Овчинников Всеволод

Горячий пепел (сборник)

Всеволод Овчинников

Горячий пепел (сборник)

Горячий пепел Хроника тайной гонки за создание атомного оружия

День совпадений

25 апреля 1945 года войска 1-го Белорусского фронта соединились северо-западнее Потсдама с войсками 1-го Украинского фронта, завершив таким образом полное окружение Берлина. В этот же день войска 1-го Украинского фронта и союзные англо-американские войска ударом с востока и запада рассекли немецкий фронт и соединились в центре Германии, в районе Торгау.

25 апреля – в тот же самый день, когда вокруг гитлеровской столицы замкнулось железное кольцо, в день исторической встречи советских и американских войск на Эльбе – в Сан-Франциско открылась конференция Объединенных Наций для подготовки устава всеобщей международной организации по поддержанию мира и безопасности. К ее участникам обратился по радио из Вашингтона президент США Трумэн: «Современная война с ее всевозрастающей жестокостью и разрушениями, если ей не воспрепятствовать, в конце концов сокрушит всю цивилизацию… Если мы не хотим погибнуть вместе в войне, мы должны научиться жить вместе в мире».

В таких выражениях приветствовал представителей 46 государств новый хозяин Белого дома, ставший за две недели до этого президентом США после внезапной кончины Рузвельта.

В том, что открытие конференции Объединенных Наций совпало со встречей советских и американских войск на Эльбе, миллионы людей видели тогда добрый знак. Это совпадение казалось залогом того, что, сплотившись в борьбе против общего врага, участники антигитлеровской коалиции смогут плодотворно сотрудничать и в послевоенном мире.

Но богатый событиями и совпадениями день 25 апреля 1945 года ознаменовался еще одной встречей, имевшей совсем иные последствия.

В то самое время, когда делегаты конференции Объединенных Наций слушали по радио запись речи Трумэна, сам он надолго уединился в Овальном кабинете Белого дома с двумя собеседниками. Военный министр Стимсон впервые привел тогда к новому президенту начальника Манхэттенского проекта генерала Гровса.

– Через четыре месяца, – начал Стимсон, – мы, по всей вероятности, завершим создание самого мощного оружия, какое когда-либо знало человечество. С помощью одной такой бомбы можно разом уничтожить целый город. Хотя это оружие создавалось совместно с англичанами, Соединенные Штаты единолично контролируют сейчас ресурсы и мощности, необходимые для его производства, и никакая другая страна не сможет добиться этого в течение ряда ближайших лет.

Затем Стимсон передал слово генералу Гровсу. И тот впервые подробно проинформировал Трумэна о Манхэттенском проекте. Генерал рассказал, что под его началом трудятся более полутораста тысяч человек. Вот уже третий год эта беспрецедентная по размаху программа стоимостью в два миллиарда долларов осуществляется в глубочайшем секрете.

Проект, подчиненный лишь президенту через военного министра, финансируется из особого фонда, не подотчетного конгрессу. Даже государственный департамент вплоть до Ялтинской конференции не знал о работах над атомным оружием.

Гровс рассказал о научном центре в Лос-Аламосе, где вместе с американцами трудятся всемирно известные физики, бежавшие из оккупированных Гитлером стран, а также английские и французские ученые, начинавшие атомные исследования самостоятельно.

Генерал доложил президенту, что гигантские секретные предприятия по разделению изотопов урана и производству плутония в Ок-Ридже и Хэнфорде к началу августа должны произвести достаточное количество атомной взрывчатки для трех бомб: одной урановой и двух плутониевых.

Для экспериментального взрыва Гровс рекомендовал использовать плутониевую бомбу. Он считал, что для дальнейшего совершенствования нового оружия крайне важно применить в боевых условиях оба типа атомных бомб. Урана же будет в наличии лишь на один боезаряд…

На завершающей части доклада начальнику Манхэттенского проекта показалось, что Трумэн то ли не вслушивается в его слова, то ли не понимает их смысла. В том, что собеседники втолковывали новоиспеченному президенту, действительно было много совершенно неведомых ему понятий. Но Трумэн сразу же уловил суть дела и именно поэтому глубоко погрузился в собственные мысли.

Ведь хозяином Белого дома внезапно стал недавний сенатор от штата Миссури, который летом 1941 года так сформулировал свое представление о роли США во Второй мировой войне: «Если мы увидим, что выигрывает Германия, то нам следует помогать России, а если выигрывать будет Россия, то нам следует помогать Германии, и, таким образом, пусть они убивают как можно больше».

Став президентом США в момент, когда капитуляция гитлеровского рейха стала вопросом уже не месяцев, а дней, Трумэн оказался перед мучительной дилеммой. С одной стороны, ему не терпелось «осадить русских», проявить жесткость в вопросах послевоенного устройства в Европе. Но, с другой стороны, он опасался, как бы это не толкнуло Советский Союз к отказу от обещания, данного на Ялтинской конференции, – вступить в войну против Японии через три месяца после победы над Германией. Трумэн сознавал, что, если Красная Армия с ее боевым опытом не присоединится к союзникам на Дальнем Востоке, вторжение на Японские острова обойдется Соединенным Штатам куда дороже, чем высадка в Северной Франции.

Вот почему слова Стимсона и Гровса произвели на Трумэна прямо-таки ошеломляющее впечатление. Он почувствовал себя азартным игроком, которому на руки вдруг пришел козырный туз. Сомнения разрешились сами собой. Курс действий четко определился. Сначала на практике показать, что Соединенные Штаты стали единственным в мире обладателем нового оружия небывалой силы. А потом, опираясь на атомную монополию, шантажировать Советский Союз, заставить его подчиниться американскому диктату.

Готовясь к встрече с советской делегацией в Потсдаме, Трумэн доверительно сказал одному из помощников:

– Если она взорвется, а я думаю, что так оно и будет, у меня наверняка появится дубина на этих парней!

Тревожные сигналы

Летом 1939 года в Париже было необычно мало иностранных туристов и на удивление много парижан. Хотя подошел сезон отпусков, почти никто не выезжал из столицы. Над душным городом как бы сгущалась предгрозовая атмосфера последних предвоенных месяцев.

Даже в студенческом кафе на левом берегу Сены не чувствовалось обычной беззаботности. Несмотря на погожий июньский вечер, многие столики пустовали. И двум посетителям средних лет не пришлось долго искать место.

Первый из собеседников был человеком столь же известным в научных кругах, сколь второй – в деловых. Это были Фредерик Жолио-Кюри, руководитель кафедры ядерной химии в Коллеж де Франс, и Эдгар Сенжье, бельгийский промышленник, управляющий урановыми рудниками в Конго.

– Господин Сенжье, я попросил вас о встрече, чтобы обсудить вопрос, связанный прежде всего с моей научной работой. Но дело это касается и судеб Франции, и судеб Европы, – Жолио-Кюри на минуту умолк, устремив пристальный взгляд на собеседника. – Насколько мне известно, – продолжал он, – компания «Юнион миньер» является сейчас крупнейшим в мире поставщиком урановой руды.

– Да, по существу, единственным. Если не считать чехословацких рудников в Яхимове. Но добыча там, разумеется, не идет ни в какое сравнение с Бельгийским Конго.

– Так вот, французское правительство, будучи заинтересовано в моих исследованиях, уполномочило меня сделать вам весьма заманчивое коммерческое предложение. Франция готова целиком закупить запас урановой руды, имеющийся в Бельгии, а также приобрести исключительное право на всю продукцию рудников «Юнион миньер» в Катанге. Сенжье усмехнулся.

– Стало быть, и вы, господин Жолио-Кюри, занялись проблемами военной авиации?

– Вовсе нет! Откуда вы это взяли?

– Видите ли, совсем недавно с таким же точно предложением ко мне обратился не кто иной, как сэр Генри Тизард. Он просил, чтобы наши переговоры оставались в секрете. Но для меня давно уже не секрет, что в Лондоне сэр Генри возглавляет управление научных исследований Королевских военно-воздушных сил. Я только не пойму, какое отношение к авиации может иметь самый тяжелый из элементов. Ведь создателям самолетов нужны как раз легкие металлы. Откуда этот внезапный интерес к урановой руде?

– Если говорить в самых общих чертах, – ответил Жолио-Кюри, – уран может обрести огромное стратегическое значение. И как принципиально новый источник энергии, и как взрывчатое вещество невиданной разрушительной силы.

– На нечто подобное намекал мне и Тизард. Помнится, он говорил: «Нам, англичанам, даже не так важно самим купить эту руду, как не допустить, чтобы она попала в руки противника». При этом Тизард, разумеется, имел в виду нацистский рейх. Да, Бельгии и Франции вновь грозит германское вторжение. И я, как бельгиец, могу пообещать вам: во-первых, компания «Юнион миньер» готова снабжать Францию урановой рудой, а во-вторых, она не будет продавать эту руду в Германию. Но есть ли реальные причины для опасений? Ведь Гитлер вроде бы разогнал всех талантливых физиков, начиная с самого Эйнштейна?

Фредерик Жолио-Кюри молча покачал головой.

В 1935 году, вскоре после того как он вместе со своей женой Ирен Кюри получил Нобелевскую премию за открытие искусственной радиоактивности, в Коллеж де Франс была создана кафедра ядерной химии. Ближайшими сподвижниками ее основателя и первого руководителя Жолио-Кюри вскоре стали Ганс Халбан и Лев Коварски. Они бежали во Францию от нацистских репрессий и хорошо знали как потенциальные возможности германской науки, так и способность гитлеровского режима подчинить труд ученых своим замыслам.

В конце 1938 года мировую научную общественность всколыхнуло известие из Германии. Физики Отто Ган и Фриц Штрассман установили, что атомное ядро урана находится в состоянии неустойчивости. Оно способно расщепляться, то есть делиться на две части, выделяя при этом огромное количество энергии. Это открытие дало толчок для научных поисков и теоретических выводов в совершенно новой области. Опираясь на него, сразу несколько ученых в различных странах предсказали возможность самоподдерживающейся цепной реакции в определенной массе урана.

В начале 1939 года Фредерик Жолио-Кюри и его коллеги во Франции, а также венгр Лео Сцилард и итальянец Энрико Ферми в Соединенных Штатах почти одновременно сделали сходные выводы. Если при распаде атома урана высвобождается не один, а несколько нейтронов, каждый из которых способен в свою очередь расщеплять соседние атомы урана, то можно при определенных условиях вызвать цепную реакцию, сопровождающуюся взрывом чудовищной разрушительной силы.

В марте 1939 года Жолио-Кюри, Халбан и Коварски опубликовали в лондонском журнале «Нейчур» статью «Высвобождение нейтронов в ядерном взрыве урана». Этот научный труд свидетельствовал, что в области атомных исследований, и в частности в разработке проблем самоподдерживающейся ядерной реакции, Франция в ту пору опережала другие страны.

Незадолго до беседы с Сенжье о бельгийских запасах урановой руды Жолио-Кюри и его коллеги зарегистрировали несколько патентов, касающихся создания уранового реактора.

Из письма, которое Жолио-Кюри получил от Сциларда из Америки, явствовало, что над этими проблемами думают и ученые в других странах.

Какие же были основания считать, что Германия останется здесь исключением? Ведь там по-прежнему трудились многие известные физики, и в частности Ган и Штрассман…

Жолио-Кюри был прав в своих опасениях.

24 апреля 1939 года в имперское военное министерство Германии обратились с письмом профессор Гамбургского университета Пауль Гартек и его ассистент Вильгельм Грот. «Мы хотели бы привлечь ваше внимание к последним событиям в ядерной физике, – писали они. – По нашему мнению, они открывают возможность создания взрывчатого вещества, которое по своей разрушительной силе на много порядков превзойдет обычную взрывчатку».

26 апреля 1939 года, то есть через два дня после того, как Гартек и Грот направили военному руководству Третьего рейха свой вывод о том, что «страна, которая первой поставит себе на службу достижения ядерной физики, обретет абсолютное превосходство над другими», руководитель британских военных исследований Тизард письменно рекомендовал своему правительству любыми средствами помешать Германии сосредоточить в своих руках запасы урана.

Не ограничиваясь официальными каналами, Тизард по собственной инициативе встретился с Сенжье, с которым несколько позже беседовал Жолио-Кюри. Оба они предостерегали главу фирмы «Юнион миньер», что если продукция ее африканских рудников попадет к нацистам, это может привести к мировой катастрофе.

Правда, предотвратить захват гитлеровцами того урана, который уже был доставлен из Конго в Европу, так и не удалось. В мае 1940 года Бельгия была внезапно оккупирована. При этом в руки нацистов попали 1200 тонн уранового концентрата, хранившегося на обогатительной фабрике в Оолене. Это была почти половина тогдашнего мирового запаса урана.

Сам Сенжье успел покинуть Бельгию и перебраться в Нью-Йорк. Осведомленный о стратегической ценности урана, он распорядился тайком доставить в ангольский порт Лобито всю руду, добытую за последний год на рудниках «Юнион миньер» в Катанге. С подложными документами она была погружена на два зафрахтованных фирмой судна. Эти два транспорта, имевшие, согласно судовым документам, груз смолы для фармацевтической промышленности, вышли из Лобито, имея официальным портом назначения Кейптаун. Вскоре, однако, они изменили курс и необычным маршрутом пересекли Атлантику.

Так в сентябре 1940 года была доставлена в Нью-Йорк другая половина тогдашнего мирового запаса урана. Именно эта руда послужила потом сырьем для Манхэттенского проекта, именно из нее была изготовлена взрывчатка для первых американских атомных бомб.

Эйнштейн пишет Рузвельту

Африканская руда, доставленная в Америку стараниями Сенжье, долгое время пролежала без дела в одном из пакгаузов нью-йоркского порта. В вашингтонских коридорах власти и даже в военном ведомстве в ту пору еще не придавали должного значения открытиям в области ядерной физики.

Первыми стали бить тревогу и стучаться в двери власть имущих европейские ученые-эмигранты, которых коричневая чума заставила покинуть родину и поселиться в Соединенных Штатах. Инициаторами этих усилий были Сцилард и Ферми.

Еще в марте 1939 года, то есть в то самое время, когда Гитлер захватил полностью Чехословакию и когда руководитель британских военных исследований Тизард беседовал с Сенжье о стратегическом значении урановой руды, Ферми встретился с заместителем начальника научно-технического управления военно-морских сил США адмиралом Хупером.

Но убедить адмирала в возможности создания атомной бомбы, в опасности того, что подобное оружие могут первыми заполучить нацисты, ученому не удалось. Встреча с представителями вооруженных сил оказалась безрезультатной.

Тогда Сцилард и Ферми решили прибегнуть к помощи самого авторитетного из своих коллег – Альберта Эйнштейна. Создатель теории относительности был единственным из европейских ученых, чье имя пользовалось в США широкой известностью и кто мог рассчитывать на все преимущества, которые дает в Америке пресловутое «паблисити».

К тому же Сцилард и Ферми знали, что, будучи убежденным противником фашизма, Эйнштейн поддержит их усилия.

Когда в 1933 году Гитлер пришел к власти, Эйнштейн выступал с лекциями в Соединенных Штатах. Но до него дошла иллюстрированная брошюра нацистской партии под заголовком «Противники режима». Она открывалась фотографией автора теории относительности, под которой стояла подпись «Эйнштейн – еще не повешен».

Гитлеровцы конфисковали имущество ученого под предлогом, что он оказывал поддержку коммунистическому движению. А его научные труды были публично сожжены вместе с другой «неарийской» литературой в сквере перед Берлинской государственной оперой.

Не имея возможности вернуться на родину, Эйнштейн некоторое время жил в Бельгии. Но провокации нацистской агентуры вынудили его окончательно переселиться в США.

Когда началась гражданская война в Испании, американские антифашисты, формировавшие батальон добровольцев имени Линкольна, очень нуждались в деньгах. Они попросили Эйнштейна пожертвовать рукопись теории относительности: коллекционеры готовы были уплатить за нее огромную сумму. Но рукописи этой не оказалось среди бумаг, которые ученый успел захватить с собой. Пришлось отложить все дела и восстановить ее содержание по памяти. На деньги, вырученные от продажи этого документа, добровольцы-антифашисты обеспечили себя оружием.

2 августа 1939 года Сцилард приехал к Эйнштейну и попросил его подписать письмо на имя президента Рузвельта, чтобы побудить Белый дом к безотлагательным действиям.

– Сейчас уже не может быть сомнения, что Европа доживает последние мирные дни, – говорил Сцилард. – Но нас тревожит, что приближение войны, грозящей вот-вот вспыхнуть, совпало с кардинальными научными открытиями, которые, в свою очередь, обязаны своим рождением вам, вашей теории относительности. Нас тревожит, наконец, то, что о военном применении этих открытий заговорила печать. Вы только послушайте…

Сцилард раскрыл только что полученный из Лондона журнал «Дискавери». Его сентябрьский номер, по традиции разосланный подписчикам еще до поступления в розничную продажу, открывался статьей английского писателя Чарльза Перси Сноу.

«По мнению некоторых ведущих физиков, – писал Сноу, – в течение нескольких месяцев может быть изготовлено для военных целей взрывчатое вещество в миллион раз более мощное, чем динамит. Уже не секрет, что начиная с весны 1939 года в лабораториях Германии, Франции, Англии, США лихорадочно работают над расщеплением атомного ядра. Задуманное, может быть, и не удастся. Компетентные люди расходятся во взглядах на то, осуществима ли эта идея на практике. Если да, то наука впервые смогла бы разом изменить характер военных действий». – А ведь статью Сноу могут одновременно с нами читать и члены нацистской верхушки. Относятся ли они к открытиям физиков так же скептически, как американские власти? – мрачно сказал Сцилард.

Эйнштейн слушал молча, изредка кивая головой.

Коллеги не принесли ему сенсации. Сентябрьский номер «Дискавери» за 1939 год лежал у него на столе.

– Есть ли, по-вашему, какие-либо достоверные свидетельства того, что в Германии действительно развернулись ядерные исследования? – спросил он после минутного молчания.

– Пожалуй, самый существенный и тревожный симптом – прекращение экспорта урановой руды из Яхимова вскоре же после того, как Чехословакия была оккупирована, – ответил Сцилард.

– Ну что ж, если Гитлер действительно вознамерился иметь атомное оружие, наш долг сделать все возможное, чтобы противники нацизма опередили его в этом, – заключил Эйнштейн. – Я готов подписать письмо Рузвельту, если это поможет делу.

Приехав в Вашингтон, Сцилард убедился, что иметь в кармане письмо Эйнштейна на имя Рузвельта – это лишь первый шаг на долгом пути. Письмо нужно было вручить лично президенту. Причем так, чтобы он должным образом оценил смысл документа и не отложил его в кучу бумаг, предназначенных для помощников.

Сцилард решил передать послание Эйнштейна через своего знакомого Александра Сакса. Этот крупный финансист был вхож в Белый дом как неофициальный советник Рузвельта. Но и у него долгое время не было подходящего случая для личной встречи с президентом.

С того дня, как Эйнштейн подписал письмо, прошло десять недель. За это время гитлеровский вермахт вторгся в Польшу. Англия и Франция объявили войну Германии. Словом, Вторая мировая война стала фактом.

Лишь 11 октября 1939 года Сакс получил возможность встретиться с Рузвельтом.

– Я пришел к вам с письмом известного ученого Альберта Эйнштейна, автора теории относительности, – начал Сакс. – Он обращает ваше внимание на возможность военного применения некоторых новых открытий в области физики атомного ядра.

Рузвельт поморщился.

– Что же пишет Эйнштейн? Сакс вкратце пересказал суть письма. Недавние исследования Жолио-Кюри во Франции, а также Ферми и Сциларда в Америке заставляют предположить, что в недалеком будущем уран может стать новым важным источником энергии. Весьма вероятна возможность цепной реакции в определенной массе урана. При ней высвобождалось бы огромное количество энергии, а также образовывались бы радиоактивные вещества. Это, в свою очередь, открывает путь к созданию исключительно мощных бомб нового типа. Одна такая бомба, доставленная небольшим катером во вражеский порт, уничтожила бы все находящиеся там корабли…

Судя по всему, письмо Эйнштейна не произвело на Рузвельта должного впечатления.

– Слишком уж странно звучат все эти вещи для непосвященного человека, – сказал президент. – Передайте вашим физикам, что я желаю им успеха. Но мне кажется, что на данном этапе администрации было бы преждевременно вмешиваться в это дело…

– Боюсь, господин президент, что вам не хватает знания «азбуки предмета», чтобы оценить предостережение Эйнштейна, – возразил Сакс. – Хотелось бы в связи с этим привести один назидательный пример из истории.

Сакс рассказал о том, как к Наполеону однажды явился молодой американский изобретатель Фултон и предложил заменить французский парусный флот кораблями на паровых двигателях. Они могли бы пересекать Ла-Манш при любой погоде и осуществлять десантные операции в самые неожиданные для противника моменты. Корабли без парусов? Сама эта идея показалась великому полководцу настолько невероятной, что он высмеял изобретателя. По мнению британских историков, заключил Сакс, Англия была спасена от вторжения во многом потому, что Наполеон не сумел должным образом оценить изобретение Фултона.

Этот исторический анекдот явно развеселил Рузвельта. С загадочной улыбкой он что-то шепнул официанту. Тот вскоре появился с бутылкой коллекционного коньяка «Наполеон». С нарочитой торжественностью Рузвельт велел наполнить два бокала. Он чокнулся с Саксом и, вызвав своего помощника, написал на послании Эйнштейна: «Это требует действий!»

Хитрость лейтенанта Аллье

Подходила к концу зима 1940 года. На западном фронте тянулось необъяснимое затишье, так называемая «странная война».

В середине февраля Фредерик Жолио-Кюри был приглашен к министру вооружений Франции. Господин Дотри, в прошлом промышленник, старался быть в курсе новостей науки и поддерживал контакт со многими учеными в Коллеж де Франс. – Я только что получил ваше письмо, где вы предлагаете срочно опередить нацистов, внезапно проявивших интерес к норвежской тяжелой воде, – сразу же перешел к делу министр. – Позвольте представить вам господина Аллье. Он входит в правление одного из французских банков, ведущих дела с норвежскими фирмами. Добавлю, что Аллье к тому же является офицером Второго бюро. А у нас во Франции, – уточнил министр, – это то же самое, что в Германии абвер, – военная разведка. Мы считаем, что лейтенант Аллье – самая подходящая кандидатура, чтобы заняться тяжелой водой. А теперь, пожалуйста, объясните нам, на чем основаны ваши тревоги.

Жолио-Кюри постарался вкратце изложить суть дела. Для атомных исследований нужно, во-первых, располагать достаточным количеством урановой руды, а во-вторых, чистого графита или тяжелой воды, которые используются в реакторе как замедлители нейтронов.

В природе так называемая тяжелая вода существует в очень небольших количествах. Примерно 1 литр этого редкого изотопа на 6400 литров обычной воды. В 1934 году норвежская фирма «Норск-гидро» построила в Рьюкане первый в мире завод, производящий тяжелую воду в промышленном масштабе. Эту технологию разработали норвежские физики Тронстед и Брун. Оба они настроены весьма антифашистски и поэтому не замедлили известить Жолио-Кюри, что германские фирмы, которые никогда прежде не имели дел с «Норск-гидро», вдруг захотели приобрести всю продукцию завода в Рьюкане. При этом немцы крайне невразумительно отвечают на вопросы, зачем им понадобилась тяжелая вода, да еще в столь больших количествах.

После продолжительной беседы с Жолио-Кюри лейтенант Аллье вылетел в Осло и от имени своего банка начал переговоры с правлением фирмы «Норск-гидро». Норвежцы, которых тоже насторожили внезапные домогательства немцев, пошли навстречу французам. Было подписано соглашение, по которому Франция приобрела весь наличный запас тяжелой воды (185 килограммов), а также предпочтительное право на дальнейшие закупки продукции завода.

Однако во французском посольстве в Осло сотрудники Второго бюро уведомили Аллье, что нацистская агентура знает о его миссии и имеет задание сорвать ее. Чтобы переправить покупку в Париж, потребовалась тщательно разработанная операция.

Через фирму «Норск-гидро» Аллье официально заказал 26 канистр для транспортировки купленной им тяжелой воды. Однако в небольшой сварочной мастерской близ Осло его норвежские друзья изготовили дубликаты этих металлических баллонов с точно такими же надписями.

Полученные на заводе 26 канистр с тяжелой водой были уложены в пять чемоданов и помещены в багажник автомашины французского посольства. Однако на пути из Рьюкана в Осло, когда Аллье остановился пообедать в придорожном ресторане, чемоданы с баллонами были подменены. В другой машине, будто бы случайно оказавшейся рядом в гостиничном гараже, лежали точно так же упакованные канистры с обыкновенной водой. Именно этот груз и был доставлен прямо к специально зафрахтованному самолету.

Аллье попрощался с пилотом – тоже сотрудником Второго бюро, который знал об операции. Самолет взял курс на юго-запад. До ближайшего французского аэродрома было 1600 километров.

Недалеко от побережья Дании пилот заметил в море германский сторожевой катер. А вскоре на горизонте появились три черные точки. Это были «мессершмиты». Они заставили французского летчика повернуть на восток и совершить посадку в Гамбурге. Француз был тут же доставлен на допрос.

– Ваше воинское звание?

– Я пилотировал гражданский самолет. На каком основании меня заставили приземлиться в Германии?

– Нам известно, что такие машины используются и для вспомогательных нужд французских ВВС. Во всяком случае, вы выполняли задание, имеющее военный характер. А Франция и Германия находятся в состоянии войны. Сообщите нам ваше воинское звание, и тогда с вами будут обращаться как с военнопленным.

– Каждый французский пилот имеет сейчас аттестацию офицера военно-воздушных сил.

– Зачем вы летали в Норвегию?

– У меня путевой лист на перевозку 26 канистр.

– Я спрашиваю об их содержимом.

В это время в комнату вошел несколько растерянный офицер.

– Мы только что вскрыли один из баллонов. Там самая обыкновенная вода, – сказал он.

– Как обыкновенная вода? А где же продукция завода в Рьюкане?

– По всей вероятности, она уже прибыла на место назначения, – усмехнулся французский летчик.

Пока Аллье демонстративно провожал специально зафрахтованный им самолет, канистры с настоящей тяжелой водой были доставлены на конспиративную квартиру, упакованы в ящики и сданы в камеру хранения аэропорта в Осло. Два агента французской военной разведки, которые никогда раньше не вступали в открытый контакт с Аллье, погрузили их в самолет, вылетевший в Глазго.

16 марта 1940 года 185 килограммов тяжелой воды, то есть львиная доля ее тогдашнего мирового запаса, были доставлены в Париж и переданы Жолио-Кюри. Это было сделано буквально за несколько недель до того, как Гитлер оккупировал Норвегию.

Доклад в комитете Томсона

10 апреля 1940 года в Лондоне в старинном викторианском здании Королевского общества собрались члены комитета Томсона. Этот субсидируемый правительством орган был учрежден, чтобы заниматься вопросами военного применения атомной энергии.

– Джентльмены! – обратился к собравшимся председатель комитета физик Джордж Томсон. – Позвольте представить вам гостя из Парижа, господина Жака Аллье. Это тот самый сотрудник Второго бюро, который по инициативе Жолио-Кюри только что осуществил блестящую операцию в Норвегии: вывез буквально из-под носа у нацистов почти весь мировой запас тяжелой воды. Наш комитет расценивает его приезд как начало важных контактов в новой области. Мы отдаем себе отчет, что благодаря открытиям, сделанным под руководством Жолио-Кюри, Франция к началу 1940 года опередила другие страны Запада в области ядерных исследований. Но, с другой стороны, для всех очевидно, что она гораздо больше, чем Англия, уязвима для непосредственного вторжения противника…

– Мне было поручено прибыть в Лондон, – взял слово Жак Аллье, – не только для того, чтобы поставить вопрос о сотрудничестве Франции и Англии в атомных исследованиях. Жолио-Кюри просил меня привлечь внимание британских ученых, а также моих коллег в Англии к германским работам в данной области. Что представляет собой так называемое «Урановое общество»? Дискуссионный клуб физиков или финансируемую правительством научную организацию наподобие комитета Томсона? Видимо, пришла пора объединить усилия разведок Франции и Англии, чтобы разобраться в этом.

– С чего бы вы предложили начать? – спросил пожилой адмирал.

– Я привез с собой список германских ученых, которые, по нашему мнению, могут быть участниками такого рода исследований. Было бы важно проверить, продолжают ли они работать в своих университетах или как-то перегруппированы.

– В Англии сейчас немало немецких физиков, бежавших от нацизма. Они, видимо, смогут помочь нам в уточнении подобного списка, – добавил Томсон.

– Немецких физиков сейчас полно всюду за пределами Третьего рейха. Но раз они убежали от Гитлера, кто же, по-вашему, может заниматься расщеплением атома в Германии? – раздался чей-то скептический голос.

– Не следует преувеличивать, – возразил Аллье. – Германская наука, безусловно, ослаблена нацистскими репрессиями. Но в целом научно-технический и тем более промышленный потенциал страны по-прежнему занимает одно из ведущих мест в мире. Что же касается физиков, то в Германии остались Отто Ган, Вернер Гейзенберг и другие.

Аллье обратил внимание членов комитета на то, что с первых же дней войны имя Гейзенберга исчезло из печати. Да и вообще разделы германских научных журналов, относящиеся к ядерной физике, особенно к разделению изотопов урана, изобилуют пробелами.

На данном этапе в Германии могут идти главным образом теоретические и лабораторные исследования. О них труднее всего собрать достоверную информацию, тем более в такой специфической области, как ядерная физика. Скажем, авиационная разведка здесь практически ничем не может помочь.

В итоге заседания комитета Томсона были сформулированы главные пункты задания для британской военной разведки. Прежде всего следовало установить, чем и где занимаются с начала войны примерно пятьдесят ведущих германских физиков. Во-вторых, предписывалось взять под наблюдение существующие в Германии заводы по очистке и переработке редких металлов, особенно предприятия, связанные с ураном и торием, а также заводы по производству центрифуг и поршневых насосов.

Угольщик «Брумпарк»

Прошло ровно два месяца с тех пор, как коллектив физиков Коллеж де Франс получил в свое распоряжение вывезенную из Норвегии тяжелую воду. Работы шли своим чередом. Теперь, имея под рукой все необходимое, можно было расширять их масштаб.

16 мая 1940 года в лаборатории Жолио-Кюри раздался телефонный звонок. Министр вооружений Дотри сообщил тревожные новости. Двинувшись в обход линии Мажино, гитлеровцы прорвали фронт в районе Седана и начали наступление на Париж.

Французская столица была объявлена открытым городом. Правительство решило переехать в Бордо. Министр просил Жолио-Кюри срочно вывезти или уничтожить все документы, имеющие отношение к атомным исследованиям, а также укрыть в безопасном месте тяжелую воду.

Халбан и Коварски выехали в Клермон-Ферран, чтобы подыскать там подходящее помещение для лаборатории. Неподалеку находился городок Риом, известный своей тюрьмой для особо опасных преступников. Вот туда-то, в камеру для приговоренных к пожизненному заключению, физики сложили злополучные канистры.

Закончив сортировку своих архивов в Коллеж де Франс, Жолио-Кюри тоже покинул опустевший Париж и присоединился к своим коллегам в Клермон-Ферране. Они быстро сделали все необходимое, чтобы возобновить эксперименты с ураном и тяжелой водой на новом месте.

Однако планы ученых не сбылись. Июньским утром к их дому подъехала машина. В ней находились Аллье и научный атташе британского посольства лорд Саффолк. Этот лорд с пышными усами олицетворял собой тип эксцентричного английского путешественника, словно сошедшего со страниц Жюля Верна.

По словам Аллье, обстановка на фронте настолько осложнилась, что французское правительство решило эвакуировать из страны ученых, связанных с исследованиями военного значения, а также вывезти ряд стратегических материалов, в частности запас тяжелой воды и промышленных алмазов. По договоренности между Парижем и Лондоном лорду Саффолку поручено содействовать этой операции.

– Британское правительство, – добавил Саффолк, – придает особое значение эвакуации коллектива Коллеж де Франс. Оно готово прислать за господином Жолио-Кюри эсминец.

– Тяжелую воду действительно необходимо срочно вывезти в Англию, – сказал Жолио-Кюри. – А вот уезжать ли из Франции нам, каждый должен решить сам за себя. Для вас, – продолжал он, обращаясь к Халбану и Коварски, – сомнений быть не должно. В Англии или Канаде вы сможете трудиться с таким же вдохновением, как и во Франции. Что же касается лично меня, то я остаюсь. Пусть решение это подсказано скорее сердцем, чем разумом. Я должен остаться со своими друзьями, теми, кто решил вступить в ряды Сопротивления…

– Но ведь в оккупированной Франции вы не сможете принять участие в создании оружия, которое было бы вашим главным вкладом в победу над нацизмом!

– Пусть так. Но, кроме формальной логики, есть и другие мотивы для человеческого поведения. Я вижу свое место в Париже.

– Время не терпит! – напомнил Аллье. Вместе с Халбаном и Коварски они отправились на машине в Риом. Начальник тюрьмы не хотел отдавать канистры без письменного распоряжения военного командования. Но медлить было нельзя. Аллье вынул револьвер и, щелкнув предохранителем, произнес: «Вот это и есть военный приказ!»

В порту Бордо шла погрузка на корабли. Граф Саффолк распоряжался на палубе закопченного английского сухогруза «Брум-парк», многие годы возившего в Бордо уголь из Кардиффа.

Было известно, что гитлеровцы разбросали в устье Жиронды магнитные мины, которые тогда было трудно обнаружить. На случай, если угольщик подорвется на мине или будет торпедирован германской подводной лодкой, на палубе соорудили плот и привязали к нему баллоны с тяжелой водой, а также ящики с промышленными алмазами. Следовавший за «Брумпарком» другой сухогруз действительно подорвался на мине у самого выхода в море. Но как раз это позволило впоследствии сбить с толку нацистских ищеек.

14 июня 1940 года германские войска вошли в Париж. В Коллеж де Франс тут же нагрянули эсэсовцы. Когда они принялись выпытывать у Жолио-Кюри, куда делась вывезенная из Норвегии тяжелая вода, ученый сумел убедить их, что угольщик «Брумпарк» затонул в устье Жиронды, так и не дойдя до английских берегов.

«Урановое общество»

26 сентября 1939 года, то есть еще за две недели до того, как письмо Эйнштейна было наконец вручено Рузвельту, в Берлине, в Управлении армейских вооружений, было созвано совещание ведущих германских физиков. На него были, в частности, приглашены Гартек, Гейгер, Боте, Дибнер, а через некоторое время к ним присоединились Гейзенберг и Вайцзеккер. Как видно, в первые же дни войны германская военная верхушка проявила интерес к ядерным исследованиям. На совещании было основано «Урановое общество», разработана программа его деятельности, определены задачи отдельных научных групп.

Тем самым нацистское правительство официально утвердило «урановый проект» как составную часть научных исследований военного значения. В административном отношении он поначалу развивался даже быстрее, чем аналогичные организации во Франции, Англии и США. Большинство физиков, призванных на военную службу, получили разрешение вернуться в свои лаборатории.

Научным центром «уранового проекта» был объявлен Физический институт Общества кайзера Вильгельма (подобно Королевскому обществу в Англии, оно выполняло в Германии функции Академии наук).

Ректором Физического института (в ту пору одного из крупнейших в Европе научных учреждений, которым в 20-х годах руководил Альберт Эйнштейн) был назначен Вернер Гейзенберг. К участию в «урановом проекте» были подключены физико-химические институты Гамбургского, Лейпцигского и Гейдельбергского университетов.

В тогдашней научной структуре Германии существовала резкая грань между исследованиями и разработками. Всем тем, что относилось к разработкам, то есть к практическому применению научных открытий, ведал имперский министр вооружений Альберт Шпеер. Что же касается исследовательских работ военного значения, то их курировало Управление армейских вооружений, где этим занимался физик Эрих Шуман (кстати сказать, родственник известного композитора).

Управлению армейских вооружений был непосредственно подчинен и Физический институт Общества кайзера Вильгельма. Шуман взял на себя роль административного руководителя группы в составе Гейзенберга, Гана, Вайцзеккера и других физиков, занявшихся созданием экспериментального уранового котла на военном полигоне близ Берлина.

В ту пору гитлеровская Германия располагала научным и производственным потенциалом, а также материальными и финансовыми ресурсами для ядерных исследований. В области металлургии, машиностроения, электротехники германская промышленность занимала второе место в мире после американской, а в области химии даже опережала ее.

В мае нацисты оккупировали Норвегию, где тогда находилось единственное в мире предприятие по производству тяжелой воды в промышленном масштабе. Вскоре же была оккупирована Бельгия, где, как уже говорилось, был захвачен большой запас уранового концентрата.

Потребности лабораторных исследований в Германии до этого покрывались яхимовским месторождением на территории Чехословакии. (Его смоляная руда с большим содержанием окиси урана до войны шла на изготовление огнеупорных красок в керамической промышленности.) Захваченной же в Бельгии конголезской руды германским физикам хватило бы даже для расширения работ до масштабов, аналогичных американскому Манхэттенскому проекту.

В течение 1940–1941 годов Вернер Гейзенберг и его коллеги осуществили главные теоретические и экспериментальные исследования, необходимые для создания атомного реактора с использованием урана и тяжелой воды. Они также установили, что ядерной взрывчаткой может служить не уран-238, а его изотоп – уран-235, который содержится в обычной урановой руде в пропорции 1:7000. Под руководством Пауля Гартека начались поиски путей разделения этих изотопов.

В июле 1940 года Карл-Фридрих фон Вайцзеккер теоретически установил, что уран-238 должен превратиться в атомном реакторе в новый элемент, по своим свойствам аналогичный урану-235. Таким образом он самостоятельно открыл элемент, который американцы впоследствии назвали плутонием, и обосновал возможность его использования в качестве взрывчатого вещества.

В декабре 1940 года, как раз к тому времени, когда под руководством Гейзенберга был построен первый исследовательский реактор, фирма «Ауэргезельшафт» освоила производство металлического урана.

А еще через девять месяцев участники «уранового проекта» убедились, что ядерная цепная реакция действительно возможна. Приборы показали, что заложенная в реактор масса урана выделяет больше нейтронов, чем поглощает их.

Впоследствии Гейзенберг вспоминал: «В сентябре 1941 года мы увидели открывшийся перед нами путь. Он вел нас к атомной бомбе».

«Тьюб эллойс»

Работы в области расщепления атомного ядра начались в Англии лишь немногим позже, чем во Франции, и тоже при правительственной поддержке.

Как только профессор Имперского колледжа в Лондоне Джордж Томсон прочел в 1939 году статью Жолио-Кюри и его коллег в журнале «Нейчур», он тут же дал знать об этом Генри Тизарду, возглавлявшему научные исследования военного значения. Они вместе отправились на Уайтхолл за правительственной поддержкой. К их словам о том, что ядерная физика может совершить переворот в военном деле, в Лондоне отнеслись с достаточной серьезностью. Видимо, потому, что в Лондон уже поступили агентурные сведения о том, что в Германии учреждено «Урановое общество».

Томсона снабдили деньгами, предоставили в его распоряжение тонну урановой руды. А в апреле 1940 года ученый был поставлен во главе правительственного комитета по использованию атомной энергии в военных целях.

Комитет Томсона был создан накануне того периода войны, когда Англия на какое-то время оказалась один на один с гитлеровской Германией. Началась «битва за Британию» – массированные налеты фашистской авиации на Лондон. Гитлеровцы кричали о броске через Ла-Манш. Военная обстановка выдвинула на передний план другие, более неотложные задачи. Причем самой срочной из них считали тогда создание радара для защиты от гитлеровской авиации.

Тем не менее как раз в дни «битвы за Британию» работы в Кембридже, Бирмингеме, Ливерпуле, которые координировал Томсон, существенно продвинулись вперед. Причем особенно значительный вклад внесли в это ученые-эмигранты. Они могли по-прежнему целиком посвящать себя атомным исследованиям, поскольку служба безопасности не подпускала иностранцев к засекреченным работам в области радиолокации, борьбы с магнитными минами, обнаружения подводных лодок, на которые были мобилизованы их британские коллеги.

