок посмотреть, поработать с ним, подогнать ключ, а то не будет открывать. Специально швейцарцы так сделали, чтобы подобрать отмычку было невозможно. Высокий класс, индивидуальная работа! — Он с уважением рассматривал серебристый ключик.

— А мне не надо, чтобы он подходил к замку.

— Что? — мастер удивленно посмотрел на меня поверх очков. — Что-то я не понял…

— Я не хочу, чтобы ключ подходил к замку, — повторила я, — наоборот, я хочу, чтобы он к нему ни в коем случае не подходил! Только чтобы внешне был похож на мой, чтобы его на глаз было не отличить!

— Ну надо же! — парень удивленно присвистнул. — Чего только на свете не бывает! Первый раз такой заказ…

— Ну что, сделаете?

— Да сделать-то ничего не стоит, да только обидно как-то… я думал, классную работу выполню, приятно браться, а так… только болванку редкую испорчу… ну, конечно, клиент всегда прав…

— Я вам заплачу, сколько надо, — заторопилась я.

— Да не в деньгах дело. — Парень вставил болванку в станок. — Заплатить, конечно, придется — болванка редкая…

— Сколько?

— Пятьсот, — ехидно проговорил мастер.

Я тяжело вздохнула и полезла в карман. Хорошо, что поменяла вчера доллары, а то нечем было бы заплатить.

— Зачем вам это нужно? — проговорил слесарь, запустив свой станочек. — Ну, конечно, это ваше дело…

— Конечно, — подтвердила я.

Он остановил станок, достал ключик и протянул мне:

— Держите.

Я взяла два ключа и поразилась: невозможно было отличить, который из них старый, а который новый. Ключи были похожи, как две капли воды, как два экземпляра знаменитой клонированной овечки Долли.

— А он точно не откроет замок?

— Не сомневайтесь, — мастер усмехнулся, — так быстро изготовить копию этого ключа не сможет сам господь бог.

И тут я похолодела: я перепутала ключи. Забыла, который из них настоящий, а который сделан только что.

Парень перехватил мой взгляд, и усмешка его стала еще шире.

— Вот ваш ключ, а вот мой! — он положил ключи на стол. — Пометьте их как-нибудь.

Я повязала на настоящий ключ нитку и недоверчиво спросила:

— А вы уверены? Вы-то их не перепутали?

— Девушка, — обиженно проговорил мастер, — это же моя работа! Вы мне один фильм напомнили. Там негры на границе проверяют документы у белого пассажира, и один говорит: «Вроде не похож!» А второй отвечает: «Да брось ты, эти белые — все на одно лицо». Так и вы — для вас эти ключи на одно лицо, а для меня они — как разные люди…

Поблагодарив мастера и расплатившись с ним, я выбралась на улицу из подвальчика.

Приманка была приготовлена, теперь оставалось забросить удочку.

Я нашла исправный телефон-автомат и набрала номер старушки, через которую покойный киллер поддерживал связь со своими клиентами. Собственный мобильник в таком деле лучше не использовать.

— Диспетчер фабрики мягкой игрушки, — почти сразу раздался в трубке скрипучий старческий голос.

Я задумалась на секунду. От того, насколько точно я сейчас сыграю свою партию, зависит, попадется ли Лариса в мою ловушку. Вспомнила разговор, подслушанный в Морошкине. Как она сказала?

«Уже три раза звонила старухе, а она все повторяет, что синтепон не поступал…»

— Передайте, что поступил синтепон, — торопливо проговорила я и добавила, повинуясь внутреннему голосу: — Он будет на Московском в девятнадцать ноль-ноль.

— Принято, — подтвердила старуха и повесила трубку.

Конечно, я рисковала, возможно, условная фраза звучит совершенно не так, но другого выхода все равно не было. Я знала только одно место, где киллер встречался с заказчиками — Интернет-кафе «Мегабайт», и рискнула.

Правда, на меня играло то, что Лариса давно и безуспешно ждала сообщения от киллера и поэтому нервничала, из-за этого она могла быть не так внимательна, да и она все же не профессионал… Самого киллера мне, конечно, не удалось бы обмануть, но его, к счастью, больше нет в живых.

До назначенной встречи оставалось шесть часов. Я отправилась домой.

Мне снова понадобилась Лешкина помощь, и хотя я давала себе слово не впутывать ребенка в криминальные истории, видимо, снова придется поступиться принципами…

Нина Евгеньевна Аникеева всегда считала себя умной и целеустремленной женщиной. Она была твердо уверена, что достигла высокого положения и материального благосостояния исключительно благодаря собственному твердому и несгибаемому характеру. Действительно, хотя и положение, и безбедную жизнь обеспечивал ей муж Владимир, но разве не направляла его Нина Евгеньевна командным голосом и не указывала ему путь бестрепетной рукой? Где бы он был, если бы не ее неиссякающие наставления и постоянное руководство? Кем бы он стал без нее?

Нина Евгеньевна была строга, но справедлива, она никогда не ругала мужа просто так, из-за своего плохого настроения или легкого женского недомогания. Следуя раз и навсегда выбранной стратегии, мадам Аникеева выработала ряд правил и очень строго им следовала.

Так, например, она никогда не пилила мужа за все сразу, так сказать, оптом. Нет, Нина Евгеньевна полагала, что мужчины — существа примитивные и следует ставить перед ними только одну задачу, чтобы они могли полностью сосредоточиться только на ней одной. Как только муж выполнял грамотно поставленную перед ним задачу, его дражайшая половина тут же ставила перед ним новую.

Еще Нина Евгеньевна никогда не давала воли эмоциям.

«Никогда не следует терять голову», — этот постулат госпожа Аникеева сделала своим девизом на все времена. Она выбила бы этот девиз на щите, если бы у нее был щит.

Все шло прекрасно, и на женщин с трудной судьбой Нина Евгеньевна посматривала с улыбкой равнодушного презрения. «Сами во всем виноваты», — думала она.

Женщины сами виноваты, что выбрали неправильный тон в семейной жизни, что упустили свой шанс, что проглядели, что вовремя не заметили, как на горизонте их семейной жизни сгущаются тучи. Сама Нина Евгеньевна в этом отношении была абсолютно спокойна. Никаких женщин возле ее мужа Владимира Петровича просто не могло быть. Секретаршу она выбрала ему самолично, очень деловую, любезную и исполнительную девушку, дочку ее старинной… не подруги, нет, подруг у Нины Евгеньевны не было, просто приятельницы. По мнению Нины Евгеньевны, девушка очень подходила для этой работы, потому что была образованная и работящая. Правда, в своей внешности девушка имела существенный дефект, а именно: глаза ее были слишком близко посажены по обеим сторонам длинного носа, так что посетителям приемной казалось, что секретарша все время рассматривает несуществующую родинку на кончике этого самого носа. Но, как полагала Нина Евгеньевна, такой дефект внешности вовсе не мешал секретарше отлично выполнять свои служебные обязанности.

Кроме того, девица, благодарная за протекцию, всегда была на страже интересов Нины Евгеньевны и не пропустила бы никаких знаков внимания, вздумай Владимир Петрович одаривать ими молодых сотрудниц своей фирмы. Впрочем, ему такое и в голову не приходило.

Тщательно обеспечив себе тылы, Нина Евгеньевна немного расслабилась и занялась своей внешностью и здоровьем. Это оказалось очень увлекательным занятием и отнимало почти все время. И вот тут-то она совершила роковую ошибку — позволила мужу накануне своего дня рождения устроить мальчишник. То есть он просто не успел спросить ее разрешения, сотрудники устроили поход в ресторан «Карамазов» в качестве подарка. И вот, пока Нина Евгеньевна занималась своим лицом в самом дорогом салоне красоты, ее муж, этот совершенно выживший из ума старый осел, влюбился в ресторанную шлюху.

Вначале Нина Евгеньевна восприняла это известие довольно спокойно. Она решила не устраивать вульгарной сцены, а слегка пожурить мужа, сделать ему небольшой выговор, минут этак на сорок, и на этом успокоиться. Ведь важно не то, как проходит беседа, важна ее суть. А уж пользоваться словами Нина Евгеньевна всегда умела. Она не будет растекаться мыслью по древу, она произнесет всего несколько фраз, из которых Владимиру сразу же станет ясно, как он дурно поступил и какая жизнь его ожидает после такого проступка. Попался, так отвечай!

Но муж не дал ей случая высказаться. Он просто не появился дома, сообщив Нине Евгеньевне, что оставляет ей все совместно нажитое имущество, кроме автомобиля, без которого не может обойтись в данный момент, а сам просит его более не беспокоить. Нина Евгеньевна звонила ему на работу и даже пыталась туда проникнуть, но выяснилось, что преданную ей секретаршу муж уже уволил, а на ее место взял форменную стерву, глазастую и длинноногую. По мнению Нины Евгеньевны, единственное, что зараза умела хорошо делать, — это отлаиваться по телефону.

И тогда Нина Евгеньевна почувствовала, что ей перекрыли кислород. Немногочисленные приятельницы злорадствовали почти открыто. Соседи, которые узнали обо всем почти сразу же, посматривали косо, потому что в свое время Нина Евгеньевна многим успела наговорить пусть справедливых, но неприятных вещей. Консьержка в ответ на замечание Нины Евгеньевны посмела ответить грубо!

С Ларисой Семашко Нина Евгеньевна никогда не ссорилась. Та въехала в их элитный дом не так давно, держала себя независимо и ничуть не смущалась своим положением. О положении ее соседи были очень хорошо осведомлены, потому что Ларисин богатый спонсор навещал ее не реже одного раза в неделю, а такой богатый и известный человек, разумеется, не может ездить куда-то без серьезной охраны.

«Шестисотый» «Мерседес» подавали прямо к подъезду, хотя остальные жильцы ставили свои машины чуть поодаль, во дворе. Сначала из машины выбирался охранник, внимательно оглядывал подъезд и окна дома, после чего открывал дверь, и тогда из машины выходил невысокий мужчина средних лет, который, ссутулившись и не глядя по сторонам, живо проскальзывал в подъезд и проносился мимо консьержки, не отвечая на приветствие.

Шофер отчаливал на «Мерседесе» и подавал машину через некоторое время, очевидно, по приказу, который отдавали ему по мобильному телефону.

Неизвестно, кто из соседей первым пронюхал, что таинственный гость Ларисы Семашко — это хорошо известный Баранович, но через некоторое время об этом узнал весь дом. Впрочем, Лариса не слишком это скрывала, возможно, ей льстило внимание соседей. Хотя она ни с кем особенно не дружила, только изредка перебрасывалась фразами в подъезде.

Исключение составляла Нина Евгеньевна, к ней Лариса относилась дружески, во всяком случае внешне, и даже забегала по-соседски выпить кофейку и поболтать. Но это было раньше, пока у Нины Евгеньевны был муж и ничто не предвещало грядущих несчастий. В последнее же время они с Ларисой как-то разошлись, то есть Нина Евгеньевна замкнулась в себе, а соседка приветствовала ее на площадке по быстрому и норовила проскочить мимо.

