Розамунда Пилчер

Пустой дом

1

Был понедельник, три часа пополудни; июльский день выдался солнечным и жарким, с моря долетал освежающий ветерок, и в воздухе пахло свежескошенным сеном. От гребня холма, по которому проходила дорога на Карн-Эдвор, земля полого спускалась к скалистому побережью. Куда ни глянь, повсюду расстилались фермерские угодья, разбитые на небольшие участки, — они напоминали заплатки с оборками желтого утесника. Кое-где из земли выступали гигантские гранитные валуны. Вирджиния подумала, что склон холма напоминает лоскутное одеяло: зеленый бархат пастбищ, золотая парча выкошенной стерни, розоватое свечение поднимавшейся к солнцу кукурузы, мягкие пушистые венчики которой так и хотелось погладить рукой.

Было очень тихо. Однако стоило ей закрыть глаза, как ее обступили звуки летнего дня, которые, один за другим, стал различать слух. Нежная песенка ветра, колыхавшего заросли папоротника. Гул автомобиля, карабкавшегося вверх по холму от Порткерриса: водитель переключил передачу и продолжил подъем. Где-то вдалеке работали комбайны — успокаивающий мерный шум моторов напоминал жужжание пчел. Открыв глаза, Вирджиния увидела их: ярко-красные, с такого расстояния они напоминали игрушечные машинки, которые Николас катал по ковру у себя в детской.

Приближающаяся машина, двигаясь очень медленно, перевалила через гребень холма; все, кто сидел в ней, включая водителя, высунулись в открытые окна, чтобы полюбоваться открывающимся видом. Лица их были красными от загара, стекла очков сверкали на солнце, толстые руки выпирали из рукавов: казалось, машина набита под завязку. Когда она проезжала мимо пятачка, где Вирджиния оставила свой автомобиль, одна из женщин, сидевших на заднем сиденье, подняла голову и увидела, что она смотрит на них со склона холма. На какое-то мгновение их взгляды встретились, а потом машина проехала мимо, свернула за поворот и направилась дальше, к Лендс-энд.

Вирджиния взглянула на часы. Четверть четвертого. Она вздохнула и поднялась на ноги, отряхнула травинки и веточки папоротника со своих белых джинсов и зашагала вниз по склону к дороге. Кожаное сиденье машины раскалилось, как сковорода на плите. Вирджиния завела мотор и поехала назад в Порткеррис, вызывая в памяти знакомые картинки. Ей виделись Николас и Кара, запертые в непривычной лондонской детской, откуда они выходят разве что с няней на прогулку в Кенсингтонский сад, или с бабушкой в зоопарк и Музей старинных костюмов, да еще изредка в кино, на фильм, который та сочтет для них подходящим. В Лондоне сейчас наверняка очень жарко, душно и полно народу. Интересно, сводили ли Николаса к парикмахеру? Она подумала, будет очень кстати купить ему игрушечный комбайн и отправить подарок по почте, сопроводив его назидательным материнским посланием.

Сегодня я видела, как три таких комбайна работали на поле в Лэнион, и подумала, что тебе наверняка понравится эта модель, потому что с ее помощью ты поймешь принцип их работы.

Такое письмо леди Кейли, одобрительно кивая головой, с удовольствием прочтет Николасу, ведь он, мужчина до мозга костей, ни за что не станет разбирать материнский почерк, тем более что к его услугам всегда бабушка, готовая сколько угодно читать ему вслух. Вирджиния придумала и другое письмо, идущее от всего сердца.

Сыночек, без тебя и без Кары я совсем растерялась и не знаю, что мне делать. Я целыми днями катаюсь на машине, потому что больше мне нечем занять себя, объезжаю места, где бывала когда-то. Сегодня я смотрела на комбайны и гадала, кто управляет этими гигантами, которые пакуют солому в тюки, напоминающие туго завернутые рождественские подарки.

Старые фермы с просторными амбарами и хозяйственными постройками растянулись на пять миль вдоль побережья, напоминая ожерелье из неограненных камней, поэтому трудно было сказать, где заканчивалась Пенфолда и начинались соседние владения. Комбайны работали так далеко, что невозможно было разглядеть, кто сидит за рулем, или различить крошечные фигурки, которые шли за ними, складывая тюки соломы в штабеля, которые оставляли сушиться на жарком солнышке.

Она не знала, живет ли он по-прежнему в этих краях, управляет ли Пенфолдой, но в то же время не могла представить его ни в одном другом месте на земле. Мысленным взором, словно объективом фотокамеры, она приблизила изображение: фигурки выросли до натуральной величины, и Вирджиния увидела его — за рулем комбайна, в рубашке с короткими рукавами, обнажающими загорелые руки, с волосами, растрепавшимися от ветра. Почувствовав тревожный звоночек, она немедленно наградила его супругой — представила, как та в розовом хлопковом платье с голубым передником идет по полю с корзинкой, термосом с чаем и, пожалуй, фруктовым пирогом на десерт, а ноги у нее длинные и загорелые.

Миссис Юстас Филипс. Мистер и миссис Юстас Филипс из Пенфолды.

Машина преодолела последний подъем, и перед Вирджинией раскинулись белые песчаные пляжи, бухта и дальний мыс, а еще дальше — голубая чаша гавани, окруженная россыпью домов Порткерриса с высокой нормандской церковью.

Уил-хаус, где жили Лингарды, у которых остановилась Вирджиния, находился на противоположном краю Порткерриса. Туристка, оказавшаяся здесь в первый раз и незнакомая с местностью, поехала бы по главной дороге, проходящей через центр города, и наверняка застряла бы среди бесчисленных машин и толп отпускников, которые толкались на тротуарах, стояли на углах, поедая мороженое и выбирая открытки, или глазели на витрины с выставленными в них медными эльфами, керамическими русалками и прочими устрашающими персонажами, которые принято выдавать за сувениры.

Однако Вирджиния не была туристкой, поэтому свернула с дороги раньше, чем начались жилые кварталы, и двинулась по узкому проселку, обсаженному живой изгородью, который вился по холму близ городских окраин. Объездной путь казался длинным, однако через туннель из диких рододендронов можно было выехать обратно на главную дорогу, оказавшись всего в пятидесяти ярдах от главного входа в Уил-хаус.

Миновав белые ворота, Вирджиния поехала по подъездной аллее между кустами эскаллонии, усыпанной розовыми цветами. Дом был в неогеоргианском стиле, с приятными глазу пропорциями и портиком над главным входом. Подъездная аллея петляла между подстриженными лужайками и цветочными клумбами, источавшими густой аромат желтофиолей, а когда Вирджиния остановила машину в тени дома, раздался звонкий лай и Дора, старый спаниель Элис Лингард, выскочила из открытой входной двери, за которой обычно лежала на холодке в холле на натертом полу.

Вирджиния, ласково что-то приговаривая, погладила собаку по голове и прошла внутрь, по пути снимая темные очки, потому что после яркого солнечного света ей в доме показалось совсем темно.

Раздвижные двери на противоположном конце холла вели в патио на южной стороне, где всегда было солнечно и где Элис проводила почти все свое время, за исключением разве что самых суровых зимних дней. Сегодня жара заставила ее опустить бамбуковые жалюзи, и на стулья, обитые разноцветной парусиной, и низкие столики, на которых уже была расставлена чайная посуда, падала полосатая тень.

На столе в центре холла лежала сегодняшняя почта. Два письма для Вирджинии, оба с лондонским штемпелем. Она положила очки и сумочку и взяла письма. Одно от леди Кейли и одно от… Кары! В школе они уже учились писать; Вирджиния сразу узнала дорогой ее сердцу неровный почерк.

Для миссис Э. Кейли,

через миссис Лингард,

Уил-хаус Порткеррис,

Корнуолл

Ни ошибки, ни помарки. Вирджинии стало интересно, справилась ли дочка сама, или ей пришла на помощь няня. С письмами в руке она пересекла холл и вошла в патио, где сидела хозяйка дома, изящно устроившаяся в шезлонге с работой в руках. Она шила чехол для диванной подушки и сейчас приметывала тесьму по краям квадрата из бархата кораллового цвета; чехол у нее на коленях напоминал гигантский лепесток розы.

Она подняла глаза.

— Вот и ты! А я-то гадала, где ты пропадаешь. Думала, застряла в пробке.

Элис Лингард было около сорока; высокого роста, с темными волосами, она была достаточно полной, но ее полноту скрадывали неожиданно длинные и изящные ноги и руки. Вирджиния считала ее своей старшей подругой: ведь Элис по возрасту находилась где-то посередине между ней и поколением ее родителей. На самом же деле Элис являлась старым другом семьи и много лет назад, еще девочкой, была одной из подружек невесты на свадьбе матери Вирджинии.

Восемнадцать лет назад она тоже вышла замуж — за Тома Лингарда, тогда совсем молоденького юношу, который готовился взять на себя управление семейным делом, компанией «Лингард и сыновья», владевшей заводом строительного оборудования в близлежащем городке Фоберне. Под руководством Тома дело стало расти; он выгодно приобрел еще несколько компаний и теперь владел предприятиями от Бристоля до Сент-Джаста, концессией на добычу ископаемых, судостроительной верфью и фирмой, торгующей сельскохозяйственной техникой.

Детей у Лингардов не было, однако Элис обратила свои таланты хозяйки на дом и сад и за несколько лет превратила обычное незатейливое жилище в чудесный особнячок, а ее сад регулярно приезжали фотографировать корреспонденты журналов о садоводстве. Десять лет назад, когда Вирджиния с матерью прибыли в Корнуолл, чтобы вместе с Лингардами встретить Пасху, работы по благоустройству только начинались. За эти годы Вирджиния ни разу не бывала в Уил-хаусе, и теперь, снова оказавшись здесь, с трудом узнала это место. Дом полностью переменился: острые углы сгладились, контуры словно по волшебству смягчились. Подросшие деревья отбрасывали длинные тени на ухоженные газоны, которые тянулись вдаль, насколько хватало глаз. На месте старого огорода пышные кусты роз источали сладкий аромат, а там, где когда-то рядами росли бобы и кусты малины, сейчас раскинулись магнолии с кремовыми цветками и душистые азалии, поднявшиеся выше человеческого роста.

Тем не менее любимым детищем Элис было патио — уже не дом, еще не сад, но сочетающее в себе очарование обоих. В горшках буйствовала герань, а по шпалерам карабкались вверх пурпурные клематисы. Недавно Элис решила выращивать виноград, поэтому сейчас терзала друзей и книги по садоводству, обдумывая, как лучше за это взяться. Энтузиазм ее был неисчерпаем.

Вирджиния пододвинула к себе кресло и упала в него, удивляясь жаре и внезапно свалившейся на нее усталости. Она сбросила сандалии и положила ноги на оказавшийся очень кстати пуф.

— Я не ездила в Порткеррис.

— Не ездила? А я думала, что ты отправилась на почту.

— Мне просто нужны были марки. Ничего, куплю в другой раз. Там было столько народу, и автобусов, и все так толкались и потели, что у меня случился приступ клаустрофобии и я не стала останавливаться. Ехала себе и ехала.

— Я дам тебе марки, — сказала Элис. — Налить тебе еще чаю?

Она отложила шитье и потянулась за чайником. Над чашкой поднимался пар: ароматный, освежающий.

— Молока или лимон?

— С лимоном чай вкуснее.

— И освежает лучше, на мой взгляд, особенно в такую жару. — Она протянула Вирджинии чашку и снова откинулась в кресле. — И куда же ты поехала?

— Я?.. О, в другую сторону…

— К Лендс-энд?

— Не так далеко. Только до Лэнион. Оставила машину у обочины, забралась на холм, посидела среди вереска, любуясь видом.

— Чудесно, — сказала Элис, продевая нитку в иголку.

— На фермах уже собирают солому.

— Самое время.

— Он совсем не изменился, так ведь? Я имею в виду Лэнион. Ни новых домов, ни дорог, ни магазинов, ни кемпингов для туристов.

Она отхлебнула обжигающе горячий «Лапсанг Сучонг», а затем осторожно поставила чашку и блюдце на вымощенный плиткой пол рядом с креслом.

— Элис, Юстас Филипс по-прежнему в Пенфолде?

Элис оторвалась от шитья, сняла темные очки и внимательно посмотрела на Вирджинию. Ее темные брови заметно нахмурились.

— Почему ты спрашиваешь про Юстаса Филипса? Вы знакомы?

— Элис, я и не думала, что у тебя такая плохая память! Вы же сами позвали меня, ты и Том, на то грандиозное барбекю у скал Пенфолды. Там было по меньшей мере человек тридцать, и я не знаю, кто организовал праздник, но все мы жарили колбаски на огне и пили пиво из бочонка. Не может быть, чтобы ты не помнила! И потом миссис Филипс угощала нас чаем у себя на кухне.

— Теперь я, конечно, вспоминаю. Холодно было до ужаса, однако и красиво тоже, и мы смотрели, как луна встает над Босковей-Хед. Да, помню. Кто же тогда устраивал вечеринку? Уж точно не Юстас, он только тем и занимался, что доил коров. Наверное, Барнеты. Он был скульптором, и пару лет держал студию в Порткеррисе, а потом вернулся в Лондон. Его жена плела корзины или пояса, или что-то вроде того, в фольклорном духе, и у них был целый выводок ребятишек, которые вечно бегали босиком. Праздники у них тоже были оригинальные. Наверняка это Барнеты… Надо же! Столько лет о них не вспоминала. И все мы ходили в Пенфолду. — Однако здесь память ее подвела. Она недоуменно посмотрела на Вирджинию. — Или не все? Кто был на вечеринке?

— Мама не ходила. Сказала, это не для нее.

— И была права.

— Но я пошла, и вы с Томом тоже.

— Конечно. Нарядившись в свитера и теплые носки. Следовало мне еще и шубу надеть. Но мы же говорили о Юстасе. Сколько тебе тогда было, Вирджиния? Семнадцать? Странно, что ты помнишь Юстаса Филипса после стольких лет.

— Ты не ответила на мой вопрос. Он все еще в Пенфолде?

— Поскольку ферма принадлежала его отцу, а до того отцу его отца и, насколько мне известно, отцу деда, разве может он смотать удочки и сбежать?

— Думаю, нет. Просто сегодня на ферме прессовали солому, и я подумала, не он ли сидит за рулем одного из комбайнов. Ты давно не встречала его, Элис?

— Мы с Томом вообще редко с ним видимся. Не потому, что имеем что-то против Юстаса, но, пойми меня правильно, он ведь обычный фермер, а Том стал настоящим бизнесменом, так что наши пути пересекаются нечасто. Разве что на охоте, когда стреляют зайцев, или в День подарков…[1] в этом роде.

Вирджиния подняла с пола свое блюдце и чашку и стала рассматривать розочки, которыми они расписаны.

— Он женат, — произнесла она.

— Ты говоришь так, будто знаешь наверняка.

— Разве я неправа?

— Неправа. Он не женат. Бог знает, почему. Мне он всегда казался привлекательным: вечно загорелый, этакий любовник леди Чаттерлей. Наверняка в Лэнион перебывало немало томящихся по нему барышень, однако ни одной не удалось завоевать его сердце. Видимо, ему и так хорошо.

Жена Юстаса, порожденная ее воображением, так же быстро растаяла — видение, унесенное холодным дуновением реальности. Вместо этого Вирджиния представила себе кухню Пенфолды, неприбранную и безрадостную, с остатками ужина, брошенными на столе, тарелками в раковине и пепельницей, полной окурков.

— Кто же заботится о нем?

— Понятия не имею. Его мать умерла несколько лет назад, и мне кажется… Впрочем, я не знаю. Может быть, хорошенькая служанка или любовница, которая не против взять на себя домашнее хозяйство. Я действительно не знаю.

И не желаю знать — говорил ее тон. Она закончила пришивать шелковую тесьму, закрепила шов несколькими плотными стежками и, слегка потянув, оборвала нить.

— Ну вот, готово! Божественный цвет, не правда ли? Но для шитья сейчас слишком уж жарко. — Она отложила чехол в сторону. — Дорогая, думаю, мне пора пойти и посмотреть, что у нас сегодня на ужин. Что ты скажешь насчет вкуснейшего свежего лобстера?

— Скажу, что он будет очень кстати.

Элис поднялась во весь свой немалый рост, как башня возвышаясь над Вирджинией.

— Ты видела свои письма?

— Да, они здесь.

Элис наклонилась, чтобы взять чайный поднос.

— Я тебя покину, — сказала она, — чтобы ты их спокойно прочла.

Оставив самое приятное напоследок, Вирджиния первым открыла письмо от свекрови. Конверт был голубым, с тонкой темно-синей подкладкой. Почтовая бумага плотная, тисненый адрес черными буквами вверху листа.

32 Велтон-гарденз, Южный Уэльс, 8

Моя дорогая Вирджиния,

надеюсь, ты наслаждаешься этой удивительной погодой: тепло, выше тридцати градусов. Думаю, ты плаваешь в бассейне Элис, ведь это так удобно, когда не нужно всякий раз ездить на пляж, чтобы искупаться. Дети прекрасно себя чувствуют и шлют тебе привет. Няня каждый день водит их в парк, они берут с собой чай и пьют его там. Сегодня утром я водила Кару в «Хэрродз»[2] и купила ей несколько платьев, так как она быстро растет и старые становятся ей малы. Одно платье голубое, с аппликацией из цветов, а второе розовое, с пелеринкой. Мне кажется, ты их одобришь. Завтра они идут на чай к Мэннинг-Престонам. Няне не терпится поболтать с их няней, а Сьюзан по возрасту очень подходит Каре. Будет прекрасно, если они подружатся. Передай Элис привет и дай мне знать, когда соберешься возвращаться в Лондон, однако мы прекрасно справляемся и не хотим, чтобы ты прерывала свой небольшой отпуск по каким бы то ни было причинам. Ты его заслужила.

С наилучшими пожеланиями,

Дороти Кейли

Она перечитала письмо дважды, раздираемая противоречивыми чувствами. Каждое предложение, выведенное изящным почерком, тщательно продуманное, таило для нее скрытый смысл. Она видела своих детей в парке, на выжженной лондонской траве, пожелтевшей от жары, вытоптанной и пожухлой, загаженной собаками. Видела добела раскаленное утреннее небо над крышами и маленькую девочку, затянутую в платья, которые ей не нравятся и которые она не хочет покупать, но она слишком хорошо воспитана, чтобы протестовать. Видела дом Мэннинг-Престонов, высокий, окруженный террасой, с вымощенным плиткой садиком на заднем дворе, где миссис Мэннинг-Престон устраивает свои знаменитые вечеринки с коктейлями и куда Кару и Сьюзан отправляют поиграть, пока няни заняты разговорами об узорах для вязания и о несносном характере подопечной няни Бриггс. И еще она видела, как Кара стоит молча, скованная застенчивостью, а Сьюзан Мэннинг-Престон дразнит ее за то, что Кара носит очки, и называет тупицей.

И потом, что значит «мы прекрасно справляемся»? Формулировка показалась Вирджинии слишком уж расплывчатой. Кто «мы»? Няня и бабушка? Или сюда входят и дети, дети Вирджинии? Разрешают ли Каре спать с ее стареньким игрушечным медведем, ведь няня утверждает, что это «негигиенично»? Не забывают ли оставлять в коридоре свет, чтобы Николас смог дойти до ванной среди ночи? Хотя бы иногда дают детям свободу, позволяют играть самим по себе, растрепанным и грязным, в дальнем уголке сада, подбирать орехи и листья и наделять их чудесными свойствами, которые подскажет им воображение, бурно кипящее в их маленьких, умных беспокойных головках?

Вирджиния почувствовала, как у нее задрожали руки. Глупо было доводить себя до такого состояния. Няня присматривала за детьми с самого их рождения, она знала обо всех их страхах, и никто не мог справиться с внезапными вспышками Николаса лучше, чем она.

(Однако почему у него до сих пор бывают эти вспышки? Ему шесть, не пора ли их перерасти? Какие скрытые мотивы вызывают их снова и снова?)

Няня очень добра с Карой. Она шьет одежду для кукол, вяжет свитера и шарфы для мишек из остатков шерсти. Она разрешает Каре катать кукольную колясочку по парку мимо мемориала принца Альберта. (Но читает ли она Каре книги, которые та любит? «Воришек», «Детей железной дороги» и «Таинственный сад» — от первого до последнего слова.) Любит ли она детей или ей просто нравится ими командовать?

То были привычные вопросы, которые в последнее время все чаще возникали в голове у Вирджинии, — без ответа. Сознавая их неотложность, она все равно боялась о них думать, старалась не замечать собственную тревогу, придумывала для себя множество оправданий. Я не могу думать об этом сейчас, я слишком устала. Возможно, через несколько лет, когда Николас поступит в подготовительный класс школы, возможно, тогда я скажу свекрови, что больше не нуждаюсь в услугах няни; я скажу няне, что ей пора уходить, пора найти другого ребенка и заботиться о нем. Но прямо сейчас я слишком нервничаю, детям не будет хорошо со мной, им лучше с няней, в конце концов, она работает с детьми уже сорок лет.

Подобно опробованному успокоительному эти привычные оправдания утишали, притупляли взбудораженный разум Вирджинии. Она вложила письмо на синей бумаге в дорогой конверт и с облегчением взяла в руки второе. Однако облегчение было недолгим. Кара писала на той же почтовой бумаге, что и ее бабушка, но почерк дочери отнюдь не был изящным, а содержание — продуманным. Письмо изобиловало кляксами, строки шли криво и падали вниз, как будто слова безнадежно скатывались под гору.

Дарагая мама,

Надеюсь что ты хорошо проводиш время. Надеюсь что пагода хорошая. В Лондоне жарко. Мне надо идти пить чай с Сьюзан Мэнинг-Престон. Я не знаю ва что мы будим играть. Прошлай ночью Николас кричал и бабушка дала ему таблетку. Он был весь красный. У моей куклы оторвался глаз и я не могу его найти. Пожалуста напеши мне поскорее и скажи когда мы вернемся назад в Кирктон.

С любовью от Кары

P. S. Не забудь напесать.

Она свернула письмо и отложила его. За садом, за лужайками плавательный бассейн Элис сверкал синевой подобно драгоценному камню. Освежающий ветерок нес с собой пение птиц и благоухание цветов. Из дома до нее доносился голос Элис, разговаривавшей с миссис Джилкс, кухаркой, наверняка о лобстере, которого они собирались есть на ужин.

Она почувствовала себя беспомощной, совершенно растерянной. Вирджиния подумала было о том, чтобы попросить Элис пригласить сюда детей, однако в следующую минуту поняла, что это невозможно. Ее будет доводить до белого каления Кара, забывшая снять у порога грязные резиновые сапоги, или Николас, играющий в футбол на бесценных цветочных клумбах и рисующий на обоях. Без няни он наверняка будет вести себя невыносимо, потому что, когда она не ходит за ним по пятам, он становится вдвое непослушнее.

Без няни. Вот они — ключевые слова. Сама. Она должна воспитывать их сама.

И все же одна мысль об этом наполняла ее ужасом. Что она будет с ними делать? Куда они поедут? Ее мысли разбегались в разные стороны в поисках решения. Гостиница? Однако в разгар лета гостиницы под завязку забиты туристами и стоят невероятно дорого. Кроме того, Николас в гостинице будет столь же невыносим, как и в Уил-хаусе. Она подумала о том, чтобы взять напрокат домик на колесах или жить на пляже подобно хиппи, мигрирующим на юг каждое лето, жечь костры из плавника и спать, свернувшись клубочком, прямо на холодном песке.

Конечно, был еще Кирктон. Когда-нибудь ей придется вернуться. Однако все ее существо восставало при мысли о возвращении в Шотландию, в усадьбу, где она жила с Энтони, где родились ее дети, в то единственное место, которое они считали своим домом. При воспоминании о Кирктоне она увидела три тени, мелькающие по светлым стенам, холодный северный свет, отражающийся на белых потолках, услышала звуки собственных шагов на отполированных ступенях лестницы, не покрытой ковром. Подумала о прозрачных осенних вечерах, когда в небе пролетали первые стаи диких гусей, о парке перед домом, спускающемся к берегам глубокой стремительной речки…

Нет. Не сейчас. Каре придется подождать. Позднее, возможно, они и вернутся в Кирктон. Не сейчас. За спиной Вирджинии хлопнула дверь, и ее вернуло в реальность появление Тома Лингарда, приехавшего с работы. Она услышала, как он позвал Элис, затем бросил свой портфель на стол в холле и направился к патио в поисках жены.

— Привет, Вирджиния.

Он наклонился и слегка прикоснулся губами к ее макушке.

— Ты одна? Где же Элис?

— В кухне, обсуждает лобстера.

— Письма от детей? Все в порядке? Прекрасно, очень хорошо…

Одной из отличительных черт Тома было то, что он никогда не давал себе труда дождаться ответа хотя бы на один заданный им вопрос. Порой Вирджиния спрашивала себя, не в этом ли таится секрет его выдающихся успехов.

— Что ты делала днем? Лежала на солнышке? Что же, неплохо. Может, пойдем со мной, искупаемся? Раз ты проленилась весь день, тебе полезно будет немного размяться. И Элис позовем тоже.

Он ушел, пружиня шаг и излучая энергию, назад в дом и дальше, в кухню, громко призывая жену. Вирджиния, признательная за то, что кто-то сказал ей, что делать, поднялась, собрала письма и покорно пошла вверх по лестнице в спальню, чтобы переодеться в бикини.

2

Адвокатов звали Смарт, Чигвин и Уильямс. По крайней мере, так было написано на медной табличке на двери — табличку полировали столь часто и усердно, что буквы стерлись и читались с трудом. Ниже висел медный молоток, ручка тоже была медная, такая же гладкая и сверкающая, как табличка, а когда Вирджиния нажала на нее и открыла дверь, то увидела узкий коридор, застеленный блестящим коричневым линолеумом и выкрашенный светлой кремовой краской, и подумала о том, что какая-то трудолюбивая уборщица извела здесь немалое количество полироли.

Там было застекленное окошко, напоминающее кассу, с надписью ИНФОРМАЦИЯ над ним, и звонок. Вирджиния нажала на кнопку и заслонка, прикрывавшая окошко, поехала вверх.

— Да?

Изумленная, Вирджиния сообщила голове, появившейся в окошке, что хочет видеть мистера Уильямса.

— У вас назначена встреча?

— Да. Я миссис Кейли.

— Минуточку, пожалуйста.

Заслонка с грохотом опустилась, и голова скрылась за ней. В следующее мгновение распахнулась дверь и голова появилась снова, а вслед за ней и тело в строгом костюме, которое заканчивалось парой ног в туго зашнурованных туфлях.

— Пожалуйста, сюда, миссис Кейли.

Здание, где находилась адвокатская контора, стояло на вершине холма на окраине Порткерриса, но, несмотря на это, Вирджинию застиг врасплох роскошный вид, открывшийся ее глазам, стоило ей ступить в кабинет. Стол мистера Уильямса стоял в центре, на ковре, и сам мистер Уильямс уже поднимался ей навстречу. А за его спиной в большом, от пола до потолка, окне, подобно драгоценной картине открывалась пестрая живописная панорама старого города. Дома, крытые шифером, с белеными трубами рассыпались по склону без видимого порядка. Выкрашенная синим дверь, желтое окно, полыхающая герань на подоконнике, белье, развешанное на веревке словно флажки, неожиданно крона дерева, которое обычно не попадается на глаза. За крышами, внизу, сверкала солнечными бликами бухта. Был пик прилива, покачивались на волнах корабли, стоящие на якоре, белый парус огибал волнолом, покидая тихие воды гавани и направляясь к прочерченному по линейке горизонту, где две синевы сливались между собой. Ветер доносил крики чаек, чертивших по небу узоры своими острыми крыльями, и пока Вирджиния стояла посреди кабинета, колокола нормандской церкви прозвонили нехитрую мелодию и часы пробили одиннадцать.

— Доброе утро, — сказал мистер Уильямс, и Вирджиния поняла, что он здоровается с ней уже в третий раз. Она с трудом оторвала взгляд от панорамы за окном и постаралась сфокусироваться на нем.

— О, доброе утро. Я миссис Кейли… — Нет, это было невозможно. — Как только вам удается работать в кабинете с таким видом?

— Вот почему я сижу к нему спиной…

— Просто дух захватывает.

— Да, вид уникальный. Художники часто спрашивают у нас разрешения написать гавань из этого окна. Весь город как на ладони, и цвета постоянно меняются, но всегда очень красиво. За исключением, разве что, дождливых дней. Итак, — тон его внезапно изменился, словно адвокат был недоволен тем, что потратил столько времени на разговоры и спешил вернуться к работе, — чем могу помочь?

Он пододвинул ей стул.

Пытаясь не смотреть в окно и сосредоточиться на своем вопросе, Вирджиния села.

— Возможно, мне нужно было обратиться в другую контору, но я не нашла в городе ни одного агента по недвижимости. Я искала в местной газете объявления о домах, сдающихся в аренду, но ничего не нашла. Тогда я увидела ваше имя в телефонной книге и подумала, что, быть может, мне стоит прийти к вам.

— Чтобы подыскать дом?

Мистер Уильямс был молод, темноволос, и взгляд его выдавал интерес к молодой симпатичной женщине, сидящей напротив за столом.

— Да, в аренду.

— На какой срок?

— На месяц… в начале сентября мои дети возвращаются в школу.

— Ясно. Что же, обычно мы не занимаемся такого рода вещами, однако я спрошу у мисс Леддра, нет ли у нее каких-нибудь предложений. Правда, сейчас разгар сезона, город под завязку забит туристами. Даже если вам удастся что-нибудь найти, боюсь, арендная плата будет исключительно высокой.

— Это неважно.

— Что ж, тогда подождите минуту…

Он поднялся из-за стола и вышел; Вирджиния услышала, как он разговаривает с женщиной, впустившей ее. Она встала, подошла к окну и распахнула его, рассмеявшись при виде разозленной чайки, которую согнала с подоконника. Ветер с моря был прохладным и свежим. Прогулочный кораблик, переполненный пассажирами, выходил из гавани, и внезапно Вирджинии страстно захотелось оказаться у него на борту, стать такой же беззаботной, загорелой, красоваться в кепке с надписью KISS ME и весело вскрикивать, когда кораблик будет подпрыгивать на волнах.

Мистер Уильямс вернулся в кабинет.

— Вы можете подождать? Мисс Леддра должна кое-что выяснить…

— Конечно.

Она снова опустилась на стул.

— Вы остановились в Порткеррисе? — любезно осведомился мистер Уильямс.

— Да. У друзей. У Лингардов, в Уил-хаусе.

Адвокат, который и до этого не допустил ни малейшей фамильярности, теперь стал обращаться к ней с подчеркнутой почтительностью.

— О да, конечно же. Очаровательное место.

— Да. Элис чудесно его обустроила.

— Вы бывали там раньше?

— Десять лет назад. Но с тех пор — ни разу.

— Ваши дети, они сейчас с вами?

— Нет. Они в Лондоне, с бабушкой. Но я хочу привезти их сюда, если получится.

— Вы живете в Лондоне?

— Нет. Там живет моя свекровь. — Мистер Уильямс ждал. — Мой дом… в общем, мы живем в Шотландии.

В его глазах промелькнуло удовлетворение… Вирджиния не могла понять, каким образом тот факт, что она живет в Шотландии, мог его обрадовать.

— Но это же чудесно! И где именно?

— В Пертшире.

— Самые красивые места. Прошлым летом мы с женой проводили там отпуск. Такой покой, и дороги пустые, и тишина. Как это вы решились оттуда уехать?

Вирджиния открыла было рот, чтобы рассказать ему, однако в этот момент их разговор, к счастью, прервало появление мисс Леддра со стопкой бумаг в руках.

— Вот оно, мистер Уильямс. Бозифик. В письме мистера Керноу сказано, что если найдется съемщик на август, он с удовольствием сдаст дом. Но только добросовестный съемщик. На этом он особо настаивает.

Мистер Уильямс взял бумаги и поверх них улыбнулся Вирджинии.

— Вы же добросовестный съемщик, миссис Кейли?

— Все зависит от того, что вы мне предложите, не так ли?

— Ну, это, вообще-то, не в Порткеррисе… спасибо, мисс Леддра… но и не слишком далеко… собственно, это в Лэнион…

— Лэнион!

Наверное, в ее восклицании ему послышался испуг, потому что мистер Уильямс сразу бросился на защиту Лэнион.

— Но это дивное местечко, один из красивейших участков побережья…

— Я вовсе не имела в виду, что мне там не нравится. Я просто удивилась.

— Удивились? Но почему?

Взгляд его был острым, как у птицы с черными глазами-бусинами.

— Простите, не обращайте внимания. Расскажите мне про дом.

Он рассказал. Старый коттедж, не слишком выдающийся, не особенно красивый, но с претензией на историческую ценность: в двадцатых годах там жил и работал один популярный писатель.

Вирджиния поинтересовалась, кто именно.

— Прошу прощения?

— Какой писатель?

— О, извините. Обри Крейн. Вы знали, что он некоторое время прожил в наших краях?

Вирджиния не знала. Однако Обри Крейн был одним из многих авторов, которых мать Вирджинии не одобряла. Она помнила холодное выражение ее лица и как та поджимала губы всякий раз при упоминании его книг; помнила, что их старались побыстрей вернуть в библиотеку, чтобы юная Вирджиния не успела заглянуть под обложку. По какой-то причине это сделало коттедж под названием Бозифик для нее еще более желанным.

— Продолжайте, — сказала Вирджиния.

Мистер Уильямс продолжал. Несмотря на свой возраст, Бозифик был до определенной степени модернизирован — в нем появились ванная и туалет, а также электрическая плита.

— А кто его хозяин? — поинтересовалась Вирджиния.

— Мистер Керноу — племянник пожилой дамы, которой некогда принадлежал дом. Она завещала дом ему, но он постоянно живет в Плимуте и приезжает только в отпуск. Они с семьей хотели приехать и нынешним летом, однако жена его заболела и не может путешествовать. А поскольку мы являемся адвокатами мистера Керноу, он поручил нам заняться этим вопросом, отдельно оговорив, что съемщик должен быть надежным и хорошо ухаживать за его собственностью.

— Дом большой?

Мистер Уильямс полистал свои бумаги.

— Давайте посмотрим: кухня, гостиная, ванная на нижнем этаже и холл, плюс три спальни наверху.

— А сад там есть?

— Можно сказать, что нет.

— Как далеко дом находится от дороги?

— Примерно в сотне ярдов от проселка, если мне не изменяет память.

— И я могу арендовать его прямо сейчас.

— Не вижу никаких препятствий. Однако сначала вам надо на него взглянуть.

— Да, конечно… и когда же?

— Сегодня? Завтра?

— Завтра утром.

— Я сам съезжу с вами.

— Благодарю вас, мистер Уильямс.

Вирджиния поднялась и направилась к выходу, но он быстрым движением опередил ее и распахнул перед ней дверь.

— И еще одно, миссис Кейли.

— Да?

— Вы не спросили про арендную плату.

Она улыбнулась.

— Нет, не спросила. До свидания, мистер Уильямс.

Вирджиния ничего не сказала Элис и Тому. Она не хотела облекать в слова то, что было, в лучшем случае, лишь туманным замыслом. Ей не хотелось вступать в переговоры, не хотелось, чтобы ее убеждали в том, что детям лучше в Лондоне с бабушкой, или в том, что Элис готова пережить возможные разрушения, которым подвергнется Уил-хаус, и пригласить детей к себе. Когда Вирджиния найдет жилье для себя и детей, она поставит Элис перед fait accompli, свершившимся фактом. И, возможно, тогда Элис поможет ей справиться с самой тяжелой задачей — убедить свекровь отпустить детей в Корнуолл без няни. При одной мысли об этом у Вирджинии душа ушла в пятки, однако сначала нужно было преодолеть другие, не такие серьезные препятствия, и она была полна решимости разобраться с ними сама.

Элис была идеальной хозяйкой. Когда утром Вирджиния сообщила ей, что уезжает, та не стала выпытывать у нее, чем она собирается заняться. Элис сказала только:

— Ты вернешься к ланчу?

— Не думаю. Скорее всего, нет.

— Тогда увидимся за чаем. А потом можем вместе поплавать.

— Божественно! — сказала Вирджиния. Она поцеловала Элис, вышла из дома, села в машину и поехала вниз по склону холма в Порткеррис. Она оставила машину у железнодорожной станции и пошла пешком к адвокатской конторе, чтобы встретиться с мистером Уильямсом.