Хотя многие из этих ученых перебрались в Англию еще до начала войны, их все равно держали на учете как «иностранцев из враждебной державы». Из-за этого физикам с континента пришлось пережить немало унизительных минут, когда их не допускали к документам, где излагались ими же предложенные идеи.

Халбан и Коварски, для которых Англия стала вторым после Франции прибежищем от нацизма, обосновались в Кембридже. Результаты исследований, проведенных ими вместе с Жолио-Кюри в Коллеж де Франс, явились, разумеется, огромным подспорьем для британской программы. Не говоря уже о том, что тяжелая вода, которую они перевезли через Ла-Манш после падения Парижа, обеспечила наряду с урановой рудой из Южной Африки и Канады достаточную сырьевую базу для английских исследований. На этой основе Халбан и Коварски подтвердили возможность достижения цепной реакции с помощью урана и тяжелой воды, а также существенно помогли работам по разделению изотопов урана, которые велись в Ливерпуле под руководством англичанина Чедвика.

Хотя между учеными различных национальностей сразу же установился самый откровенный творческий контакт, британские власти все же относились к выходцам с континента с некоторой настороженностью и даже подозрительностью. Английские физики призывали своих коллег философски относиться к возникавшим из-за этого неприятностям. Однако эту горькую чашу пришлось впоследствии до дна испить и им, когда сами англичане оказались точно в таком же положении в США.

15 июля 1941 года комитет Томсона представил свой доклад британскому правительству. В этом документе был впервые официально сделан вывод, что создать атомную бомбу до конца войны возможно, а также дан ответ на вопрос, каких материальных и людских ресурсов это потребует и будет ли эффект применения атомной бомбы оправдывать совершенные на нее затраты. В докладе приводились расчеты критической массы урана-235, говорилось о возможности накапливать плутоний в ядерном реакторе, а также предлагался проект опытного предприятия по разделению изотопов урана.

В октябре 1941 года, в те самые дни, когда гитлеровские полчища вырвались на подступы к Москве, в Англии была учреждена государственная организация по созданию атомного оружия. Она получила кодовое наименование «Тьюб эллойс».

16-й пункт доклада

4 июня 1942 года имперский министр вооружений Альберт Шпеер провел в Берлине расширенное совещание по «урановому проекту». Кроме физиков Гейзенберга, Гана, Гартека, Дибнера, в нем участвовали фельдмаршал Мильх, генерал-полковник Фромм, ведавший поставками боевой техники для вермахта, начальник Управления армейских вооружений генерал фон Лееб и другие.

Возобновление интереса к «урановому проекту» со стороны нацистской военной верхушки не было случайным. К лету 1942 года стало ясно, что планы молниеносной войны против Советского Союза не осуществились. Германские войска были остановлены под Ленинградом, отброшены от Москвы.

Неудачи зимней кампании списывали на «лютые русские морозы». Но когда вновь пришло лето, вермахт был уже не в состоянии возобновить удары по всему фронту. Да и на юге, куда были брошены главные силы, наступление то и дело захлебывалось, требуя все новых подкреплений. Оставалось уповать на некое «сверхоружие», способное вернуть гитлеровцам стратегическую инициативу.

Рейхсминистр Шпеер начал совещание без предисловий.

– Военное руководство рейха, – сказал он, – хотело бы услышать от участников «уранового проекта» ответы на два вопроса. Во-первых, возможно ли создание атомной бомбы? И, во-вторых, когда?

Вернер Гейзенберг доложил о ходе исследований за три предыдущих года. Он начал с того, что на пути к осуществлению самоподдерживающейся цепной ядерной реакции оказалось гораздо больше трудностей, чем германские физики поначалу ожидали.

Тем не менее работы продвинулись вперед. Экспериментально доказана возможность создания уранового котла с использованием тяжелой воды в качестве замедлителя. На основании теоретических расчетов сделан вывод, что в таком котле будет образовываться новый элемент с атомным весом 239 и что это вещество способно служить атомной взрывчаткой, как и уран-235, но зато будет гораздо доступнее для получения химическим путем.

Как явствовало из доклада, германские физики видели свою задачу прежде всего в создании уранового котла на медленных нейтронах. Они считали, что в конечном счете удастся сконструировать компактный котел, где расщепление ядер урана нарастало бы лавинообразно. Атомная бомба представлялась им, стало быть, попросту взрывающимся урановым реактором.

Многие участники совещания, одетые в мундиры, впервые в жизни слышали такие термины, как расщепление атомного ядра или разделение изотопов урана. Особенно большое впечатление на военных произвели слова о том, что новое вещество, которое, по расчетам ученых, станет накапливаться в урановом котле, будет примерно в миллион раз более мощной взрывчаткой, чем динамит.

– Как мыслится военное применение уранового котла или урановой бомбы? – спросил фельдмаршал Мильх.

– Что касается уранового котла, то он мог бы служить стационарным источником энергии или двигателем на военном корабле, автономность которого сразу бы резко возросла. Если же говорить об устройстве с ядерной взрывчаткой, то оно, наверное, будет чересчур громоздким, чтобы доставить его к цели с помощью артиллерийского снаряда или самолета. Но ведь можно представить себе самодвижущуюся торпеду, которая разом уничтожила бы целую военно-морскую базу противника.

– Вы упомянули, что распад атомов урана сопровождается выделением радиоактивных веществ. Нельзя ли использовать их ядовитое излучение, чтобы заражать воздух или воду на территории противника? – спросил генерал-полковник Фромм.

Хотя вопрос этот несколько покоробил ученых, они ответили утвердительно.

– Давайте вернемся к тому, с чего мы начали, – вмешался рейхсминистр Шпеер. – Хотелось бы уточнить, сколько времени потребуется участникам «уранового проекта», чтобы создать новый вид оружия, готовый для боевого применения? Три месяца или шесть месяцев?

Гейзенберг отрицательно покачал головой. Он сослался на ограниченные возможности германской экономики. Для создания самоподдерживающейся цепной ядерной реакции нужно по крайней мере 10 тонн металлического урана, 5 тонн тяжелой воды. Ни того, ни другого в подобных количествах участники проекта пока получить не могут. До сих пор не найдено надежного способа разделения изотопов урана. К тому же этот процесс требует огромного количества электроэнергии. Словом, для создания урановой бомбы потребуются не месяцы, а годы.

– Можете ли вы назвать более конкретный срок?

– От двух до пяти лет, даже если мы получим всю необходимую материальную поддержку, – ответил Гейзенберг.

– Хорошо, я доложу фюреру о нашем совещании и извещу вас о решении насчет масштабов дальнейших работ, – заключил Шпеер.

23 июня 1942 года Шпеер сделал очередной доклад Гитлеру о проблемах военной промышленности. Информация об «урановом проекте» фигурировала в нем лишь как 16-й пункт и удостоилась одной-единственной фразы в дневнике рейхс-министра: «Коротко доложил фюреру о совещании по поводу атомных исследований и оказанном содействии».

Диверсия на «Норск-гидро»

Зимой 1942 года главный инженер фирмы «Норск-гидро» Брун вступил в контакт с участниками норвежского движения Сопротивления. Он рассказал, что оккупационные власти потребовали резко увеличить производство тяжелой воды в Рьюкане. Однажды во время ночного дежурства Бруну удалось скопировать планы размещения дополнительного оборудования, которое уже начали монтировать.

Брун просил срочно переправить эти материалы в Англию, где одним из руководителей организации «Свободная Норвегия» стал его друг Тронстед (когда-то они вместе разработали технологию получения тяжелой воды методом электролиза).

В Лондоне сразу же поняли, что сведения, поступившие от Бруна, имеют исключительную важность. Когда немцы хотели перехватить купленную Парижем тяжелую воду, это могла быть всего-навсего попытка воспрепятствовать французским экспериментам. Теперь же налицо были неоспоримые доказательства того, что нацистская Германия всерьез развертывает атомные исследования. Поэтому задача воспрепятствовать расширению производства на «Норск-гидро» обрела военно-стратегическое значение.

Обсуждая план будущей операции с британскими военными властями, Тронстед доказывал, что бомбардировка Рьюкана нанесла бы больше ущерба гражданскому населению, чем самому объекту. По его мнению, взорвать завод могла бы лишь диверсионная группа из норвежцев, хорошо знакомых с предприятием и окружающей местностью. Однако англичане заявили, что берут выполнение операции на себя. Взорвать оборудование по производству тяжелой воды было поручено двум взводам специальной авиадесантной службы (САС).

Поскольку германская противовоздушная оборона в Норвегии была оснащена лишь звукоуловителями и не имела радарных установок, было решено доставить туда десантников на планерах. Норвежским подпольщикам предписывалось лишь встретить англичан на плато к северу от Рьюкана.

Тронстед предостерегал, что посадка планеров с десантниками и взрывчаткой будет сопряжена с большим риском: погода в Центральной Норвегии очень неустойчива, а на плато много валунов и трещин. Однако доводы эти не были приняты во внимание.

19 ноября 1942 года, в тот самый день, когда Красная Армия мощным артиллерийским шквалом начала наступление под Сталинградом, два английских бомбардировщика «галифакс», ведя за собой на буксире планеры, взлетели с одного из военных аэродромов в Шотландии.

Для Королевских военно-воздушных сил это была, в сущности, первая боевая операция с применением планеров. Экипажи бомбардировщиков не имели достаточного опыта их буксировки. К тому же участникам рейда не повезло с погодой. Хотя экипажам было запрещено выходить в эфир, с борта одного из самолетов поступила радиограмма: «Попали в метель. Сбились с пути. Началось обледенение».

Пилот первого бомбардировщика полагал, что все еще находится над морем, но в действительности давно уже летел над Норвегией. Внезапно увидев перед собой отвесную скалу, он отцепил планер и попытался круто набрать высоту. Тем не менее машина врезалась в горный склон.

Весь экипаж бомбардировщика погиб. Планер разбился неподалеку. Из находившихся в нем десантников в живых осталось четырнадцать. У другого бомбардировщика из-за обледенения оборвался буксирный трос, и он, оставив планер на произвол судьбы, повернул обратно на базу. Из второго взвода десантников уцелело девять человек.

На место катастрофы примчался немецкий карательный отряд, перехвативший радиосигналы англичан. Среди обломков планера нацисты обнаружили толовые пакеты и детонаторы.

Англичане, которым пришлось нести на себе раненых, не успели уйти далеко и были схвачены. Пленных доставили в военную комендатуру города Эгерсунд. После краткого допроса все они были расстреляны в соответствии с приказом Гитлера о диверсантах и партизанах.

Их поспешная казнь вызвала конфликт между гестапо и абвером. Рейхсфюреру СС Гиммлеру была направлена в Берлин следующая телеграмма: «В ночь с 19 на 20 ноября вблизи Эгерсунда разбились два английских планера, а также один из бомбардировщиков, которые буксировали их. На борту планеров была диверсионная группа из 35 человек. Примерно третья часть из них погибла при падении. К сожалению, военные власти расстреляли уцелевших, и теперь выяснить цель операции невозможно».

При планировании следующего рейда англичанам пришлось прислушаться к мнению Тронстеда. Было решено вывести завод из строя силами норвежской диверсионной группы, забросив в помощь подпольщикам шесть опытных парашютистов-подрывников.

Почти два месяца их тщательно тренировали на специально созданном макете завода. В разгар подготовки пришло сообщение, что окруженная под Сталинградом 330-тысячная армия Паулюса капитулировала. Весть эта вызвала общее ликование.

Две недели спустя парашютистов доставили на залитый дождем аэродром. Странно выглядели они в белых маскировочных халатах и с лыжами в руках среди февральских луж мокрой шотландской зимы.

На этот раз пилот вовремя заметил сигнальные огни. Несмотря на снежную бурю, парашютисты приземлились благополучно.

Еще целую неделю объединенный отряд уточнял детали операции на местности. Гитлеровская охрана была вправе считать, что о неприступности объекта в Рьюкане позаботилась сама природа.

Гидроэлектростанция и электролизный завод были с одной стороны защищены высокой отвесной скалой, а с другой – ущельем. Подступы к нему были заминированы. Лишь в одном месте через ущелье был перекинут висячий мост, который круглосуточно охранялся. Чтобы проникнуть на завод, Тронстед и Брун предложили диверсантам воспользоваться узким тоннелем для электрического кабеля.

Операцию назначили на 27 февраля 1943 года. Двое подрывников в сопровождении двух местных подпольщиков друг за другом поползли по узкому тоннелю. Остальные члены отряда разбились на группы, чтобы прикрывать их отход.

Тоннель привел норвежцев в самое сердце завода – в цех концентрации тяжелой воды. Туда же были втянуты на канатах рюкзаки со снаряжением. Вчетвером диверсанты быстро разместили под цистернами взрывчатку и детонаторы, а также заложили шрапнель в переплетения охладительных труб.

На обратном пути пришлось тянуть за собой провода взрывного устройства. Когда до выхода из тоннеля оставалось несколько метров и трое из норвежцев уже благополучно выбрались наружу, руководитель группы подсоединил к детонаторам часовой механизм, который должен был сработать через 20 минут.

За взрывом наблюдали, укрывшись среди скал. Он раздался вовремя. Тотчас же завыли сирены. Машины с охраной устремились к заводу. Однако члены диверсионной группы были уже в безопасности и благополучно добрались до шведской границы.

На другой день в Рьюкан прибыл германский верховный комиссар в Норвегии. Он приказал арестовать в городе десять заложников и предупредил, что они будут расстреляны, если местные жители не выдадут диверсантов. Однако продолжительные допросы рабочих, находившихся в момент взрыва на территории завода, не выявили никаких улик.

– Судя по участкам технологического цикла, которые выведены из строя, мы имеем дело с профессиональной военной акцией. Принимать в ответ на нее карательные меры против гражданского населения было бы не в интересах оккупационных властей, – доложил верховному комиссару представитель абвера.

В Рьюкан стянули крупные полицейские силы. Но это уже не меняло дела. Производство тяжелой воды на «Норск-гидро» было надолго парализовано.

Эхо Сталинграда

Почему «урановый проект» не завершился созданием атомной бомбы? Ведь германская наука вообще и физика в частности занимали в ту пору ведущие позиции в мире, а по своему промышленному потенциалу Германия уступала лишь Соединенным Штатам.

К тому же «урановый проект» взял уверенный старт. Поначалу его участники почти на всех направлениях опережали своих соперников. Германские физики первыми завершили теоретические и экспериментальные исследования, необходимые для создания атомного реактора, действующего на уране и тяжелой воде, первыми добились реальных результатов на пути к осуществлению цепной ядерной реакции.

Они первыми предсказали, что в урановом котле будет накапливаться новый элемент, который был потом назван плутонием, первыми наладили производство металлического урана в промышленных масштабах. Достаточно сопоставить даты и факты, чтобы убедиться: весь 1940 и 1941 годы они лидировали в гонке.

Им оставалось сделать следующий шаг. Перейти от лабораторных установок к промышленным, построить заводы по разделению изотопов урана, запустить атомные реакторы, в которых шло бы накопление плутония в промышленных масштабах.

Но этого не произошло. После первых лет уверенного роста германские атомные исследования были заморожены, а потом даже стали сокращаться. Почему же «урановый проект» вдруг забуксовал?

Главной причиной этого был провал блицкрига и коренной поворот в ходе войны, произошедший после Сталинградской битвы.

До 1942 года, когда ставка делалась на молниеносную войну, нацистская верхушка не придавала «урановому проекту» первостепенного значения, ибо считала, что победа может быть одержана и без атомной бомбы.

Когда гитлеровские войска вошли в Париж, Гитлер дал установку не наращивать больше производство боеприпасов. Ему казалось, что Германия вступила в завершающий этап войны с таким превосходством военной мощи, что полный разгром противников рейха не потребует больших усилий.

В результате было упущено время, когда Германия действительно могла создать атомную промышленность на основе еще не тронутой бомбежками металлургии, химии, энергетики, когда она еще обладала для этого сырьевыми и людскими ресурсами.

Но после советского контрнаступления под Москвой и особенно после окружения и разгрома армии Паулюса нацистский режим был вынужден сосредоточить все силы и ресурсы на непосредственных задачах снабжения войск оружием и боеприпасами. Теперь уже не могло быть и речи о программах долгосрочных исследований. Рейху они стали попросту не по плечу.

Так что, отдавая должное подвигу норвежских патриотов, взорвавших завод тяжелой воды, мужеству английских и американских летчиков, которые бомбили промышленные центры рейха, нельзя не видеть, что решающей силой, которая помешала гитлеровцам создать атомное оружие, была Красная Армия.

Давая санкцию на «урановый проект», нацистская верхушка с самого начала проявила близорукость и легкомыслие в оценке трудностей, связанных с его осуществлением. Она надеялась создать атомное оружие малыми силами без должной научной и инженерной базы.

Достаточно сказать, что на германские атомные исследования было затрачено в двести раз меньше средств, в них было занято в полторы тысячи раз меньше людей, чем в американском Манхэттенском проекте. Здесь тоже нашел свое проявление присущий гитлеровцам авантюризм.

К тому же в судьбе «уранового проекта» сыграли свою роль и субъективные факторы. Гитлер с явным предубеждением относился к ядерной физике. Он называл ее «еврейскими штучками», ибо за всем, что связано с теорией относительности, ему мерещился профиль Эйнштейна.

Впрочем, нацистское руководство отнюдь не целиком отказалось от поддержки «уранового проекта». Работы продолжались в прежних, то есть ограниченных, масштабах. Считалось, что они полезны хотя бы потому, что доказывают невозможность создания атомного оружия противником. Раз, мол, даже германские физики не могут решить подобную задачу, то никому другому в мире она не может быть по плечу.

8 июля 1943 года, то есть через семь месяцев после того, как Энрико Ферми впервые осуществил цепную ядерную реакцию под трибунами университетского стадиона в Чикаго, в ставку Геринга поступило следующее письмо:

«Посылаю вам для информации рейхсмаршала доклад уполномоченного по ядерной физике государственного советника профессора доктора Эзау. Как видно из доклада, за несколько месяцев дело довольно значительно продвинулось вперед. Эта работа не может за короткое время привести к изготовлению практически применимых машин или взрывчатых веществ, поэтому можно быть уверенными, что в данной области вражеские державы не могут иметь в запасе какую-либо неожиданность для нас.

С наилучшими пожеланиями. Хайль Гитлер! Ваш Менцель».

Подписавший это письмо профессор Рудольф Менцель, бригадефюрер войск СС, возглавлял тогда все имевшие военное значение научные работы университетов Германии.

16 декабря 1944 года физик Вальтер Герлах докладывал партейлейтеру Борману: «Я убежден, что в настоящее время мы находимся значительно впереди Америки как в области исследований, так и в области разработок, хотя нам и приходится трудиться в более тяжелых условиях, чем в Америке».

Похоронный звон Квебека

6 декабря 1941 года советские войска перешли в контрнаступление под Москвой. Это означало окончательный провал гитлеровского плана молниеносной войны против СССР.

7 декабря 1941 года 350 японских самолетов внезапно атаковали Перл-Харбор. Своими бомбами и торпедами они уничтожили ядро Тихоокеанского флота США, находившееся на его главной базе.

Примечательно, что как раз накануне того дня, когда Соединенные Штаты перестали быть нейтральной державой и превратились в одного из участников Второй мировой войны, в Вашингтоне было принято решение практически приступить к созданию атомного оружия. Для осуществления этой программы впервые были ассигнованы крупные денежные средства.

Большинство западных авторов, пишущих об истории атомной бомбы, ведут отсчет участия США в этой гонке с 11 октября 1939 года, когда Рузвельт ознакомился с письмом Эйнштейна. Все, мол, началось со знаменитых слов президента «Это требует действий!». А между тем прошло целых два года и два месяца, прежде чем дело сдвинулось с места.

Утверждают, будто толчком для американских работ послужило нападение на Перл-Харбор. Дескать, пришлось заиметь атомные бомбы и сбросить их на Хиросиму и Нагасаки, чтобы отомстить японцам за их вероломство. Но этот пропагандистский миф опровергается тем, что решение приступить к созданию атомного оружия было (словно по иронии судьбы!) принято за сутки до атаки на Перл-Харбор, которая была для Вашингтона полной неожиданностью.

Призыв Эйнштейна опередить Гитлера в создании нового оружия возымел действие лишь после того, как успехи западноевропейских ученых – сначала во Франции, а затем в Англии – убедили правящие круги США, что создание атомной бомбы практически осуществимо.

Непосредственным толчком для решения, принятого в Белом доме 6 декабря 1941 года, был доклад комитета Томсона британскому правительству и принятая на его основе программа «Тьюб эллойс», которая была утверждена Лондоном в октябре 1941 года.

Еще годом раньше Англия предложила Соединенным Штатам сотрудничество в обмене научной информацией, имеющей военное значение. В рамках такого обмена в США была направлена делегация во главе с Тизардом. Осенью 1941 года Англию посетили американские физики Пеграм и Юри. Они, в частности, побывали в Кембридже, Бирмингеме и Ливерпуле. В результате этих поездок американцы убедились, что англичане значительно опередили их в области военного применения новейших научных открытий – начиная с радара и кончая атомными исследованиями.

Итак, к началу англо-американского сотрудничества англичане были дающей стороной. Но в трудные дни «битвы за Британию» они все больше нуждались в помощи из-за океана. В обмен за нее Англии пришлось дать обещание поделиться с Соединенными Штатами своими научно-техническими достижениями (при этом прежде всего имелись в виду новейшие средства противовоздушной обороны, и в частности радары).

Однако если Соединенные Штаты были в ту пору еще слишком далеки от военной опасности, то для Англии война была, наоборот, слишком близка. Становилось все очевиднее, что в условиях бомбежек и воздушной разведки противника на британской территории вряд ли удастся развернуть программу «Тьюб эллойс» в промышленных масштабах.

20 июня 1942 года во время встречи с Рузвельтом близ Вашингтона Черчилль согласился перенести английские работы на другую сторону Атлантики и создавать атомную бомбу объединенными усилиями двух стран. Однако после того, как руководство этим делом попало в руки Пентагона, англо-американское сотрудничество в создании атомного оружия практически утратило характер равноправного партнерства.

Работы в области атомной энергии перешли под жесткий контроль созданного в США военно-политического комитета. Участники этих работ были переведены на положение научного персонала, обязанного подчиняться строгому режиму секретности. В сущности, английская программа «Тьюб эллойс» растворилась в американском Манхэттенском проекте, была поглощена им.

Руководитель английских работ Джордж Томсон перебрался в Канаду и некоторое время посещал заседания военно-политического комитета в Вашингтоне. Но вскоре он убедился, что американцы многое скрывают от него. Англичанам, в частности, ничего не сказали о том, что 2 декабря 1942 года Энрико Ферми впервые осуществил в Чикаго самоподдерживающуюся цепную ядерную реакцию, открывшую путь к созданию атомной бомбы. Скрыли от британских союзников и начало строительства гигантских заводов в Ок-Ридже и Хэнфорде.

Принцип равноправного партнерства нарушался американцами столь часто, что в 1943 году Черчилль пожаловался на это Рузвельту во время конференции в Касабланке. Однако жалобы эти ни к чему не привели.

«Вскоре после моего появления в Манхэттенском проекте, – вспоминает Гровс в своей книге «Теперь об этом можно рассказать», – мы пришли к выводу, что в ближайшем будущем английские исследования в области атомной энергии будут ограничены масштабами небольшой группы ученых, лишенных существенной поддержки правительства и промышленности. При этом поток информации из США в Англию будет увеличиваться, тогда как англичане вряд ли смогут снабжать нас чем-либо, кроме результатов предварительных исследований. Поэтому мы не испытывали угрызений совести, когда решили, что не будем информировать Англию о Манхэттенском проекте, поскольку эти сведения все равно не пригодились бы ей для ведения войны».

19 августа 1943 года Рузвельт и Черчилль подписали Квебекское соглашение, которое, в сущности, положило конец независимым британским работам над созданием атомного оружия. О том, что на ранней стадии этих исследований американцы значительно отставали от англичан и очень многое у них позаимствовали, в этом документе не упоминалось вовсе. Участники соглашения обязались не применять атомное оружие против кого-либо без взаимного согласия, а также не передавать третьим странам какой-либо информации, касающейся создания этого оружия.

Поскольку СССР был тогда единственным государством, обладавшим экономическим потенциалом для создания атомной бомбы, Квебекская договоренность отчетливо обретала антисоветскую направленность в преддверии встречи Рузвельта и Черчилля со Сталиным в Тегеране в ноябре 1943 года.

Квебекское соглашение стало погребальным звоном по английской программе «Тьюб эллойс». У ее участников оставалась лишь возможность присоединиться к американским исследованиям. Они оказались в таком же положении, как Халбан и Коварски, когда плыли через Ла-Манш на угольщике «Брумпарк». Именно в те дни, когда Сталин, Рузвельт и Черчилль встретились на конференции в Тегеране, большинство работавших в Англии физиков собрались в Ливерпуле, чтобы пересечь Атлантический океан. В день отплытия парохода «Эндис» у городских властей не оказалось автомашин, чтобы перевезти в порт ученых с их семьями и багажом. В последний момент удалось нанять у частного похоронного бюро лишь колонну катафалков. На этом весьма символичном виде транспорта участники программы «Тьюб эллойс» и начали свое путешествие в Соединенные Штаты.

Гровс и Оппенгеймер

13 августа 1942 года администрация США приняла решение объединить все работы по созданию атомного оружия, создав для этого секретную организацию под кодовым наименованием Манхэттенский проект. Месяц спустя его начальником был назначен полковник инженерных войск Лесли Гровс.

Выпускник военной академии Вестпойнт, он занимался возведением казарм и складов на американских базах в Центральной Америке и на Гавайских островах. Единственной примечательной строкой в его послужном списке было строительство здания Пентагона, завершенное им вдвое скорее намеченных сроков.

Гровс предвидел, что руководить учеными будет труднее, чем командовать солдатами. И когда в связи с новым назначением его пообещали произвести в генералы, он тут же сказал, что целесообразнее сначала присвоить ему это звание, а потом уже представлять его участникам проекта.

– Важно, чтобы люди, с которыми мне предстоит работать, с самого начала видели во мне генерала, а не повышенного в чине полковника, – говорил он. – Как ни странно, длинноволосые интеллигенты придают званиям еще большую важность, чем кадровые военные…

Начальник Манхэттенского проекта Лесли Гровс и научный руководитель проекта Роберт Оппенгеймер были полной противоположностью друг другу и по внешнему облику, и по духовному складу.

Несмотря на свою тучную фигуру, Гровс всегда выглядел подтянутым и ухоженным, начиная с аккуратно подстриженных усиков и кончая начищенными ботинками. Это был типичный пентагоновец, недалекий, но напористый и педантичный, привыкший мыслить и действовать по уставу.

Оппенгеймера отличала не по годам сутулая, тщедушная фигура. Хотя он носил дорогие костюмы от хороших портных, они всегда сидели на нем мешковато, словно с чужого плеча. Отличаясь утонченными манерами и острым ироничным умом, Оппенгеймер умел завладевать вниманием окружающих.

Сын состоятельных родителей немецкого происхождения, Оппенгеймер блестяще окончил Гарвард, а потом продолжал образование в Кембриджском университете в Англии и в Геттингенском университете в Германии. Помимо физики, он увлекался средневековой французской поэзией и древнеиндийской философией.

После возвращения в США Роберт Оппенгеймер, как и его коллега Эрнест Лоуренс, читал лекции в Калифорнийском университете в Беркли, где их считали кумирами молодежи и блестящими холостяками.

Уже с конца 1941 года Оппенгеймер не раз привлекался к консультациям о военном применении атомной энергии. Он посвятил много времени определению критической массы урана-235, а также вместе с Лоуренсом занимался опытами по электромагнитному разделению изотопов урана. Поэтому, когда американские работы над атомной бомбой стали приобретать широкие масштабы, Оппенгеймера пригласили возглавить этот многонациональный научный коллектив.

Манхэттенский проект был задуман с размахом. В распоряжение Гровса, как уже говорилось, было предоставлено два миллиарда долларов. Когда ученые оказались перед трудным выбором, какому из способов получения атомной взрывчатки отдать предпочтение – то ли пойти по пути обогащения урана-235, то ли строить реакторы, чтобы накапливать в них плутоний, – Пентагон разрешил их сомнения весьма просто. Решено было делать сразу и то и другое.

Гровс считал, что масштабы проекта требуют подключить к его осуществлению крупнейшие промышленные концерны. Корпорация «Юнион карбайд», которая издавна поставляла военному ведомству взрывчатые вещества и ядовитые газы, занялась строительством завода по обогащению урана-235.

В долине реки Теннесси возник город Ок-Ридж, с восьмьюдесятью тысячами жителей. Экспериментальной базой для завода в Ок-Ридже служила физическая лаборатория Эрнеста Лоуренса в Калифорнийском университете в Беркли.

Другой засекреченный город – Хэнфорд, с шестьюдесятью тысячами жителей, вырос в бесплодной пустыне на южном берегу реки Колумбия. Энрико Ферми руководил там конструированием и постройкой промышленных реакторов для накопления плутония. Подряд на строительство этих предприятий Гровс передал концерну «Дюпон», который был одним из зачинателей производства пороха в Северной Америке.

Теоретические исследования и эксперименты, связанные с Манхэттенским проектом, велись в металлургической лаборатории в Чикаго, а также в университетах Гарварда, Принстона и Беркли.

Оппенгеймер вскоре пришел к выводу, что нужно объединить усилия различных групп ученых и сосредоточить их в одном месте. Гровс поначалу отнесся к этой идее настороженно. Он предпочитал, чтобы каждый участник проекта знал лишь порученное ему дело и оставался в полном неведении обо всем остальном.

Оппенгеймер не возражал против того, чтобы главные промышленные объекты вроде заводов в Ок-Ридже и Хэнфорде проектировались, строились и эксплуатировались совершенно независимо и даже секретно друг от друга. Но вместе с тем он считал важным условием успеха свободное общение ученых, возможность сообща преодолевать возникающие трудности.

В конце концов Гровс скрепя сердце согласился на создание такого научного центра, решив разместить его в каком-то отдаленном месте, где ученых будет легче изолировать и держать под контролем. Он охотно принял предложение Оппенгеймера избрать для этой цели поселок Лос-Аламос в засушливом штате Нью-Мексико, куда Роберт в юности ездил лечить свои легкие.

И вот весной 1943 года в сонный городок Санта-Фе, который когда-то был резиденцией испанских наместников в Мексике, стали съезжаться ученые. Оттуда их с соблюдением мер строжайшей секретности переправляли в Лос-Аламос по условному адресу: «Армия США, почтовый ящик 1663».

Вся корреспонденция сотрудников научного центра подвергалась цензуре, их телефонные разговоры прослушивались. Водительские права выдавались на вымышленный адрес, а известные ученые значились в них под псевдонимами. Нильс Бор, например, фигурировал как Николас Бекер, а Энрико Ферми – как Генри Фармер.

Службу безопасности Манхэттенского проекта возглавлял полковник Борис Паш – сын митрополита русской православной церкви в США. В военную контрразведку «Джи-2» он попал как специалист по «коммунистическому просачиванию».

Весьма примечательно, что в ту самую пору, когда весь мир восхищался героями Сталинградской битвы, когда прогремели первые московские салюты в честь побед на Курской дуге, следить за участниками Манхэттенского проекта был поставлен такой ярый антикоммунист и антисоветчик, как Борис Паш.

«Наша стратегия в области охраны тайны очень скоро определилась, – писал Гровс в своей книге «Теперь об этом можно рассказать». – Она сводилась к трем основным задачам: предотвратить попадание к немцам любых сведений о нашей программе; сделать все возможное для того, чтобы применение бомбы в войне было полностью неожиданным для противника; и, насколько это возможно, сохранить в тайне от русских наши открытия и детали наших проектов и заводов».

Оппенгеймер и Паш

Полковник Паш относился к Оппенгеймеру с неприязнью и недоверием. Начальника контрразведки Манхэттенского проекта тревожила биография ученого.

Оппенгеймер начал по-настоящему интересоваться политикой лишь после своего возвращения из Европы. Германия уже не была для него абстрактным географическим понятием. Он болезненно переживал приход Гитлера к власти, нацистские репрессии, жертвами которых оказались многие лично знакомые ему ученые. Все это в конце концов сблизило его с левыми, антифашистскими организациями в Калифорнии.

Особенно активное участие в их деятельности Оппенгеймер принимал в годы гражданской войны в Испании. Унаследовав после смерти отца крупное состояние, он регулярно делал денежные пожертвования в пользу антифашистских групп, писал и на свои средства издавал для них агитационные брошюры.

Кампания в поддержку республиканской Испании свела Оппенгеймера и с членами Коммунистической партии США. Среди них была студентка по имени Джейн Тетлок, дочь профессора английской литературы в Калифорнийском университете. Благодаря этой девушке Оппенгеймер познакомился с некоторыми видными калифорнийскими коммунистами, начал читать марксистскую литературу. Роберт и Джейн полюбили друг друга и, по выражению Оппенгеймера, «дважды едва не поженились». Но их взаимное влечение часто прерывалось размолвками. Роберту казалось, что общественная деятельность занимает непомерно большое место в жизни Джейн, что она слишком бескомпромиссна и нетерпима к тем, кто не разделяет ее убеждений. А она критиковала в Роберте идеализм либерального интеллигента. Во время одной из таких размолвок в жизни Оппенгеймера произошел неожиданный поворот. Он познакомился с Кетрин Гаррисон, женой врача в местной больнице. Ее первый муж был коммунистом и погиб в Испании, сражаясь в интернациональной бригаде. Кетрин и Роберт внезапно воспылали друг к другу такой страстной любовью, что порвали существовавшие у них ранее связи и поженились в ноябре 1940 года. После этого брака Оппенгеймер начал отходить от левых организаций и от общественной деятельности вообще.

Но вовсе покончить с прошлым оказалось нелегко. Джейн Тетлок продолжала любить его. И Роберт время от времени встречался с ней, то ли сознавая свою вину за расторгнутую помолвку, то ли потому, что и сам оказался бессильным преодолеть прежние чувства.

12 июня 1943 года Оппенгеймер под вымышленным предлогом ускользнул из Лос-Аламоса, чтобы по просьбе своей бывшей невесты навестить ее в Сан-Франциско. С тяжелым сердцем Роберт поведал Джейн, что в течение нескольких месяцев, а может быть и лет, они вообще не смогут видеть друг друга, ибо ему надолго придется уехать из Беркли. Он добавил, что не может ничего сказать Джейн ни о характере, ни о месте своей работы, куда ему нельзя писать даже до востребования. Через несколько месяцев после этого разговора Джейн Тетлок покончила с собой.

Оппенгеймер не предполагал, что военная контрразведка с самого начала знала о его поездке в Сан-Франциско и держала под наблюдением каждый его шаг. Тайные агенты сопровождали ученого еще в самолете. Они видели, как Роберт и Джейн пришли к ней домой. Знали, что он провел там ночь, видели, как на следующее утро она проводила его в аэропорт. Все это было запротоколировано, сфотографировано и вместе с фотокопиями перехваченных писем, записями подслушанных разговоров было приобщено к личному досье Оппенгеймера как компрометирующий материал.

Теперь полковник Паш получил долгожданный повод действовать. 29 июня 1943 года он направил в Пентагон доклад с выводом о том, что «субъект» должен быть отстранен от руководства научным центром Манхэттенского проекта. Паш утверждал, что контакты ученого с Джейн Тетлок могут привести к утечке секретной информации о работах в Лос-Аламосе к коммунистам, а через них – Советскому Союзу.

В середине июля генерал Гровс получил депешу из Пентагона. В ней говорилось, что по рекомендации службы безопасности Оппенгеймер не может быть утвержден руководителем научного центра в Лос-Аламосе. Полковник Джон Лансдейл, курировавший Манхэттенский проект по линии военной контрразведки «Джи-2», поддержал доводы полковника Паша.

Такой оборот дела сулил Гровсу большие неприятности. Он чувствовал, что не может обойтись без этого талантливого исследователя и организатора. Генерал сознавал, что именно такой человек, как Оппенгеймер, способен объединить усилия всемирно известных ученых, составляющих мозговой центр Манхэттенского проекта, – тех антифашистски настроенных европейских физиков, которые уважали Роберта не только за его знания, но и за его убеждения.

Между Гровсом и Оппенгеймером состоялся длинный разговор. Ошеломленный предъявленными ему уликами, Оппенгеймер уверял, что давно отошел от каких-либо связей с коммунистами, да и его личные отношения с Джейн Тетлок находятся на грани разрыва. Почувствовав, что наступил удобный момент целиком подчинить мягкотелого интеллигента своей воле, Гровс решил сыграть на порядочности Оппенгеймера. Он сказал, что демонстративно кладет все обвинения против ученого под сукно, хотя рискует при этом своей карьерой.

20 июля 1943 года генерал Гровс написал в Пентагон: «Считаю целесообразным немедленно оформить допуск Роберта Оппенгеймера к секретной работе, независимо от тех сведений, которыми вы располагаете о нем. Его участие абсолютно необходимо для проекта».

Гровс умело манипулировал Оппенгеймером, делая ставку то на его благородство, то на его тщеславие. Служба безопасности дала в конце 1943 года следующую примечательную характеристику на руководителя научного центра в Лос-Аламосе:

«Можно полагать, что как ученый Оппенгеймер глубоко заинтересован в приобретении мировой известности и в том, чтобы занять свое место в истории после осуществления проекта. Представляется также вероятным, что Пентагон может позволить ему осуществить это, но что он может и перечеркнуть его имя, репутацию и карьеру, если найдет это нужным. Если дать Оппенгеймеру достаточно ясно осознать такую перспективу, это заставит его по-иному взглянуть на свое отношение к Пентагону».

Подход Гровса к Оппенгеймеру в сущности соответствовал этой идее и в конечном счете оказался небезуспешным. Либеральный интеллигент прогрессивных убеждений оказался пленником реакционной военщины, послушным орудием в ее руках.

Когда на завершающей стадии работ и особенно после капитуляции гитлеровской Германии многие коллеги Оппенгеймера воспротивились применению атомного оружия против Японии, он не присоединился к ним. Как научный руководитель Манхэттенского проекта Оппенгеймер был причастен, правда, лишь в качестве консультанта к планированию соответствующей боевой операции и выбору объектов для бомбардировки.

Проект «Эн»

8 июля 1942 года, в то лето, когда Шпеер доложил Гитлеру, что создание атомной бомбы потребует не месяцев, а лет, и когда американский Манхэттенский проект поглотил английскую программу «Тьюб эллойс», штаб японского императорского флота провел совещание с учеными о возможности военного применения атомной энергии.

Да, подобный вопрос обсуждался в Японии. Хотя об этой главе атомной эпопеи мало кто знал до середины 70-х годов. Только из материалов, опубликованных в Японии «Обществом по изучению войны на Тихом океане», стало очевидным, что драматическая гонка за обладание новым чудовищным оружием шла не только по обе стороны Атлантики, но и на противоположных берегах Тихого океана. С ведущими физиками Западной Европы и Америки незримо состязались не только участники германского «уранового проекта», но и японского проекта «Эн».

В разгар тихоокеанской войны японский императорский флот стал инициатором встречи адмиралов с учеными. Список приглашенных возглавлял видный японский физик Иосио Нисина, в свое время учившийся у Нильса Бора в Копенгагене. Лаборатория Нисины в Институте физико-химических исследований давно служила притягательным центром для талантливой научной молодежи Японии. На совещание был также приглашен профессор Токийского университета Риокити Сагане и другие физики.

– Прежде чем говорить о цели сегодняшнего совещания, – сказал адмирал из военно-морского штаба, – мы ознакомим вас с боевой обстановкой, чтобы яснее стала задача, вставшая перед отечественной наукой.

Ученые выслушали доклад, который очень мало напоминал газетные сводки, предназначенные для японского обывателя. Через семь месяцев после начала войны ход ее все явственнее оборачивался не в пользу Японии.

Успешный удар по Перл-Харбору сперва открыл целую полосу триумфальных побед. 15 февраля 1942 года японцы захватили Сингапур, 9 марта полностью овладели голландской Ост-Индией (нынешней Индонезией), 9 апреля завершили оккупацию Филиппин.