Разговор с неизвестной девицей, которая принесла дурацкий букет хризантем, Нину Евгеньевну надолго выбил из колеи. Она страшно ругала себя за то, что поверила цветам, за то, что в самый первый момент в душе шевельнулась надежда, что цветы прислал бывший муж, что он чувствует себя виноватым и хочет вернуться. Такие мысли, как уже говорилось, посетили Нину Евгеньевну в самые первые секунды, пока она не развернула букет и не увидела дурацкие дешевые хризантемы. Нина Евгеньевна пришла в ярость, Нина Евгеньевна оскорбилась до глубины души. Она позволила себе распуститься перед совершенно незнакомым человеком, впрочем, она думала, что имеет дело с обслуживающим персоналом, то есть девчонкой, не стоящей внимания.

Но, как выяснилось почти сразу, обиделась Нина Евгеньевна зря, потому что цветы не имели к ее предателю-мужу никакого отношения.

Выслушав историю неизвестной девицы, Нина Евгеньевна поверила ей сразу, уж очень правдоподобно выглядело все изложенное. И сама девушка так рыдала… Нина Евгеньевна отвлеклась от своих неприятностей и с удовольствием побеседовала с дурочкой.

Разумеется, ничего у нее не получится, и этот самый Андрей ее бросит. Это очевидно, потому что стоит только представить рядом шикарную Ларису и эту замухрышку, и сразу видно, что сравнение не пойдет ей на пользу. И ничего не значит, что они жили вместе почти год и даже собирались пожениться. Вот они с Владимиром жили больше двадцати лет в законном браке, и что? Да ничего это не значит!

Но какова Лариска? Что она себе думает? Променять такого богатого и обладающего властью мужчину, как Баранович, на какого-то полунищего придурка! Хотя… Нина Евгеньевна подумала немного и сообразила, что Лариса вовсе не собиралась никого менять. То есть она потому и прятала этого самого Андрея Удальцова где-то на даче, что боялась огласки. Стало быть, богатый Баранович ей надоел, а этого она завела для души.

Но ведь она страшно рискует! Вот ведь совершенно случайно узнала про это Нина Евгеньевна. И еще кто-нибудь может узнать. Дойдет до Барановича, и он немедленно ее бросит, потому что таких, как Лариска, он сможет найти сразу сотню.

Нина Евгеньевна и раньше-то недоумевала, что такого Баранович в ней нашел. Действительно, ну, стройная, конечно, фигура, осанка. Яркая женщина, одевается очень дорого и со вкусом. Но это всегда надменное выражение лица, презрительный взгляд…

Глубокой ночью, проснувшись, Нина Евгеньевна поняла, что судьба дала ей шанс поквитаться с соседкой, в лице которой она возненавидела всех молодых, красивых и преуспевающих женщин.

Она просто обязана сообщить все Барановичу, должна открыть ему глаза. Ведь это даже неприлично, что такому человеку вульгарно наставляют рога! И тогда она с удовлетворением увидит, как вместо презрения к окружающим людям в глазах Ларисы появится озабоченность, а вместо надменности — приниженность… И ей еще очень повезет, если Баранович просто ее бросит. А возможно, он так разозлится, что отберет у нее все, что куплено на его деньги, — машину, квартиру… Что ж, она сама это заслужила.

Нина Евгеньевна пришла в такое волнение, что как-то не задумалась над тем, что уже давненько не видала под окнами «шестисотого» «Мерседеса» и что у Ларисы в последнее время при встрече вид деловой и озабоченный, а не презрительный.

До утра она проворочалась на своей удобной кровати, поставленной по всем правилам, как советовал специалист по фэн-шуй. Не то он был плохим специалистом, не то Нина Евгеньевна не поддавалась на китайскую науку, но сон ее в последнее время не был крепким и безоблачным. Раньше Нину Евгеньевну терзали обиды на мужа, на соседей, на друзей, на весь мир. Теперь же ее точил червячок зависти, безумно хотелось сделать гадость соседке.

Приходила в ее голову и здравая мысль оставить все как есть. Лариса ей человек посторонний, она узнала о ее похождениях совершенно случайно, так что умнее всего будет просто выбросить из головы ненормальную девицу, что рыдала у нее на кухне, и все забыть. К тому же связываться с Барановичем опасно. А ну как Лариса сумеет убедить его в своей кристальной честности и невинности? Тогда они помирятся, а Нине Евгеньевне он очень даже просто может устроить веселенькую жизнь. А ей и так несладко, спасибо муженьку бывшему, подлецу этакому. Но червячок все точил ее: ты должна, ты должна, ты должна использовать этот шанс, иначе потом будешь жалеть об этом всю жизнь! И к утру Нина Евгеньевна решилась.

Но легко сказать: сообщить Барановичу. А как это сделать? Господин Баранович — это не тот человек, которому можно просто позвонить по телефону анонимно и прошептать в трубку, что его любовница обманывает его и что у него растут большие ветвистые рога. Начать с того, что к нему по телефону не пробиться, никто из простых смертных не знает его телефона, и поговорить обычному человеку с господином Барановичем лично вряд ли удастся.

Но вот как раз в этом вопросе у Нины Евгеньевны была ясность. То есть надежда, что удастся его прояснить. Дело в том, что давно, еще когда у Нины Евгеньевны все было в порядке и она не чуралась соседей, а Лариса Семашко только переехала в их дом и также пыталась общаться, Нина Евгеньевна захаживала по-соседски на кофеек. Лариса тогда как раз ремонтировала и обставляла квартиру, и Нина Евгеньевна дала ей массу ценных советов. И как-то совершенно случайно заметила маленький мобильный телефончик в кокетливом розовом чехольчике, который валялся на тумбочке в прихожей. У самой Ларисы из сумочки торчала «Нокиа», и Нина Евгеньевна не могла не спросить, для чего ей два мобильника. Лариса, которая была тогда в отличном настроении, рассмеялась и сказала, что этот, розовый, — мобильник особенный. И все, больше она ничего не сказала, а Нина Евгеньевна не стала спрашивать, она и сама догадалась, что телефон этот Лариса использует для связи с Барановичем.

Действительно, как иначе можно с ним связаться. Через секретаршу? Через охранника? А если он дома, а там жена?

И сейчас Нина Евгеньевна вспомнила про розовый телефончик. Она еле дождалась девяти часов утра, раньше звонить в квартиру соседки было все-таки неприлично. Однако Лариса открыла ей уже вполне одетая и причесанная, судя по всему, она встала уже давно и собиралась уходить. Нина Евгеньевна удивилась, отчего это Лариса стала вдруг такой деловой женщиной, ведь она не работала, но тут она заметила розовый телефон, который валялся на столике в прихожей.

Нина Евгеньевна выглядела страшно смущенной, она долго и нудно извинялась, так что Лариса прервала ее и довольно сухо спросила, что соседке угодно. Нина Евгеньевна попросила взаймы кофемолку, всего на несколько минут. Ее агрегат отчего-то вдруг стал как-то странно подвывать, и потом совсем забастовал. А Ларочка же знает, что Нина Евгеньевна не может жить без кофе.

Не дослушав, Лариса убежала на кухню и через минуту вынесла соседке кофемолку, но за это короткое время Нина Евгеньевна успела схватить розовый мобильник и спрятать его в карман домашних свободных брюк.

Нина Евгеньевна наскоро поблагодарила и удалилась. Дома она схватила телефон и с замирающим сердцем нажала кнопку повтора, рассудив, что звонит Лариса по одному номеру. Ответил мужской голос. Нина Евгеньевна, не тратя время на бесполезные расспросы, прижала трубку к уху и задыхаясь проговорила в нее несколько слов про коварную Ларису, про Андрея Удальцова, присовокупила еще сведения о деревне Морошкино, после чего быстро отсоединилась.

На площадке послышался звук отпираемой двери. Нина Евгеньевна выбежала в коридор:

— Дорогая, я уже закончила, спасибо вам огромное!

Она подскочила к Ларисе и протянула ей кофемолку. И когда та пошла на кухню, Нина Евгеньевна, на заходя, успела забросить мобильник в прихожую. Он неслышно упал на мягкий коврик у входа.

Нина Евгеньевна понадеялась, что Лариса ничего не заметит — ну свалился телефончик со столика, бывает… Если ее миссия удастся, то Ларисе скоро будет не до разборок с соседкой. Если же до Барановича ничего не дойдет и все останется как было, то с нее, с Нины Евгеньевны, взятки гладки.

Лариса хлопнула дверью и побежала по лестнице вниз, не дожидаясь лифта. Нина Евгеньевна тоже закрыла свою дверь, отправилась на кухню, не спеша заварила крепкий кофе и выпила его, не торопясь, наслаждаясь каждым глотком. Впервые за долгое время в душе ее установились мир и покой.

Лешка, конечно, торчал за компьютером в моей (то есть бывшей своей) комнате. На экране монитора расхаживали по мрачному подвалу два мультяшных эсэсовца с тупыми зверскими лицами. Эта картинка напомнила мне собственные недавние приключения в подвалах фирмы «Уникорн». Настроение резко испортилось.

— Сейчас, сейчас! — не оборачиваясь, пробормотал племянник. — Я уже почти вышел на седьмой уровень…

Он нажал клавишу «мыши», и один из эсэсовцев с жутким воплем рассыпался в порошок. Как просто в компьютерных играх расправляться со своими противниками!

— Ладно, — милостиво разрешила я, — даю тебе еще час, я пока приму душ. А потом сходишь снова со мной в «Мегабайт»?

— Спрашиваешь! — радостно завопил Лешка и по такому радостному поводу даже обернулся: — Наталья, я тебя обожаю!

…В Интернет-кафе мы пришли за час до назначенного времени.

Лешка сразу сцепился языками с целой компанией удивительно похожих на него подростков — таких же лохматых оболтусов, помешанных на продвинутых играх и скоростных модемах. Их встреча удивительно напоминала утреннюю встречу жизнерадостных молодых щенков, выведенных хозяевами на собачью площадку — такие же прыжки, приветствия, обнюхивания, не хватало только приветливо виляющих хвостов.

Воспользовавшись тем, что на меня никто не обращает внимания, я зашла в одну из свободных кабинок, под номером семь, и подклеила скотчем к нижней поверхности стола тот ключ, который по моему заказу изготовил молодой мастер. Тут наконец племянник вспомнил обо мне.

— Ну, Наталья, что тебе нужно сделать? — осведомился он, появившись на пороге кабинки.

— Во-первых, мне нужно изменить внешность.

Лешка переговорил со своими приятелями и собрал у них кое-какие элементы экипировки. Один из них пожертвовал на сегодняшний вечер любимую черную куртку — «косуху», усеянную заклепками, как корпус «Титаника», второй — черные очки, закрывающие пол-лица, третий — смешную, почти клоунскую клетчатую кепку немыслимого размера.

Упрятав под кепку волосы, в своих линялых вытертых джинсах, с которыми за последние дни буквально сроднилась, я стала похожа на эксцентричного подростка, на одного из Лешкиных приятелей.

— А ты очень даже ничего, — удостоил меня племянник комплимента, внимательно окинув взглядом.

— Теперь мне будет нужна твоя помощь.

Выслушав мои инструкции, Лешка поговорил с друзьями и распределил между ними обязанности.