— Миссис Кейли, мне ужасно жаль, однако сейчас я не смогу поехать с вами в Бозифик. Старая клиентка приезжает из Труро, мне нужно остаться и побеседовать с ней; надеюсь, вы меня простите. Вот ключи от дома и я нарисовал для вас подробную карту, как его найти… Думаю, вы не заблудитесь. Вы поедете одна или предпочтете, чтобы мисс Леддра вас сопровождала?

Вирджиния представила, как будет чувствовать себя в компании застегнутой на все пуговицы безупречной мисс Леддра, и заверила мистера Уильямса, что прекрасно справится сама. Он вручил ей кольцо с массивными ключами, к каждому из которых была прикреплена деревянная бирка: «входная дверь», «сарайчик для угля», «комната в башне».

— Аккуратнее на дороге, — предостерег ее мистер Уильямс, пока они вместе шли к двери, — она ухабистая. Развернуться у ворот Бозифика негде, однако вы можете проехать по проселку дальше вниз, до старой фермы, и развернуться там, во дворе. Что ж, если вы уверены, что справитесь самостоятельно… Мне невероятно жаль, но я, безусловно, буду ждать вас здесь — хочу услышать, что вы скажете об этом месте. Да, и, миссис Кейли… дом долго простоял пустым. Не пугайтесь, если поначалу он покажется вам слегка… запущенным. Просто откройте окна и представьте себе, как он будет выглядеть, если разжечь камин.

Слегка обескураженная прощальным напутствием адвоката, Вирджиния пошла назад к машине. Ключи от незнакомого дома свинцовой тяжестью оттягивали сумочку. Внезапно она ощутила острое желание найти себе компанию и даже на мгновение допустила безумную мысль о том, чтобы вернуться в Уил-хаус, признаться во всем Элис и убедить ее поехать вместе в Лэнион для оказания моральной поддержки. Однако это было смешно. Что такого ей предстояло: посмотреть небольшой коттедж и решить, арендовать его или отвергнуть. Любая простофиля, даже Вирджиния, без сомнения смогла бы это сделать.

Погода была по-прежнему великолепной, а пробки на дорогах невыносимыми. В череде других автомобилей она кое-как добралась до центра города, потом выехала на его противоположный край. На гребне холма, за развилкой, поток транспорта слегка разредился, ей удалось прибавить скорость и обогнать несколько уныло тащившихся машин. Когда она забралась повыше, миновав болота, перед ней во всей красе раскинулось море и к Вирджинии вернулся боевой дух. Дорога серой лентой вилась среди зарослей папоротника; слева возвышался горб Карн-Эдвор, пурпурный от цветущего вереска, а справа земля полого спускалась к морю — все тот же привычный узор из напоминающих заплатки полей и ферм, которым она любовалась, сидя на холме, два дня назад.

В качестве ориентира мистер Уильямс указал кусты боярышника, склонявшиеся под ветром на обочине. За ними дорога делала крутой поворот, и от нее отходил проселок, который вел вниз, к морю. Вирджиния свернула на проселок — это оказалась каменистая тропка, пролегавшая среди зарослей ежевики. Она переключилась на пониженную передачу и стала осторожно спускаться с холма, стараясь избегать ухабов и рытвин и заставляя себя не обращать внимания на то, как колючие ветки утесника царапают краску на ее автомобиле.

Вокруг не было никаких признаков жилья, пока дорога снова не сделала крутой поворот, за которым Вирджинии сразу открылся дом. Каменная ограда, а за ней щипец шиферной крыши. Вирджиния оставила машину на дороге, взяла сумочку и вылезла наружу. С моря дул холодный соленый ветер, пахло ежевикой. Она подошла к калитке, однако петли перекосило и ей пришлось приподнять створку, чтобы попасть внутрь. Мощеная дорожка вела вниз, к каменным ступеням и дальше, к дому, и Вирджиния увидела, что он приземистый и длинный, с фронтонами на северной и южной стенах, и смотрит на море; у дома была пристройка с квадратной башней на крыше. Вирджинию неприятно поразило сходство башни с церковью. Сада возле дома не было; на южной стороне ветер трепал клочья нескошенной травы да торчали из земли покосившиеся столбы с веревкой, на которой когда-то сушили белье.

Она спустилась по ступеням и прошла по мшистой тропинке вдоль стены дома к входной двери. Дверь была выкрашена темно-красной краской, которая под ярким солнцем потрескалась и вздулась пузырями. Вирджиния вытащила ключ, вставила его в скважину и повернула ручку; дверь внезапно подалась вперед и распахнулась, совершенно бесшумно. Она увидела перед собой небольшую лестницу, потертый коврик на голых досках, почувствовала запах сырости и… мышей? Вирджиния нервно сглотнула. Она терпеть не могла мышей, но, проделав такой путь, не собиралась отступать, так что ей ничего не оставалось, кроме как подняться по лестнице и робко переступить через порог.

Она быстро осмотрела старую часть дома, заглянула в крошечную кухню с причудливой плитой и раковиной, покрытой въевшимися пятнами, и в гостиную с разномастными креслами. Электрический камин, установленный в гигантском старинном очаге, напоминал дикое животное, выглядывающее из своей норы. На окнах висели занавески из хлопчатобумажной ткани, засиженные мухами и истончившиеся от долгой службы, у стены стоял буфет, заполненный тарелками и чашками всех форм и размеров в разной степени разрушения.

Разочарованная, Вирджиния поднялась на второй этаж. Спальни были темные, с крошечными окошками и непропорционально громоздкой мебелью. Она вернулась на лестницу и сделала еще несколько шагов вверх, оказавшись перед закрытой дверью. Вирджиния распахнула дверь и после темноты, царившей в доме, сияние северного света, внезапно ударившего в глаза, ослепило ее. Потрясенная, она шагнула в удивительное помещение — небольшое, квадратное, с тремя застекленными стенами, оно напоминало капитанский мостик на корабле, а через стекло открывался вид на побережье, вдаль на пятьдесят миль.

По северной стене шла скамья с выцветшей обивкой. Там стоял выскобленный стол, пол покрывал старенький тканый коврик, а в центре было сделано отверстие, напоминавшее колодец, в которое уходила винтовая лесенка с коваными перилами, ведущая на нижний этаж, в «холл», как назвал его мистер Уильямс.

Вирджиния осторожно спустилась по ступеням. Главной достопримечательностью холла оказался грандиозный камин в стиле ар нуво. За ним шла ванная, а дальше, через еще одну дверь, можно было попасть обратно в гостиную, темную и наводящую тоску.

Дом был странным и пугающим. Его стены обступали Вирджинию, дожидаясь, какое решение она примет, порицая ее малодушие. Чтобы выиграть время, она снова поднялась в комнату в башне, села на скамью и полезла в сумочку за сигаретой. Сигарета была последняя. Придется купить еще. Она курила, рассматривая непокрытые доски выскобленного стола и потускневший ковер на полу. Ясно, что именно здесь был кабинет Обри Крейна, здесь он трудился над своими экстравагантными романами, которые Вирджинии читать не дозволялось. Она так и видела его, бородатого, с заурядной американской внешностью, скрывавшей страстное и мятежное сердце. Летом он, должно быть, настежь распахивал окна, чтобы в них влетали сельские запахи и звуки, ворчание прибоя, посвист ветра. Зимой же в башне наверняка было смертельно холодно, и ему приходилось заворачиваться в одеяло и писать скрюченными от мороза руками в шерстяных перчатках без пальцев…

Где-то в комнате жужжала муха, безуспешно пытаясь вылететь в окно. Вирджиния прижалась виском к прохладному стеклу и невидящими глазами смотрела на море, пока в голове у нее продолжался давний спор с самой собой, напоминающий партию в пинг-понг.

Я не могу здесь жить.

Почему нет?

Я ненавижу этот дом. Он жуткий и отталкивающий. Здесь ужасная атмосфера.

Это просто твое воображение.

В нем невозможно жить. Я никогда не соглашусь привезти сюда детей. Им никогда не приходилось жить в подобных местах. И здесь им негде играть.

У них есть целый мир для игр. Поля, и скалы, и море.

Но как мне смотреть за ними… стирать, и гладить, и готовить? И холодильника здесь нет; а как я буду греть воду?

А я-то думала, что для тебя главное — самой воспитывать детей, забрать их из Лондона.

Лучше им жить в Лондоне, с няней, чем в доме вроде этого.

Вчера ты считала по-другому.

Я не могу привезти их сюда. Я не представляю, как за это взяться. Мне не справиться одной.

Тогда что ты собираешься делать?

Я не знаю. Может, поговорить с Элис — это нужно было сделать с самого начала. Конечно, своих детей у нее нет, но она должна понять. Может быть, у нее есть на примете другой дом. Она поймет. Она поможет. Она должна помочь.

Вот, значит, — сказал холодный голос у нее внутри, — во что вылилась твоя решимость.

Разозленная, Вирджиния затушила наполовину выкуренную сигарету, раздавила окурок каблуком, поднялась на ноги, спустилась по лестнице, достала ключи и заперла за собой дверь. Она прошла по дорожке к калитке и захлопнула ее за спиной. Дом смотрел ей вслед — крошечные окна спален напоминали саркастически прищуренные глаза. Она заставила себя не обращать внимания на их пристальный взгляд и поспешила вернуться в уютный салон машины. Было четверть первого. Ей нужно было купить сигареты, на ланч в Уил-хаусе ее не ждали, поэтому она вырулила на проселок, но не стала сворачивать к Порткеррису, а поехала по другой дороге, на Лэнион. Добравшись до деревни, она проехала по узкой главной улице, которая внезапно оборвалась, завершившись мощеной площадью: с одной стороны на нее выходила фасадом церковь с квадратной башней, а с другой — маленький паб «Герб русалки» с белеными стенами.

Погода была хорошая, поэтому из паба вынесли и расставили на тротуаре столики и стулья, прикрыв их яркими разноцветными зонтами от солнца, и горшки с оранжевыми настурциями. Мужчина и женщина в летних костюмах сидели за столиком и пили пиво, рядом их сын играл со щенком. Вирджиния подошла поближе, они улыбнулись ей и пожелали доброго утра; она улыбнулась в ответ и прошла мимо них в дверь паба, непроизвольно наклонив голову под закопченной притолокой.

Стены паба были обшиты панелями темного дерева, потолок — низкий, свет проникал внутрь через маленькие окошки с кружевными занавесками; там стоял приятный запах, прохладный и кисловатый. Несколько фигур, трудно различимых в потемках, сидели у стены, за небольшими столиками на кривоватых ножках, и за стойкой бара, обрамленного гирляндами пивных кружек, где бармен в клетчатом свитере и нарукавниках полотенцем наводил блеск на стаканы.

— Уж не знаю, как так выходит, Уильям, — говорил он, обращаясь к одному из посетителей, который сидел на другом конце стойки, горестно скрючившись на высоком табурете перед стаканом пива, держа в руке сигарету с длинным столбиком пепла на конце, — но мы расставляем везде эти новые урны, а никто ничего в них не бросает.

— Угу, — сказал Уильям, печально кивая в знак согласия и роняя пепел с сигареты в стакан.

— Мусор разносит по обочинам дороги, а Совет графства не удосужится даже прислать мусорщиков, чтобы опустошить урны. Мало того, они и на вид ужасны, без них было гораздо лучше. Раньше же мы как-то обходились, верно?..

Он закончил протирать стакан, со стуком опустил его на стойку и повернулся, чтобы обслужить Вирджинию.

— Чего желаете, мадам?

Это был настоящий житель Корнуолла — по голосу, внешности, масти. Красное обветренное лицо, голубые глаза, темные волосы.

Вирджиния попросила пачку сигарет.

— У нас только пачки по двадцать штук. Подойдет?

Он обернулся, чтобы достать пачку с полки, а потом ловким движением большого пальца освободил ее от целлофановой упаковки.

— Денек сегодня что надо, не правда ли? Вы здесь на каникулах, так ведь?

— Да.

Она много лет не бывала в пабах. В Шотландии женщины туда не ходят. Вирджиния забыла их атмосферу, ненавязчивое дружелюбие. Она сказала:

— А кока-кола у вас есть?

Бармен взглянул на нее с удивлением.

— Да, кока-кола есть. Держу ее для детишек. Налить вам?

— Будьте так добры.

Он достал бутылку, аккуратно откупорил ее, вылил напиток в стакан и подтолкнул его по стойке к Вирджинии.

— Я как раз говорил Вильяму — вон тому парню, — что дорога на Портркеррис находится просто в позорном виде.

Вирджиния придвинула табурет и уселась на него, готовая слушать.

— Обочины все в грязи. Туристы как будто не знают, что делать с собственным мусором. Казалось бы — едешь в такое прекрасное место, так почему бы не прибрать за собой и не увезти мусор на машине, а не бросать его прямо у дороги. Они так любят поговорить об охране природы, об экологии, а сами, боже ты мой…

Он явно сел на своего любимого конька, вдохновленный одобрительными восклицаниями, периодически доносившимися из разных углов зала. Вирджиния прикурила сигарету. За стенами паба, на залитой солнцем площади, раздался шум подъезжающего автомобиля, водитель заглушил мотор, хлопнула дверца. Она услышала мужской голос, желающий всем доброго утра, потом шаги — посетитель вошел в бар и остановился у нее за спиной.

— Я написал об этом нашему представителю в парламенте, хотел узнать, кто отвечает за вывоз мусора, но он ответил, что это дело Совета графства, а я сказал…

Через голову Вирджинии он заметил вошедшего.

— О, с добрым утром! Смотрите, кто к нам пожаловал!

— Все не можешь успокоиться по поводу урн, Джо?

— Ты же меня знаешь, мальчик: если за что возьмусь, с живого не слезу — как терьер, что вцепится в крысу. Что тебе налить?

— Кружку пива.

Джо взялся наливать пиво, а новый посетитель встал между Вирджинией и тоскливо сгорбившимся Уильямом. Она сразу же узнала этот голос, как только он заговорил, узнала звук шагов, стоило его ноге ступить на порог «Герба русалки».

Она отпила глоток кока-колы, поставила стакан на стойку. Табачный дым внезапно показался ей горьким; она затушила сигарету и повернула голову, чтобы наконец посмотреть на него, и увидела голубую рубаху с закатанными рукавами, обнажавшими дочерна загорелые руки, ярко-синие глаза и густые темные волосы, подстриженные так коротко, что видна была форма головы. И, поскольку больше ей ничего не оставалось, Вирджиния сказала:

— Привет, Юстас.

Изумленный, он обернулся, и на его лице появилось выражение, какое бывает у человека, внезапно получившего удар в живот: потрясенное и растерянное. Она быстро произнесла: «Это и правда я», — и его губы сложились в улыбку, сначала недоверчивую, принужденную, будто он опасался, что его одурачили.

— Вирджиния.

Преодолевая неловкость, она повторила:

— Привет.

— Что, во имя всех святых, ты тут делаешь?

Она чувствовала, что все, кто находился в пабе, обратились в слух и ждали ее ответа, поэтому постаралась ответить как можно легче, обыденней.

— Заехала купить сигареты и решила чего-нибудь выпить.

— Я не об этом. Что ты делаешь в Корнуолле? Здесь, в Лэнион.

— Приехала на каникулы. Живу у Лингардов, в Порткеррисе.

— И как давно ты тут?

— Около недели.

— А как проводишь время?

Но прежде чем она успела ответить, бармен поставил перед Юстасом стакан пива, и тот, отвлекшись, полез за мелочью в карман брюк.

— Вы, значит, старые друзья? — спросил Джо, с интересом глядя на Вирджинию, и она ответила:

— Да, можно сказать и так.

— Мы с ней десять лет не виделись, — сообщил Юстас, бросая монетки на стойку. Он посмотрел на стакан Вирджинии.

— Что ты пьешь?

— Кока-колу.

— Возьми стакан с собой, и пойдем посидим на солнышке.

Она последовала за ним, ощущая на себе немигающие взгляды, провожавшие их, — вечное неудовлетворенное любопытство. На улице он поставил их стаканы на деревянный столик, и они уселись бок о бок на скамью, прислонившись спинами к беленой стене паба, в теплых солнечных лучах.

— Ты же не против, что я пригласил тебя сюда? В противном случае через полчаса все окрестности дословно узнали бы содержание нашего разговора.

— Мне нравится сидеть на улице.

Он сидел вполоборота, так близко к ней, что Вирджиния могла разглядеть его обветренную кожу, сеть тонких морщинок у глаз, первую льдистую проседь в густых темных волосах. Она подумала: я снова с ним.

Он попросил:

— Расскажи мне.

— Рассказать что?

— Что с тобой было. — А потом быстро добавил: — Я знаю, что ты вышла замуж.

— Да. Практически сразу же.

— Что же, значит, лондонский «сезон», которого ты так боялась, дал ожидаемый результат.

— Верно.

— И танец дебютанток был?

— У меня вместо него был свадебный вальс.

— Миссис Энтони Кейли. Я видел объявление в газете.

Вирджиния молчала.

— Где ты живешь?

— В Шотландии. Там у меня дом…

— Дети?

— Да. Двое. Мальчик и девочка.

— Сколько им?

Его интерес был искренним, и она вспомнила, как сильно жители Корнуолла любят детей, как у миссис Джилкс глаза оказываются на мокром месте всякий раз, как она завидит кого-нибудь из своих внучатых племянников или племянниц.

— Девочке восемь, а мальчику шесть.

— Ты здесь вместе с ними?

— Нет. Они в Лондоне. С бабушкой.

— А твой муж? Приехал с тобой? Чем он сейчас занимается — играет в гольф?

Она смотрела на него, впервые осознавая, что ее личная трагедия — только ее. Личная. Пускай твоя жизнь разлетелась на мелкие осколки, это вовсе не означает, что окружающие сразу все узнают, что им вообще будет до тебя дело. Откуда Юстасу было знать.

Она положила руки на край стола, положила аккуратно, словно то, как они лежат, имеет невероятно большое значение.

— Энтони умер.

Собственные руки внезапно показались ей бесплотными, почти прозрачными, она увидела свои слишком худые запястья, миндалевидные ногти, покрытые кораллово-розовым лаком, напоминающие цветочные лепестки. Ей внезапно захотелось, чтобы они не были такими, чтобы ее руки были сильными, умелыми, покрытыми загаром, с въевшейся грязью, с ногтями, которые выдают, что их хозяйка работает в саду, и чистит картофель, и скребет морковь. Она ощущала на себе взгляд Юстаса, и его жалость была ей невыносима.

Он спросил:

— Что случилось?

— Он погиб в автокатастрофе. Утонул.

— Утонул?

— У нас рядом река, там, в Кирктоне… где мы живем в Шотландии. Она проходит между домом и дорогой, надо переезжать через мост. Он ехал домой, машину занесло, а может, он слишком резко взял поворот, машина пробила деревянное ограждение и упала в реку. Тогда все время шли дожди, такой уж выдался месяц, река была бурная и машина сразу ушла на дно. Туда спускался водолаз… привязывал к машине тросы. Потом полицейские вытаскивали ее лебедкой…

Ее голос становился все тише.

— Когда это случилось? — мягко спросил он.

— Три месяца назад.

— Совсем недавно.

— Да. Но мне пришлось столько всего переделать, столько организовать. Словно со временем что-то случилось. А потом я заболела — какая-то затяжная простуда, никак не могла от нее избавиться — и свекровь предложила забрать детей к себе, в Лондон, а я приехала сюда, пожить у Элис.

— И когда ты уезжаешь?

— Не знаю.

Юстас замолчал. Потом взял свой стакан и допил пиво. Поставив стакан обратно на стол, он сказал:

— Ты на машине?

— Да.

Она показала на свою машину.

— Голубой «триумф».

— Тогда допивай и поехали в Пенфолду.

Вирджиния повернула голову и удивленно уставилась на него.

— Что такого необычного я сказал? Время обеда. У меня в духовке пирожки. Почему бы тебе не пообедать вместе со мной?

— Хорошо.

— Тогда вперед. Я на «лендровере». Можешь ехать следом.

— Ладно.

Он встал на ноги.

— Едем.

3

Она была в Пенфолде лишь однажды, всего один раз, в прохладных сумерках весеннего вечера десять лет назад.

— Нас приглашают на праздник, — объявила Элис за ланчем.

Мать Вирджинии была заинтригована. Она всегда обожала светские мероприятия, а сейчас, когда у нее на руках была семнадцатилетняя дочь на выданье, простого упоминания о празднике было достаточно, чтобы завоевать ее безоговорочное внимание.

— Как чудесно! Куда? К кому?

Элис рассмеялась ее любопытству. Она была одной из немногих, кому дозволялось рассмеяться в лицо Ровене Парсонс, не опасаясь грозных последствий, — все потому, что они были знакомы уже долгие годы.

— Не радуйся заранее. Это не совсем то, что ты думаешь.

— Элис, дорогая, что ты имеешь в виду? Объясни!

— Ну, есть здесь одна пара, Барнеты, Эймос и Фенелла. Возможно, ты слышала о них: он скульптор, современный, даже авангардный. Они снимают одну из старых студий в Порткеррисе, и у них целый выводок детишек, довольно невоспитанных.

Не дожидаясь продолжения, Вирджиния выпалила:

— Почему бы нам не пойти?

Судя по описанию, это был как раз тот круг, с которым ей всегда хотелось познакомиться.

На лбу миссис Парсонс между красиво очерченными бровями пролегла неодобрительная морщина.

— Праздник будет в студии? — спросила она, уже представив себе крепкое спиртное и сигареты с наркотиками.

— Нет, в Лэнион, на ферме под названием Пенфолда, что-то вроде барбекю у скал. Костер, жареные колбаски… — Элис видела, что Вирджинии страшно хочется туда поехать. — Думаю, там будет очень весело.

— А по-моему, звучит ужасающе, — сказала миссис Парсонс.

— Я и не думала, что ты захочешь пойти. Но мы с Томом, видимо, сходим и можем взять Вирджинию с собой.

Миссис Парсонс обратила холодный взгляд на дочь.

— Тебе хочется пойти на барбекю?

Вирджиния пожала плечами.

— Возможно, там будет весело.

Она давно поняла, что в присутствии матери не стоит проявлять энтузиазм к подобным вещам.

— Ну что же, — сказала та, накладывая себе лимонный пудинг. — Если ты так представляешь себе приятный вечер и если Элис и Том не против взять тебя с собой… Только, ради всего святого, оденься потеплее. На улице ужасный холод. На мой взгляд, погода совершенно не для пикника.

Она оказалась права. Было холодно. На фоне бирюзового вечернего неба вырисовывался черный силуэт Карн-Эдвор, с моря дул колючий ветер. Когда они поднимались по холму, выезжая из Порткерриса, Вирджиния оглянулась назад и увидела огни города, сверкающие далеко внизу, и чернильные воды гавани с переливающимися отражениями. На другом краю бухты с дальнего мыса посылал предупреждающие сигналы маяк. Вспышка. Темнота. Вспышка. Темнота снова. Будьте осторожны. Впереди опасность.

Предстоящий вечер сулил уйму восхитительных возможностей. Ощутив прилив радостного возбуждения, Вирджиния развернулась и наклонилась вперед, обхватила спинку переднего сиденья руками и уперлась в нее подбородком. Она сделала это необдуманно и сразу же застеснялась такой неприкрытой демонстрации своего приподнятого настроения, которое привыкла скрывать, следуя суровым наставлениям матери.

— Элис, а куда именно мы едем?

— В Пенфолду. Это ферма, сразу за Лэнион.

— А кто там живет?

— Миссис Филипс. Вдова. И ее сын Юстас.

— Чем он занимается?

— Фермой, глупенькая. Я же сказала тебе.

— Они друзья Барнетов?

— Наверное. Здесь живет много художников. Хотя я не представляю, где они могли познакомиться.

Том сказал:

— Наверное, в «Русалке».

— А что это за «Русалка»? — спросила Вирджиния.

— «Герб русалки», паб в Лэнион. В субботу вечером там собирается вся округа, ну и художники с женами захаживают тоже выпить и поболтать со знакомыми.

— Кто еще будет на вечеринке?

— Как и ты, мы можем только гадать.

— Ну хоть кого-нибудь вы можете назвать?

— Ну… — выдавила из себя Элис, — художники, писатели, поэты, хиппи, разные бездельники, фермеры, ну и парочка скучных обывателей вроде нас с Томом.

Вирджиния крепко обняла ее за шею.

— Вы не обыватели и совсем не скучные. Вы классные.

— Возможно, к концу вечера ты уже не будешь считать нас классными. Возможно, тебе там совсем не понравится, так что не спеши с выводами.

Вирджиния откинулась на спинку сиденья в уютной темноте машины, обхватив себя руками. Мне не может не понравиться.

Словно светлячки, фары множества машин двигались с разных направлений, встречаясь у Пенфолды. С дороги был виден фермерский дом с ярко освещенными окнами. Они пристроились к длинной череде разномастных автомобилей, которые, фырча, протискивались по узкой извилистой дорожке, спускавшейся к морю, а потом заехали на большой двор фермы, временно превращенный в паркинг. В воздухе носились голоса и смех, знакомые приветствовали друг друга, и ручеек человеческих фигур уже прокладывал себе путь мимо каменной ограды через поле к скалам. Некоторые были обвернуты в ковры, некоторые несли в руках старомодные лампы, некоторые — Вирджиния обрадовалась, что мать не поехала с ними, — тащили позвякивающие бутылки.

Кто-то воскликнул:

— Том! Ты что здесь делаешь? — и Том с Элис отстали, дожидаясь друзей, а Вирджиния пошагала вперед, наслаждаясь внезапным одиночеством. Обступившие ее мягкие сумерки пахли торфом, взморником и дымом костра. На небе угасали последние отблески заката, а синева моря была так глубока, что казалась черной. Она прошла сквозь проем в изгороди и увидела внизу, на другом краю поля, золотистые отблески костра, вокруг которых плясали огоньки ламп и суетились человеческие тени и силуэты, наверное, около тридцати. По мере приближения становились различимы их лица, освещенные пламенем; все смеялись и болтали, все были знакомы друг с другом. На деревянных козлах стоял бочонок с пивом, из которого непрерывно наполняли кружки, и над ними поднималась шапка пены; пахло печеным картофелем и жиром, капающим в огонь. Кто-то принес гитару и наигрывал на ней, и вот уже несколько человек собрались вокруг и нестройным хором затянули песню.

Корабль плывет,

По морю плывет.

Он груз везет

Над глубинами вод.

Но глубже вод

Моя любовь…

Юноша, пробегавший мимо Вирджинии, внезапно споткнулся в темноте и налетел на нее.

— Извините!

Он схватился за ее руку, в попытке не повалить ее и не упасть самому. В другой руке он держал фонарь, свет которого падал ей на лицо.

— Кто вы?

— Вирджиния.

— Какая Вирджиния?

— Вирджиния Парсонс.

У него были длинные волосы, схваченные надо лбом пестрым платком, что придавало ему сходство с индейцем из племени апачей.

— Я так и подумал, что вы не местная. Вы одна?

— Я… нет. Я пришла с Элис и Томом, но… — она оглянулась, — потеряла их… они должны быть где-то здесь… наверное…

— Я Доминик Барнет.

— О, так это ваша вечеринка.

— Вообще-то, ее устроил мой отец. По крайней мере, он заплатил за пиво, что дает ему право называться хозяином вечеринки, а мама принесла колбаски. Пойдемте, возьмем чего-нибудь выпить.

Он еще крепче ухватил ее за руку и подвел к шумному тесному кружку, освещенному пламенем костра.

— Эй, пап, тут кое у кого ничего не налито.

Гигантский мужчина с бородой, напоминающий в свете огня средневекового разбойника, выпрямился над краном бочонка.

— Тогда вот вам пиво, — сказал он, и у Вирджинии в руках оказалась великанских размеров пивная кружка.

— А вот и колбаса.

Юноша аккуратно подхватил с подноса колбаску, наколотую на палочку, и протянул Вирджинии. Вирджиния взяла из его рук колбаску и уже готовилась вступить с ним в приличествующую случаю беседу, но тут Доминик заметил знакомое лицо по другую сторону костра, крикнул: «Марианна!», — или другое похожее имя, и был таков, а Вирджиния вновь оказалась одна.

В темноте она попыталась отыскать Лингардов, но не смогла. Все остальные сидели, поэтому и она уселась тоже, держа великанскую кружку в одной руке, а колбаску, все еще слишком горячую, чтобы есть, — в другой. Ее щеки пылали от жаркого пламени, а спина мерзла под холодным ветром, который к тому же постоянно сдувал волосы ей на лицо. Она отпила глоток пива. Это был первый раз, когда она его попробовала, и у нее ужасно засвербило в носу. Вирджиния громко чихнула и где-то у нее за спиной веселый голос отозвался:

— Будьте здоровы!

Вирджиния отдышалась и сказала:

— Спасибо!

Она обернулась посмотреть, кто с ней заговорил, и увидела высокого молодого мужчину в вельветовых брюках, резиновых сапогах и просторном вязаном свитере. Он глядел на нее сверху вниз, широко улыбаясь, и в свете костра его загорелое лицо казалось медным.

Она пробормотала:

— Это от пива…

Он присел на корточки рядом с ней, аккуратно взял кружку у нее из рук и поставил на землю между ними.

— Чихнете еще раз и расплескаете все до дна, а это будет очень обидно.

— Да.

— Вы, наверное, знакомая Барнетов.

— Почему вы так решили?

— Я никогда вас раньше не видел.

— Нет, я их не знаю. Я пришла с Лингардами.

— Элис и Томом? Они здесь?

— Да, где-то тут.

Он так обрадовался, услышав о Лингардах, что Вирджиния вообразила, будто он немедленно отправится на их поиски, однако вместо этого он поудобнее устроился на траве рядышком с ней и погрузился в блаженное молчание, с удовольствием наблюдая за другими участниками вечеринки. Вирджиния принялась за свою колбаску, съела ее всю и, поскольку он по-прежнему не говорил ни слова, решила попытаться еще раз.

— А вы друг Барнетов?

— Что?

Отвлекшись от молчаливого созерцания, он повернулся и устремил на нее немигающий взгляд своих прозрачных синих глаз.

— Простите?

— Я просто спросила, дружите ли вы с Барнетами.

Он рассмеялся.

— Это им нужно дружить со мной. Они же нарушили границы моих владений.

— Получается, вы — Юстас Филипс.

Он подумал над ее словами.

— Да, — произнес он наконец. — Получается, это я.

Вскоре после этого его кто-то позвал — одна из гернзейских коров забрела на поле с соседнего пастбища, и какая-то сумасшедшая девица, перепившая вина, решила, что на нее напал бык, так что она устроила форменную истерику. Юстасу пришлось идти наводить порядок, а Вирджинию наконец разыскали Элис и Том, и хотя остаток вечера она постоянно искала глазами нового знакомого, больше он ей не попадался.

Тем не менее вечеринка имела шумный, запоминающийся успех. Ближе к полуночи, когда пиво было допито, бутылки пусты, припасы съедены, а от набросанного в костер плавника огонь поднимался на высоту больше двадцати футов, Элис осторожно предположила, что им, пожалуй, лучше отправиться восвояси.

— Твоя мама и так, наверное, думает, что тебя похитили или сбросили в море. Тому в девять нужно быть на работе, и вообще стало ужасно холодно. Что ты скажешь? Ты хорошо провела время? Гебе было весело?

— Очень! — воскликнула Вирджиния, которой совсем не хотелось уезжать.

Однако им действительно было пора. В молчании они прошли мимо шумной толпы у костра и поднялись по склону холма к фермерскому дому.

Теперь в нем было освещено только одно окно на первом этаже, однако полная луна, напоминающая белоснежную тарелку, плыла по небу, заливая все вокруг серебристым светом. Они прошли через ограду во двор, и тут дверь дома распахнулась, пролив желтый свет на мощеную дорожку, и голос позвал их из темноты:

— Том! Элис! Зайдите, выпейте чаю или кофе — чего-нибудь, чтобы согреться перед дорогой.

— Привет, Юстас. — Том направился к двери. — Мы думали, ты уже спишь.

— Ну, до утра торчать на скалах я точно не собирался. Так что же вы выпьете?

— Я бы не отказался от виски, — сказал Том.

— А я — от чашки чаю, — отозвалась Элис. — Какая прекрасная мысль! Мы совсем окоченели. Но ты уверен, что мы вас не побеспокоим?

— Мама еще не ложилась, она будет рада повидаться с вами. И чайник уже на плите…

Они вошли в дом, в прихожую с низким потолком, отделанную деревянными панелями, и плиточным полом, покрытым яркими ковриками. Юстас едва не задевал макушкой потолочные балки.

Элис уже расстегивала пальто.

— Юстас, ты знаком с Вирджинией? Она гостит у нас в Уил-хаусе.

— О да, мы уже познакомились, — сказал он, не глядя на нее. — Проходите в кухню — это самое теплое место в доме. Мама, у нас Лингарды. Элис согласилась выпить чашку чаю. А Том хочет виски.

С высоты своего роста он взглянул на Вирджинию.

— Что будете вы?

— Чаю, если можно.

Элис и миссис Филипс засуетились: миссис Филипс заваривала чай, а Элис доставала чашки и блюдца из расписного буфета. Одновременно они обсуждали вечеринку у Барнетов, посмеиваясь над девицей, принявшей корову за быка, а мужчины устроились за выскобленным кухонным столом с высокими стаканами, сифоном с содовой и бутылкой скотча.

Вирджиния тоже присела — на широкую скамью под окном у противоположного края стола — и слушала успокаивающее жужжание голосов, не следя за содержанием разговора. Оказавшись после пронизывающего холода в тепле и уюте сельской кухни, она сразу разомлела, да и выпитое с непривычки крепкое пиво тоже давало о себе знать.

Плотно завернувшись в свое теплое пальто, засунув руки в карманы, она обводила глазами кухню и думала о том, что никогда еще не бывала в такой обволакивающей, покойной атмосфере. По потолку проходили балки с ввинченными в них железными крюками для копченых окороков, широкие подоконники были уставлены горшками с цветущей геранью. На огромной плите посвистывал чайник, кошка свернулась клубочком в камышовом кресле-качалке, на стене висел «календарь хлебороба», окна закрывали хлопчатобумажные занавески в клетку и повсюду витал запах свежеиспеченного хлеба.

Миссис Филипс, в отличие от своего рослого сына, была миниатюрной, седовласой и исключительно опрятной. Она выглядела так, словно работала не покладая рук с самого своего рождения, и глядя на то, как они с Элис проворно снуют по кухне, невинно сплетничая про забавную чету Барнетов, Вирджиния думала, как здорово было бы иметь такую мать. Спокойную, всегда в хорошем настроении, с просторной уютной кухней, где на плите в любое время греется чайник, приглашая к чаепитию.

Приготовив чай, женщины, наконец, присоединились к остальным за столом. Миссис Филипс налила Вирджинии чаю и протянула ей чашку. Вирджиния выпрямилась, вытащила руки из карманов, взяла чашку и с некоторым усилием произнесла:

— Спасибо.

Миссис Филипс рассмеялась.

— Ты совсем сонная, — сказала она.

— Да уж, — согласилась Вирджиния. Теперь они все смотрели на нее, но она помешивала свой чай, не поднимая глаз, потому что не хотела встретиться с его синим насмешливым взглядом.

Однако им пора было двигаться. Снова натянув пальто, они столпились в маленькой прихожей. Лингарды и миссис Филипс уже стояли у раскрытой входной двери, и тут у себя из-за спины Вирджиния услышала голос Юстаса.

— До свидания, — сказал он.

— О! — смущенная, она обернулась назад. — До свидания.

Она хотела было протянуть ему руку, но он, очевидно, не заметил ее жеста, потому что своей не подал.

— Спасибо, что пригласили.

Казалось, он забавлялся, глядя на нее.

— Мне было очень приятно. Буду рад, если вы зайдете еще, в другой раз.

Всю дорогу до дома она смаковала его последние слова, наслаждаясь ими словно драгоценным подарком, полученным на прощание. Однако она так и не вернулась в Пенфолду.

До сего момента, десять лет спустя, в июльский день, исполненный пронизывающей красоты. На обочинах, откуда неслось пенье малиновок, цвела желтая мать-и-мачеха, полыхал утесник, а скалы, поросшие папоротником, казались изумрудными на фоне морской воды цвета гиацинта.

Вирджиния настолько погрузилась в свои хлопоты, беспокоилась о ключах, о том, как ей найти Бозифик, размышляла о приземленных материях вроде плиты, холодильника, постельного белья и посуды, что небом посланное ей дивное утро каким-то образом прошло незамеченным. Однако сейчас она вновь обратила внимание на мир вокруг, вспомнила почему-то маяк — как он вспыхивал и гас над темным морем — и тут же без всяких видимых причин ее согрело внезапно нахлынувшее радостное предчувствие.