Но потом одна за другой пошли неудачи: поражение на острове Мидуэй, потеря Соломоновых островов. Победные сводки сменились сообщениями о растущих потерях на море, в воздухе, на захваченных плацдармах.

Стремительно ставшая реальностью «Великая восточно-азиатская сфера сопроцветания» столь же стремительно расползалась по швам. Возникла нужда в новом «сверхоружии», способном в корне изменить ход войны. Так сформулировали задачу ученых флотские стратеги.

Разговоры о возможности военного применения атомной энергии шли в милитаристской Японии и раньше. Еще до начала войны на Тихом океане начальник исследовательского института авиационной технологии генерал Такео Ясуда поручил профессору Риокити Сагане разработать перечень мер, которые обеспечили бы Японии доступ к урановой руде, нужной для атомных исследований. Он же дал задание Иосио Нисине теоретически рассчитать возможность использования расщепляющихся материалов в качестве взрывчатки. Однако в пору упоения легкими победами военная верхушка в Японии, как и в Германии, не считала создание атомного оружия делом первостепенной необходимости. Но вот сам ход событий выдвинул данный вопрос во главу угла. Причем не только потому, что обстановка на тихоокеанском театре военных действий изменилась в худшую сторону, но и потому, что, по данным агентурной разведки, секретные исследования в области ядерной физики развернулись в Соединенных Штатах, обретая все более широкие масштабы и все более активные темпы.

– Еще до нашего нападения на Перл-Харбор администрация США полностью запретила вывоз урана из страны. Уже один этот факт свидетельствует, что американцы работают над расщеплением атомного ядра, – заметил профессор Сагане.

Организаторы совещания попросили ученых ответить на два конкретных вопроса. Во-первых, можно ли использовать атомную энергию в военных целях? И, во-вторых, способна ли Япония создать такое оружие в ходе нынешней войны?

Профессор Сагане познакомил собравшихся с результатами своих расчетов. По его выкладкам получалось, что для решения подобной задачи Японии потребуется чуть ли не целое десятилетие, даже если удастся раздобыть достаточно сырья и найти необходимые рабочие руки.

Доклад Сагане вызвал тягостное молчание. Затем слово взял капитан первого ранга Ито.

– Все вы, ученые, прирожденные консерваторы, – сказал он. – Мы, на флоте, привыкли решать вопросы по-другому. Если требуется построить корабль к определенному сроку, мы делаем все возможное и невозможное, чтобы он вступил в строй в назначенный день.

Императорский флот только что получил тогда крупнейшие в мире линкоры «Ямато» и «Мусаси». Это были действительно первоклассные для своего времени корабли, так что самоуверенность капитана первого ранга имела некоторые основания.

После совещания с учеными флот выделил им денежные средства. Но, убедившись через несколько месяцев, что от атомных исследований нечего ждать скорого результата, передал все это дело военно-воздушным силам.

5 мая 1943 года Иосио Нисина доложил штабу ВВС, что создание атомной бомбы технически возможно. На основании его доклада была утверждена секретная программа под кодовым наименованием проект «Эн». Его научным центром стал исследовательский институт авиационной технологии, начальник которого, генерал Ясуда, в свое время первым в Японии поставил вопрос о военном применении атомной энергии.

Профессор Нисина сумел привлечь к участию в проекте «Эн» способных молодых ученых. Все они были немедленно освобождены от военной службы и предоставлены в его распоряжение. Один из учеников профессора – Хидехико Тамаки – возглавил группу, которой было поручено рассчитать размер критической массы урана-235. Другой его ученик – Тадаки Такеути – стал во главе работ, связанных с разделением изотопов урана.

Нисине казалось, что у него достаточно научных сил. Чего, по мнению профессора, ему не хватало, так это двух тонн урановой руды. Японские месторождения в префектуре Фукусима не оправдали надежд.

Оккупационным властям в Китае и в странах южных морей было поручено развернуть интенсивные поиски урановой руды. Но обеспечить ее быструю поставку оказалось не так-то просто. Слишком уж много было тогда других неотложных нужд: требовалась и сталь, и медь, не хватало нефти и электроэнергии.

Как раз в то время, когда в осуществлении проекта «Эн» были сделаны первые шаги, произошел курьезный инцидент, который вызвал большую тревогу у японской контрразведки. В парламенте и за его пределами много толков вызвала речь, с которой выступил депутат верхней палаты профессор Айкицу Таканадате.

– Господа депутаты вряд ли отдают себе отчет, – сказал он, – к каким последствиям могут привести недавние открытия в ядерной физике. А ведь они дают возможность создать бомбу величиной со спичечный коробок, которая будет способна пустить ко дну линкор…

Японские парламентарии ухмылялись. Слова профессора казались абсурдом, тем более что он вообще слыл чудаком. В разгар шовинистического словоблудия о божественном предназначении Японии депутат Таканадате не придумал ничего другого, как выступить за замену японской иероглифической письменности латинским алфавитом!

Однако заявление, сделанное с парламентской трибуны, не могло не попасть в газеты. Пошли разговоры о спичечном коробке, способном потопить линкор. Чем отчаяннее становилось положение Японии, тем охотнее подхватывались подобные слухи.

Впрочем, японская контрразведка напрасно беспокоилась, что слова чудака-профессора привлекут внимание Соединенных Штатов к проекту «Эн». Американская агентура расценила выступление с парламентской трибуны как еще одно свидетельство того, что никаких работ в данном направлении в Японии не ведется.

«Сведения об атомных исследованиях в Японии нас мало интересовали, – вспоминает Лесли Гровс в книге «Теперь об этом можно рассказать». – У Японии не было никаких шансов располагать нужным для производства бомб количеством урана или урановой руды. Кроме того, необходимые для достижения этой цели промышленные мощности лежали далеко за пределами ее возможностей. Беседы с нашими учеными, лично знавшими ведущих ученых-атомщиков Японии, убедили нас в том, что научные кадры Японии в этой области слишком малочисленны, чтобы добиться успеха».

Руководитель Манхэттенского проекта был весьма близок к истине. Если он распоряжался двумя миллиардами долларов и имел под своим началом 150 тысяч человек, то японский проект «Эн» в несколько раз уступал по масштабам даже германскому «урановому проекту», который располагал в пересчете на американскую валюту лишь десятью миллионами долларов и имел около ста участников.

509-й сводный авиаполк

Летом 1944 года, то есть еще за год до того, как участники Манхэттенского проекта смогли убедиться в осуществимости атомного взрыва, генерал Гровс уже начал подготовку к боевому применению нового оружия. По его рекомендации главнокомандующий военно-воздушными силами США генерал Арнолд, начальник штаба армии генерал Маршалл утвердили план операции под кодовым наименованием «Серебряное блюдо». В соответствии с этим планом началось формирование специальной авиачасти.

На авиационном заводе в штате Небраска было заказано 15 стратегических бомбардировщиков Б 29 с измененной конфигурацией бомбовых люков. Чтобы максимально облегчить самолеты, с них были сняты броня и все вооружение, кроме спаренного крупнокалиберного пулемета в хвостовой части. Благодаря этому максимальная высота полета этих «сверхкрепостей» достигла 12 тысяч метров, что делало их практически недосягаемыми для японских истребителей.

Командиром авиачасти был назначен тридцатилетний полковник Тиббетс. Он участвовал в первых массированных бомбардировках Германии, был личным пилотом генерала Эйзенхауэра, а потом летчиком-испытателем бомбардировщиков Б 29. Их с середины 1943 года начал выпускать концерн «Боинг».

Тиббетс лично занимался подбором пилотов первого класса, которые, в свою очередь, давали рекомендации о составе своих экипажей и персонале технического обслуживания. Осенью 1944 года личный состав авиачасти Тиббетса собрался на аэродроме в Уэндовере в штате Юта. Туда же поступили специально переоборудованные «сверхкрепости», на которых экипажи сразу же начали учебные полеты.

Суть тренировок состояла в следующем. После прицельного бомбометания с высоты 10 тысяч метров самолет-носитель должен был сделать крутой разворот, чтобы за 40 секунд, пока падает бомба, удалиться по крайней мере на 13 километров от места взрыва.

30 декабря 1944 года генерал Гровс доложил Стимсону, что первые американские атомные бомбы будут готовы для боевого применения примерно к 1 августа 1945 года. Он сообщил также, что 509 й сводный авиаполк (как была официально названа часть полковника Тиббетса) заканчивает в штате Юта первый этап тренировок, после чего будет переброшен на Кубу, где в программу его боевой подготовки будут включены длительные полеты над морским пространством. Гровс просил Стимсона проинформировать о готовящейся операции командование вооруженных сил США в бассейне Тихого океана.

Хлопоты Нильса Бора

Пока гитлеровский рейх сохранял стратегическую инициативу в войне, мозговой центр Манхэттенского проекта работал с полным напряжением сил. Но после Сталинградской битвы, и особенно с середины 1944 года, когда стало ясно, что Красная Армия уже нанесла фашистскому зверю смертельную рану, среди ученых начались колебания. Многие усомнились: оправданно ли прибегать к атомному оружию в данной войне?

Первым против этого активно выступил Нильс Бор. Как один из первооткрывателей тайн атомного ядра, он считал своим долгом предотвратить использование ядерной энергии в военных целях. Бор добивался, чтобы эта грозная сила была немедленно поставлена под международный контроль с участием Советского Союза. Он доказывал, что, если оставить русских в неведении о новом оружии, которое скоро окажется в руках американцев, это может привести к распаду антигитлеровской коалиции, к разделению послевоенного мира на два враждебных лагеря, угрожающих друг другу ядерным оружием. Бор утверждал, что он, как физик, нисколько не сомневается в способности Советского Союза создать собственную атомную бомбу.

16 мая 1944 года Бор добился приема у Черчилля. Британский премьер был тогда целиком поглощен подготовкой к высадке союзников во Франции. Он неохотно согласился встретиться с ученым. На беседу было выделено всего полчаса. К тому же, когда Бор по обыкновению начал неторопливо и сбивчиво излагать свои мысли, научный советник премьер-министра лорд Черуэлл попытался помочь ему каким-то замечанием. И тут между Черчиллем и Черуэллом вспыхнула словесная перепалка, занявшая почти все время. Выпроводив Бора из кабинета, Черчилль с раздражением сказал:

– О чем он все-таки приходил беседовать со мной? О физике или о политике?

В Лондоне нашлись люди, которые охотно подхватили эту мысль. До чего, дескать, наивны эти выдающиеся ученые! Даже если они что-то смыслят в своей области, то совершенно близоруки в политике. Нет ничего хуже, когда они начинают лезть не в свои дела. Если бы, мол, знать наперед, сколько хлопот будет с этим Бором, может быть, и операция по его похищению в свое время планировалась бы по-иному.

После оккупации Дании фашистами Нильс Бор продолжал руководить Институтом теоретической физики в Копенгагенском университете. 29 сентября 1943 года британская разведка узнала, что в Берлине подписан приказ арестовать Бора и доставить его в Германию. Участники датского движения Сопротивления решили тайно вывезти ученого из страны. С их помощью Бор 30 сентября на прогулочной лодке добрался до рыбачьей шаланды, которая доставила его в Швецию. 12 дней спустя со стокгольмского аэродрома поднялся английский бомбардировщик «москито». В самолете не было кресла для пассажира, и датского физика поместили в бомбовый люк.

После набора высоты пилот велел Бору надеть кислородную маску. На вопрос, понял ли ученый отданное ему распоряжение, ответа не последовало. Иметь контакт с обитателем бомбового люка в полете можно было только через переговорное устройство. Но пассажир почему-то не отвечал на вопросы.

Когда «москито» приземлился в Англии, оказалось, что 58-летний физик был без сознания. Дело объяснилось курьезно. У Бора была настолько большая голова, что наушники шлема не доставали ему до ушей. Так что он попросту не слышал ни слова из того, что говорил ему пилот, в том числе команду включить кислород.

Не знал Бор и другого: в бомбовый люк его посадили не случайно. Пилот английского бомбардировщика имел секретную инструкцию: если «мессершмиты» заставят самолет повернуть в сторону Германии, ему предписывалось открыть люк и сбросить пассажира вниз, чтобы известный физик не попал в руки нацистов.

После неудачной встречи с Черчиллем Бор начал добиваться приема у Рузвельта. Летом 1944 года он направил на имя президента США письмо. В нем, в частности, говорилось:

«Сейчас создается оружие небывалой силы. Не касаясь вопроса о том, как скоро оно будет готово для применения и какую роль оно сможет сыграть в нынешней войне, ситуация эта порождает много проблем, требующих самого неотложного внимания. Если заблаговременно не будет заключено какое-то международное соглашение об использовании нового вида энергии, любое временное преимущество, каким бы значительным оно ни выглядело, будет сведено на нет постоянной угрозой для безопасности человечества».

19 сентября 1944 года Рузвельт и Черчилль встретились в США. Наряду с другими военно-политическими проблемами они обменялись мнениями и по поводу предложений Бора. В секретном меморандуме об их встрече было, в частности, зафиксировано следующее:

«Предложение о том, что мир должен быть проинформирован об атомном оружии, имея в виду международный контроль над его использованием, неприемлемо. Дело это должно по-прежнему оставаться в строгом секрете. Когда бомба будет готова, она после тщательного рассмотрения всех обстоятельств может быть применена против Японии. Руководители США и Англии считают нужным провести расследование по поводу деятельности профессора Бора; необходимо убедиться, что он не несет ответственности за утечку информации, особенно к русским».

Свою неприязнь к датскому физику Черчилль еще откровеннее выразил в записке к своему научному советнику лорду Черуэллу: «Президент и я серьезно обеспокоены профессором Бором. Как случилось, что он допущен к работам? По-моему, Бора следует изолировать!»

Миссия «Алсос»

6 июня 1944 года войска союзников высадились на побережье Франции. Но еще до открытия второго фронта в Европе Пентагон учредил так называемую миссию «Алсос» – научную разведку специального назначения. Двигаясь вместе с войсками вторжения, она должна была немедленно приступить к сбору материалов по германскому «урановому проекту», а также разыскать наиболее видных ученых, принимавших в нем участие, и конфисковать запасы расщепляющихся материалов.

В более широком плане новая разведывательная организация имела цель перехватить у союзников любые сведения как об атомной программе, так и о других перспективных видах оружия, которые разрабатывались в гитлеровской Германии, и прежде всего не допустить, чтобы эти материалы попали в руки Советского Союза.

Во главе миссии «Алсос» был поставлен полковник Паш. Это назначение, связанное с выездом в Европу, должно было оторвать его от дела Оппенгеймера и разрядить нежелательную для Гровса конфликтную ситуацию в Лос-Аламосе.

Поскольку миссии «Алсос» предстояло действовать в зоне военных операций, при подборе ее научного руководителя в Пентагоне решили застраховаться от возможных неожиданностей. Назначенный на этот пост голландский физик Сэмюэл Гоудсмит был достаточно эрудирован в области ядерной физики, однако не состоял в штате сотрудников Манхэттенского проекта, не работал в Лос-Аламосе.

После того как Энрико Ферми впервые осуществил в Чикаго цепную ядерную реакцию, американцы уже не сомневались, что создание атомной бомбы практически возможно. Им также казалось, что немцы продвинулись в этом направлении гораздо дальше, ибо развернули свои исследования на два года раньше их.

Словом, о германском «урановом проекте» в Соединенных Штатах знали мало, да и это немногое часто истолковывали в пользу противника.

Что имел в виду Гитлер, постоянно хвастая новым секретным оружием? Даже если у немцев еще нет атомной бомбы, в Германии, по всей вероятности, действуют урановые котлы, благодаря которым она может располагать значительными количествами радиоактивных материалов. Что если нацисты вздумают найти им боевое применение, использовать эти ядовитые вещества против сил вторжения? Вот почему накануне открытия второго фронта в американских войсках были созданы специальные подразделения, оснащенные счетчиками Гейгера.

Недостаток информации об «урановом проекте» в Пентагоне относили за счет нацистской системы секретности. На самом же деле это было лишь следствием незначительных масштабов работ.

24 августа 1944 года на улицах Парижа ликовали возбужденные толпы. Подняв восстание против гитлеровских оккупантов, жители французской столицы освободили город и теперь готовились встретить французские войска.

Первым в Париж должен был вступить французский генерал Леклерк со своей 2-й бронетанковой дивизией. Вместе с ее авангардной колонной в город ворвался джип с американскими офицерами, не имевшими отношения ни к одной из строевых частей. У каждого из них за отворотом тужурки был приколот потайной значок: белая буква альфа, пронзенная красной молнией. Это была передовая группа миссии «Алсос» во главе с полковником Пашем. Еще не доехав до Триумфальной арки, где происходила церемония встречи, джип свернул в сторону. То и дело сверяясь по карте, Паш направлял водителя к зданиям Коллеж де Франс.

Список ученых, которых миссия «Алсос» должна была разыскать в освобожденном Париже, начинался с имени Фредерика Жолио-Кюри. Требовалось узнать: не участвовал ли французский физик в германском «урановом проекте», не имеет ли он каких-либо сведений об этих секретных работах и, наконец, нельзя ли переманить его в США.

Найти лабораторию Жолио-Кюри не представляло труда. Несколько вооруженных людей, весьма мало похожих на профессоров и студентов, шумно обсуждали там события дня.

– Господин Жолио-Кюри? Он ушел отсюда накануне восстания и вот-вот должен вернуться.

Пока наводили справки по телефону, один из сотрудников миссии «Алсос» подошел к полковнику Пашу и с недоуменным видом зашептал ему на ухо:

– Здесь говорят, будто Жолио-Кюри действительно изобрел какую-то новую бомбу и что сегодня об этом знает весь Париж.

Оказалось, что всемирно известный физик занимался секретным оружием совсем другого рода. Его лаборатория в Коллеж де Франс служила подпольным арсеналом. Там мастерили самодельные гранаты и мины для отрядов Сопротивления.

– Наши американские друзья интересуются бомбами, которые мы тут делали при немцах, – пояснил молодой француз подошедшему Жолио Кюри.

– Мы хотели спросить, – уточнил Паш, – заставляли ли вас нацисты заниматься во время оккупации теми же исследованиями, которые вы начинали здесь с Халбаном и Коварски…

Этого вопроса было достаточно, чтобы Жолио-Кюри понял, с кем имеет дело.

– Три дня назад, – улыбнулся он, – когда я бросал в немецкие танки бутылки с горючей смесью собственного изготовления, у меня, помнится, вертелась мысль: подумать только, до чего я дошел! ведь в Америке, наверное, мои коллеги тем временем делают атомную бомбу!

Жолио-Кюри рассказал о своей деятельности за минувшие годы. Вскоре после оккупации Парижа в его лабораторию явились два немецких физика: Шуман и Дибнер. Сначала они пытались лестью склонить Жолио-Кюри к сотрудничеству, потом принялись угрожать ему. Немцы требовали сообщить, где спрятана вывезенная из Франции тяжелая вода. Француз сумел ввести их в заблуждение, сказав, что она была погружена на английское судно, подорвавшееся на мине.

Поначалу Шуман намеревался вывезти в Германию циклотрон и другое оборудование, но потом было решено использовать его на месте, прислав в Коллеж де Франс немецких физиков. Их группу возглавлял Вольфганг Гентнер, весьма далекий от симпатий к фашизму. В Париж его послали лишь потому, что до войны он работал в США вместе с изобретателем циклотрона Лоуренсом и считался лучшим специалистом в данной области.

Гентнер догадывался об участии Жолио-Кюри в движении Сопротивления и как мог оберегал его от гестапо. Несмотря на это, нацисты дважды подвергали французского физика арестам и допросам.

Тем не менее оккупанты оставили Жолио-Кюри работать в Коллеж де Франс, где он занимался проблемой, весьма далекой от военного дела: применением меченых атомов в биологии. Но научная работа была в немалой степени прикрытием. Под носом у немцев в Коллеж де Франс мастерили радиостанции и боевое снаряжение.

После своего рассказа Жолио-Кюри стал сам задавать вопросы. И благожелательное начало беседы сменилось взаимной настороженностью. Американцев всполошила осведомленность французского физика в вопросах, имеющих отношение к Манхэттенскому проекту. Полковнику Пашу и его спутникам было трудно понять, что это объяснялось высокой компетентностью Жолио-Кюри в данной области науки.

Но еще больше встревожило их явно отрицательное отношение французского физика к попыткам Соединенных Штатов закрепить за собой монополию на атомное оружие. Жолио-Кюри без обиняков осудил посягательства Вашингтона на интересы союзников и заявил, что при первой же возможности изложит свои взгляды на сей счет генералу де Голлю.

Находка в Страсбурге

15 ноября 1944 года американские войска овладели Страсбургом. Операция эта несколько раз откладывалась, и полковник Паш, находившийся в передовых частях, все больше нервничал. На основе отрывочных сведений, собранных в Париже, миссия «Алсос» пришла к выводу, что значительная часть работ, связанных с германским «урановым проектом», велась в Страсбургском университете.

Группа сотрудников миссии «Алсос» во главе с Пашем проникла в город вместе с американскими танками. Найти немецких физиков оказалось нелегко. Их лаборатория занимала больничный флигель, а одетый в белые халаты научный персонал выдавал себя за медиков.

Ведущих германских физиков среди захваченных ученых не оказалось. Да и допросы их дали не так уж много. Удалось, правда, установить, что Физический институт Общества кайзера Вильгельма эвакуирован из Берлина.

Пока сотрудники миссии «Алсос» пытались установить его новое местоположение, Гоудсмит наткнулся на кабинет Вайцзеккера. Главные документы были, судя по всему, вывезены, но чутье криминалиста-любителя привлекло внимание Гоудсмита к папке черновых записей и беглых заметок. Две ночи он, не разгибаясь, просидел над этими бумагами. А потом пришел к полковнику Пашу и торжественным тоном заявил, что миссия «Алсос», на его взгляд, уже выполнила свою задачу.

– Что же вы там нашли? Секрет германской атомной бомбы? – осведомился Паш.

– Не иронизируйте, а садитесь писать срочный доклад то ли Гровсу, то ли Стимсону, то ли самому президенту. Пишите, что сегодня в Страсбурге мы доподлинно установили: у нацистской Германии нет и до конца войны не будет атомной бомбы.

– Какие же у вас есть основания для столь категорического вывода?

– Не будь я сам физиком, не знай я действующих лиц, я бы не смог расшифровать эти заметки. В этой папке сохранилась деловая, можно сказать интимная, переписка ведущих немецких физиков. Этот недоступный для посторонних язык намеков, на котором ученые общались друг с другом, представляет собой бесценный документальный материал. Мне трудно объяснить вам, как я пришел к своим выводам. Можно сказать, что немцы всегда смотрели на атомную бомбу как на взрывающийся атомный котел и потому избрали не самый легкий и удачный путь к цели. Но для нас сейчас важно другое. Хотя нацистское руководство давно знало о возможности создать атомное оружие, вплоть до настоящего времени, то есть до конца 1944 года, германские ядерные исследования так и не вышли из лабораторной стадии. Раз у немцев нет атомной бомбы, значит, нам не придется пускать в ход свою. А коли так – нашу работу здесь можно считать законченной.

– Что касается миссии «Алсос», то она просто вступает в новый этап, – возразил Паш. – Очень хорошо, что немцы не довели дело до конца. Но вы сами как-то говорили, что сделали они не так-то уж мало. Нам надо позаботиться, чтобы все это не попало в чужие руки.

– Вы имеете в виду русских?

– Прежде всего, разумеется, их, но не их одних. Раз уж Соединенным Штатам удалось первыми создать такое оружие, они должны оставаться единственным его обладателем. И пусть весь мир воочию увидит силу этого оружия, а стало быть, мощь Соединенных Штатов…

В те дни, когда Паш и Гоудсмит рапортовали о находке в Страсбурге, у генерала Гровса возникли новые хлопоты с Жолио-Кюри. При первой же встрече с сотрудниками миссии «Алсос» французский физик прекрасно понял ее подспудную цель: закрепить американскую монополию на атомное оружие, перехватив у союзников результаты германских исследований в данной области. Жолио-Кюри сумел вступить в контакт с де Голлем и по его вызову прибыл в Лондон. Между генералом и физиком состоялась обстоятельная беседа о проблемах атомной энергии и положении Франции в этой области.

Жолио-Кюри напомнил де Голлю, что перед оккупацией Парижа Халбан и Коварски вместе с запасом тяжелой воды вывезли в Англию научные материалы относительно открытий, которые они уже запатентовали как собственность Франции.

Все это по поручению Жолио-Кюри было передано англичанам в обмен на обещание должным образом обеспечить французские интересы в области использования атомной энергии.

Когда американцы впоследствии навязали англичанам в Квебеке соглашение, запрещавшее передачу какой-либо информации по атомной проблеме третьим странам, они тем самым перечеркнули прежнюю англо-французскую договоренность.

Случилось так, что почти одновременно с Жолио-Кюри в Лондон приехал Халбан, который после отъезда из Франции сначала принимал участие в английской программе «Тьюб эллойс», а затем вместе с английскими учеными пересек Атлантику и стал сотрудником Манхэттенского проекта. Пентагон просил британское военное министерство под любым предлогом помешать Халбану увидеться с Жолио-Кюри. Но просьба об организации такой встречи поступила от самого де Голля, и, зная строптивый нрав генерала, Черчилль не решился чинить какие-либо помехи.

«Пробив брешь в американо-английских отношениях, основанных на Квебекских соглашениях, Жолио-Кюри принялся активно ее расширять, – писал потом Гровс. – Он дал понять, что если Франция не будет допущена к американо-английской программе по атомной энергии, ей ничего не останется, как ориентироваться на Россию».

Оружие отчаяния

13 июня 1944 года, ровно через неделю после того, как войска союзников высадились во Франции, гитлеровцы впервые применили против Англии самолеты-снаряды. Новое секретное оружие, которым Гитлер многократно хвастал, было обозначено буквой «Фау» от немецкого слова «фергельтунг-зваффе», что значит «оружие возмездия».

После поражения под Сталинградом нацистской верхушке оставалось уповать лишь на чудо, способное вернуть Германии стратегическую инициативу. Таким чудо-оружием могла бы стать атомная бомба. Но осуществление «уранового проекта» Вернера Гейзенберга требовало времени и ресурсов. А руководство рейха не располагало ни тем, ни другим.

Иначе обстояло дело с проектом Пенемюнде, научным руководителем которого был Вернер фон Браун. На месте одноименного рыбацкого поселка на острове Узедом в Балтийском море был создан ракетный полигон. Дела там продвинулись гораздо дальше, чем у участников «уранового проекта».

Во время совещания у рейхсминистра Шпеера, когда Гейзенберг ответил, что для создания атомной бомбы потребуются не месяцы, а годы, в Пенемюнде уже приступали к массовому производству самолетов-снарядов «Фау-1». А в октябре 1942 года были осуществлены первые запуски баллистических ракет «Фау-2».

К тому же, в отличие от «уранового проекта», связанного с ядерной физикой, а стало быть, с ненавистными нацистам именами Эйнштейна и Бора, проект Пенемюнде опирался на успехи аэродинамики, а значит, на покровительство Геринга. Ведь «Фау 1» и «Фау 2» предназначались для выполнения тех же оперативных задач, с которыми не смогла справиться военная авиация. Поэтому, оказавшись перед выбором – Вернер фон Браун или Вернер Гейзенберг, – как Гитлер, так и Геринг предпочли фон Брауна.

Ракетный полигон в Пенемюнде привлек к себе внимание британской разведки. Данные аэрофотосъемки были дополнены сведениями, поступившими от французского движения Сопротивления. Участница подпольной группы «Альянс» 23-летняя Жанна Русо сообщила, что на острове Узедом испытываются снаряды, способные подниматься до стратосферы и затем поражать цели, удаленные на 450 километров. По ее словам, с осени 1943 года планировалось начать обстрел Англии этими снарядами, для чего в Северной Франции строится 108 пусковых платформ. Применение нового оружия возложено на 155-й зенитный полк полковника Вахтеля, где Жанна работала переводчицей.

Донесение группы «Альянс» было подтверждено данными радиоразведки. Перехватив переговоры двух радиолокационных рот, наблюдавших за опытными запусками в Пенемюнде, англичане установили, что скорость самолета-снаряда составляет около 600 километров в час.

7 июня 1943 года – в первые дни битвы на Курской дуге – военный руководитель проекта Пенемюнде генерал Вальтер Дорнбергер и научный руководитель проекта Вернер фон Браун были приглашены на доклад к Гитлеру. После этого ракетная программа была объявлена первоочередной для вермахта.

8 ночь на 18 августа 600 английских бомбардировщиков совершили налет на Пенемюнде. Наибольший ущерб был нанесен поселку технического персонала. Под бомбами погибли более 600 иностранных рабочих. Тем же летом англичане нанесли другой, более ощутимый удар по германской ракетной программе. Они подвергли бомбардировке заводы фирмы «Цеппелин» в Фридрихсхафене, где с начала 1943 года было развернуто производство баллистических ракет «Фау-2». Наконец, в сочельник 24 декабря 1943 года 1300 английских и американских самолетов забросали фугасными бомбами пусковые платформы, построенные немцами вдоль Ла-Манша.

В результате всех этих ударов гитлеровцам пришлось вновь и вновь откладывать сроки применения нового оружия и в конце концов пустить его в ход поспешно, так и не устранив многие неполадки.

В общей сложности нацисты выпустили по Англии 11 300 самолетов-снарядов. Примерно 20 процентов из них взорвались при старте, 25 процентов были сбиты истребителями, столько же – зенитной артиллерией и только 30 процентов долетели до английской земли (причем из этих 3200 самолетов-снарядов 2400 попали в район Большого Лондона). Значительная часть «Фау-1» взорвалась в густонаселенных кварталах. Этим оружием было убито 5500 и ранено 16 000 лондонцев.

7 сентября 1944 года гитлеровцы пустили в ход баллистические ракеты «Фау-2». До конца войны было запущено 10 800 таких ракет, причем примерно половина из них взорвалась при старте или упала в море. Жертвами «Фау-2» стало 13 000 мирных жителей.

Однако никакого чуда «оружие возмездия» не совершило. Пустить его в ход внезапно не удалось. Союзники не только знали о проекте Пенемюнде, но и активно препятствовали его осуществлению. Главное же, ни «Фау-1», ни «Фау-2» не имели систем наведения. Они не были оружием поля боя, не годились для применения против войск противника. Лишь восьмимиллионный город на Темзе мог служить для них достаточно крупной мишенью.

Гитлер не решился использовать «Фау-1» и «Фау-2» для обстрела английских портов, служивших базами вторжения во Францию. Он требовал сосредоточить удары только по Лондону, целиком делая ставку не на военный, а на психологический эффект «оружия возмездия».

В конце 1944 года, когда стало ясно, что «оружие возмездия» не в состоянии поставить Англию на колени, Вернер фон Браун предложил нанести неожиданный удар по главным городам Соединенных Штатов. Идея состояла в том, чтобы обстрелять Вашингтон и Нью-Йорк межконтинентальными двухступенчатыми ракетами А-9/А-10. Японцы же одновременно запустили бы со всплывших подводных лодок несколько «Фау-1» по Сан-Франциско и Лос-Анджелесу.

Баллистическая ракета А-9/А-10, над которой в Пенемюнде шли лихорадочные работы, должна была за 35 минут пролететь 5 тысяч километров над Атлантикой и, израсходовав 70 тонн горючего, доставить к цели всего-навсего одну тонну взрывчатки (то есть такой же боезаряд, что и у «Фау-1»).

Поскольку при столь незначительной разрушительной силе психологический эффект особенно зависел от точности попадания, предлагалось наводить ракеты при помощи радиосигналов, причем не с базы запуска, а непосредственно из района цели. Для этого германская агентура должна была установить специальные радиомаяки на крышах американских небоскребов и в нужный момент привести их в действие.

Гитлер ухватился за это предложение. Нацистская верхушка рассчитывала, что, если бы, скажем, удалось взорвать самый высокий в Нью-Йорке небоскреб Эмпайр-стейт-билдинг, да еще предварительно сообщить, что это произойдет в определенный день и час, в городе бы началась паника. А серия таких ударов повергла бы американского обывателя в состояние такого шока, что Соединенные Штаты вышли бы из войны и антигитлеровская коалиция оказалась бы расколотой.

В ночь на 30 ноября 1944 года неподалеку от восточного побережья США всплыла германская подводная лодка с бортовым номером У-1230. Она оставила на поверхности надувную шлюпку с двумя людьми и снова ушла на глубину. Около получаса агенты германской разведки гребли к окутанному мглой берегу. После высадки они уничтожили лодку, взяли сумки со снаряжением и разошлись в разные стороны. Так началась операция «Эльстер», подготовленная отделом диверсий Главного управления имперской безопасности (РСХА).

Первый из диверсантов имел документы на имя Джека Миллера. В действительности это был агент РСХА Эрих Гимпель. По специальности радиоинженер, он с 1935 года занимался шпионажем в Англии и США, был резидентом РСХА в Перу. Второй диверсант значился в удостоверении личности как Эдвард Грин. В действительности это был американец немецкого происхождения Уильям Колпаг, завербованный германским консулом в Бостоне. Колпаг окончил Массачусетский технологический институт, а потом военно-морское училище. После выполнения нескольких шпионских заданий Колпаг через Аргентину и Португалию был переправлен в Германию. Перед операцией «Эльстер» Миллер и Колпаг прошли подготовку в одной из секретных лабораторий концерна «Сименс». Там их обучали новым методам наведения ракет на цель с помощью радиосигналов.

Диверсанты порознь благополучно добрались до Нью-Йорка. Но на этом их везение кончилось. Колпаг разыскал кое-кого из своих знакомых, чтобы устроиться на работу в нужных ему высотных зданиях. Ему показалось, что американца по имени Том Уорренс можно завербовать себе в пособники. Этот антифашистски настроенный ветеран войны сделал вид, будто согласен выполнять поручения Колпага. Но тут же сообщил Федеральному бюро расследований, что его пытается завербовать нацистский агент, затевающий какую-то диверсию.

К заявлению Уорренса в ФБР отнеслись весьма иронически.

– Видно, парня контузило в Европе, вот ему и мерещатся на каждом шагу немецкие шпионы! – ухмылялся сержант, оформлявший протокол.

Трудно было представить, что на завершающем этапе войны, когда неминуемый разгром гитлеровского рейха был очевиден, нацистам могло прийти в голову планировать какие-то диверсии на противоположном берегу Атлантики.

Уорренс все-таки настоял, чтобы Колпага арестовали. И тот на первом же допросе выдал себя и Гимпеля. Правда, местонахождения своего напарника он не знал. Каждый из агентов должен был действовать независимо, опираясь на американцев немецкого происхождения. Чтобы отыскать Гимпеля, ФБР пришлось поднять на ноги всю нью-йоркскую полицию, подключить к этой крупнейшей за военные годы облаве тысячи своих агентов.

А Гимпель между тем поселился в отеле «Пенсильвания» и уже послал в Берлин шифровку о том, что ему удалось поступить в экскурсионное бюро на верхнем этаже небоскреба Эмпайр-стейт-билдинг. Он прожил в Нью-Йорке четыре недели.

Подошло Рождество. Город готовился к праздникам. Нигде не было ни светомаскировки, ни других примет войны. Магазины бойко торговали подарками. В оживленной уличной толпе никто не мог подозревать о диверсии, которую готовили против ньюйоркцев в далеком Пенемюнде.

Сотрудники ФБР долго выспрашивали у Колпага особые приметы и характер поведения его напарника. Арестованный вспомнил, что Гимпель имел обыкновение держать монеты не в кошельке, а в верхнем наружном кармане пиджака, куда американцы обычно вставляют платок.

В канун Рождества к газетному киоску на Таймс-сквер подошел хорошо одетый мужчина. Не вынимая сигары изо рта, он попросил иллюстрированный журнал и, получив сдачу, сунул монеты в верхний наружный карман пиджака. Заранее проинструктированный владелец киоска тут же подал сигнал агентам ФБР.

Об аресте Колпага и Гимпеля доложили президенту Рузвельту. Он велел предать их военному суду по обвинению в шпионско-диверсионной деятельности.

Ставка на самоубийц

Начался 1944 год, а работы по японскому проекту «Эн» так и не вышли из лабораторной стадии. Правда, как раз в новогодние праздники участников проекта окрылил первый успех. Группа Такеути подготовила к испытаниям опытный образец сепаратора для разделения изотопов урана методом газовой диффузии.

Холодной зимней ночью молодые коллеги Иосио Нисины танцевали от радости. Сам же профессор, хотя и старался разделить их чувства, был далек от ликования. Он понимал, что сделан лишь бесконечно малый шаг на пути к по-прежнему недосягаемой вершине.

По подсчетам Нисины, чтобы получить достаточное количество урана-235 лишь для одной атомной бомбы, потребовалась бы десятая часть всей производившейся тогда в Японии электроэнергии. Необходимы были средства и материалы для строительства по крайней мере тысячи подобных сепараторов, а главное – снабдить их нужным количеством урановой руды. Ни на первое, ни на второе, ни на третье проект «Эн» рассчитывать заведомо не мог.

6 июня 1944 года войска союзников открыли второй фронт в Европе. Поражение все громче стучалось и в японские двери. Неприступным рубежом были объявлены Марианские острова. Но их пришлось оставить. 9 июля американцы овладели островом Сайпан. Теперь их авиация получила плацдарм, расположенный в 2500 километрах от Токио.

18 июля ушел в отставку кабинет Тодзио, который руководил страной с начала тихоокеанской войны. Новое правительство по-прежнему предпочитало желаемое действительному, руководствовалось весьма сомнительными политическими установками.

В Токио, во-первых, надеялись, что если нацистская Германия капитулирует, вслед за этим обострятся противоречия между участниками антигитлеровской коалиции, что помешает им перебросить силы на Дальний Восток.

Во-вторых, в Токио считали, что окончание войны в Европе подорвет у союзников охоту сражаться на Тихом океане, тогда как у японцев боевой дух возрастет от сознания, что они оказались один на один с противником.

Наконец, в Токио полагали, что массированные бомбардировки, которым подвергалась Германия, не смогут быть повторены против Японии. Эта предпосылка была наиболее ошибочной, потому что, захватив остров Сайпан, американцы тут же начали строить там взлетную полосу для стратегических бомбардировщиков Б-29, только что появившихся на тихоокеанском театре военных действий.

24 ноября 1944 года, когда миссия «Алсос» убедилась, что у гитлеровцев нет и до конца войны не может быть атомной бомбы, когда участники операции «Эльстер» плыли на подводной лодке к американскому побережью, бомбардировщики Б-29 совершили свой первый налет на Токио.

Целью операции было уничтожить авиационный завод в Мусасино. Но поскольку он оказался скрыт облаками, бомбовый груз был сброшен на японскую столицу. Три часа грохотали зенитки. Одному из истребителей «зеро» удалось таранить бомбардировщик Б-29, который упал в море неподалеку от токийского порта. Но большинство американских «сверхкрепостей» летели на недосягаемой для японских самолетов высоте.

11 декабря кабинет министров призвал весь японский народ одновременно совершить молитву в честь богини солнца Аматерасу. По преданию, в XIII веке таким способом удалось вызвать «Божественный ветер» (по-японски «камикадзе»), который разметал флот Хубилай-хана, приближавшийся к японским берегам. В Токио надеялись, что одновременная молитва 100 миллионов японцев сможет вновь создать сгусток духовной энергии, способной отвратить от Страны восходящего солнца угрозу вражеского вторжения.

Слово «камикадзе» вошло в обиход в новом значении. Газеты и радио заговорили о добровольцах, готовых пожертвовать жизнью, направляя свои самолеты и торпеды на корабли противника. Армия и флот начали формировать отряды самоубийц.

В то время, когда над Лондоном впервые появились гитлеровские «Фау-1», крестьяне японской префектуры Нагано стали просыпаться по ночам словно от раскатов грома. Оклеенные бумагой оконные створки их жилищ вздрагивали от каких-то глухих взрывов.