— Класс! — заявил он, возвратившись ко мне. — Куда круче всякой компьютерной игры!

Мы перешли в другую кабинку, Лешка сел за компьютер, а я устроилась у него за спиной, чтобы видеть экран, но при этом не попадаться на глаза посторонним. Хоть я и изменила внешность, но побаивалась проницательного взгляда многоопытной Ларисы Семашко.

Через полчаса Лешкин знакомый, которого мы попросили следить за входом, сообщил, что в кафе пришла «взрослая телка, высокая и шикарная».

Правда, по его словам, она была блондинкой, но изменить цвет волос, попросту надев парик, не проблема, а вот высокий рост — это надежная примета.

Загадочная посетительница заняла свободную кабинку за номером четыре.

— Сможешь послать сообщение на ее компьютер? — прошептала я, как будто Лариса могла меня услышать.

— Обижаешь! — Лешка защелкал клавишами. — Диктуй текст.

— Дело сделано, — вполголоса продиктовала я, — то, что вам нужно, в седьмой кабинке под крышкой стола.

Через минуту к нам заглянул тот же самый паренек и шепотом сообщил:

— Та шикарная блондинка вышла из своей кабинки, заглянула в седьмую и почти тут же ушла из «Мегабайта».

Я вскочила и кинулась в седьмую кабинку, чтобы проверить, заглотила ли Лариса мою наживку.

Проведя рукой под крышкой стола, я обнаружила, что на месте оставленного мной ключа подклеен довольно объемистый конверт. Вынула его и с удивлением увидела достаточно пухлую стопку долларов. Оглянувшись, пересчитала — в пачке оказалось пять тысяч «зеленых».

Понятно! Лариса, получив ключ, расплатилась с киллером… Не так уж много, хотя, вероятно, она уже заплатила ему аванс.

Я спрятала деньги в карман, испытав странное чувство — ведь это была плата за мою собственную смерть… Но, в конце концов, это только справедливо, а деньги у меня как раз кончились.

Почувствовав себя состоятельной женщиной, я выскочила из кабинки.

— Срочно нужна машина, — заявила я племяннику.

— Витек! — окликнул Лешка одного из своих друзей. — Как твоя тачка?

— Под парами!

Я удивленно посмотрела на подростка: не похоже, чтобы ему уже исполнилось восемнадцать лет!

— Ему брат дает свою тачку попользоваться, — пояснил Лешка, — вместе с правами. Они очень похожи, а брат — крутой программер, к компьютеру просто прирос, из дому не выходит, вот и посылает Витька по всем делам…

Вся толпа высыпала наружу и собралась загрузиться в старенькую, но довольно вместительную иномарку.

— Эй, ребята, вам не кажется, что нас слишком много? — проговорила я. — Нам все-таки нужно не слишком бросаться в глаза! Наружное наблюдение, знаете ли, требует скрытности и тишины!

Подростки разочарованно потянулись обратно в «Мегабайт». Мы остались втроем — я, Лешка и хозяин машины Витек.

Первоначальный мой план состоял в том, чтобы снова отправиться в Морошкино. Я рассчитывала, что Лариса, получив ключ, устремится за Романом, чтобы он привел ее к тайнику.

Однако не успели мы пару кварталов отъехать от Интернет-кафе, как я увидела хорошо знакомый серебристый «Фольксваген Гольф». Около него стояла Лариса и на повышенных тонах разговаривала с каким-то бородатым оборванцем.

Вглядевшись в этого бомжа, я ахнула: осанка, силуэт — я не могла ошибиться, это был Роман! Конечно, он нацепил накладную бороду и оделся в нищенские обноски, чтобы изменить внешность, но я как-никак прожила с ним почти целый год и узнала бы его в любом маскарадном наряде.

Все понятно: он дошел до ручки в своем деревенском заточении, уверился, что Лариса ведет двойную игру, и бросился в город, чтобы выследить ее, а единственное место, где он мог ее найти — Интернет-кафе на Московском проспекте…

Разговор у этой «сладкой парочки» шел явно очень тяжелый и напряженный, Роман даже замахнулся на свою подругу. Но наконец они успокоились и сели в «Фольксваген».

— Держись за этой машиной, только осторожно, чтобы они нас не заметили! — велела я Витьке.

Мы поехали за Ларисиным «Фольксвагеном», держась от него на некотором расстоянии и стараясь, чтобы между нами всегда была хотя бы одна машина.

Покрутив по центру, Лариса пересекла Обводный канал и свернула в тихий переулок неподалеку от Балтийского вокзала. По сторонам дороги стояли ряды гаражей и мастерские авторемонта. Затем и они закончились, и потянулись пустыри, примыкающие к железной дороге. Здесь нам пришлось очень сильно отстать от «Фольксвагена», а то бы нас сразу приметили.

Наконец серебристая машина остановилась возле забора, окружавшего стройплощадку, и двое пассажиров вышли наружу и нырнули в узкий проход, неразличимый издали.

— Ну все, мальчики, — сказала я своим юным помощникам, — дальше я пойду одна. Спасибо за сотрудничество, как говорят крутые полицейские в американских боевиках!

Мальчишки были разочарованы, но я держалась решительно, не допускала никаких споров, и им пришлось подчиниться.

Я выбралась из машины и побежала к забору, за которым исчезла криминальная парочка, чтобы не потерять их из виду.

Добравшись до места, где Роман и Лариса оставили свой «Фольксваген», я в первый момент не поняла, как они проникли за забор. Внешне он казался сплошным, никакой лазейки не видно. Доски забора плотно пригнаны друг к другу. Но ведь только что Роман и Лариса на моих глазах уверенно прошли сквозь них!

Я ощупала доски одну за другой, но они даже не шелохнулись. Драгоценное время уходило, и вместе с ним быстро таяли шансы проследить за криминальной парочкой, которая наверняка ушла уже далеко…

Наклонившись, я принялась изучать следы на земле.

Четкие отпечатки двух пар ног подходили к забору в полуметре от того места, где я стояла. Вот крупный след ботинка, его оставил Роман, а вот небольшой отпечаток женской туфли…

Вглядываясь в следы, я потеряла равновесие и, чтобы не упасть, уперлась рукой в забор…

И тут же несколько соединенных между собой досок плавно повернулись, открыв достаточно широкий проход.

Я скользнула за забор и оглянулась. Доски уже встали на место, и от секретного прохода не осталось даже следа. Запомнив это место, чтобы найти его на обратном пути, я осторожно двинулась вперед.

За забором находилось полуразрушенное здание. Судя по характерному внешнему виду, когда-то в нем располагалась больница или поликлиника. Скорее всего, здание предназначалось на снос, а на его месте собирались строить что-то новое, поскольку на площадке уже наблюдались некоторые приметы подготовки к строительству.

Романа и Ларисы не было видно, но за углом здания раздавались негромкие голоса.

Я двинулась в этом направлении, осторожно обходя рытвины, глубокие канавы и торчащие из земли обломки ржавой арматуры. Не хватало только свалиться сейчас в какую-нибудь яму и сломать ногу!

Подойдя к стене, осторожно пошла вдоль нее, стараясь не производить шума и не выдать своего присутствия. Поравнявшись с проломом в стене, где раньше, судя по всему, был вход в здание, увидела чудом уцелевшую вывеску:

«Четвертый туберкулезный диспансер».

Все ясно: такие диспансеры из санитарных соображений убирают за черту города, чтобы, с одной стороны, переселить больных в более здоровые условия, на свежий воздух, а с другой стороны, удалить из города источник возможной инфекции. Освободившийся участок земли, или, как выражаются строители, пятно застройки, кто-то приобрел под новое строительство, причем, конечно, не обошлось без солидной взятки…

Дойдя до угла, я заглянула за него и тотчас же отшатнулась: в каком-нибудь метре от меня возле притулившейся к стене трансформаторной будки стояли Роман и Лариса. Судя по их позам и выражениям лиц, отношения между сообщниками были далеко не дружественными.

После памятного вечера, с которого меня увез Димка, первый раз я увидела Романа так близко. Он, конечно, избавился от своей накладной бороды, хотя был одет в те же «маскировочные» лохмотья. Выглядел неплохо, даже загорел в своей деревенской «ссылке», и по его лицу не было заметно, чтобы угрызения совести за все содеянное мешали ему крепко спать.

— Ну, я тебя привел на место, — злым, отрывистым голосом проговорил мой бывший, — давай ключ!

— С какой это радости? — огрызнулась Лариса. — Я тебе его отдам, а ты меня тут же прикончишь? Нарочно привел в такое глухое место, где никто не придет мне на помощь!

— Ну, дорогая моя, ты не из тех женщин, которые нуждаются в чьей-нибудь помощи! Сама можешь за себя постоять!

— Что-то мне кажется, что здесь нет никакого тайника, — недоверчиво продолжала Лариса, — а ты меня сюда привел только для того, чтобы без помехи отобрать ключ!

— Ну что, долго мы еще будем препираться? — Роман повысил голос. — На объекте, между прочим, есть сторож, и, если мы здесь долго проторчим, он может появиться и нарушить все наши планы! Так что давай ключ, и заберем наконец деньги!

Голоса смолкли, и я снова осторожно выглянула из-за угла, рассудив, что в такой решающий момент сообщники будут так поглощены происходящим, что не станут оглядываться по сторонам.

Лариса отдала Роману ключ. Он повернулся к ней спиной и вставил ключ в едва заметное отверстие на дверце трансформаторной будки.

И в этот момент женщина, воспользовавшись тем, что он повернулся к ней спиной, выхватила из своей сумочки какой-то короткий металлический предмет и изо всей силы ударила Романа по затылку.

Раздался отвратительный хруст, должно быть, треснул череп. Роман вскрикнул и повалился набок. Его ноги несколько раз судорожно дернулись, и он застыл. В месте удара сквозь волосы выступила кровь и еще что-то серовато-коричневое, отвратительное…

Мне стало плохо, едва не вырвало. Отведя глаза от ужасного зрелища, я посмотрела на Ларису. Брюнетка как ни в чем не бывало перешагнула через труп своего сообщника и схватила выпавший из его руки ключ. Склонившись к дверце трансформаторной будки, она снова вставила ключ в отверстие и попыталась его повернуть…

Я уже предчувствовала, что она скажет, когда поймет, что у нее ничего не вышло, но Лариса этого понять не успела, потому что невдалеке послышались мужские голоса, и со стороны вагончика-бытовки показались двое мужичков средних лет.

— Эй, блин, кто это тут хозяйничает? — прокричал один из них и побежал к месту событий.

Лариса изрыгнула порцию густого мата и бросилась наутек. Я едва успела отскочить с ее пути и спрятаться в развалинах. К счастью, она меня не заметила и умчалась к проходу в заборе, через который незадолго перед тем они с Романом проникли на площадку.

Я замерла в проломе стены, боясь пошевельнуться. Если меня обнаружат на месте убийства, вряд ли я смогу оправдаться! Как объясню свое присутствие? Прогуливалась и случайно заглянула на стройплощадку?

Сторожа дошли наконец до места трагедии, и один из них изумленно проговорил:

— Во, блин, трупешник!

— Никак бомжи бутылку не поделили и один другого оприходовал! — высказал свое мнение второй.