Тебе уже не семнадцать лет. Ты женщина, двадцатисемилетняя, независимая, с двумя детьми, машиной и домом в Шотландии. Жизнь не стоит на месте. Все изменяется. Ничто не остается таким же, как было.

У начала проселка, спускавшегося к Пенфолде, стояла деревянная платформа для молочных бидонов, за которой дорога круто шла вниз, петляя между высокими каменными изгородями. Боярышник, истерзанный зимними ветрами, приникал к земле. Когда Вирджиния вслед за «лендровером» Юстаса въехала во двор фермы, откуда ни возьмись выскочили две колли, черная и белая, от пронзительного лая которых бросились врассыпную, недовольно кудахча, коричневые куры породы леггорн.

Юстас остановил «лендровер» в тени амбара и уже вылезал из него, мягко отстраняя собак с дороги. Вирджиния припарковала свою машину следом за ним, открыла дверцу, и колли немедленно бросились к ней; продолжая лаять, они пытались допрыгнуть до нее, поставить лапы на грудь, тянулись, чтобы лизнуть ее в лицо.

— А ну-ка кыш… да успокойтесь вы, черти!

— Ничего страшного… — она погладила узкие головы собак, потрепала пушистую шкуру. — Как их зовут?

— Бикер и Бен. Это Бикер, а это — Бен. Тихо, тихо, разбойники. Каждый раз одно и то же!

Его веселость, хотя и немного напускная, свидетельствовала о том, что, сидя за рулем, он обо всем подумал и решил избрать именно такую манеру поведения, чтобы не превратить остаток дня в панихиду по Энтони Кейли. И Вирджиния, которой этого совсем не хотелось, была признательна ему за понимание. Шумное вторжение собак помогло преодолеть первоначальное смущение, они непринужденно зашагали бок о бок по вымощенной булыжниками тропинке к дому и вошли внутрь.

Она увидела потолочные балки, плиточный пол, коврики — все без изменений.

— Так я все и запомнила.

По дому плыл запах пирожков, от которого бежали слюнки. Юстас прошел в кухню, предоставив Вирджинии следовать за ним. По дороге он взял с полки прихватку, подошел к плите и, склонившись, открыл дверцу духовки.

— Они не подгорели? — озабоченно спросила она.

Из духовки доносился аромат поджаристой корочки.

— В самый раз.

Он закрыл дверцу и выпрямился.

Она спросила:

— Ты их сам приготовил?

— Я? Ты, должно быть, шутишь.

— Тогда кто?

— Миссис Томас, моя помощница. Хочешь чего-нибудь выпить?

Он подошел к холодильнику и вытащил оттуда банку пива.

— Нет, спасибо.

Он улыбнулся.

— Кока-колы у меня нет.

— Я не хочу пить.

Разговаривая с Юстасом, Вирджиния внимательно осматривала кухню, опасаясь, что она могла перемениться, что Юстас мог передвинуть мебель или перекрасить стены. Однако все осталось таким же, как запомнилось ей. Выскобленный стол в эркере у окна, герани на подоконниках, буфет с пестрой посудой. После стольких лет кухня осталась такой же образцовой — настоящим сердцем дома.

Когда они стали владельцами Кирктона и занялись обустройством дома, переоборудуя его от чердака до подвала, она попыталась создать для себя такую же кухню, как в Пенфолде. Ей хотелось, чтобы кухня была уютной и теплой, чтобы в ней собиралась вся семья выпить чаю и всласть наговориться за чисто выскобленным столом.

— Но кому захочется сидеть на кухне? — спросил Энтони с непонимающим видом.

— Всем нам. Кухня в деревенском стиле — это почти гостиная.

— Ну, я-то не собираюсь жить в кухне, сразу тебе говорю.

И он заказал мебель с фасадами из нержавеющей стали и яркими пластиковыми столешницами, а на пол положили в шахматном порядке черную и белую плитку, которую дьявольски тяжело было поддерживать в чистоте.

Вирджиния облокотилась на стол и с чувством глубокого удовлетворения произнесла:

— Я боялась, что тут все изменилось, но кухня точно такая же.

— Зачем бы я стал что-то менять?

— Просто так. В общем, я боялась. Все вокруг меняется. Юстас, Элис сказала мне, что твоя мама умерла. Мне очень жаль.

— Да. Два года назад. Она простудилась, развилась пневмония.

Он смял пустую банку и аккуратно опустил ее в мусорное ведро, а потом повернулся и внимательно посмотрел на нее, опираясь спиной о кухонную раковину.

— А как твоя мать?

В его голосе не было никакого выражения, при всем желании она не смогла заметить в нем ни неодобрительности, ни сарказма.

— Она умерла, Юстас. Через несколько лет после того, как мы с Энтони поженились, мама сильно заболела. Это было страшно, потому что болела она очень долго. И ухаживать за ней было трудно, потому что она жила в Лондоне, а я — в Кирктоне… Я не могла находиться при ней постоянно.

— А других родственников у нее не было?

— Нет. И это тоже было проблемой. Я навещала ее так часто, как могла, но в конце концов нам пришлось перевезти ее в Шотландию и устроить в частный санаторий в Релкирке, где она и умерла.

— Нелегко тебе пришлось.

— Да. Она была еще молода. Живительно, что происходит с тобой, когда умирает мать. Пока этого не случилось, ты все еще остаешься ребенком, — сказала Вирджиния и поспешила поправиться, — по крайней мере, я так чувствовала. Ты-то повзрослел задолго до того.

— Я не задумывался над этим, — ответил Юстас. — Но я понимаю, что ты имеешь в виду.

— В любом случае, с тех пор прошло много лет. Давай не будем говорить о грустном. Расскажи мне о себе и о миссис Томас. Знаешь, Элис Лингард сказала, что у тебя наверняка есть хорошенькая служанка или любовница, которая не против взять на себя домашнее хозяйство. Мне не терпится с ней познакомиться.

— Придется подождать. Она поехала в Пензанс навестить сестру.

— Она живет в Пенфолде?

— Да, в коттедже, примыкающем к дому. До того как мой дед купил это место, тут было три коттеджа. В них жили три семьи, хозяйствовали на нескольких акрах. Держали полдюжины коров, чтобы иметь молоко, и отправляли сыновей работать на оловянные рудники, когда нужда стучалась в двери.

— Два дня назад, — сказала Вирджиния, — я приехала в Лэнион и устроилась на холме, смотрела на комбайны, которые убирали солому и на людей, складывавших тюки в штабеля. Я подумала, возможно, ты тоже там был.

— Возможно, был.

Она сказала:

— Я думала, ты женат.

— Я не женат.

— Я знаю. Элис Лингард сказала мне.

Допив пиво, он стал доставать из выдвижного ящика ножи и вилки и раскладывать их на столе, но Вирджиния остановила его.

— Погода слишком хороша, чтобы сидеть в четырех стенах. Может, съедим твои пирожки в саду?

Юстас выглядел удивленным, однако сказал:

— Ладно, — и вытащил корзинку, в которую уложил приборы, тарелки, солонку, перечницу и стаканы, а потом достал из духовки пышущие жаром пирожки и, наклонив противень, дал им соскользнуть на большое керамическое блюдо в цветочек, после чего они вышли через боковую дверь в освещенный солнцем заросший палисадник. Траву давно нужно было подстричь, но клумбы бушевали яркими и неприхотливыми сельскими цветами, а на веревке жизнерадостно полоскались на ветру белоснежные наволочки и простыни.

Садовой мебели у Юстаса не было, поэтому они уселись прямо на газон, из которого кое-где поднимались ромашки и подорожники, и расставили вокруг себя посуду.

Пирожки оказались гигантских размеров, так что Вирджиния осилила только половину и с ужасом взирала на остатки, пока Юстас, опираясь на локоть, приканчивал свой.

Она сказала:

— Не смогу проглотить больше ни крошки, — и отдала ему остаток пирога, который он безмятежно отправил в рот. Пережевывая тесто и картофельную начинку, он произнес:

— Не будь я так голоден, я бы заставил тебя доесть все до конца, чтобы ты хоть чуть-чуть поправилась.

— Но я не хочу поправляться.

— Ты слишком худая. Ты и всегда была тоненькой, но сейчас выглядишь так, словно тебя унесет первым же порывом ветра. И ты обрезала волосы. Они были длинные, до пояса, и развевались на ветру.

Он протянул руку и обхватил ее запястье большим и указательным пальцами.

— От тебя остались кожа да кости.

— Наверное, все дело в той простуде.

— Я-то думал, ты стала толстухой после стольких лет поедания овсянки, копченой селедки и фаршированных рубцов.

— Ты хочешь сказать, что в Шотландии питаются только этим?

— Мне так рассказывали.

Он выпустил ее запястье и снова принялся за пирог, а потом начал собирать тарелки в корзину, чтобы отнести обратно на кухню. Вирджиния попыталась было ему помочь, однако он приказал ей оставаться на месте, так что она подчинилась, растянулась на траве и стала рассматривать серую крышу амбара с примостившимися на ней морскими чайками и гонимые ветром кудрявые белые облачка, которые наплывали с моря по головокружительной небесной голубизне.

Юстас вернулся с сигаретами, парой зеленых яблок и термосом с чаем. Вирджиния так и лежала на траве, поэтому он бросил ей яблоко, и она поймала его, а он уселся с ней рядом и стал отвинчивать крышку термоса.

— Расскажи мне про Шотландию.

Вирджиния повертела яблоко, гладкое и прохладное, в ладонях.

— Что тебе рассказать?

— Чем занимался твой муж?

— Что ты имеешь в виду?

— Он работал?

— Не совсем. Не с девяти до пяти. Но ему досталось это поместье…

— Кирктон?

— Да, Кирктон, от дяди. Большой величественный дом, около тысячи акров земли; после того как мы привели дом в порядок, он большую часть времени занимался хозяйством. Выращивал деревья, ухаживал за поместьем… ну, не своими руками, конечно… я имею в виду, у него был управляющий, жил в фермерском доме. Мистер Макгрегор. Собственно, он делал большую часть работы, но Энтони тоже всегда находил себе занятие. Я хочу сказать, — слабым голосом закончила она, — он умел как-то заполнять свое время.

В сезон охотился пять дней в неделю, рыбачил и играл в гольф. Ездил на скачки, каждую зиму на пару месяцев отправлялся в Сент-Мориц. Не было смысла описывать образ жизни такого человека, как Энтони Кейли, такому человеку, как Юстас Филипс. Они принадлежали разным мирам.

— А что делается в Кирктоне сейчас?

— Я же сказала, за ним следит управляющий.

— А дом?

— Стоит пустой. Правда, мебель осталась на месте, но там никто не живет.

— И ты собираешься вернуться в этот пустой дом?

— Собираюсь. Когда-нибудь.

— А как насчет детей?

— Они в Лондоне, с матерью Энтони.

— Но почему они не с тобой? — спросил Юстас без критики, но заинтересованно, словно ему любопытно было узнать.

— Мы решили, что мне будет полезно отдохнуть самой по себе. Элис Лингард прислала письмо и пригласила меня приехать, мы все обсудили, и вот я здесь.

— А почему ты не привезла детей?

— О, я даже не знаю… — эти слова прозвучали неуместно и надуманно даже для нее самой. — Своих детей у Элис нет, дом для них не приспособлен… Я имею в виду, там все такое ценное, и дорогое, и хрупкое. Ну, ты знаешь, как это бывает.

— Вообще-то не знаю, но продолжай.

— Да и потом, леди Кейли нравится, что они живут с ней.

— Леди Кейли?

— Это мать Энтони. И няне нравится жить у нее, потому что раньше она работала у леди Кейли. Воспитывала Энтони, когда тот был маленьким.

— Но твой-то дети уже большие.

— Каре восемь, а Николасу шесть.

— Тогда зачем им няня? Почему ты не воспитываешь их сама?

За прошедшие годы Вирджиния бессчетное количество раз задавала себе этот вопрос, но так и не нашла на него ответа, и теперь, когда Юстас непрошенно произнес его вслух, она испытала к нему странную неприязнь.

— Что ты имеешь в виду?

— Только то, что сказал.

— Я воспитываю их. Я имею в виду, мы проводим много времени вместе…

— Они только что лишились отца, и уж, конечно, единственный человек, с которым им хочется быть рядом, это их мать, а не бабушка или нянька, доставшаяся по наследству. Им наверняка кажется, что их бросили.

— Ничего подобного!

— Чего же ты злишься, если так в этом уверена?

— Мне просто не нравится, что ты завел этот разговор и рассуждаешь о том, чего не знаешь.

— Зато я знаю тебя.

— И что же?

— Мне известно, как легко заставить тебя плясать под чужую дудку.

— И под чью дудку я пляшу сейчас?

— Точно не могу сказать. — Изумленная, она осознала, что, несмотря на внешнюю холодность, он разозлен не меньше ее. — Но первая кандидатура, которая приходит в голову, — это твоя свекровь. Судя по всему, когда умерла твоя собственная мать, бразды правления перешли к ней.

— Не смей говорить о моей матери в таком тоне!

— Но это же правда, не так ли?

— Нет, неправда!

— Тогда привези детей сюда. Это бесчеловечно — бросать их в Лондоне на летние каникулы в такую погоду, когда они должны свободно бегать по берегу моря и по полям. Потрудись протянуть руку, набери номер твоей свекрови и вели ей посадить детей в поезд. И если Элис Лингард не сможет пригласить их в Уил-хаус, потому что слишком дрожит за свои драгоценные безделушки, поселись с ними в мотеле или сними коттедж…

— Именно так я и собираюсь поступить и не нуждаюсь в твоих советах.

— Тогда начинай искать дом.

— Уже начала.

На мгновение он умолк, и она удовлетворенно подумала: «Наконец-то мне удалось немного сбить с него спесь».

Но это было всего лишь на мгновение.

— Ты что-то нашла?

— Сегодня утром я посмотрела один дом, но он мне не подошел.

— Где?

— Здесь. В Лэнион. — Он молчал, ожидая продолжения. — Называется Бозифик, — неловко добавила она.

— Бозифик! — Он, казалось, обрадовался. — Это же чудесное место!

— Ужасное!

— Ужасное? — Он ушам своим не верил. — Мы говорим о коттедже на холме, где когда-то жил Обри Крейн? Тот, что Керноу унаследовали от тетушки со стороны мужа?

— Тот самый, но он жуткий и жить там невозможно.

— Что значит жуткий? Там что, привидения?

— Не знаю я! Просто жуткий, и все.

— Если там обитает привидение Обри Крейна, вы с ним всласть повеселитесь. Моя мама помнила его, говорила, он был очень славным. И детей любил, — добавил он, но Вирджинии его слова показались классическим поп sequitur.[3]

— Мне все равно, что за человек он был, и я не собираюсь арендовать этот дом.

— Почему?

— Потому.

— Назови мне три убедительные причины.

Терпению Вирджинии пришел конец.

— Ради всего святого…

Она попыталась подняться на ноги, но Юстас со стремительностью, неожиданной для такого крупного мужчины, схватил рукой ее запястье и заставил Вирджинию сесть обратно на траву. Разъяренная, она посмотрела в его глаза и увидела, что они превратились в холодные голубые камешки.

— Три убедительные причины, — повторил он.

Она перевела взгляд вниз, на его руку, удерживавшую ее запястье. Он и не подумал выпустить ее, и она сказала:

— Там нет холодильника.

— Холодильник я тебе одолжу. Вторая причина?

— Я уже говорила. Там жуткая атмосфера. Дети никогда не жили в подобных местах. Они придут в ужас.

— Вряд ли, если только у них не такие же куриные мозги, как у их мамаши. Причина номер три?

Она безнадежно пыталась придумать какую-нибудь вескую, значимую причину, что-нибудь, чтобы оправдаться перед Юстасом за свой неосознанный страх перед странным домом на холме. Однако ей приходили на ум лишь слабые отговорки, каждая из которых была еще менее убедительна, чем предыдущие.

— Дом слишком мал, он грязный, мне негде будет стирать детскую одежду, и я не знаю, есть ли там утюг или газонокосилка, чтобы подстригать траву. И там нет сада, просто лужайка, а мебель в комнатах такая унылая и…

Он перебил ее.

— У тебя нет причин отказываться от него, Вирджиния, и ты это прекрасно знаешь. Все это просто чертовы оправдания!

— И за что же я, по-твоему, оправдываюсь?

— За то, что не решаешься воспротивиться воле свекрови или этой вашей няни, или их обеих. За то, что не можешь принять бой, отстоять свои права и растить детей так, как сама считаешь нужным.

Гнев на него застрял у нее в горле тяжелым комом, лишая дара речи. Она почувствовала, как запылали щеки, как по всему телу пробежала дрожь, однако, хотя это не укрылось от его внимания, он продолжал говорить — спокойно произносил все те ужасные вещи, которые она загоняла на задворки своего сознания уже много лет, ибо у нее не хватало мужества взглянуть им в лицо.

— Я думаю, ты ни черта не можешь дать своим детям. Ты палец о палец ради них не ударишь. Ты не привыкла стирать и гладить, за тебя это всегда делал кто-то другой, и сейчас ты не собираешься начинать. Тебе просто неохота утруждаться устройством пикников и чтением книжек перед сном. Твой страх никак не связан с Бозификом. Любой дом окажется для тебя нехорош. Сойдут любые предлоги, лишь бы не признаться себе, что ты, черт побери, просто неспособна позаботиться о собственных детях.

Прежде чем последние слова сорвались с его уст, она вскочила на ноги, вырывая свою ладонь из его руки.

— Это неправда! Ничего подобного! Я хочу, чтобы они были со мной! Я хотела этого с того самого момента, как приехала сюда!

— Так забери их, ты, симулянтка!

Он тоже вскочил, и они выкрикивали оскорбительные слова так, будто их разделяла целая пустыня, а не три фута некошеного газона.

— Именно так я и собираюсь поступить! Именно так, уж поверь мне!

— Поверю, только когда увижу своими глазами!

Она развернулась и бросилась к машине, но тут вспомнила, что забыла сумочку на столе в кухне. В слезах, она побежала назад и ворвалась в дом, спеша забрать ее, прежде чем Юстас снова доберется до нее. Потом вернулась в машину и, яростно газуя, кое-как развернулась на тесном дворе фермы и вырулила на проселок. Мотор взревел, из-под задних колес взметнулись брызги гравия.

— Вирджиния!

Сквозь слезы она разглядела в зеркале заднего вида Юстаса, стоящего на дороге далеко позади. Она вдавила в пол педаль газа и выскочила на главную дорогу, даже не посмотрев, не приближается ли другая машина. К счастью, других машин не было, однако она не сбавляла скорость до самого Порткерриса. Она пронеслась через город, бросила машину в запрещенном месте у самой адвокатской конторы и ринулась внутрь.

На этот раз Вирджиния не стала звонить и дожидаться мисс Леддра, а влетела словно ураган через приемную в кабинет мистера Уильямса, настежь распахнув дверь. Он как раз обсуждал с властной пожилой дамой, приехавшей из Труро, седьмой вариант ее завещания, когда грубое вторжение Вирджинии прервало их переговоры.

И адвокат, и его клиентка застыли в молчании, раскрыв рты. Мистер Уильямс пришел в себя первым и попытался встать на ноги.

— Миссис Кейли!

Но прежде чем он успел вымолвить еще хоть слово, Вирджиния швырнула ключи от Бозифика к нему на стол и выпалила:

— Я его беру. Прямо сейчас. И вселяюсь, как только приедут мои дети.

4

Элис сказала:

— Ты уж прости меня, Вирджиния, но, по-моему, ты делаешь ужасную ошибку. Более того, это классическая ошибка, которую совершают миллионы людей, когда внезапно ощущают себя одинокими. Ты действуешь импульсивно, необдуманно…

— Я все обдумала.

— Но у детей все в порядке, ты же знаешь, они прекрасно ладят с няней и твоей свекровью. Жизнь, которую они ведут, является естественным продолжением их жизни в Кирктоне, и благодаря этому они ощущают себя в безопасности. Их отец умер и, конечно, детей ждут перемены. Но если уж им суждено случиться, пусть это произойдет постепенно, не сразу. Дай Каре и Николасу время привыкнуть к этой мысли.

— Они мои дети!

— Но ты никогда не занималась ими. Никогда не заботилась о них сама, за исключением разве что коротких пауз, когда няня по вашему настоянию отправлялась в отпуск. Ты с ними измучишься, и я не думаю, Вирджиния, что к настоящему моменту ты физически достаточно окрепла, чтобы самой ухаживать за детьми. В конце концов, ты приехала сюда, чтобы оправиться после той ужасной простуды, чтобы прийти в себя, побыть в тишине и покое, отвлечься от того ужаса, который тебе пришлось пережить. Не лишай себя этой возможности. Силы понадобятся тебе, когда придет время вернуться в Кирктон, связать оборванные нити и научиться жить без Энтони.

— Я не собираюсь в Кирктон. Я переезжаю в Бозифик. Я уже внесла арендную плату за первую неделю.

Смирение на лице Элис сменилось раздражением.

— Не будь смешной! Если уж ты непременно решила привезти детей, то забирай их и живи с ними здесь, но, бога ради, позволь няне приехать тоже!

Еще вчера эта мысль наверняка показалась бы Вирджинии соблазнительной. Но сегодня она не хотела и думать об этом.

— Я уже все решила.

— Но почему ты мне ничего не сказала? Почему не обсудила все со мной?

— Я не знаю. Просто мне показалось, что я должна это сделать сама.

— И где находится твой Бозифик?

— По дороге на Лэнион… Он виден с дороги, там есть нечто вроде башенки…

— Это тот дом, где жил Обри Крейн? Но, Вирджиния, он просто ужасен! Там кругом одни болота и скалы и постоянно свищет ветер. Вы будете полностью отрезаны от мира!

Вирджиния попыталась обратить все в шутку.

— Ты будешь нас навещать. Будешь проверять, не совсем ли я спятила, оказавшись наедине с детьми.

Но Элис не было смешно, и Вирджиния, видя, как та нахмурилась и неодобрительно поджала губы, потрясенно узнала выражение, частенько возникавшее на лице матери. Казалось, будто Элис вдруг перестала быть подругой Вирджинии, пусть и старшей, а перешла на сторону ее родителей и с высоты своей непогрешимости пыталась убедить Вирджинию в том, что ее планы — полная чушь. Собственно, в этом не было ничего неожиданного. Она познакомилась с Ровеной Парсонс за много лет до рождения Вирджинии, а поскольку ей не пришлось растить собственных детей, ее взгляды и убеждения сохранились в прежнем закоснелом виде.

Наконец она сказала:

— Мне вовсе не хочется ставить тебе палки в колеса, ты же понимаешь. Но я знаю тебя всю твою жизнь и не могу сейчас устраниться и наблюдать, как ты делаешь глупости.

— Что такого глупого в том, чтобы провести каникулы с собственными детьми?

— Дело не только в этом, Вирджиния, и ты это знаешь. Если ты увезешь их от леди Кейли и от няни без их согласия, которого тебе вряд ли удастся добиться, ты положишь начало целой череде неприятностей.

При мысли об этом у Вирджинии засосало под ложечкой.

— Я понимаю.

— Няня, скорее всего, поднимет страшный шум и будет грозить увольнением.

— Я знаю.

— Твоя свекровь сделает все, что в ее силах, чтобы остановить тебя.

— И это я знаю тоже.

Элис смотрела на нее, как на незнакомку. Затем, ни с того ни с сего, пожала плечами и усмехнулась, словно умывая руки.

— Одного я никак не пойму: что заставило тебя так поспешно принять решение?

Вирджиния ничего не сказала о встрече с Юстасом Филипсом и теперь не собиралась касаться этой темы.

— Ничего. Ничего особенного.

— Наверное, все дело в морском воздухе, — сказала Элис. — Просто удивительно, что он делает с людьми.

Она подняла с пола упавшую газету и стала аккуратно свертывать ее в трубочку.

— Когда ты едешь в Лондон?

— Завтра.

— А что с леди Кейли?

— Позвоню ей вечером. И еще… Элис, извини меня. И спасибо тебе за то, что была так добра ко мне.

— Я вовсе не была добра. Я тебя раскритиковала, вместо того чтобы поддержать. Наверное, дело в том, что ты все еще кажешься мне совсем юной и беспомощной. Я ощущаю ответственность за тебя.

— Мне двадцать семь. И я вовсе не беспомощна. И вполне могу отвечать за себя сама.

* * *

На телефонный звонок ответила няня.

— Да?

— Это миссис Кейли.

— О, здравствуйте! Вы хотите поговорить с леди Кейли?

— А она дома?

— Минуту, я ее позову.

— Постойте…

— Да?

— Как там дети?

— У них все прекрасно. Мы отлично проводим время. Они только что легли. (Последнюю фразу она добавила быстро, пока Вирджиния не попросила позвать их к телефону.)

— В городе жарко?

— О да! Чудесно. Восхитительная погода. Подождите, я скажу леди Кейли, что вы хотите с ней поговорить.

Вирджиния услышала, как няня кладет трубку рядом с аппаратом, ее шаги через холл, голос вдалеке, зовущий: «Леди Кейли!».

Вирджиния ждала. Имей я склонность злоупотреблять алкоголем, обязательно вооружилась бы сейчас здоровенным стаканом с виски. Однако она никогда не пила. Сердце ее ушло в пятки в ожидании надвигающейся грозы.

Снова шаги — четкие, размеренные, узнаваемые. Трубку подняли со стола.

— Вирджиния.

— Да, это я.

Ситуация осложнялась еще и тем, что Вирджиния никогда толком не знала, как лучше обращаться к свекрови. «Называй меня мамой», — ласково сказала леди Кейли, когда Вирджиния и Энтони поженились, однако по каким-то причинам для Вирджинии это было невозможно. «Леди Кейли» звучало еще хуже. Вирджиния нашла компромисс: она общалась со свекровью посредством открыток или телеграмм и всегда обращалась к ней просто «вы».

— Рада слышать тебя, дорогая. Как ты себя чувствуешь?

— Гораздо лучше…

— А как погода? Кажется, у вас там жара?

— Да, просто невероятная. Послушайте…

— Как поживает Элис?

— У нее тоже все в порядке…

— А наши дорогие детки сегодня купались — Тернеры устроили в саду бассейн и пригласили Кару и Николаса провести у них вторую половину дня. Какая жалость, что они уже легли; почему ты не позвонила раньше?

Вирджиния выдохнула:

— Мне нужно вам кое-что сказать.

— Что же?

Она стиснула трубку так, что костяшки пальцев на руке побелели.

— Я сняла небольшой коттедж неподалеку отсюда. Он стоит прямо у моря, и я подумала, что будет неплохо привезти детей сюда и провести с ними остаток каникул.

Она остановилась, дожидаясь ответной реплики, но ее не последовало.

— Понимаете, погода такая хорошая… я чувствую себя виноватой, что наслаждаюсь ею в одиночку… Я подумала, детям будет полезно подышать морским воздухом, прежде чем вернуться в Шотландию и пойти в школу.

Леди Кейли наконец подала голос:

— Коттедж? Но ты же остановилась у Элис Лингард?

— Да-да. Я и сейчас здесь. Я звоню из Уил-хауса. Но коттедж я все равно сняла.

— Не понимаю.

— Я хочу, чтобы дети приехали и провели остаток каникул со мной. Завтра я приеду за ними на поезде.

— И что это за коттедж?

— Обыкновенный. Летний домик…

— Что ж, если ты так решила. — Вирджиния готова была вздохнуть с облегчением. — Но, боюсь, няня будет недовольна. Нечасто ей выдается возможность побывать в Лондоне, повидаться со старыми друзьями. — Надежда отделаться малой кровью растаяла как дым. Вирджиния снова перешла в наступление.

— Няне не нужно приезжать.

Леди Кейли растерялась.

— Прости, какие-то помехи на линии. Мне показалось, ты говоришь, что няне не нужно приезжать.

— Ей не надо ехать. Я сама буду смотреть за детьми. Для нее все равно нет места. Я хочу сказать, в коттедже нет лишней спальни… и детской тоже… и он находится далеко от города, так что ей тут не понравится.

— Ты хочешь сказать, что забираешь детей у няни?

— Да.

— Но она страшно расстроится.

— Да, наверное, так и будет, но…

— Вирджиния, — голос у свекрови был расстроенный, потрясенный. — Вирджиния, такие вещи не обсуждают по телефону.

Вирджиния представила, как няня стоит на лестнице, прислушиваясь к репликам леди Кейли.

— Это и не потребуется. Завтра я буду в Лондоне. Около пяти часов. Тогда мы сможем обо всем поговорить.

— Думаю, — сказала леди Кейли, — так всем будет лучше.

И она дала отбой.

На следующее утро Вирджиния на машине доехала до Пензанса, оставила автомобиль на стоянке и села в лондонский поезд. Утро опять выдалось жарким и безоблачным, зарезервировать место заранее она не успела, поэтому снабдила носильщика щедрыми чаевыми и попросила его отыскать для нее свободное купе. К сожалению, ему удалось найти лишь незанятый угол в отделении, битком набитом пассажирами. Ее попутчики возвращались домой после ежегодного отпуска, сварливые и раздражительные от мыслей о предстоящем выходе на работу; любому было бы жаль покидать море и пляжи в такой чудесный летний день.

С ней ехала семья: мать, отец и двое детей. Младший, разметавшись, спал на руках у матери, однако, по мере того как солнце карабкалось вверх по безоблачному небу, а поезд, громыхая по рельсам, продвигался на север, раскаляясь под полуденным солнцем, старший ребенок становился все более невыносимым: капризничал, ныл, сердился, ни секунды не мог усидеть на месте и лез к окну, пачкая грязными подошвами сандалий одежду Вирджинии. В какой-то момент отец, пытаясь успокоить мальчишку, купил ему оранжаду, но стоило открыть бутылку, как поезд тряхнуло и напиток пролился Вирджинии на платье.

Мальчик получил от матери увесистый шлепок и громко взвыл. Проснулся малыш и его плач добавился к вою брата. Отец сказал: «Посмотри, что ты наделал», — и как следует встряхнул старшего за плечи, пока Вирджиния, пытаясь промокнуть жидкость бумажными салфетками, бормотала, что ничего страшного не произошло, ребенок не виноват, что все это не имеет значения.

Устав от крика, старший начал натужно всхлипывать и икать. Мать извлекла откуда-то бутылочку и засунула ее в рот малышу. Он отпил немного молока, затем выплюнул соску, поерзал, усаживаясь, после чего его стошнило.

Вирджиния прикурила сигарету и отвернулась к окну, молясь про себя: «Боже, пусть Николас и Кара никогда не ведут себя так! Пусть наше путешествие в поезде пройдет спокойно, иначе я не выдержу, я просто сойду с ума!»

Лондонский воздух был спертым, душным, гигантскую пещеру Паддингтонского вокзала наполняли оглушительный шум и человеческие толпы, спешащие по своим, никому неведомым делам. В запятнанном, липком платье Вирджиния сошла с поезда и, прямо с чемоданом, направилась через всю платформу к кассе, где подобно секретному агенту, готовящему для себя пути к отступлению, купила билеты и забронировала три места на поезде «Ривьера» на следующее утро. После этого она отправилась на стоянку такси, выстояла длинную очередь и наконец уселась в машину, чтобы ехать домой.

— Будьте добры: тридцать второй дом, Мелтон-гарденз, Кенсингтон.

— Прекрасно. Поехали.

Они миновали Сассекс-гарденз, пересекли парк. На пожелтевших газонах тут и там сидели семьи, устроившиеся на пикник, играли полуголые ребятишки, в тени деревьев обнимались влюбленные парочки. На Бромптон-роуд пестрели цветочные киоски, в витринах были выставлены наряды «для морских круизов», первые ручейки людского потока, бурлившего здесь в час пик, стягивались к станции метро «Найтсбридж».

Такси попетляло по нескольким площадям, располагавшимся позади Кенсингтон-хай-стрит, протиснулось через узенькие улочки, заставленные припаркованными автомобилями, и наконец свернуло к Мелтон-гарденз.

— Вот тот дом, с почтовым ящиком.

Такси остановилось. Вирджиния вышла из машины, поставила чемодан на мостовую и полезла в сумочку за кошельком. Водитель сказал: «Большое спасибо», — и захлопнул форточку, а Вирджиния подхватила свой чемодан и повернулась к дому. В этот самый момент черная входная дверь распахнулась и на пороге показалась ее свекровь, приглашая Вирджинию войти.

Она была высокая, стройная, необычайно ухоженная. Даже в такой жаркий день она выглядела наглаженной и свежей: ни морщинки на льняном платье, ни один волосок не выбивается из прически.

Вирджиния поднялась по ступеням к входной двери.

— И как это вы узнали, что я уже здесь?

— Я стояла у окна в гостиной и видела, как подъехало такси.

Она держалась приветливо, улыбалась, но за этим ощущалась отстраненность, словно у старшей сестры в психиатрической лечебнице, принимающей нового пациента. Они наклонились друг к другу, соприкоснувшись щеками.

— Путешествие оказалось нелегким?

Свекровь закрыла дверь. В прохладной прихожей, выдержанной в светлых тонах, витали ароматы роз и пчелиного воска. На другом конце ступени спускались к раздвижным стеклянным дверям, за которыми были видны сад, старый каштан и детские качели.

— Да, невыносимым. Я вся грязная — мальчишка, ехавший со мной, облил меня апельсиновым соком. — В доме стояла тишина. — А где же дети?

Леди Кейли направилась к лестнице, чтобы подняться наверх, в гостиную.

— Пошли погулять с няней. Я подумала, что так будет лучше. Они скоро вернутся, думаю, где-то через полчаса. Так у нас будет время все утрясти.

Вирджиния молча последовала за ней. Леди Кейли поднялась по ступеням, миновала небольшую лестничную площадку и ступила в гостиную. Вирджиния шла позади; несмотря на одолевавшее ее беспокойство, она, как всегда, поразилась неизменной красоте этой комнаты, идеальным пропорциям вытянутых окон, выходящих на улицу. Окна были открыты, чуть шевелились легкие тюлевые занавески. Напротив висели длинные зеркала, наполнявшие гостиную отраженным светом, в них играли отражения отполированной до блеска старинной мебели, высоких витрин с сине-голубым мейсенским фарфором, и цветов, которыми леди Кейли в изобилии окружала себя.

Они стояли по разные стороны комнаты, от стены до стены покрытой светлым ковром. Леди Кейли сказала: «Почему бы нам не устроиться поудобнее», — и опустилась, не сгибая прямой как линейка спины, в просторное французское кресло.

Вирджиния присела на краешек дивана, стараясь не чувствовать себя служанкой в поисках места, явившейся на собеседование. Она сказала:

— Вообще-то, утрясать здесь нечего.

— Вчера, когда мы говорили по телефону, мне показалось, что я неправильно тебя поняла.

— Нет, вы все поняли правильно. Два дня назад я решила, что хочу, чтобы дети приехали ко мне. Я решила, что смешно одной сидеть в Корнуолле, оставив их в Лондоне, особенно в летние каникулы. Поэтому я пошла к адвокату, и он помог мне найти тот самый коттедж. Я заплатила за аренду и получила ключи. Мы можем переезжать туда хоть сегодня.

— А Элис Лингард об этом знает?

— Конечно. Она предложила пригласить детей в Уил-хаус, но к тому моменту я уже приняла решение и не хотела его менять.

— Но Вирджиния, конечно же, ты не повезешь их туда без няни?

— Повезу.

— Но тебе с ними не справиться!

— Придется постараться.

— То есть ты хочешь сказать, что сама будешь заниматься детьми?

— Именно так.

— А тебе не кажется, что это немного… эгоистично?

— Эгоистично?

— Да, эгоистично. Ты совсем не думаешь о детях. Ты думаешь только о себе.

— Возможно, я думаю о себе, но и о детях тоже.

— Думай ты о детях, ты не стала бы лишать их няни.

— Вы уже говорили с ней?

— Конечно, я с ней говорила. Мне нужно было поставить ее в известность о том, что ты собираешься сделать. Но я надеялась, что смогу тебя переубедить.

— Что ответила няня?

— Она была немногословна. Но, могу сказать, новость ее очень расстроила.

— Ничего не поделаешь.

— Ты не должна забывать о няне, Вирджиния. Эти дети — вся ее жизнь. Ты не можешь не считаться с ней.

— При всем желании я не могу понять, какое отношение это имеет к няне.