Сначала думали, что это американские бомбы. Хотя что могло понадобиться «летающим крепостям» в этакой глуши? Надежно укрытый горными кряжами от обоих побережий, городок Мацумото знал о войне лишь понаслышке. Но вот старики, выжигавшие уголь на лесистых склонах, увидели, что ночному громыханию вторят вспышки пламени на школьном дворе.

Местная школа, расположенная в двух километрах от городка Мацумото, была реквизирована для военных нужд. Старшеклассников отправили отбывать трудовую повинность, а малышей распустили по домам. Однако даже им не удалось полюбопытствовать, для кого потребовалось освободить место: не только школьная территория, но и дороги, ведущие к ней, строго охранялись. Говорили, будто там испытывают какое-то новое секретное оружие.

Среди множества фантастических слухов военного времени эта догадка соответствовала истине. В конце Второй мировой войны Япония стояла на пороге создания пилотируемого самолета-снаряда – предшественника нынешних крылатых ракет.

Когда упоение легкими победами сменилось полосой военных неудач, в Токио, как и в Берлине, заговорили о чудо-оружии, способном повернуть события вспять. В Японии такие надежды возлагались на управляемые людьми торпеды. Их назвали «кайтен», что по-японски значит «повернуть судьбу».

Гитлеровцы связывали планы создания чудо-оружия с аэродинамикой, с конструированием самолетов-снарядов и баллистических ракет. Японцы проявили к «Фау-1» большой интерес и пообещали взамен за чертежи самолета-снаряда снабдить это оружие простой и дешевой системой наведения.

Они предложили посадить на «Фау-1» пилота-смертника, который на завершающем этапе выводил бы снаряд на цель.

Гитлер согласился поделиться с дальневосточным союзником необходимой документацией по проекту Пенемюнде, но японская подводная лодка, которая должна была доставить ее в Токио, при загадочных обстоятельствах затонула близ Сингапура. С помощью водолазов часть документов удалось спасти. Большинство их было испорчено морской водой.

Пришлось посылать в Берлин дополнительные запросы. Но, не дожидаясь ответа на них, в горах префектуры Нагано началось осуществление проекта «Сюсуй» («Осенние воды»). Его конструкторские бюро, лаборатории и полигоны были сосредоточены вокруг Мацумото.

В начале мая 1945 года стало ясно, что на дополнительные сведения рассчитывать нечего: гитлеровская Германия капитулировала.

Первый испытательный полет японского пилотируемого самолета-снаряда окончился плачевно. Ракетный двигатель заглох вскоре же после взлета, и «сюсуй» врезался в одну из аэродромных построек. Пилот, не имевший катапульты, стал смертником еще до первого боевого вылета.

Несмотря на неудачу, работы над проектом «Осенние воды» продолжались в лихорадочном темпе. Никто уже не помышлял об использовании нового оружия для ударов с подводных лодок по Сан-Франциско и Лос Анджелесу.

«Сюсуй» стал нужен прежде всего для перехвата американских бомбардировщиков Б-29. Они обрушивали свой смертоносный груз на японские города, летая на высоте десять тысяч метров, а японские истребители могли подниматься лишь до восьми тысяч.

С целью подчеркнуть первостепенную важность проекта «Сюсуй» в Мацумото прибыл флигель-адъютант императорской ставки. Однако по иронии судьбы его визит совпал с речью императора о капитуляции.

Всю последующую неделю на школьном дворе в Мацумото полыхали костры из бумажных кип. Проект «Сюсуй» так и остался тайной для большинства японцев.

Начало конца

Проснувшись 1 января 1945 года, жители Хиросимы увидели редкое для их города зрелище. Первый день нового года ознаменовался снегопадом.

О снеге в Хиросиме не помнили даже старожилы. Так что был большой соблазн считать его добрым знаком. Кое-кто, впрочем, вспоминал, что у японцев белый цвет символизирует траур. Но высказывать такие мысли вслух решались немногие. Жандармерия имела разветвленную сеть осведомителей, и сеятелям панических слухов грозил военный трибунал.

Вовсе не пострадавшая от бомбежек, Хиросима выглядела почти так же, как до войны, если не считать трех похожих на просеки противопожарных полос. Они были созданы в дополнение к семи рукавам реки Ота, которые и так делили городскую территорию на части.

Хиросимцев заставляли собирать сосновую хвою и ссыпать ее в кучи вдоль городской черты. Власти наивно надеялись, что, если поджечь эту хвою в случае налета, клубы дыма уберегут Хиросиму от бомбардировщиков противника.

Жители Токио встретили 1945 год, дрожа от холода. В городе не было топлива, в домах жгли что попало. Нужно было полдня мерзнуть в очереди, чтобы попасть в общественную баню. Но даже там, вопреки обыкновению, люди молчали. Ни о положении на фронтах, ни о карточках, ни даже о налетах никому говорить не хотелось.

11 февраля 1945 года закончилась Ялтинская конференция, на которой Сталин пообещал Рузвельту и Черчиллю, что через три месяца после разгрома Германии Советский Союз вступит в войну против Японии.

Неделю спустя на совещании военного руководства в Токио впервые был поставлен вопрос о возможности вторжения противника непосредственно на Японские острова. 19 февраля генерал-лейтенант Миядзаки публично призвал народ готовиться к решающему сражению на японской земле. В этот же самый день американская морская пехота высадилась на острове Иводзима, лежащем в трех часах полета от Токио.

Тем временем 20-я воздушная армия США продолжала наращивать бомбовые удары по Японии. Правда, несмотря на победные сводки Пентагона, эффективность этих налетов с военной точки зрения была весьма низка. Ключевые объекты японского военно-промышленного комплекса – вроде авиационного завода в Мусасино – так и не были выведены из строя.

Тогда командующий 20-й воздушной армией Кертис Лимей решил использовать Б-29 для ночных операций, в ходе которых они сбрасывали бы преимущественно зажигательные бомбы с небольшой высоты.

9 марта 1945 года свыше трехсот бомбардировщиков Б-29 совершили налет на Токио, применив эту новую тактику. Японская столица стала морем огня. Сгорело 267 тысяч домов – четверть жилого фонда. Шестнадцать квадратных километров городской территории были превращены в сплошное пепелище. За один лишь налет в Токио погибло почти 100 тысяч человек, свыше 130 тысяч было ранено. Без крова осталось более миллиона горожан.

«Опустошение, сравнимое лишь с ядерным взрывом» – так определил последствия этого налета французский публицист Робер Гийен. Действительно, 9 марта в Токио погибло от пожаров больше людей, чем 9 августа в Нагасаки от атомной бомбы.

11 марта те же Б-29 были посланы бомбить Нагою. 13 марта жертвой налета стала Осака. 17 марта наступила очередь Кобе.

Утром 18 марта император Хирохито выехал из дворца в своем черном лимузине с изображением золотой хризантемы. День был ветреным. Над развалинами клубились облака пыли и пепла. Перед храмом Хатиман император остановился, чтобы выслушать доклад министра внутренних дел. Из него явствовало, что даже землетрясение 1923 года не причинило японской столице столь больших жертв и разрушений.

25 марта правительство объявило о создании народного ополчения. В него были мобилизованы все мужчины и женщины, способные держать в руках бамбуковые пики – единственное оружие этого японского «фолькс-штурма».

Рост производства таких пик, которыми ополченцев учили протыкать соломенные чучела, был единственным плюсовым показателем японской статистики. Промышленный потенциал страны был практически парализован. Ее материальные ресурсы истощены до предела. Особенно остро ощущалась нехватка горючего. Истребители с пилотами-смертниками заправляли лишь наполовину, чтобы долететь до цели.

25 марта 1945 года, в тот самый день, когда японское правительство приказало поголовно вооружать население бамбуковыми пиками, Эйнштейн и Сцилард вновь обратились с письмом к президенту США. Те самые люди, которые когда-то убеждали Рузвельта включиться в атомную гонку, пытались теперь остановить ход событий, предотвратить применение нового оружия.

1 апреля американские войска высадились на западном побережье Окинавы. Силы вторжения составляли 180 тысяч человек при поддержке почти двух тысяч самолетов, действовавших с авианосцев. Им противостояли 69 тысяч японцев. Закрепившись на холмах в южной части острова, они сражались с отчаянным упорством.

13 апреля 1945 года японское радио сообщило о смерти президента США Рузвельта. В тот же день 160 бомбардировщиков Б-29 совершили очередной налет на Токио. В течение трех часов они забрасывали город фугасными и зажигательными бомбами.

Большинство зданий исследовательского института авиационной технологии были объяты пламенем. Поначалу уцелел лишь корпус номер 49, где размещались лаборатории проекта «Эн». Находился там и сепаратор для разделения изотопов урана, сконструированный под руководством Такеути. Сам он тогда ночевал за городом. Но несколько сотрудников его группы жили по соседству с институтом и, как только начался пожар, побежали к корпусу номер 49. Двухэтажная деревянная постройка чудом осталась невредимой. И когда подбежавший профессор Нисина уже подумал, что на сей раз опасность миновала, вдруг раздался взрыв и здание рухнуло.

Участникам проекта «Эн» оставалось лишь наблюдать, как огонь пожирает следы тщетных усилий Японии заиметь атомное оружие.

После того как институт авиационной технологии был разрушен американскими бомбами, атомные исследования в Японии еще некоторое время продолжались в лабораториях Киотского университета. Группа под руководством профессора Бунсаку Аракацу занималась там выделением урана-235 с помощью центрифуги. Императорский флот, который финансировал эти эксперименты, видел их главную цель в том, чтобы определить вероятность создания атомной бомбы противником.

22 июля 1945 года Бунсаку Аракацу и другие физики из Киотского университета были приглашены на совещание с представителями флота. Встреча происходила на берегу озера Бива, где тогда находилась школа пилотов военно-морской авиации.

Подкрепляя собственные выводы научной информацией из нейтральных стран, ученые доложили адмиралам: хотя создать атомную бомбу теоретически возможно, применить ее в нынешней войне, судя по всему, никому не удастся.

Если бы не шум гидропланов, которые то взлетали, то садились на озеро Бива, участники совещания, возможно, расслышали бы и гудение двигателей одинокого Б-29, пролетевшего над ними на большой высоте. Это был «Грейт артист» майора Суини, один из самолетов 509-го сводного авиаполка. Завершающий этап подготовки к операции «Серебряное блюдо» включал одиночные боевые вылеты с «тыквами» – фугасными бомбами, которые по весу и габаритам соответствовали атомным. 22 июля майор Суини сбросил такую тренировочную «тыкву» на город Кобе. 9 августа ему же предстояло испепелить Нагасаки.

Операция «Обман»

24 апреля 1945 года – за сутки до встречи советских и американских войск на Эльбе – одна из американских механизированных частей неожиданно нарушила согласованные между союзниками границы будущих оккупационных зон и, двигаясь наперерез французским войскам генерала де Тассиньи, раньше них ворвалась в город Эхинген. Так в канун триумфального для народов антигитлеровской коалиции дня была осуществлена операция «Обман», где в роли противника Соединенных Штатов оказалась союзная им Франция.

После находок, сделанных в Страсбурге, миссия «Алсос» пришла к выводу, что секретные германские лаборатории, связанные с «урановым проектом», сосредоточены к югу от Штутгарта, вокруг города Эхинген. В Пентагоне схватились за голову: если бы знать об этом раньше, когда союзники определяли границы оккупационных зон! Эхинген оказался как раз в центре территории, которую должны были занять французы.

Гровс доложил об этом военному министру Стимсону. Посоветовавшись, они решили, что ни государственный департамент, ни главнокомандующий союзными войсками генерал Эйзенхауэр в данном случае помочь Пентагону не смогут и обращение к ним лишь усложнит дело.

«Я вынужден был пойти на довольно рискованную меру, которая потом получила название операции «Обман», – пишет в своих мемуарах генерал Гровс. – По этому плану американская ударная группа должна была двинуться наперерез передовым французским подразделениям, раньше них захватить интересующий нас район и удерживать его до тех пор, пока нужные нам люди будут арестованы и допрошены, письменные материалы разысканы, а оборудование уничтожено. В необходимости всего этого меня убедили встречи с Жолио-Кюри».

Полковник Паш предложил захватить Эхинген парашютным десантом, чтобы похитить немецких ученых и вывезти ценные материалы по воздуху. Но сопротивление германских войск на западе ослабевало так быстро, что в этом отпала нужда. Операцию поручили механизированному полку, которому был придан саперный батальон.

Двигаясь вдоль восточного берега Рейна с авангардной колонной бронемашин, миссия «Алсос» проникла в район секретных немецких лабораторий почти на сутки раньше французов, арестовала группу сотрудников «уранового проекта». Среди них был Отто Ган. Однако Вернер Гейзенберг накануне успел уехать в Баварию.

Американцы тут же начали демонтаж атомного реактора, эвакуированного из Физического института Общества кайзера Вильгельма после участившихся налетов на Берлин. Работы эти были в полном разгаре, когда к Эхингену подошли французские танки. Обнаружив в городе незнакомую часть, они развернулись в боевой порядок.

– Что за чертовщина, капитан, на броневиках не кресты, а звезды! – воскликнул водитель головного танка.

Откинув крышку люка, командир французского танкового батальона подъехал к пещере, где американские саперы торопливо закладывали детонаторы в фундамент германского уранового котла.

– Откуда вы здесь взялись? – удивленно спросил французский капитан.

– Мы, наверное, несколько сбились с пути, – развел руками полковник Паш.

– Прошу вас все-таки объяснить, как и почему вы оказались во французской зоне! – уже гораздо суровее настаивал француз. – Ведь по соглашению между союзниками ваш рубеж проходит в двухстах километрах отсюда.

– Главное, что мы с вами встретились на земле поверженной Германии! – примирительно сказал Паш. – Что за беда, если это произошло не совсем там, где планировали наши штабисты. Давайте-ка лучше выпьем за нашу общую победу!

Инцидент казался исчерпанным. Но, когда офицеры поднимали первый тост, раздался взрыв. Французы бросились к своим танкам.

– Не беспокойтесь, это салют в честь нашей встречи! – усмехнулся Паш.

Теперь, когда даже фундамент уранового реактора был взорван, можно было двигаться восвояси.

Французы насторожились, когда узнали, что американцы увозят с собой каких-то пленных. Но, убедившись, что это были немцы, тут же утратили к ним интерес.

Дело в том, что французский танковый батальон спешил к находившемуся неподалеку замку Гогенцоллернов. Там нацисты содержали маршала Петэна – бывшего главу правительства Виши, сотрудничавшего с оккупантами.

Почти все объекты, интересовавшие миссию «Алсос», были сосредоточены на юго-западе Германии, на территории будущей французской зоны. Единственным исключением был завод фирмы «Ауэргезельшафт» в Ораниенбурге, севернее Берлина. Американская разведка еще в конце 1944 года установила, что там производится металлический уран для атомных исследований. Предприятие умышленно не бомбили. Лишь когда стало очевидным, что советские войска войдут в Ораниенбург раньше американских, свыше шестисот «летающих крепостей» забросали город фугасными и зажигательными бомбами. Все наземные сооружения завода были разрушены до основания.

Чтобы замаскировать цель операции, такому же массированному удару был подвергнут город Цоссен, где располагался штаб вермахта. Во время этого налета был тяжело ранен начальник германского генерального штаба генерал Гудериан.

Ораниенбург же был превращен в развалины буквально за несколько дней до прихода Красной Армии.

Из Пенемюнде в Пентагон

После провала операции «Эльстер» гитлеровцы всерьез решили позаимствовать японскую идею наведения ракеты на цель пилотом-смертником. Начальник 6-го управления РСХА Вальтер Шелленберг приказал отделу диверсий отобрать для этой цели 250 летчиков. Имелось в виду использовать их не только для удара по Нью-Йорку или Вашингтону. В своих мемуарах Шелленберг рассказывает о планах бомбардировки промышленных объектов в глубоком советском тылу.

«Мы, – пишет он, – могли бы с бомбардировщика дальнего действия запустить самолет-снаряд «Фау 1» вблизи намеченного пункта, чтобы затем пилот-смертник навел его на цель. Бомбардировке должны были подвергнуться предприятия Куйбышева, Челябинска, Магнитогорска, а также районы, расположенные за Уралом».

В течение всего последнего года войны Гитлер не переставал подхлестывать руководителей проекта Пенемюнде. 24 января 1945 года состоялся очередной пробный пуск гиганта А-9/А-10. После этого фон Браун заявил, что проблема создания двухступенчатой ракеты большой дальности технически решена.

Только стремительное советское наступление на Одере сорвало планы ракетного удара по Соединенным Штатам и советской Сибири. Нацистам пришлось спешно эвакуировать Пенемюнде. На запад двинулась колонна из двух тысяч грузовиков с прицепами. В феврале ракетчики прибыли в Нордхаузен. Там серийное производство «Фау-1» и «Фау-2» продолжалось еще в течение двух месяцев на подземном заводе.

3 апреля инспектор ракетных войск генерал СС Ганс Каммлер приказал вывезти руководящие кадры проекта Пенемюнде в так называемую «альпийскую крепость» на стыке границ Германии, Австрии и Швейцарии.

Тем временем коллега Бориса Паша генерал Дональд Путт с группой сотрудников американской военной разведки поспешили в Нордхаузен, который должен был войти в советскую зону оккупации Германии. Американские военные тягачи вывезли оттуда более сотни комплектных ракет «Фау-2». Секретная служба Пентагона захватила там и большое количество технической документации по проекту Пенемюнде. Все это было доставлено в Антверпен, погружено на корабли и отправлено в США. «Немецкие «Фау-2», – писала пентагоновская газета «Старз энд страйпс», – сэкономили американской военной промышленности, по крайней мере, пять лет, которые ушли бы на исследовательскую и конструкторскую работу. Ведь когда трофейные ракеты были доставлены из Германии, мы делали лишь первые шаги в этой области».

Накануне капитуляции Германии генерал Каммлер покончил жизнь самоубийством. Дорнбергер и фон Браун нашли себе новых хозяев за океаном.

2 августа 1945 года президент США поставил свою подпись под Потсдамским соглашением, которое, в частности, предусматривало полное разоружение и демилитаризацию Германии, ликвидацию всей германской промышленности, имевшей отношение к военному производству. Однако научный руководитель проекта Пенемюнде тогда уже был тайно вывезен в Соединенные Штаты.

Когда Международный военный трибунал в Нюрнберге объявил СС преступной организацией, штурмбаннфюрер СС фон Браун уже руководил на американском полигоне Форт-Блисс монтажом захваченных в Нордхаузене ракет «Фау-2». Именно фон Браун сыграл ведущую роль в конструировании многоступенчатых ракет, с помощью которых были запущены пилотируемые американскими астронавтами космические корабли.

Бывший нацистский генерал-полковник Вальтер Дорнбергер, которого Гитлер в 1944 году наградил рыцарским крестом, стал главным конструктором авиастроительной фирмы «Белл». Именно Дорнбергер использовал идеи, рожденные когда-то в Пенемюнде, создав новый вид оружия, получивший название крылатых ракет.

Ученые против генералов

8 мая 1945 года в Берлине был подписан Акт о безоговорочной капитуляции гитлеровской Германии. В этот день первые подразделения 509-го сводного авиаполка прибыли на Тиниан – один из коралловых рифов, составляющих Марианские острова. Среди кокосовых пальм и белых пляжей начали строить бараки.

Марианские острова играли тогда роль непотопляемых авианосцев для стратегической авиации США. Ежедневно поднимая в воздух по нескольку сотен Б-29, командующий 20-й воздушной армией генерал Кертис Лимэй хвалился, что «вернет Японию в каменный век».

Поскольку 509-й сводный авиаполк формально входил в состав 20-й воздушной армии, была допущена преднамеренная утечка информации, чтобы объяснить роль этой воинской части. Был распущен слух, будто 509 му авиаполку поручено испытание новых крупных бомб, названных «тыквами». Они содержали заряд обычной взрывчатки весом в две с половиной тонны. Не участвуя в массированных бомбежках, самолеты Тиббетса совершали одиночные боевые вылеты, тренируясь в бомбометании непосредственно над Японией.

Тем временем рейды американских «сверхкрепостей» превращали в дымящиеся руины один японский город за другим. Генерал Гровс забеспокоился: останутся ли до конца лета в Японии неповрежденные города, на которых можно было бы продемонстрировать масштаб и характер разрушений от атомного взрыва? По его инициативе 10 мая, то есть еще за три недели до того, как было формально решено пустить новое оружие в ход против Японии, в Пентагоне собрался комитет по выбору целей для атомной бомбардировки.

Члены комитета подтвердили, что для этого лучше всего избрать крупные населенные пункты, не пострадавшие от налетов. По их рекомендации генералу Лимэю было приказано исключить из графика массированных бомбардировок четыре японских города. В этом списке, вызвавшем недоумение американских летчиков, значились Хиросима, Кокура, Ниигата, Нагасаки.

31 мая 1945 года в Пентагоне собрался так называемый комитет «С-1», или Временный комитет по проблемам атомного оружия. В нем преобладали военные и политики. Ученые же были приглашены лишь с правом совещательного голоса в составе так называемой консультативной группы. Сама повестка дня была сформулирована так, будто вопрос о том, следует ли применять атомное оружие против Японии, вообще не вызывал сомнения. Представители Пентагона настаивали на необходимости пустить атомные бомбы в ход, ссылаясь на большие потери, которые американские войска вот уже второй месяц несли в кровопролитных боях на Окинаве.

Спросили мнение ученых. Оппенгеймер повторил точку зрения консультативной группы: перед боевым применением нового оружия желательно провести его предварительную демонстрацию в присутствии представителей мировой общественности. Против этого предложения резко выступил личный представитель Трумэна, будущий государственный секретарь Бирнс.

После бурной дискуссии Временный комитет пришел к следующему выводу: атомное оружие следует применить против Японии без предварительного предупреждения, пустить его в ход как можно скорее и против таких целей, которые наиболее наглядно показали бы его разрушительную силу.

Рекомендации Временного комитета держались в строгом секрете. Однако слухи о них просочились в Лос-Аламос, Ок-Ридж, Хэнфорд и Чикаго. Среди участников Манхэттенского проекта становилось все больше противников ими же созданного оружия.

«На протяжении 1943-го и отчасти 1944 года нас больше всего беспокоила возможность, что нацистская Германия создаст атомную бомбу раньше нас. В 1945 году, когда мы перестали тревожиться о том, что могут сделать нам немцы, мы начали беспокоиться о том, что может сделать правительство США в отношении других стран», – вспоминал впоследствии Лео Сцилард.

Наиболее активно выступали против бомбы сотрудники металлургической лаборатории Чикагского университета. Когда-то американские работы в области расщепления атомного ядра взяли старт именно там. Но затем центр научных исследований переместился в Лос-Аламос, так что ученых в Чикаго меньше донимала каждодневная изнурительная гонка.

Вместе с Лео Сцилардом в Чикаго работал лауреат Нобелевской премии Джеймс Франк. По их инициативе группа видных ученых изложила свои выводы о последствиях боевого применения атомного оружия в обстоятельном докладе. Этот документ, известный как доклад комиссии Франка, 15 июня 1945 года был вручен военному министру Стимсону.

Авторы доклада предостерегали американское правительство от иллюзий, будто Соединенные Штаты смогут долго сохранять монополию на атомное оружие. Они напоминали о работах, проведенных в этой области французскими, английскими, германскими и советскими физиками. Они писали, что, несмотря на завесу секретности, окружающую Манхэттенский проект, теоретические основы атомного взрыва не составляют тайны для ученых других стран.

Доклад комиссии Франка заканчивался следующими словами: «Мы считаем своим долгом выступить с призывом не применять атомные бомбы для удара по Японии. Если Соединенные Штаты первыми обрушат на человечество это слепое оружие уничтожения, они лишатся поддержки мировой общественности, ускорят гонку вооружений и сорвут возможность договориться о международном соглашении относительно контроля над подобным оружием».

Шляпная картонка

16 июля 1945 года с американской военно-морской базы в Сан-Франциско вышел крейсер «Индианаполис». Командиру корабля было приказано доставить на остров Тиниан двух пассажиров с секретным грузом. Собственно говоря, это был даже не груз, а багаж: нечто вроде шляпной картонки, которую пассажиры аккуратно внесли в отведенную им каюту первого помощника.

Среди корабельных офицеров тут же сложилось мнение, что гости крейсера ведут себя как типичные «Ви-Ай-Пи» – чрезвычайно важные персоны. Во-первых, они не появились к столу в кают-компании. А во-вторых, затребовали радиоперехват последних известий. Командир «Индианаполиса» счел долгом лично навестить пассажиров, чтобы вручить им подготовленный радистами текст. Все информационные агентства начинали выпуски новостей сообщениями из Потсдама, где 17 июля была назначена встреча руководителей трех держав антигитлеровской коалиции: Советского Союза, Соединенных Штатов и Великобритании.

Однако, к удивлению командира крейсера, гости довольно бегло перелистали эти радиокомментарии, проявив наибольший интерес к самому последнему сообщению «Ассошиэйтед пресс»: «На рассвете 16 июля в пустыне близ авиабазы Аламогордо (штат Нью-Мексико) взорвался склад боеприпасов. Взрыв был настолько силен, что привлек внимание в Галлoпe – на расстоянии 376 километров».

Откуда было знать командиру, что его пассажиры имеют непосредственное отношение к взрыву в Аламогордо? И уж тем более никто на крейсере не мог предположить, что взрыв этот на самом деле был первым испытанием атомного оружия; что он вовсе не случайно совпал с открытием Потсдамской конференции, как не случайно совпал с этими двумя событиями и приказ крейсеру доставить на остров Тиниан свинцовый цилиндр с ураном-235.

Откуда было командиру догадаться, что на борту у него боезаряд для атомной бомбы? Впрочем, мысль о каком-то новом оружии у него все же мелькнула. Заметив на кителе одного из пассажиров нашивки медицинской службы, он брезгливо покосился на «шляпную картонку» и, не скрывая неприязни боевого офицера к ученым в мундирах, произнес:

– Вот уж не думал, что мы докатимся до бактериологической войны!

Гости промолчали. А через четыре дня после того, как «Индианаполис» доставил загадочный груз по назначению, между Тинианом и Филиппинами он был торпедирован японской подводной лодкой.

Крейсер тонул медленно. Почти все члены экипажа успели выброситься за борт. Но спасатели подоспели только через трое суток, и сотни людей утонули или были съедены акулами.

Командир крейсера так и не узнал, какого рода смерть таилась в свинцовом цилиндре, стоявшем между коек в каюте первого помощника.

А японский смертник, взорвавшийся вместе с торпедой, не знал, что, если бы та же самая цель попала в перископ его подводной лодки неделей раньше, один из двух испепеленных атомными взрывами японских городов мог бы уцелеть.

«Толстяк» на башне

Суровое плато на северо-западе штата Нью-Мексико издавна зовется Долиной смерти. Но никогда место это столь не соответствовало своему имени, как 16 июля 1945 года, когда энергия расщепленного атома проявила здесь свою буйную силу.

Пока президент Трумэн пересекал Атлантический океан на пути в Потсдам, возле отдаленной авиабазы Аламогордо в лихорадочной спешке готовилась генеральная репетиция хиросимской трагедии. Вдоль всего пятисоткилометрового пути от Лос-Аламоса до Аламогордо клубились тучи красноватой пыли, в которых непрерывной вереницей двигались тягачи с оборудованием. На том месте, где поныне сохранилась гигантская воронка со склонами из спекшегося песка, была смонтирована тридцатиметровая стальная башня, а вокруг размещена регистрационная аппаратура. В радиусе десяти километров были оборудованы три наблюдательных поста, а на расстоянии 16 километров – блиндаж для командного пункта.

Бомбу, похожую на грушу (ее назвали «Толстяк»), собирали неподалеку от башни на заброшенном ранчо. Когда все остальное было готово, физик Моррисон на армейском джипе доставил туда из Лос-Аламоса свинцовый цилиндр с плутониевым боезарядом. Теперь дело было лишь за погодой. Но она-то как раз не благоприятствовала испытаниям.

В ночь на 16 июля разразилась гроза. Вспышки молний освещали контур «Толстяка», поднятого на башню, среди стальных ферм которой виднелись три человеческие фигуры. Химику Кистяковскому и двум его помощникам предстояло покинуть башню лишь за полчаса до взрыва.

На командном пункте Оппенгеймер тщетно пытался убедить Гровса повременить хотя бы сутки. Он доказывал, что при таком ненастье ветер может неожиданно изменить направление и понести радиоактивное облако к населенным пунктам штатов Нью-Мексико или Техас.

Но руководитель Манхэттенского проекта не хотел слышать ни о каких отсрочках (эхо Аламогордо должно было непременно докатиться до Потсдама к началу конференции трех держав!). Гровс ограничился тем, что приказал держать наготове грузовики с солдатами на случай принудительной эвакуации соседних поселков.

Лишь незадолго до испытаний, назначенных на 5.30 утра, дождь прекратился, среди туч кое-где проглянуло звездное небо. И тут робкие предрассветные сумерки были рассечены яркой вспышкой.

«Будто из недр Земли появился свет, свет не этого мира, а многих солнц, сведенных воедино, – пишет автор книги «Люди и атомы» Уильям Лоуренс, единственный журналист, которому Пентагон поручил быть летописцем Манхэттенского проекта. – Это был такой восход, какого никогда не видел мир. Громадное зеленое сверхсолнце поднялось за доли секунды на высоту более двух с половиной тысяч метров. Оно поднималось все выше, пока не достигло облаков, освещая землю и небо ослепительно ярким светом. Этот громадный огненный шар диаметром почти в полтора километра поднимался, меняя цвет от темно-пурпурного до оранжевого, расширяясь, увеличиваясь, – природная сила, освобожденная от пут, которыми была связана миллиарды лет.

Вслед за огненным шаром с земли поднялось громадное облако. Сначала это была гигантская колонна, которая затем приняла формы фантастически огромного гриба. Громадная гора, рожденная за несколько секунд (а не за миллионы лет), поднималась все выше и выше, содрогаясь в своем движении.

В течение этого очень короткого, но кажущегося необычайно долгим периода не было слышно ни единого звука. Потом из этой тишины возник громовой раскат. В течение короткого времени то, что мы видели, повторилось в звуке. Казалось, тысячи мощных фугасных бомб разорвались одновременно и в одном месте. Гром прокатился по пустыне, отозвался от гор Сьерра-Оскуро. Эхо накладывалось на эхо. Земля задрожала под ногами, как будто началось землетрясение».

Когда грибовидный столб рассеялся, создатели и заказчики нового оружия устремились к месту взрыва на танках, выложенных изнутри свинцовыми плитами. Перед их глазами лежала поистине Долина смерти.

Разрушительная сила «Толстяка» оказалась равной двадцати тысячам тонн обычной взрывчатки. Стальная башня испарилась. Песок вокруг спекся в стекловидную корку.

Даже невозмутимый Ферми был настолько потрясен увиденным, что на обратном пути в Лос-Аламос не мог вести свою машину.

Когда Лоуренс принялся донимать Оппенгеймера вопросами о том, что тот думал в момент взрыва, создатель атомной бомбы мрачно посмотрел на журналиста и процитировал ему строки из священной индийской книги «Бхагават гита»:

Если блеск тысячи солнц

Разом вспыхнет на небе,

Человек станет Смертью, Угрозой Земле.

В тот же день за ужином среди тягостного молчания своих коллег Кистяковский произнес:

– Я уверен, что перед концом мира, в последнюю миллисекунду существования Земли, последний человек увидит то же, что видели нынче мы.

Зато военные руководители Манхэттенского проекта ликовали. Генерал Лесли Гровс и его заместитель генерал Томас Ферелл перво-наперво составили две телеграммы, предназначенные для отправки в противоположные концы земли.

Одна из них ушла в Сан-Франциско с приказом крейсеру «Индианаполис» срочно доставить на остров Тиниан урановый заряд для «Малыша» – второй атомной бомбы, смертоносную силу которой предстояло испробовать уже на жителях какого-нибудь японского города. Другая телеграмма была направлена Трумэну в Потсдам.

Аламогордо и Потсдам

С 17 июля по 2 августа 1945 года близ Берлина состоялась Потсдамская конференция руководителей СССР, США и Англии. 16 июля в Аламогордо был осуществлен первый экспериментальный атомный взрыв. 6 и 9 августа подобные же бомбы испепелили Хиросиму и Нагасаки.

Когда сопоставляешь эти даты, бросается в глаза очевидное стремление подогнать первое испытание атомного оружия к началу встречи «большой тройки», а к концу ее приурочить уничтожение атомными бомбами японских городов.

– На нас оказывалось немыслимое давление, чтобы испытать атомный боезаряд до того, как руководители трех стран соберутся в Потсдаме, – рассказывал Роберт Оппенгеймер.

– Могу засвидетельствовать, что 10 августа всегда было для нас некоей мистической предельной датой, к которой мы любой ценой и при любом риске должны были завершить работу над бомбой, – заявлял участник Манхэттенского проекта Филипп Моррисон.

«Для ученых, не знакомых с деталями Ялтинского соглашения, 10 августа было «необъяснимым мистическим рубежом», но для политических лидеров США это была дата вступления СССР в войну, обещанная союзникам», – отмечает изданная в Японии «Белая книга о последствиях атомной бомбардировки».

Хотя западные державы множество раз нарушали обещания об открытии второго фронта в Европе, у них не было сомнения, что Советский Союз сдержит свое слово. Отсюда и лихорадка: успеть до 10 августа! Создать иллюзию, будто не удар Красной Армии, а американские атомные бомбы вынудили Японию капитулировать, продемонстрировать устрашающую мощь нового оружия перед послевоенным миром, чтобы повелевать им, – таков был замысел Трумэна.

В июне Лео Сцилард записался на прием в Белый дом. В качестве доверенного лица президента его принял Бирнс – будущий государственный секретарь. Как писал потом Сцилард, Бирнс не утверждал, что атомное оружие необходимо пустить в ход, чтобы нанести Японии военное поражение. По его словам, в Вашингтоне тогда были прежде всего озабочены развитием событий в Восточной Европе. Точка зрения Бирнса, отмечал Сцилард, состояла в том, что само наличие у США таких бомб и демонстрация их силы должны были сделать Россию более податливой в Европе.

«Демонстрация боевых возможностей бомбы, – пишет американский историк Г. Алпровиц в книге «Атомная дипломатия: Хиросима и Потсдам», – была нужна, чтобы заставить русских принять американский план послевоенного мира. И прежде всего навязать им свою позицию по основным спорным вопросам – по американским предложениям, касающимся Центральной и Восточной Европы».

Что же касается генерала Гровса, то на сей счет он высказался потом в конгрессе вовсе без обиняков, с солдатской прямолинейностью:

– Уже через две недели после того, как я принял на себя руководство Манхэттенским проектом, я никогда не сомневался в том, что противником в данном случае является Россия и что проект осуществляется именно исходя из этой предпосылки.

После капитуляции гитлеровской Германии между Вашингтоном и Лондоном шел спор относительно сроков встречи «большой тройки». Черчилль настаивал на том, чтобы провести ее как можно скорее, пока из Европы еще не выведены американские войска. Трумэн же, наоборот, тянул время, считая, что после испытания атомной бомбы, назначенного на середину июля, ему будет легче оказывать нажим на Советский Союз.

Изменив свое прежнее предложение о том, что три лидера могли бы встретиться 30 июня, Трумэн известил Черчилля, что хотел бы отложить конференцию еще на две недели. Британский премьер, не понимавший причин этих отсрочек, был вне себя. В каждом слове его телеграммы, адресованной Трумэну, сквозит нетерпение: «Я считаю, что 15 июля, повторяю – июля, месяц, идущий вслед за июнем, является очень поздней датой. Я предложил 15 июня, повторяю – июнь, месяц, идущий перед июлем. Но если это невозможно, почему не 1 июля, 2 июля, 3 июля?»

7 июля 1945 года президент Трумэн отправился в Европу на встречу «большой тройки». Прежде чем подняться на борт крейсера «Огаста», он подписал несколько документов, предназначенных для опубликования от имени президента в его отсутствие. В числе этих бумаг с пометкой «начало августа» был текст официального заявления «О бомбе нового типа, сброшенной на Японию».

«Когда я был вынужден отправиться в Потсдам, – писал Трумэн в своих мемуарах, – подготовка к испытанию атомной бомбы в Аламогордо, в штате Нью-Мексико, проводилась с максимальной быстротой. И во время поездки в Европу я с нетерпением ждал сообщений о результатах».

Вечером 16 июля 1945 года, как раз накануне открытия Потсдамской конференции, Трумэну была доставлена депеша, которая даже после расшифровки читалась как заключение врача: «Операция сделана сегодня утром. Диагноз еще неполный, но результаты представляются удовлетворительными и уже превосходят ожидания. Доктор Гровс доволен».

Пятью днями позже в Потсдам прибыл специальный курьер из Пентагона с подробным отчетом об испытательном взрыве в Аламогордо. Военный министр Стимсон поспешил к президенту и прочитал ему послание начальника Манхэттенского проекта. «Доклад Гровса чрезвычайно взбодрил Трумэна. Он сказал, что такая весть придала ему совершенно новое чувство уверенности», – записал тогда Стимсон в своем дневнике.

«Уверенность» эта тут же дала о себе знать на очередном заседании Потсдамской конференции. «Трумэн выглядел совершенно другим человеком, споря с русскими в самой резкой и решительной манере», – вспоминал Черчилль.

После того как с докладом Гровса ознакомили и британского премьера, Трумэн и Черчилль договорились не упоминать об атомной бомбе в ультиматуме, который они адресовали Японии из Потсдама, то есть в Потсдамской декларации.

Вашингтонские летописцы любят повторять, будто атомные бомбы были сброшены на Хиросиму и Нагасаки лишь после того, как Япония отказалась капитулировать на условиях этого документа. Такое утверждение, однако, противоречит фактам.

Еще 23 июля, то есть за четыре дня до опубликования Потсдамской декларации, из Вашингтона в Потсдам был передан на утверждение президента США проект составленного Гровсом приказа командующему стратегической авиацией генералу Карлу Спаатсу: «После 3 августа, как только погодные условия позволят совершить визуальную бомбардировку, 509-му сводному авиаполку 20-й воздушной армии надлежит сбросить первую спецбомбу на одну из следующих целей: Хиросима, Кокура, Ниигата, Нагасаки».

24 июля из Потсдама в Пентагон была передана шифрованная радиограмма: «Директива Гровса утверждена президентом». Это означало, что приказ об атомной бомбардировке Японии вступил в силу. В тот же день Трумэн решил вскользь сказать Сталину, что у Соединенных Штатов появилось новое оружие огромной разрушительной силы.

Когда после очередного заседания его участники прощались на ступеньках дворца Цецилиенхоф, Трумэн подошел к Сталину и произнес несколько фраз.

– Ну как? – нетерпеливо спросил Черчилль, наблюдавший за ними со стороны.

– Он не задал мне ни одного вопроса, – удивленно ответил президент США.

27 июля, в тот самый день, когда текст Потсдамской декларации был передан по радио на японском языке, крейсер «Индианаполис» доставил на Тиниан урановый заряд для первой атомной бомбы, которую предстояло применить в боевых условиях.

31 июля 1945 года заместитель Гровса генерал Ферелл рапортовал с острова Тиниан о готовности бомбы, самолетов и экипажей.

Просвет в облаках

5 августа 1945 года в штаб 509-го сводного авиаполка были вызваны шесть членов экипажа бомбардировщика с бортовым номером 82: командир бомбардировщика Люис, бортинженер Дазенбери, борт-механик Шумард, радист Нелсон, радиометрист Стиборик, стрелок Кэрон.

– Нам предстоит первыми сбросить на Японию сверхмощную бомбу нового типа, – начал инструктаж полковник Тиббетс. – Ввиду особой важности задания самолет поведу я сам. Люис будет исполнять обязанности второго пилота. Старший штурман полка Ван Кирк и старший бомбардир Ферреби заменят на этот рейс штатных членов экипажа. С нами полетят также три человека, которые будут заниматься бомбой: Парсонс, Джеппсон и Бисер. Представляю вам их, а они пусть познакомят нас с «пассажиром» из бомбового отсека.