— А мне, Михалыч, чтой-то показалось, что баба отсюда убегала!

— Баба? — в голосе мужичка явственно послышалось сомнение. — Ну сам-то подумай, чего здесь бабе делать? Погляди, этот-то, покойник, натуральный бомж… в такую рвань одет… хоть вроде и не старый еще… но все равно, какая баба с таким бомжарой пойдет? Да и погляди, как его приложили толково! Явно кастетом треснули, с одного удара — и насмерть! Ну скажи, Петрович, какая баба может так кастетом орудовать?

— Твоя правда, Михалыч! А только показалось мне… видно, Морозиха нам дрянь какую-то продала, что уже мерещиться всякое начинает! Нет, Михалыч, больше не будем у Морозихи брать, лучше в магазине купим! Хоть оно и дороже, да как-то вернее…

— Да что ты, Петрович, сколько мы у Морозихи брали — и все путем! Никогда такого не было, чтобы бабы мерещились!

— А только я тебе все одно скажу — завязывать надо! Вон мужик лежит, башка пробитая — отчего, думаешь? Все от нее, от проклятой! И ведь моложе нас… Надо, Михалыч, завязывать!

— Насчет того, что завязывать, — это, может, ты под горячую руку, такие серьезные решения нельзя с ходу принимать, а вот милицию вызывать — это точно надо. Мы ведь с тобой объект охраняем, обязаны не допускать и реагировать… так что ты, Петрович, здесь покуда покарауль, чтобы чего не вышло, а я пойду по телефону позвоню, милицию вызову и начальство поставлю в известность, Михаила Моисеича, что так и так, на вверенном объекте…

— Э, нет, Михалыч, так не пойдет! — в голосе Петровича зазвучала паника. — Я покойников не уважаю! Ты, значит, в бытовку пойдешь, а я должен тут находиться и на мозги его вышибленные любоваться? А вдруг еще, не дай бог, второй где-то тут прячется?

— Какой это второй?

— Ну, который этого… кастетом угостил! Или баба…

— Опять ты про свою бабу! — Михалыч звонко сплюнул. — Говорю тебе, не было тут никакой бабы! Ну ладно, пошли вместе — куда этот жмурик денется? Не убежит же, ха-ха! Отбегал уже свое!

— А ежели по уму, — раздумчиво проговорил робкий Петрович, — так надо было нам возле покойника этого Дружка посадить! Приказать ему — стереги! Он у нас все-таки сторожевая собака, а не болонка какая-то! Должен служить, пайку свою отрабатывать!

— Да где твой Дружок? — ответил Михалыч. — Как удрал с утра к своей сучке, так и поминай как звали!

— А ведь непорядок это, тут бомжи шляются, до смертоубийства дошло, так и до хищения ценностей недалеко, а Дружок только о своем помнит…

Голоса сторожей, постепенно стихая, удалились в сторону бытовки.

Я выглянула из своего укрытия.

Первым моим побуждением было немедленно удрать как можно дальше из этого ужасного места, убежать без оглядки… но потом я почувствовала что-то твердое у себя в кармане.

Это был ключ, настоящий ключ от тайника.

Если я сейчас уйду отсюда, вряд ли когда-нибудь снова заставлю себя вернуться на это место.

А если я хочу сломать планы Ларисы Семашко, если я хочу переиграть ее — я должна открыть тайник.

Причем нужно действовать сейчас, немедленно — пока Петрович с Михалычем заняты обсуждением морального облика Дружка.

Конечно, вряд ли милиция очень поспешит, услышав о том, что на стройплощадке проломили голову бомжу, но сами сторожа могут вернуться, и легкомысленный Дружок вспомнит наконец о своих служебных обязанностях и появится в самый неподходящий момент…

Я подошла к трансформаторной будке, стараясь не смотреть в сторону Романа. Точнее, в сторону того, что еще недавно было Романом.

Прислушавшись к себе, я поняла, что в моей душе присутствовали сейчас самые разные чувства, главным из которых был страх, но вот чего точно не было — это горя по поводу безвременной кончины бывшего возлюбленного…

Теперь, когда я точно убедилась, что Роман хладнокровно планировал мое убийство, что я была в его планах крошечной деталью и он готов был, не задумываясь, пожертвовать мной, чтобы получить деньги, — после всего этого я не могла горевать о нем.

Правда, мне было очень неприятно смотреть на труп, но точно то же самое я испытывала бы, если бы на месте Романа был любой другой человек, совершенно незнакомый.

Осторожно обойдя покойника, я достала из кармана ключ и вставила его в почти незаметную скважину на дверце будки.

Ключ легко повернулся в скважине, и дверца распахнулась.

Если снаружи будка казалась сделанной из обычного железного листа, выкрашенного дешевой зеленой масляной краской, и не представляющего серьезного препятствия для взлома, то, открыв дверцу, я поняла, что этот неказистый внешний вид — маскировка, бутафория: внутри это был настоящий сейф, с толстыми стальными стенками, которые нечего было даже пытаться вскрыть простыми слесарными инструментами. Без ключа этот сейф был неприступен, как настоящая крепость.

И внутри этой крепости лежала плотно набитая спортивная сумка.

Я вытащила сумку из сейфа, потянула «молнию» и заглянула внутрь.

Сумка была под завязку наполнена аккуратными банковскими пачками новеньких зеленоватых стодолларовых купюр.

Хотя я и ожидала чего-то подобного, но вид такого количества денег, честно говоря, испугал. Я таких сумм никогда не то что не держала в руках, но и не видела, и даже не представляла себе, сколько же денег находится в этой сумке.

Естественно, я не собиралась взять эти деньги себе. Кроме того, что я никогда не зарюсь на чужое и не привыкла что-то получать «на халяву», содержимое спортивной сумки представлялось слишком опасным. Даже если бы сумка была полна взрывчатки или живых копошащихся скорпионов, она не была бы так смертоносна, как сейчас. За этими деньгами охотилось столько опасных людей, за эти деньги уже заплачено столькими человеческими жизнями… мне вовсе не хотелось стать следующей жертвой.

Хотелось мне одного: вернуть деньги их хозяину, но так, чтобы меня все оставили наконец в покое…

Не успела я застегнуть сумку и забросить ее на плечо, как невдалеке послышался крик:

— Вон же она! Говорил я тебе, Михалыч, что была тут баба и что она алкаша того прибила! Держи ее!

От бытовки неуверенной трусцой приближались доблестные сторожа Петрович с Михалычем. В их облике чувствовалась явная робость.

— Ты мне не верил! — продолжал Петрович. — Когда вон же она! Вернулась, уголовница!

— Разве ж это баба? — неуверенно подал голос недоверчивый Михалыч. — Вроде же как бы парень…

— Баба, не сомневайся! Что она в штанах да в куртке клепаной — так они все так ходят! Ты, Михалыч, слева заходи, а я справа забегу!

— А как она нас тоже кастетом хряснет? Вон как она дружка-то своего приложила! С одного раза — и насмерть! Может, уж лучше милицию подождем? Что нам, больше всех надо?

Не дожидаясь, пока трусоватые сторожа примут какое-то решение, я побежала к забору. Петрович с Михалычем преследовали меня, не проявляя особенного рвения, и я уже приближалась к спасительному выходу, как вдруг на сцене появился новый персонаж.

Наперерез мне мчался, не издавая ни звука, огромный лохматый пес.

— Дружок! — радостно завопил Петрович. — Держи ее, некультурную!

Дружок совершенно не соответствовал своему веселому имени. Здоровенный, темно-серый с черными пятнами, с мощным загривком и внушительными челюстями, он выглядел удивительно злобным и страшным. В его облике смутно угадывались признаки самых разных пород, но больше всего Дружок напоминал кавказскую овчарку. Особенно впечатляло то, что он несся ко мне без лая и воя, оскалив свою страшную пасть. Казалось, еще немного, и он разорвет меня на куски.

— Хватай ее! Держи ее! — надрывались сторожа. — Ишь, надумала, у нас на объекте мокрые дела обделывать!

Мне оставалось пробежать всего несколько метров, но косматое чудовище уже настигало меня, оскалив желтые клыки и роняя на землю капли слюны.

И когда я уже утратила надежду на спасение и ждала, что жуткие зубы вот-вот сомкнутся на моей ноге, неожиданно за спиной раздался жалобный визг, перешедший в тонкое поскуливание.

Обернувшись, я увидела невысокого коренастого мужчину, который выскочил из-за дерева и выпустил в морду Дружка струю жидкости из оранжевого баллончика.

Ужасный пес завертелся на месте, жалобно подвывая и поджав хвост, как побитый щенок.

— Быстро! — скомандовал мой неожиданный спаситель, открывая потайной проход в заборе и пропуская меня вперед. — Состав очень хороший, но действует недолго, так что нужно поторапливаться.

Мы выскочили за забор, и проход за нами закрылся. С той стороны слышался жалобный вой Дружка и удивленные голоса сторожей:

— Да где ж она? Только что ведь тут была!

— Дружок, ты как же ее упустил?

— А может, и не было все же никакой бабы, померещилось нам все?

Мой спаситель быстрым шагом подошел к темно-серой иномарке и распахнул дверцу:

— Садитесь, незачем вам тут стоять, как доллар на торгах. Скоро милиция приедет…

— Спасибо, меня тут поблизости друзья ждут… — ответила я, оглядываясь по сторонам в поисках машины Лешкиного приятеля.

— Ваших друзей я отправил отсюда, незачем подросткам, почти детям вмешиваться во взрослые игры. Так что садитесь, здесь другую машину вряд ли удастся найти.

В том, что детей ни к чему втягивать в опасные криминальные события, я была полностью с ним согласна. И еще секунду поколебавшись, села в машину.

Он резко тронул с места.

Я покосилась на своего спасителя. Его лицо, его голос казались мне удивительно знакомыми, но где я его видела, никак не могла вспомнить.

— Куда вас подвезти? — спросил мужчина, повернувшись ко мне.

И тут я вспомнила. Внешность он здорово изменил, но голос переделать невозможно.

— Молчалин, если не ошибаюсь? — ехидно осведомилась я. — Алексей Степанович? Или сегодня вас зовут как-нибудь по-другому? Может быть, Иван Александрович Хлестаков?

— Ну отчего же… — водитель усмехнулся, — Молчалин — это, конечно, псевдоним, но Алексей — мое настоящее имя…

Я просто не верила своим глазам. Тогда, в самое первое утро после аварии, ко мне приходил невысокий коренастый человечек, который катался по квартире как шарик, ручки у него были короткие, сам какой-то скользкий… Глядя на него тогда, могла ли я предположить, что именно он защитит меня от киллера и от приятелей Романа? А в том, что это был именно он, я теперь не сомневалась. Вот что значит настоящий профессионал, как он может изменить не только внешность, но и весь облик!

— Ну что ж, по крайней мере вы знакомы с классической русской литературой… а не объясните вы, зачем меня преследуете?

— Странный вы народ…

— Кто?

— Женщины! Я вас, можно сказать, вытащил из пасти собаки Баскервилей, а вы это называете преследованием…

— Так, — я откинулась на спинку сиденья, — значит, вы знакомы не только с русской литературой…

— Мне поручили оберегать вас, обеспечивать вашу безопасность… вы что-то против этого имеете?