— Самое прямое. Ее касается все, что у нас происходит. Потому что она — член семьи, и была им с тех самых пор, как пришла к нам воспитывать Энтони. Вспомни, как она заботилась о твоих детях, полностью посвятила себя им, отдала вам свою жизнь. А теперь ты говоришь, что она не имеет к ним отношения.

— Но моей няней она не была, — сказала Вирджиния. — Не воспитывала меня, когда я была маленькой. Вы не можете требовать, чтобы я относилась к ней так же, как относитесь вы.

— Ты хочешь сказать, что не испытываешь к ней ни малейшей признательности? После того как она вырастила твоих детей? После восьми лет, которые прожила с вами в Кирктоне? Складывается ощущение, что все эти годы ты меня обманывала. Мне казалось, что у вас с ней полное взаимопонимание.

— Если вам так казалось, то только потому, что я шла у нее на поводу. Я уступала няне во всем, просто чтобы сохранить в семье мир. Потому что, если что-то делалось не по ее указке, она просто замолкала и могла молчать дни напролет, а я была не в силах это выносить.

— Ты хочешь сказать, что не была хозяйкой в собственном доме?

— Именно так. Не была. И если даже я бы набралась мужества, вступила с няней в спор и велела бы ей уйти, Энтони никогда бы этого не допустил. По-моему, он считал, что даже солнце встает и садится исключительно по ее приказу.

При упоминании имени сына леди Кейли слегка побледнела. Плечи ее напряглись, ладони, лежащие на коленях, сцепились еще сильнее. Ледяным тоном она произнесла:

— По-моему, сейчас такие замечания неуместны.

Вирджиния ощутила укол раскаяния.

— Я не то имела в виду. Вы же понимаете! Но сейчас я одна. Совершенно одинока. Дети — единственное, что у меня есть. Возможно, я и правда веду себя как эгоистка, но я нуждаюсь в них! Мне необходимо быть с ними рядом. Я так скучала по ним, скучала с первого дня, как уехала!

На другой стороне улицы остановилась машина, послышались голоса: мужчина спорил, женщина раздраженно отвечала ему. Словно не в силах переносить эти звуки, леди Кейли встала с кресла и подошла закрыть окно.

— Я тоже буду по ним скучать.

Вирджиния подумала, что, будь они близки, она могла бы подойти к свекрови, обнять ее, даруя желанное утешение. Но это было невозможно. Их связывала взаимная симпатия, уважение. Но не дружба и не любовь.

— Я это знаю. Вы были так добры к ним и ко мне. И мне очень жаль.

Леди Кейли отвернулась от окна, вся подтянувшись, снова держа себя в руках.

— Думаю, — сказала она, дергая за шнур звонка, висящего у камина, — чашечка чаю будет нам сейчас очень кстати.

Дети вернулись в половине шестого. Распахнулась и захлопнулась входная дверь, и из прихожей донеслись их голоса. Вирджиния поставила чашку и притаилась. Леди Кейли подождала, пока они пробегут по лестнице мимо гостиной на верхний этаж, в детскую, а потом подошла к двери и открыла ее.

— Кара! Николас!

— Привет, бабушка!

— Кое-кто хочет с вами увидеться.

— Кто?

— Это сюрприз. Идите и посмотрите сами.

Позднее, когда дети вернулись наверх, чтобы принять ванну и съесть свой ужин, после того как сама Вирджиния искупалась и переоделась в чистое прохладное шелковое платье, и прежде чем гонг позвал взрослых к столу, она поднялась в детскую поговорить с няней.

Та была одна: убирала детскую посуду с остатками ужина и наводила порядок в комнате, собираясь погрузиться в ежевечерний просмотр телевизора.

Не то чтобы комната нуждалась в уборке, но няня не могла позволить себе присесть, прежде чем все подушки не будут взбиты и рядком расставлены на диване, игрушки убраны по местам, грязная детская одежда отправлена в стирку, а чистая приготовлена к завтрашнему утру. Она всегда была такой и строго следила за тем, чтобы раз навсегда установленный порядок соблюдался неукоснительно. И выглядела она всегда одинаково: скромно и опрятно. Ей было уже за шестьдесят, но в темных волосах, которые она зачесывала назад и стягивала в пучок, не было и следа седины. Казалось, у нее совсем нет возраста; было ясно, что ее внешность не изменится до глубокой старости, тогда няня в одночасье превратится в дряхлую старуху и быстро умрет.

Когда Вирджиния вошла в комнату, няня бросила на нее короткий взгляд и сразу же резко отвела глаза.

— Добрый вечер!

— Здравствуйте.

Голос ее был ледяным. Вирджиния прикрыла дверь и присела на подлокотник дивана. Когда няня пребывала в подобном настроении, с ней не имело смысла ходить вокруг да около — следовало сразу перейти к делу.

— Мне очень жаль, что так получилось.

— Я не понимаю, о чем вы говорите.

— Я говорю о своих планах увезти детей. Завтра утром мы уезжаем в Корнуолл. Я уже купила билеты на поезд.

Няня складывала клетчатую скатерть, уголок к уголку, в идеальный квадрат.

— Леди Кейли сказала, что уже предупредила вас.

— Да, она что-то упоминала о вашем безумном замысле… однако я не могла в него поверить и решила, что это мои уши сыграли со мной злую шутку.

— Вы сердитесь, потому что я увожу их, или потому, что не беру вас с собой?

— Я? Сержусь? Вовсе нет, уверяю вас!

— Значит, вы одобряете мой план?

— Ни в коем случае. Однако мое мнение больше не имеет значения — я правильно поняла?

Она убрала скатерть в выдвижной ящик стола и резким движением захлопнула его, неосознанно выдавая еле прикрытый гнев. Однако лицо ее оставалось бесстрастным, а губы чопорно поджатыми.

— Вы же знаете, что ваше мнение для меня важно. Вы столько сделали для детей! Не думайте, пожалуйста, что я вам не признательна. Но они уже не малыши.

— И к чему же вы клоните, позвольте спросить?

— Я просто хочу сказать, что теперь могу позаботиться о них сама.

Няня повернулась к ней. Впервые за этот вечер их взгляды встретились. И пока они смотрели друг другу в глаза, краска ярости медленно заливала сначала ее шею, а потом и лицо до самых волос.

Няня сказала:

— Вы меня увольняете?

— Нет, я не это имела в виду. Впрочем, теперь, когда мы об этом заговорили, я думаю, так будет лучше. Для вас и для всех остальных. Возможно, для вас в первую очередь.

— И почему же для меня так будет лучше? Я всю свою жизнь отдала вашей семье, воспитывала Энтони с самого его рождения, и мне совсем не хотелось ехать в Шотландию и растить ваших детей, не хотелось уезжать из Лондона, но леди Кейли попросила меня, а поскольку речь шла о семье, я поехала, пожертвовав своими интересами, и вот ваша благодарность…

— Няня, — мягко перебила Вирджиния, когда та остановилась, чтобы перевести дыхание, — именно поэтому так будет лучше. По этой самой причине. Разве не пора вам начать все с чистого листа, найти нового младенца, чтобы растить его с пеленок, попасть в другую семью? Знаете как говорят: детская не детская без младенца, а Николасу уже шесть…

— Не думала я, что доживу до такого дня…

— А если вы не хотите новую семью, то почему бы вам не обсудить это с леди Кейли? Возможно, вы придете к какому-то соглашению. Вы прекрасно ладите между собой, вам нравится жить в Лондоне, видеться с друзьями…

— Я не нуждаюсь в ваших советах, благодарю покорно… после того как я отдала вам лучшие годы… вырастила ваших детей… никогда не ожидала никакой благодарности… такого бы не случилось, если бы бедняжка Энтони… если бы Энтони был жив…

Она никак не могла остановиться, а Вирджиния сидела и покорно слушала обвинительную речь в свой адрес. Она говорила себе, что это самое малое, что она может сделать. Все кончено, концы обрублены, она свободна. Больше ничто не имеет значения. Осталось любезно дотерпеть, пока няня закончит, сделать это в знак уважения, как дань от победителя побежденному после кровавой, но достойной схватки.

Позднее она поднялась пожелать детям спокойной ночи. Николас спал, Кара все еще читала. Когда мать вошла в комнату, она медленно подняла глаза, с трудом отрываясь от книги. Вирджиния присела на краешек ее кровати.

— Что ты читаешь?

Кара показала ей обложку.

— «Искатели сокровищ».

— Я помню эту книгу. Где ты ее нашла?

— На книжной полке в детской.

Она аккуратно отметила страницу закладкой, которую собственноручно вышила крестиком, закрыла книгу и отложила ее на тумбочку возле кровати.

— Ты говорила с няней?

— Да.

— Сегодня она целый день была сама не своя.

— Правда?

— Что-то случилось?

Как же тяжело быть такой восприимчивой, такой чувствительной к малейшим переменам настроения других людей, когда тебе всего восемь лет, ты крайне застенчива, не слишком хороша собой да еще носишь очки в круглой стальной оправе, в которых становишься похожа на совенка.

— Ничего не случилось. Просто кое-что изменилось. У меня есть новости.

— Какие?

— Завтра утром я возвращаюсь в Корнуолл на поезде и забираю тебя и Николаса с собой. Ты хочешь поехать?

— То есть… — лицо Кары засияло, — мы едем погостить у тети Элис?

— Нет, мы будем жить в собственном доме. Забавном маленьком домике под названием Бозифик. Сами будем вести хозяйство, готовить…

— А няня с нами не поедет?

— Нет. Няня останется здесь.

Воцарилось долгое молчание. Вирджиния сказала:

— Ты что, против?

— Нет, не против. Но я думала, она поедет тоже. Вот почему она была сама не своя.

— Для няни это нелегко. Вы с Николасом были ей как дети с самого рождения. Но, я думаю, вы уже выросли из няни, как вырастаете из своих платьев и пальто… Вы достаточно взрослые, чтобы самим отвечать за себя.

— То есть няня больше не будет жить с нами?

— Нет, не будет.

— А где же она поселится?

— Возможно, она найдет другого младенца, о котором нужно заботиться. Или останется здесь, с бабушкой.

— Ей нравится в Лондоне, — сказала Кара. — Она мне сама сказала. Гораздо больше, чем в Шотландии.

— Вот видишь!

Несколько секунд Кара обдумывала ее слова. Потом спросила:

— А когда мы едем в Корнуолл?

— Я же сказала. Завтра, на поезде.

— И когда он отбывает? — Ей хотелось знать все подробности.

— Около половины десятого. А до вокзала доберемся на такси.

— А когда мы возвращаемся в Кирктон?

— Думаю, ближе к концу каникул. Когда вам будет пора идти в школу.

Кара молчала. Невозможно было понять, о чем она думает. Вирджиния сказала:

— А сейчас пора спать. Завтра у нас будет длинный день, — она наклонилась, ласковым движением сняла с Кары очки и поцеловала дочку.

Когда она уже шла к двери, Кара вдруг снова заговорила:

— Мамочка!

Вирджиния обернулась.

— Да?

— Ты приехала…

Вирджиния недоуменно нахмурила брови.

— Ты приехала, — повторила Кара. — Я просила написать, а ты взяла и приехала!

Вирджиния припомнила письмо от Кары, ставшее катализатором всех последующих событий, и на ее лице промелькнула улыбка.

— Да, — сказала она. — Приехала. Решила, так будет лучше.

И она вышла из комнаты, готовясь к последнему испытанию: молчаливому ужину в компании леди Кейли.

5

Вирджиния просыпалась постепенно, с непривычным чувством удовлетворения. Она ощущала себя энергичной и собранной — оба этих ощущения были для нее внове, так что Вирджиния позволила себе немного понежиться в постели, смакуя их. Удобно устроившись на невероятно комфортабельной гостевой кровати леди Кейли, подложив под голову подушки, окутанная тончайшими льняными простынями с мережкой и одеялами, легкими словно облачко, она наблюдала за тем, как утреннее солнце зарождающегося летнего дня продевает золотые нити сквозь ажурную крону каштана. Все тяжелое было позади, сложности, которых она опасалась, так или иначе разрешились, а через несколько часов она и дети будут уже в поезде. Она говорила себе, что после вчерашнего вечера ее не напугаешь никакой проблемой, ни одно препятствие больше не казалось ей непреодолимым, ни одна задача слишком запутанной. В своем воображении она осторожно заглянула на несколько недель вперед, попыталась представить, как будет в одиночку справляться с Карой и Николасом, перебрала в уме многочисленные недостатки коттеджа, который так необдуманно арендовала для них, но ее приподнятого настроения это не поколебало. Она ступила на новый путь. С сегодняшнего дня все пойдет по-другому.

Была половина восьмого. Она поднялась, наслаждаясь чудесной погодой, щебетом птиц, доносившимся издалека мягким гулом автомобилей. Вирджиния искупалась, оделась, упаковала свои вещи, застелила постель и сошла вниз.

Няня с детьми обычно завтракали в детской, а леди Кейли завтрак относили на подносе в ее спальню, однако в этом доме с его идеально налаженным хозяйством не забывали ни о ком: в столовой Вирджиния обнаружила кофейник, подогревавшийся на спиртовке, и завтрак, накрытый на одну персону.

Она выпила две чашки обжигающего черного кофе и съела тост с джемом. Потом взяла со столика ключи, отперла входную дверь и вышла на тихую утреннюю улицу. Вирджиния направилась к старомодной бакалейной лавочке, которой покровительствовала леди Кейли. Там она запаслась необходимым продовольствием, которое позволит им продержаться, пока они будут устраиваться в Бозифике. Хлеб, масло, бекон, яйца, кофе, какао, консервированная фасоль (она знала, что Николас ее обожает, но няня была против фасоли), томатный суп и шоколадные бисквиты. Молоко и овощи они закупят на месте, с мясом и рыбой можно пока подождать. Она оплатила покупки, и бакалейщик упаковал их в прочную картонную коробку. Груз был нелегким; держа коробку перед собой обеими руками, она отправилась обратно на Мелтон-гарденз.

Леди Кейли и дети уже были внизу; няня не показывалась. Однако на полу в прихожей, выровненные как по линейке, стояли их маленькие чемоданчики, наверняка идеально уложенные, так что Вирджиния опустила свою коробку с продуктами рядом с ними.

— Доброе утро, мамочка!

— Доброе утро.

Она поцеловала их обоих. Они были чистенькие и аккуратные, готовые к поездке: Кара в голубом хлопковом платьице, а Николас в шортах и полосатой рубашке, с волосами, по которым явно только что прошлись влажной щеткой.

— Что ты сейчас делала? — поинтересовался он.

— Покупала продукты. Когда мы приедем в Пензанс, у нас, скорее всего, не будет времени зайти в магазин. Ужасно было бы остаться совсем без еды.

— Я ничего не знал до самого утра, пока Кара не сказала мне. Даже когда проснулся, еще не знал, что мы поедем на поезде.

— Прости, пожалуйста. Прошлой ночью, когда я пришла обо всем вам рассказать, ты уже спал, и мне не хотелось тебя будить.

— Лучше бы ты меня разбудила! Я ничего не знал до самого завтрака! — Он был очень сердит.

Улыбнувшись сыну, Вирджиния подняла глаза на свекровь. Леди Кейли казалась утомленной, ее лицо было бледнее обычного. В остальном она выглядела как всегда идеально, самообладание снова вернулось к ней. Вирджиния подумала, что она, скорее всего, совсем не спала.

— Тебе лучше вызвать такси по телефону, — сказала леди Кейли. — Ты же не хочешь опоздать на поезд. На вокзал лучше приезжать заранее. Номер записан на листке у аппарата.

Сожалея, что не подумала об этом сама, Вирджиния последовала совету свекрови. Часы в прихожей пробили четверть девятого. Через десять минут подъехало такси; можно было отправляться.

— Нужно же попрощаться с няней! — воскликнула Кара.

Вирджиния ответила:

— Конечно. Где она?

— В детской. — Кара бросилась к лестнице, но Вирджиния остановила ее.

— Нет.

Кара замерла и изумленно уставилась на мать, шокированная ее непривычным тоном.

— Но мы же должны с ней попрощаться!

— Конечно. Няня спустится и проводит вас. Я сейчас поднимусь сказать ей, что мы уезжаем. А вы пока собирайтесь.

Она нашла няню в детской, занятую какими-то явно надуманными делами.

— Няня, мы уезжаем.

— Да-да.

— Дети хотят с вами проститься.

Молчание.

Прошлым вечером Вирджиния прониклась жалостью к няне, почувствовала к ней своего рода уважение. Но сейчас ей хотелось одного: взять ее за плечи и трясти до тех пор, пока не отвалится ее глупая голова.

— Это просто смешно. Вы не можете так закончить наши отношения. Спуститесь вниз и попрощайтесь с детьми.

Это был первый прямой приказ, отданный ею няне. Первый, подумала она, и последний. Как и Кара минутой ранее, няня была потрясена. Мгновение она стояла неподвижно, шевеля губами, словно придумывала какую-нибудь отговорку. Вирджиния поймала ее взгляд, но глаз не отвела. Няня ждала, что Вирджиния спасует, но та смотрела ей прямо в лицо, так что няня была вынуждена признать свое поражение. Победа была безоговорочной.

— Конечно, мадам, — сказала няня и последовала за Вирджинией вниз по лестнице в прихожую, где дети повисли у нее на шее, стали обнимать и целовать так, будто она была единственным человеком на свете, которого они любили, а затем, когда демонстрация теплых чувств благополучно завершилась, выбежали за дверь и бросились по тротуару к ожидавшему их такси.

— До свидания, — попрощалась Вирджиния со свекровью. Больше сказать было нечего. Они снова расцеловались, соприкоснувшись щеками и чмокнув воздух.

— До свидания, няня.

Но няня уже возвращалась по лестнице в детскую, сморкаясь в носовой платок. Видны были только ее ноги, шагающие по ступенькам, а в следующее мгновение она ступила на лестничную площадку и скрылась из виду.

Вирджинии не стоило беспокоиться о том, как дети будут вести себя в поезде. Новизна такого путешествия, вместо того чтобы возбудить их, наоборот, заставила притихнуть. Они нечасто куда-нибудь выезжали, а на море не были вообще никогда. В Лондон, в гости к бабушке, они добирались ночным поездом, в который их загружали уже в пижамах, и спали всю дорогу.

Теперь же они смотрели в окно на пробегающие мимо пейзажи так, словно никогда раньше не видели полей, ферм, коров или маленьких городков. Через некоторое время, когда первое очарование рассеялось, Николас открыл подарок, купленный для него Вирджинией в Паддингтоне, и удовлетворенно улыбнулся, увидев небольшой красный трактор.

— В Кирктоне такой есть. У мистера Макгрегора, марки «Мэсси Фергюсон».

Он покрутил колеса и зафыркал, имитируя звук работающего мотора, а потом стал катать игрушку по колючей ткани, которой обивают сиденья вагонов Британской железнодорожной компании.

Кара даже не открыла заранее припасенный комикс. Он так и лежал у нее на коленях, а она неотрывно смотрела в окно, притиснувшись выпуклым лбом к стеклу, внимательно глядя сквозь очки, чтобы ничего не пропустить.

В половине первого они отправились на ланч, и это было еще одно приключение: пробираться по коридорам, торопливо перепрыгивать через сочленения между вагонами, пока они не разошлись в разные стороны. Вагон-ресторан показался им волшебной страной: там стояли столики с маленькими лампочками, а любезный официант как взрослым протянул им меню.

— Что закажет мадам? — спросил он, и у Кары порозовели щеки, а с губ сорвался смущенный смешок, когда она поняла, что официант обращается к ней. Вирджинии пришлось помочь ей с выбором — томатный суп и жареная рыба, — а потом участвовать в решении глобальной проблемы, какое мороженое, белое или розовое, заказать на десерт.

Глядя на их лица, Вирджиния думала: для них сейчас все ново и восхитительно, поэтому и я чувствую то же самое. Даже самые банальные, обыденные вещи будут теперь казаться мне особенными, потому что я стану смотреть на них глазами Кары. А если Николас задаст мне вопрос, на который я не знаю ответа, мне придется поискать его в энциклопедии; я должна буду стать более знающей, эрудированной, научиться поддерживать остроумную беседу.

Мысль показалась ей забавной. Она внезапно рассмеялась, Кара подняла на нее глаза и засмеялась вслед за матерью, не понимая, в чем причина, но радуясь оттого, что они смеются вместе.

— Когда ты впервые ездила на поезде в Корнуолл? — спросила Кара.

— Когда мне было семнадцать. Десять лет назад.

— А в детстве, когда была как я, ты туда не ездила?

— Нет. Меня отправляли к тете, в Сассекс.

Был полдень, и они сидели в купе вдвоем. Николас, памятуя о приключениях по дороге в вагон-ресторан, предпочел остаться в коридоре, где стоял, раскачиваясь вместе с вагоном и пытаясь удержаться на широко расставленных ногах.

— Расскажи мне.

— Про Сассекс?

— Нет. Про то, как ездила в Корнуолл.

— Ну, мы просто собрались и поехали. Вместе с мамой, погостить у Элис и Тома Лингардов. Я только что окончила школу, и вот Элис прислала письмо, в котором приглашала нас к ним, а мама решила, что будет очень кстати съездить отдохнуть.

— Это были летние каникулы?

— Нет, весенние. На Пасху. Нарциссы уже пробивались из земли, а на железнодорожных насыпях вовсю цвели примулы.

— Было тепло?

— Не очень. Но солнечно, и уж, конечно, теплее, чем в Шотландии. В Шотландии у нас никогда не бывает настоящей весны, правда? Сегодня еще зима, а завтра глядь, на деревьях распустились листья и наступило лето. По крайней мере, мне всегда так казалось. В Корнуолле весна тянется гораздо дольше… Вот почему у них растет столько красивых цветов, которые отправляют на продажу в Ковент-Гарден.

— Ты купалась?

— Нет. Море было ледяное.

— А в бассейне у тети Элис?

— Тогда у нее еще не было бассейна.

— А мы будем купаться в бассейне тети Элис?

— Конечно.

— А в море?

— Да, найдем красивый пляж и будем плавать.

— Но я… я не очень хорошо плаваю.

— В морской воде плавать гораздо проще, чем в обычной. Она соленая и в ней легче удержаться на плаву.

— А волны? Они же брызгают в лицо!

— Бывает. Но это очень весело.

Кара обдумала ее слова. Ей не нравилось, когда ей брызгали в лицо. Без очков все вокруг становилось смазанным, а в очках купаться было нельзя.

— Чем еще ты занималась?

— Ну, мы повсюду разъезжали на машине, ходили по магазинам. В хорошую погоду сидели в саду, Элис приглашала друзей на чай и разных знакомых на обед. Иногда я ходила на прогулки. Там много красивых мест. Можно подняться по холму за домом, можно спуститься в Порткеррис. Улочки там очень крутые и узкие — настолько, что по ним еле-еле можно проехать на машине. Там жило множество бродячих котов, а в гавани были пришвартованы рыбацкие лодки и старики сидели на набережной, греясь на солнышке. В прилив темно-синяя вода поднимала лодки, а в отлив отступала, обнажая золотой песок, и они лежали на нем, накренившись набок.

— И не падали?

— Вроде бы, нет.

— Почему?

— Понятия не имею, — ответила Вирджиния.

То был особенный день, ветреный и солнечный, какие порой выдаются в апреле. Наступал прилив — Вирджиния помнила его солоноватый запах, смешанный с дразнящими ароматами смолы и свежей краски.

У причалов вода тихонько колыхалась, гладкая словно стекло, прозрачная и очень глубокая. За волноломом по океану бежали белые барашки, а на другом краю бухты пенились волны, разбиваясь о скалы у подножия маяка, и клочья белоснежной пены взлетали вверх чуть ли не до его крыши.

После пикника в Лэнион прошла уже неделя, и вот Вирджиния снова оказалась предоставлена сама себе. Элис поехала в Пензанс на заседание какого-то комитета, Том Лингард был в Плимуте, миссис Джилкс, кухарка, взяла выходной и, водрузив на голову внушительных размеров шляпу, отбыла проведать жену своего кузена, а миссис Парсонс отправилась с еженедельным визитом к парикмахеру.

— Тебе придется самой себя развлекать, — сказала она Вирджинии за ланчем.

— Я найду чем заняться.

— Что ты собираешься делать?

— Не знаю. Что-нибудь.

Сидя одна в пустом доме и предвкушая свободные часы, которые ей предстояло чем-то заполнить, Вирджиния перебирала открывавшиеся возможности. День был слишком хорош, чтобы терять время понапрасну, так что она вышла из дома и пешком двинулась вперед. Ноги сами привели ее к узкой тропинке, ведущей к скалам и дальше, мимо них, вниз, на белоснежную полоску пляжа. Летом там устанавливали разноцветные навесы и лотки с мороженым, пляж заполняли отдыхающие с пляжными мячами и зонтиками от солнца, но в апреле для них было слишком рано и песок лежал чистый, промытый зимними штормами, а цепочка ее следов, ровная и четкая, напоминала строчку швейной машинки.

На другом краю пляжа начиналась дорога вверх, и вскоре Вирджиния погрузилась в хитросплетения узких улочек, петлявших вокруг выгоревших на солнце домов. Внезапно она набрела на небольшую лестницу, прошла по незнакомой аллейке и наконец, повернув за угол, оказалась у самой гавани. В ослепительном солнечном свете она разглядела выкрашенные в яркие цвета лодки, качающиеся на воде, изумрудным оттенком напоминавшей павлиньи перья. Чайки с криком кружились над головой, на фоне голубого неба их огромные белые крылья напоминали паруса. Повсюду разворачивалась оживленная деятельность, шла традиционная весенняя уборка. Нужно было заново побелить фасады магазинчиков, навести блеск на витрины, свернуть в бухты канаты, выскоблить палубы, починить сети.

На набережной какой-то оптимистически настроенный продавец уже установил сияющую белой краской палатку с заманчивой вывеской: «Фред Хоскингс, Мороженое домашнего изготовления, лучшее в Корнуолле», — и Вирджинии внезапно ужасно захотелось мороженого, так что она пожалела, что не захватила с собой деньги. Здорово было бы сейчас посидеть на солнышке, облизывая мороженое. Чем больше она об этом думала, тем больше ей его хотелось. Вирджиния пошарила по карманам в надежде найти завалившуюся монетку, но те оказались пусты — ни полпенни.

Она присела на швартовую тумбу и с несчастным видом уставилась на рыбацкое суденышко, на палубе которого мальчишка в просоленной ветровке кипятил на спиртовке чайник. Она пыталась заставить себя не думать о мороженом, и тут словно в ответ на ее молитву голос за спиной обратился к ней:

— Привет!

Вирджиния посмотрела через плечо, отбросив с лица длинные темные волосы, и увидела, что он стоит на причале, продуваемом ветром, зажав под мышкой какой-то сверток, в темно-синем свитере с высоким воротом, который делает его похожим на моряка.

Она поднялась на ноги.

— Привет!

— Я так и подумал, что это вы, — сказал Юстас Филипс, — но не был уверен. Что вы здесь делаете?

— Ничего. То есть я пошла на прогулку и остановилась посмотреть на лодки.

— Хороший сегодня день.

— Да.

В его синих глазах плескался смех.

— А где же Элис Лингард?

— Поехала в Пензанс… у нее там заседание комитета.

— Так вы здесь одна?

— Да.

На ней были старенькие голубые кеды, джинсы и белый свитер с узором из кос, и Вирджиния в приступе самоуничижения болезненно ощутила, что этот наряд лишний раз свидетельствует о ее наивности, равно как и неумении поддерживать светскую беседу.

Она взглянула на его сверток.

— А что здесь делаете вы?

— Пришел купить парусину, чтобы закрывать стога. Прошлой ночью был такой ветер, что старый тент порвало в клочья.

— И вы уже возвращаетесь назад?

— Немного погодя. А какие планы у вас?

— Собственно, никаких. Я просто осматриваю город.

— И много уже осмотрели?

— Так далеко я зашла в первый раз.

— Тогда пойдемте, я покажу вам остальное.

Неспешно шагая в ногу, они вернулись ко входу в гавань. Он заметил палатку с мороженым и притормозил, чтобы поздороваться с владельцем.

— Привет, Фред!

Продавец мороженого, в сияющей накрахмаленной куртке напоминавший судью на крикетном матче, обернулся и посмотрел на него. Его коричневое от загара морщинистое лицо, напоминавшее скорлупу грецкого ореха, растянулось в улыбке.

— Привет, Юстас! Как поживаешь?

— Прекрасно! А ты?

— О, неплохо, неплохо. Давненько тебя не было видно. Как идут дела в Лэнион?

— Все в порядке. Работаю. — Юстас склонился над его лотком. — В этом году ты рановато. Кто сейчас будет покупать мороженое?

— Ну, я всегда говорил: какая пташка рано проснулась, та скорее и корм нашла.

Юстас взглянул на Вирджинию.

— Хотите мороженого?

Никогда еще другой человек не угадывал так точно ее желание.

— Не отказалась бы, но у меня нет с собой денег.

Юстас усмехнулся.

— Самое большое, какое у тебя есть, — скомандовал он Фреду и полез в задний карман за кошельком.

Они миновали причал и углубились в сеть мощеных улочек, о существовании которых она даже не подозревала. Ее взгляду открывались маленькие нарядные площади, где стояли дома с желтыми дверями и оконными наличниками, палисадники, в которых на веревках сушилось белье, каменные лестницы, на которых ничейные коты грелись на солнышке и языками вылизывали шерстку. В конце концов они дошли до северного пляжа, открытого всем ветрам, о который разбивались тяжелые нефритовые волны, подсвеченные солнцем, а в воздухе стоял туман от соленых брызг.

— Когда я был еще мальчишкой, — громко произнес Юстас, которого она с трудом слышала за шумом ветра, — то приходил сюда заниматься серфингом. У меня была доска — деревянная, с нарисованной маской, ее сделал для меня мой дядя. Теперь у подростков фирменные доски, из стеклопластика, на них можно кататься круглый год, и зимой, и летом.

— Как им не холодно?

— Они катаются в гидрокостюмах.

Они подошли к волнолому, в стену которого была вделана деревянная скамья, и Юстас, явно решив, что они бродят уже слишком долго, уселся на скамью, опираясь спиной о волнолом, подставил лицо солнцу и вытянул свои длинные ноги.

Вирджиния, доедавшая остатки гигантской порции мороженого, присела с ним рядом. Он смотрел на нее, а когда она проглотила последний кусочек и вытирала липкие пальцы о джинсы, спросил:

— Вам понравилось?

Лицо его было серьезным, но в глазах притаился смех. Тем не менее Вирджинию это не обидело.

— Очень вкусно! Лучшее мороженое в моей жизни. Вам надо было купить себе тоже.

— Я перерос тот возраст, когда можно бродить по улицам, поедая мороженое.

— Я его никогда не перерасту!

— А сколько вам лет?

— Семнадцать, вот-вот исполнится восемнадцать.

— Вы уже закончили школу?

— Да, прошлым летом.

— А что делаете сейчас?

— Ничего.

— Собираетесь поступать в университет?

То, что он счел ее достаточно умной, польстило Вирджинии.

— Ну что вы, нет…

— Чем же вы планируете заняться?

Лучше бы он не спрашивал…

— Думаю осенью поступить на курсы, буду изучать кулинарию, или стенографию, или машинопись, или что-нибудь такое же ужасное. Правда, мама забрала себе в голову, что я должна провести лето в Лондоне, ходить на всякие вечеринки и собрания, знакомиться с людьми, в общем, выйти в свет.

— Кажется, — сказал Юстас, — это называется лондонским «сезоном».

По его тону было ясно, что он одобряет этот обычай не больше, чем сама Вирджиния.

— Прошу, не надо! У меня от одного слова мурашки бегут по телу.

— Трудно поверить, что в наше время кто-то еще придает этому значение.

— Знаю, это глупо. Но такие люди есть. И моя мать входит в их число. Она уже встречалась с другими такими же мамашами, устраивала для них чай. Она даже выбрала мне кавалера для танца, но я буду изо всех сил стараться ее отговорить. Вы можете представить что-нибудь более ужасное, чем танец дебютанток?

— Нет, не могу, но мне не семнадцать и я не девушка. — Вирджиния состроила ему гримасу. — Если вы так сильно не хотите в этом участвовать, то почему бы вам не проявить характер и не сказать матери, чтобы она нашла лучшее применение деньгам, — например, купила вам билет в Австралию и обратно или что-то в этом роде.

— Я уже говорила. Точнее, пыталась. Но вы не знаете мою мать. Она никогда не слушает, что я ей говорю. Она объявила, что мне необходимо знакомиться с правильными людьми, получать приглашения на правильные мероприятия и посещать правильные места.

— Попробуйте перетянуть на свою сторону отца.

— У меня нет отца. По крайней мере, я никогда его не видела; они с мамой развелись, когда я была совсем маленькой.

— Ясно, — произнес он и добавил, хотя и без большого воодушевления:

— Не грустите, вполне вероятно, что вам там понравится.

— Я заранее ненавижу каждую минуту этого «сезона»!

— Почему?

— Потому что на вечеринках я не знаю, куда деваться, не могу вымолвить ни слова в незнакомой компании и не представляю, о чем говорить с молодыми людьми.

— Ну, со мной вы прекрасно разговариваете, — ухмыльнулся Юстас.

— Вы совсем другой.

— Как это?

— Вы взрослый. То есть немолодой.

Юстас рассмеялся, и Вирджиния ощутила неловкость.

— Я хочу сказать, вас нельзя назвать молодым человеком, вам же не двадцать один или двадцать два…

Он все еще смеялся. Она нахмурилась.

— А сколько вам лет?

— Двадцать восемь, — сказал он ей. — Должно исполниться двадцать девять.

— Здорово. Хотелось бы мне быть двадцативосьмилетней.

— Тогда, — сказал Юстас, — вас бы здесь не было.

Внезапно похолодало, стало темнеть. Вирджиния начала зябнуть, взглянула на небо и увидела, что солнце скрылось за толстой серой тучей, предвестницей грозового фронта, надвигавшегося с запада.

— Вот и все, — сказал Юстас. — Хорошей погоде конец. К вечеру пойдет дождь.

Он посмотрел на часы.

— Уже почти четыре, пора отправляться домой. Как вы будете добираться?

— Думаю, пешком.

— Я могу вас подвезти.

— Вы на машине?

— У меня «лендровер», припаркован возле церкви.

— Вам не придется делать крюк?

— Нет, я проеду к Лэнион через пустошь.

— Ну, если вы уверены…

Всю дорогу до Уил-хауса Вирджиния молчала. Однако это было естественное, ненатужное молчание, комфортное, как разношенные туфли, не имевшее ничего общего с застенчивостью или отсутствием тем для разговора. Она уже и не помнила, когда чувствовала себя так легко в компании другого человека, — и уж, конечно, никогда не бывало с ней такого в обществе мужчины, тем более почти незнакомого. «Лендровер» был старый, с протертыми запыленными сиденьями. На полу в кабине валялись клочья соломы и витал легкий запах навоза, но Вирджинию это нисколько не оттолкнуло, ибо напомнило о Пенфолде. Она поняла, как сильно ей хотелось туда вернуться. Увидеть при дневном свете ферму и поля, посмотреть на коров. Вирджиния хотела, чтобы ей показали окрестности, провели по дому и пригласили выпить чаю в той чудесной кухне. Чтобы ее приняли как свою.

Они проехали через город и взобрались на холм: на месте величественных особняков, некогда занимавших его склоны, теперь стояли отели со стеклянными фасадами, а старые сады сравняли бульдозерами и устроили на их месте стоянки для машин. К каждому отелю примыкала оранжерея, у дверей росли пальмы, уныло вырисовываясь на фоне серого неба, а на клумбах, разбитых по указанию городских властей, ровными рядами были высажены нарциссы.

Высоко над морем дорога пошла ровнее. Юстас прибавил скорость и сказал:

— Когда вы возвращаетесь в Лондон?

— Не знаю. Наверное, через неделю.

— Хотите еще раз побывать в Пенфолде?

Уже второй раз за день Юстас угадывал ее самое сокровенное желание. Она подумала, уж не ясновидящий ли он.

— Да, с огромным удовольствием.

— Моя мама к вам очень прониклась. Нечасто она видит новые лица. Она будет рада, если вы придете к нам выпить чаю.

— Я обязательно приду.

— Только как вам добраться до Лэнион? — спросил Юстас, внимательно глядя на дорогу.

— Я одолжу у Элис ее машину. Уверена, она разрешит мне ее взять. Я буду ехать очень осторожно.

— А вы умеете водить?

— Конечно. Иначе зачем мне брать машину?

Она улыбнулась. Не потому, что пыталась пошутить — просто внезапно ей стало очень легко на душе.