Капитан первого ранга Парсонс рассказал, что, хотя новая бомба весит меньше пяти тонн, разрушительная сила ее равна 20 тысячам тонн обычной взрывчатки, то есть бомбовому грузу четырех тысяч «сверхкрепостей». Чтобы дать представление о характере подобного взрыва, Парсонс показал фотографии, сделанные три недели назад в Аламогордо. Увидев эти снимки, члены экипажа поняли, почему 509-й авиаполк так долго тренировали бомбометанию с большой высоты и уходу от цели крутым виражом на максимальной скорости.

Тиббетс рассказал, что в операции будет участвовать семь бомбардировщиков. Один заранее послан на остров Иводзима для возможной замены какого-нибудь из самолетов сопровождения.

Три Б-29 полетят впереди, один из них курсом на Хиросиму, другой – на Кокуру, третий – на Нагасаки. Они должны разведать погоду над каждым из этих городов и дать окончательную рекомендацию о выборе цели. Наконец, еще два бомбардировщика будут следовать рядом с самолетом-носителем, чтобы сбросить над целью контейнеры с аппаратурой и сфотографировать результаты бомбардировки.

Накануне вылета Тиббетс дал «сверхкрепости» под номером 82 имя своей матери – Энола Гэй. Вместе с заместителем начальника Манхэттенского проекта генералом Фереллом он безотлучно следил за погрузкой «Малыша», как называли создатели урановой бомбы свое детище.

Тревожила возможность аварии при взлете. Уже не раз бывало, что, стартуя с Марианских островов, Б-29 взрывались с бомбами на борту. Случись такое теперь, от Тиниана не осталось бы и следа. Поэтому окончательную сборку взрывателя бомбы решили произвести уже в воздухе.

В 2 часа 45 минут утра 6 августа «Энола Гэй», освещенная лучами прожекторов, сдвинулась с места и начала разбег. В полете к ней присоединились бомбардировщики майора Суини и капитана Марквардта. Несколько часов тройка шла над сплошным слоем облаков. Тиббетс беспокоился, возможно ли будет прицельное бомбометание.

Жители Хиросимы не знали об уготованной им участи. Всю весну и лето 1945 года они прислушивались по ночам к гулу сотен американских «сверхкрепостей», пролетавших мимо на огромной высоте.

30 июня 1945 года массированной бомбардировке был подвергнут расположенный поблизости город Куре. Почему же Хиросима до сих пор не изведала кошмара воздушных налетов?

На сей счет по городу ходили самые различные слухи. Одни говорили, что «би-сан» (так японцы именовали Б 29) щадят Хиросиму потому, что многие американцы японского происхождения – выходцы из этого города. Другие считали, что янки боятся попасть в расположенный где-то поблизости лагерь американских военнопленных. Третьи утверждали, будто в Хиросиме живет кто-то из родственников президента США.

Понедельник 6 августа 1945 года начался, как и другие дни войны. После двух ночных воздушных тревог мало кто обратил внимание на третью. Ее объявили в 7 часов 09 минут утра, когда высоко над Хиросимой появился один-единственный Б-29. Это был самолет «Стрэйт флэш» майора Изерли. Глазам летчика открылся город, как бы окруженный белым нимбом. В сплошном покрывале облаков как раз над Хиросимой оказался просвет диаметром в двадцать километров. Изерли радировал Тиббетсу: «Облачность меньше трех десятых на всех высотах. Бомбите первую цель» (потом Изерли будет терзаться мыслью о том, что этой радиограммой он вынес приговор Хиросиме).

В 8 часов 14 минут 15 секунд раскрылись створки бомбового люка, и «Малыш» устремился вниз. Еще 47 секунд над Хиросимой мирно светило солнце. За эти 47 секунд люди успели забыть об удаляющемся гуле трех «сверхкрепостей». Будничные утренние заботы владели горожанами вплоть до мгновения, когда беззвучная вспышка вдруг разом превратила Хиросиму в горячий пепел.

Экипаж «Энолы Гэй»

Автоматические стеклянные двери предупредительно распахиваются перед каждым входящим. Только августовский зной не может переступить этот порог.

Холл «Хиросима гранд отеля» – это доведенный до совершенства комфорт. Невидимые машины нагнетают прохладу, невидимые плафоны мягко рассеивают свет. Столь же мягко откуда-то струится музыка. Уютные кресла располагают к неге. А ливрейные официанты проворно и бесшумно разносят те же студено-горячительные смеси, что и в любом другом первоклассном отеле мира.

Здесь явно знают толк и в самом трудном из «коктейлей»: умеют смешать в должной пропорции международный комфорт с искусно отмеренной дозой местного колорита.

Деревянным балкам под потолком нечего поддерживать в железобетонном здании. Их назначение – напоминать о специфике японского зодчества, о тех архитектурных памятниках, которые турист видит на экскурсиях. А эта решетка, что отделяет холл от главного входа? Между чугунными прутьями кое-где разбросаны прямоугольники бугристой меди. Они подсвечены лампочками, которые попеременно вспыхивают там и тут. Огоньки среди краснеющей меди напоминают об остовах разрушенных домов, о чудовищном пекле, когда пузырилось, бугрилось, закипало все вокруг – черепица, камень, металл, живое человеческое тело.

Модернистская конструкция у входа намекает на главную достопримечательность, которая должна привлекать туристов в испепеленный японский город.

Первоклассный сервис – это предупредительность. И вот возле символической решетки разложены специально изданные для туристов брошюры: «Как была сброшена атомная бомба на Хиросиму».

Среди участников этой операции, пожалуй, наиболее известно имя майора Изерли. Газеты много писали о том, как терзаемый муками совести американский летчик слал письма и деньги осиротевшим хиросимским детям, добивался, чтобы его заключили в тюрьму, пока власти не упрятали его в сумасшедший дом.

Но ведь самолет «Стрэйт флэш», который вел Изерли, лишь разведал погоду. Бомбу доставил к цели экипаж бомбардировщика «Энола Гэй». Что чувствовали эти двенадцать человек, когда увидели под собой город, превращенный ими в пепел?

Изданная для туристов брошюра представляет собой документальный рассказ об атомной бомбардировке, записанный со слов ее участников.

Люис. Трумэн был тогда в Потсдаме и хотел, чтобы мы сбросили бомбу 2 или 3 августа. Но мы никак не могли вылететь из-за погоды. Ждали взлета и нервничали, так что пришлось очень мало спать эти три или четыре дня.

Стиборик. Прежде наш 509-й сводный авиаполк постоянно дразнили. Когда соседи досветла отправлялись на вылеты, они швыряли камни в наши бараки. Зато когда мы сбросили бомбу, все увидели, что и мы лихие парни.

Люис. До полета весь экипаж был проинструктирован. Тиббетс утверждал потом, будто бы он один был в курсе дела. Это чепуха: все знали.

Джеппсон. Примерно через полтора часа после взлета я спустился в бомбовый отсек. Там стояла приятная прохлада. Парсонсу и мне надо было поставить все на боевой взвод и снять предохранители. Я до сих пор храню их как сувениры. Потом снова можно было любоваться океаном. Каждый был занят своим делом. Кто-то напевал «Сентиментальное путешествие» – самую популярную песенку августа 1945 года.

Люис. Командир дремал. Иногда и я покидал свое кресло. Машину держал на курсе автопилот. Нашей основной целью была Хиросима, запасными – Кокура и Нагасаки.

Ван Кирк. Погода должна была решить, какой из этих городов нам предстояло избрать для бомбежки.

Кэрон. Радист ждал сигнала от трех «сверхкрепостей», летевших впереди для метеоразведки. А мне из хвостового отсека были видны два Б 29, сопровождавшие нас сзади. Один из них должен был вести фотосъемку, а другой доставить к месту взрыва измерительную аппаратуру.

Тиббетс. Кресло бомбардира установлено впереди пилотского. Мне легко было дотянуться до плеча Ферреби. У нас с ним было заведено, что я держал штурвал до последних 60 секунд, а потом он брал управление на себя.

Ферреби. Мы очень удачно, с первого захода, вышли на цель. Я видел ее издалека, так что моя задача была простой.

Нелсон. Как только бомба отделилась, самолет развернулся градусов на 160 и резко пошел на снижение, чтобы набрать скорость. Все надели темные очки.

Джеппсон. Это ожидание было самым тревожным моментом полета. Я знал, что бомба будет падать 47 секунд, и начал считать в уме, но, когда дошел до 47, ничего не произошло. Потом я вспомнил, что ударной волне еще потребуется время, чтобы догнать нас, и как раз тут-то она и пришла.

Тиббетс. Самолет вдруг бросило вниз, он задребезжал, как железная крыша. Хвостовой стрелок видел, как ударная волна, словно сияние, приближалась к нам. Он не знал, что это такое. О приближении второй волны он предупредил нас сигналом. Самолет провалился еще больше, и мне показалось, что над нами взорвался зенитный снаряд.

Кэрон. Я делал снимки. Это было захватывающее зрелище. Гриб пепельно-серого дыма с красной сердцевиной. Видно было, что там внутри все горит. Мне было приказано сосчитать пожары. Черт побери, я сразу же понял, что это немыслимо! Крутящаяся, кипящая мгла, похожая на лаву, закрыла город и растеклась в стороны к подножиям холмов.

Шумард. Все в этом облаке было смертью. Вместе с дымом вверх летели какие-то черные обломки. Один из нас сказал: «Это души японцев возносятся на небо».

Бисер. Да, в городе пылало все, что только могло гореть. «Ребята, вы только что сбросили первую в истории атомную бомбу!» – раздался в шлемофонах голос полковника Тиббетса. Я записывал все на пленку, но потом кто-то упрятал все эти записи под замок.

Кэрон. На обратном пути командир спросил меня, что я думаю о полете. «Это похлеще, чем за четверть доллара съехать на собственном заду с горы в парке Кониайленд», – пошутил я. «Тогда я соберу с вас по четвертаку, когда мы сядем!» – засмеялся полковник. «Придется подождать до получки!» – ответили мы хором.

Ван Кирк. Главная мысль была, конечно, о себе: поскорее выбраться из всего этого и вернуться целым.

Ферреби. Капитан первого ранга Парсонс и я должны были составить рапорт, чтобы послать его президенту через Гуам.

Тиббетс. Никакие условные выражения, о которых было договорено, не годились, и мы решили передать телеграмму открытым текстом. Я не помню ее дословно, но там говорилось, что результаты бомбежки превосходят все ожидания.

Обезглавленный Христос

Прошла всего одна ночь после пресс-конференции в штабе 20-й воздушной армии, где полковник Тиббетс рассказывал журналистам об уничтожении Хиросимы, восседая рядом с командующим стратегической авиацией США генералом Спаатсом.

Экипажи семи «сверхкрепостей», участвовавших в операции, едва успели отоспаться, когда, к удивлению майора Суини, его вновь назначили в боевой вылет. Причем на сей раз вместо контейнеров с приборами бомбардировщику «Грейт артист» предстояло сбросить «Толстяка» – такую же плутониевую бомбу, что была взорвана на башне в Аламогордо. Как возможные объекты бомбардировки в приказе теперь назывались не три, а два японских города: главная цель – Кокура, запасная – Нагасаки.

Полет, намеченный на субботу, внезапно перенесли на четверг, 9 августа. Суини чертыхался, да и многие штабные офицеры недоумевали, к чему такая спешка. Зачем пускать в ход вторую бомбу, когда у Вашингтона не было времени оценить, как Токио прореагировал на первую?

Трумэн торопился, потому что в ночь на 9 августа Советский Союз вступил в войну против Японии. В то самое утро, когда в Маньчжурии под ударами советских танков обратилась в бегство Квантунская армия, Б-29 майора Суини вновь поднялся в воздух с острова Тиниан.

Второй полет с бомбой проходил вовсе не так гладко, как первый. Начать с того, что взрыватель «Толстяка» нельзя было собирать в воздухе, как это было сделано с «Малышом». Оставалось гадать, что произойдет с бомбой в случае аварии при взлете. По мнению специалистов, нельзя было исключить заражения большой площади радиоактивным плутонием, да и опасности мощного ядерного взрыва. Кроме того, буквально в последний момент в бомбардировщике майора Суини была обнаружена утечка бензина. Наконец, погода была отнюдь не самой благоприятной. Сводка предсказывала ее дальнейшее ухудшение. Тем не менее генерал Ферелл решил все же не откладывать операцию.

Ради экономии горючего основная тройка Б-29 должна была встретиться не над островом Иводзима, а непосредственно у берегов Японии. Во время полета над океаном исчез из видимости Б-29 майора Гопкинса, которому было поручено фотографирование взрыва. Выходить в эфир майору Суини было запрещено. Пришлось потерять целый час, пока все три «сверхкрепости» были наконец в сборе.

Самолеты метеоразведки сообщили о хорошей погоде как над Кокурой, так и над Нагасаки. Взяли курс на главную цель. Но в последний момент ветер над Южной Японией изменил направление. Густая пелена дыма над горевшим после очередной бомбежки металлургическим комбинатом Явата ушла в сторону и заволокла город.

Майор Суини сделал три захода, но прицельное бомбометание было невозможно.

– Ничего не поделаешь! Хоть горючего в обрез, идем на запасную цель, – объявил он экипажу.

Так решилась участь Нагасаки.

Над ней тоже было облачно, но в просветах все же просматривались контуры залива, вдоль которого тянется город. В 11 часов 02 минуты утра «Толстяк» взорвался над одной из многочисленных в Нагасаки церквей примерно на два километра севернее точки прицеливания.

О возвращении на Тиниан не могло быть и речи. Еле-еле, буквально на последних литрах горючего дотянули до запасного аэродрома на Окинаве. Посадочная полоса была занята, а на отчаянные радиограммы с просьбой освободить ее никто не отзывался.

Пришлось дать залп всеми имевшимися на борту ракетами. Лишь этот фейерверк (означающий по кодовой книге: «Дым в кабине. Идем на вынужденную посадку. На борту убитые и раненые») возымел действие. «Грейт артист» тяжело плюхнулся на бетон посередине полосы. К самолету со всех сторон устремились пожарные и санитарные машины.

– Где убитые и раненые? – выпалил санитар, вбежавший по аварийному трапу.

Суини из последних сил стянул с себя шлем и, показав рукой на север, мрачно произнес:

– Остались там, в Нагасаки…

Четыре с лишним века этот порт служил в Японии воротами христианства. Миссионеры строили там церкви, звали на путь истинный и пугали муками ада. Но всей их фантазии о дьяволе не хватило бы и на тысячную долю того, что сотворил с городом христианин Трумэн.

Атомная бомба взорвалась над собором, который воздвигли возле тюрьмы, чтобы звон колоколов помогал преступникам каяться. Взрыв, однако, не пощадил никого: ни грешников, ни праведников, ни самих богов.

Обезглавленный каменный Христос и доныне стоит там среди развалин, опровергая собственную проповедь о том, будто в мольбах можно обрести спасение.

Подтаявшая черепица

6 августа 1945 года в 8 часов 16 минут утра японская радиовещательная корпорация обратила внимание, что радиостанции Хиросимы в эфире не прослушиваются. Вслед за этим на токийском железнодорожном узле обнаружили, что телеграфная линия, проходящая через Хиросиму, вышла из строя. Полностью прервалась связь с этим городом и по военным каналам генерального штаба. Дежурные офицеры были озадачены, ведь сведений о крупном американском налете не поступало.

Лишь утром 7 августа в ставку верховного главнокомандующего поступило краткое донесение 2-го армейского корпуса: «Хиросима полностью уничтожена одной-единственной бомбой. Возникшие пожары продолжают распространяться».

Когда это донесение прочел заместитель начальника генерального штаба Кавабе, он тут же вспомнил о физике Иосио Нисине и других участниках проекта «Эн». За ученым послали офицера. Входя в дом Нисины, он столкнулся с репортером официального агентства «Домэй». Тому срочно требовался ответ: верит ли профессор сообщениям американского радио о том, что на Хиросиму сброшена атомная бомба?

Нисина уклонился от ответа. Но, ознакомившись в генштабе с загадочной депешей, пришел к выводу, что, судя по всему, так оно и было.

– Выходит, создать атомную бомбу все-таки можно! – укорял физика генерал Кавабе. – А раз так, нужно как следует взяться за нее и нам. О средствах доставки теперь можно вообще не думать. Мы бы позволили американцам высадиться на острове Кюсю, а потом взорвали весь плацдарм. Короче, хватит ли шести месяцев, чтобы создать атомный боезаряд? Мы постарались бы любой ценой продержаться такой срок…

Нисина отрицательно покачал головой.

– При нынешних условиях нам не хватило бы не то что шести месяцев, а и шести лет. У нас нет ни урана, ни электроэнергии. У нас вообще нет ничего.

– Какой же эффективный метод защиты от атомных бомб вы тогда можете предложить?

– Сбивайте каждый вражеский самолет, который приблизится к Японии! – вот единственный совет, который мог дать ученый.

Нисине было поручено вылететь в Хиросиму, чтобы обследовать положение на месте. Когда физик увидел испепеленный город с самолета, его опасения подтвердились. Ничто, кроме атомной бомбы, не могло причинить таких огромных разрушений.

Собрав куски оплавившейся черепицы, Нисина вычислил температуру взрыва. А силуэты людей и различных предметов, которые отпечатались на гладких каменных поверхностях, позволили ему довольно точно определить высоту, на которой взорвалась бомба. Ученый собрал образцы почвы на разных расстояниях от эпицентра, чтобы определить их радиоактивность.

Четыре месяца спустя, в декабре 1945 года, все тело у Нисины покрылось волдырями. Как он и предполагал, это был результат остаточной радиации.

Ученые, участвовавшие в Манхэттенском проекте, настоятельно просили генерала Гровса разбросать над Японией листовки, которые предостерегали бы об опасности радиоактивного излучения, возникающего при атомном взрыве.

Американские военные власти не хотели этого делать. Они опасались, что такое предостережение побудит людей сравнивать атомное оружие с химическим.

Поэтому Пентагон пытался поначалу попросту отрицать, что атомные бомбы способны вызывать у людей лучевую болезнь.

12 августа 1945 года министерство обороны США опубликовало официальный доклад о применении атомного оружия. В нем, в частности, говорилось: «Военное министерство подчеркивает, что бомбы были взорваны на такой высоте, чтобы сделать воздействие ударной волны максимальным и чтобы радиоактивные вещества захватывались восходящими потоками раскаленного воздуха и рассеивались на больших пространствах, не нанося никому вреда».

Исчезновение улик

3 сентября 1945 года, на другой же день после капитуляции Японии, нахлынувшие в Токио иностранные журналисты услышали следующее: «Все, кому выпало умереть, умерли. И от последствий взрывов в Хиросиме и Нагасаки больше не страдает никто».

Это заявление сделал генерал Томас Ферелл, заместитель начальника Манхэттенского проекта. Хотя оснований для такого утверждения у Ферелла не было никаких (он сам ступил на японскую землю лишь накануне и даже издали не видел испепеленных городов), слова его разошлись в печати как официальное мнение американских ученых.

Между тем в первые дни после катастрофы Хиросима не походила на безжизненное кладбище. Она была городом мук и страданий, полным беспорядочного, хаотического движения. Все, кто мог ходить, ковылять или хотя бы ползать, чего-то искали. Одни – глотка воды, другие – помощи врача, третьи – родных и близких, чьи муки уже кончились.

Такой увидел Хиросиму прогрессивный публицист Уилфред Бэрчетт, представлявший тогда лондонскую «Дейли экспресс». Он оказался первым и единственным иностранным корреспондентом, который побывал в разрушенном городе до пресс-конференции генерала Ферелла.

Вместе с японскими репортерами Бэрчетт обошел бескрайнее пепелище, окутанное странным, незнакомым запахом, побывал на уличных пунктах первой помощи, полных умирающими. Он писал об увиденном среди развалин и стонов, закончив свой репортаж фразой, которая потом стала крылатой: «Нельзя допустить новых Хиросим!»

Получилось так, что правду о лучевой болезни, порожденной атомным взрывом, впервые раскрыла своим соотечественникам одна из красивейших женщин Японии – актриса Мидори Нака. Прославленная исполнительница главной роли в «Даме с камелиями» гастролировала в Хиросиме с театром «Цветущая сакура». Актеры жили в гостинице, находившейся всего в 700 метрах от эпицентра взрыва.

Из семнадцати членов труппы тринадцать были убиты на месте. Мидори Нака чудом осталась цела. Выбравшись из развалин, она доползла до реки, бросилась в воду. Течение отнесло ее на несколько сот метров от пылающего города. Люди, которые вытащили женщину из воды, порадовались за нее: ни единого ранения, даже царапины!

Актрису узнали. Благодаря содействию ее почитателей она была первым же военным эшелоном отправлена в Токио. 16 августа Мидори Нака была доставлена в клинику Токийского университета. Ее взялся лечить профессор Macao Цудзуки, крупнейший в Японии специалист в области радиологии.

У больной стали выпадать волосы, резко снизилось число белых кровяных шариков, тело покрылось темными пятнами. Ей многократно делали переливание крови. Но 24 августа Мидори Нака скончалась.

До профессора Цудзуки уже доходили слухи о загадочных последствиях трагедии Хиросимы и Нагасаки. Но то были отрывочные сведения, полученные из вторых или третьих рук. Теперь же он стал непосредственным свидетелем участи Мидори Нака. Течение ее болезни, результат вскрытия тела окончательно убедили японского радиолога, что атомный взрыв может вызывать лучевую болезнь.

К такому же выводу пришел профессор Сейдзи Охаси, который, как и физик Иосио Нисина, был направлен в Хиросиму по поручению военных властей. 21 августа он представил правительству доклад. Там делался вывод о том, что рвота и кровавый понос, от которых страдали многие жители Хиросимы и Нагасаки, представляли собой не эпидемию дизентерии, как считали местные врачи, а симптомы лучевой болезни.

В ту пору правдивые вести об атомной трагедии стали появляться и в японской печати. «Хиросима – город смерти. Даже люди, оставшиеся невредимыми при взрыве, продолжают умирать», – писала «Асахи» 31 августа 1945 года.

После долгих лет милитаристской тирании тиски военной цензуры наконец разжались, но лишь на несколько недель. На смену пришла цензура американских оккупационных властей. С середины сентября всякое упоминание о жертвах атомных взрывов вдруг исчезло со страниц японских газет. Исчезло не на неделю, не на месяц, а на целых семь лет.

Около трехсот тысяч «хибакуся», то есть людей, пострадавших от атомных взрывов, стали как бы кастой отверженных. Люди не могли публично выражать им сострадание, призывать помочь им.

Даже в литературе и искусстве «хибакуся» стали запретной темой. Единственной посвященной им книгой, избежавшей цензуры оккупационных властей, был сборник стихов Синое Сиода (она впоследствии скончалась от лучевой болезни). А единственным местом, где стихи эти удалось напечатать без ведома американцев, оказалась городская тюрьма.

Женщина уговорила знакомого надзирателя размножить рукопись в 150 экземплярах на тюремном печатном станке. Так дошли до читателей строки:

Где-то там, в небесах,

опрокинули чашу яда.

На дымящийся город

пролился он черным дождем.

Неподалеку от Хиросимы, в Удзине, в помещении бывшей прядильной фабрики группа японских медиков-энтузиастов оборудовала госпиталь для людей, пострадавших от атомного взрыва. Его главным врачом стал профессор Охаси. Теперь у него накапливалось все больше данных о том, что лучевая болезнь проявляет себя прежде всего как прогрессирующее поражение костного мозга и крови.

14 октября 1945 года в Удзину нагрянула американская военная полиция. По приказу оккупационных властей госпиталь был закрыт. Истории болезней и другая медицинская документация были конфискованы и отправлены в США.

По мнению историка Имабори, осенью 1945 года американцы умышленно использовали японских медиков для сбора научных данных на местах взрывов, так как считали эти районы еще опасными из-за остаточной радиации. Основания к тому, видимо, были, ибо два известных хирурга, долго работавших среди развалин Хиросимы и Нагасаки, вскоре умерли от белокровия.

С японскими кинематографистами оккупационные власти поступили так же, как и с врачами: поначалу не мешали вести съемки, а потом отобрали весь материал.

Группа операторов во главе с режиссером Акирой Ивасаки прибыла в Хиросиму вскоре же после взрыва. Всю осень трудились они среди развалин и пепла, а в декабре перебрались в Нагасаки. Съемки уже подходили к концу, когда операторы были арестованы военной полицией США и на самолете доставлены в Токио. Одновременно американцы совершили налет на киностудию, обыскали дом Ивасаки. Все материалы к фильму были конфискованы. Режиссера заставили под присягой подтвердить, что нигде больше не осталось ни метра отснятой пленки.

Не раз потом оккупационные власти повторяли обыски, засылали на студию своих агентов. Но они так и не узнали, что Ивасаки и его коллеги, рискуя жизнью, тайно отпечатали копию фильма и спрятали ее.

Охотники за трупами

18 ноября 1946 года министр обороны США Форрестол направил президенту Трумэну послание. Ссылаясь на доклады специалистов, побывавших в Хиросиме и Нагасаки, он предложил создать в Японии американский научный центр по изучению воздействия атомных взрывов на человеческий организм. «Такие исследования, – подчеркнул Форрестол, – будут иметь огромное значение для Соединенных Штатов как единственная в своем роде возможность проанализировать медицинские и биологические последствия радиоактивного облучения». В середине 1947 года мэру Хиросимы объявили, что правительство США решило разместить в городе персонал Комиссии по изучению последствий атомного взрыва.

Организация эта, которую японцы вскоре привыкли называть по сокращенному названию «Эй-би-си-си», открыла свою клинику. Больных возили туда на новеньких джипах, а после бесплатного обследования на машинах же доставляли домой.

Некоторых пациентов настойчиво уговаривали остаться в стационаре. Но хиросимцы вскоре заметили, что такие предложения обычно делали безнадежно больным, которые через непродолжительное время расставались с жизнью на американской больничной койке. Так что роль стационара, в сущности, состояла в том, чтобы поставлять трупы для анатомического обследования.

В январе 1951 года «Эй-би-си-си» переместилась в новое помещение на холме Хидзияма. Там, если верить заявлению оккупационных властей, была открыта наиболее современная и хорошо оборудованная клиника в Восточной Азии. Но суть дела не изменилась. Врачи тщательно осматривали больных, досконально обследовали их с помощью новейшей аппаратуры, брали на анализ кровь, спинно-мозговую жидкость, но не прописывали никаких лекарств, не назначали процедур, даже не давали советов.

– Мы – не лечебное, а научно-исследовательское учреждение. Наш персонал не имеет права заниматься медицинской практикой в Японии. Практическое лечение мы предоставляем японским врачам, – так отвечала администрация «Эй-би-си-си» на недоуменные вопросы пациентов и их родственников.

Чем же тогда занимались медики на холме Хидзияма, под белыми халатами которых хиросимцы вскоре распознали военные мундиры? Первые пять лет в центре их внимания находилась «программа изучения наследственности». В городах, разрушенных атомными бомбами, было обследовано 75 тысяч молодоженов. В Японии тогда существовала карточная система. Кормящим матерям полагался специальный паек. Так что для американцев не представляло труда брать под наблюдение жительниц Хиросимы и Нагасаки с пятого месяца беременности.

Кроме основной программы, велись и другие исследования. Например, по программе «ПЕ-18» две с половиной тысячи детей в Хиросиме и Нагасаки сравнивались с таким же количеством контрольных детей, чьи родители переселились в эти же города уже после войны. По программе «ПЕ-52» обследовались дети, матери которых в августе 1945 года были на третьем месяце беременности. Темой программы «ПЕ-49» было изучение детей, находившихся в момент взрыва на расстоянии менее тысячи метров от эпицентра. Существовала и другая классификация – по болезням. За ее индексами проступала картина страданий, выпавших на долю «хибакуся»: «ХЕ-39» (рак крови), «ОГ-31» (бесплодие), «СУ-59» (коллоидные шрамы от ожогов).

– Пожалуй, никогда еще в истории медицины, – замечает западногерманский публицист Роберт Юнг, – такое большое количество людей, как больных, так и здоровых, не подвергалось столь тщательному медицинскому обследованию в пределах определенной территории и на определенном отрезке времени. Однако позорно само по себе уже то, что деятельность «Эй-би-си-си» финансировалась Комиссией по атомной энергии, основная задача которой состояла в совершенствовании американского ядерного оружия.

Японская общественность, таким образом, наблюдала, как представители страны, испепелившей Хиросиму и Нагасаки, с научной добросовестностью исследовали последствия своей акции. Это толкало японцев к выводу о том, что между сбрасыванием бомб и изучением последствий атомных взрывов существует причинная связь. Японцы невольно задавались вопросом: не состояла ли одна из целей атомных бомбардировок в том, чтобы жертвы ее могли дать американским ученым в мундирах материал для дальнейшего совершенствования нового бесчеловечного оружия? Что же, они были правы. Ведь именно ради этого министр обороны Форрестол призывал президента Трумэна использовать «единственную в своем роде возможность».

Двадцать целей

25 октября 1945 года президент Трумэн изложил «двенадцать моральных принципов», которые якобы составляют основу внешней политики Соединенных Штатов в послевоенном мире. Первый пункт этого заявления гласил: «Мы не стремимся ни к территориальной экспансии, ни к эгоистическим преимуществам. Мы не имеем планов агрессии в отношении какого-либо государства, большого или малого».

Тем временем в штате Нью-Мексико началось строительство завода для массового производства атомных бомб. В Соединенные Штаты прибывали все новые группы германских инженеров и техников. Ведущие концерны военно-промышленного комплекса США спешили завладеть техническими достижениями нацистского вермахта и люфтваффе. Наибольшим спросом у американских производителей боевой техники пользовались бывшие сотрудники исследовательских отделов гитлеровского министерства авиации.

3 ноября 1945 года – меньше чем через три месяца после уничтожения Хиросимы и через два месяца после капитуляции Японии – на рассмотрение Комитета начальников штабов США поступил доклад № 329 Объединенного разведывательного комитета. Его первый параграф гласил: «Отобрать приблизительно двадцать наиболее важных целей, пригодных для стратегической атомной бомбардировки в СССР и на контролируемой им территории».

При выборе целей рекомендовалось учитывать возможности нового оружия, то есть иметь в виду площадь эффективного поражения районов с высокой концентрацией материальной части и живой силы. В докладе цинично отмечалось, что использовать атомные бомбы против полевых войск и транспортной сети нерационально.

«Двадцать наиболее выгодных целей для атомных бомб, – говорилось в докладе, – представляют собой индустриальные центры, в которых сосредоточено много научно-исследовательских учреждений, специализированных промышленных предприятий, ядро государственного аппарата. Этот подбор обеспечит максимальное использование возможностей атомного оружия».

В списке намеченных целей фигурировали Москва, Ленинград, Горький, Куйбышев, Свердловск, Новосибирск, Омск, Саратов, Казань, Баку, Ташкент, Челябинск, Нижний Тагил, Магнитогорск, Пермь, Тбилиси, Новокузнецк, Грозный, Иркутск, Ярославль.

3 декабря Объединенный разведывательный комитет представил доклад № 329/1, где предложенный план был уточнен и дополнен. Предусматривалось, что вместе с Соединенными Штатами в нападении на Советский Союз примет участие и Соединенное Королевство. Так что для бомбардировки СССР могут быть использованы также авиабазы на территории Англии и ее заморских владений.

«Советский Союз, – констатировали авторы доклада, – в ближайшем будущем не может напасть на континентальные Соединенные Штаты. Советские заморские операции практически исключаются, так как у СССР нет значительного военно-морского флота. Для того чтобы действовать против Соединенных Штатов, Советскому Союзу надо было бы перевезти свои войска за 4 тысячи миль и воевать с противником, располагающим мощным военно-морским флотом, сильной авиацией и десятикратным превосходством в производстве стали».

На взгляд вашингтонских стратегов, наступил самый удобный момент для вероломного удара по вчерашнему союзнику. Советский Союз заплатил за победу двадцатью миллионами человеческих жизней. Потери Соединенных Штатов во Второй мировой войне составили четыреста тысяч человек.

Гитлеровцы разрушили 1710 советских городов, вывели из строя 32 тысячи промышленных предприятий. На территорию Соединенных Штатов не упала ни одна вражеская бомба. Индустриальный потенциал страны не только не пострадал, но неизмеримо возрос благодаря военным заказам. В конце войны на долю США приходилось почти две трети мирового промышленного производства, в том числе половина выплавки стали. Три четверти мирового запаса золота было сосредоточено в американских банках. К этому небывалому сочетанию мощи и богатства добавилось еще и атомное оружие. В Пентагоне были уверены, что Соединенные Штаты будут монопольно владеть им по крайней мере 10–15 лет.

Так созрел чудовищный по своему коварству замысел: нанести атомный удар по Советскому Союзу, прежде чем он успеет залечить нанесенные войной раны, устранить последнюю помеху к безраздельному господству Соединенных Штатов над послевоенным миром. Идея эта стала предметом обсуждения в правительственных кругах США сразу же после того, как в Белом доме сменился хозяин, и особенно после встречи Трумэна со Стимсоном и Гровсом.

19 мая 1945 года, через 10 дней после того, как над Москвой прогремел салют в честь Победы, заместитель государственного секретаря США Джозеф Грю писал: «Если что-либо может быть вполне определенным в этом мире, так это будущая война между СССР и США».

Это не было болезненным бредом рехнувшегося на антисоветизме чиновника-одиночки. Преданные гласности секретные документы Пентагона свидетельствуют, что в первые же месяцы после общей победы над гитлеровской Германией и милитаристской Японией военное руководство США начало всерьез готовиться к нападению на своего союзника.

Главную роль в этой подготовке играл Комитет начальников штабов США. Возглавлял его адмирал Уильям Леги, начальник штаба при главнокомандующем вооруженными силами США. В состав комитета входили начальник штаба армии генерал Джордж Маршалл, главнокомандующий ВВС генерал Генри Арнолд и главнокомандующий ВМС адмирал Эрнест Кинг.

Непосредственно Комитету начальников штабов подчинялись такие органы, созданные из представителей разных видов вооруженных сил, как Объединенный разведывательный комитет и Объединенный комитет военного планирования. Именно они вели практическую подготовку атомного удара по Советскому Союзу.

14 декабря 1945 года Объединенный комитет военного планирования издал директиву № 432/Д. К соучастникам нападения на СССР в этом документе причислены Англия, Франция и Турция. Авиации дальнего действия предписывалось использовать базы на Британских островах, в Италии (Фоджа), в Индии (Агра), в Китае (Чэнду), на Японских островах (Окинава).

«Единственным оружием, которое США может эффективно применить для решающего удара по основным центрам СССР, являются атомные бомбы, доставленные самолетами дальнего действия, – говорилось в директиве № 432/Д. – На карте к приложению «А» указано двадцать основных промышленных центров Советского Союза и трасса Транссибирской магистрали – главной советской одноколейной линии коммуникаций. Карта также показывает базы, с которых сверхтяжелые бомбардировщики могут достичь 17 из 20 указанных городов и Транссибирской магистрали. Согласно нашей оценке, действуя с указанных баз и применив все имеющиеся в наличии 196 атомных бомб, Соединенные Штаты смогли бы нанести такой разрушительный удар по промышленным источникам военной силы СССР, что он в конечном счете оказался бы решающим».

Заключительный параграф директивы № 432/Д показывает истинную подоплеку ссылок на «советскую угрозу». В нем говорилось: «В настоящее время Советский Союз не располагает возможностью нанести аналогичные разрушения промышленности Соединенных Штатов. Когда же СССР создаст стратегическую авиацию с бомбардировщиками радиуса действия в 5 тысяч миль и атомную бомбу, он будет в состоянии нанести ответный удар и нынешнее решающее преимущество Соединенных Штатов будет сведено к нулю».

Итак – бить первыми, бить, пока Советский Союз еще не оправился от жертв и разрушений, пока экономическое и военное превосходство Соединенных Штатов еще наиболее очевидно, бить «со всех азимутов», предварительно окружив СССР кольцом американских баз. Такова была суть стратегии Пентагона в 1945 году. Причем уже тогда в ней содержались главные элементы современной военной доктрины США: ставка на первый удар и средства передового базирования, развернутые на территории союзных стран.

«План Баруха»

5 марта 1946 года Черчилль в присутствии Трумэна выступил в Вестминстерском колледже американского городка Фултон (штат Миссури). Эту речь принято считать публичным провозглашением «холодной войны» против СССР, открытым призывом к созданию антисоветской военно-политической коалиции. Черчилль разглагольствовал о «железном занавесе» над странами Восточной и Юго-Восточной Европы, ратовал за союз между США и Англией, подкрепленный атомным оружием.

Но первый послевоенный год ознаменовался и событием диаметрально противоположной направленности. 19 июня 1946 года Советский Союз внес на рассмотрение Комиссии ООН по атомной энергии проект «Международной конвенции о запрещении производства и применения оружия, основанного на использовании атомной энергии в целях массового уничтожения». СССР предложил, чтобы участники такой конвенции взяли на себя три обязательства. Во-первых, не применять атомного оружия ни при каких обстоятельствах; во-вторых, запретить его производство и хранение; в-третьих, уничтожить его запасы в трехмесячный срок.

Эта советская инициатива открывала возможность пресечь ядерную гонку еще в зародыше, сберечь гигантские средства, поглощаемые каждым ее витком, который к тому же нес ее участникам не новую степень безопасности, а новую степень опасности.

Вашингтон противопоставил тогда советской инициативе демагогический демарш с так называемым «планом Баруха». Летом 1946 года представитель США в Комиссии ООН по атомной энергии Бернард Барух внес на рассмотрение этого органа американские предложения. Чтобы придать им вес в глазах международной общественности, к их разработке был привлечен ряд видных ученых во главе с Оппенгеймером.

Цель американского проекта состояла не в том, чтобы запретить атомное оружие, а в том, чтобы закрепить монопольное обладание им за Соединенными Штатами. В «плане Баруха» предлагалось создать международный орган по атомной энергии, который находился бы под полным контролем США и единолично распоряжался сырьевой, производственной и научно-исследовательской базой атомной промышленности во всех странах.

Еще в разгар войны руководство Манхэттенского проекта задалось целью прибрать к рукам мировые запасы расщепляющихся материалов. «В начале 1943 года, – писал генерал Гровс, – мы пришли к выводу, что нам следует составить справку о распределении залежей урановых и ториевых руд во всем мире. Мне казалось совершенно очевидным, что обеспечение Соединенных Штатов Америки на будущее запасами материалов, которые могут служить источниками атомной энергии, является нашим долгом».

Предлагая передать «международному органу» контроль над расщепляющимися материалами, Соединенные Штаты уже заручились правом закупать всю добычу урана в Бельгийском Конго. Соглашение на сей счет вступило в силу в декабре 1944 года.

Созданная по инициативе Гровса карта главных месторождений урана и тория во многом предопределила направления империалистической экспансии США в послевоенные годы. Достаточно вспомнить, например, об активности американских неоколонизаторов в Конго или Намибии.

Американские предложения о передаче атомной энергии под международный контроль были, разумеется, чистейшей демагогией. Уже при подготовке «плана Баруха» госдепартамент подчеркивал: «План вовсе не требует, чтобы США прекратили производство атомных бомб – ни после того, как он будет предложен, ни после учреждения международного органа».

Комитет начальников штабов оговаривал «план Баруха» следующим условием: «Атомная бомба должна оставаться сердцевиной американского арсенала, и система контроля должна быть разработана таким образом, чтобы предотвратить создание атомного оружия русскими». 24 сентября 1946 года специальный помощник президента США Клиффорд представил в Белый дом доклад, озаглавленный «Американская политика в отношении СССР». «Советский Союз, – говорилось в этом документе, – трудно одолеть, ибо его промышленность и природные ресурсы рассредоточены. Однако он уязвим для атомного и бактериологического оружия, для дальних бомбардировщиков. Следовательно, Соединенные Штаты должны быть готовы вести атомную и бактериологическую войну. Любые переговоры об ограничении вооружений следует вести неторопливо и осмотрительно, постоянно помня, что запрет на применение атомных бомб и других видов наступательных вооружений дальнего действия значительно ограничил бы мощь Соединенных Штатов». Читая эти слова сейчас, поневоле думаешь: уж не ими ли поныне руководствуются американские представители на всех переговорах, связанных с обузданием ядерной гонки?