Я вспомнила глухую ночь, настигающего меня киллера, его внезапную гибель и посмотрела на Молчалина с новым интересом.

— Так куда же вас подвезти? — повторил он свой вопрос.

— Это зависит… — Я задумалась, и неожиданно в мозгу забрезжила догадка.

— А кто поручил вам обеспечивать мою безопасность?

Мужчина взглянул на меня насмешливо:

— Думаю, вы понимаете, что на такие вопросы не отвечают.

— Хорошо, тогда я несколько изменю свой вопрос. Не могли бы вы устроить мне встречу с одним человеком, который изредка посещает одну такую квартирку… — я назвала адрес Ларисы Семашко.

— С кем? — Алексей довольно похоже изобразил удивление.

— С Барановичем. Или вы скажете, что не знаете такого?

— Это зависит… — насмешливо повторил Алексей мою фразу.

— Дело в том, что я хотела бы кое о чем с ним поговорить… и кое-что отдать ему.

— Отдать?

— Что за странная у вас манера — все повторять за мной! Ко мне попало нечто, что принадлежит Барановичу. Я хочу это ему возвратить. Если вы поможете мне в этом — замечательно, если нет — буду искать другие пути.

— Нет, — Алексей взглянул на меня с новым интересом, — вам не нужно искать другие пути.

— Почему-то я так и думала, — на этот раз я насмешливо взглянула на этого невозмутимого профессионала.

Он достал из кармана маленький раскладной мобильник, открыл панель и нажал одну-единственную кнопку.

Ответили ему почти сразу.

Не называя своего собеседника и не здороваясь с ним, Алексей проговорил:

— Наталья Сергеевна хочет встретиться с вами. Да, это ее инициатива. Да, все уже у нее.

Алексей поговорил еще о чем-то тихо по телефону, и мы поехали в центр, очевидно, Баранович изъявил желание со мной побеседовать. Это неудивительно, поскольку у меня в ногах стояла сумка, набитая долларами. От такого аргумента не отмахнется даже Баранович, тем более что деньги его собственные.

Алексей остановил машину около подъезда с красивыми дубовыми дверями. Тут же подскочил парень, не в «пятне», а в приличном костюме, но все равно видно, что охранник. Он забрал у Алексея ключи от машины и сел на его место, а мы вышли, причем Алексей взял у меня из рук сумку с деньгами. Двери сами раскрылись при нашем приближении, за дверью встретил нас еще один охранник. Он проводил глазами сумку, но ничего не сказал.

Мы поднялись по роскошной мраморной лестнице на второй этаж, прошли по коридору. Время позднее, в офисе никого не было. Алексей постучал, из-за двери ответили, и мы вошли в кабинет Барановича. Сумку с деньгами Алексей отдал мне еще в коридоре.

Человек стоял у окна, откуда был виден хорошо подсвеченный Казанский собор. На звук открываемой двери он обернулся и сделал шаг в нашу сторону. Был он не слишком молод, невысок ростом, через дорогой пиджак явственно просматривался животик. Живые темные глаза, черные вьющиеся волосы с проседью, отлично сшитый костюм… Таким я увидела Барановича.

В комнате было просторно, потому что стоял там только письменный стол черного дерева, инкрустированный перламутром и какими-то бронзовыми штуками, еще два кресла и стул с высокой резной спинкой.

Баранович глядел молча, потом перевел взгляд на Алексея, но тот не успел ничего сказать, потому что я шагнула вперед и с размаху шлепнула сумку на письменный стол, размерами напоминающий средней величины футбольное поле.

— Вот! — я перевела дух. — Вот ваши деньги, и не думайте, что я хотела взять их себе. Если бы Алексей не помог мне там, на стройке, то я бы уж нашла способ как-нибудь с вами связаться и передать деньги.

— Верю! — Баранович слегка улыбнулся и кивнул на кресло. — Присядьте, Наталья Сергеевна. Кофейку не желаете?

— Сама не пойму! — честно призналась я. — А вообще-то, может, я пойду, а? Деньги у вас, а меня племянник ждет.

— Ребята уже дома, — сказал тихо Алексей, — не волнуйтесь.

Я поглядела на него с искренней благодарностью.

— Вот видите! — оживился Баранович. — Так найдется у вас для меня минутка?

Я посмотрела подозрительно: издевается он, что ли? Такой житейский дяденька, прямо как родной… А ведь Баранович!

Баранович глядел приветливо, и Алексей тихонько ткнул меня сзади кулаком — не зарывайся, мол, второй раз не попросит!

Я кивнула и уселась в мягкое кресло. Алексей придвинул к креслу низкий столик и вышел из кабинета.

— Итак, — начал Баранович, подойдя ко мне ближе, — я бы хотел, Наталья Сергеевна, прояснить для себя кое-какие моменты в этой не очень красивой истории.

— Я бы тоже, — вставила я, — и еще у меня к вам просьба, не называйте меня по отчеству, я не привыкла.

— Ну что ж, — он сел в соседнее кресло, — меня зовут Илья Михайлович, а вас я буду звать просто Наташей.

Тут открылась дверь, и молодой парень внес на подносе кофейник, две чашки и бутерброды на тарелочке. Парень налил нам кофе и испарился из кабинета. Я положила сахар, добавила сливок и, отхлебнув, немного успокоилась.

— Итак, как ни печально это признать, но меня пытались обмануть и ограбить, — со вздохом сообщил Баранович. — Люди, которым я доверил свои деньги, решили их украсть. Они разработали очень смелый план, в котором вам отводилась своя роль.

— Роль была самая незавидная, — вздохнула в ответ я, — меня хотели убить для пользы их дела…

— Да, но вы, я так понял, сумели от этой роли избавиться! — подхватил Баранович. — И как вам это удалось?

— Это вышло случайно, — честно ответила я, — просто Роман… он вел себя неадекватно, я очень рассердилась и не поехала с ним…

Я не стала рассказывать, что встретила тогда на даче у Федора старого знакомого Димку Куликова, который согласился отвезти меня домой. Незачем называть Барановичу какие-то имена. Меня совершенно не обмануло его мягкое обхождение, я прекрасно понимала, что передо мной сидит самый настоящий тигр из джунглей, а если принять во внимание, что он гораздо умнее и богаче всех этих Вахтангов, то Баранович не простой тигр, а саблезубый.

Тут я ощутила вдруг зверский голод, так как последний раз ела днем, а потом болталась по стройкам, убегала от сторожей и собак и потеряла много энергии. Я откусила бутерброд с ветчиной. Он был очень вкусным, только маленьким.

— Я случайно осталась жива, но вот вы, как вы догадались, что дело нечисто? Ведь вы послали ко мне Алексея еще до того, как эти… из фирмы, Вахтанг и ненормальный Макс, заподозрили неладное?

— Видите ли, в чем дело, — начал Баранович, — я всегда подстраховываюсь в денежных делах. Так и здесь, у меня в фирме Вахтанга был свой человек, который и сообщил мне, что деньги не дошли до адресата, еще в субботу рано утром. А Вахтанг узнал об этом только в понедельник. На что и рассчитывал ваш… гм… друг. Мой человек сообщил мне также, что за деньги отвечал Роман Лазарев и как раз вечером в пятницу он якобы погиб в аварии. То есть не погиб, а в тяжелом состоянии попал в реанимацию. Я послал к вам Алексея для предварительной беседы. Держались вы уклончиво, но твердо.

— И вы заподозрили, что я была в сговоре с Романом?

Я так рассердилась, что съела следующий бутерброд, не ощутив его вкуса.

— Не скрою, были у меня такие подозрения, — Баранович отхлебнул кофе из своей чашки, — и я приставил к вам наблюдателя.

— И вы тоже! — вздохнула я. — Мало мне было этого придурошного Салавата… Его «девятка» цвета «баклажан» так уж глаза намозолила…

— Однако вы вели себя очень аккуратно, ходили только в больницу…

— А куда, интересно, мне было еще ходить, если с работы меня уволили, а из квартиры Романа выгнала его стерва — тетя, не тем будь помянута? — агрессивно возразила я.

— Вот как раз про тетю, — оживился Баранович и даже привстал с кресла. — Вы-то вели себя аккуратно, ничего необычного не делали, но вот вокруг вас стали твориться странные вещи.

— Если убийство тети Ары вы называете странной вещью… — начала я, — да, кстати, что теперь мне говорить следователю? Он ведь снова меня вызовет…

— Там я все улажу, — отмахнулся Баранович, — не берите в голову…

— Ну-ну, — вздохнула я и поглядела на два оставшихся бутерброда с сыром. Сыр был хороший, французский, надо думать, очень вкусный. Но нам на двоих принесли четыре бутерброда, стало быть, правила хорошего тона требовали, чтобы я оставила своему собеседнику два. Но есть хотелось зверски, все-таки эти богатые ужасные жмоты! Нет чтобы принести человеку поесть как следует! Вместо этого они за лишний бутерброд удавятся!

— Привлекла мое внимание еще одна вещь, — как ни в чем не бывало продолжал Баранович, — мои люди без труда выяснили, что в палате реанимации лежит вовсе не Роман Лазарев.

— Вот как? — я так удивилась, что даже забыла о голоде. — Вы все знали? Вы выяснили это по группе крови?

— И это тоже сыграло свою роль, — улыбнулся Баранович, — так вот, в реанимации лежал совершенно другой человек, а вы ходили к нему с упорством, достойным лучшего применения. Человек без сознания, в тяжелом состоянии, у вас же положение было незавидное, на вас наезжали по очереди подельники Романа и милиция, а вы все ходили и ходили в больницу, хотя давно должны были бы сообразить, что ваш… гм… друг собирался вас подставить. Ведь вы знали, что авария произошла не случайно, вы ведь беседовали с капитаном из ГИБДД.

— А вы знали, что это меня пытались убить вместо тети Ары? — разозлилась я. — Вы знали, что Анд… того, кто лежал в реанимации вместо Романа, тоже пытались убить? И я его спасла. И после этого он рассказал мне, что он — не Роман, а Андрей Удальцов, что его оглушили и сунули в машину Романа. Он спасся чудом, ему повезло, и теперь он мог рассчитывать только на меня, потому что мы с ним оба — жертвы!

Видя, что Баранович смотрит на меня с недоверием, я рассказал ему про азбуку Морзе и про «Курс молодого бойца», про то, как Андрей выстукивал мне слова по буквам и притворялся мумией.

Баранович встал с кресла и нервно заходил по комнате. Еще бы — его люди прошляпили такое событие! Ему не доложили, он остался в неведении!

Пользуясь тем, что он отвернулся, я схватила с тарелочки бутерброд и мигом его проглотила. Наплевать на приличия, я есть хочу! Уж не помрет этот Баранович с голоду, в ресторан сходит! А я когда еще поем нормально! Ночь на дворе, а у невестки в холодильнике один салат да капуста!

— И что же было дальше? — вкрадчиво спросил Баранович, но я видела, что он сердит, да и наплевать!