— Вот что я вам скажу, — произнес Юстас в своей обычной неспешной манере. — Я поговорю с мамой, спрошу, в какой день ей удобнее будет вас принять, и позвоню вам по телефону. Хорошо?

Она представила, как будет дожидаться звонка, как поднимет трубку и через провода услышит его голос. Она крепко обняла себя за плечи, ощущая острую радость.

— Очень хорошо.

— По какому номеру мне звонить?

— Порткеррис, три-два-пять.

— Я запомню.

Они подъехали к дому. Он повернул в белые ворота Уил-хауса, миновал подъездную аллею, окруженную живой изгородью из эскаллонии.

— Приехали. — Он резко затормозил, выбросив гравий из-под колес. — Вот вы и дома, и как раз к чаю.

— Большое спасибо.

Он склонил голову к рулю, улыбаясь ей.

— Не за что.

— Я хочу сказать, спасибо за все. За мороженое и за все остальное.

— Пожалуйста.

Он перегнулся через нее и распахнул дверцу. Вирджиния спрыгнула на гравий, и в этот самый момент входная дверь распахнулась и на пороге появилась миссис Парсонс в изящном шерстяном костюме цвета спелой малины и белой блузке с высоким воротничком, плотно облегающим шею.

— Вирджиния!

Вирджиния обернулась. Мать шла к ним по гравию подъездной аллеи, как всегда безупречная, однако ее темные коротко подстриженные волосы легко развевались на ветру, и сразу было видно, что прическу она сегодня не делала.

— Мама!

— Где ты была? — Улыбка на ее лице была дружелюбной и заинтересованной.

— Я думала, ты у парикмахера!

— Девушка, которая обычно делает мне прическу, слегла в постель с гриппом. Конечно, мне предложили замену, но поскольку до этого я видела ее только подметающей волосы с пола, то благоразумно предпочла отказаться.

Все еще улыбаясь, она перевела взгляд с Вирджинии на Юстаса, сидевшего в машине.

— А кто твой друг?

— О! Это Юстас Филипс.

Юстас наконец решил вылезти из кабины. Он спрыгнул на гравий и, обогнув капот «лендровера», подошел поближе, чтобы его представили. Ненавидя саму себя, Вирджиния взглянула на него глазами матери: мощные широкие плечи под моряцким свитером, загорелое лицо, сильные мозолистые руки…

Миссис Парсонс грациозно шагнула ему навстречу.

— Как поживаете?

— Здравствуйте, — сказал Юстас, вперив в нее немигающий взгляд своих синих глаз. Она было протянула руку для рукопожатия, но Юстас или не заметил ее движения, или предпочел его проигнорировать. Рука миссис Парсонс упала. Ее тон стал еле заметно, на одну сотую градуса, холоднее.

— Где же вы с Вирджинией познакомились?

Вопрос прозвучал совершенно невинно, даже игриво.

Юстас оперся о капот «лендровера», сложив руки на груди.

— Я живу в Лэнион, на ферме, которая называется Пенфолда.

— Ах да, конечно, тот пикник! Наслышана о нем. Как славно, что вы повстречались сегодня.

— Совершенно случайно, — твердо сказал Юстас.

— Но так даже лучше! — Она улыбалась. — Мистер Филипс, мы как раз собирались выпить чаю. Не хотите ли присоединиться?

Юстас покачал головой. Он по-прежнему не сводил глаз с ее лица.

— Я должен подоить семь десятков коров. Думаю, мне пора ехать.

— О, конечно. Я и в мыслях не имела отрывать вас от работы.

Она говорила тоном аристократки, отпускающей садовника, хотя на ее лице все так же сияла улыбка.

— Вам это и не удалось бы, — ответил Юстас и пошел назад к машине.

— До свидания, Вирджиния.

— О! До свидания, — слабым голосом пролепетала Вирджиния. — И спасибо, что довезли меня до дому.

— Я вам позвоню.

— Да, обязательно.

Он еще раз кивнул ей на прощание, а потом завел мотор, включил передачу и, не оборачиваясь, рванул с места, промахнул подъездную аллею и скрылся из виду, оставив Вирджинию и ее мать стоять, глядя ему вслед, в облаке пыли.

— Что ж, — сказала миссис Парсонс; несмотря на улыбку, было видно, что она сильно раздражена.

Вирджиния молчала. Собственно, что тут было говорить.

— Какой очаровательный молодой человек! Я хочу сказать, в этих местах кого только не встретишь… Зачем это он собрался тебе звонить?

Она говорила так, будто знакомство с Юстасом Филипсом было чем-то вроде забавы, общей для них с Вирджинией.

— Он предложил мне приехать в Лэнион, выпить чаю с его матерью.

— Как мило! Ну просто «Холодная ферма»![4]

С неба начал моросить мелкий дождь. Миссис Парсонс взглянула на низкие облака и вздрогнула.

— Сколько можно стоять на ветру? Пойдем, чай на столе.

На следующее утро мать объявила, что простудилась — постояла вчера на ветру — и чувствует себя неважно, поэтому останется дома. Поскольку погода была ужасная, никому не пришло в голову спорить с ней, так что Элис разожгла в гостиной камин, и миссис Парсонс устроилась у жизнерадостно потрескивающего огонька, укутав колени пушистым мохеровым пледом.

— Со мной все будет в полном порядке, — сказала она Вирджинии, — а вы с Элис езжайте и не беспокойтесь обо мне.

— Что ты имеешь в виду? Мы должны ехать? Куда?

— В Фальмут. На ланч в Пендрейне. — Вирджиния недоуменно уставилась на мать. — Дорогая, прошу, не будь такой бестолковой! Миссис Менгениот пригласила нас лет сто назад. Хотела показать свой сад.

— Мне никто ничего не сказал, — ответила Вирджиния, которой вовсе не хотелось ехать. Это займет целый день: дорога до Фальмута и обратно, ланч и осмотр дурацкого сада. Ей хотелось остаться дома и засесть у телефона, дожидаясь звонка от Юстаса.

— Значит, я говорю тебе сейчас. Тебе нужно переодеться. Не можешь же ты ехать на ланч в джинсах. Почему бы тебе не надеть ту чудесную синюю юбку, которую я недавно купила? Или клетчатый килт? Уверена, миссис Менгениот будет очарована, увидев тебя в нем.

Любую другую мать можно было бы попросить ответить на звонок и передать ей сообщение. Но миссис Парсонс Юстаса не одобрила. Она сочла его грубым, неотесанным, а брошенное вскользь упоминание о «Холодной ферме» ясно давало понять, что Юстас ею отвергнут. С того момента как он вырулил со двора, его имя ни разу не было упомянуто, и хотя за ужином прошлым вечером Вирджиния не раз пыталась рассказать Элис и Тому об их неожиданной встрече, мать бесцеремонно вмешивалась в разговор, не стесняясь перебивать ее, и переводила его на более подходящие темы. Переодеваясь, Вирджиния спешно соображала, как ей поступить.

Наконец, наряженная в килт и канареечно-желтый свитер, с тщательно причесанными, блестящими волосами, она забежала в кухню к миссис Джилкс. Миссис Джилкс была ее новым другом. В один дождливый вечер она научила Вирджинию печь ячменные лепешки, одновременно снабдив ее бесценными сведениями о состоянии здоровья и жизненных перипетиях своих многочисленных родственников.

— Здравствуй, Вирджиния!

Она раскатывала тесто. Вирджиния отщипнула кусочек и с отсутствующим видом отправила его в рот.

— Перестань, не надо есть тесто! Набьешь себе желудок и за ланчем не сможешь проглотить ни кусочка.

— Как бы мне хотелось остаться дома! Миссис Джилкс, если мне позвонят по телефону, вы сможете записать сообщение?

Миссис Джилкс украдкой, не поворачивая головы, взглянула на Вирджинию.

— Ждешь звонка? Наверное, от кавалера?

Вирджиния покраснела.

— Ну, в общем, да. Вы же возьмете трубку? Пожалуйста!

— Не беспокойся, ласточка моя. Слышишь, миссис Лингард тебя зовет… пора ехать! А я поухаживаю за твоей мамой, отнесу ей ланч на подносе.

Они вернулись домой только в половине шестого. Элис сразу же отправилась в гостиную поинтересоваться здоровьем Ровены Парсонс и поведать ей обо всем, чем они занимались и что видели. Вирджиния сделала вид, будто идет к лестнице, но стоило двери гостиной захлопнуться, бросилась в коридор, ведущий на кухню.

— Миссис Джилкс!

— Уже вернулись?

— Кто-нибудь звонил?

— Да, два или три раза, но на звонки отвечала твоя мама.

— Мама?

— Да, она попросила переставить аппарат в гостиную. Поди спроси у нее, не оставляли ли тебе сообщений.

Вирджиния выскочила из кухни и побежала по коридору назад, через прихожую к гостиной. Над головой Элис Лингард ее глаза встретились с холодным взглядом матери. Потом миссис Парсонс улыбнулась.

— Дорогая! Элис как раз рассказывала мне, как вы провели день. Тебе понравилось?

— Пожалуй.

Она ждала, давая матери возможность первой заговорить о телефонном звонке.

— Пожалуй? И не более того? А племянник миссис Менгениот там был?

— Да.

Образ юноши со стесанным подбородком уже почти исчез из ее памяти, она едва его вспомнила. Возможно, Юстас позвонит завтра. Вряд ли он звонил сегодня. Вирджиния знала свою мать. Она была уверена, что, несмотря на явное неодобрение, та не отступится от своих принципов, которые соблюдает со всей щепетильностью, в частности, не станет скрывать от дочери, что ей оставили сообщение. Мать и должна быть такой. Должна поступать правильно, ведь если она сама не будет следовать принципам, которые внушает своим детям, то навсегда лишится их доверия. Без доверия не может быть любви. А без любви не может быть вообще ничего.

На следующий день шел дождь. Все утро Вирджиния провела у камина в гостиной, делая вид, что читает книгу, и вскакивая всякий раз, когда раздавался звонок. Но ее к телефону так и не позвали; Юстас так и не позвонил.

После ланча мать попросила ее сходить в город в аптеку купить лекарства, которые выписал ей доктор. Вирджиния заявила, что не хочет идти.

— Там льет как из ведра.

— От небольшого дождика ты не размокнешь. Кроме того, тебе надо размяться. Ты весь день просидела в четырех стенах за этой своей дурацкой книгой.

— Она не дурацкая!

— Ну, как бы то ни было, собирайся. Надень плащ, резиновые сапоги, и ты даже не заметишь, что идет дождь.

Спорить не имело смысла. Вирджиния сделала смиренное лицо и отправилась за плащом. Тащась по дороге вниз, к городу, по черному от дождя асфальту, под деревьями, с которых капала вода, она пыталась примириться с печальной перспективой: возможно, Юстас ей так и не позвонит.

Он сказал, что позвонит обязательно, но все зависело от того, что скажет его мама, когда она будет свободна, когда Вирджиния сможет одолжить машину и добраться до Лэнион.

Возможно, миссис Филипс передумала. Может, она сказала: «О, Юстас, у меня нет времени распивать чай… о чем ты только думал, приглашая ее к нам?»

Возможно, познакомившись с матерью Вирджинии, Юстас изменил свое отношение к самой Вирджинии. Говорят, если хотите узнать, какой девушка станет с годами, посмотрите на ее мать. Вероятно, Юстас посмотрел, и то, что он увидел, ему совсем не понравилось. Она помнила вызов в его немигающих глазах и их последний убийственный обмен репликами.

Я и в мыслях не имела отрывать вас от работы.

Вам это и не удалось бы.

Возможно, он просто забыл позвонить. Возможно, у него изменились планы. А может быть — это было бы ужасно! — Вирджиния злоупотребила его расположением, вывалила на него все свои проблемы и просто пробудила в нем сочувствие. Возможно, только это. Он просто ее пожалел.

Но он же сказал, что позвонит. Он же обещал!

Она купила лекарства и повернула назад домой. Дождь не останавливался. Напротив аптеки на другой стороне улицы стояла телефонная будка. Она была пуста. Что может быть проще: найти его номер в телефонной книге и позвонить — это займет не больше минуты. У нее в кармане кошелек, там достаточно денег, чтобы оплатить звонок. «Это Вирджиния, — скажет она как будто в шутку, поддразнивая его. — Кажется, вы обещали мне позвонить!»

Она собралась было перейти улицу, но на краю тротуара заколебалась, пытаясь набраться мужества и проявить инициативу в ситуации, не зависящей от нее.

Она представила себе их беседу.

— Юстас?

— Да.

— Это Вирджиния.

— Вирджиния?

— Вирджиния Парсонс.

— Ах да! Вирджиния Парсонс. И чего вы хотите?

Все ее мужество тут же испарилось. Вирджиния развернулась прочь от телефонной будки и пошагала вверх по холму с лекарством для матери, засунутым глубоко в карман плаща, и с лицом, мокрым от дождевых капель.

Входя в двери Уил-хауса, она услышала телефонный звонок, но пока она выпутывалась из резиновых сапог, сигнал прекратился, а когда Вирджиния влетела в гостиную, мать уже опускала трубку на рычажок.

При виде запыхавшейся дочери она изумленно приподняла брови.

— Что-то случилось?

— Я… я думала, это меня.

— Нет. Ошиблись номером. Ты купила лекарство, дорогая?

— Да, — мрачно отвечала Вирджиния.

— Очень мило с твоей стороны. Прогулка пошла тебе на пользу. Совершенно точно. Щеки у тебя опять розовые.

На следующий день миссис Парсонс неожиданно объявила, что им пора возвращаться в Лондон. Элис недоумевала.

— Но, Ровена, я думала, вы останетесь еще по меньшей мере на неделю!

— Дорогая, мы бы и рады, ты же знаешь, но нам предстоит такое насыщенное лето и надо массу всего устроить, предусмотреть. Вряд ли мы можем позволить себе бездельничать еще целую неделю. Хотя, конечно, мы были бы счастливы!

— Останьтесь хотя бы на выходные.

Прошу, давай останемся на выходные, — взмолилась про себя Вирджиния. — Пожалуйста, пожалуйста, пожалуйста, только на выходные!

Но все было без толку.

— Я бы с радостью, но нам надо ехать. Пятница — крайний срок. Я постараюсь забронировать места в поезде.

— Мне ужасно жаль, но раз уж это необходимо…

— Да, дорогая. Необходимо.

Пусть он вспомнит. Пусть он позвонит. Пускай я и не смогу приехать в Пенфолду, я хотя бы попрощаюсь с ним… скажу, что напишу… может, он спросит мой адрес…

— Дорогая, тебе пора начинать собираться. Постарайся ничего не забыть — не будем же мы просить Элис переслать нам оставленные вещи; у нее, бедняжки, и без того хватает забот. Ты уложила свой плащ?

Сегодня вечером. Он позвонит сегодня вечером. Извинится, скажет, что уезжал, что был очень занят и не мог выкроить время, а может, болел.

— Вирджиния! Поди распишись в книге гостей! Вот здесь, под моей подписью. Элис, дорогая, ты устроила нам восхитительные каникулы! Чистое наслаждение! Мы обе просто в восторге, не правда ли, Вирджиния? Ужасно не хочется уезжать.

Они уехали. Элис отвезла их на станцию, усадила в вагон первого класса на места у окна, забронированные заранее. Носильщик с почтительным выражением на лице перенес в купе дорогие чемоданы и сумки.

— Приезжайте еще раз как можно скорее, — сказала Элис, когда Вирджиния высунулась из окна поцеловать ее.

— Обязательно.

— Мы были очень рады, что вы пожили у нас.

Это был последний шанс. Передай Юстасу, что мне пришлось уехать. Скажи, я хотела попрощаться. Раздался свисток, поезд тронулся с места. Позвони ему, когда приедешь домой.

— До свидания, Вирджиния.

Передай ему мою любовь. Скажи, что я люблю его.

На подъезде к Труро ее уныние, выражавшееся в тяжких вздохах, всхлипах и слезах, катящихся по щекам, стало столь очевидно, что мать больше не могла его игнорировать.

— Дорогая, — она отложила газету. — Что с тобой происходит?

— Ничего.

Вирджиния стояла у окна с опухшим от слез лицом, не замечая ничего вокруг.

— Но какая-то причина должна быть. — Она положила руку Вирджинии на колено и ласково похлопала по нему. — Возможно, дело в том мужчине?

— Каком мужчине?

— На «лендровере». Кажется, его зовут Юстас Филипс? Это он разбил тебе сердце?

Рыдающая Вирджиния не отвечала. Мать продолжала говорить: тон ее был ободряющий и добродушный.

— Не стоит так убиваться. Должно быть, это первый раз, когда мужчина разбивает тебе сердце, но наверняка не последний, поверь мне. Мужчины, знаешь ли, очень эгоистичные создания.

— Юстас не такой!

— Неужели?

— Он добрый. Он — единственный мужчина, который мне по-настоящему понравился.

Вирджиния громко высморкалась и пристально посмотрела на мать.

— Ты сразу его невзлюбила, так ведь?

От такой неожиданной прямоты миссис Парсонс потеряла дар речи.

— О… скажем, я никогда не одобряла такой тип мужчин.

— Ты хочешь сказать, тебе не понравилось, что он — простой фермер?

— Я этого не говорила.

— Нет, но ты это имела в виду. Тебе нравятся только маменькины сынки вроде племянника миссис Менгениот.

— Я с ним даже не знакома!

— Нет. Но случись вам познакомиться, он тебе наверняка бы понравился.

На этот раз миссис Парсонс ответила не сразу. После небольшой паузы она наконец произнесла:

— Забудь о нем, Вирджиния. Каждая девушка должна пережить несчастную любовь, прежде чем встретить своего мужчину, выйти за него замуж и родить детей. Нам обеим предстоит чудесное лето. Очень жаль будет испортить его, сожалея о том, чего, по сути, даже и не случилось.

— Да, — сказала Вирджиния, вытерла глаза и затолкала свой истерзанный носовой платок в карман.

— Вот и умница. И никаких больше слез!

Удовлетворенная тем, что ей удалось усмирить бурные воды, миссис Парсонс устроилась поглубже в своем кресле и снова развернула газету. Однако внезапно что-то ее обеспокоило — она опустила газету и увидела, что Вирджиния, не мигая, смотрит на нее. Такого выражения в ее темных глазах мать раньше никогда не видела.

— В чем дело?

Вирджиния произнесла:

— Он сказал, что позвонит. Он обещал позвонить мне.

— И что?

— Он звонил? Ты невзлюбила его, я знаю. Может, ты ответила на звонок, но мне не сказала?

Мать ответила без колебаний:

— Дорогая! В чем ты меня обвиняешь? Конечно же нет. Как ты могла подумать!

— Ладно, — мрачно произнесла Вирджиния, ощущая, как последняя искра надежды гаснет в груди. — Я ничего такого не думала.

Она прислонилась лбом к захватанному вагонному стеклу, и сельские пейзажи, вместе со всем, что произошло с ней за последние недели, стали стремительно удаляться, навсегда оставаясь в прошлом.

То было в апреле. В мае Вирджиния повстречалась со школьной подругой, которая пригласила ее в свой загородный дом на выходные.

— У меня день рождения, дорогая, правда, здорово? Мама сказала, я могу приглашать кого захочу, наверное, придется тебе спать на чердаке, но ты же не против, правда? Семейка у нас ужасно неорганизованная…

Вирджиния, слегка уязвленная, все же приняла приглашение.

— А как мне до вас добраться?

— Ну, ты, конечно, могла бы сесть на поезд и тогда кто-нибудь тебя наверняка встретил бы, но это так невыносимо скучно! Вот что я тебе скажу: мой кузен, скорее всего, поедет тоже, у него есть машина, так что я, наверное, поеду с ним. Я спрошу у него, может, и для тебя найдется местечко. Конечно, придется тебе тесниться на заднем сиденье вместе с багажом или усесться прямо на ручку переключения передач, но все равно это лучше, чем протискиваться сквозь толпу на Ватерлоо…

Удивляясь сама себе, Вирджиния хмуро согласилась и на это. Машина оказалась темно-синим «мерседесом»-купе, и когда вещи Вирджинии кое-как затолкали в переполненный багажник, ей пришлось забраться на переднее сиденье, между подругой и ее кузеном. Тот был высокий, смешливый, длинноногий, в сером костюме и коричневой фетровой шляпе с загнутой кверху тульей, из-под которой выбивались завитки волос.

Его звали Энтони Кейли.

6

Утомленная дорогой, готовясь столкнуться с тысячей проблем, ожидавших ее в Бозифике, Вирджиния вышла из поезда в Пензансе, вдохнула полной грудью прохладный морской воздух и ощутила прилив радости от того, что вернулась назад. Был отлив, сильно пахло водорослями. На горизонте вырисовывались очертания Мон-Сен-Мишель,[5] залитого золотистым вечерним солнцем, а мокрый песок пестрел голубыми пятнами — то были ручейки и мелкие заводи, в которых отражалось небо.

Как по волшебству, откуда ни возьмись появился носильщик. Пока они шли за его тележкой к автомобильной стоянке, Николас спросил:

— Значит, мы будем жить здесь?

— Нет, мы поедем на машине в Лэнион.

— А откуда мы возьмем машину?

— Я же говорила, что оставила здесь свою.

— А откуда ты знаешь, что ее не украли?

— Потому что я ее вижу: вон она стоит, дожидается нас.

Потребовалось некоторое время, чтобы уместить все их пожитки в багажное отделение «триумфа». Наконец вещи были погружены, а на самом верху примостилась картонная коробка с продуктами. Вирджиния заплатила носильщику, и они отправились, усевшись втроем на переднем сиденье: Кара в середине, а Николас у двери, которую Вирджиния тщательно заперла.

Она опустила верх и повязала на голову легкий шарф, но у Кары волосы свободно плескались на ветру.

— А сколько туда ехать?

— Недолго, примерно полчаса.

— А как выглядит дом?

— Может быть, подождете и посмотрите сами?

На вершине холма она остановила машину и они оглянулись назад полюбоваться видом: плавным изгибом бухты Маунтс, гладкой и синей в неподвижном воздухе подходившего к концу жаркого летнего дня. Склоны холма были расчерчены оросительными каналами, густо заросшими скабиозой с голубыми цветами, а спустившись, они оказались в миниатюрной долине: там среди вековых дубов бежал ручеек, через который был перекинут горбатый мостик, и стояла деревушка со старой мельницей. Дальше дорога стала снова забирать в гору и пошла по пустоши, и тут вдруг их взорам открылся дальний горизонт и воды Атлантики, играющие на западе ослепительными бликами закатного солнца.

— Я думал, море у нас сзади, — сказал Николас. — Это что, еще одно?

— Думаю, да.

— Это наше море? То, в котором мы будем купаться?

— Именно так.

— А пляж там есть?

— У меня не было времени посмотреть. Наверняка там много крутых утесов.

— Я хочу пляж. С песком. Хочу, чтобы ты мне купила ведро и лопатку.

— Все в свое время, — ответила Вирджиния. — Будем решать проблемы по мере их поступления.

— Я хочу, чтобы ты купила мне ведро и лопатку. Завтра.

Они выехали на главную дорогу и повернули на восток, двигаясь параллельно берегу. Проехали Лэнион и проселок, который вел к Пенфолде, а потом вскарабкались на холм и за побитым штормами боярышником повернули к Бозифику.

— Вот мы и приехали.

— Но где же дом?

— Сейчас увидите.

Дрожа и сотрясаясь, машина со всеми пассажирами медленно поползла вниз по дорожке. Из-под днища раздавался ужасающий грохот, по сторонам смыкались высокие кусты утесника, и Кара, беспокоясь за их провизию, повернулась назад, чтобы руками придержать коробку. Скользя по траве, они преодолели последний поворот и под угрожающим углом затормозили на лужайке. Машина подпрыгнула в последний раз и остановилась. Вирджиния вытянула ручной тормоз и заглушила мотор. Дети сидели неподвижно и смотрели на дом.

В Пензансе не было ни малейшего ветерка, теплый неподвижный воздух напоминал парное молоко. Здесь же с моря тянуло прохладным бризом. Он шевелил веревку для сушки белья, натянутую между покосившимися столбами, ласкал, словно женская рука, поглаживающая дорогой мех, длинную траву, разросшуюся поверху каменной изгороди.

Но их внимание привлекло нечто другое. Что-то было не так. На мгновение Вирджиния замерла, пытаясь понять, в чем дело. Потом Кара произнесла это вслух.

— Дым из трубы, — сказала она.

Вирджиния вздрогнула; нервная дрожь словно струйка ледяной воды пробежала у нее по позвоночнику. Казалось, что они застали коттедж врасплох, что он занят какими-то безымянными фантастическими существами, которым и принадлежит и которые совсем не ждут их появления.

Ее тревога передалась Каре.

— Что-то не так?

— Нет, конечно, нет. — Она старалась говорить уверенно, хотя сама никакой уверенности не ощущала. — Я просто удивилась. Давайте пойдем и все узнаем.

Они вылезли из машины, оставив багаж и покупки. Вирджиния кое-как открыла калитку и отступила в сторону, пропуская детей вперед, пока сама разыскивала в сумочке ключи.

Они направились к дому: Николас бегом, стремясь поскорее посмотреть, что его ждет за углом; Кара же крадучись, словно в чужих владениях, старясь не наступить на старый коврик или разбитый цветочный горшок, плотно прижав к бокам руки, словно в ожидании того, что незнакомый голос вот-вот окрикнет ее, приказав «ничего здесь не трогать».

Вместе они подошли к крыльцу и толкнули входную дверь. Та распахнулась, и Кара спросила:

— Что если это цыгане?

— Какие цыгане?

— Может, это они разожгли огонь?

— Сейчас узнаем…

Запаха сырости и мышей как не бывало. В коттедже было тепло и чисто, а когда они вошли в гостиную, то обнаружили, что в очаге полыхает огонь. Веселое пламя полностью преобразило дом — он больше не наводил тоску, наоборот, внушал радость. Ужасающий электрический камин куда-то исчез, рядом с очагом стояла камышовая корзина, доверху наполненная дровами.

Благодаря огню и последним лучам заходящего солнца, проникавшим в комнату через западное окно, в гостиной было достаточно тепло. Вирджиния подошла открыть окно и через распахнутую дверь кухни увидела стоящую на столе большую миску с пестрыми куриными яйцами и белый обливной кувшин с молоком. Она вошла в кухню и застыла посредине. Кто-то побывал здесь и все вычистил: на раковине не было ни пятнышка, а занавески явно побывали в стирке.

Кара, по-прежнему с опаской, прокралась на кухню следом за ней.

— Наверное, это феи, — сказала она.

— Это не феи, — сказала Вирджиния с улыбкой. — Это Элис.

— Тетя Элис Лингард?

— Так мило с ее стороны, да? Поначалу она совсем не одобрила мой план переехать с вами в Бозифик, а потом пришла и так здорово все здесь устроила. Как похоже на Элис! Она ужасно добрая. Завтра надо будет поехать к ней и поблагодарить. Я бы позвонила, но в доме нет телефона.

— Я ненавижу телефон! И потом, я хочу с ней повидаться. И посмотреть ее бассейн тоже.

— Если ты захватишь свой купальный костюм, то сможешь поплавать.

Кара застыла на месте, глядя матери в лицо. Вирджиния подумала, что она замечталась о бассейне, поэтому была сильно удивлена, когда дочь спросила:

— А как она попала в дом?

— Кто?

— Тетя Элис. Ключи же были у нас!

— О… Не знаю… Думаю, она взяла запасные у мистера Уильямса. Наверное, так и было. Итак, чем вы хотите сейчас заняться?

На пороге возник Николас.

— Я хочу посмотреть дом, а потом буду чай. Умираю как хочется есть!

— Пускай Кара пойдет с тобой.

— Но я хочу, чтобы со мной пошла ты!

— Нет. — Вирджиния мягко подтолкнула сына в спину. — Идите, а потом расскажете мне, как вам понравились остальные комнаты. Думаю, это самый странный дом из всех, которые вы видели в жизни. А я поставлю чайник, и мы сварим яйца, а потом принесем наши вещи из машины, распакуем их и застелем кровати.

— Разве они не постелены?

— Нет, мы будем стелить их сами. Не забывайте, нам все придется делать самим.

К концу вечера им все-таки удалось добиться какого-то подобия порядка, однако поиски выключателя, запускавшего бойлер, и комода, в котором хранились простыни, а также споры о том, кому где спать, заняли немало времени. На ужин Николас захотел тосты с консервированной фасолью, однако разыскать тостер им не удалось, а гриль в духовке плиты обладал слишком непредсказуемым нравом, так что ему пришлось довольствоваться фасолью с обычным хлебом.

— Нам понадобится швабра, губки для посуды, чай и кофе…

Вирджиния нашла листок бумаги и карандаш и принялась вдохновенно составлять список покупок.

Кара продолжила:

— Мыло для ванной и средство, чтобы почистить ванну, потому что на ней такое отвратительное грязное пятно.

— Еще ведро и лопатку, — вставил Николас.

— И надо раздобыть холодильник, — сказала Кара. — Нам негде хранить продукты, а если оставить их так, они все покроются плесенью.

Вирджиния сказала:

— Думаю, холодильник мы сможем одолжить, — отчего сразу вспомнила, кто предлагал ей одолжить холодильник, сдвинула брови над своим списком и резко сменила тему разговора.

Когда маленький бойлер наконец нагрелся, они приняли ванну в наспех пристроенной ванной: Николас и Кара вместе, а Вирджиния после них, торопясь успеть, пока вода окончательно не остыла. В купальных халатах они уселись у огня с чашками горячего шоколада.

— Здесь даже нет телевизора.

— И радио тоже.

— И часов, — радостно отметил Николас.

Вирджиния улыбнулась и взглянула на свои часики.

— Если вам так надо знать, сейчас десять минут десятого.

— Десять минут десятого! Нам надо было ложиться в кровать сто лет назад!

— Ничего страшного, — сказала она.

— Ничего страшного? Няня пришла бы в ярость!

Вирджиния откинулась на спинку кресла, вытянула босые ноги и пошевелила пальцами, грея их в тепле очага.

— Знаю.

Вирджиния уложила детей и поцеловала их на ночь; она предусмотрительно оставила дверь открытой и объяснила Каре и Николасу, как включается свет, а потом поднялась наверх, в комнату в башне.

Там было холодно. Она уселась у окна и стала смотреть на тихие вечерние поля, спокойное море, которое в сумерках казалось жемчужным, и небо, на котором еще горели коралловым светом длинные лоскуты заката. На западе собирались облака. Они горой вздымались на горизонте, а солнце пропускало сквозь них золотистые и розовые нити. Постепенно свет померк и облака стали черными, а с востока поднялась молодая луна, тоненькая, как ресничка, и поплыла вверх по небу.

Один за одним в мягкой темноте загорались огоньки — по всему побережью, в фермерских домах, коттеджах и амбарах. Вот зажегся вдалеке желтый квадратик окна. Вот замерцал фонарь на сеновале. Фары одинокого автомобиля осветили проселочную дорогу; машина проехала к главной дороге на Лэнион, и Вирджиния подумала, уж не Юстас ли это решил прокатиться в деревню, в «Герб русалки». Она гадала, заедет ли он их навестить и посмотреть, как они устроились, или будет дуться до тех пор, пока она первой не протянет ему оливковую ветвь. Вирджиния была готова и на это — ради удовольствия посмотреть на его лицо, когда он увидит, как здорово она управляется с детьми.

На следующий день все изменилось.

Ночью налетел ветер и темные облака, которые вечером пухлым одеялом лежали на горизонте, теперь нависли над землей, закрывая солнце и проливая потоки дождя. Вирджиния проснулась под журчание водосточных труб и дробь капель на оконном стекле. В спальне было так темно, что ей пришлось включить лампу, чтобы разглядеть стрелки на часах. Восемь часов.

Она выбралась из постели и подошла закрыть окно. Доски пола под ним, там, где она стояла босыми ногами, были мокрые. Пелена дождя окутала все вокруг, сузив пределы видимости до каких-то нескольких ярдов. Казалось, что они плывут на корабле, заблудившемся в дождливом океане. Она надеялась, что дети не проснутся еще долго.

Вирджиния надела брюки и свой самый толстый свитер, сошла вниз и обнаружила, что дождь залил камин и потушил огонь; в гостиной было холодно и сыро. Там лежали спички, но не было лучины, в корзине оставались дрова, но не было растопки. Она натянула плащ и под дождем побежала к покосившемуся сарайчику, где обнаружила топорик, который явно давно не использовался и совсем затупился. На каменных ступенях крыльца, то и дело рискуя отрубить себе пальцы, она наколола лучины для растопки, потом отыскала бумагу, которой бакалейщик переложил их покупки, и зажгла в очаге огонь. Лучинки затрещали, выстреливая искры, дым сделал несколько попыток вырваться на свободу и заполнить собой комнату, но быстро смирился и потянулся в трубу. Она подбросила в очаг дров и дала пламени разгореться.

Кара встала, когда она готовила завтрак.

— Мамочка!

— Доброе утро, любимая!

Она наклонилась поцеловать дочь. На Каре были голубые шорты, желтая футболка и куцый пиджачок.

— Тебе не холодно?

— Холодно, — сказала Кара. Ее тонкие прямые волосы кое-где торчали дыбом, очки сбились набок. Вирджиния наклонилась поправить их.

— Тогда пойди, оденься потеплее. Завтрак еще не готов.

— Но ничего теплее нет. Я имею в виду, у меня в чемодане. Няня больше ничего не положила.

— Поверить не могу! — Они уставились друг на друга. — То есть нет ни джинсов, ни плаща, ни резиновых сапог?

Кара покачала головой.

— Наверное, она решила, что здесь будет очень жарко.

— Да, наверняка, — мягко сказала Вирджиния, в глубине души проклиная няню. — В любом случае она должна была уложить ваши плащи.

— У нас есть курточки, но настоящих плащей от дождя нет.

Она выглядела такой обескураженной, что Вирджиния рассмеялась.

— Не беспокойся!

— Но что же мы будем делать?

— Поедем и купим вам одежду.

— Сегодня?

— Почему нет? Все равно в такую погоду ничем другим и не займешься.

— А может, поедем к тете Элис купаться в бассейне?

— Давай подождем, пока погода наладится. Тетя Элис не обидится. Она поймет.

Сквозь завесу дождя они поехали в Пензанс. На вершине холма лежал толстый серый туман, языки которого плавали на ветру, иногда между ними показывалась дорога, но потом туман снова смыкался плотной стеной, так что Вирджиния с трудом могла рассмотреть капот собственной машины.

Пензанс был затоплен дождем, потоками автомобилей и безутешными отпускниками, которых плохая погода согнала с насиженных мест на скамейках вдоль набережной. Они шлепали по тротуарам, стояли в дверях магазинов, бесцельно бродили вдоль прилавков, гадая, что еще им купить. Сквозь запотевшие стекла кафе и кондитерских можно было разглядеть, как они сидят, зажатые за крошечными столиками, медленно пьют, жуют, глотают — тянут время, стараясь отсрочить тот неизбежный момент, когда им придется снова выйти под дождь.

Вирджиния десять минут колесила в поисках места для парковки. Под дождем они обошли несколько улиц и набрели на магазинчик, где продавались рыбацкие плащи, гигантские резиновые сапоги до пояса, фонари и канаты. Там они купили джинсы для Кары и Николаса, и темно-синие резиновые сапоги, и черные плащи с прорезиненными шляпами, которые на их головах напоминали гасильники для свечей. Дети сразу же натянули плащи и шляпы, а остальные вещи им упаковали в пакет и обернули его коричневой бумагой. Вирджиния взяла сверток, оплатила чек и вышла на улицу вместе с детьми, которые двигались с усилием, словно роботы, в своих новых плащах, почти ничего не видя за широкими опущенными полями шляп.

Дождь не прекращался.

— Поехали домой, — попросила Кара.

— Ну, раз уж мы здесь, может быть, купим рыбы или мяса, или цыпленка? И у нас нет ни картофеля, ни моркови, ни бобов. Здесь где-то должен быть супермаркет.

— Я хочу ведро и лопатку, — сказал Николас.

Вирджиния сделала вид, что не слышит. Они отыскали супермаркет и влились в толпу покупателей, выбрали товар, отстояли в очереди, оплатили свои покупки, сложили их в бумажные пакеты и вышли из магазина.

Вода бурлила в дренажных канавах, потоками хлестала из водосточных труб.

— Кара, тебе не тяжело?

— Нет, — пробормотала Кара, клонясь набок под тяжестью мешков.

— Отдай половину Николасу.

— Я хочу ведро и лопатку, — сказал Николас.