Битая карта

Ветры «холодной войны» дули все сильнее. 12 марта 1947 года была провозглашена «доктрина Трумэна». Предоставление экстренной военной помощи Греции и Турции должно было послужить прологом антикоммунистического «крестового похода». Составной частью политики «сдерживания коммунизма» стал и «план Маршалла», выдвинутый 5 июня 1947 года.

Нуждам данной политики отвечала реорганизация государственного руководства США, проведенная в конце того же года. Был учрежден Совет национальной безопасности во главе с президентом, создано Центральное разведывательное управление.

В одном из первых документов Совета национальной безопасности – меморандуме № 7, изданном в марте 1948 года, – говорилось: «Разгром сил мирового коммунизма, руководимого Советами, имеет жизненно важное значение для безопасности Соединенных Штатов. Этой цели невозможно достичь с помощью оборонительной политики. Поэтому Соединенные Штаты должны взять на себя руководящую роль в организации всемирного контрнаступления с целью мобилизации и укрепления наших собственных сил и антикоммунистических сил несоветского мира, а также в подрыве мощи коммунистических сил».

Несколько месяцев спустя, летом 1948 года, западные державы спровоцировали так называемый «берлинский кризис», проведя в своих зонах оккупации Германии сепаратную денежную реформу. Использование новой валюты в западных секторах Берлина грозило вызвать экономический хаос в советской зоне.

В конце июня советская военная администрация ввела ограничения на перевозки в Берлин с запада. Одновременно были предусмотрены меры по снабжению западных секторов города из советской зоны. Империалистические круги подняли крик о «блокаде». Якобы ради спасения берлинцев был создан «воздушный мост».

Воспользовавшись этой шумихой, Пентагон положил начало развертыванию в Западной Европе американских ядерных сил передового базирования. На аэродромах Восточной Англии, с которых союзная авиация еще недавно наносила удары по гитлеровскому рейху, появились шестьдесят американских бомбардировщиков Б-29 – в ту пору единственных носителей атомных бомб.

Черчилль призывал к атомной войне против СССР, если Москва не пойдет на уступки в «берлинском кризисе». В октябре 1948 года он выступил с речью, которую за океаном впоследствии назвали «незаслуженно забытой». Бывший британский премьер заявил: «Было бы неразумно полагать, будто в нашем распоряжении неограниченное время. Мы должны вступить в схватку и достичь окончательного решения, пока западные страны опираются на атомную мощь – и до того, как русские коммунисты тоже овладеют ею».

4 апреля 1949 года было объявлено о создании Организации Североатлантического договора (НАТО). Ее членами стали США, Канада, Англия, Франция, Италия, Португалия, Дания, Норвегия, Бельгия, Голландия, Люксембург, Исландия. Три года спустя к ним присоединились Турция и Греция, а еще через три года – ФРГ.

«Подписав Североатлантический договор, мы создали военный союз, целью которого является война с Советской Россией», – констатировала газета «Нью-Йорк дейли ньюс».

Рождение антисоветской коалиции встревожило миролюбивую общественность. Рост военной угрозы побудил миллионы людей к активным действиям. 20 апреля 1949 года в Париже собрался Первый Всемирный конгресс сторонников мира. (Поскольку французские власти отказались выдать визы многим делегатам, заседания конгресса одновременно проходили и в Праге.)

Одним из основателей движения сторонников мира стал Фредерик Жолио-Кюри. Выступая на открытии Парижского конгресса, он сказал: «Наш долг осудить применение атомной энергии в военных целях, заклеймить это извращение науки и присоединиться к тем, кто предлагает объявить атомное оружие вне закона».

Американская пропаганда все еще лицемерно превозносила мнимые достоинства «плана Баруха», а президент Трумэн доверительно заявил на совещании в Белом доме 14 июля 1949 года: «Я пришел к выводу, что мы никогда не установим международного контроля. А поскольку достичь этого нельзя, то в области атомного оружия мы должны быть сильнее всех».

По мере того как в антисоветскую коалицию вовлекалось все больше стран, а у Пентагона накапливалось все больше атомных боезарядов, расширялись и масштабы запланированного нападения на СССР.

По плану «Троян» объектами атомного удара должны были стать уже не 20, а 70 советских городов. На Москву намечалось сбросить 8 атомных бомб, на Ленинград – 7. Начало военных действий было назначено на 1 января 1950 года.

Почему же превентивный, то есть упреждающий, атомный удар по Советскому Союзу так и не был нанесен? Прежде всего потому, что количество атомных боезарядов и средств их доставки, которыми в ту пору располагал Пентагон, не могло гарантировать победного исхода конфликта. Одно дело – массовое истребление мирных жителей, а другое – эффективное поражение военных и промышленных объектов. Мощность, точность, да и число тогдашних атомных бомб были недостаточными для этого.

Командование ВВС подсчитало, что вероятность потерь при осуществлении плана «Троян» превысит 55 процентов участвующих в каждом вылете самолетов (во время бомбардировок Японии они не составляли и 2 процентов).

Решено было накопить для атомного удара еще больше сил и сделать соучастниками нападения на СССР еще больше стран. Для этого требовалось время. В 1949 году Комитет начальников штабов начал разрабатывать план «Дропшот». Начало военных действий было перенесено в нем на 1 января 1957 года. Зато предусматривалось, что вместе с Соединенными Штатами в войну вступят все страны НАТО.

На первом этапе конфликта планировалось сбросить 300 атомных бомб на 100 советских городов. Затем с запада и юга на советскую территорию должны были вторгнуться 164 дивизии НАТО, в том числе 69 американских. Завершающий этап плана «Дропшот» предусматривал оккупацию СССР и других социалистических стран Европы.

Но тут произошло событие, которое остудило пыл пентагоновских стратегов. 3 сентября 1949 года американский бомбардировщик Б-29, совершавший патрульный полет над северной частью Тихого океана, обнаружил повышенную радиоактивность в верхних слоях атмосферы. Проверка данных, в которой участвовал Оппенгеймер, не оставила сомнений: Советскому Союзу потребовалось всего четыре года, чтобы лишить Соединенные Штаты монополии на атомное оружие.

Теллер и «супербомба»

– Что же нам теперь делать? – такими словами, выражавшими растерянность и смятение, прореагировал президент Трумэн на известие о советском атомном взрыве. Почти три недели в Белом доме даже не решались публиковать это сообщение, опасаясь, что оно вызовет панику среди американцев.

Впрочем, ответ на риторический вопрос президента очень скоро определился: как можно быстрее заиметь водородную бомбу, чтобы вновь вернуть Соединенным Штатам военное превосходство, возможность шантажировать Советский Союз.

Еще в разгар работ по осуществлению Манхэттенского проекта ученым, которые трудились в Лос-Аламосе, стало ясно, что атомная бомба способна послужить как бы запалом для несравненно более мощного взрыва, создать условия для атомного синтеза, то есть слияния легких ядер, при котором выделяется гигантское количество энергии.

Во время атомного взрыва под воздействием нейтронов происходит распад тяжелых ядер урана или плутония. При этом развивается температура в несколько миллионов градусов, которая и открывает возможность воспроизвести процесс слияния атомов водорода, бушующий в недрах Солнца.

В Лос-Аламосе этой идеей больше всех был одержим Эдвард Теллер. Еще летом 1942 года на совещании у Оппенгеймера он впервые высказал мысль о возможности использовать атомную бомбу как детонатор термоядерного взрыва, то есть как спичку, которая зажгла бы огонь атомного синтеза.

Теллер родился и вырос в Венгрии. Потом учился у Бора в Дании, получал американскую стипендию из фонда Рокфеллера, а в 1935 году переселился в США. Будучи на четыре года моложе Оппенгеймера, Теллер не только завидовал его славе и авторитету, но и не разделял его политических взглядов, осуждал его нерешительность в вопросе о том, стоит ли применять атомное оружие против Японии.

В Лос-Аламосе Теллера иронически прозвали «апостолом супербомбы». Он действительно был рьяным сторонником политики атомного шантажа, поборником опоры на американское военное превосходство. Узнав о советском атомном взрыве, Теллер тут же потребовал ускорить работы над «супербомбой».

29 октября 1949 года под председательством Оппенгеймера собралась консультативная группа Комиссии по атомной энергии. Восемь ведущих американских ученых должны были ответить на вопрос: следует ли Соединенным Штатам безотлагательно приступить к созданию водородной бомбы? За это ратовали Теллер и Страусе (оба они не являлись членами консультативной группы).

Все другие участники заседания заняли противоположную позицию. Особенно резко высказались против создания водородной бомбы физики Ферми и Раби. Они призвали президента Трумэна публично отказаться от создания термоядерного оружия и предложить Советскому Союзу принять на себя такое же обязательство.

Мнение остальных шести членов консультативной группы, включая Оппенгеймера, было хотя и менее категоричным, но тоже отрицательным. «Мы считаем, что следует тем или иным путем избежать создания термоядерного оружия. Мы против того, чтобы Соединенные Штаты выступили инициатором его разработки. В отказе от супербомбы мы видим путь к предотвращению ядерной войны».

Однако «апостол супербомбы» и его покровители не успокоились. Дело дошло до того, что по распоряжению из Вашингтона было конфисковано и уничтожено несколько тысяч экземпляров научного журнала «Сайентифик америкэн». Власти пошли на этот шаг потому, что физик Бете, один из авторов теории синтеза легких ядер, обращался через журнал к американским ученым с призывом выступить против создания водородной бомбы.

31 января 1950 года в здании госдепартамента собралась группа членов Совета национальной безопасности: министр обороны Джонсон, государственный секретарь Ачесон, председатель Комиссии по атомной энергии Лилиенталь. Двумя голосами против одного (возражал Лилиенталь) они приняли решение: рекомендовать президенту издать приказ о срочном создании водородной бомбы. В этот же день президент Трумэн объявил американскому народу: «Я предписал Комиссии по атомной энергии продолжать работу над всеми видами атомного оружия, включая водородное».

Решение Трумэна особенно встревожило тех, кто до конца сознавал его последствия. Двенадцать ведущих американских физиков во главе с Бете выступили с возмущенным заявлением: «Эта бомба – не оружие войны, а средство массового истребления. Применить ее – значит попрать все нормы морали».

Идея дальнейшего совершенствования ядерного оружия была осуждена Постоянным комитетом Всемирного конгресса сторонников мира, который собрался на свою очередную сессию в Стокгольме. 19 марта 1950 года Жолио-Кюри первым поставил свое имя под документом, который за последующие полгода подписали около 500 миллионов человек. В этом кратком и емком призыве, вошедшем в историю как Стокгольмское воззвание, говорилось:

«Мы требуем безоговорочного запрещения атомного оружия – оружия запугивания и массового уничтожения.

Мы требуем установления строгого международного контроля для проведения в жизнь этого запрещения.

Мы считаем, что правительство, которое первым применит против какой-либо страны атомное оружие, совершит преступление против человечества. Такое правительство следует считать военным преступником. Мы призываем всех людей доброй воли во всем мире подписать это воззвание».

28 апреля правительство Бидо сместило Жолио-Кюри с поста Верховного комиссара Франции по атомной энергии, который он занимал с первых послевоенных лет. Перед ученым захлопнулись двери научно-исследовательского центра в форте Шатильон, где он незадолго до этого ввел в действие первый во Франции атомный реактор. В жизни и деятельности французского физика начался новый этап. 22 ноября 1950 года он возглавил Всемирный совет мира, созданный по решению Варшавского конгресса миролюбивых сил.

Начавшаяся в 1950 году война в Корее вызвала новую вспышку антикоммунистической, антисоветской истерии. 1 ноября 1952 года на атолле Эниветок в Тихом океане было проведено испытание американского водородного устройства. Мощность первого термоядерного взрыва составила 12 мегатонн.

В том же году, когда Теллер стал кумиром воинствующих кругов, Оппенгеймер был отстранен от руководства консультативной группой Комиссии по атомной энергии. Но худшее для него было еще впереди.

20 августа 1953 года официальный Вашингтон был вновь повергнут в такое же состояние, как и в 1949 году. ТАСС распространил правительственное сообщение из Москвы, в котором говорилось: «На днях в Советском Союзе в испытательных целях был произведен взрыв одного из видов водородной бомбы».

Консультанты из Комиссии по атомной энергии вскоре доложили президенту Эйзенхауэру, что Советский Союз не только догнал Соединенные Штаты в разработке нового оружия, но и продемонстрировал свое научно-техническое превосходство. Он взорвал не громоздкое экспериментальное устройство, а транспортабельную водородную бомбу.

Вновь вашингтонских правителей взволновал вопрос: «Что же нам теперь делать?» Вспомнили об унаследованной от нацистов идее самолета-снаряда, способного за полчаса пересечь Атлантику или Арктику. Решено было форсировать разработку межконтинентальных баллистических ракет. Их ведущим конструктором по-прежнему был Вернер фон Браун. Вместе с ним трудились и другие бывшие участники гитлеровского «проекта Пенемюнде».

Группа перспективных исследований при Комитете начальников штабов внесла предложение рассмотреть возможность «преднамеренного ускорения войны с СССР в ближайшем будущем», пока советский термоядерный потенциал не превратился в реальную угрозу для США.

Именно на фоне такой очередной вспышки антисоветской истерии и было раздуто «дело» Оппенгеймера.

Обвиняемый Оппенгеймер

21 декабря 1953 года Роберт Оппенгеймер, только что вернувшийся в Принстон из командировки в Англию, готовился провести Рождество и Новый год с женой и детьми. Телефонный звонок из Вашингтона неожиданно нарушил семейные планы. Председатель Комиссии по атомной энергии адмирал Страусе настаивал, чтобы Оппенгеймер немедленно, до наступления рождественских праздников, прибыл в столицу.

Когда ученый вошел в кабинет адмирала, Страусе был не один. Рядом с ним стоял генерал Николе из службы безопасности. Одиннадцать лет назад именно он вместе с Гровсом впервые беседовал с Оппенгеймером о его участии в Манхэттенском проекте. Все еще ничего не подозревая, физик выразил удивление: кому и зачем мог понадобиться его отчет о поездке в Англию перед Новым годом?

– Речь пойдет не об отчете. Есть дела поважнее, – холодно сказал Страусе. – Президент Эйзенхауэр распорядился лишить вас допуска к секретной работе.

Оппенгеймеру был вручен перечень обвинений, подготовленный генералом Николсом при участии ФБР. Двадцать три параграфа в этом длинном списке касались его контактов с коммунистами. Но больше всего поразил ученого 24-й параграф. В нем утверждалось, что якобы именно этими связями объясняются возражения Оппенгеймера против создания водородной бомбы, будто бы именно его энергичное сопротивление таким работам замедлило появление водородного оружия в арсенале Соединенных Штатов.

23 декабря, в день, когда у американцев принято наряжать рождественские елки, агенты службы безопасности явились в дом Оппенгеймера в Принстоне и изъяли всю документацию, относящуюся к деятельности Комиссии по атомной энергии.

Вот как резюмировало агентство Ассошиэйтед Пресс обвинения, выдвинутые против ученого: «Доктор Оппенгеймер в начале войны поддерживал постоянные связи с коммунистами. Он был любовником коммунистки и женился на бывшей коммунистке. Он щедро давал коммунистам деньги с 1940-го и вплоть до 1942 года. Он принимал бывших коммунистов на работу в Лос-Аламос. Он давал противоречивые показания Федеральному бюро расследований о своем участии в коммунистических митингах в первые дни войны. В 1949 году, возглавляя консультативную группу Комиссии по атомной энергии, Оппенгеймер активно выступал против создания водородной бомбы. Он продолжал вести агитацию против этого проекта даже после того, как президент Трумэн подписал приказ приступить к работам по созданию водородного оружия».

С 12 апреля по 6 мая 1954 года в здании Комиссии по атомной энергии проходили слушания по делу Оппенгеймера. Формально они представляли собой административное расследование. Но на самом деле эти слушания обрели форму судилища, какие устраивала тогда Комиссия по расследованию антиамериканской деятельности.

Представитель Комиссии по атомной энергии Роджер Робб вел себя как прокурор, уличающий преступника в государственной измене. Бывшего научного руководителя Манхэттенского проекта, которого еще недавно превозносили как «отца атомной бомбы», теперь изображали как «лицо, представляющее угрозу для национальной безопасности США», как человека, который сознательно пытался подорвать американское превосходство в области ядерных вооружений.

Двадцать четыре ведущих ученых были привлечены к даче свидетельских показаний по делу Оппенгеймера. Девятнадцать высказались против предъявленных ему обвинений. Пять в той или иной степени поддержали их, причем с самыми резкими нападками на Оппенгеймера выступил Теллер.

– Я бы предпочел, чтобы работой по обеспечению жизненных интересов страны руководил другой человек, которого я понимаю лучше и которому, следовательно, доверяю больше, – сказал он. – Я чувствовал бы себя в большей безопасности, если бы государственные дела находились в других руках… Благоразумнее было бы признать его неблагонадежным.

Судилище над Оппенгеймером вел специально созданный трибунал из трех человек. Перекрестные допросы обвиняемого, показания свидетелей продолжались больше трех недель.

Но и после слушаний решение по делу пришлось вновь и вновь откладывать из-за того, что члены трибунала никак не могли прийти к общему мнению. Один из них выступил за то, чтобы полностью оправдать Оппенгеймера. Двое других сформулировали «решение большинства». Они констатировали, что обвинять Оппенгеймера в государственной измене нет оснований. Однако в своих личных связях ученый игнорировал требования безопасности, что, дескать, могло нанести ущерб интересам страны. Поведение Оппенгеймера в связи с разработкой водородной бомбы, заключили авторы приговора, ставит под вопрос его дальнейшее участие в правительственных программах военного значения.

Другими словами, Оппенгеймеру ставили в вину, что он не проявил должного усердия ради создания «супербомбы». Его обвиняли не в том, что он совершил, а в том, чего он не сделал.

Радист Кубояма

1 марта 1954 года, когда заканчивалась подготовка к рассмотрению «дела» Оппенгеймера, радиоактивный пепел американской водородной бомбы, взорванной над атоллом Бикини, застиг в Тихом океане японских рыбаков.

Шхуна «Фукурю-мару» каждую весну уходила далеко от родных берегов на промысел тунца. На сей раз улов был неважный. Уже готовясь в обратный путь, рыбаки решили поставить сети в 90 милях от Бикини.

Взрыв услышали перед рассветом. Над океаном разнесся низкий могучий грохот. Он не походил на раскаты грома. Это был скорее шум грандиозного обвала: будто за горизонтом обрушились небеса. Небо заволоклось дымкой. А через три с половиной часа на шхуну посыпалось что-то вроде тонкой рисовой муки.

Все это было так зловеще не похоже ни на одно из знакомых рыбакам стихийных бедствий, что они наскоро выбрали сети и повернули домой.

До рыбачьего порта Яидзу было две недели пути. Уже в эти дни начали проявляться первые признаки лучевой болезни. Кожа покраснела, покрылась волдырями, как от ожогов. Все чаще донимали приступы тошноты.

На шхуне было 23 человека. Прямо с причала их повезли в больницу. Судьба этих рыбаков взбудоражила японцев больше, чем любое другое послевоенное событие. Свыше полугода страна только и говорила, что о «пепле смерти». Газеты, радио, телевидение изо дня в день писали о первых жертвах водородной бомбы, помещенных в два токийских госпиталя.

Легко представить себе поэтому, какой взрыв возмущения вызвал поступок директора «Эй-би-си-си» Джона Мортона. Он официально предложил перевести рыбаков в его хиросимскую клинику на холме Хидзияма.

На протяжении многих лет американские власти убеждали японцев, что «Эй-би-си-си» создана не для лечения, а лишь для научного обследования пострадавших.

Так что приглашение жертв Бикини в Хиросиму можно было лишь истолковать как желание американских «врачей» из Пентагона получить новый материал для своих наблюдений – на сей раз в лице пострадавших от водородной бомбы.

В Яидзу есть скромная могила, на которой написано одно-единственное имя: Айкити Кубояма. Там похоронен член экипажа «Фукурю-мару», скончавшийся от лучевой болезни через полгода после взрыва над атоллом Бикини.

На шхуне Кубояма был радистом. Сколько раз приходилось ему принимать призывы о помощи, слышать в эфире тревожные голоса людей, застигнутых буйной, слепой стихией величайшего из океанов! Он выполнил долг до конца, самой своей смертью передав людям сигнал бедствия.

«Пусть я буду последней жертвой ядерного оружия!» – сказал Кубояма перед смертью. Его оборвавшаяся жизнь явилась грозным предостережением. Она напомнила, что Хиросима и Нагасаки – это не только кошмар прошлого, не только достояние истории, что «пепел смерти» – ядовитое порождение ядерной гонки – угрожает людям и в дни мира. Она напомнила о мегасмертях, которыми могут обернуться лихорадочно накапливаемые мегатонны. Именно с той поры ненависть японского народа к грибовидной тени, нависшей над будущим человечества, приобрела форму массового движения.

Участь экипажа «Фукурю-мару» всколыхнула волну антивоенных выступлений во всем мире.

Но Вашингтон продолжал подхлестывать ядерную гонку. В Пентагоне заговорили о размещении в Западной Европе ракет средней дальности «Тор» и «Юпитер». Одновременно продолжалось наращивание стратегической авиации. К середине 50-х годов Соединенные Штаты создали основу существующей ныне цепи баз вокруг Советского Союза. Ставка делалась на то, чтобы обеспечить военное превосходство США за счет сил передового базирования.

Но и эти расчеты оказались тщетными. 4 октября 1957 года вашингтонские власти в третий раз пережили шок. Советский Союз первым в мире вывел на орбиту искусственный спутник Земли. Его запуск означал, что СССР располагает ракетами межконтинентальной дальности, так что Соединенные Штаты больше не вправе рассчитывать на географическую неуязвимость.

Уповать на атомную бомбу как на козырного туза, видеть в ней залог главенствующей роли США в послевоенном мире – этот расчет с самого начала был иллюзией. Однако, подобно азартным игрокам, вашингтонские стратеги вновь и вновь повышали ставки в игре. Они цеплялись то за одно, то за другое техническое новшество в надежде использовать его как ключ к военному превосходству. Утратив монополию на атомную бомбу, ухватились за водородную. Потом сделали ставку на подводные ракетоносцы, потом – на ракеты с разделяющимися головными частями, потом – на нейтронное оружие, потом – на милитаризацию космоса.

Именно Вашингтон начинал каждый новый виток ядерной гонки. И всякий раз его инициаторы оказывались в таком же положении, что и Трумэн со своей обанкротившейся политикой атомного шантажа.

Тени на мосту

6 августа 1945 года по одному из хиросимских мостов шли девять человек. Мы никогда не узнаем, куда спешили они этим знойным утром. Мы никогда не узнаем их имен. Эти люди сгорели, испарились, растаяли в воздухе. Вспышка смертоносного света отпечатала на каменных плитах лишь их тени. Они были короткими. Атомное солнце вспыхнуло над ними почти в зените. Потому что именно на мост Айои, на центр хиросимской дельты, наводил перекрестие своего прицела бомбардир Ферреби.

Мост Айои имеет форму буквы «Т». От середины главного пролета под прямым углом отведен другой мост, так как река Ота разделяется ниже на два рукава. Эти два протока омывают вытянутый клин, на котором теперь разбит Парк мира. А напротив, у моста Айои, оставлен в неприкосновенности остов здания с оголенным куполом и пустыми глазницами окон – Атомный дом. Он должен напоминать о том, как выглядел центр Хиросимы после взрыва.

Нужно, впрочем, иметь в виду, что сохранили единственный каменный остов, уцелевший среди сплошного пепла, – остатки стен и купола торгово-промышленной палаты у моста Айои. Несколько выгоревших изнутри коробок банковских зданий, каркас универмага «Фукуя» – вот и все, что возвышалось над землей. «Яблоко» мишени, в которое целил Ферреби, на два с лишним километра вокруг окрасилось в ровный серый цвет. Так выглядела «зона сплошного поражения».

Каждый день в Парке мира выстраиваются ряды экскурсионных автобусов. Возле моста Айои, перед Атомным домом, торгуют сувенирами, открытками, как перед любым другим историческим памятником. Школьные экскурсии и путешествующие молодожены деловито фотографируются на фоне развалин. Возрожденный из пепла город словно утверждает мысль: пусть лишь руины Атомного дома остаются здесь в напоминание о том, что не должно повториться!

Впрочем, в предрассветный час по камням моста Айои, на которых отпечатались тени погибших, скользят и другие человеческие силуэты. Они появляются из переулка напротив, когда еще закрыт туристский павильон, пусты стоянки экскурсионных автобусов, когда сквозной контур развалин едва проступает на фоне неба. Их путь на биржу труда лежит через Парк мира. Безмолвной вереницей проходят они мимо памятника, словно тени минувшего, – еще живые люди, для которых роковой миг растянулся на десятилетия страданий. Это не литературный образ, не метафора. Возле моста Айои многие десятилетия гноился незаживающий шрам Хиросимы – «атомная трущоба».

Среди груд ржавого железа, пустых бутылок, связок газет и другого мусора прятались лачуги. Стены из старых ящиков, крыши из придавленных камнями обрывков толя и битой черепицы. Тягостный запах гниющих отбросов. И здесь вынуждены были доживать свои дни люди, изувеченные атомным взрывом.

Само возникновение «атомной трущобы» было похоже на болезненный бред. Она разрасталась по ночам. Лачуги строили в темноте без ведома и разрешения городских властей. Единственное, что придавало трущобе какую-то легальность, – лечебные книжки ее обитателей. Лишь в графе «Место жительства» официально признавалось существование «улицы Айои».

В Хиросиме в 60-х годах было сто тысяч «хибакуся» – людей, переживших атомный взрыв. Каждому из них выдана лечебная книжка с указанием, на каком расстоянии от эпицентра он находился. Именно этими метрами, а не числом прожитых лет, меряют свой век коренные хиросимцы.

В сознании приезжего слово «хибакуся» обычно связывается с больничной койкой. Лишь при виде лачуг у моста Айои начинаешь понимать, что болезнь терзает этих людей вкупе с нуждой: что чем сильнее недуг, тем сильнее переплетается он с лишениями. Среди поденщиков – людей, обивающих пороги хиросимской биржи труда, – большинство составляют именно «хибакуся».

Почему это происходит? Почему именно те, кто пережил атомный ад, оказались на социальном дне? Тому есть много причин. Подорванное здоровье не позволяет этим людям иметь постоянную работу. Им не на кого и не на что опереться. Они потеряли близких, лишились имущества. А если что и уцелело, то давно ушло на врачей и лекарства.

Ведь бесплатное лечение «хибакуся» ввели под нажимом общественности лишь в 1957 году – через двенадцать лет после трагедии. С тех пор каждый человек, переживший взрыв, должен дважды в год проходить специальное обследование. При симптомах лучевой болезни ему назначают курс лечения.

Однако регистрируются для обследования далеко не все. Многие предпочитают скрывать, что они «хибакуся». Запрет, окружавший само это слово в годы оккупации, неприглядная деятельность Комиссии по изучению последствий атомных взрывов – все это толкало пострадавших замкнуться в своем горе, усиливало их отчужденность. На собственном опыте они убедились: людей, переживших взрыв, неохотно берут на работу, с ними избегают жить под одной крышей, тем более вступать в брак.

Таково это трехмерное, трехликое горе. Мало сказать – физические муки. Мало сказать – бремя нужды. Они, «хибакуся», обречены быть еще и кастой отверженных.

Многим ли их судьба лучше участи девяти пешеходов, шагавших августовским утром через мост Айои? Быть в трех тысячах метрах от центра катастрофы, чтобы после многолетних страданий оказаться в трехстах; обитать как живые тени там, где их земляки когда-то погибли мгновенно, отпечатав на камне свои силуэты…

Огненная река

Бой городских часов Хиросимы похож на тревожный набат. И звучат эти куранты не в полдень, а в 8 часов 15 минут утра. Изо дня в день, из года в год напоминают они о мгновении, когда навечно прикипели к циферблату стрелки других, случайно уцелевших среди пепла наручных часов. Навек же, как эти спекшиеся стрелки, отпечатался роковой миг и в человеческих сердцах.

6 августа, 8 часов 15 минут утра.

Как жгуче солнце в день и час, когда над Хиросимой вспыхнул огненный смерч!

Никогда человеческое тело не бывает столь раскрыто и беззащитно, как в эту самую знойную пору года. И нет часа более многолюдного, чем этот, когда город высыпает на улицы, начиная трудовой день.

«Выбор момента сделал тепловой эффект взрыва максимальным». Эта фраза из боевого донесения особенно доходит до сознания, когда августовским утром смотришь на Хиросиму с того места, над которым взорвалась атомная бомба. Понимаешь тут и другое. Пентагон не случайно избрал жертвой город, с трех сторон окруженный горами. Требовалась мишень, равная по форме и размерам силе первой атомной бомбы.

В Хиросиме погибло более 240 тысяч человек. В Нагасаки – около 80 тысяч. Сказались особенности рельефа, воплощенные в самих географических названиях. Слово «хиросима» буквально означает «широкий остров». Слово «нагасаки» – «длинный залив». Город, расположенный в речной дельте, пострадал больше, чем другой, вытянувшийся вдоль извилистого ущелья.

6 августа к Парку мира ежегодно движутся вереницы людей. Эта река рождается и течет стихийно. Организованные шествия и церемонии последуют позже. А пока каждая поминальная свеча, каждая белая хризантема оставляется перед памятником в знак чьей-то личной утраты.

Глядишь, как растут груды цветов, похожие на снежные сугробы, и, словно откровение, доходит простая истина: кроме тех чувств, с которыми человечество отмечает 6 августа, для жителя Хиросимы эта дата окрашена еще и личной скорбью. Именно тогда большинство семей потеряли родных и близких, именно с того дня многие стали калеками.

Люди стоят перед памятником, склонив обнаженные головы. Вокруг седловидной бетонной арки оставлена площадка, засыпанная речной галькой. Пожалуй, лишь число этих камешков дает представление о количестве имен, которые следовало бы написать на одной из самых больших могил нашей планеты.

Над безмолвной площадью неистовствует лишь хор цикад. Но вот глухо ударяет бронзовый колокол. Ему вторят заводские сирены. И разом взлетают в небо сотни голубей, словно разнося на своих крыльях звуки хиросимского набата.

Памятник в Парке мира задуман так, что человек, стоящий перед ним, как бы заглядывает в прошлое. Бетонное седло отделяет от взора сегодняшнюю Хиросиму. Под сводом виден лишь вечный огонь, полыхающий позади памятника, а еще дальше в струях горячего воздуха зыбко колышется оголенный купол Атомного дома.

Руины Атомного дома долго оставались нетронутыми. Среди опаленных смертью стен вился плющ, гнездились птицы. Год за годом все новые морщины бороздили эти израненные взрывом камни, как и лица свидетелей атомного взрыва. И вот в японских официальных кругах начали поговаривать о том, чтобы вовсе снести Атомный дом. Дескать, вид его лишь будоражит души тяжкими воспоминаниями. Да к тому же сами развалины настолько обветшали, что могут вот-вот рухнуть.

В ответ на подобные суждения в Хиросиму со всех концов Японии хлынул поток протестующих писем. Их авторы предлагали начать общенациональный сбор пожертвований на увековечивание руин. Сотни тысяч людей были единодушны: пусть нельзя разгладить следы невзгод на лицах хиросимцев, но нельзя допустить, чтобы пережитое ими стерлось из памяти народов!

Как раз в те годы, когда на реликвии Хиросимы лег тревожный отсвет вьетнамского пожара, возле оголенного купола, который по-прежнему возвышается над мостом Айои, была установлена каменная плита с надписью: «Атомный дом. Развалины здания, над которым 6 августа 1945 года взорвалась в воздухе первая в истории атомная бомба. Эта бомба погубила более двухсот тысяч человеческих жизней и испепелила город в радиусе двух километров. Чтобы передать потомкам правду об этой трагедии, в предостережение человечеству, на добровольные пожертвования проведена реставрация руин, дабы сохранить их на века».

Давно отстроился заново город в устье реки Ота. Косметика рекламных огней умело прикрыла шрамы минувшей войны. Но есть день, когда неон новой Хиросимы меркнет. Ярче его начинает пламенеть сама река, словно превращаясь в поток раскаленных углей.

В сумерках тысячи людей молча спускаются к воде. На крестовину из двух щепок каждый ставит зажженную свечу, прикрытую бумажным колпаком, и пускает ее вниз по течению. Таким обрядом японцы издавна отмечают день поминовения. Им стало теперь каждое 6 августа.

Сколько мыслей рождает эта огненная река, эти мириады фонариков, каждый из которых олицетворяет человеческую жизнь, оборванную атомным вихрем! Зыбкий свет свечей ложится на мемориальные руины у моста Айои, и кажется, что они все еще раскалены пожарищем.

Да, пепел Хиросимы и сейчас горяч. Годовщину трагедии ежегодно чтут не только те, кто понес в ней личные утраты.

Пепел Хиросимы стал тем цементом, который помогает народам возводить преграду на пути к термоядерной катастрофе.

В 1955 году Всемирная ассамблея мира в Хельсинки призвала отмечать 6 августа как День борьбы за запрещение ядерного оружия. Не только осиротевшие хиросимцы, не только их соотечественники – вся большая семья, имя которой человечество, повторяет в этот день клятву, высеченную на каменном надгробье в хиросимском Парке мира: «Спите спокойно, это не повторится!»

Человек и дракон Противоборство с водной стихией как стержень истории Китая

Повелитель вод

У него рога оленя, голова верблюда, уши быка, шея удава, брюхо моллюска, чешуя карпа, лапы тигра, когти ястреба…

Таков дракон – незримый вездесущий «повелитель вод».

Его голос слышен в раскатах грома. Его когтистые лапы отпечатываются на небе при вспышках молний. Его чешуя блестит под звездами на безбрежье речных разливов. Его спокойное дыхание – это неторопливый, благодатный дождь, дающий рост злакам.

Дракон…

Зимой он дремлет, погрузившись в пучину океана. Но приходит час, и он поднимается на небеса. В образе грозовых туч проносится он над истомленной ожиданием землей, оплодотворяя ее влагой.

Дракон…

Это весна, сила, заставляющая природу вновь и вновь повторять круг вечного обновления.

Это восток, откуда приходят дождевые облака и куда несут свои струи великие реки.

Это цвет «цин» – голубовато-зеленый оттенок океанской волны.

Дракон – это олицетворение водной стихии, ее животворной, но порой слепой беспощадной силы.

Таким рисует образ «повелителя вод» народное воображение.

Дракон… Это его чешуя серебрится на безбрежье речных разливов…

В русских сказках дракон – просто злобное чудище, для китайца же это мифическое существо олицетворяет собой прежде всего силу, а не зло. Не случайно при всех феодальных династиях изображение дракона было эмблемой императорской власти.

«Повелитель вод» обладает невероятной силой, только, на беду, не умеет разумно пользоваться ею. Из-за этого реки то пересыхают, то выходят из берегов.

Людям приходилось жить в постоянном страхе перед драконом. И они старались поклонениями, жертвами задобрить его, смягчить его крутой нрав.

Около рек высились сотни кумирен в честь грозного «повелителя вод».

В засуху там собирались на моление о дожде. Вырезанную из дерева или отлитую из бронзы фигуру Дракона-царя выносили наружу. Длинная процессия босых, обнаженных до пояса стариков с ивовыми прутьями в руках обходила с ней поля.

Дракон мог принести несчастье, но от него ждали и избавления.

Вода ведь бывает и бедствием, и благом.

После удачной жатвы на берегах рек по нескольку дней подряд устраивались благодарственные песнопения. В воду бросали корзины с зерном. Но благополучные годы выпадали нечасто.

Заглянем в летопись стихийных бедствий – ее из поколения в поколение вели китайские историки. За последние двадцать два века в ней значится 1029 наводнений и 1056 засух. Почти каждый год – или одно, или другое бедствие.

Чем объяснить, что эти исключающие друг друга явления – наводнения и засухи – находятся в столь странном соседстве?

Причина – муссонный климат. Он определяет водный режим большинства китайских рек.

Мы привыкли к тому, что наши русские реки полноводнее всего бывают весной. Тогда тают снега, и природа щедро напитывает влагой землю перед севом. В Китае осадки распределяются иначе: неравномерно и неблагоприятно для сельского хозяйства.

Зимний муссон, дующий с материка в сторону океана, несет с собой дыхание пустынь Центральной Азии. Следом приходит часто такая же сухая, без осадков весна: дракон продолжает дремать.

И только в разгар лета, когда подходит пора снимать первый урожай, ветер с океана пригоняет дождевые облака. Дракон пробуждается и словно спешит наверстать упущенное.

Неделями длятся обложные ливни. В бассейне Хуанхэ, например, за июль и август выпадает иногда почти столько же дождей, сколько их приходится на целый год. Там, где недавно ветер поднимал желтую пыль на отмелях, а рыбаки легко переходили реку вброд, вздувается илистый поток, способный ворочать камни.

Многое пришлось вытерпеть людям из-за крутого нрава «повелителя вод». Единоборством с ним окрашена вся многовековая история китайской нации. Об этом 5000-летнем поединке, о том, как люди наконец обрели силу, чтобы одолеть водную стихию, и рассказывает книга «Человек и дракон».

Как перекрывали Хуанхэ

Журналистская судьба сделала меня свидетелем перекрытия русла реки Хуанхэ, прозванной «горем Китая».

Когда Желтая река поворачивает на восток, чтобы вырваться на простор Северо-Китайской равнины, горы в последний раз резко сжимают ее русло. С гневом врывается Хуанхэ в эту теснину, но натыкается на новое препятствие. Два скалистых острова вспарывают ее острыми краями, разрезают на три клокочущих протока.

Тот, что ближе к правому берегу, самый бурный, зовется Воротами Чертей, средний – Воротами Духов, левобережный – Воротами Людей.

Это Саньмынься – Ущелье Трех Ворот.

Если глядеть с левобережной горы, Саньмынься кажется гигантской, с оскалом черных зубов пастью, в которой исчезает Хуанхэ. Такой, наверное, и рисовало народное воображение пасть дракона, способного разом поглотить реку.

Многие поколения земледельцев страдали от буйств «повелителя вод». Но смел ли кто-нибудь прежде думать о том, чтобы надеть на дракона узду, навсегда укротить его! Эта мысль приходит в голову, когда глядишь на Саньмынься.

Ущелье, с его крутыми стенами и торчащими из воды скалистыми островами, – цельная глыба твердой вулканической породы – прекрасное естественное основание для гидроузла. Здесь народ Китая и решил надеть на пасть дракона крепкую узду: перегородить Хуанхэ бетонной плотиной стометровой высоты.

Впервые увидеть Ущелье Трех Ворот мне довелось осенью 1956 года. Я сошел на станции Хойсинь. В те дни она была всего лишь глухим полустанком – пассажирские поезда равнодушно пробегали мимо нее. О том, что поблизости затевается стройка, можно было догадаться лишь по дощатым контейнерам с оборудованием. Приземистый домик станции был заставлен ими со всех сторон.

Два года спустя я снова приехал в Саньмынься. Теперь уже не нужно было беспокоиться, останавливается ли поезд на полустанке Хойсинь: в кармане лежал билет Пекин – Саньмынься. Ущелье Трех Ворот дало имя новому городу и новой крупной железнодорожной станции.

Меньше часа езды по шоссе, вьющемуся по лёссовым каньонам, и знакомая панорама раскрылась передо мной.

Знакомая ли? Ведь в прошлый раз Ущелье Трех Ворот еще сохраняло девственный облик. Разве легкие пешеходные мостики, подвешенные над протоками, несколько буровых вышек да брезентовые палатки на берегу могли заслонить величие скал, взрезающих ток Хуанхэ?

Теперь эти темные, словно обуглившиеся под солнцем, суровые утесы, воспетые в народных песнях и легендах, будто переместились на второй план.

В глаза прежде всего бросается светло-серая бетонная стена. Эта продольная перемычка, вытянувшаяся более чем на четверть километра, разгородила ущелье надвое.