— Андрей рассказал мне, что в эту историю его втянула некая Лариса, — медленно произнесла я, глядя Барановичу в глаза. — Он мало что знал про нее, но выяснил все же, что у нее есть богатый покровитель, фамилия которого — Баранович.

— Так-так, — он не отвел глаз, — я уже в курсе, так что можете говорить прямо.

— А что тут говорить? — я пожала плечами. — Я моталась по городу как ненормальная, выяснила, что мой Роман связан с этой самой Ларисой Семашко, что они наняли киллера, чтобы убить меня, потому что я — нежелательный свидетель, а еще потому, что я тоже совершенно случайно вытащила у Романа из куртки ключи, а там и находился тот самый заветный ключик, который открывает дверцу, за которой лежали ваши денежки. Большое спасибо вашему человеку, что он спас меня от киллера, я бы не смогла с ним справиться самостоятельно. И за то, что вытащил меня от этих ненормальных Макса с Вахтангом, тоже спасибо. Было бы лучше, если бы мне помогали открыто, тогда дело пошло бы быстрее. Хотя вы, верно, не доверяли мне и думали, что я ищу деньги для себя?

— Был такой момент, — неохотно ответил Баранович.

— Неужели я выгляжу такой дурой? — удивилась я. — Ссориться с вами, знаете ли, весьма чревато.

— Да, вы не дура, это точно, — согласился Баранович.

Я слегка покраснела от похвалы и под его взглядом съела последний бутерброд.

— Не стану утомлять вас подробностями, — заговорила я после некоторого молчания, — скажу только, что я выследила их в Морошкине, потом подменила ключ, а Ларисе подсунула связку. После чего оставалось только проследить их до места. Ваша Лариса — та еще стерва, хладнокровно убила Романа прямо на моих глазах! Не скажу, что меня это сильно расстроило, как говорится, не рой другому яму, что заслужил, то и получай, но все же неприятно было смотреть на такое действо. Теперь скажите, отчего же вы не подключились ко всему раньше?

— Я верил, что рано или поздно вы выведете меня на деньги, так оно и вышло! — самодовольно высказался Баранович, и я нахмурилась.

Действительно, кто я ему? Даже если бы Лариса в суматохе приложила бы и меня заодно, никто бы не кинулся меня спасать, их волновали только деньги. Да уж, ну и нравы у этих «новых русских»!

Потом я захотела спросить, отчего же он не поймал Ларису на месте, хотя она-то как раз теперь никуда не денется. Но в таком случае, когда он успел узнать, что его Лариса замешана в этой истории, то есть не то что замешана, а главный организатор и идейный вдохновитель преступления? Конечно, Алексей успел сказать ему пару слов по мобильнику, но все же мне казалось, что такие важные вещи нужно сообщать лично. Баранович же не выглядел ошарашенным, во всяком случае, я думала, что человек, только что узнавший о том, что его любовница задумала украсть у него два миллиона долларов, будет вести себя несколько иначе. Впрочем, возможно, я ошибаюсь и ничего не понимаю в людях.

— Скажите, а как вам удалось добраться до связи со мной? — улыбаясь, спросил Баранович.

— Связи с вами? — я очень удивилась.

— Ну да, вы выбрали оригинальный способ сообщить мне о вероломстве Ларисы. Если бы начали объяснять по телефону, что Лариса задумала меня обокрасть, упомянули про деньги, я бы насторожился, подумал, что это подставка… Вы же заявили, что она мне изменяет с Андреем Удальцовым и прячет его в деревне Морошкино.

«Вот это да! — мелькнуло у меня в голове. — Да ведь это вовсе не я ему звонила!»

И тут же я поняла, кто это сделал — Нина Евгеньевна! Ведь это у нее не хватило сил стерпеть такое поведение Ларисы, она не смогла с собой совладать, уж очень велик был соблазн сделать соседке гадость! Это она позвонила Барановичу и сдала Ларису!

— Мой человек поехал в Морошкино и поспрашивал соседей. Они сказали, что жил у Ларисы в доме какой-то мужчина и она приезжала его проведать несколько раз. Само по себе это ничего не значило, но когда стали выяснять, кто такой Андрей Удальцов, то узнали, что он жил один, а в данное время вообще уволился с работы и исчез, никого даже не предупредив из соседей и дальних родственников. Сопоставив это с вашей информацией и с тем, что в больнице под именем Романа Лазарева лежит неизвестный мужчина, я пришел к выводу, что он и есть Андрей Удальцов. Кстати, вот это тоже повлияло.

Баранович достал из ящика письменного стола фотографию, с которой улыбался мне симпатичный молодой мужчина с темными волосами и карими ласковыми глазами. Смуглая гладкая кожа, белозубая улыбка.

— Он и вправду похож на Романа, — пробормотала я.

— Вот именно, — кивнул Баранович, — тогда все и встало на свои места. Что ж, я недооценил Ларису. Вернее, я думал, что мы с ней все выяснили и у нее не может быть ко мне никаких претензий.

Тут я почувствовала, что очень и очень устала. В конце концов какое мне дело до его отношений с Ларисой? Пускай сами разбираются…

— Так не хотите рассказать, как вам удалось добраться до телефона связи? — настойчиво спросил Баранович.

— Это не я вам звонила, — пробормотала я, — мне и в голову не могло прийти…

Нина Евгеньевна, конечно, та еще зараза. Но она приняла меня, выслушала, угостила кофейком. К тому же здорово помогла, когда сообщила про деревню Морошкино. Так что я не собираюсь ее выдавать.

— Я ведь все равно узнаю, кто это сделал, — заметил Баранович.

«Но не от меня», — подумала я и отвела глаза.

Пока я раздумывала, как бы половчее намекнуть Барановичу, чтобы он распорядился отвезти меня домой или просто отпустил бы восвояси, вошел Алексей и прошептал что-то на ухо Барановичу.

— Отлично! — тот блеснул глазами. — Тогда приступим!

— Дорогая, у меня к вам еще одна просьба, — обратился он ко мне. — Потом вас отвезут домой. Дело в том, что я люблю наглядность. Сейчас там, на объекте возле трансформаторной будки, милиция как раз закончила работу, труп увезли.

Я прикинула: Лариса ведь не знает, что я вытащила деньги, то есть она понятия не имеет, что ключ у нее фальшивый, у нее не хватило времени, чтобы в этом убедиться. Так что она должна воспользоваться моментом, пока ночь еще не кончилась, у нее земля горит под ногами, ждать следующей ночи она просто не в состоянии.

— Понимаю вас, — протянула я и встала с кресла. — Что ж, поехали.

Машина остановилась перед самым забором. Рослый плечистый парень, сидевший на переднем сиденье рядом с водителем, выскочил и открыл перед Барановичем дверь.

— Даме помоги, лопух! — поморщился Илья Михайлович и сам помог мне выбраться из машины.

— Ну, показывайте, где тут ваш подземный ход.

— Не то чтобы подземный… — я надавила в нужном месте, и потайная дверца открылась.

— Коля, отгони машину подальше, — приказал Баранович шоферу. — Когда понадобится, мы тебя вызовем по мобильнику.

Первым в проход нырнул Алексей, за ним последовал сам Баранович, после него — я, замыкал группу тот плечистый охранник, который ехал рядом с водителем.

Наступило самое темное время ночи, и нам приходилось продвигаться очень медленно, чтобы не провалиться в яму или не налететь на торчащий из земли ржавый железный стержень.

Неожиданно из темноты послышалось громкое хриплое дыхание, и из кустов вылетел огромный пес. Алексей шагнул ему навстречу и брызнул в морду струей из баллончика. Дружок негромко взвизгнул, завертелся на месте, а потом повалился на бок и затих. У бедного пса сегодня была явно неудачная ночь.

— Вы его… — прошептала я испуганно.

— Да не бойтесь, — отмахнулся Алексей, — ничего страшного, оклемается, пес здоровый, только проспит пару часов.

Мы приблизились к темной громаде полуразрушенного здания.

— Ну и где это? — повернувшись ко мне, вполголоса спросил Баранович.

Я молча указала ему на трансформаторную будку.

Мы спрятались в кустах так, чтобы со стороны нас нельзя было заметить, но чтобы сами мы могли наблюдать за происходящим.

Впрочем, наблюдать пока было не за чем.

Темнота вокруг здания сгущалась, но ровным счетом ничего не происходило.

От неудобного положения и неподвижности мое тело затекло и начало болеть. Мучительно хотелось сменить позу, но я боялась пошевелиться, чтобы не выдать шумом свое присутствие. Мужчины не издавали ни звука, и в сгустившейся темноте я едва различала рядом их смутные силуэты.

Неожиданно хлопнула дверь бытовки, на пороге появился один из сторожей и крикнул в темноту:

— Дружок, Дружок! А ну, иди сюда, прорва ненасытная, пожрать дам!

Не дождавшись ответа, он повторил свой призыв:

— Чего не идешь, бездельник? Дружок! Дружок! Ну, не хочешь, и черт с тобой! Было бы предложено!

Дверь захлопнулась, и снова наступила тишина.

Прошло еще около получаса. Издалека донесся унылый звук проезжающего поезда.

Темнота стала еще более глубокой, но глаза привыкли к ней и начали различать очертания предметов.

Вдруг рядом со мной возникло какое-то движение. Вглядевшись в плотный сгусток тени, я разглядела Алексея, который поднес к уху трубку мобильника и что-то внимательно слушал. Звонка перед этим я не слышала, видимо, у него сработал вибровызов.

Спрятав телефон в карман, Алексей прошептал:

— Готовность номер один, к проходу в заборе приблизился человек.

Все снова застыли, но теперь напряжение возросло, казалось, воздух вокруг нас потрескивает, как перед грозой.

Время шло медленно, и, казалось, прошло уже больше получаса после предупреждения, когда я наконец различила возле трансформаторной будки человеческую фигуру.

Скосив глаза на Алексея, чтобы проверить, видит ли он ночного гостя, точнее гостью, я заметила, как он подобрался и сжался, как напряженная стальная пружина. А с виду тяжеловатый, неуклюжий! Рядом со мной в темноте притаился готовый к прыжку хищник, неуловимый и смертельно опасный.

Человек возле будки включил фонарик, чтобы осветить замочную скважину, и от этого слабого желтоватого света темнота вокруг стала казаться еще гуще, еще плотнее.

Звякнул металл — видимо, ключ вставили в замочную скважину. Несколько секунд ничего не было слышно, а потом со стороны трансформаторной будки понеслись такие выражения, какие употребляют обычно матросы рыболовецкого флота и грузчики винных магазинов. Надо полагать, наша милая гостья поняла, что ее ключ не подходит к замку.

Вслед за этой высокохудожественной тирадой раздался громкий скрежет — Лариса, судя по всему, от бессилия попыталась вскрыть дверцу ломиком, но и эта попытка, как и следовало ожидать, не увенчалась успехом.

И в то же мгновение Алексей бросился вперед.

В два прыжка он преодолел расстояние, отделявшее его от трансформаторной будки, и молниеносным движением скрутил «таинственную незнакомку».

Тут же подоспел молодой охранник, помог связать Ларису и включил мощный фонарь, заливший «поле боя» ослепительно ярким светом.

Тут уже вышли из укрытия и пассивные зрители — мы с Барановичем.