Но у Вирджинии кончились деньги. Она уже собиралась сказать ему, что ведро и лопатка подождут до следующего похода в магазин, однако он поднял на нее страдальческие глаза под широкими полями шляпы, и Вирджиния увидела, как они наполняются слезами.

— Я хочу ведро и лопатку!

— Хорошо, мы все тебе купим. Но сначала надо будет зайти в банк и обналичить чек — у нас кончились деньги.

Слезы, как по волшебству, испарились.

— Я видел банк!

Они зашли в банк, где тоже стояла длинная очередь.

Дети протиснулись к обитой кожей скамейке и уселись на нее, как два старичка, уронив подбородки на грудь, а ноги выставили вперед под прямым углом, не беспокоясь о том, что могут испачкать других посетителей. Вирджиния дождалась своей очереди, достала банковскую карточку и подписала чек.

— Вы здесь в отпуске? — спросил ее молоденький клерк; его благорасположенность в столь напряженной ситуации приятно удивила Вирджинию.

— Да.

— К завтрашнему дню погода наладится, вот увидите.

— Надеюсь.

Красное ведерко и синяя лопатка стали их финальными приобретениями. Нагруженные, они пошли назад к машине, — почему-то дорога все время забирала в гору. Николас, лупивший лопаткой по ведру, как по барабану, тащился следом. Вирджинии приходилось постоянно оборачиваться и дожидаться его, уговаривая идти побыстрее. В конце концов она потеряла терпение.

— Николас, давай же, поторопись!

Проходившая мимо женщина заметила плохо скрытое раздражение в ее голосе и оглянулась, неодобрительно смерив взглядом столь несдержанную, неуравновешенную мать.

И это было только первое утро!

Дождь лил и лил. Кое-как они добрались до машины, сгрузили покупки в багажное отделение, стянули с себя мокрые плащи и затолкали их туда же, а потом забрались в салон и захлопнули за собой дверцу, счастливые оттого, что им ничего не льется на голову и можно посидеть спокойно.

— Мам, — сказал Николас, по-прежнему барабаня лопаткой по ведру, — знаешь, что я хочу?

Вирджиния взглянула на часы. Был почти час.

— Поесть? — предположила она.

А я хочу вернуться в Уил-хаус, потому что там у миссис Джилкс уже готов ланч и накрыт стол, а в гостиной растоплен камин и лежат на столике журналы и газеты, и можно весь вечер читать их и ничего больше не делать.

— Есть тоже. Но еще я хочу что-то другое!

— Не знаю.

— Угадай! С трех попыток.

— Ну… — Она задумалась. — Хочешь в туалет?

— Нет. Не сейчас.

— Дать тебе попить?

— Нет.

— Сдаюсь.

— Я хочу поехать на пляж копать песок. Моей новой лопаткой.

Юноша из банка оказался прав в своих прогнозах. К вечеру налетел северный ветер и разогнал облака, обрывки которых унеслись далеко за пустоши. Кое-где проглянули клочки чистого неба, которые постепенно становились все больше и светлее, потом из-за облаков выглянуло закатное солнце и торжественно опустилось за горизонт, залитый малиновым и алым.

— Небо красное под вечер — пастухам пасти овечек, — сказала Кара, укладываясь в постель. — Это значит, завтра будет хороший день.

Так оно и было.

— Я хочу кукурузных хлопьев!

— Мы купим кукурузные хлопья, — сказала Вирджиния, и Кара достала листок бумаги и карандаш и добавила их в список, где уже фигурировали жесткие щетки для кастрюль, арахисовое масло и сахарная пудра, каминные спички, жевательный мармелад, сыр и хозяйственное мыло. Никогда в жизни Вирджинии не приходилось делать столько покупок.

Она отослала детей поиграть, а сама вымыла посуду после завтрака и поднялась к ним в комнату убрать кровати. В детской повсюду валялась одежда. Вирджиния привыкла, что у детей всегда чисто и прибрано, — только сейчас она поняла, что няня ходила за ними по пятам, подбирая и возвращая на место все, что они разбрасывали. Она собрала одежду, не разбираясь, грязная она или чистая, вытащила носок, застрявший в ящике комода, решила не обращать внимания на бумажный пакетик с парой слипшихся карамелек на дне.

Внезапно ей на глаза попалась большая кожаная папка для фотографий. Она принадлежала Каре, и няня положила ее в чемодан — неизвестно с какой целью. С одной стороны Кара наклеила множество маленьких фотографий, большинство из которых сделала сама — пускай неумело, но с любовью. Там был фасад их дома, слегка искаженный; собаки, работники с фермы на фоне трактора; вид Кирктона с воздуха и несколько почтовых открыток. С другой стороны располагался портрет Энтони, сделанный в фотоателье: из-за яркого студийного освещения его волосы получились совсем светлыми, тень подчеркнула решительно выпяченную квадратную нижнюю челюсть. На портрете он казался мужчиной волевым и сильным, но Вирджиния помнила эти прищуренные глаза и слабый, женственный рот. Ее взгляд скользнул по полосатому воротничку рубашки от «Тернбулл и Эссер», итальянскому шелковому галстуку с неброским рисунком, и она сразу подумала о том, как много для Энтони значила одежда, — равно как и его машина, мебель в доме и образ жизни в целом. Вирджиния всегда считала их обстоятельствами вторичными, зависящими от характера человека. У Энтони все было наоборот: он уделял огромное внимание деталям, словно понимая, что без них его элегантный образ рассыплется в прах и все поймут, что за никчемный человек перед ними на самом деле.

С кипой детской одежды в руках она спустилась и выстирала вещи в крошечной раковине. Когда она вынесла их на улицу, чтобы развесить на узловатой веревке между столбов, то увидела Николаса, который в одиночестве играл со своим красным трактором, нагрузив в него камешки и пучки травы. Он нарядился в новый темно-синий свитер и его лицо раскраснелось от жары, но Вирджиния знала, что не стоит и заикаться о том, чтобы отправить сына переодеться.

— Во что ты играешь?

— Да так, ни во что.

— Трава у тебя вместо соломы?

— Вроде того.

Вирджиния закрепила прищепками последнюю пару брюк.

— А где Кара?

— В доме.

— Наверное, читает, — сказала Вирджиния и пошла поискать дочь.

Но Кара не читала: она сидела в комнате в башне, у самого окна, рассеянно глядя на простиравшееся за полями море. Когда Вирджиния появилась в дверях, Кара медленно повернула голову и удивленно посмотрела на мать, словно не сразу узнав ее.

— Кара?

Взгляд из-за стекол очков вновь стал осознанным. Дочь заулыбалась.

— Привет! Нам пора ехать?

— Поедем, когда соберешься. — Она присела рядом с Карой. — Что ты делаешь? Размышляешь или просто любуешься видом?

— И то и другое.

— И о чем же ты думала?

— Я думала, сколько еще мы здесь побудем.

— Ну, наверное около месяца. Я сняла коттедж ровно на месяц.

— А потом поедем назад в Шотландию? Нам надо будет вернуться в Кирктон?

— Да, надо будет вернуться. Хотя бы потому, что там ваша школа. — Она немного подождала. — Ты не хочешь ехать назад?

— А няня поедет с нами?

— Не думаю.

— Будет очень странно оказаться в Кирктоне без папы и без няни, да? Дом слишком большой для нас троих. Этот коттедж — совсем другое дело, он как раз нужного размера.

— А я боялась, что он вам не понравится.

— Мне он очень нравится! И эта комната тоже. Никогда не видела таких — чтобы в середине была лестница и окна во всю стену. — Мысли о привидениях Кару явно не беспокоили. — Кстати, почему здесь совсем нет мебели?

— Думаю, эта комната предназначалась под студию, рабочий кабинет. Здесь жил один человек, примерно пятьдесят лет назад. Он писал книги и был очень известным.

— А как он выглядел?

— Не знаю. Наверное, у него была борода, и он, скорее всего, одевался довольно небрежно, забывал пришпиливать носки к подвязкам и застегивал пиджак не на ту пуговицу. Писатели часто бывают ужасно рассеянными.

— Как его звали?

— Обри Крейн.

— Наверняка он был очень славный, — сказала Кара, — если устроил для себя такую красивую комнату. Здесь можно сидеть сколько угодно и просто смотреть, что происходит вокруг.

— Да, — согласилась Вирджиния, и они стали вместе смотреть на зеленые заплатки лугов, где мирно паслись коровы, на траву, изумрудную после дождя, на каменные изгороди и опорные столбы ворот, увитые плетями ежевики, которые через месяц-другой отяжелеют под грузом налитых сладостью черных ягод. С запада до них донеслось рычание мотора. Кара повернула голову, снова прижавшись лбом к стеклу, и увидела трактор ярко-алого цвета, в какой обычно красят почтовые ящики, и мужчину в синей рубахе, сидевшего за рулем.

— Кто это? — спросила она.

— Юстас Филипс.

— Ты его знаешь?

— Да. Это фермер из Пенфолды.

— Это его поля?

— Думаю, да.

— А когда ты с ним познакомилась?

— Давным-давно.

— Он знает, что мы здесь?

— Знает.

— Наверное, он зайдет к нам: выпить чего-нибудь или просто так.

Вирджиния улыбнулась.

— Да, наверняка зайдет. А теперь пойди оденься и причешись. Мы поедем проведать Элис Лингард.

— А можно мне взять с собой купальник? Вдруг нам разрешат искупаться в бассейне?

— Отличная мысль!

— Жаль, у нас нет бассейна.

— Где, здесь? Тогда в саду совсем не осталось бы места.

— Нет, не здесь. В Кирктоне.

— Вообще, мы можем устроить там бассейн, — не задумываясь, выпалила Вирджиния. — Если тебе очень хочется. А сейчас беги одевайся. Скоро обед, а мы с тобой все сидим и болтаем.

Однако прибыв в Уил-хаус, они застали в доме только миссис Джилкс. Соблюдая декорум, Вирджиния позвонила в дверь, а потом, не дожидаясь ответа, распахнула ее и вместе с детьми вошла в холл. Она ждала, что вот-вот раздастся собачий лай, голос Элис спросит: «Кто там?», — и хозяйка дома появится на пороге гостиной. Однако их встретила тишина, которую нарушало только тиканье старинных напольных часов, стоявших рядом с камином.

— Элис?

Где-то в доме распахнулась и захлопнулась дверь. Из коридора, ведущего на кухню, выплыла миссис Джилкс: в своем белоснежном накрахмаленном фартуке она напоминала корабль, идущий на всех парусах.

— Кто там?

Голос ее звучал недовольно, пока она не увидела Вирджинию и жмущихся к ней детей.

Ее лицо озарила улыбка.

— Ах, миссис Кейли, как же вы меня удивили, я и подумать не могла, что это вы стоите тут! А это ваши ребятишки? Бог мой, какие хорошенькие! Ты просто красавица, так ведь? — ласково обратилась она к Каре, которой никогда раньше не задавали подобного вопроса. Кара собралась было ответить «нет», потому что знала, что она никакая не красавица, однако застеснялась и не сказала ничего, просто во все глаза смотрела на миссис Джилкс.

— Тебя зовут Кара, так ведь? А это Николас. И купальные костюмы вы захватили, вот молодцы! Хотите поплавать в бассейне? — Она повернулась к Вирджинии. — Миссис Лингард нет дома.

— Ну надо же!

— Уехала сразу следом за вами. Мистеру Лингарду надо было присутствовать на каком-то важном ужине в Лондоне, и она вдруг решила, что поедет тоже. Сказала, что давно никуда не выбиралась. Она должна вернуться сегодня вечером.

Вирджиния что-то высчитывала в уме.

— То есть ее не было с четверга?

— Уехала в четверг после обеда.

— Но Бозифик… Когда мы приехали, там горел огонь, и весь дом был вымыт, и кто-то оставил нам молоко и яйца… Я думала, это миссис Лингард.

Миссис Джилкс бросила на нее лукавый взгляд.

— Нет. Но я знаю, кто там побывал.

— И кто же?

— Юстас Филипс.

— Юстас?

— Вы так удивляетесь, можно подумать, он невесть что натворил!

— Но откуда вы знаете, что это Юстас?

— Потому что он мне звонил, — веско вымолвила миссис Джилкс. — То есть он звонил миссис Лингард, но она была в Лондоне, поэтому говорил он со мной. Спросил, собирается ли кто-нибудь навести порядок в Бозифике, прежде чем вы с детьми приедете туда, а я ответила, что не знаю, и сообщила, что миссис Лингард уехала, а он и говорит: «Не беспокойтесь, я сам все сделаю», — и дал отбой. Неплохо он все устроил, правда?

— Вы хотите сказать, что он сам занимался уборкой?

— О нет! Юстас один конец пылесоса от другого не отличит. Это все миссис Томас. Дайте ей волю — и она выскоблит вам плитку до самого пола, вот увидите!

Кара взяла мать за руку.

— Это тот человек на тракторе, которого мы видели сегодня утром?

— Да, — сказала Вирджиния; она чувствовала себя смущенной.

— Тогда мы ведем себя ужасно невоспитанно. Мы его даже не поблагодарили.

— Да, я знаю. Мы это сделаем сегодня вечером. Как только вернемся домой, пойдем в Пенфолду и все объясним.

Николас встрепенулся:

— Ты же сказала, я пойду на пляж копать песок моей новой лопаткой!

Миссис Джилкс сразу распознала угрожающие нотки в его голосе. Она наклонилась к мальчику, уперев руки в колени, заглянула ему в лицо и искушающим тоном произнесла:

— Почему бы вам не пойти искупаться в бассейне? А когда вылезете, я приглашу тебя, и твою сестру, и маму перекусить пастушьим пирогом у меня на кухне. Ты же не откажешься пообедать с миссис Джилкс?

— Но, миссис Джилкс…

— Тут и говорить не о чем, — покачала головой миссис Джилкс, стоило Вирджинии открыть рот. — Никаких хлопот. Пирог уже готов — дожидается в духовке. А я только-только подумала, что дом совсем опустел и я тут одна, как сухая горошинка в банке.

Она улыбнулась Каре.

— Ты же не против, да, красавица моя?

Она была так добра, что немая застенчивость Кары мало-помалу начала таять. Девочка ответила:

— Да, конечно.

Теплым воскресным вечером они пошли через поля к Пенфолде, шагая по стерне, выкошенной неделю назад комбайнами, за которыми наблюдала Вирджиния. Они проходили по травянистым лугам, карабкались через перелазы в каменных ограждениях, по мосткам переходили оросительные каналы. На подходах к ферме их взглядам открылись навесы для сена, ворота, бетонный коровник со стойлами для дойки. Аккуратно открыв и закрыв за собой ворота, они прошли мимо коровника и оказались на мощенном булыжником подворье. Там слышался звук скребка, землю усыпала влажная щетина. Вирджиния вошла в распахнутые двери конюшни и обнаружила там мужчину — не Юстаса — за уборкой. Его вьющиеся седые волосы покрывал видавший виды синий берет, лихо сдвинутый на затылок, подтяжки поддерживали старомодные моряцкие штаны.

Увидев ее, он прекратил махать метлой, и Вирджиния спросила:

— Простите, а где мистер Филипс?

— Вообще-то, где-то тут… наверное, за домом.

— Мы пойдем его поищем.

Они снова прошли через ворота и двинулись по тропинке, протоптанной между домом и заросшим палисадником, в котором Юстас угощал ее пирогом. На крыльце в пятне солнечного света грелась полосатая кошка. Кара присела на корточки и стала ее гладить, а Вирджиния постучала в дверь. Послышались шаги; дверь распахнулась и Вирджиния увидела невысокую полную женщину в темном платье и цветастом фартуке. При взгляде на нее у Вирджинии в голове невольно промелькнула мысль об уютном кресле в темной обивке с цветастой накидкой. Из-за спины женщины, из кухни, доносились аппетитные запахи, напоминавшие о злополучном обеде в прошлое воскресенье.

— Да?

— Я Вирджиния Кейли… из Бозифика…

— О, да!

Ее румяное лицо растянулось в улыбке, отчего щеки стали еще более выпуклыми.

— Вы, наверное, миссис Томас?

— Совершенно верно. А это ваши детки, так ведь?

— Да. Кара и Николас. Нам ужасно неловко, что мы сразу не пришли вас поблагодарить. Я хочу сказать — за то, что убрали в доме и оставили нам молоко и яйца, и за дрова и вообще…

— Поверьте, я тут не при чем. Я просто немного прибрала в доме и открыла окна. Это все Юстас: он привез дрова — погрузил их в прицеп своего трактора. Яйца и молоко тоже он оставил. Мы подумали, у вас не было времени как следует все там устроить, прежде чем отправляться в Лондон… а приезжать в неухоженный дом — это так печально, мы просто не могли этого допустить.

— Мы бы раньше пришли, но я решила, что это миссис Лингард…

— Вы хотите повидаться с Юстасом, так ведь? Он в огороде, за домом, пошел накопать для меня ведерко картошки. — Она улыбнулась Каре. — Тебе нравится кошечка?

— Да, она ужасно милая.

— У нее в амбаре котята. Хочешь посмотреть?

— А она не разозлится?

— Нет, конечно. Пойдем со мной, миссис Томас покажет тебе, где они прячутся.

Она направилась к амбару, и дети бросились за ней, ни разу не оглянувшись на мать, — так им хотелось поскорее увидеть котят. Оставшись в одиночестве, Вирджиния прошла по тропинке к калитке с аркой, увитой плющом. Синяя рубаха Юстаса мелькала за шпалерами, по которым вился сладкий горошек, и она пошла туда и обнаружила его, копающего картошку. Картофелины были круглые, белые и гладкие словно морская галька, а земля на разломе — темная и рыхлая словно горячий шоколадный пирог.

— Юстас!

Он посмотрел через плечо и увидел ее. Она ждала, что он улыбнется, но Юстас не улыбнулся. Вирджиния подумала, что он, может быть, до сих пор на нее обижен. Он распрямил спину и оперся на черенок лопаты.

— Привет, — сказал он, удивленный ее внезапным появлением.

— Я пришла тебя поблагодарить. И извиниться.

Он перебросил черенок из одной руки в другую.

— За что же?

— Я не знала, что это ты привез дрова, и разжег огонь, и все остальное. Я думала, это Элис Лингард. Иначе мы пришли бы раньше.

— Ах вот в чем дело, — сказал Юстас, как будто ей следовало извиниться за что-то совсем другое.

— Ты был к нам так добр! Принес молоко и яйца, и вообще… Дом стал совсем другим. — Она остановилась в страхе, что ее слова покажутся ему неискренними. — Но как ты попал гуда?

Юстас воткнул острие лопаты в землю и подошел поближе к ней.

— У меня был ключ. Когда моя мама только вышла замуж, она иногда ходила в Бозифик, помогала старому мистеру Крейну по хозяйству. Жена его болела, так что мама делала у них уборку. Он дал ей ключ, она повесила его на крючок в буфете — там он с тех пор и висел.

Он встал рядом с Вирджинией и посмотрел на нее сверху вниз, а потом внезапно улыбнулся, в его глазах заиграли веселые искорки, и она поняла, что ее опасения были напрасны: он на нее совсем не обижался. Он сказал:

— Итак, ты все-таки арендовала дом.

Вирджиния поспешно ответила:

— Да.

— Я здорово жалел, что наговорил тебе столько неприятных вещей, — ты наверняка расстроилась. Я вышел из себя. Не следовало мне так поступать.

— Ты был прав. Именно это мне и требовалось, чтобы сделать решительный шаг.

— Вот почему я привез дрова и продукты… Подумал, это самое малое, что я могу сделать. Вам понадобится еще молоко…

— А не могли бы мы получать молоко каждый день?

— Если кто-то будет за ним приходить.

— Конечно — я или кто-то из детей. Я сразу не поняла, но через поле здесь идти всего пару минут.

Они потихоньку пошли обратно к калитке.

— Дети тоже здесь?

— Миссис Томас пригласила их посмотреть котят.

Юстас рассмеялся.

— Они не захотят с ними расставаться, так что готовься! Эта полосатая проныра окрутила сиамского кота из домика у дороги, так что котята получились — глаз не оторвать, ты таких никогда не видела. — Он распахнул калитку, пропуская Вирджинию вперед. — С голубыми глазками и…

Он остановился, заметив поверх ее головы Кару и Николаса: дети медленно, осторожно выходили из амбара, прижав к груди сложенные ковшиком ладони и умиленно склонив головы.

— Что я тебе говорил? — сказал Юстас и захлопнул калитку.

Дети тихонько шли по лужайке, погружаясь где по щиколотку, а где и по колено в заросли подорожника и больших белых ромашек. В какой-то момент Вирджиния взглянула на них другими глазами, глазами Юстаса, словно видела в первый раз. Две головки — светлая и темная, две пары глаз — голубые и карие. Солнце отражалось у Кары в очках, и они сверкали словно фары маленького автомобильчика; новые джинсы, купленные на вырост, сползли, и крепкую круглую попку Николаса закрывал выбившийся наружу подол рубашки.

От любви к ним у Вирджинии сдавило горло, непролитые слезы навернулись на глаза. Дети были такие беззащитные, уязвимые, и почему-то ей стало очень важно, чтобы они произвели на Юстаса хорошее впечатление.

Николас заметил ее.

— Мамочка, смотри что у нас есть! Миссис Томас сказала, мы можем вынести их на улицу.

— Да, — подхватила Кара, — они совсем крошечные, и у них такие глазки…

Тут она увидела Юстаса, стоящего позади матери, и замерла на месте. Лицо ее застыло, но глаза внимательно рассматривали его через стекла очков.

Николас как ни в чем не бывало продолжал:

— Мамочка, мама, ты только посмотри! Он такой пушистенький и на лапах у него коготки! Только я не знаю, мальчик это или девочка. Миссис Томас сказала, она не знает, как определить.

Он поднял глаза и заметил Юстаса — обезоруживающая улыбка сразу вспыхнула у него на лице.

— Они только что перестали сосать мамино молочко. Миссис Томас сказала, что их мама совсем отощала. Она налила молока в блюдечко, и они его лакали — у них такие крошечные язычки! — сообщил он Юстасу.

Длинным загорелым пальцем Юстас почесал котенку макушку. Вирджиния сказала:

— Николас, ты забыл поздороваться с мистером Филипсом.

— Здравствуйте, как поживаете? Миссис Томас сказала, если мы захотим котенка, то можем взять одного, только сначала надо спросить тебя, но ты же не против, мамочка, да? Он такой маленький — он может спать у меня на кровати, и я буду о нем заботиться.

Вирджиния поняла, что перебирает в голове классические аргументы, к которым прибегают родители в подобных ситуациях. Они слишком малы, чтобы забирать их у матери. Она должна согревать их, когда котята спят. Мы в Бозифике только на каникулы, жестоко будет тащить их на поезде в Шотландию.

Юстас поставил на землю корзину с картофелем и подошел к Каре, по-прежнему сжимавшей котенка в ладонях. Вирджиния, отчаянно переживавшая за дочку, увидела, как Юстас присел перед ней на корточки и стал тихонько, один за другим, разжимать ее пальцы.

— Давай не будем держать его слишком крепко, а то он не сможет дышать.

— Я боюсь его уронить.

— Ты его не уронишь. Он тоже хочет оглядеться, посмотреть, что творится в мире. Он никогда еще не видел такого яркого солнышка.

Он улыбался — и котенку, и Каре. Она робко улыбнулась в ответ и в мгновение ока преобразилась: исчезли куда-то уродливые очки, и слишком выпуклый лоб, и прямые как солома волосы — осталось лишь дивное безмятежное выражение счастья на маленьком личике.

Через некоторое время он попросил детей отнести котят назад, Вирджинии велел оставаться в палисаднике, а сам пошел в дом отнести картофель миссис Томас, чтобы возвратиться в следующую минуту с сигаретами и плиткой шоколада. Они устроились на траве, там же, где и в прошлый раз, дети вскоре присоединились к ним.

Он угостил их шоколадом, но продолжал разговаривать как со взрослыми. Как они поживают? Что делали вчера, когда шел дождь? Было ли у них время искупаться?

Они отвечали ему своими звонкими голосами; Кара перестала стесняться и болтала наравне с Николасом, спеша поделиться впечатлениями.

— Мы купили плащи и промокли до костей. Мама сказала, что надо пойти в банк снять еще денег, а Николасу купили ведро и лопатку.

— Но мы еще не были на пляже!

— Сегодня утром мы купались у миссис Лингард. В ее бассейне. А в море еще не купались.

Брови Юстаса взметнулись вверх.

— Вы не купались в море и не были на пляже? Быть такого не может!

— Мама сказала, сейчас нет времени…

— Но она мне обещала, — вознегодовал Николас, припомнив вчерашнюю обиду. — Она сказала, сегодня я смогу покопать своей лопаткой, только тут нигде нету песка!

Вирджиния засмеялась, и Николас конечно же разозлился еще сильнее.

— Да, это чистая правда, а мне больше всего на свете хочется сейчас копать!

— Что ж, — сказал Юстас, — если тебе этого хочется больше всего на свете, чего же мы сидим здесь и болтаем?

Николас уставился на Юстаса, подозрительно прищурив глаза.

— То есть мы можем поехать на пляж?

— А почему нет?

— Сейчас? — Николас не мог поверить собственным ушам.

— У тебя есть другие планы?

— Нет. Нету. Никаких планов. — Он вскочил на ноги. — А куда мы поедем? В Порткеррис?

— Нам незачем туда ехать. Отвратительное место, забитое людьми. Мы поедем на наш собственный пляж, о котором никто не знает, который принадлежит только Пенфолде и Бозифику.

Вирджиния была поражена.

— Я и не знала, что тут есть пляж. Думала, кругом одни обрывы.

Юстас уже поднимался с травы.

— Я вам его покажу. Поднимайтесь, поедем на моем «лендровере».

— Но мое ведро и лопатка остались дома.

— Захватим их по дороге.

— И наши купальники тоже, — напомнила Кара.

— Возьмем и их.

Он заглянул в дом за собственными вещами, крикнул миссис Томас, что уезжает, а потом прошел через калитку во двор фермы и свистнул собак — они с лаем вылетели из-за угла амбара, зная, что такой свист означает прогулку, головокружительные ароматы, зайцев, а возможно, и купание. Все, включая собак, забрались в «лендровер», и Кара, напрочь забыв о стеснении, радостно взвизгнула, когда они с ревом вырулили с мощенного булыжником двора и, раскачиваясь и подпрыгивая, стали взбираться по проселку к главной дороге.

— А пляж далеко? — спросила она Юстаса.

— Совсем близко.

— А как он называется?

— Бухта Джека Карли. И это место не для мелюзги, а для тех, кто достаточно вырос и может сам позаботиться о себе и не боится спускаться со скал.

Дети заверили его, что подпадают именно под эту категорию. Вирджиния смотрела на лицо Николаса и видела на нем счастливое удовлетворение, ведь мальчику наконец разрешили сделать то, чего ему так хотелось весь день. И, что еще более важно, — немедленно. Никто не говорил «может быть» или «завтра», не упрашивал подождать и быть терпеливым. Ей было знакомо это чувство, потому что много лет назад Юстас сделал то же самое для нее, совершил чудо для юной Вирджинии — купил ей мороженое, о котором она мечтала, а потом словно по наитию предложил еще раз приехать в Пенфолду.

7

Они оставили «лендровер» на заброшенной ферме за Бозификом и начали пешком спускаться к морю. Поначалу они шли через поля, сгрудившись в кучу; Юстас вел Николаса за руку, чтобы тот не отставал. Потом поля уступили место зарослям ежевики и папоротника, и они вытянулись в цепочку, во главе которой оказался Юстас. Один за другим они перебрались через растрескавшуюся каменную изгородь, через ручей, заросший камышом, — его стебли доходили детям до плеч. Еще одна изгородь — и тропинка совсем потерялась в джунглях зеленого папоротника. Они продолжали идти вперед, прокладывая путь через кусты утесника, обступавшие их со всех сторон. Внезапно склон круто устремился вниз, и они сбежали, двигаясь зигзагом сквозь густые заросли, на край могучего утеса. Перед ними лежала бесконечность. Синева. Крики дерущихся чаек и далекое шипение прибоя.

В этом месте море клином вдавалось в каменистый берег между гигантскими гранитными скалами. Там, где они расступались, проходила полоска мягкого, поросшего изумрудным мхом торфа с лиловыми заплатками вереска. Тропинка вилась среди скал, и когда они начали, следуя ее изгибам, спускаться к морю, их взорам открылась крошечная бухточка, почти замкнутая, притаившаяся далеко внизу. Море было спокойное и глубокое, пурпурное там, где под водой лежали скалы, и нефритово-зеленое над песчаным дном. Пляж оказался совсем маленьким; на одном его краю сохранились остатки старого волнолома. За ними вздымался в небо мшистый обрыв, с которого сбегал пресный ручеек, разбиваясь на несколько маленьких водопадов. Прижавшись к подножью скалы, там стоял заброшенный коттедж: стены его просели, окна были разбиты, шифер с крыши сорван.

Они стояли рядком, все четверо, на ветру и глядели вниз. Ощущение было будоражащее. Вирджиния забеспокоилась, как бы у детей не закружилась голова, но их, казалось, нисколько не испугали высота и бездна, лежащая под ногами.

— Там домик, — сказала Кара.

— В нем жил Джек Карли.

— А где он сейчас?

— Думаю, на небесах.

— Вы были с ним знакомы?

— Да, я его знал. Я был еще мальчишкой, а он — совсем стариком. Не любил, когда сюда приходили люди. В смысле взрослые. У него был здоровенный злющий пес, который отгонял непрошеных гостей.

— А вам он разрешал приходить?

— О да, мне он разрешал. — Юстас, усмехаясь, взглянул на Николаса. — Мне тебя понести или спустишься сам?

Николас осторожно глянул вниз с обрыва. Тропинка бежала по боку утеса и исчезала из виду. Мальчика это не смутило.

— Нет. Я спущусь сам, спасибо. Только вы идите, пожалуйста, первым.

На самом деле первыми бросились вниз собаки — бесстрашные, ловкие словно горные козлы. Люди последовали за ними на более разумной скорости, но Вирджиния вскоре поняла, что тропинка на самом деле вовсе не такая опасная, какой казалась сверху. Земля под ногами была сухая, утоптанная, на крутых участках в ней были вырублены ступеньки, укрепленные плавником, а кое-где и залитые цементом.

Гораздо скорей, чем она ожидала, они, целые и невредимые, оказались на берегу. Над ними возвышался утес, бросавший вниз темную холодную тень, но пляж заливали солнечные лучи и песок был горячий. От маленького домика тянуло запахом смолы, а единственными звуками, которые улавливал слух, были крики чаек и шелест волн, да еще журчание ручейка.

Бухточка казалась волшебной, словно они попали в другое измерение. Воздух был неподвижен, солнце припекало, сверкал белоснежный песок, а зеленая вода была прозрачной, как стекло. Дети сбросили одежду, схватили новое ведро и лопатку, купленные для Николаса, и побежали к краю прибоя, где начали строить из песка замок, окруженный рвом, с башенками, повторявшими форму ведерка.

— Прилив смоет наш замок в море, — сказала Кара.

— Нет, не смоет, потому что мы выроем глубоченный ров и вся вода уйдет в него.

— Если прилив поднимется выше замка, то все равно его смоет. Как у короля Кнуда.[6]

Николас обдумал ее слова.

— Ничего, какое-то время он постоит.

Это был один из тех дней, которые запоминаются на всю жизнь. Вирджиния представила, как ее дети, уже совсем взрослые, будут предаваться ностальгическим воспоминаниям.

Там была бухта с заброшенным коттеджем, и ни одной живой души — только мы. С нами были две собаки, а тропинка оказалась такая крутая — чистое самоубийство.

А кто показал нам пляж?

Юстас Филипс.

Но кто он был такой?

Не помню… кажется, фермер, он жил где-то по соседству.

Некоторые детали будут вызывать яростные споры.

Там был ручей.

Нет, водопад.

Нет, ручей — прямо в середине пляжа. Я прекрасно помню. Мы перегородили его, построив дамбу из песка.

Но водопад тоже был. А мне купили новую лопатку.

В прилив они купались: вода была чистая и соленая, зеленая, очень холодная. Вирджиния забыла купальную шапочку, и ее темные волосы облепили голову, а тень на каменистом дне напоминала силуэт диковинной рыбы. Придерживая Кару, она качалась на воде, зависнув между небом и морем, ослепленная солнцем и солеными брызгами; воздух рассекали крики чаек, и шелестели, разбиваясь о берег, волны.

Вирджиния совсем окоченела. Дети же ничуть не замерзли, так что она оставила их с Юстасом и выбралась на берег, усевшись на сухой песок выше линии прилива.

Она сидела прямо на песке, потому что не захватила ни пляжного коврика, ни больших купальных простыней. У нее не было расчески и помады, не было бисквитов, вязанья, термоса с чаем, не было теплого свитера. Не было сливового пирога или шоколадного печенья, денег, чтобы заплатить за катание на ослике или порцию мороженого.

Кара, стуча зубами от холода, вылезла из воды и уселась рядом с ней. Вирджиния закутала ее в полотенце и ласковыми движениями стала вытирать.

— Такими темпами ты скоро научишься плавать.

Кара спросила:

— Сколько сейчас времени?

Вирджиния посмотрела на солнце.

— Думаю, около пяти… Точно не знаю.

— Мы еще не пили чай.

— Не пили. И, наверное, не будем.

— Мы пропустим чай?

— Один разок можно. Просто пораньше поужинаем.

Кара скорчила недовольную гримасу, но возражать не стала. Николас, однако, страшно возмутился, когда узнал, что Вирджиния не захватила для него никакой еды.

— Я хочу есть!

— Мне очень жаль.

— У няни всегда была с собой куча еды, а у тебя ничего нету!

— Знаю. Я забыла. Мы так спешили, я совсем забыла про печенье.

— Тогда что я буду есть?

Юстас, весь мокрый, как раз вылезал на берег, и услышал последнюю фразу.

— В чем дело?

Он остановился поднять полотенце.

— Я проголодался, а мама не взяла ничего поесть.

— Надо же! — без всякого сочувствия ответил Юстас.

Николас смерил его долгим оценивающим взглядом, развернулся и в угрюмом молчании побрел обратно к своему песочному замку, но Юстас поймал мальчика за локоть, мягко вернул назад и, прижав его к своим ногам, с отсутствующим выражением на лице стал тереть полотенцем — словно одну из своих собак.

Вирджиния поспешила утешить сына:

— Все равно нам скоро ехать.

— Почему? — спросил Юстас.

— Я думала, тебе пора доить коров.

— Берт их подоит.

— Берт?

— Он был сегодня в Пенфолде, вычищал стойла в конюшне.

— Ах да!

— Когда-то он работал у моего отца, теперь удалился на покой, но приходит ко мне дважды в месяц по воскресеньям, помогает на ферме. Ему это нравится. Миссис Томас угощает его обедом, а у меня появляется несколько свободных часов.

Николаса начала раздражать их болтовня. Он вывернулся из рук Юстаса и обратил к нему свое разозленное лицо.

— Я хочу есть!

— Я тоже, — сказала Кара не так зло, но настойчиво.

— Ну-ка, послушайте, — сказал Юстас.

Они прислушались. За шумом прибоя и криками чаек возник новый звук — мягкое постукивание мотора — дррр-дррр-дррр, — приближавшееся к ним.

— Что это?

— Скоро узнаете.

Звук стал громче. У мыса появилась небольшая лодка, белая с синей полосой, которая неслась по волнам, оставляя за собой пенный шлейф; коренастая мужская фигура пристроилась на корме. Дррр-дррр — лодка по дуге влетела в бухту, грохот мотора перешел в мерное урчание…

Они смотрели на нее во все глаза.

— Оп-ля! — сказал Юстас тоном фокусника, только что продемонстрировавшего сложный трюк.

— Кто это? — спросила Вирджиния.

— Томми Бассет из Порткерриса. Приехал проверить ловушки для лобстеров.

— Но печенья-то у него нет, — заметил Николас, никогда не забывавший о своих интересах.

— Нет. Но, возможно, есть кое-что другое. Что, если я сплаваю и узнаю?

— Хорошо. — Однако в их голосах сквозило сомнение.

Он отстранил Николаса и пошел по песку к воде, потом нырнул прямо в волну цвета павлиньих перьев и мощными размеренными гребками поплыл к покачивающейся лодке. Ловушки для лобстеров уже были на борту. Рыбак опустошал их и опускал обратно; потом он увидел приближающегося Юстаса и поднялся на ноги, наблюдая за ним.

— Здравствуй-здравствуй, мальчик! — громко воскликнул он.