С правого берега видны были лишь две протоки из трех. На месте Ворот Людей за продольной перемычкой был прорублен широкий коридор. Теперь это действительно стали Ворота Людей – новое русло, которое проложили для Хуанхэ люди. И это стали воистину ворота: в нужное время их можно было наглухо захлопнуть.

Левобережье, где работа поначалу кипела жарче всего, опустело. Прожекторы на продольной перемычке повернулись в сторону правого берега. На очередь подошел решающий этап строительства: перекрытие русла реки – Ворот Духов и Ворот Чертей.

А Хуанхэ? Она словно разгадала замысел людей и решила напоследок выказать свой неуемный нрав. Такого паводка, как в 1958 году, китайцы не видели несколько десятилетий.

Ущелье Трех Ворот представляло собой в ту пору зрелище незабываемое. Уже за два километра, от самой деревни Шицзятань, слышен был рев воды. Работа экскаваторов, самосвалов казалась бесшумной в этом неумолкаемом грохоте.

Обезумевшая река опрокинула опору, смыла целый пролет моста у Чжэнчжоу, прервала сообщение по важной железнодорожной магистрали Пекин – Гуанчжоу.

Летний паводок держался долго. К тому же и осень, обычно сухая, солнечная в Северном Китае, на этот раз, как назло, зачастила дождями.

Приехав в Ущелье Трех Ворот в ноябре 1958 года, в канун перекрытия, я увидел огромную территорию стройки во власти липкой лёссовой грязи. Эту жижу разбрызгивали самосвалы, надсадно ревя на раскисших дорогах. По ней, с трудом переставляя ноги, двигались рабочие.

Нигде, пожалуй, в те дни не говорили так много о погоде, как на Саньмынься. Работники метеослужбы ходили с виноватым видом, стараясь не попадаться на глаза строителям. Каждое утро, выбегая из бараков, люди первый взгляд с надеждой бросали на небо. А оно все так же дымилось серыми клочьями туч.

Работа под дождем, назойливая липкая грязь – разве это само по себе беспокоило строителей? Они думали о том, что каждая дождевая капля умножала силы Хуанхэ.

В ноябре и декабре Хуанхэ обычно проносит через Саньмынься лишь несколько сот кубометров воды в секунду. Работы по перекрытию русла были рассчитаны «с запасом» – на 1000 кубометров. Но после дождей приборы отмечали небывалый для этого сезона расход воды: 2300–2200 кубометров в секунду.

Ждать дольше было нельзя: пятна первого снега на окрестных горах напоминали, что по реке вот-вот пойдет лед. Тогда перекрытие пришлось бы отложить на целый год.

Строители решились. Они вступили в поединок с рекой, оказавшейся вдвое многоводнее, а значит, и вдвое сильнее, чем можно было ожидать. Скалистый островок, разделяющий Ворота Чертей и Ворота Духов, стал исходным рубежом для штурма.

Самосвалы вереницей двигались по мосту через Ворота Чертей, спускались к нижней оконечности островка и сбрасывали камень в Ворота Духов. Постепенно наращивая банкет и двигаясь по нему вперед, строителям предстояло пройти 87 метров.

Язык каменной насыпи вытягивался все дальше и дальше поперек течения.

Ненастным вечером участники перекрытия собрались на митинг. Большой нетопленый зал клуба быстро согревался дыханием сотен людей. От мокрой одежды валил пар. Казалось, на скамьях не осталось больше ни единого свободного места, а по проходу, где легко было поскользнуться от нанесенной грязи, всё шли и шли делегации. Каждая из них несла обязательства своей бригады.

Клятва участников митинга – во что бы то ни стало перекрыть реку – звучала как приговор злобной Хуанхэ.

– У наших предков, – говорили строители, – была пословица: «Море высохнет, камни сгниют, прежде чем Хуанхэ станет чистой». Мы же клянемся здесь, что заставим Желтую реку изменить цвет, что наденем узду на дракона…

Река меняет цвет

Почему именно Хуанхэ отличается в Китае наиболее катастрофическими наводнениями? Ведь воды в ней течет в двадцать раз меньше, чем в Янцзы. Главная причина буйного нрава Желтой реки как раз и состоит в том, что она желтая. Будто гигантский землесосный снаряд, Хуанхэ ежегодно выносит в море около миллиарда кубометров грунта. Ей принадлежит первое место в мире по мутности воды.

Самая мутная из советских рек, Амударья, несет в кубометре воды в среднем около четырех килограммов взвешенных частиц, Хуанхэ же – тридцать четыре килограмма.

Почти весь этот грунт приносится дождевыми потоками с Лёссового плато, которое огибает река. Лёсс – плодородная, но рыхлая, легко размывающаяся почва.

Едешь по Лёссовому плато – и кажется, что эта плоская, как стол, равнина, с полями и деревеньками вокруг, расколота на куски землетрясением. Словно глубокие трещины, бороздят ее во всех направлениях обрывистые каньоны – следы ливневых потоков.

В низовьях, где течение Хуанхэ замедляется, лёсс оседает. Река загромождает наносами собственное русло, начинает метаться и бесчинствовать. Образуется цепь бедствий: ливни размывают почву, почва загрязняет русло реки, река разливается.

Вот уже двадцать веков на берегах Хуанхэ не прекращается строительство защитных дамб. С грандиозностью этих сооружений может сравниться лишь такое «чудо» древности, как Великая Китайская стена.

Однако, устилая свое дно наносами, река поднималась все выше и выше, заставляя людей вновь и вновь наращивать дамбы. Так Хуанхэ превратилась в своеобразное чудо природы. В низовье она течет на несколько метров выше окружающей равнины.

Поэтому, вырвавшись из оградительных дамб, Желтая река часто вовсе бросала свое ложе и устремлялась к морю новыми путями. За последние три тысячи лет Хуанхэ двадцать шесть раз резко меняла русло. Было время, когда она впадала в море на севере, в районе Тяньцзиня. Было также время, когда она впадала в Янцзы далеко на юге. И каждая такая перемена несла жителям Северо-Китайской равнины неисчислимые бедствия.

Как отгородиться от строптивой реки, как отвести ее воды в море? Над этим издавна и настойчиво работала мысль китайских ирригаторов.

Вспомним о «повелителе вод». Нет ли доли истины в том, что для китайского крестьянина дракон был единым – пусть даже мифическим – виновником двух противоположных бедствий: наводнений и засух?

Ведь, как мы видим, наводнения и засухи – стихии, тесно связанные друг с другом. Стало быть, бороться нужно не с какой-нибудь одной из этих бед, а с обеими сразу.

Под силу ли человеку такая задача?

В 1946 году гоминьдановское правительство пригласило американских советников. Заокеанские специалисты отмечали, что работы по задержанию влаги и почвы в бассейне Хуанхэ важны, но не верили, выполнимы ли они. «Потребуются сотни лет, – писали консультанты, – для того чтобы эти мероприятия были осуществлены по всему району и дали положительные результаты».

В 1950 году на Международной конференции по борьбе с наводнениями некоторые западные ученые утверждали, что проблема Хуанхэ неразрешима, что Северо-Китайской равнине суждено в конце концов превратиться в бесплодную пустыню…

Став хозяином страны, китайский народ решил навсегда положить конец разгулу водной стихии. Жизнь показала, что одними дамбами не спасти положение. Наоборот, сжатая земляными валами река заилялась еще быстрее. Чтобы Желтая река перестала быть «горем Китая», надо заставить ее изменить цвет, сделать ее воды прозрачными. Такова суть комплексного плана обуздания Хуанхэ.

Отстоявшись в искусственных озерах, вода в нижнем течении станет чистой. Русло реки прекратит блуждание, начнет постепенно углубляться. На ступенях гигантского каскада, который образуется на Хуанхэ, будут построены гидроэлектростанции. Осуществление комплексного плана началось со строительства самого крупного и самого важного из его сооружений – гидроузла Саньмынься.

Железный бык

Шофер Чжан Чжижун торопливо курил возле своего МАЗа. Исполинские самосвалы стояли наготове, чтобы в решающий момент ударить по дракону Желтой реки самым грозным оружием – бетонными пирамидами весом по пятнадцати тонн.

Словно противотанковые надолбы, они лежали рядами тут же, на острове. Последнее время Чжижун по целым суткам не появлялся в общежитии. Начальник автоколонны всякий раз повторял водителям старинную пословицу: «Войско учат тысячу дней, чтобы использовать его один час».

Накануне встретившийся по дороге почтальон передал Чжижуну самодельный продолговатый конверт со штемпелем родной деревни. В конце письма, после всех местных новостей, жена кратко сообщала, что родился сын, и спрашивала, как его назвать.

«Так и не успел послать ей ответ! – досадовал Чжижун. – А теперь, пожалуй, еще недели две не удастся засесть за письмо…»

Шофер залюбовался четкой работой товарищей. Машины разгружались по три одновременно. Каждую минуту над рекой опорожнялся полный кузов породы.

Бульдозер, будто дремавший в стороне, временами круто срывался с места, разравнивал край банкета. Машине помогала молодежная ударная бригада. Фигурки землекопов суетились в синей бензиновой мгле, будто ратники в пороховом дыму. Белые спасательные жилеты делали людей похожими на воинов в латах.

Ниже площадки перекрытия на реке трепетала джонка, зачаленная тросами. Два человека бамбуковыми шестами прощупывали дно, проверяли подводные откосы банкета. Это были местные лодочники, смотрители дамб. На своем веку им не раз доводилось «закрывать рот дракону» – заделывать прорывы в земляных валах, ограждающих низовья Хуанхэ. По шуму скрывшейся в воде каменной глыбы, по изгибам мутно-желтых струй, похожих на драконов, сцепившихся в смертельной схватке, речники умели вовремя распознать замыслы Хуанхэ, ее попытки подмыть, обрушить мешающую течению насыпь.

Шофер Чжижун старался разглядеть лица людей на лодке. Среди старых мастеров – смотрителей дамб, приглашенных на перекрытие русла, – было несколько его земляков, уроженцев провинции Хэнань.

Накануне они долго сидели вместе на перемычке. Старики рассказывали, как трудно было совладать нынче с рекой. По силе и продолжительности паводок превзошел даже разлив 1933 года. Тогда Хуанхэ прорвала ограждающие ее валы в пятидесяти местах.

Наводнение 1933 года! Чжижун тогда был мальчишкой, ему исполнилось девять лет. Но разве может изгладиться из памяти пережитое в те дни! Частые удары гонгов в ночной тьме, грозный нарастающий шум приближающейся воды… Как страшно было бежать навстречу этому шуму! Но где еще, кроме дамб, было искать спасения на плоской, как стол, равнине?

Прорыв защитной насыпи произошел неподалеку от родного села Чжижуна. Необозримая гладь затопленных земель простиралась до самого горизонта. А когда вода спала и спасавшиеся на деревьях люди пробовали спуститься вниз, глубокая грязь, едва подсохшая сверху тонкой коркой, как трясина засасывала их.

На сей раз реке не позволили повторить трагедию 1933 года. Больше миллиона жителей Хэнани и Шаньдуна под проливным дождем дни и ночи выматывали силы на дамбах, пока не отстояли их. Но какой ценой! Потрачено не счесть сколько труда, пережито много тревожных дней, особенно там, где жителей пришлось заранее вывозить в безопасные места.

Все это Чжижун хорошо знал по письмам из дому.

Вспомнилось шоферу родное село. Всего за несколько месяцев до отъезда в Саньмынься он вернулся из Кореи – воевал там добровольцем. Не успел Чжижун как следует вжиться в привычный крестьянский быт, как пришла повестка из уездного партийного комитета. В уезде Чжижуну рассказали о стройке в Саньмынься. Объяснили, что там нужны шоферы.

Чжижун согласился поехать. Но жена принялась сокрушаться:

– Четыре года пробыл на войне, не знала, увижу ли живым, и вот снова остаюсь одна!..

Из всего, что Чжижун рассказал о гидроузле, жена поняла одно: больше не надо будет бояться прорывов. Но этого было достаточно, чтобы потом она даже в письмах к мужу никогда не сетовала на одиночество.

Летом 1958 года люди на дамбах с ненавистью и страстью сдерживали неистощимый напор паводковых вод. Думали, неужели скоро навсегда исчезнет опасность наводнений? Сколько взоров, исполненных надежды, было устремлено к стройке в Ущелье Трех Ворот!

Глазами восьмидесяти миллионов своих земляков, жителей низовья, смотрел на реку и шофер Чжан Чжижун. С наслаждением чувствовал он, как содрогается огромная машина, когда очередная пирамида с грохотом скатывалась в ревущую воду.

Дни перекрытия русла слились в один. Представление о времени исчезло. Ночная тьма не могла пробиться к ущелью сквозь лучи бесчисленных прожекторов. Вереница машин ни на минуту не прекращала движения. По очереди отдыхали только люди.

Придя на остров задолго до начала своей вахты, Чжан с тревогой следил за вешкой, воткнутой в край банкета.

Вешку эту ставили, чтобы определить количество пройденных за смену метров. Сейчас все так же подъезжали самосвалы, взметали фонтаны брызг падающие в воду камни – огромная, четко слаженная машина работала на полную мощь. А банкет вот уже два, четыре, шесть часов ни на шаг не продвигался вперед.

Глубины на этом участке Ворот Духов достигали двадцати метров. Если усиленная дождями река сносит всю сбрасываемую в нее породу, она может подмыть и готовую часть банкета. Пустить в ход побольше пирамид? Но ведь пройдено лишь 32 метра! Хватит ли тогда пирамид для завершающего удара?..

– Выдохлась Хуанхэ. Еще немного – и сдастся, – спокойно сказал один из народных мастеров, стоявших рядом с Чжаном.

Это казалось невероятным. Хуанхэ больше чем когда-либо внушала трепет своей грозной силой. Но как бы в подтверждение только что сказанных слов с гидрологического пункта сообщили: на пятнадцать метров вперед за краем банкета глубина не превышает трех метров.

У всех отлегло от сердца. Значит, склон насыпи опускается под водой очень полого и можно не опасаться обвала. Значит, оставшаяся часть протоки почти вся уже завалена камнем. Значит, буйство реки – это бешенство бессилия!

Подошел МАЗ – огромный, кургузый со своей рельсовой платформой, установленной вместо кузова. С колотящимся сердцем Чжан занял место сменщика.

Машина рванулась вперед, и все постороннее перестало существовать для шофера. Он видел только регулировщиков. Главное теперь было следить за взмахами их флажков и молниеносно повиноваться им. Иначе банкет превратился бы в беспорядочную сутолоку машин.

Оставалось перекрыть проран шириной метров в шесть. Хуанхэ отбивалась, точно смертельно раненный зверь. Воды ее, не успевая протиснуться сквозь узкую щель, низвергались вниз, будто с высокой ступени. Перепад превысил четыре метра, скорость течения – семь метров в секунду. Вода ворочала камни весом до трех-пяти тонн.

Выглянув из кабины, Чжижун успел заметить, что и одна из его пирамид скользнула куда-то вниз, мимо банкета. Но большинство вставали твердо. Следом летели ивовые фашины, «виноградные кисти» – гирлянды каменных глыб, связанных тросами.

Оставалось меньше двух метров, да и там из кипящей воды уже выглядывали верхушки сброшенных пирамид. Повинуясь флажку регулировщика, Чжижун подал машину к краю банкета. Возглас восторга разом вырвался у сотен людей.

Последняя пирамида упала на редкость удачно – вершиной вниз. Она словно клином замкнула проран, соединив банкет со скалой противоположного острова. Оттуда на перемычку уже прыгали люди, обнимали шоферов, регулировщиков.

На горах весело затрещали праздничные хлопушки. Толпы рабочих всю ночь простояли на берегу, дожидаясь конца поединка.

Подошли земляки Чжижуна, смотрители дамб. Осторожно, с уважением ощупывали МАЗ.

– С такой машиной где угодно закроешь рот дракону! – сказал один.

– Вот таких-то железных быков держать бы нам прежде возле реки, – пошутил другой, указывая на капот машины.

Все засмеялись.

Да, для этих ветеранов борьбы с Хуанхэ эмблема минских самосвалов имела свой, особый смысл. Неведомый зубр далекой Беларуси связывался в их сознании с теми железными быками, которые в Китае издавна ставились на защитных дамбах.

Бык с грозно выгнутой шеей, изображенный на исполинской машине, шел теперь на смену древним жертвенным фигурам. Шел не молить мифического «повелителя вод» о милости, а навсегда заткнуть ему пасть.

Чжижун взглянул на часы. Они показывали 6:45. Небо над ущельем едва начало зеленеть. Несколько звезд сверкали на нем, как капли холодной росы. Прожекторы расплывчатыми пятнами светились в тумане. Занималось утро 25 ноября 1958 года.

От волнения голова шла кругом. Шофер не заметил, как очутился в своем общежитии. Скинул ватник. Присел за стол. Впервые не нужно было никуда торопиться.

Он выдвинул ящик стола и увидел письмо. Имя ребенку! Что же написать домой? А если…

Да, так и назовем: «Фулун» – «Укротитель дракона». Пусть всегда помнит сын, что произошло в ту осень, когда он появился на свет.

Топор великого Юя

Покорение великих рек Китая началось как раз в тех местах, которые связаны с именем легендарного Юя. По преданию, этот национальный герой еще четыре тысячи лет назад призвал людей бороться против водной стихии. В ту пору, свидетельствуют летописцы, «бушующие воды достигли небес, затопили холмы и безбрежным пространством окружили горы».

На третий день после свадьбы оставил Юй родной дом и восемь лет не возвращался, дав зарок завершить задуманное дело. Он был могучим богатырем. Люди верили в его силу и мудрость и шли за ним.

Под началом Юя несметные толпы крестьян принялись колоть и таскать камни. Так в скале, преграждавшей путь Хуанхэ, было прорублено Ущелье Трех Ворот.

На одной из скал Саньмынься сохранилась древняя надпись:

«Отвесные кручи, бурные потоки – великое дело топора Юя».

Каждый камень в ущелье воспет в народных песнях и легендах. Но не только величественная красота этих мест служила тому причиной. С глубокой древности Хуанхэ была важным путем, связывающим восток и запад Китая.

Податное зерно из плодородных южных провинций перевозилось по Великому каналу, а потом по Желтой реке в древнюю столицу Китая – Чанъань.

Легко представить себе, каким роковым барьером оказывалась Саньмынься для утлых деревянных суденышек! На отвесных каменных стенах ущелья и сейчас можно заметить ряды квадратных отверстий. Это следы настила, по которому двигались вверх бурлаки, силясь перебороть стремительное течение. Многие из них срывались и гибли вместе с лодками в желтых водах Хуанхэ.

Ворота Чертей глубиной в сто шестов.

Ворота Людей узки, словно щель.

Гнется бурлак – кровавая пена у рта.

Жизнь его весит меньше лебяжьего пуха.

Такова старинная песня. Однако, попадая в Саньмынься, человек думает не только о неистовости стихии, но и о твердости человеческого духа.

Ниже Ворот Чертей, возле правого берега, видна одинокая скала. В малую воду она поднимается над рекой метров на семь. Зато в паводок среди клокочущих волн еле видна ее вершина. Кажется, тугая струя Хуанхэ вот-вот опрокинет, поглотит дерзкий утес, посмевший стать на ее пути. Но проходят века, тысячелетия, а он стоит среди бушующей стихии все так же непреклонно.

Об этом утесе сложены народные песни, написано много стихов. Камень Непреклонности издавна считается в Китае символом национального характера.

Желтая река была колыбелью китайской цивилизации. Много горя причинила она людям, селившимся на ее берегах.

Но не в противоборстве ли этим безжалостным ударам стихии сложились и окрепли национальные черты китайцев: их стойкость и трудолюбие, упорство и смелость?

«Раз есть Хуанхэ, значит, должны быть и люди, чтобы спорить с ней!»

Эту задорную фразу издавна любили повторять лодочники на Желтой реке. Утес на стремнине за Ущельем Трех Ворот они прозвали «Держи на меня». И в этом имени заключен и дерзкий вызов человека природе, и желание помериться силами с ней.

Много погибло кормчих, пока не открыли люди секрет Саньмынься: проходишь ворота – держи точно на Камень Непреклонности! Как ни страшен надвигающийся утес – отворачивать не смей. В тот миг, когда лодка готова вот-вот хрустнуть, словно яичная скорлупа, струя сама разделится надвое и пронесет суденышко мимо скалы. Не выдержишь, свернешь со стремнины – расшибет о подводные камни.

«Через Саньмынься трусу нет дороги!» – говорят рулевые.

Немало потомственных речников пришло на строительство гидроузла. В судьбах их крепко переплелось и прошлое Ущелья Трех Ворот, и его будущее.

Однажды, бродя по стройке, я подошел погреться к костру, приветливо дымившему на берегу. Холодный порывистый ветер нес тучи лёссовой пыли. По Хуанхэ плыло круглое сало, желтое, как и все на Желтой реке.

На огне кипело ведро со смолой. Несколько человек возились возле двух тупоносых лодок, вытащенных на отмель. У костра сидел угрюмый с виду старик, чинил снасть. Увидев меня, он слегка кивнул и молча продолжал свое дело. Разговор долго не клеился. Но мне все же удалось узнать, что старик плавает на реке с детства, а нынче руководит бригадой лодочников при геологическом отряде.

Так я познакомился с Чжан Синхэ, потомственным кормчим. Несколько вечеров просидели мы вместе в его землянке, вырытой в лёссовом обрыве.

Старый Чжан говорил о себе, но рассказ его заставлял задуматься о многом.

Утес на стремнине

Чтобы выйти на берег Хуанхэ, волей-неволей надо пересечь весь поселок. Чжан Синхэ шел нахмурившись, ничего не видя, кроме лёссовой пыли под ногами. Почти каждый встречный здоровался с ним. Но эти знаки внимания были неприятны старому лодочнику. «Только небось и разговоров теперь в поселке: Чжан-рулевой решил вернуться на реку, – думал он. – Сколько лет и торговцы и друзья с лодок упрашивали снова походить кормчим – не соглашался. Дал зарок – как гвоздь вбил. И вот на тебе!»

Чжану казалось, что люди оглядываются вслед ему, о чем-то перешептываются. Но, может быть, он преувеличивает? Может быть, это всего-навсего дань внимания прославленному рулевому? Ведь, пока есть Саньмынься, не переведется на Хуанхэ бесшабашное племя речников. Такие, как он, рулевой Чжан Синхэ, всегда будут в почете.

Хуанхэ – торговый путь. Всегда нужны были люди, чтобы вести лодки с товаром через Саньмынься. В поселке Шаньсянь, что повыше ущелья, постоянно ожидали подряда отчаянные лодочники. Они коротали время в маленьких харчевнях, сгрудившихся на берегу. Играли в кости, тянули из крошечных чашек подогретое вино.

Придя в Шаньсянь восемнадцатилетним парнем, Чжан Синхэ нашел много земляков. Те помогли ему наняться в артель. Впрочем, редко кому приходилось долго ждать работы. Отправка хлопка и соли в низовья Хуанхэ сулила солидные барыши. И, хотя торговцы каждый раз рисковали грузом, а лодочники – головой, торговля велась бойко.

Владелец груза обычно сговаривался с кормчим, а уж тот подбирал гребцов по своему усмотрению. В низовьях продавали товар вместе с лодкой: подниматься на ней против течения было не под силу. Артель посуху, на чем придется, добиралась назад.

Возвращались, разумеется, не всегда. Но, если весть о гибели какой-нибудь лодки доходила до харчевен Шаньсяня, об этом старались побыстрее забыть. Люди предпочитали не задумываться над собственной судьбой. Только в песне вспоминали о ней с горькой иронией:

«Хорошо лодочнику на Саньмынься: денег на похороны копить не надо!»

«Береженых небом», вроде Чжан Синхэ, было немного. Сорок лет водил он лодки через Ущелье Трех Ворот. Удивительно ли, что его знает нынче весь Шаньсянь!

Но вот и берег. Новенькие, свежевыструганные лодки стоят на приколе. Чжан Синхэ занимает место рулевого на первой, исподволь окидывает взглядом гребцов. Нет, ничего обидного для себя рулевой не может прочесть на их лицах. Они выражают лишь обостренное внимание.

«Где же груз?» – хочет спросить Чжан Синхэ, но тут же спохватывается: эти лодки надо только провести через Саньмынься. Сразу за воротами на них поставят машины – сверлить дно реки. Шестовой кивком головы подает сигнал: все готово. Торопливые струи легко подхватывают лодку. Обгоняя ее, справа и слева несутся хлопья рыжей пены. Тело привычно приникает к рулевому веслу.

Первые минуты Чжан Синхэ от волнения почти не видит берегов. Но вот справа внимание его привлекают незнакомые строения. Яркими пятнами покрывают они все правобережное взгорье.

– Рабочие живут с гидроузла, – угадав недоуменный взгляд, отвечает загребной. – Всю Шицзятань заселили, да еще вон сколько бараков настроили.

Шицзятань… Как мог он не узнать этой деревни! Напротив нее лодки всегда делали последнюю остановку на пути к Саньмынься. Этого требовал обычай.

Хозяин груза, прихватив жертвенную курицу и чайничек вина, карабкался на крутую гору, где стоит кумирня в честь создателя Саньмынься – легендарного Юя. А пока он там приносил жертвы и бил поклоны, лодочники усаживались перекусить. Ели молча, не торопясь. Наниматели в таких случаях не скупились на угощение.

Потом так же неторопливо, степенно беседовали. Судили, какова нынче река, сообща решали, каким протоком лучше плыть, где поворачивать. В этих немногословных фразах не было и следа напускной беспечности, лихости, которые отличали лодочников у себя в поселке.

Как только наверху раздавался треск хлопушек, двигались дальше. Торговец, ради барышей которого люди рисковали жизнью, возвращался в лодку лишь за ущельем, в безопасном месте. Зато сколько насмешек обрушивалось там на его голову!

Но, как бы ни были дерзки выходки лодочников, купец сносил их с покорным, заискивающим видом. Какая-то сила заставляла его в те минуты признавать превосходство людей, только что прошедших через смерть…

– Будем приставать? – крикнул с носа лодки шестовой. Вопрос этот вернул Чжан Синхэ к действительности.

Да, конечно, пристать надо. Пусть уж все будет как повелось.

Уселись, стали смотреть на реку. Хуанхэ неслась как пришпоренная, ее струи пенились, крутились воронками водоворотов. Глухой рокот со стороны ущелья доносился враждебно и угрожающе.

– Не беда, что половодье, – сказал кто-то из гребцов. – При такой воде надо идти Воротами Чертей. А лучше старого Чжана через них никто не водит. Зато в такой паводок на Косе Живых Камней опасаться нечего. Пронесет как по улице…

Резкая боль кольнула Чжан Синхэ.

Коса Живых Камней… Место, где оживают камни и умирают люди. Сможет ли он пройти ее сейчас? Не дрогнет ли рука? Ведь как раз там Хуанхэ нанесла ему тяжелую рану…

Это было в то время, когда Чжан Синхэ слыл первым кормчим на Саньмынься. Торговцы заискивали перед ним, среди лодочников про него ходили легенды.

Чжан знал себе цену, водил компанию только с такими почтенными кормчими, как и он сам. Был крут, болезненно самолюбив, но на реке действительно творил чудеса. Он водил лодки по любой воде, ухитряясь делать за год до тридцати поездок.

Только на Праздник весны возвращался Чжан Синхэ к семье. Однако деревенская жизнь с каждым разом все больше тяготила кормчего тусклостью, однообразием, изнурительным трудом и удручающей бедностью.

Каждый раз он с облегчением возвращался из деревни в привычную среду речников. Лодочники не любили думать о завтрашнем дне, с беспечной легкостью тратили заработанные деньги.

Время текло, и Чжан Синхэ не заметил, как подрос и пришел в Шаньсянь его старший сын – Чжан Ба. Юноше рано стали доверять место рулевого. Отец не спорил, однако поставил условие: договариваться с торговцами будет сам.

– Молод еще парень свои деньги иметь! – говорил он.

Раз какому-то купцу потребовалось отправить вниз по реке срочный груз. Было это в самый опасный сезон, когда на Саньмынься почти не увидишь лодок. Владелец груза обратился к Чжан Ба. Юноша согласился, но пришел к отцу получить разрешение.

– Езжай! Ничего, проскочите! – не раздумывая, ответил тот. Его соблазнило, что торговец дает тройную цену.

Вечером Чжан Синхэ играл в кости, когда в харчевню вбежали два запыхавшихся земляка. По их лицам он понял все.

– Чжан Ба?

Они молча кивнули, не поднимая глаз.

– Где?

– На Косе Живых Камней…

Пришел хозяин груза, растерянно и сбивчиво стал рассказывать о случившемся. Лодка села на камни. Там, на косе, дно все время меняется. Чжан Ба сгоряча прыгнул в воду, но поскользнулся, видимо, повредил ногу. Течение снесло его в водоворот.

– Так жаль, что погибла именно эта лодка! – продолжал торговец.

Он, как и все в Шаньсяне, очень уважает старого Чжана… В этом мешочке шестьдесят серебряных монет. Ими он хочет выразить отцу соболезнование…

Чжан Синхэ слушал молча. Потом резко поднялся, оттолкнул от себя стол. Стопка серебра со звоном рассыпалась по каменным плитам двора. Глухо сказал:

– Горе не продашь!

И, ссутулившись, зашагал прочь. Скоро в Шаньсяне узнали: Чжан Синхэ решил навсегда уйти с реки. Кормчий купил себе тачку и стал промышлять извозом. Старик избегал встреч с друзьями, замкнулся в себе.

Приходилось трудно. Не потому только, что Чжан Синхэ привык широко, не по-крестьянски тратить деньги. Тяжело было без реки, без всего, что давало ему положение прославленного рулевого. Но Чжан был тверд. Больше четырех лет никто не мог уговорить его вернуться на Хуанхэ.

Чжан отступает от зарока

Еще до того, как в Саньмынься появились первые строители, Чжан Синхэ познакомился с работниками гидрологической станции. Фигура одинокого, будто окаменелого старика, часами неподвижно простаивавшего у реки, невольно привлекала внимание.

Гидролог Сунь как-то попробовал заговорить с ним и был поражен, до чего преобразилось лицо старика, едва речь зашла о Хуанхэ. Чжан Синхэ и сам не заметил, как оставила его обычно свойственная кормчим нелюдимость. О реке, ее нраве и повадках старик готов был говорить часами.

Для гидрологов Чжан Синхэ оказался сущим кладом: кормчий помнил все, что касалось режима этого участка реки чуть ли не за тридцать последних лет. Лодочник любил теперь часами просиживать на станции. Ему льстило внимание, с которым ученые люди прислушивались к каждому его слову.

Там же впервые узнал Чжан Синхэ и о том, что в Саньмынься собираются строить высокую плотину, чтобы не было ни паводков, ни мелководья. После этого старый кормчий стал с уважением смотреть на приезжих, которых с каждым месяцем становилось все больше.

Весенним вечером в домик Чжан Синхэ постучался давний приятель, лодочник.

– Не возьмешься ли провести через Саньмынься пять лодок? – спросил он.

Чжан отрицательно покачал головой.

– Тогда помоги хотя бы лодки надежные сделать: потяжелее нужны, на особый лад.

– Для какого же груза?

– Машины будут на них ставить. Инженеры заказывали, те, что приехали строить плотину. Плотников уже набрали, ты бы только присмотрел. Осрамиться нам в таком деле неловко.

Чжан Синхэ стал каждое утро ходить на верфь. Ворчал на мастеровых, что им впору делать только корыта для свиней. Но через месяц лодки получились отличные.

Пришли приемщики, и среди них Чжан Синхэ увидел знакомого гидролога.

– Оказывается, ты, старина, считаешься тут первым кормчим!– воскликнул тот. – Что же молчал до сих пор? Мы такого человека давно ищем. Теперь особенно: лодки надо через Саньмынься спускать.

– Не водит он больше лодки. Ушел с реки, – бросил кто-то из гребцов.

– Отчего же? Старый? Да он как сосна крепкий! – сказал начальник инженерно-геологического отряда. – Ведь не откажешь нам, Чжан? Дело нужное.

К удивлению лодочников, старый рулевой кивнул утвердительно.

Больше всех недоумевала жена старика. Чем прельстил его этот рейс? Ведь до сих пор он упрямо отказывался даже от самых выгодных предложений.

Что заставило Чжана отступить от зарока? Почему согласился он снова встать к кормилу? Не потому ли, что уверовал в силу этих людей, взявшихся покорить Желтую реку, которая отняла жизнь у его сына, у стольких его друзей?

И вот Чжан Синхэ, как прежде, держит в Шицзятани совет со своими гребцами. Впереди – Саньмынься.

Толчок шестом, и берег, будто подхваченный порывом ветра, уносится прочь. Вместе с ним уносятся куда-то все сомнения и раздумья. Фигура Чжан Синхэ наливается силой, взгляд становится яснее и тверже.

Лодка летит на гребнях мутных, сплетающихся струй. Надвигающиеся навстречу скалы кажутся сплошной стеной. Ворота Чертей, на которые держит Чжан, имеют изгиб, выход из них не виден. Здесь, как говорят кормчие, не то что моргнуть – сердцем стукнуть не смей. Недаром гласит пословица: «Приказ на лодке сильнее приказа в бою». Тут уж, если ошибся, назад не отступишь.

…Неистово ревет вода. Чжан всем телом наваливается на кормило. Поворот – и в глаза бьет яркий солнечный свет. Саньмынься позади!

Медлить, однако, нельзя. Лодка должна пристать к правому берегу сразу за воротами. Там толпятся люди, машут руками, ждут первую лодку.

Знакомая победная радость поет в душе Чжан Синхэ. Сможет ли он после этого еще хоть день прожить без реки, без любимого дела!

Старый Чжан остался на стройке. Его назначили бригадиром лодочников при инженерно-геологическом отряде.

Голубовато-серый диорит-порфир, из которого сложены скалы Саньмынься, – порода надежная. Она звенит от удара молотка, радуя геологов своей монолитной твердостью. Но стометровая плотина вещь нешуточная. Надо досконально изучить ее будущее основание, особенно дно всех трех протоков.

Да, именно в воротах, на самой стремнине, нужно вести бурение.

Буровая машина установлена между двумя скрепленными лодками. От них к береговым скалам протянуты стальные тросы. Со стороны суденышки кажутся крыльями мотылька, трепещущего в паутине.

На корме одной из лодок стоит Чжан Синхэ с рупором в руках. Теперь он должен командовать не гребцами, а рабочими у лебедок.

Выйдя на стремнину, лодки на некоторое время словно повисают среди мчащихся струй, а потом начинают медленно подниматься к Саньмынься. С берега геологи флажками указывали место, где нужно бурить.

Все сильнее стучит в борта вода. Чжан в рупор подает сигналы то одному, то другому лебедочнику. Все пять тросов постепенно натягиваются, придавая установке правильное положение. Можно бурить.

Темнеет, но дизель стучит по-прежнему. Бурение будет вестись круглые сутки. Чжан Синхэ всю ночь сидит на корме, вглядываясь в черную поверхность воды, в которой змейками пробегают отражения звезд. Он покидает лодку лишь после того, как ушедшая в грунт обсадная труба сама надежно закрепляет установку на месте.

Всюду, где ведется бурение с воды, видна кряжистая фигура Чжана, слышен его хрипловатый, словно проржавевший голос.

В конце июля, как обычно, начались ливни. Но паводок был уже не страшен. Начальник инженерно-геологического отряда созвал лодочников в палатку. Здесь лежали керны – драгоценные столбики голубовато-серого камня, образцы основания будущей плотины.

Нужные материалы были собраны в срок. Геологи говорили своим помощникам сердечное спасибо.

Никогда прежде громкая слава первого кормчего, которой Чжан Синхэ пользовался в Шаньсяни, не радовала его так, как эта простая благодарность.

Старый лодочник закончил свой рассказ, когда мы стояли на берегу Хуанхэ, возле Камня Непреклонности. Как раз там, на этом утесе, с помощью Чжан Синхэ была пробурена первая скважина, которая подтвердила надежность скал Саньмынься.

Я снова подумал о Камне Непреклонности – символе национального духа, как называли его поэты древности.

Да, китайский народ умел быть стойким перед лицом всех испытаний, которые несла ему судьба. Но сейчас его непреклонность приобрела новый смысл. Она стала наступательной, целеустремленной. Народ достаточно вынес от стихии. Теперь он непреклонен в решимости покорить ее.

И символ этой новой черты в характере освобожденного народа – уже не одинокий утес на стремнине, а стометровая бетонная плотина, которая по соседству с ним перегородила Хуанхэ.

Подводный Дворец дракона

С той поры, как русло Хуанхэ было успешно перекрыто, главное внимание строителей привлек правобережный котлован. Он пришелся как раз там, где три струи рассеченной скалами Хуанхэ снова сливались в одну. Окрестные жители называли это место «Котел Кипящего Масла». В буддийской мифологии так именуется один из ужасов ада.

Представьте себе бурлящую ключом коричневую масляную краску, какой покрывают полы, – именно так выглядели воды Хуанхэ, едва прорвавшись через Саньмынься.

Когда замкнули низовую перемычку, поверхность котла впервые стала спокойной. Вода быстро отстаивалась. Под ней проглядывало лёссовое дно. Котлован казался мелким.

Насосы принялись за откачку. И тут оказалось, что на месте Котла Кипящего Масла под водой и илом скрыто еще одно Саньмынься, со своими скалами и ущельями, с еще более головокружительными кручами.

Часами молча простаивал здесь самый старый житель Саньмынься – кормчий Чжан Синхэ. Для скольких его друзей не мифическим, а реальным адом был этот Котел Кипящего Масла, сколько лодочников нашли себе в нем могилу! Разве, помогая бурить на стремнине первые скважины, старый рулевой думал, что ему самому доведется увидеть дно котла?

По мере того как обнажались края подводного каньона, глазам людей открывалось зрелище все более фантастическое. Каменные стены голубовато-зеленого цвета были отполированы рекой до зеркального блеска. Каждый выступ или углубление своими сглаженными, будто стилизованными очертаниями были по-особому прекрасны. Они казались образцами неведомого людям искусства подводного мира.

«Лунвангун» – «Дворец дракона» – так, не сговариваясь, окрестили рабочие подводный каньон. Почти в каждой бригаде нашелся поэт, посвятивший этому зрелищу стихотворение в стенгазете.

Но поэтичная крутизна стен Дворца дракона доставила строителям много хлопот.

Мало того что каньон имел глубину двадцать четыре метра – на дне его лежал десятиметровый слой ила. Как извлечь его? Ведь котлован как дупло огромного зуба: пока не вычистишь, нельзя класть бетонную пломбу.

Ни экскаваторы, ни самосвалы первое время не могли спуститься в лабиринт дворца. Пришлось применить «тактику человеческого моря». Сотни людей днем и ночью вручную вычерпывали желтую гущу и таскали корзинами наверх. Вереница человеческих фигур, карабкавшихся по извилистым тропинкам, и впрямь напоминала постройку причудливого дворца древности.

Когда было вычерпано около ста тысяч кубометров лёсса, в каньон наконец пробили дорогу. Первым по крутому спуску прошел на своих гусеницах экскаватор. Следом двинулись мощные трехосные грузовики.

Шофер Чжижун работал теперь на выемке котлована. Посмотреть каньон решилась и его жена, приехавшая из деревни вместе с малышом. Чжижун рассказал ей, как перекрывали русло Хуанхэ и как злобно отбивалась река, показал несколько валявшихся на дне ущелья бетонных пирамид – их снесло туда течением.

Маленький Фулун при этом только таращил глазенки да пускал пузыри. Пройдет еще немало времени, прежде чем малыш сознательно прослушает рассказ о подводном Дворце дракона, из которого его отец выгнал хозяина.

Стройка на Хуанхэ растет. Я почувствовал это, увидев Ущелье Трех Ворот в третий раз – осенью 1959 года, через год после перекрытия русла.

Деревня Шицзятань. Старый помещичий дом. Места, где три года назад на моих глазах начиналась жизнь, начиналась история стройки.

Каждый день, как только звуки гонга звали людей на обед, появлялся почтальон. Он открывал свою сумку, доставал пачку конвертов и, стараясь перекричать шум реки, выкликал фамилии. Этого человека с потрепанным велосипедом знали все. Шутники говорили, что, наверное, сам начальник строительства не решился бы похвастать, что приехал в Саньмынься раньше почтальона.