Нашим глазам предстала восхитительная картина.

На земле извивалась связанная по рукам и ногам женщина, в которой трудно было узнать высокомерную красотку Ларису Семашко — так преобразили ее ярость, страх и отчаяние.

Ее красиво очерченный рот непрерывно изрыгал поток грязных ругательств, а в глазах горела такая жгучая ненависть, что от нее вполне могли бы вспыхнуть пыльные кусты акации и боярышника.

— Здравствуй, Лариса, — насмешливо проговорил Баранович, подойдя поближе к своей бывшей любовнице. — Надо же, какой у тебя, оказывается, богатый словарный запас!

— Проваливай, старый козел! — завизжала Лариса. — Развратник проклятый! Импотент чертов! Как же ты мне остолбенел!

— Вот как ты теперь заговорила? — проговорил Баранович с показным спокойствием. — Раньше, помнится, ты называла меня совсем иначе… Тебе показалось мало всех моих подарков? Мало всего, что ты из меня успела выкачать? Квартира, машина, драгоценности, роскошные шмотки… тебе всегда было мало, и ты решила меня ограбить? Не ожидал от тебя такой глупости! Ограбить меня — это то же самое, что рубить сук, на котором сидишь!

— Я поняла, что ты вот-вот бросишь меня, — гораздо тише проговорила Лариса, — у тебя появилась какая-то новая пассия… очередная молоденькая идиотка! Думаешь, я ничего не замечала? Вот я и решила подстраховаться, заранее позаботиться о своем будущем…

— А я, Андрей и все остальные — это не люди, это так, мелочь, пешки в твоей игре, пыль под твоими ногами? — проговорила я, выходя из темноты.

— Это еще кто заговорил? — Лариса бросила на меня привычно-презрительный взгляд.

— Не смотрится, — усмехнулась я. — Твои высокомерные гримасы совершенно не работают, когда ты лежишь на земле связанная! Попробуй поглядеть на меня сверху вниз! Не получается? А у меня — запросто!

Я подошла к ней вплотную и вгляделась в ее лицо.

Вот она — та, которая сломала мою устоявшуюся жизнь, задумала криминальную операцию, в которой моя смерть заранее планировалась, та, из-за которой Андрей Удальцов лежит в реанимации, та, которая своими руками убила Романа, проломила ему голову…

Впрочем, если Роман с такой готовностью пошел ей навстречу, из-за денег предал меня, пожертвовал мной, как незначительной фигурой в своей большой игре, — значит, моя «устоявшаяся жизнь» с ним не стоит сожалений, а сам он получил по заслугам!

В лице Ларисы что-то изменилось, как будто в ней что-то сломалось. Высокомерие исчезло, лицо сделалось слабым и жалким.

— Такая жизнь, — проговорила она тихо, как будто извиняясь передо мной, — каждый за себя…

Я развернулась и ушла в темноту.

Мне не хотелось видеть последний акт этой драмы, не хотелось даже знать, как поступит Баранович с предавшей его женщиной.

Для меня все было закончено — справедливость восстановлена, ко мне больше ни у кого нет претензий… нужно жить дальше, заново строить свою жизнь на тех развалинах, которые остались от прошлого.

Миновав тайную дверь в заборе и пройдя десяток метров, я услышала рядом торопливые шаги. В последнее время шаги на ночной улице для меня означали опасность, и я испуганно обернулась.

Следом за мной шел Алексей.

— Я подвезу вас, куда скажете, — проговорил он, поравнявшись со мной. — Домой, наверное?

— Разве вас не сняли с наблюдения? — я не смогла скрыть сарказма. — Ведь операция, кажется, закончена?

— Зачем вы так? — Алексей обиженно взглянул на меня.

…Я тихонько открыла дверь квартиры и, не зажигая света, принялась на ощупь пробираться по коридору. Сил не было совершенно, уж слишком много всего произошло за последние сутки.

Лешка спал возле включенного компьютера, положив голову на коврик для «мыши». Свет не горел, и, разумеется, я налетела на стоявший посредине комнаты кухонный табурет. Табурет свалился с грохотом, на шум явилась невестка в ночной сорочке, и только тогда Лешка поднял голову и уставился на меня совершенно бессмысленными глазами.

— Извини, — виновато начала я, — откуда тут табурет взялся, ума не приложу.

Алла вполголоса произнесла несколько фраз о том, что мужу ее рано вставать на работу, а некоторые, которым совершенно нечего делать, возвращаются домой под утро и совершенно не соблюдают элементарных правил общежития. Я плюхнулась на диван и молчала, потому что лень было шевелить языком. Комната внезапно поплыла перед глазами, я откинулась на спинку дивана…

— Что ты к ней привязалась? — зашипел Лешка. — Это я табуретку притащил! Наташка, тебе плохо?

— А? — я очнулась. — Да нет, просто устала очень.

— Отстань ты от нее! — разъярился племянник. — Не видишь — плохо ей!

— Леша, мама права, — вздохнула я, — действительно папе завтра рано вставать на работу, так что давайте все угомонимся.

Невестка поглядела на меня удивленно и вышла, очевидно, она не ожидала, что я так быстро с ней соглашусь.

— Ты зачем табуретку на пути поставил? — воззвала я к Лешке.

— Чтобы ты ее уронила, и я проснулся, — на голубом глазу объяснил ребенок. — Если не расскажешь, что с тобой случилось, я буду щипать тебя до утра, не дам заснуть!

— Садист малолетний, — вздохнула я и тут же провалилась в сон.

Лешка растолкал меня, я заплетающимся языком стала отвечать на его вопросы. Пару раз я снова падала на диван, наконец Лешка сжалился и оставил меня в покое.

Наутро я собиралась спать долго, но не дали. Невестка растормошила меня и сунула трубку под ухо.

— Тебя к телефону.

— Соединяю с Ильей Михайловичем! — прочирикал голосок секретарши.

— Доброе утро, Наташа, — проговорил знакомый голос. — Я должен извиниться перед вами за свое вчерашнее поведение, я был не слишком любезен.

«Бог простит!» — чуть было не ляпнула я, но вовремя прикусила язык.

— Нам с вами нужно встретиться еще раз, — продолжал Баранович, не дождавшись моего ответа, — и я надеюсь, что вы не откажете мне в этой просьбе.

Я вспомнила о приличиях и пробормотала что-то типа «да-да, конечно».

— Вы предпочитаете поговорить в деловой обстановке или поужинаем в ресторане?

— В деловой! — слишком поспешно ляпнула я, не хватало мне еще с ним по ресторанам ходить!

— Ну что ж…

Показалось мне или нет, что в голосе Барановича прозвучало некоторое разочарование? Наверное, показалось…

— Ну что ж, тогда мой человек заедет за вами в половине двенадцатого.

Положив трубку, я поглядела на часы — было девять утра. Баранович, судя по всему, уже давно на работе, да он спит ли когда-нибудь? И не восстановила ли я против себя этого могущественного человека отказом поужинать в ресторане? Ай, да пускай они все катятся подальше! Я уже ничего не боюсь! К тому же у меня совершенно нет никакого приличного прикида, чтобы идти с Барановичем в ресторан. Когда я уходила из квартиры Романа, взяла только самое необходимое, и вечернее платье осталось там.

Под душем я подумала немного и поняла, что совершенно не хочу вступать с Барановичем ни в какие личные отношения, хоть дружеские, хоть какие. Даже просто так не хочу сидеть с ним в ресторане. В конце концов это именно он виноват во всех моих несчастьях. Если бы не его деньги, то ничего бы не случилось.

Умом я понимала, что не права, что, как бы там ни было, история с деньгами раскрыла мне глаза на Романа. Вряд ли мы жили бы с ним долго и счастливо, если бы он не встретил Ларису, и она не уговорила его обокрасть Барановича. Думаю, его и уговаривать-то особо не пришлось…

Но все равно, хочется скорее забыть эту историю и начать жизнь заново.

— Ты извини, — буркнула я невестке, выходя на кухню, — скоро я устроюсь на работу и буду меньше бывать дома.

— Как дела у Романа? — спросила она, и я вспомнила, как вчера ночью Роман валялся там, возле старой трансформаторной будки, весь в грязи и крови.

Я прижала руку к горлу и выскочила вон. Невестка всполошилась и, чувствуя себя виноватой, принесла мне чаю в комнату. Я выпросила у нее снова тот самый розовый шарфик, который подходил к серому официальному костюму, наложила легкий макияж, не особенно стараясь, и тут раздался звонок в дверь. На пороге стоял мой давнишний знакомый Алексей. Выглядел он вполне безобидно — суетливый такой, невысокого роста. Он вежливо раскланялся с невесткой, спросил о здоровье племянника. Алла глядела удивленно.

— Пожалуйте в машину, Наталья Сергеевна! — пригласил Алексей.

У машины я оглянулась. Невестка прилипла к окну, вид у нее был ошарашенный. Алексей послал ей воздушный поцелуй и тронул машину с места.

— Не надоело дурака-то валять? — хмуро спросила я.

— А ты чего такая сердитая? — удивился Алексей.

— С чего мне радоваться? — разозлилась я. — С каких таких пирогов? Это у твоего Барановича радость великая — деньги нашлись! А у меня куча проблем!

— Он их решит, не сомневайся! — уверил Алексей. — Только ты уж повежливее с ним разговаривай, не зарывайся!

Баранович ждал меня в том же кабинете, и кофе принес тот же парень. Кофе был сварен отлично. Баранович внимательно поглядел на меня, я ответила ему твердым взглядом. На языке вертелся вопрос, какого черта ему от меня нужно, но я сдержалась. Очевидно, он все же был неплохим физиономистом, потому что догадался сам поскорее начать разговор.

— Я должен поблагодарить вас, Наташа. Вы оказали мне огромную услугу. Разумеется, я бы смог пережить потерю этих денег, но все же нельзя позволять людям безнаказанно обкрадывать себя. Так что услуга за услугу. Я знаю, что у вас много проблем. Кое-какие я уже решил — вас не будут больше беспокоить Вахтанг и компания. Относительно Ларисы тоже можете быть спокойны.

Я представила, что он сделал с Ларисой, и поежилась.

— В милицию вас больше вызывать не будут, там тоже все улажено, — продолжал Баранович, — вас никто в общем-то и не подозревал серьезно, это так, перестраховка. Я знаю, что у вас проблемы с жильем и с родственниками напряженные отношения…

— Нет-нет! — Я даже вскочила с кресла. — С родственниками у меня все нормально! И вообще, я сама со своими родственниками разберусь, это дело семейное!

Не хватало еще, чтобы этот Баранович пытался запугивать моих родственников! Знаю я его методы!

Видя, с каким ужасом я смотрю на него, Баранович рассмеялся, потом стал серьезным.

— Скажите сами, что я должен сделать, я не люблю быть кому-то обязанным.