Вирджиния с детьми смотрели, как Юстас ухватился за борт, задержался на мгновение, а потом рывком выбрался из воды и оказался внутри лодки.

— Он заплыл так далеко! — сказала Кара.

— Надеюсь, он не собирается притащить нам лобстера, — проворчал Николас.

— Почему?

— Потому что у лобстеров здоровенные клешни.

Тем временем в лодке разворачивалась какая-то дискуссия. Потом Юстас поднялся на ноги, и они увидели, что он держит в руках какой-то куль. Он нырнул в воду и поплыл назад, на этот раз медленнее, явно отягощенный своей загадочной поклажей. Это оказалась сетчатая сумка, из которой струйками выливалась вода; в ней плескалась дюжина блестящих макрелей.

Николас открыл было рот, чтобы объявить: «Я не люблю рыбу», — но поймал взгляд Юстаса и предпочел промолчать.

— Я подумал, что он мог выудить немного, — объяснил Юстас. — Обычно, проверяя ловушки, он заодно натягивает там леску с крючками.

Он улыбнулся Каре.

— Ты когда-нибудь ела макрель?

— Кажется, нет, — ответила она. — Как здорово, что у него нашлась такая сетчатая сумка.

Сумка показалась ей более занимательной, чем макрели.

— А ее надо будет вернуть?

— Он не просил ее назад.

— Мы повезем рыбу в Бозифик?

— А зачем? Нет, мы приготовим ее здесь… давай-ка, помоги мне.

Он собрал шесть-семь больших камней, гладких и круглых, и сложил их в кольцо, потом взял спички, обрывок сигаретной пачки, несколько щепок и соломинок и разжег огонь, а затем отправил детей поискать еще дерева, так что вскоре на пляже запылал настоящий костер. Когда дрова прогорели, превратившись в серую золу, которая вспыхивала алым, стоило дунуть на нее, он одну за другой положил туда макрелей, и они сразу затрещали, источая упоительный аромат.

— Но у нас нет ножей и вилок, — сказала Кара.

— Пальцы у людей появились задолго до вилок.

— Но рыба же горячая!

Они с Николасом присели на корточки у костра. С волосами, растрепанными ветром, в одних купальных трусиках, густо облепленные песком они напоминали дикарей; вид у детей был довольный.

Кара наблюдала за умелыми руками Юстаса.

— Вы уже делали так раньше?

— Ты имеешь в виду, вырезал прутья?

— Нет — разжигали костер, жарили рыбу?

— Тысячу раз. Только так и надо готовить макрель и есть ее — сразу из моря.

— Вы так ее готовили в детстве?

— Да.

— А тот старик, он был еще жив? Джек Карли.

— Да. Он выходил на пляж и сидел на песке, присоединялся к нам, мальчишкам. Приносил с собой бутылку рома, курил пахучую старую трубку и рассказывал разные байки — такие жуткие, что мы никак не могли понять, правда это или вымысел.

— А про что?

— Про разные приключения… он объехал чуть ли не весь мир и чем только не занимался. Был коком на судне, лесорубом, строил автострады и железные дороги, работал на руднике. Добывал олово. Таких называли «оловянщиками». Уехал в Чили, пробыл там пять лет, разбогател, но спустил все деньги буквально за год и снова остался на мели.

— А потом вернулся?

— Да, вернулся. Назад, в бухту Джека Карли. — Кара вздрогнула. — Тебе холодно?

— Няня сказала бы: привидение пролетело над могилой.

— Лучше надень свитер и забудь о привидениях. Скоро будем есть.

Глядя, как он занимается с детьми, Вирджиния думала об Энтони, который столько всего пропустил просто потому, что не желал тратить на них время. Если бы Кара была хорошенькой, он, возможно, уделял бы ей больше внимания… Кара, которая так жаждала внимания и любви, которая считала отца лучшим человеком на свете. Но она была некрасивая и застенчивая, носила очки, и отец не давал себе труда скрывать, что стесняется ее. А Николас… с Николасом все могло быть по-другому. Со временем Энтони научил бы его метко стрелять, рыбачить и играть в гольф, они стали бы друзьями, развлекались вместе. Но Энтони мертв, и ничему этому не суждено случиться. Она сожалела, что ее дети не будут плавать вместе с ним, склоняться к костру на пляже, слушать его истории и смотреть, как умелые отцовские руки очищают от коры белые прутики, чтобы использовать вместо вилок.

Солнце плавно скользило вниз по небу, его лучи падали прямо на них; море превратилось в жидкое золото. Вскоре наступит вечер, за ним придет ночь. Джек Карли жил в бухте, а Обри Крейн — в Бозифике. Их невозможно увидеть. Невозможно услышать голоса. Но они все равно тут. Рядом.

Это было волнующее ощущение — единения с прошлым, всепоглощающее, но почему-то нестрашное. Робким и пугливым не было места в этих краях, ведь, несмотря на красоту, то были дикие земли, где опасность таилась на каждом шагу. В море, глубоком и грозном, с его глубинными течениями и мелями. На утесах и в пещерах, которые обнажались в отлив, а потом внезапно затапливались или оказывались отрезанными от земли приливной волной. Даже мирные поля, по которым они шли к пляжу, грозили бедой: разросшийся вереск скрывал заброшенные рудники, глубокие колодцы и черные жерла шахт. Кое-где можно было увидеть клочки меха и тоненькие косточки, выбеленные ветром — останки добычи лисиц, которые рыли себе норы в лощинах, заросших утесником.

С приходом ночи окрестности оглашались уханьем сов; барсуки выбирались из укрытий и шли мародерствовать на помойки. Охотничий азарт был им чужд. Барсуки довольствовались тем, что пугали фермерских жен, которые, заслышав, как среди ночи со звоном падает на землю крышка мусорного бака, просыпались в холодном поту.

— Мама! Все готово!

Голос Кары пробудил ее от раздумий. Вирджиния подняла глаза и увидела Кару, поднявшую руку с прутиком, на который был нанизан кусок рыбы, — он грозил вот-вот соскользнуть на землю.

— Иди скорее, пока он не упал!

Она призывала ее столь отчаянно, что Вирджиния вскочила и, отряхивая с купальника песок, поспешила присоединиться к пиршеству.

В последних лучах закатного солнца, ощущая на лицах дуновение прохладного бриза, они стали медленно карабкаться по тропинке вверх домой. После купания дети были молчаливыми и сонными. Николас малодушно согласился на предложение Юстаса понести его на спине. Вирджиния тащила сетчатую сумку из-под рыбы, в которую затолкала купальники и полотенца, а другой рукой взяла на буксир Кару. Они были все в песке и соли, растрепанные, изнемогающие. Утес показался им гораздо более высоким, а подъем по склону через густую растительность и пышные папоротники отнял последние силы. В конце концов они вышли на поле, и идти сразу стало легче. За ними расстилалось море — оно сияло в вечерних сумерках, отражая переливы заката на небе; впереди ждал Бозифик, притаившись в ложбинке на склоне холма. Выше, на дороге, изредка мелькали фары проезжавших машин.

Несколько коров из Юстасова стада пробрались сквозь пролом в изгороди на верхнее поле. Коричневые с белым коровы жевали траву, издавая успокаивающее чавканье; они подняли головы, озирая проходящую мимо процессию.

Николас, наклонившись к уху Юстаса, прошептал:

— А ты пойдешь к нам в гости?

Юстас улыбнулся.

— Мне пора возвращаться домой.

— А я думал, ты останешься поужинать.

— Но мы ведь уже поужинали, — отозвался Юстас.

— Я думал, это было вместо чая.

— Только не говори, что в тебя влезет еще еда.

Николас зевнул.

— Да, пожалуй, не влезет.

Вирджиния сказала:

— Я приготовлю какао, выпьете его в кроватях.

— Ага, — сказал Николас. — Только пусть Юстас пойдет с нами и что-нибудь расскажет, пока мы будем принимать ванну.

Кара немедленно подхватила:

— Да, ты поговоришь с нами, пока мама будет варить какао.

— Я сделаю больше, — сказал Юстас. — Отскребу песок у вас со спин.

Дети преувеличенно рассмеялись, словно он сказал что-то очень забавное, и, как только оказались дома, первым делом бросились в ванную и стали, отталкивая друг друга, вертеть краны. Из-за двери доносились подозрительные хлюпающие звуки, так что Юстас, закатав рукава, пошел разобраться, что там происходит. Вирджиния услышала, как он говорит: «Тише, не так быстро, а то корабль ваш пойдет ко дну».

Оставив его с детьми, она затащила пропахшую рыбой сумку на кухню, вытряхнула купальники и полотенца в раковину вместе с песком, как следует прополоскала и отжала, а потом вынесла их в темный сад, где на ощупь развесила на веревке и закрепила прищепками, оставив колыхаться на ветру; в темноте они напоминали привидения.

Возвратившись в кухню, она налила в кастрюльку молока, поставила ее на огонь и, позевывая, оперлась о краешек плиты. Она потерла глаза ладонью и поняла, что у нее все лицо в песке. Вирджиния вытащила из сумочки зеркальце и расческу, поставила зеркальце на полку буфета и попыталась привести в порядок волосы, но от соли они топорщились в разные стороны, а в голове было полно песка. Она подумала, что, будь в коттедже душ, она быстренько вымыла бы голову; мытье под краном казалось сейчас слишком сложным и утомительным. В неверном вечернем свете из зеркальца на нее смотрело ее отражение; на носу вылезли веснушки, а глаза в потемках напоминали два черных провала.

Над кастрюлькой поднялась пена. Вирджиния приготовила две кружки какао, поставила на поднос и пошла с ним наверх. В ванной никого не было, на полу валялись мокрые полотенца, а следы босых ног вели к лестнице. Она услышала голоса, поднялась по ступеням и увидела, что дверь в спальню приоткрыта.

Они, все трое, были там и не заметили ее. Вирджиния стояла на пороге, глядя на них. Юстас сидел к ней спиной на кровати Кары, а дети примостились на кровати Николаса. Они рассматривали фотографии: Юстасу демонстрировали кожаную папку Кары.

— А вот это папа. Видишь, большой портрет? Он ужасно красивый, правда? — Кара говорила свободно, как будто давно знала Юстаса и успела привыкнуть к нему. — А это наш дом в Шотландии, моя спальня, а это комната Николаса, а вот детская, она наверху…

— Это же моя спальня!

— Я и сказала, что твоя, глупый! А это комната няни, вот эта — мамина, а задние комнаты не видно, потому что они сзади. А вот это снимок с воздуха…

— Его сделали с аэроплана…

— Это наш парк и река. А тут у нас сад.

— А вот это мистер Макгрегор на своем тракторе, и тут еще Боб и Ферджи.

Юстас запутался.

— Погоди-ка, а кто такие Боб и Ферджи?

— Боб помогает мистеру Макгрегору, а Ферджи — садовнику. Ферджи играет на волынке, и знаешь, кто его научил? Его кузен. А знаешь, как зовут его кузена? Музен! — торжествующе выпалил Николас.

Юстас повторил:

— Кузен Музен.

— А это папа, катается на лыжах в Сент-Морице, это все мы во время охоты на куропаток — вообще, мы ходили только на пикник, не на саму охоту. Вот река, иногда мы тут купаемся, но в ней небезопасно и можно поранить ногу о камни. Мама говорит, мы можем выкопать бассейн, говорит, когда вернемся в Кирктон, выкопаем себе такой же, как у тети Элис Лингард…

— А это машина папы, он ездит на большущем «ягуаре». То есть… — споткнулся Николас, — ездил на большущем «ягуаре». Зеленом, — мужественно договорил он.

Вирджиния решила вмешаться.

— Вот ваше какао.

— Мамочка, мы показывали Юстасу фотографии Кирктона…

— Я так и поняла.

— Мне очень понравилось, — откликнулся Юстас. — Теперь я все знаю о Шотландии.

Он встал с кровати, словно уступая место Вирджинии, и поставил раскрытую папку обратно на комод.

Дети забрались под одеяла.

— Ты должен приехать к нам туда. Пожить у нас. Правда же, мама? Он может спать в гостевой комнате, да?

— Возможно, — сказала Вирджиния. — Но у Юстаса много работы.

— Это правда, — сказал Юстас. — Много. По горло всяких дел.

Он уже шел к двери.

— Ну что же, спокойной ночи!

— Спокойной ночи, Юстас! И спасибо, что сводил нас в такое чудесное место!

— Главное, чтобы вам не приснился Джек Карли.

— Даже если приснится — я не испугаюсь.

— Вот это правильно. Спокойной ночи, Николас!

— Спокойной ночи. Увидимся утром.

Вирджиния повернулась к Юстасу.

— Не уходи. Я спущусь через минуту.

Он сказал:

— Я подожду внизу.

Дети молча, подавляя зевки, выпили какао. Глаза у них закрывались. Наконец они улеглись, и Вирджиния пожелала им спокойной ночи. Когда она наклонилась поцеловать Николаса, он сделал неожиданную вещь: никогда раньше не проявлявший своих теплых чувств, он вдруг обхватил ее шею руками и прижался щекой к ее щеке.

— Что такое? — ласково спросила она.

— Там было здорово, да?

— Ты имеешь в виду на пляже?

— Нет. В доме, где живет Юстас.

— В Пенфолде.

— Мы еще сходим туда?

— Ну конечно.

— И мне понравился котенок.

— Еще бы!

— Юстас ждет внизу.

— Да.

— Я буду слушать, как вы разговариваете. — Голос у него был довольный. — Буду лежать и слушать, как вы все говорите, и говорите, и говорите…

— И тебе будет спокойно?

— Ну конечно, — ответил Николас.

Дети уже почти спали, но она все никак не могла выйти из комнаты: ходила тихонько из угла в угол, собирала разбросанные вещи, складывала их и аккуратно — в точности как няня — развешивала на спинках двух камышовых кресел. Закончив уборку, она подошла к окну, задернула куцые занавески и немного прикрыла створки — ночь обещала быть холодной. В приглушенном свете ночника комната казалась уютной и покойной, в углах таились тени, тишину нарушало лишь тиканье часов и мерное дыхание детей.

Вирджинию переполняла любовь. Любовь к детям; к странному маленькому дому; к мужчине, который дожидался ее внизу. А еще ощущение завершенности. Правильности происходящего. Впервые, подумала она, мы с Юстасом остаемся совсем одни, и у нас сколько угодно времени. Только он и я. Сейчас она разожжет огонь, задернет шторы и приготовит ему чашку кофе. Если захочется, они могут проговорить хоть всю ночь. Наедине.

Кара и Николас спали. Она выключила ночник и спустилась по лестнице: вопреки ее ожиданиям внизу было темно. На какое-то мгновение она решила, что Юстас передумал и ушел, но потом увидела, что он стоит у окна с сигаретой и смотрит, как тают на горизонте последние блики заката. Часть их света падала ему на лицо, но когда он услышал ее шаги и обернулся, она не смогла разглядеть его выражения — одни только тени.

Она сказала:

— Я уже решила, что ты ушел.

— Нет. Я все еще здесь.

Темнота смущала Вирджинию. Она отыскала выключатель настольной лампы и зажгла ее. Пятно желтого света, словно озеро, разлилось между ними. Она ждала, что он заговорит первым, но он молчал, стоя напротив, и курил, поэтому она попыталась как-то заполнить паузу.

— Я… ничего не приготовила на ужин. Хочешь чего-нибудь поесть? Я даже не знаю, сколько сейчас времени.

— Я не голоден.

— Я могу сварить тебе кофе…

— А пива у тебя нет?

Она беспомощно развела руками.

— Нет, Юстас, пива нет. Извини. Я никогда его не покупаю. И не пью.

Ей показалось, что ее слова прозвучали надменно, словно она не одобряет пиво.

— Я хочу сказать, мне просто не нравится вкус, — она улыбнулась, пытаясь обратить все в шутку.

— Ничего страшного.

Улыбка увяла. Вирджиния нервно сглотнула.

— Ты точно не хочешь кофе?

— Нет, спасибо.

Он поискал, где можно затушить сигарету. Она нашла блюдце и поставила его на стол; Юстас вдавил в него окурок с таким ожесточением, будто разделывался со старым врагом.

— Мне пора идти.

— Но…

Он повернулся к ней, дожидаясь окончания фразы. Вирджиния совсем сникла.

— Да. Что же… Было здорово. Очень мило с твоей стороны, что ты потратил на нас целый день, показал бухту и все остальное.

Она говорила безличным тоном, словно на открытии благотворительной распродажи.

— Детям очень понравилось.

— У тебя прекрасные дети.

— Да. Я…

— Когда вы возвращаетесь в Шотландию?

Резкость его тона, холодность в голосе шокировали Вирджинию. Она вдруг почувствовала, что зябнет, по спине ледяной струйкой пробежала неприязненная дрожь.

— Я… я еще не знаю. — Она взялась рукой за спинку деревянного стула, оперлась на нее, словно ища поддержки. — Почему ты спрашиваешь?

— Тебе придется уехать.

Это было утверждение, не вопрос. Неуверенность Вирджинии подсказывала ей худшее из возможных объяснений. Юстас ждал, когда она уедет. Он хотел, чтобы она уехала. С удивлением она услышала собственный голос, звучавший неожиданно легко:

— Конечно, рано или поздно мы вернемся. Ведь там наш дом. Мой и моих детей.

— До сегодняшнего вечера я и не представлял себе, что у вас там настоящее поместье…

— О, ты имеешь в виду Кару с ее фотографиями…

— Видимо, тебе приходится держать целый штат прислуги, чтобы управляться с ним.

— Юстас, с ним не я управлялась…

— Значит, теперь будешь. Постарайся что-нибудь разузнать о сельском хозяйстве. Ты удивишься, насколько это интересно. Тебе нужно увлечься чем-то новым, найти себе занятие. Можешь разводить абердинских коров. Твой муж никогда не думал об этом? Хороший бык на ярмарке в Перте может стоить шестьдесят, а то и семьдесят тысяч фунтов.

Разговор получался кошмарный — бессмысленный и глупый. Она переспросила «правда?», но во рту у нее пересохло, и вопрос прозвучал еле слышно.

— Конечно. И кто знает, может быть, со временем ты создашь настоящую империю, которую унаследует твой сын.

— Да.

Юстас снова повторил:

— Мне пора.

Легкая улыбка промелькнула на его лице.

— Хороший был день.

Но Вирджиния вспоминала другой, гораздо лучший день, проведенный с Юстасом, весенний день, полный солнца и ветра, когда он купил ей мороженое и подвез до дома. Он обещал позвонить, а потом забыл, а может, передумал. Она поняла, что все время ждала, когда он объяснит, что же случилось на самом деле. Ждала, что так или иначе все прояснится: то ли в разговорах Юстаса с детьми, то ли между ними двумя, когда они сядут делиться воспоминаниями, — невинная ностальгия спустя столько лет. Но он ничего не сказал. Ей уже никогда не узнать.

— Да. — Она отпустила спинку стула и выпрямилась, обхватив себя руками за плечи, словно пыталась согреться. — Особенный день. Такие помнятся потом всю жизнь.

Он пошел к ней, огибая стол, а Вирджиния развернулась и распахнула дверь. Холодный воздух, напоенный сладостью и влагой, хлынул в дом; сапфировый купол неба сиял бесчисленными звездами. Из темноты доносились печальные крики кроншнепа.

Он встал рядом с ней.

— Спокойной ночи, Вирджиния.

— Спокойной ночи, Юстас.

И вот он уже спустился по ступеням и пошел прочь — прочь от нее, через калитку и дальше по полю к заброшенной ферме, где оставил свою машину. Ночь поглотила его. Она закрыла дверь и заперла замок, а потом вернулась в кухню, поставила в раковину кружки, из которых дети пили какао, и принялась медленно и тщательно их мыть. Она слышала, как его «лендровер» с рычанием выехал с фермы и двинулся вверх по проселку к главной дороге, слышала, как звук мотора постепенно тает в ночной тишине, но так и не подняла глаз от раковины. Когда чашки были вытерты, а чайное полотенце аккуратно сложено и других дел у нее не осталось, она внезапно осознала, насколько сильно устала. Вирджиния выключила свет, медленно поднялась по лестнице к себе в спальню, разделась и нырнула в постель. Тело ее лежало неподвижно, но в голове бушевала такая круговерть, словно она неделю питалась исключительно черным крепким кофе.

Он не любит тебя.

Я и не думала, что любит.

Но ты начала так думать. После сегодняшнего дня.

Значит, я ошиблась. У нас нет будущего. Он ясно дал это понять.

А что, по-твоему, должно было произойти?

Я думала, мы поговорим о том, что случилось десять лет назад.

Ничего не случилось. Почему он должен был помнить?

Потому что я помнила. Потому что Юстас был самым важным человеком, самым главным событием в моей жизни.

Ничего ты не помнила. Ты вышла за Энтони Кейли.

Они поженились в Лондоне в июле; на Вирджинии было кремовое шелковое платье с шестифутовым шлейфом и фата, некогда принадлежавшая бабушке леди Кейли, а на Энтони серый смокинг и идеально скроенные брюки в тон. Под звон колоколов они вышли из церкви Святого Михаила на залитую солнцем Честер-сквер в сопровождении свиты подружек невесты, наряженных в платья с бантами на спине, вызвав восторженное аханье у стайки зевак, которые собрались возле церкви, дожидаясь окончания свадебной церемонии.

Радостное возбуждение, шампанское, удовольствие от того, что все тобой восхищаются, поздравляют и целуют, помогли Вирджинии продержаться до тех пор, пока не пришло время подняться наверх и переодеться. Ее вездесущая мать уже дожидалась невесту, чтобы помочь ей расстегнуть туго облегающее платье, отколоть взятую напрокат диадему и прозрачную фату.

— Дорогая, все прошло просто восхитительно, и ты была чудо как хороша, пускай мое мнение и предвзятое, но… Вирджиния, ты вся дрожишь, ты что, замерзла?

— Нет, я не замерзла.

— Тогда смени туфли, а я помогу тебе с костюмом.

Костюм был нежно-розовый, а к нему — крошечная шляпка, украшенная цветами, — очаровательный бесполезный ансамбль, который она ни разу больше не надела. Вирджиния представляла себе, как возвращается из свадебного путешествия, по-прежнему в розовом шелке и шляпке с цветами, только слегка увядшими и коричневыми по краям. (Конечно же они не могли увянуть — они были неживые, обыкновенные искусственные цветы…)

— Твой чемодан у Энтони в машине, в багажнике; прекрасная идея вызвать такси, чтобы доехать до квартиры и там уже пересесть в машину, вам не придется терпеть все эти шуточки вроде банок на веревке и старых ботинок.

С лестницы за дверью спальни раздался громкий рев, потом грохот шагов. Энтони имитировал сигнал охотничьего горна.

— Вот и он. Похоже, готов ехать. — Мать торопливо поцеловала Вирджинию. — Желаю тебе хорошо провести время, дорогая.

Дверь распахнулась — на пороге в дорожном костюме стоял Энтони, на голове у него болталась широкополая панама. Он был заметно пьян.

— Вот ты где! Мы едем на юг Франции, любимая, вот почему на мне эта панама.

Миссис Парсонс, снисходительно улыбаясь, сняла панаму, пригладила ему волосы своими длинными пальцами, поправила галстук. Словно это она была невестой, она, а не Вирджиния, которая стояла и смотрела на них с лицом, лишенным всякого выражения. Энтони протянул ей руку.

— Пошли, — сказал он. — Время ехать.

Наемная машина, усыпанная конфетти, довезла их до квартиры Парсонсов, возле которой Энтони оставил свой автомобиль. Предполагалось, что они сразу сядут в него и поедут в аэропорт, но Вирджиния разыскала в сумочке ключ, отперла дверь квартиры и провела мужа на кухню, где повязала поверх своего розового шелкового костюма фартук, и пока Энтони сидел за столом, глазея на нее, сварила ему большую чашку черного кофе.

Для медового месяца они заранее сняли виллу на Антибе. На второй день Энтони повстречал старого друга; к концу первой недели он перезнакомился со всей округой. Вирджиния убеждала себя, что именно этого ждала, этого хотела. Общительность Энтони составляла значительную часть его очарования, и именно она в первую очередь привлекла в нем Вирджинию. Однако после первого же дня наедине стало ясно, что у них нет общих тем для разговора. За обедом оба откровенно скучали. Только тогда Вирджиния осознала, что до этого они никогда не оставались одни.

Там была одна пара, Джени и Хью Роуз; Хью был писателем, и они снимали дом на мысе Ферра. Джени была старше Вирджинии и очень ей нравилась — с ней Вирджиния чувствовала себя легко. Однажды, когда они вдвоем сидели на террасе в доме Роузов и дожидались, пока мужчины поднимутся с пляжа, Джени спросила: «Как давно ты знакома с Энтони, дорогая?» Ребенком она жила в Соединенных Штатах, и, хотя говорила без акцента, некоторые фразы и обороты речи выдавали ее происхождение.

— Недолго. Мы познакомились в мае.

— Любовь с первого взгляда, да?

— Не знаю. Наверное.

— Сколько тебе лет?

— Восемнадцать.

— Ты слишком молода для семейной жизни. И Энтони тоже — я думаю, должно пройти еще несколько лет, прежде чем он остепенится.

— Ему придется остепениться, — ответила Вирджиния. — Мы будем жить в Шотландии. Энтони получил в наследство поместье Кирктон… оно принадлежало его дяде, а тот был холостяком. Мы поедем жить туда.

— По-твоему, Энтони согласится месить грязь в твидовых костюмах и заляпанных ботинках?

— Не совсем так. Но, мне кажется, жизнь в Шотландии сильно отличается от лондонской.

— Отличается, — сказала Джени, которой доводилось там бывать. — Только не жди, что она будет проще. Иначе тебя ждет большое разочарование.

Но Вирджиния все-таки надеялась на более простую жизнь. Она никогда не видела Кирктон, не бывала в Шотландии, но как-то раз в пасхальные каникулы гостила у школьной подруги в Нортумберленде и почему-то думала, что в Шотландии все будет примерно так же, что Кирктон окажется каменным деревенским домом, просторным, с низкими потолками, плиточным полом и потертыми турецкими коврами, что в столовой там будет гореть камин, а на стенах висеть гравюры со сценами охоты.

Вместо этого ее взору предстал высокий квадратный дом в стиле братьев Адам, с элегантными пропорциями, большими окнами, отражающими солнечный свет, и широкой каменной лестницей, которая поднималась от подъездной аллеи к парадному входу.

Перед домом расстилался газон, а дальше, за невысокой оградой, начинался парк с гигантскими буками, полого спускавшийся к далекой серебристой излучине реки.

Вирджиния, потрясенная, молча поднялась вслед за Энтони по лестнице и вошла. Дом был старинный и совсем пустой — без мебели. Им предстояло переоборудовать его самим. Одна мысль об этом привела Вирджинию в ужас, однако, стоило ей заикнуться о своих страхах Энтони, как он немедленно перебил жену:

— Мы поручим все Филиппу Сэйеру — это декоратор, который оформлял дом моей матери в Лондоне. Иначе мы наделаем кучу дурацких ошибок и напрочь испортим дом.

Вирджиния про себя подумала, что предпочитает собственные дурацкие ошибки чужому безупречному вкусу — ведь именно они делают дом по-настоящему своим, но вслух ничего не сказала.

— Вот это гостиная, а за ней — библиотека. Это столовая; кухня и подсобные помещения находятся внизу.

По пустым комнатам разносилось эхо, с украшенных лепниной потолков спускались хрустальные люстры со сверкающими подвесками. Стены были отделаны панелями, высокие окна венчали восхитительные карнизы. Однако там стоял пронизывающий холод и повсюду лежала пыль.

По плавно изогнутой лестнице, широкой и торжественной, они поднялись на второй этаж; стук каблуков на отполированных ступенях гулко прокатился по пустым комнатам. Наверху находились спальни, каждая с собственной ванной, гардеробные, кладовые для белья, чуланчики для прислуги и даже будуар.

— Для чего мне будуар? — изумилась Вирджиния.

— Чтобы там уединяться — к твоему сведению, по-французски «boucler» означает «дуться». Ну давай же, убери это испуганное выражение с лица и сделай вид, что тебе здесь очень нравится.

— Просто дом такой огромный!

— Ты говоришь так, словно оказалась в Букингемском дворце.

— Я никогда не бывала в таких громадных домах. И уж, конечно, не думала, что мне придется в таком жить.

— Придется, так что лучше тебе привыкнуть.

Они уже вышли на улицу и теперь стояли рядом с машиной, озирая величавый фасад с симметрично расположенными окнами. Вирджиния засунула руки поглубже в карманы пальто и спросила:

— А где же сад?

— В каком смысле?

— Ну, клумбы и все такое. Цветы. Ты разве не знаешь, что такое сад?

Сад оказался в полумиле от дома, окруженный стеной. Они подъехали к нему на машине, вошли внутрь и обнаружили там садовника, а также высаженные ровными рядами овощи и фруктовые деревья, напоминавшие солдат на плацу.

— Вот и сад, — сказал Энтони.

— Ох, — отозвалась Вирджиния.

— Это что еще значит?

— Ничего. Просто «ох».

Декоратор прибыл по первому зову. За ним по пятам уже ехали грузовики и фургоны, строители, штукатуры, маляры, обивщики, обойщики, грузчики, которые вытаскивали из бездонных кузовов мебель: казалось, этому потоку, лившемуся как из рога изобилия, не будет конца.

Вирджиния ни во что не вмешивалась. «Да», — отвечала она, соглашаясь на бархат того цвета, который рекомендовал Филипп Сэйер. «Да» — на викторианские медные опоры для балдахина в гостевой комнате, на толстые белые покрывала для кроватей. «Похоже на Осборн-хаус, дорогая, настоящий викторианский загородный дом».

Лишь единственный раз, когда речь зашла о кухне, она осмелилась поднять голос и высказать собственные пожелания. Вирджинии хотелось, чтобы она напоминала дивную кухню в Пенфолде: уютную, с аппетитными ароматами, с кошкой, свернувшейся клубком в качалке, и геранями на подоконниках.

— Я хочу кухню в деревенском стиле. Только такую. Кухня в деревенском стиле — это почти гостиная.

— Ну я — то не собираюсь жить в кухне, сразу тебе говорю.

И она уступила Энтони, потому что, в конце концов, это был его дом и не она платила за раковины из нержавеющей стали, за черно-белую плитку для пола, за новомодный самоочищающийся духовой шкаф с грилем и вертелом для жарки цыплят.

К моменту окончания ремонта Вирджиния уже была беременна.

— Чудесная новость для няни, — сказала леди Кейли.

— Почему?

— Дорогая, она сейчас в Лондоне, помогает нескольким семьям, но она просто мечтает о новом младенце. Конечно, ей жаль будет покидать Лондон, ведь у нее здесь столько знакомых — ты же знаешь, как няни любят поболтать. Я называю их компанию «дискуссионным клубом». И потом, верхний этаж — туда так и просится детская: посмотри на ограждение лестницы, на эти перекладины, защищающие окна. И сколько там солнца! Мне кажется, бледно-голубой цвет подойдет идеально. Я имею в виду для ковров. И занавески — непременно из французского ситца…

Вирджиния пыталась воспротивиться. Пыталась сказать: Нет, я сама буду воспитывать ребенка. Но беременность давалась ей тяжело, одолевали тошнота и слабость, а к тому времени когда к ней вернулись силы и она снова смогла передвигаться на собственных ногах, детская была отремонтирована и в ней прочно обосновалась няня.

Пусть останется до рождения ребенка. Пока я не оправлюсь после родов. На месяц или два, а потом я скажу, чтобы она ехала обратно в Лондон, потому что я хочу растить ребенка сама.

Однако после родов возникли новые сложности. Мать Вирджинии, жившая в Лондоне, начала жаловаться на постоянную слабость и боли, она заметила, что теряет в весе. Вирджиния бросилась к ней, после чего долгое время разрывалась между младенцем в Шотландии и матерью в столице. Курсируя на поезде туда и обратно, она понимала, что будет безумием отказаться от няни, пока миссис Парсонс не поправится. Но она все никак не поправлялась, а когда этот кошмар наконец закончился, на свет появился Николас и няня с двумя малютками на ее попечении осталась в Кирктоне навсегда.

В радиусе десяти миль от их поместья жило несколько приятных семейств: молодые пары, располагавшие свободным временем и средствами, некоторые, как и Кейли, с детьми, полностью разделявшие интересы Энтони.

Для видимости он уделял некоторое время сельскому хозяйству, разговаривал с мистером Макгрегором, управляющим: выяснял, что, по его мнению, следует делать, и поручал действовать именно таким образом. В остальное время Энтони был предоставлен сам себе и использовал его на полную катушку, занимаясь тем, чем ему хотелось. Шотландия — край, словно специально созданный для мужчин и их традиционных развлечений. Он постоянно охотился: летом на шотландских куропаток, зимой и осенью на серых куропаток и фазанов. Энтони любил рыбачить и играть в гольф; его светская жизнь теперь была даже более насыщенной, чем в Лондоне.

Вирджиния не удила рыбу и не играла в гольф, да и Энтони не приглашал ее с собой, даже если она просила. Он предпочитал мужскую компанию, а ее брал только на мероприятия, куда следовало обязательно являться с супругой. На званые ужины и танцы, изредка на ланч перед матчем в гольф, и тогда она в отчаянии ломала голову, решая, что надеть, и в результате неизбежно выбирала наряд, который остальные носили в прошлом сезоне.

Она была по-прежнему застенчива. Вирджиния не употребляла алкоголь, так что это проверенное средство не могло помочь ей побороть свой недостаток. Мужчины, друзья Энтони, в ее обществе явно скучали. А их жены, хотя и держались неизменно дружелюбно, постоянно отпускали шуточки, понятные лишь посвященным, и обсуждали места, людей и события, известные только им. Казалось, все они были выпускницами одной школы.

Однажды, когда Вирджиния с мужем возвращались с парадного обеда, между ними вспыхнула ссора. Вирджинии совсем не хотелось ругаться, но она чувствовала себя усталой и несчастной, а Энтони был сильно пьян. Он всегда много пил на вечеринках, будто считал это одной из своих светских обязанностей. В тот вечер алкоголь сделал его раздражительным и агрессивным.

— Ну, тебе понравилось?

— Не очень.

— Ты даже не потрудилась это скрыть.

— Я просто устала.

— Ты вечно устаешь. Забавно, с учетом того, что ты ничего не делаешь.

— Может, именно поэтому я и устаю.

— Это что еще такое?

— Ничего.

— Ты определенно на что-то намекала!

— Ну ладно: я хотела сказать, что скучаю и что мне очень одиноко.

— Это не моя вина.

— Не твоя? Тебя никогда нет дома… иногда ты не показываешься целый день. Ты обедаешь в клубе в Релкирке… я совсем тебя не вижу.

— Пусть я такой. Но и все остальные мужья в округе такие же! Как, по-твоему, чем занимаются их жены? Сидят и льют слезы?

— Мне тоже интересно. Может, ты мне скажешь?

— Они общаются — вот что они делают. Возят детей в конный клуб, играют в бридж, думаю, ухаживают за садом.

— Я не играю в бридж, — ответила Вирджиния, — а дети не хотят кататься на пони. Я с удовольствием занималась бы садом, но в Кирктоне нет сада, а только тюрьма для цветов с четырьмя стенами и злющим садовником, который не позволяет мне даже срезать гладиолусы для букета, не согласовав это с ним.

— Ради бога…

Но она не могла остановиться:

— Я смотрю на других людей: на обычные пары, как они приезжают по субботам в Релкирк. В солнце или в дождик, всей семьей, с детьми. Делают покупки, едят мороженое, потом заталкивают пакеты в свои старенькие машинки и едут домой, и видно, как они счастливы и как им хорошо вместе.

— Боже ты мой! Неужели ты хочешь такой жизни?!

— Я не хочу все время сидеть одна.

— Одиночество — состояние души. С этим можешь справиться только ты сама.

— А тебе никогда не бывало одиноко?

— Никогда.

— Значит, ты женился на мне не ради того, чтобы я составляла тебе компанию. И не потому, что я — блестящая собеседница.

— Нет.

Он говорил холодно, с каменным лицом.

— Тогда почему?

— Ты показалась мне хорошенькой. Напоминала нимфу. И ты была очень мила. Моя мама сказала, что ты очень мила, и твоя мама тоже мила, и все, черт побери, складывается очень мило!

— Но ты же не мог жениться на мне только потому, что этого хотела твоя мать?!

— Нет. Но видишь ли, мне надо было на ком-то жениться, и тут подвернулась ты — очень вовремя.