Вспомнив совет Алексея не зарываться, я тоже стала серьезной и задумалась, не будет ли с моей стороны слишком нагло попросить, чтобы Баранович устроил мне какое-нибудь жилье? Потому что хоть с невесткой мы в последнее время и не очень ругаемся, но это оттого, что она не теряет надежду выпроводить меня к Роману. Она же не в курсе моих проблем… А как бы хорошо получить свою собственную квартирку…

Я уже открыла рот, но тут вдруг перед глазами встала палата реанимации и белый поршень, двигающийся с унылой обреченностью вверх и вниз. И мумия, лежащая на кровати, забинтованная рука, поднимающаяся с трудом… Что будет с ним? Что будет с несчастным обожженным Андреем? Ведь говорила же мне сестра, что дела у него не очень хороши, что нужна операция, а кто будет возиться с ним в той больнице? У него нет ни денег, ни родственников, и даже я перестала к нему ходить…

Я поглядела на Барановича и выпалила одним духом:

— Я хочу, чтобы Андрея Удальцова вытащили из той жуткой больницы и направили на лечение. Врачи говорили мне, что его можно спасти, если сделать операцию. И не одну.

— Вот как? — все-таки мне удалось Барановича удивить.

Я тут же пожалела о своих словах, но дело сделано, ни за что не пойду на попятный. На черный день у меня есть те пять тысяч долларов, которые Лариса заплатила за мою собственную смерть. Найду работу, сниму квартиру, проживу как-нибудь… Зато не буду видеть в ночных кошмарах жуткий белый поршень!

Я улыбнулась Барановичу как можно веселее.

— Ну что ж… — серьезно сказал он, — я рад, что… впрочем, это неважно. Должен вам сказать, что забота об Андрее Удальцове — это не ваша проблема. Этот вопрос я тоже решу сам, хотя, раз вы так настроены… В общем, спрашиваю последний раз: что вам нужно лично для себя? Не тяни время! — рявкнул он совершенно другим голосом. — Я занятой человек!

И тогда я подошла ближе и четко проговорила, глядя в черные живые глаза:

— Однокомнатную квартиру и самый лучший компьютер со всеми прибамбасами, какие только есть!

Баранович хмыкнул и отвернулся. Аудиенция была окончена.

…Я вернулась домой к вечеру, потому что съездила в два-три места насчет работы. Алла встретила меня в коридоре.

— Звонили из больницы, — сказала она, испуганно на меня глядя. — Роман умер.

От неожиданности я пошатнулась, слезы выступили на глазах, но я быстро взяла себя в руки. С чего это меня так разобрало? Ведь Роман умер еще вчера, и я не очень расстроилась. Потом я сообразила, что звонили из больницы и что, следовательно, умер Андрей, которого там до сих пор считают Романом. Ну что ж, я сделала что могла, значит, у него судьба такая.

Следующие три дня я провела в какой-то сонной апатии. Мне ничего не хотелось делать — с трудом заставляла себя принять душ, поесть и ложилась на диван с книжкой, но даже читать не могла — перебегала глазами со строчки на строчку, но не понимала, что происходит с героями.

Звонили какие-то дальние родственники Романа, сообщали про похороны, я отказалась идти. Невестка смотрела на меня с состраданием, но ничего не говорила, очевидно, Лешка провел с ней воспитательную работу. Я же продолжала валяться на диване, как бревно, ни на что не реагируя.

Такое бывало со мной в школе, когда на следующий день после экзамена я лежала, вот так же тупо уставившись в книгу или бездумно слушая музыку… Но тогда приближалось время следующего экзамена, и я брала себя в руки и принималась за учебу, а сейчас апатия казалась бесконечной. Я чувствовала себя опустошенной и выпотрошенной, так что годилась сейчас только на чучело.

Представила себе это чучело в музее с табличкой:

«Разочарованная женщина», — и невольно улыбнулась.

Ну, если я могу улыбаться — значит, еще не все потеряно.

Я села за стол и посмотрела на себя в зеркало.

Лицо бледное, под глазами мешки, кожа какая-то тусклая… нет, надо встряхнуться, привести себя в порядок, заняться поисками работы…

Прошло три дня, а Баранович никак не проявился, стало быть, он посчитал мои требования слишком наглыми или вообще забыл обо мне.

На утро четвертого дня в дверь квартиры позвонили.

Я доплелась до прихожей и подозрительно спросила:

— Кто там?

— Алексей Соловьев здесь проживает? — осведомился молодой голос за дверью.

— Алексей Соловьев? — тупо повторила я. — Кто такой Алексей Соловьев?

— Ты что, Наталья? — рядом со мной неожиданно возник Лешка. — Это же я — Алексей Соловьев!

— Ах, ну да, — я смутилась, — ну, так сам и бегай на звонки!

Тем не менее я открыла дверь. На пороге стояли трое парней с большими картонными коробками.

— Так кто здесь Алексей? — деловито осведомился один из них, судя по озабоченному выражению лица, старший. — Расписаться надо за доставку.

— А это что такое? — Лешка удивленно уставился на квитанцию, и брови его полезли вверх. — Это мне?!

— Если ты — Алексей, то тебе, — подтвердил парень. — Распишись вот в этой графе.

— Четвертый «Пентиум»! — восхищенно пропел Лешка. — Пятьсот двенадцать метров оперативки! Обалдеть! Восемьдесят гигов винта! Жидкокристаллический монитор! Пятнадцать дюймов! Уписаться! Беспроводная клава! DVD-райтер! Оптическая «мышь»! Это просто фантастика! Наталья! Меня глючит! Ущипни меня — я, наверное, сплю!

Я с удовольствием ущипнула племянника за костлявый бок, он взвизгнул и отскочил:

— Ты что — прямо как пиранья вцепилась! Нет, правда — это все мне?

— Тебе, тебе! — Я довольно улыбнулась: зрелище чужого счастья подействовало на меня тонизирующе.

Ребята занесли коробки в Лешкину — то есть на данном этапе мою — комнату и начали распаковывать их, устанавливать и подключать. Лешка крутился у них под ногами — если можно так сказать о длинном и тощем, как жердь, подростке, облизывал каждую новую игрушку и задавал бесконечные вопросы на своем загадочном компьютерном языке. Впрочем, парни отлично его понимали, и через несколько минут они стали лучшими друзьями.

— Что происходит? — грозно прошептала невестка, дергая меня за рукав. — Откуда это все?

— Это еще не все! — раздалось с порога. Оказывается, парни забыли закрыть входную дверь, в которую как раз вошел мой знакомый Алексей.

— Наталья Сергеевна! — деловито обратился он ко мне. — Там в вашей квартире ремонт идет, обязательно нужно, чтобы вы сами обои выбрали и кафель для ванной и…

— Да мне все равно, делайте как есть! — я махнула рукой.

— Что? — Невестка очнулась от столбняка, в который ее повергли слова Алексея о моей новой квартире. — Как это — делать как есть! Ты что — с ума сошла? Тебе же там жить! Едем немедленно по магазинам!

— Ну слава богу, нашелся хоть один человек нормальный! — расцвел Алексей. — Собирайтесь, дамы, машина у подъезда.

Еще два дня мы как сумасшедшие мотались по магазинам. Невестка просто осатанела, когда поняла, что можно тратить на отделку квартиры неограниченное количество денег. Иногда мне приходилось хватать ее за руку, но в общем мы неплохо ладили. Старалась она для меня бескорыстно, просто хотела как лучше, и я подумала, что если я буду жить отдельно и выпишусь из квартиры брата, то мы очень даже просто можем подружиться, будем встречаться изредка, ходить в кафе или я буду приходить к ним на семейный обед. С родственниками нужно жить раздельно, это аксиома.

Квартирка оказалась небольшой, но очень удобно спланированной, даже мебель какую-то мы купили. Прощаясь, Алексей отвел меня в сторонку и протянул какую-то бумажку.

— Это адрес реабилитационного центра, куда Андрея положили. Можешь проверить, Илья Михайлович все свои обещания выполняет.

— Что? — Бумажка задрожала в моих руках. — Так он не умер?

— С чего ты взяла, что он умер? — неподдельно удивился Алексей. — Его перевели в очень хороший реабилитационный центр, там оборудование отличное, быстро на ноги поставят!

— А кто же тогда умер — там, в больнице?

Но я уже все поняла. Ведь Роман умер, они сделали так, что умер он в больнице, а Андрея перевели в центр под своим именем.

— Умеете вы людям головы заморочить! — рассердилась я.

— Сама должна была сообразить! — не остался в долгу Алексей.

Простились мы дружески.

В реабилитационном центре меня встретили как родную. Не было никаких грозных нянечек с жабьими мордами, не было пугливых сестричек, не было строгих докторов. Больница была шикарная, и за те деньги, что люди платили за свое выздоровление, не только к самим больным, но и к их посетителям персонал относился с повышенной сердечностью.

Доктор сообщил мне, что больному Удальцову сегодня как раз сняли повязку с глаз. Насколько они могут судить, глаза не пострадали, то есть он может видеть, просто сейчас нужно постепенно привыкать к свету. И пищу он уже принимает внутрь, говорить, правда, может только шепотом. Что касается кожи лица и рук, то будем работать, улыбнулся доктор. Я вспомнила, каким симпатичным мужчиной был Андрей до аварии, и вздохнула.

Я тихонько отворила дверь палаты, вошла внутрь. В комнате царил полумрак, ну да, ведь ему больно смотреть на свет.

Человек лежал неподвижно, туго забинтованный, как мумия.

Но это был не бессловесный, безжизненный предмет, а именно человек, живой человек, потому что в белой маске появился просвет, через который на меня смотрели яркие карие глаза.

И еще один просвет, через который мне были видны пересохшие, растрескавшиеся губы. Я молча присела возле кровати. Интересно, что он сейчас думает? Ведь Андрей никогда меня не видел, узнает ли он меня?

Внезапно забинтованная рука быстро-быстро задвигалась, отстукивая буквы.

— Помедленней! — вскрикнула я. — Я же не понимаю! И листок с расшифровкой забыла…

«Мумия» разлепила губы и прошелестела:

— А ты не молчи. Думаешь, не узнал тебя?

— А узнал? — спросила я. — Откуда, я же специально молчала.

— Еще в коридоре, по шагам… — прошептал он.

— Я так рада, что тебе лучше… — я придвинулась ближе и погладила забинтованную руку, — доктор сказал…

— Не отвлекайся, — прервал меня Андрей, — про доктора я и сам все знаю. Лучше расскажи, что там случилось. Только тихо, а то выгонят.

Я придвинула стул еще ближе, потом наклонилась к забинтованному лицу и вполголоса поведала Андрею обо всех страшных событиях, случившихся со мной за те дни, что мы не общались. Рассказ получился длинным, так что в конце я утомилась и просто положила голову на руки рядом с подушкой. Так было гораздо удобнее, мне стало легче не только физически, но и морально. Огромный камень свалился с души, ушла давящая тяжесть с сердца. Закончив рассказ, я поняла, что все неприятности ушли, что впереди меня ждет новая жизнь, новая работа, новые друзья…

— Ты молодец… — прошелестела моя «мумия» и попыталась погладить меня по голове забинтованной рукой.

В такой позе и застала нас вошедшая медсестра. Она укоризненно покачала головой и глазами показала на дверь.

— Ты придешь еще? — прошептал Андрей.

— Приду, — вздохнула я. — Куда же я теперь денусь?

Content

Наталья Александрова
Рыбкин зонтик (Подставная мумия)