— Я не понимаю…

Он ничего не ответил. Некоторое время Энтони молчал, руководствуясь, вероятно, остатками благородства, не позволявшими выложить ей всю правду. Но Вирджиния зашла уже слишком далеко и поэтому настойчиво повторила: «Энтони, я не понимаю», — и напрасно, потому что он потерял терпение и выпалил ей в лицо:

— Потому что я получал Кирктон только при условии, что женюсь, прежде чем вступить в наследство. Дядя Артур беспокоился, что я никогда не остепенюсь, что разорю поместье, если буду жить в нем один… Уж не знаю, о чем он там думал, но он однозначно указал, что Кирктон я унаследую только будучи женатым!

— Так вот в чем дело!

Энтони нахмурился.

— Ты не обиделась?

— Пожалуй, нет. А стоило?

Он потянулся рукой к ее руке… машина слегка вильнула, когда он накрыл ее своей ладонью.

— У нас все в порядке. Наш брак, может, и не лучше, но уж точно не хуже, чем у других. Иногда стоит быть честным, так сказать, прояснить ситуацию. Чтобы знать, как реально обстоят дела.

Она спросила:

— А ты не жалеешь? Я имею в виду, не жалеешь, что женился на мне?

— Нет. Не жалею. Я жалею только о том, что это случилось, когда мы были еще слишком молоды.

Как-то раз Вирджиния осталась в доме одна. В полном одиночестве. Была суббота, после полудня. Мистер Макгрегор, управляющий, поехал в Релкирк, захватив с собой миссис Макгрегор. Энтони играл в гольф, няня увела детей на прогулку. Пустой дом, никаких дел и забот. Не надо стирать, не надо печь пироги, гладить белье или ухаживать за садом. Вирджиния бродила по дому, переходя из комнаты в комнату, ее шаги эхом отзывались в длинных коридорах. Тишину нарушало только тиканье часов; повсюду царил идеальный порядок, чистота. Так хотел Энтони. Так он представлял себе свой дом. Ради него он на ней женился. Она вышла в холл, распахнула парадные двери и стала спускаться по лестнице, надеясь, что заметит в парке няню с детьми; она побежит им навстречу, схватит Кару в объятия, стиснет ее и будет долго-долго держать, словно доказывая себе, что та действительно существует, что Кара — не вымысел, который Вирджиния, словно безумная старая дева, породила в своем воображении.

Однако няни нигде не было видно, и в конце концов Вирджиния вернулась по лестнице в дом — больше идти ей было некуда.

Неподалеку от них жила молодая женщина по имени Лиз, ее муж был адвокатом. Он работал в Эдинбурге, но жили они в паре миль от Кирктона, в старинном, заново перестроенном пресвитерианском особняке с живописным садом, в котором весной расцветали нарциссы, и загоном для пони.

У нее были дети, собаки, кошка, попугай в клетке, но — вероятно потому, что Лиз скучала по мужу, всю неделю остававшемуся в Эдинбурге, или потому, что ей просто нравилось общество других людей, — в ее доме всегда было полно народу. Соседские ребятишки катались в загоне на пони, толкались у стола, накрытого к чаю, играли в мяч на лужайке. Если в доме не было гостей, приехавших на пару недель, она приглашала соседей провести у нее день, кормила их гигантскими ростбифами и пирогом с почками, восхитительными старомодными пудингами и домашним мороженым. Ее буфет, где хранилось спиртное, наверняка терпел большой урон от нескончаемых орд, переступавших порог этого гостеприимного дома; буфет никогда не запирался и всегда был к услугам гостей, нуждавшихся в том, чтобы подкрепить силы.

— Налейте себе чего-нибудь, — кричала она через открытую дверь кухни, в которой на скорую руку сооружала обед из трех блюд для десяти гостей, явившихся без предупреждения. — Если ведерко для льда пустое, возьмите лед в холодильнике.

Энтони, конечно же, был от нее в полном восторге, неприкрыто флиртовал и устраивал ей шуточные сцены ревности каждый раз, когда муж Лиз возвращался домой на выходные.

— Когда уже ты выгонишь этого несносного парня из дому, — говорил он Лиз, и она заливалась радостным смехом вместе со всеми присутствующими. Вирджиния улыбалась, но над головами других гостей ей изредка случалось поймать взгляд мужа Лиз. Это был тихий молодой человек, который обычно стоял где-нибудь неподалеку с бокалом в руке и улыбался; по его лицу невозможно было понять, что он думает.

— Надо тебе получше присматривать за своим мужем, — сказала как-то Вирджинии одна из соседских жен, но та ответила лишь: «Да, конечно, я так и делаю», — и сменила тему, а может, отвернулась и заговорила с кем-то другим.

Однажды во вторник Энтони позвонил ей из клуба в Релкирке.

— Слушай, Вирджиния, я тут засел за покер, бог знает, когда вернусь домой. Не жди меня, я перекушу здесь. Увидимся позже.

— Хорошо. Только не проигрывай слишком много.

— Я выиграю, — пообещал он. — И куплю тебе норковое манто.

— Только его мне и не хватает.

Он приехал за полночь, и стал, спотыкаясь, карабкаться вверх по ступенькам. Она слышала, как он ходит по своей гардеробной, что-то роняет, открывает и закрывает ящики комода, изрыгает проклятия, пытаясь расстегнуть непослушную пуговицу или запонку. Наконец он устроился на диване, полоска света под дверью гардеробной погасла — вокруг была темнота. Она гадала, улегся ли он в гардеробной, чтобы ее не потревожить, или у него были другие, более веские причины.

Вскоре все выяснилось. Круг, в котором они вращались, был слишком тесен, чтобы пытаться что-то скрыть.

— Вирджиния, дорогуша, я же советовала тебе лучше присматривать за твоим бессовестным мужем.

— Что он натворил на этот раз?

— Ты просто чудо, всегда так здорово держишься! Конечно, тебе обо всем уже известно.

— О чем именно?

— О том, что они с Лиз ужинали наедине.

— Ах да, действительно. В прошлый вторник.

— Он просто мерзавец! Думал, никто ничего не узнает. Но Мидж и Джонни Грей в последнюю минуту решили прокатиться в «Герб Страттори» поужинать — ты же знаешь, там теперь новый управляющий, и совсем темно и очень шикарно, и кормят замечательно. Так или иначе, но они приехали туда и застали Энтони и Лиз, целующихся в уголке. Надо же, ты обо всем знала!

— Да.

— И тебе все равно?

— Пожалуй.

Это и оказалось самым ужасным. Ей было все равно. Вирджиния погрузилась в апатию, устав от Энтони и его мальчишеского обаяния, которое к тому времени успело изрядно поизноситься. Это была не первая его измена. Такое случалось раньше и наверняка случилось бы еще, тем не менее ей тягостно было заглядывать в будущее и видеть себя по-прежнему прикованной к этому опостылевшему Питеру Пэну. К мужчине, который был настолько недальновиден, что затевал тайный роман чуть ли не на пороге собственного дома.

Она подумывала о разводе, но понимала, что никогда не разойдется с Энтони, — не только из-за детей, а просто потому, что для нее, Вирджинии, по доброй воле начать такое предприятие равносильно полету на Луну.

Она не была счастлива, но что толку было трезвонить на весь мир о своем разочаровании? Энтони ее не любит, никогда не любил. Но и она никогда его не любила. Пускай он женился на ней, чтобы прибрать к рукам Кирктон, — она вышла за него в отместку, ощущая себя ужасно несчастной, да еще изо всех сил стремясь избежать лондонского «сезона», который мать так скрупулезно для нее планировала, и его кульминации — кошмарного танца дебютанток.

Она не была счастлива, но у нее было все, о чем мечтает любая женщина — с какой стороны ни посмотри. Чудесный дом, красивый муж, дети. Дети стоили любых унижений. Ради них она готова была держаться за свой давший трещину брак, — чтобы они ощущали себя в безопасности. Развод навсегда лишил бы их этого чувства.

Энтони был с Лиз той ночью, когда погиб. Он заглянул к ней на коктейль, возвращаясь из Релкирка, и получил приглашение остаться на ужин.

Он позвонил Вирджинии.

— У Лиз в гостях Кэнноны. Она предлагает мне поужинать с ними и составить партию в бридж — должно быть четыре игрока. Я вернусь поздно, так что не жди меня и ложись спать.

В буфете у Лиз как обычно стояла открытая бутылка виски. И как обычно Энтони подливал себе несколько раз — щедрой рукой. Было два часа, когда он сел в машину, чтобы ехать домой; ночь была темная, беззвездная и дождь лил как из ведра. Дожди продолжались уже несколько дней, река грозила вот-вот выйти из берегов. На место аварии приехали полицейские с рулетками и мелками, они измеряли тормозной след, перегибались через пробитое ограждение моста и пристально смотрели вниз, в грязную, бурлящую водоворотами реку. Вирджиния стояла с ними рядом под проливным дождем и смотрела, как спускаются водолазы; один сержант все уговаривал ее вернуться домой, но ей обязательно надо было находиться там, потому что Энтони был ее мужем и отцом ее детей.

Она все время вспоминала, что он сказал ей тем вечером, когда признался про Кирктон. Я жалею только о том, что это случилось, когда мы были еще слишком молоды.

8

Тихая ночь утекала сквозь пальцы — по секундам, минутам, часам, отмеряемым тиканьем наручных часиков Вирджинии, которые она положила на ночной столик рядом с кроватью. Она потянулась за ними и увидела, что уже почти три часа утра. Вирджиния выбралась из постели, завернулась в одеяло и села на пол у раскрытого окна. Темнота сгустилась перед рассветом, вокруг было очень тихо. За несколько миль до нее доносилось размеренное дыхание моря. Она слышала, как переступают ногами и жуют траву гернзейские коровы на соседнем пастбище; слышала шорохи, возню и писк в живых изгородях и норах, негромкое уханье ночной совы.

Воспоминания о Лиз не давали ей покоя. Лиз явилась на похороны Энтони в полном отчаянии, даже не пытаясь скрыть свою скорбь и чувство вины, так что соседи инстинктивно отстранялись от нее, словно напуганные зрелищем ее боли. Вскоре муж увез ее отдохнуть на юг Франции, и они с Вирджинией больше не виделись.

Вирджиния понимала, что по возвращении в Шотландию ей нужно будет выяснить отношения с Лиз. Убедить ту, что она никогда не винила ее в смерти мужа, постараться — насколько это будет возможно — возродить старую дружбу. Вирджиния думала о возвращении в Кирктон, но теперь ее воображение не бежало в испуге, мысли текли спокойно и не было никакого страха. Перед ее глазами промелькнули дорога, потом мост над рекой, тучные пастбища и парк. Подъездная аллея, ведущая к дому, ступени, парадный вход. При мыслях о доме она не ощутила ни привычного одиночества, ни чувства, будто заперта в ловушку. Только грусть по людям, которые жили в этом красивом особняке: их судьбы не были больше связаны воедино, они стремительно раскрутились, словно трос с катушки, а потом вмиг оборвались.

Она продаст поместье. В какой-то момент она уже приняла это решение в своем подсознании, а теперь просто признала его как свершившийся факт. Оно было каким-то образом связано с Юстасом, но как именно, Вирджиния пока сказать не могла. Позднее все встанет на свои места. Сейчас же она ощутила невероятное облегчение, словно сбросила с плеч тяжесть, которую тащила на себе очень долго, и еще признательность, как будто другой человек вмешался и все решил за нее.

Она продаст Кирктон. Купит другой дом — маленький… где-нибудь. У нее есть время определиться. Совьет новое гнездо, заведет новых друзей, разобьет сад, купит щенка, котенка и кенара в клетке. Отдаст детей в школу, на каникулах будет участвовать вместе с ними в развлечениях, для которых раньше была слишком трусливой. Научится кататься на лыжах, и они вместе поедут в горы. Будет сооружать воздушных змеев и чинить велосипеды, болеть за Николаса на спортивных соревнованиях; возможно, когда-нибудь она даже придет первой в родительском забеге с яйцом в ложке.

Все это обязательно произойдет — потому что она так решила. У нее больше не было Юстаса, не было мечты, но другие важные вещи остались неизменными. Например гордость, и самоуважение, и решительность. И дети. Ее дети. Она улыбнулась, зная, что ее жизнь подобно стрелке компаса, указывающей на север, всегда будет нацелена только на них.

Она начала зябнуть. Небо на востоке постепенно светлело. Вирджиния поднялась с пола, приняла таблетку снотворного, запила водой и снова улеглась в постель. Когда она в следующий раз открыла глаза, солнце, стоявшее высоко в небе, светило ей прямо в лицо, а снизу доносился ужасный грохот, стук в дверь и громкий голос звал ее по имени.

— Вирджиния! Это я, Элис! Просыпайся же! Вы что, все там вымерли?

С трудом продирая глаза, в полусне Вирджиния кое-как выбралась из постели и выглянула в окно.

— Элис! Прекрати этот шум. Дети еще спят.

Элис, казавшаяся сверху непропорционально маленькой, подняла на нее изумленное лицо и перешла на преувеличенно-театральный шепот:

— Я уж думала, вы тут все умерли! Уже десять часов. Спускайся и открой мне дверь!

Зевая и пошатываясь, Вирджиния набросила халат, сунула ноги в тапочки и спустилась по лестнице, по дороге заглянув в приоткрытую дверь детской. К ее удивлению, Николас и Кара сладко спали — крики Элис ничуть их не потревожили. Она подумала: «Наверное, мы вчера засиделись слишком поздно. Гораздо позднее, чем мне казалось».

Она отперла дверь, впустив в дом потоки солнечного света, а за ними Элис. На ней было выглаженное льняное платье голубого цвета, волосы повязаны шелковым шарфом. Как обычно, Элис выглядела умытой, свежей и страшно деловитой.

— Ты всегда встаешь так поздно?

— Нет, но, — Вирджиния подавила зевок, — вчера я долго не могла уснуть. Приняла снотворное. Наверное, из-за него я и отключилась.

— А дети?

— Им я снотворного не давала, но они все еще спят. Мы вчера весь день пропутешествовали и поздно легли.

Она снова зевнула, сонно тараща глаза.

— Как насчет кофе?

Элис ее предложение позабавило:

— Тебе он определенно необходим. Давай поступим так: я приготовлю кофе, а ты пойди приведи себя в порядок и что-нибудь надень. Я не могу с тобой разговаривать, пока ты в таком виде.

Решительным жестом она шлепнула свою сумочку на столик в прихожей.

— Должна сказать, ваш коттедж совсем неплох. И кухня есть. Маловата, конечно, но все необходимое тут имеется.

Вирджиния наполнила ванну, забралась в нее и вымыла голову. Потом поднялась на второй этаж, обернувшись в полотенце, достала из комода чистое белье, а из гардероба ни разу не надеванное хлопковое платьице. Обула сандалии, расчесала скользкие мокрые волосы и, ощущая себя освежившейся и на удивление голодной, отправилась на кухню, где хозяйничала Элис.

У той все было готово: на плите закипал чайник, в кофейник был насыпан кофе, кружки стояли на столе.

— Вот и ты… кофе сейчас будет… я решила сварить настоящий, не хотелось пить растворимый, ты не против?

Вирджиния присела на краешек стола.

— Когда ты вернулась из Лондона?

— Вчера вечером.

— И как все прошло? Хорошо повеселились?

— Да, но я пришла не затем, чтобы говорить о Лондоне.

— В таком случае, что привело тебя к нам в десять утра в понедельник?

— Любопытство, — призналась Элис. — Чистое любопытство.

— Ты хотела узнать обо мне?

— О Юстасе Филипсе.

Вирджиния пожала плечами:

— Я не понимаю.

— Миссис Джилкс мне все рассказала. Я едва переступила порог, как она стала мне докладывать: говорит, Юстас позвонил, когда меня не было дома, спросил, не собирается ли кто-нибудь прибрать в Бозифике к твоему приезду. Она ответила, что я в Лондоне, а он сказал, пусть не беспокоится, он сам все сделает…

— Да, верно… он и правда все сделал.

— Но Вирджиния… Ты спрашивала про Юстаса, но не говорила мне, что снова встречалась с ним.

— Не говорила? — Вирджиния нахмурила брови. — Да, кажется, не говорила.

— Но когда же вы виделись?

— В тот день, когда я ездила смотреть коттедж. Ты помнишь? Я сказала, что не приду на ланч. Я заглянула в паб в Лэнион купить сигарет и там встретила его.

— Но почему ты ничего мне не рассказала? У тебя была причина это скрывать?

— Нет. — Вирджиния пыталась вспомнить. — Думаю, мне просто не хотелось о нем говорить.

Она улыбнулась.

— Встреча получилась не очень-то дружеской. Собственно, мы страшно разругались…

— Но ты планировала повидаться с ним?

— Нет. Все вышло случайно.

— А он тебя вспомнил? Через столько лет? Вы же виделись всего один раз, на том пикнике.

— Нет, — сказала Вирджиния. — Я встречалась с ним еще раз.

— Когда?

— Примерно через неделю после пикника. В Порткеррисе. Мы провели вместе несколько часов, он подвез меня до Уил-хауса. Тебя в тот день не было дома, поэтому ты его не видела. Но мама была. Она знала о нашей встрече.

— Но зачем вы держали ее в секрете?

— Элис, не было никакого секрета. Просто маме не понравился Юстас. Собственно, он не приложил особых усилий, чтобы произвести на нее впечатление, разговаривал откровенно грубо, а его «лендровер» был весь в грязи и в навозе… в общем, мама его не одобрила. Она перевела все в шутку, но я видела, что она негодует и что Юстас ей совсем не по душе.

— Но мне-то ты могла рассказать! В конце концов, это я вас познакомила.

— Я пыталась, но всякий раз мама умудрялась вмешаться, перебивала меня или меняла тему разговора. И… не забывай, Элис… ты дружила с ней, не со мной. Я была всего лишь девчонкой, только-только окончившей школу. Нечего было и надеяться, что ты встанешь на мою сторону, пойдешь против нее.

— Все было так серьезно?

— Могло быть. Ты же знаешь, сколько в ней было высокомерия.

— Ну да, конечно, но совсем безобидного.

— Нет, Элис, ее снобизм не был безобидным. Он был пагубным. Он влиял на все ее поступки. В конечном счете он превратил ее в чудовище.

— Вирджиния! — Элис была шокирована.

— Вот почему мы спешно вернулись в Лондон. Видишь ли, она все поняла — сразу же догадалась, что я влюбилась в Юстаса.

Чайник уже кипел. Элис сняла его с огня и налила в кофейник кипяток. По кухне поплыл восхитительный запах свежезаваренного кофе. Ложкой она поводила по его поверхности.

— А ты правда в него влюбилась? — спросила она наконец. — В Юстаса?

— Конечно, да. Будь тебе семнадцать, ты разве не влюбилась бы в него?

— Но ты же вышла за Энтони Кейли!

— Да.

— Ты его любила?

— Я… я просто вышла замуж.

— Ты была счастлива?

— Я была одинока.

— Но, Вирджиния, я всегда считала… твоя мама всегда говорила… я думала, ты очень счастлива, — беспомощно закончила Элис; лицо у нее было смущенное.

— Нет. Но не по вине Энтони. Я была виновата тоже.

— А леди Кейли об этом знала?

— Нет.

И о том, почему он разбился, она тоже не знала. И про Лиз. Не знала и никогда не узнает.

— Как она могла знать? Она приезжала погостить у нас, но никогда не оставалась дольше недели. Нам нетрудно было поддерживать в ней иллюзию, что у нас идеальный, очень счастливый брак. Это было самое малое, что мы могли для нее сделать.

— Удивительно, что няня ничего не рассказывала.

— Няня видела только то, что хотела видеть. Для нее Энтони был совершенством во всех отношениях.

— Нелегко тебе пришлось…

— Да, но, как я уже говорила, это была вина не только Энтони.

— А Юстас?

— Элис, мне было семнадцать; я была девчонкой, мечтающей о том, чтобы ей купили мороженое.

— Но теперь… — сказала Элис.

— Теперь я другая. Мне двадцать семь лет, у меня двое детей. Я давно не ем мороженое.

— Ты хочешь сказать, ему нечего дать тебе?

— Скорее, ему ничего не надо от меня. Он вполне самодостаточен. У него собственная жизнь. Пенфолда.

— Ты обсуждала это с ним?

— Ох, Элис…

— Очевидно, нет. Тогда как ты можешь быть уверена?

— Потому что тогда, десять лет назад, он обещал позвонить мне. Сказал, что приглашает меня в Пенфолду на чай, что его мама хочет еще раз со мной повидаться. Я собиралась попросить у тебя машину и самой доехать до них. Но, как видишь, он так и не позвонил. Я ждала, но он не звонил. И прежде чем я смогла выяснить почему или что-то предпринять, мама спешно увезла меня в Лондон.

Элис спросила:

— А откуда ты знаешь, что он не позвонил? — В ее голосе сквозило нетерпение.

— Потому что так и было.

— Может, твоя мать ответила на звонок?

— Я спрашивала ее. Она сказала, никаких звонков не было.

— Но, Вирджиния, она была вполне способна ответить на звонок и ничего тебе не сказать. Особенно если молодой человек ей не понравился. Наверняка ты это понимала.

Элис говорила отрывистым, практичным тоном. Вирджиния уставилась на нее, не веря своим ушам. То, что именно Элис — лучшая подруга матери — говорит о ней такие вещи, казалось просто невероятным. Элис озвучила печальную правду, в которой Вирджиния столько лет не решалась признаться себе самой. Она вспоминала их разговор в вагоне поезда, улыбающееся лицо матери, ее шутливый протест: Дорогая! В чем ты меня обвиняешь? Конечно же нет. Как ты могла подумать!

Вирджиния поверила ей. Беспомощным голосом она пробормотала:

— Я думала, она говорит правду. Не верила, что она может меня обмануть.

— Твоя мать была весьма решительной женщиной. Ты — ее единственная дочь. Она строила в отношении тебя большие планы.

— И ты это знала. Знала, какая она на самом деле, но все равно дружила с ней.

— Друзья — не обязательно люди, которые нравятся тебе по какой-то конкретной причине. Обычно все бывает как раз наоборот: человек нравится тебе, потому что он твой друг.

— Но если она лгала, то Юстас должен был решить, что я не хочу его больше видеть. Получается, все эти годы он считал, что я отказалась от него.

— Но он же написал тебе письмо, — сказала Элис.

— Письмо?

— Боже, Вирджиния, перестань прикидываться дурочкой! Письмо, которое пришло за день до вашего отъезда в Лондон.

Вирджиния смотрела на нее с недоумением.

— Я была уверена, что ты его получила. Оно пришло с вечерней почтой, лежало на столе в прихожей; я еще подумала, что тебе будет приятно, потому что ты почти не получала писем. А потом я занялась какими-то делами, а когда снова оказалась в прихожей, письма там уже не было. Я решила, что ты его забрала.

Письмо. Вирджиния видела его как наяву: белый конверт, а на нем, черными буквами, ее имя. Мисс Вирджиния Парсонс. Вот оно, лежит, драгоценное и беззащитное, на круглом столе, который по сей день стоит в прихожей Уил-хауса. Она представляла мать: как та выходит из гостиной, скорее всего, собираясь пойти наверх, но останавливается просмотреть вечернюю почту. На ней малиновый костюм с белой шелковой блузкой; рукой с ногтями, покрытыми лаком того же малинового цвета, она берет письмо, и подвески на тяжелом золотом браслете негромко звякают.

Вирджиния видела, как мать, нахмурившись, разбирает колючий мужской почерк, рассматривает марку и после секундного колебания опускает конверт в карман жакета, а потом идет дальше, невозмутимая, словно ничего не произошло.

Она сказала:

— Элис, я не получала никакого письма.

— Но оно было там!

— Ты что, не понимаешь? Мама забрала его. И уничтожила. Она была вполне на это способна, ты же знаешь. Она сказала бы: «Я сделала это ради Вирджинии. Для ее же блага».

Покровы были сорваны, иллюзии развеялись. Оглядываясь в прошлое объективно и беспристрастно, Вирджиния видела мать такой, какой та была на самом деле: не только решительной или высокомерной, но и способной совершать ошибки. В каком-то смысле это принесло ей облегчение. Оказалось, что все эти годы она прилагала немалые усилия, чтобы не замечать материнского несовершенства, пытаясь обмануть саму себя. Только теперь она разглядела в матери обычного человека.

Элис казалась расстроенной, как будто сожалела, что упомянула о письме.

— Может, оно было и не от Юстаса.

— Нет, от него.

— Откуда ты знаешь?

— Потому что, будь оно от кого-то другого, она вернула бы письмо мне, отделавшись извинением, может, сказала бы, что взяла его по ошибке.

— Но мы не знаем, что было в том письме.

Вирджиния встала из-за стола.

— Нет. Но я собираюсь это выяснить. Прямо сейчас. Пожалуйста, побудь здесь, пока дети не проснутся. Скажи им, что я скоро вернусь.

— И куда же ты собралась?

— К Юстасу, конечно, — сказала Вирджиния, стоя на пороге.

— Но ты еще не выпила кофе. Я сварила его, а ты даже не попробовала. И что, собственно, ты намерена ему сказать? Хочешь объясниться?

Но Вирджинии и след простыл. Элис обращалась к пустой кухне, к открытой двери, хлопающей на ветру. С недовольным вздохом она поставила на стол свою чашку и подошла к двери, словно собиралась вернуть Вирджинию назад, но та была уже далеко, как девчонка бежала по высокой летней траве, через поля — к Пенфолде.

Она выбрала дорогу через поля, потому что слишком долго было бы садиться в машину, заводить мотор и потом выруливать на главную дорогу. Каждое мгновение было на счету. Они уже потеряли десять лет, и она не желала больше терять ни минуты.

Вирджиния бежала, вдыхая напоенный медовой сладостью утренний воздух, а высокая трава и белые ромашки хлестали ее голые ноги. Море было темное, аметистовое, с широкими полосами бирюзы, горизонт терялся в дымке — день обещал быть жарким. Длинноногая, она легко преодолевала перелазы, перепрыгивала через канавы на полях, коловшихся жнивьем, по краям которых пылали алые маки, а морской ветер нес с собой аромат утесника и лепестки его желтых цветов, похожие на конфетти.

Она пересекла последнее поле, и впереди показалась Пенфолда — фермерский дом, просторные амбары и палисадник, защищенный от ветра невысокой каменной стеной. Вирджиния перебралась через последний перелаз и оказалась в огороде, пробежала по тропинке до калитки, увидела кошку и ее котят, наполовину сиамских, которые грелись на солнышке на ступенях крыльца. Входная дверь была распахнута настежь; она влетела в дом и громко окликнула Юстаса — после ослепительного летнего утра внутри ей показалось совсем темно.

— Кто там?

Это была миссис Томас; она перегнулась через перила лестницы, держа в руках трубу пылесоса.

— Это я, Вирджиния. Вирджиния Кейли. Я ищу Юстаса.

— Он доит коров, вот-вот должен закончить.

— Спасибо!

Не желая задерживаться ни на минуту и ничего объяснять, она бросилась обратно в дверь, пересекла лужайку и оказалась возле коровника. И в этот самый момент она увидела его: Юстас выходил из ворот, открывавшихся в сад. На нем была рубашка с короткими рукавами и большой фартук, на ногах резиновые сапоги, а в руке блестящий алюминиевый бидон с молоком. Вирджиния застыла на месте. Он заложил на воротах засов, а потом повернулся и увидел ее.

Она не собиралась терять голову. Думала сказать взвешенно и спокойно: «Я хочу спросить тебя про письмо, которое ты мне написал». Но все произошло совсем иначе. Потому что все было сказано в то бесконечное мгновение, когда они стояли, глядя друг на друга, а потом Юстас поставил на землю бидон и сделал шаг по направлению к ней, и она слетела по травянистому склону прямо в его объятия и смеялась, прижимаясь лицом к его рубашке, а он все повторял: «Ну-ну, тише, успокойся», — словно она не смеялась, а плакала. И тогда Вирджиния сказала: «Я люблю тебя», — и разрыдалась.

Он сказал:

— Конечно, я тебе звонил. Три или четыре раза. Но никак не мог тебя застать. Трубку все время брала твоя мать, и я с каждым разом чувствовал себя все большим дураком, когда она говорила, что все тебе передаст и ты перезвонишь. Я все гадал: может, ты передумала? Может, у тебя нашлись дела поважнее, чем пить чай со мной и моей старенькой мамой? А может, мать тебя отговорила. Она же сразу меня невзлюбила, с первого момента нашей встречи. Ты знала об этом, так ведь?

— Да, знала. И я так ждала! Один раз чуть было не позвонила тебе сама. Я думала, ты забыл… и даже злилась. И тут внезапно мать объявила, что мы возвращаемся в Лондон, и у меня уже не было времени что-то выяснять. В поезде я спросила ее напрямую, звонил ли ты, и она ответила, что нет. Я ей поверила! Это было самое ужасное — я всегда слепо верила ей. Я должна была догадаться. Все это моя вина — я должна была понять! О, Юстас, ну почему я была такой глупой!

— Ты вовсе не была глупой, — сказал Юстас. — Тебе было семнадцать. Меня смущало другое. Ты была очень податливой, легко попадала под влияние. Тебе нужно было повзрослеть и научиться отстаивать собственное мнение. Я так и написал в том письме. Когда ты так и не перезвонила, я подумал, что ты, возможно, испугалась. Я хотел сказать, что если ты предпочитаешь подождать пару лет, я готов ждать тоже, готов дать тебе время, чтобы ты осознанно приняла свое решение.

Он печально улыбнулся.

— Должен тебе сказать, письмо далось мне нелегко. Ни разу до этого я не писал девушкам подобных посланий, да, собственно, и после тоже.

— И ты решил, что я тебе не ответила?

— Я не знал что и думать… А потом увидел в газете объявление о твоей свадьбе.

— Юстас, если бы я получила письмо, я ни за что не вернулась бы в Лондон. Я отказалась бы наотрез.

— Ты была несовершеннолетней и ничего не решала.

— Тогда я закатила бы истерику. Настоящий нервный срыв. Устраивала бы дикие сцены, довела себя до болезни.

— Тебя все равно бы увезли.

Она понимала, что Юстас прав.

— Но я бы знала, что ты ждешь меня здесь. И никогда не вышла бы за Энтони. Не уехала бы в Шотландию. Не потратила бы впустую все эти годы.

Юстас удивленно поднял брови.

— Впустую? Нет, они не прошли впустую. Вспомни про Кару и Николаса.

На глаза Вирджинии внезапно навернулись слезы. Она сказала:

— А теперь все так ужасно сложно!

Он обнял Вирджинию, ладонями отвел волосы с ее лица и стал поцелуями стирать слезы со щек. Потом сказал:

— Все происходит так, как должно происходить. Во всем есть порядок и смысл. Когда оглядываешься назад, это становится очевидно. Ничего не случается без причины. И нет ничего невозможного — я понял это, когда вошел в «Герб русалки» и увидел, что ты сидишь там, словно никогда и не уезжала. Настоящее чудо.

— А я-то и не поняла, что для тебя наша встреча была чудом. Потому что не прошло и часа, как ты стал кричать на меня.

— Я очень боялся во второй раз испытать ту же боль. Боялся, что ошибся на твой счет, что все те вещи, которые были важны для твоей матери, со временем стали важными и для тебя.

— Я же говорила тебе — для меня они не имеют значения.

Он взял ее руку в свои.

— После вчерашней поездки на пляж я решил, что все еще можно исправить. Когда побыл с тобой, с Карой и Николасом, когда мы вместе купались и жарили рыбу, и вы, казалось, были по-настоящему счастливы. Поднимаясь на утес, я ощутил, что мы как будто вернулись к началу. Я думал, что смогу поговорить с тобой о той весне, когда ты уехала в Лондон, а я никак не мог понять, что между нами произошло и почему мы больше не увиделись. Я думал, мы сможем объясниться, начать все заново.

— Но ведь и я думала то же самое, глупый, а ты вдруг посоветовал мне отправляться обратно в Шотландию и заняться разведением коров. Я хочу быть женой фермера, а не самой становиться фермером. И я не отличу твоего хваленого абердинского быка от обычной буренки.

Юстас улыбнулся снова — слегка виновато.

— Я же сказал, дело было в фотографиях Кары. Казалось, мы были так близки, и тут я в одночасье осознал, что мы совсем разные, принадлежим к разным мирам. Так всегда было, Вирджиния. Небольшая ферма вроде Пенфолды не идет ни в какое сравнение с таким поместьем, как Кирктон. Я решил, что будет чистым безумием просить тебя отказаться от всего этого только ради того, чтобы быть со мной. Потому что Пенфолда — единственное, что я могу тебе предложить.

— Но это все, чего я хочу! И всегда хотела. Кирктон принадлежал Энтони. Без него жизнь там остановилась. В любом случае, я решила его продать. Решила прошлой ночью. Конечно, мне придется поехать туда, сообщить новости, передать адвокатам дела…

— А о детях ты подумала?

— Конечно же, я подумала. Уверена, они поймут.

— Но там их дом.

— Их домом будет Пенфолда.

Эта мысль заставила ее улыбнуться, и Юстас обнял ее за плечи своими надежными руками и поцеловал улыбающиеся губы.

— Новый дом и новый отец, — закончила она, когда он наконец выпустил ее из объятий.

Но Юстас, казалось, не услышал ее.

— Смотри-ка, кто идет, — сказал он.

До Вирджинии донеслись голоса детей, которые шли через сад, звонко переговариваясь между собой.

— Смотри, вон котята! На самом солнышке, и молочко еще не выпили.

— Не надо, Николас, не трогай их. Пускай себе спят.

— Но вот этот же не спит! У него глаза открыты. Смотри — открыты!

— Ну где же мама? Мамочка!

— Мы здесь, — отозвался Юстас.

— Мамочка, тетя Элис Лингард послала нас спросить, когда ты вернешься домой.

Кара стояла на пороге кухни: ее очки перекосились, волосы падали на глаза.

— Она дала нам яичницу с беконом, но мы все время ждали тебя, а потом тетя Элис сказала — миссис Джилкс решит, что она попала в аварию и разбилась насмерть…

— Ага, — подхватил Николас, появившийся сразу за ней; он нес на руках котенка, который, широко раскинув лапки, цеплялся крошечными коготками за его свитер. — Мы спали и спали, и было уже десять минут десятого, когда тетя Элис поднялась к нам, завтрак нам не понравился, и я уже думал, что придется ждать до ланча, а мне так хотелось есть…

Поняв, что говорит только он один, Николас умолк. Мама и Юстас сидели молча, глядя на него, а Кара смотрела на мать так, будто видела ее впервые.

— Ну что такое? Почему никто не разговаривает?

— Мы ждем, пока ты остановишься, — ответила Вирджиния.

— Почему?

Вирджиния перевела взгляд на Юстаса. Тот наклонился вперед и притянул Кару к себе. Очень осторожно и серьезно он поправил очки на ее личике. Николас видел, что Юстас улыбается.

— Нам надо кое-что вам сказать, — произнес он.

Об авторе

Первый рассказ известной английской писательницы Розамунды Пилчер был опубликован в журнале «Woman and Home», когда ей было восемнадцать лет. Во время Второй мировой войны она работала в Министерстве иностранных дел, а потом — в составе женской вспомогательной службы британских Военно-морских сил в Портсмуте и на Вест-Индском флоте. В 1946 году вышла замуж за Грэхэма Пилчера, у них четверо детей и много внуков. Сейчас писательница с мужем живет в Шотландии.

Розамунда Пилчер — автор замечательных романов, множества рассказов и пьес. В одном из интервью на вопрос, что она считает для себя самым важным в творчестве, Пилчер так сформулировала свое кредо: «Я никогда не стану писать о тех местах или людях, которых плохо знаю. Все, о чем я рассказываю, мне близко и дорого». И действительно, она пишет о жителях Корнуолла, где родилась, о Шотландии, где живет уже много лет.

Романы Розамунды Пилчер переведены на многие языки. А ее бестселлеры «Семейная реликвия», «Сентябрь», «Возвращение домой» завоевали признание во всем мире. Огромный успех выпал также на долю романа «В канун Рождества».

Примечания

1

Праздник, который отмечается в Великобритании 26 декабря. (Здесь и далее примеч. пер.)

2

Большой универсальный магазин в Лондоне.

3

Ложное высказывание (лат.).

4

Сатирический роман Стеллы Гиббонс.

5

Небольшой остров-крепость на северо-западном побережье Франции.

6

Четырнадцатый король Англии.

Content

Розамунда Пилчер
Пустой дом

1

2

3

4

5

6

7

8

Об авторе

Примечания