– Что же удивительного? – серьезно отвечал в таких случаях письмоносец. – Почта начала работать здесь за день до того, как появилась первая палатка…

Вскоре зеленую сумку пришлось сменить на два брезентовых мешка. Груженный ими велосипед напоминал навьюченного ослика.

А потом конвертов стало приходить столько, что не стало хватать и мешков. В деревне Шицзятань, в бывшем помещичьем доме, для строителей открыли магазин и рядом, в маленькой комнатке, оборудовали почту. Там висел зеленый ящик для писем, на полках громоздились посылки, а за конторкой сидел все тот же почтальон. Чем чаще грохотали в ущелье взрывы, тем больше толпилось на почте людей.

Вечером я сидел в бараке у шофера Чжана Чжижуна, держал на коленях годовалого Фулуна – «Укротителя дракона» и думал: «Нет, имя малыша будет не только напоминанием о том, что произошло в год его рождения. Ведь поколению Фулуна предстоит завершить то, чему положила начало эта стройка: изменить судьбу великих рек Китая».

Люди, которые с помощью советских специалистов строили гидроузел, недаром прозвали его «китайским Днепростроем». Сравниваются тут, конечно, не масштабы – ГЭС на Хуанхэ будет по мощности значительно крупнее днепровской, – сравнивается их роль в истории электрификации страны.

Сооружение гидроузла Саньмынься – это не только решающий шаг к обузданию Желтой реки, но и начало планового освоения водных богатств Китая.

Энергия 1600 рек, текущих по китайской земле, исчисляется примерно в 580 миллионов киловатт. Однако на Хуанхэ приходится всего четыре процента общих гидроэнергетических ресурсов страны. Главную часть – сорок процентов – составляет доля Янцзы. У энергетиков Китая огромные перспективы. Судьба Саньмынься – стать, подобно Днепрострою, школой отечественного гидростроения.

От Хуанхэ к Янцзы

Впервые я увидел ее, как и большинство приезжающих в Китай иностранцев, из окна поезда Пекин – Шанхай. На станции Пукоу маневровый паровоз долго гонял нас взад-вперед, пока разделенный натрое состав не оказался на пароме.

И вот пол вагона мелко задрожал: мы уже не ехали, а плыли. Я прильнул к окну. Взгляд свободно разбегался по величавому водному простору. Только проведенная, будто по линейке, черта далекого берега позволяла судить, где кончается мглистое небо и где начинается его отражение в воде. Ветер срывал с гребней волн крупные брызги. Низко над водой кружились чайки. Казалось, перед глазами морской пролив, разделяющий два континента.

Но это была река. Это была Янцзы, или, как ее чаще называют в Китае, Чанцзян – «Великая река».

Каждый школьник в Китае знает, что очертание его родины на карте напоминает тутовый лист. Янцзы – главная жила этого листа. Она делит его на две половины: на север и юг.

Родившись среди заоблачных высот Центральной Азии, она проделывает путь в 5800 километров, чтобы влиться близ Шанхая в Восточно-Китайское море.

Спорят ли между собой великие реки о мировом первенстве? Если да, то сестры Янцзы на всех континентах должны считать ее серьезной соперницей!

Четвертая в мире по полноводности после Амазонки, Конго, Ганга. Третья по длине после Миссисипи и Нила. Первая в мире по числу людей, живущих на ее берегах. В этом Янцзы никому не уступает первенства.

И именно это дает ей право называться Рекой рек. Четверть миллиарда человек живут в бассейне Янцзы.

Бассейн Янцзы – главный экономический район Китая. Занимая лишь пятую часть огромной территории республики, он дает более двух пятых валового внутреннего продукта страны.

Это край благодатной природы, щедрых недр. Но главная сокровищница, богатствами которой человек пользуется пока лишь в ничтожной степени, – это сама Великая река, ее влага, ее энергия.

Янцзы лишь на одну пятую короче Миссисипи, но русло ее падает от истока к устью в двенадцать раз круче. Янцзы лишь на одну шестую длиннее Хуанхэ, но в двадцать раз полноводнее ее. Какая же титаническая мощь должна таиться в этой водной струе, низвергающейся с «Крыши мира»!

Запасы энергии в бассейне Янцзы составляют 230 миллионов киловатт – это почти втрое больше, чем имеют все реки Соединенных Штатов, вместе взятые.

Осенью 1958 года, когда было успешно перекрыто русло Хуанхэ, китайские гидротехники говорили: «Мы выиграли Хуайхайскую битву!»

Строителям вспомнилось тогда событие, происшедшее десятью годами раньше. В ноябре 1948 года на равнинах, лежащих между двумя великими реками Китая, Народно-освободительная армия разгромила 55 гоминьдановских дивизий и на широком фронте вышла к Янцзы.

Это был коренной перелом в ходе гражданской войны. Он обозначил переход революционных сил в стратегическое наступление на чанкайшистов.

Строители гидроузла Саньмынься по праву сравнили свою победу с Хуайхайской битвой. Это был решающий перелом в борьбе народа против водной стихии и пролог грядущих коренных перемен в судьбах китайских рек.

В гражданской войне за Хуайхайской битвой последовало победоносное форсирование Янцзы. Так и в нынешнем сражении с драконом. Мысль китайских гидротехников устремлена к самой крупной из рек Китая.

Лучшие научные силы страны, несколько тысяч гидрологов, топографов, экономистов, геологов думают над тем, как полнее использовать водные богатства бассейна Янцзы.

Когда знакомишься с планами преображения Великой реки, буквально от каждой цифры захватывает дух. Все поражает здесь: и масштабы технических задач, и результаты, которые даст их осуществление. И это уже не замысел научно-фантастических романов, а конкретная народнохозяйственная задача.

Янцзы… Когда едешь по этой реке, кажется порой, что не вода, а ток самого времени несет тебя на восток, навстречу завтрашнему дню. Здесь сами собой встают в памяти древние легенды. Здесь особенно остро чувствуется напряженный пульс сегодняшнего дня и дыхание дня завтрашнего. Где еще так явственно видишь величие планов разумного преображения природы!

Трудно поверить, что одно поколение может в корне изменить судьбу одной из величайших рек мира. Но разве не подобная перемена произошла в жизни народа, живущего на ее берегах?

Ночные огни

Солнце еще не село, когда наш пароход отвалил от пристани Чунцина. Но едва успел город скрыться за поворотом, ночная мгла нагнала нас. Высокие берега слились с облачным небом. Реки не видно. Даже у самых бортов, в отсветах огней нижней палубы, бегущая внизу вода напоминает серую, раскисшую после дождей проселочную дорогу, какой она выглядит ночью в свете автомобильных фар.

Густая тьма сомкнулась вокруг судна. Только электрические огни бакенов дают ощущение движения. Только эхо, торопливо и тревожно откликающееся на вой сирен встречных буксиров, напоминает о близости каменных круч.

Мы идем по Чуаньцзяну, порожистому участку Янцзы, выше города Ичана. Великая река прорывается там через Санься – знаменитые Три Ущелья.

Мне разрешили подняться на капитанский мостик. В открытый проем тянет речной свежестью, запахом шумящих где-то наверху сосен. Бакены – красные справа и белые слева – порой сходятся почти вплотную. Кажется, попадись встречное судно – не разминуться.

Лучи двух прожекторов осторожно ощупывают берега, задерживаются на столбцах огромных цифр, выведенных на скалах, – отметках глубин.

Глаз постепенно привыкает к темноте. Различаешь не только фигуры людей на мостике, но и улавливаешь четкий, сдержанный ритм их работы, за которым угадывается напряженное внимание. Рослый рулевой у штурвала, как эхо, вторит каждому слову лоцмана. Тот стоит, облокотившись на поручни, и, не поворачивая головы, нараспев тянет: «Вле-ево… Та-ак…»

Время от времени вспыхнет луч карманного фонарика. Скользнет по хронометру, потом осветит маленький столик и лицо штурмана, записывающего что-то в вахтенный журнал.

Порой распахнется задняя дверь. Появится девушка из ярко освещенной радиорубки, задаст неизменный вопрос:

– Где мы сейчас?

Штурман коротко назовет пройденный створ. И снова молчание, прерываемое только бесконечным дуэтом лоцмана и рулевого.

Капитан стоит чуть правее штурвала. Когда шум машин усиливается, как стук колес поезда, вошедшего в тоннель, руки его ложатся на рычаг машинного телеграфа.

– Хотите, посидим немного у меня, – предложил капитан, сдав вахту помощнику. – Все равно до Ваньсяня спать не придется.

Каюта капитана оказалась тут же, рядом с мостиком.

– Ночные рейсы для нас, речников, дело новое. Прежде через Три Ущелья ходили только днем. Ведь при таком узком, извилистом фарватере, при таком быстром течении спускаться по реке все равно что мчаться по горной дороге, да еще без тормозов. Очень большая точность нужна. Но водить суда по ночам было необходимо. Ведь на Янцзы приходится больше двух третей всех речных перевозок страны!

Капитан развернул карту. Вот она, Великая река. Да, она делит Китай на север и юг. Но одновременно она связывает судоходным путем восток и запад.

– Янцзы для нас, китайцев, как для русских людей Волга – великая мать-кормилица, – заключил капитан Лу Юньчэн.

– Вы, наверное, давно на реке?

– С 1934 года, с четырнадцати лет. Ходил в рулевых, в лоцманах, в помощниках…

Слова капитана воскрешали картины недавнего прошлого. На Янцзы маячили угрюмые силуэты иностранных военных кораблей. Войска колонизаторов охраняли порты и даже суда частных иностранных фирм. Доходило до того, что некоторые китайские судовладельцы платили немалые деньги, чтобы купить иностранный флаг.

Он, Лу Юньчэн, например, несколько лет служил на пароходе китайской компании «Миньшэн», который ходил под итальянским флагом. Здесь, на исконной китайской реке, в самом центре страны, империалисты вели себя так, будто не они, а китайцы находились в чужом государстве.

Каждый лоцман на Янцзы должен был сдавать колонизаторам специальный экзамен на английском языке. А на кораблях длиннее 120 футов среди капитанов, старших помощников и старших механиков вообще не было китайцев: эти должности могли занимать только иностранцы.

Водный путь в глубь страны находился в руках империалистических хищников. Вместе с водами Янцзы вниз, к Шанхаю, по нему текли плоды горького труда народа, его национальные богатства.

– Подходим к Ваньсяню! – сказал заглянувший в каюту штурман.

Капитан Лу Юньчэн взошел на мостик.

На Янцзы занималось туманное утро. Над рекой стлался тонкий пар. Казалось, мы летим в самолете над облаками.

Началась швартовка. Горластые речники бегали по конторке пристани, ловили концы. Наконец машины застопорили, и стало тихо.

Первыми по скрипучим мосткам сошли на берег две женщины. Русские?! Как оказались они на этой маленькой пристани?

– Это вдова погибшего здесь советского летчика Кулишенко с дочерью, – пояснил капитан, заметив мое удивление. – Их пригласили на церемонию открытия памятника герою-добровольцу.

Кулишенко!.. Это имя сразу сделало близким далекий городок Ваньсянь. В 30 х годах, когда по земле Китая катился огненный смерч войны, когда японские захватчики рвались к главным жизненным центрам страны, советские летчики-добровольцы встали на защиту китайского неба.

В числе их был командир бомбардировочной эскадрильи Григорий Кулишенко. Он пожертвовал своей жизнью ради счастья китайского народа, ради тех побед, которые десять лет спустя увенчались провозглашением Китайской Народной Республики.

Кулишенко погиб в октябре 1939 года. Погиб геройски. Приказав штурману и стрелку-радисту выброситься с парашютом, он повел пылающий самолет в реку – опасался, что машина упадет на какую-нибудь из густо рассыпанных по берегам деревень.

Крестьяне окрестностей Ваньсяня извлекли из Янцзы остатки самолета, с почетом похоронили летчика. Слава о его подвиге разнеслась по Китаю еще задолго до освобождения.

…Возле поручней толпились палубные пассажиры. Они тоже смотрели на прибывших пароходом русских женщин. В разговорах то и дело слышалось имя Кулишенко.

– Я видел здесь его могилу, у подножия горы, за городом, – говорил топограф Ли Цзефу, с которым мы познакомились накануне. – Даже при гоминьдановцах, в годы террора, туда тянулись люди, несли цветы. Теперь прах перенесли в центр города, в парк Сишань. Когда уезжали в Пхеньян добровольцы, они поклялись на могиле помогать корейскому народу так же, как помогал нам советский летчик-герой.

Ниже Ваньсяня, в преддверии Трех Ущелий, в тех самых местах, где когда-то упал в воду самолет Кулишенко, Ли Цзефу излазил почти все скалы. Вместе с советскими специалистами он вел тут съемку берегового рельефа, устанавливал указатели уровня воды. Ли Цзефу был одним из первых участников самой грандиозной стройки Китая – сооружения гидроузла Санься.

Утес легендарной красавицы

В районе Трех Ущелий на Янцзы строится самая крупная в мире гидроэлектростанция. И вот эти места передо мной. Кажется, даже ветру трудно прорываться сквозь эти узкие каменные щели. К шуму пароходных машин примешивается еще один звук, будто рядом из шланга поливают асфальт. Это хрипит Янцзы, сдавленная горами.

Глубина в Трех Ущельях местами достигает восьмидесяти метров. Да и может ли быть иначе, если через столь узкий створ река умудряется проталкивать в паводки по шестьдесят, а то и по сто тысяч кубометров воды в секунду!

Первое ощущение – нет привычного для Янцзы простора. Едешь по реке, а реки не видно. Каменные кручи грозно нависают с боков, спереди и сзади.

Своими частыми гудками пароход словно просит горы расступиться. А они только напоследок чуть поворачиваются боком, открывая новый, но опять-таки небольшой участок пути.

Обнаженные пласты земной коры изгибаются крутыми дугами. Чудится, будто легендарный богатырь трудился здесь, выкладывая своды неведомых гигантских построек. Высоко на гребнях ущелья кудрявится зелень. Неужели это не кусты, а рослые сосны? Только встречный буксир, что черной точкой маячит среди скалистых громад, придает масштаб окружающему.

Яростные изломы гор, шум воды и ветра, небо, всегда хмурящееся тучами, – это и есть дух, характер Трех Ущелий, романтизм природы, бурное кипение ее страстей.

Не раз эти места вдохновляли прославленных стихотворцев древности Ли Бо и Ду Фу, немало бессмертных строк связано с ними. Прежде всего вспоминаешь здесь популярное стихотворение, написанное в наши дни:

Ток Янцзы остановим плотиной могучей.

Не пропустим ушаньские с ливнями тучи.

Меж горами раскинется озеро вширь.

И Шэньнюй удивится: как меняется мир!

Возле высокой, прячущейся в облаках горы Ушань, где начинается среднее из Трех Ущелий, мне показали утес, названный именем Шэньнюй. На берегах Янцзы об этой легендарной красавице знает каждый крестьянин, каждый лодочник.

Шэньнюй, как говорит предание, была дочерью небесной царицы. Даже среди небожителей выделялась она красотой и умом, пылкой душой и решительным нравом. Девушка быстро, без труда, овладела искусством волшебных превращений, научилась повелевать сверхъестественными силами, и ей не сиделось в родительском доме.

Шэньнюй впервые прибегла к своему искусству, чтобы тайком скрыться из небесного дворца.

Она явилась на берег Восточного моря, любовалась раскаленным добела солнечным диском, слушала свободную и грозную песню волн. Она спустилась на морское дно и с непосредственностью ребенка восхищалась хрустальным дворцом «повелителя вод», рассматривала его ложе из коралла, стол из агата, ковер из яшмы.

Дракон-царь просил Шэньнюй быть дорогой гостьей. Красота девушки все больше покоряла его. И в конце концов подводный владыка сказал, что был бы счастлив взять ее в жены.

Шэньнюй ответила отказом. Жизнь в хрустальном дворце поразила ее сказочной красотой покоев. Но доброе сердце девушки вскипело, когда она узнала, сколько страданий приносит людям строптивый нрав Дракона-царя. Шэньнюй покинула морское дно и устремилась на запад, где на просторах речных долин издавна селились земледельцы. Теперь она уже не была той беспечной красавицей, которая не знала, на что употребить свои волшебные силы. У нее появилась цель: помочь роду человеческому.

Шэньнюй неслась над землей на облаке. Промелькнули десять тысяч вод и тысяча гор, когда сердце девушки почуяло недоброе.

Внизу над Янцзы гонялись друг за другом двенадцать драконов. Поднятые ими вихри валили с ног людей, срывали крыши жилищ, выворачивали деревья. Дождь камней засыпал поля. Казалось, еще немного – и вокруг не останется ничего живого.

Шэньнюй поняла, что «повелитель вод» мстит ей за отказ, за ее сочувствие людям. Собрав все свои силы, девушка подняла руку и резко взмахнула ею в сторону обезумевших драконов. Грянул гром, и чудовища застыли в неподвижности. Буря утихла, небо стало ясным. Уцелевшие люди вышли из пещер.

Но радость их была омрачена. Двенадцать окаменевших драконов стали утесами, которые преградили путь Янцзы. Река умолкла, остановилась. Воды ее, лишенные выхода, стали медленно и неотвратимо подниматься. Людям угрожало новое бедствие.

Великий Юй поспешил сюда с севера. Но горы были так высоки, а вода прибывала так стремительно, что те приемы и орудия, которые он с успехом применил на Хуанхэ, здесь не могли помочь делу.

Великий Юй сидел в глубоком раздумье, когда Шэньнюй, наблюдавшая за ним из-за облаков, вдруг появилась рядом.

– Ты немало сделал для покорения вод, – сказала она. – Но, если на равнине не знать повозки, а на реке – паруса, если на грязи не использовать волокуши, а в горах – носилок, твое дело будет трудно завершить!

Шэньнюй вручила Великому Юю свиток желтого шелка. Письмена рассказывали, как строить повозки и волокуши, ходить под парусом и наводить мосты.

Силы людей умножились. Путь для Янцзы – Три Ущелья – был пробит.

Шэньнюй радовалась, что ее мудрость приносит пользу людям. Теперь можно было со спокойной душой вернуться на небо. Но, придя проститься с Янцзы, она увидела лодку, попавшую в беду. Напрасно суетились люди с веслами и бамбуковыми шестами – крутящаяся воронка затягивала их.

Это, наверное, тоже были козни Дракона-царя. На всем протяжении Трех Ущелий река изобиловала водоворотами и подводными камнями.

И новая забота овладела сердцем Шэньнюй. С утра до вечера безотлучно находилась она у Янцзы, чтобы показывать кормчим безопасный путь.

Так стояла легендарная красавица, думая о людях на реке и на ее берегах, стояла тысячи лет, пока не превратилась в утес Шэньнюй – самый живописный из скал Трех Ущелий.

Чтобы возблагодарить Шэньнюй за ее заботы, местные жители построили у подножия утеса кумирню. Рядом с ней и теперь лежит гладкий камень. На нем, по преданию, когда-то стояла эта девушка, пристально вглядываясь в даль.

Бамбук с тихим шелестом обметает его, смахивает пыль и опавшие листья. И камень этот всегда чист, как рожденный в народной душе образ Шэньнюй, как благодарная память о ней.

«И Шэньнюй удивится…»

«…И Шэньнюй удивится: как меняется мир!..» Воспевая будущее Янцзы, современный поэт не случайно напомнил о древней легенде. В Трех Ущельях, где некогда поселилась Шэньнюй, радея о человеческом благе, действительно находится ключ к счастью для многих миллионов людей.

Самый крупный в мире гидроузел, мощностью около двадцати миллионов киловатт, который сооружен в районе Трех Ущелий, стал главным звеном комплексного плана преобразования бассейна великой Янцзы.

Разве в подобном замысле человека меньше поэзии, чем в народном воображении, создавшем легенду о доброй небожительнице Шэньнюй? Разве в нем меньше чудесного, чем в самых чудесных сказках народа?

«…Ток реки остановим плотиной могучей…»

Чтобы перегородить Янцзы двухкилометровой стеной двухсотметровой высоты, потребовалось уложить 26 миллионов кубометров бетона, выполнить почти втрое больший объем скальных работ. Цифры редкие в мировой строительной практике.

Однако при всей грандиозности сооружение очень экономично. Природные условия Санься благоприятствуют гидротехникам. Три Ущелья, как показывает само название, район горного рельефа. Здесь удобно создавать водохранилище колоссальной емкости и в то же время избежать больших потерь от затопления густонаселенных сельскохозяйственных районов и промышленных центров.

«…Не пропустим ушаньские с ливнями тучи…»

Вторая строка четверостишия говорит о другом назначении гидроузла: он позволит регулировать водный режим Янцзы, который сейчас очень неравномерен. В июле, августе, сентябре через Три Ущелья проходит половина годового стока. Мощный паводок выкатывается из верховьев как раз в то время, когда в среднем течении выпадает больше всего дождей.

Благодатный густонаселенный край периодически подвергается опустошительным наводнениям. Даже когда паводок сравнительно невелик, от него прежде всего страдают наиболее плодородные земли – те, что лежат у берегов Янцзы и примыкающих к ней озер Дунтинху и Поянху.

Гидроузел Санься вместе с водохранилищами, сооружаемыми на притоках Янцзы, избавит житницу страны, «край риса и рыбы», от угрозы наводнений.

«…Меж горами раскинется озеро вширь…»

Да, выше плотины, на месте нынешних быстрин, перекатов, подводных скал, раскинулась голубая гладь искусственного озера.

По полноводности Янцзы вчетверо превосходит Волгу, однако по речным перевозкам пока что в семь раз уступает ей. Главная тому причина – сложный и опасный фарватер в районе Трех Ущелий.

С тех пор, как построен гидроузел, русло Янцзы на две с половиной тысячи километров вверх от устья, вплоть до самого Чунцина, стало глубоководной магистралью, о которой мечтали капитаны. По ней круглый год могут ходить суда водоизмещением до 10 тысяч тонн.

Вокруг гидроузла Санься разрастается важнейший индустриальный район Китая. По соседству обнаружены богатые месторождения железной руды. Там намечено создать крупную металлургическую базу, построить машиностроительные заводы.

Важное место в будущем промышленном узле займут производства, потребляющие много энергии: электрометаллургия и электрохимия.

И все же один район со всеми его фабриками и заводами не сможет забирать больше трети энергии, которую гигантская ГЭС станет вырабатывать ежегодно. Главная роль будущего гидроузла подсказывается самим его расположением.

Если не считать северо-востока и малонаселенных западных провинций – Синьцзяна, Цинхая, Тибета, – то Три Ущелья как раз являются геометрическим центром круга, который включает в себя все важнейшие промышленные районы страны.

Примерно на равных расстояниях отсюда лежат: Пекин, Тяньцзинь, Шанхай, Гуанчжоу, Куньмин, Ланьчжоу, Баотоу, а значительно ближе – Сиань, Чунцин, Ухань.

Гидроузел Санься стал центром единой энергетической системы, охватывающей весь Китай.

Поселок Саньдоупин

К створу будущей плотины – поселку Саньдоупин – мне пришлось добираться катером. Пароходы там еще не останавливались – не было пристани. А шоссейную дорогу в район Трех Ущелий только начали прокладывать. Я ожидал увидеть кручи, которые так поражают, когда проезжаешь через Санься. Оказалось, однако, что на месте будущего гидроузла горы слегка расступаются, словно устав сжимать упругую струю Янцзы.

Весь прибрежный склон был разбит террасами полей. Розовели цветы гречихи. Буйвол тянул соху, запахивая желтую стерню сжатого риса. Среди полей были рассыпаны хутора-однодворки, окруженные бамбуковыми рощицами. В темных кронах апельсиновых деревьев золотились плоды. В суровый романтизм Трех Ущелий вклинивалась щедрая природа юга, возделанная и обжитая человеком.

Этот участок привлек строителей не только хорошим скальным основанием. Возле поселка Саньдоупин, между прибрежными кручами, есть некоторый простор, чтобы разместить хозяйство огромной стройки со всеми ее подсобными предприятиями.

Тут было удобнее перекрывать русло по частям: сначала отгородиться перемычками у правого берега, выполнить работы первой очереди, потом перебраться на левый.

Там лестница автоматизированных шлюзов поднимает идущие в Чунцин суда на высоту пятидесятиэтажного дома. Трудно поверить, что памятные для капитанов и рулевых города Ваньсянь, Ушань лежат где-то глубоко на дне; что упасть в воду в этих местах некогда означало наверняка погибнуть в одном из бесчисленных водоворотов…

А полвека назад мне было трудно поверить, что здесь раскинется море с белыми гребнями волн и криками чаек. И, словно шум прибоя, на его берегах всегда слышен доносящийся с гидроузла грохот падающей воды.

Тогда же слышались лишь голоса лодочников. Один запевал фальцетом, остальные дружно вторили, и джонка, словно движимая песней, скользила вниз по течению…

К привычным звукам речной жизни примешивался еще один: тарахтение дизелей на буровых установках возле створа. Мирный, успокаивающий душу звук – будто молотилка стучит на отдаленной риге. Но ведь именно этот звук первым пробуждает к новой жизни самую отдаленную глушь.

Помнится, я заметил тогда, как по крутой тропинке двое крестьян несли на бамбуковой жерди тяжелую втулку от буровой машины. Внизу, у реки, несколько круто наклонившихся вперед человеческих фигур шагали гуськом вдоль берега. Они бечевой тянули вверх джонку, груженную скарбом топографов: вешками, треногами, приборами в чехлах. А ведь здесь теперь сооружается гидроэлектростанция, которая станет давать больше энергии, чем заключено ее в мускулах всего трудоспособного населения Китая!

Вечерние тени легли на узкую улочку – единственную в поселке Саньдоупин. В сельской школе было полно ребятишек – готовить уроки дети приходили в класс. Каждая из четырех керосиновых ламп окружена плотным кольцом детских лиц. Увидят ли эти первоклассники такую лампу, когда, окончив школу, вступят в самостоятельную жизнь?

Ведь это здесь будет воздвигнута крупнейшая в мире ГЭС, которая зальет ярким светом необозримые просторы их родины. И трудно даже представить себе, сколько гостей станут приезжать в город, что вырастет на месте пока никому не известного поселка Саньдоупин. Люди будут стремиться сюда, чтобы посмотреть не чудо природы, не памятник старины, а величественный монумент современности. Гидроузел Санься, как исполинский мотор, еще быстрее двинет вперед экономическое развитие Китая.

Пять целей стройки века

Итак, полвека назад, я отправился из Пекина в захолустный городок Ичан. Там трудились мои земляки – специалисты из ленинградского института «Гидропроект», в их распоряжении был катер. На нем мы проплыли по Янцзы до ущелья Силин и высадились на расположенном посреди него островке Чжундао, что напротив поселка Саньдоупин.

Пока жарился шашлык, соотечественники рассказали, что как раз на этом месте они предложили возвести двухкилометровую плотину высотой более двухсот метров. И сказали, что я стану первым в истории журналистом, который посетил место строительства крупнейшего гидротехнического сооружения на нашей планете.

Прошло, однако, целых сорок лет, прежде чем на берегах Янцзы в створе островка Чжундао появились строители. Грандиозный проект, о котором еще в 1919 году мечтал первый президент Китая Сунь Ятсен, пришлось отложить в долгий ящик.

Поборники «большого скачка» объявили, что революционный энтузиазм отметает любые технологические правила и нормы. Из-за этого пришлось отозвать на родину советских специалистов, дабы на них не ложилась вина за вопиющие нарушения техники безопасности. А затем последовала идеологическая размолвка между Пекином и Москвой, когда о советском опыте никто не решался даже упоминать.

Но, с тех пор как в конце 70-х в Китае начались реформы, нехватка электроэнергии стала главной помехой для возросших темпов экономического роста. В 1993 году официально началось строительство гидроузла Санься («Три ущелья»). Оно было завершено в 2008 году и обошлось в 22 миллиарда долларов.

Крупнейший в мире гидроузел должен разом решить целый комплекс экологических, экономических и социальных проблем Поднебесной.

Цель первая – устранить угрозу катастрофических наводнений в среднем и нижнем течении Янцзы. Подобные бедствия учащаются, а ущерб от них растет. Дело в том, что после роспуска народных коммун китайские земледельцы вновь стали единоличниками и перестали заботиться об ирригационных сооружениях общего пользования. Приходит в упадок система водохранилищ, каналов и плотин, созданных когда-то коллективным трудом.

К тому же предпринимательский ажиотаж толкает крестьян осваивать поймы, что увеличивает материальный ущерб при речных разливах. После сооружения гидроузла Санься 20 миллионов человек перестали жить в зоне повышенного риска. Водохранилище емкостью 39 миллиардов кубометров воды позволило регулировать сток Янцзы в оптимальном режиме.

Цель вторая. Гидроузел Санься позволил сделать решающий шаг к созданию единой общегосударственной энергосистемы, к централизованному распределению энергоресурсов страны, к объединению сетей Центрального, Западного и Восточного Китая.

За годы реформ Китай увеличил производство электроэнергии почти в восемь раз и вышел на второе место в мире. Однако при нынешних темпах экономического роста Китаю нужно было до 2010 года ввести в действие столько же мощностей по производству электричества, сколько их нынче имеют США. Когда все 26 турбогенераторов ГЭС Санься (мощностью по 700 тысяч киловатт каждый) вступят в строй, этот гидроузел сможет ежегодно вырабатывать 85 миллиардов киловатт-часов.

Цель третья. Улучшить условия судоходства на Янцзы. В бассейне Великой реки не только производится две пятых промышленной и сельскохозяйственной продукции Китая. По его водным путям совершается три четверти речных перевозок Поднебесной.

Цель четвертая. Улучшить энергетический баланс Китая, три четверти которого пока составляет самый «грязный» вид топлива – каменный уголь. ГЭС Санься станет давать самую «чистую» энергию, эквивалентную сжиганию 50 миллионов тонн каменного угля в год. Кроме того, смета стройки предусматривает ежегодно тратить полмиллиарда долларов на меры против загрязнения Янцзы. Прежде жители прибрежных городов и сел сливали нечистоты прямо в реку. Теперь впервые создаются очистные сооружения.

Цель пятая. «Водами Юга напоить Север». Эта метафора воплощает многовековую мечту Поднебесной. Три четверти водных ресурсов страны приходятся на бассейн Янцзы, и лишь четверть остается на бассейн Хуанхэ, где расположены две трети пахотных земель. Об этом ниже будет рассказано более подробно.

Рукопожатие рек

Кто не знает, что вода и огонь издавна живут во вражде. Один раз – было это очень давно – затеял дух воды схватку с духом огня, но был побежден.

Тогда, досадуя на свое поражение, дух этот со всего маху стукнулся о гору Бучжоу. А эта гора, что уходит кручами за облака, является одним из столбов, подпирающих небо.

Удар был так силен, что вышиб столб из гнезда. В небе образовалась дыра, землю избороздили глубокие трещины. Сверху хлынули потоки воды, снизу потекло жидкое пламя. Равнины оказались затопленными, в горах запылали леса.

Как раз незадолго до этой беды богиня Нюйва вылепила из желтой глины фигурки людей, от которых и пошел род человеческий. Что же будет теперь с ними? Неужели только что сотворенные существа должны погибнуть в схватке огня и воды?

Нюйва решила починить небо. Она залатала дыру, но поставить столб прямо ей не удалось. Небо осталось перекошенным в одну сторону, земля – в другую. С тех пор светила клонятся к западу, а воды текут на восток…

Легенда о Нюйва приходит на память, когда смотришь на физическую карту Китая. Вздыбленная на западе хребтами и плоскогорьями Центральной Азии, китайская земля постепенно понижается в сторону Тихого океана. Почти все реки текут по ней с запада на восток параллельно друг другу.

Мечта о том, чтобы взять в одну упряжку шесть голубых драконов, то есть связать искусственным водным путем главные речные бассейны, зародилась у китайцев еще в глубокой древности. Ее воплощение – Великий канал.

…Нос нашего катера разрезает мутно-зеленоватую, похожую цветом на нефрит воду. Пахнущая тиной и гниющим деревом, она совсем рядом – можно потянуться за борт и зачерпнуть ее рукой.

Небольшие буксирные катера – пока что единственные моторные суда на Великом китайском канале. На таком катере речная жизнь воспринимается в той же непосредственности, как на парусной лодке. О высокой пароходной палубе жалеешь, лишь когда дамбы скрывают от глаз лежащую за ними береговую равнину.

Там, за насыпью, густо стоит пшеница. Ярко-желтыми лоскутами пестреют посевы цветущей сурепицы. Женщины срывают с прямых, как прутья ивняка, веток первый урожай тутового листа. Но нам с воды видны лишь верхушки узловатых вязов да замшелые черепичные крыши с загнутыми кверху краями.

С нетерпением ждешь очередного горбатого мостика. Их изысканная красота напоминает о классической древности. Легкая, будто фарфоровая, арка вместе со своим отражением в воде выписывает полный круг. Вьющийся кое-где плющ подчеркивает белизну старого камня.

За такими мостиками канал обычно пересекает города или поселки. И тогда кажется, что заглядываешь с улицы в чужое окно. Каменные стены домов встают прямо из воды. Старухи на ступеньках бьют колотушками белье. Девочка с серебряными браслетиками на руках и ногах веером раздувает на пороге таганок.

К каждому дому прилепилось по нескольку лодок. В одной на корме жарят рыбу, в другой – уличный цирюльник поставил свой тазик и бреет клиенту голову.

Тесно, как в базарном ряду. Катера, буксирующие длинные караваны деревянных джонок, тщетно пытаются расчистить себе дорогу частыми гудками. Лодки идут сразу в несколько рядов, словно утиные выводки.

И у каждой свой спешный груз: то строительный камень, то капуста, то деревянные водочерпалки для оросительных каналов, похожие на огромных сороконожек.

Движется лодка с людьми в белых траурных балахонах. Поперек нее стоит гроб, своей формой и размерами сам сильно напоминающий джонку.

Кому ветер по пути, идут под парусом. Но чаще видишь, как муж и жена, положив руки на кормовое весло, исполняют свой бесконечный танец: три шага вперед, три назад. А лопасть кормила ворочается в воде, как рыбий хвост.

А вот доверху груженная углем джонка, у которой вместо мачты торчит короткий и тонкий бамбуковый шест. Не сразу замечаешь канат, тянущийся от него к прибрежной дамбе, где друг за другом неторопливо шагают трое людей. Слегка раскачиваясь из стороны в сторону, мерно переставляя ноги, они будто стараются как можно четче отпечатать на земле каждый свой след.

Люди, идущие бечевой. Почти двадцать пять веков отражала гладь канала их круто наклонившиеся вперед фигуры. Но пролетит еще несколько лет, и они станут казаться в Китае такой же картиной далекого прошлого, как у нас репинские бурлаки.

Развитие страны выдвинуло в число неотложных народнохозяйственных задач генеральную реконструкцию Великого китайского канала.

Несколько сот тысяч человек приступили к земляным работам. Все сооружения канала строятся с таким расчетом, чтобы по нему могли курсировать суда водоизмещением до трех тысяч тонн. Проложенный, по сути дела, заново водный путь от Пекина до Ханчжоу станет прямее и короче. Протяженность его составит 1500 километров.

Севернее места своего пересечения с Янцзы канал проходит вдоль края озера Гаоюйху. Тут мы застали строительство целого гидротехнического комплекса: плотин, судоходного шлюза, насосной станции. Скоро здесь поднимется решетчатый лес арматуры, будут стучать бетономешалки, вспыхивать трескучие искры электросварки, реветь самосвалы.

А пока – земляные работы. Натруженные на полях руки, жилистые ноги в соломенных сандалиях – вот энергетика и транспорт стройки. Заступом, мотыгой, плетеными корзинами наращивают землекопы астрономические цифры своей программы, исчисляющейся по трассе миллиардами кубометров.

На дне котлована, на отвалах тут и там алеют переходящие вымпелы. Перед закатом звучит сигнал трубы, кашевары снимают деревянные крышки с котлов дымящегося риса. Но, прежде чем разойтись по баракам, землекопы долго толпятся возле фанерных щитов, оклеенных цветной бумагой. Пусть многие и неграмотны, но кому не ясны знаки, показывающие к концу трудового дня первенство бригад: самолет, паровоз, буйвол, улитка.

Южные ворота канала – это город Ханчжоу. Немного не доезжая до него, я увидел место, где будет сооружен крупный современный порт. Черты стройки вклинились в тихий сельский пейзаж. Колышки, обозначающие расположение будущих складов, подъездных путей, торчат среди рисовых полей и тутовых рощ.

Порта еще нет, но голоса сотен грузчиков не смолкают здесь с утра до позднего вечера. Деревянные лодки беспрерывно подвозят камень, песок, мешки с цементом. Джонки – эти ветераны Великого канала – без устали трудятся здесь, словно желая поторопить приход своей смены: пароходов, моторных барж, которые будут грузиться у механизированных причалов.

Тут пока тоже не видно машин. Единственная механизация – это деревянные, окованные жестью рельсы; по ним выкатывают на берег самодельные тележки с камнем.

Большинство работающих – крестьяне из соседних деревень. Но с какой пытливой жадностью присматриваются они ко всему, что происходит вокруг, стремятся постичь сложную жизнь человеческого муравейника, именуемого большой стройкой! Сколько энтузиастов, превозмогая усталость после напряженного трудового дня, собираются вечерами на курсы основ строительного дела, а в свободные минуты ходят по пятам за инженерами, ловя каждое их слово!

Вот бригадир Ли Синцюань. Этот круглолицый, пышущий здоровьем паренек в перепачканной глиной куртке и штанах, закатанных до колен, числился у себя в деревне в списках неграмотных. Правда, односельчане поражались его умению считать в уме. Может быть, именно поэтому, приехав на стройку, землекопы избрали Ли Синцюаня десятником. Тут-то и раскрылся его талант, призвание к строительному делу. На объекте все знают: достаточно дать этому крестьянскому пареньку чертеж, как он уже сам расставит людей, выдержит нужную крутизну откоса, высчитает количество вынутого грунта. Для таких, как Ли Синцюань, работа на стройке – радость познания.

На Великом канале

Смело шагнув в будущее, Китай по-новому показал миру и величие своего прошлого. Подобно Китайской стене, Великий канал является одним из наиболее грандиозных сооружений древности. Это самый ранний по времени и самый длинный искусственный водный путь в истории человечества.

Древнейший отрезок канала между реками Янцзы и Хуанхэ был прорыт еще в 485 году до н. э. Но строительство его главной части относится ко времени правления императора Суй Янди. Несколько миллионов землекопов, согнанных по его повелению, в 605–610 годах очистили старое русло, прорыли канал дальше за Хуайхэ, вначале к Лояну, потом – к Тяньцзиню, а на юг продолжили до Ханчжоу.

По свидетельству летописцев, канал имел в ширину десять шагов. По берегам его были проложены дороги и посажены ивы.

В 1292 году, когда Лоян уже перестал быть столицей, Великий водный путь был выпрямлен, доведен до Пекина и с тех пор служит людям в нынешней своей трассе.

Есть старинное предание о том, что в Великом канале однажды не оказалось воды. Тогда, чтобы Сын Неба мог совершить очередной пышный выезд в южные провинции, пересохший ров доверху засыпали рисом и по нему волокли императорские лодки.

Так в народном воображении слились оба назначения канала. Сгоняя сотни тысяч людей на рытье канала, императоры, конечно, думали и о выездах. В те далекие времена передвигаться по пыльным дорогам, даже восседая в паланкине, было делом незавидным. Куда приятнее обозревать собственное государство, путешествуя по воде!

Но основная цель постройки Великого водного пути определялась его названием: «Река Податей». Ведь зерно для казны поступало в древние столицы Чанъань и Лоян, а позднее в Пекин главным образом из равнины, лежащей в низовьях Янцзы и Хуанхэ. В Янчжоу, городе, выросшем на перекрестке канала с Янцзы, мы встретили лодочника, который сам возил когда-то податное зерно ко двору Сына Неба.

С крепким, загорелым стариком Куньшанем мы встретились и разговорились на причале.

Каждый год, рассказывал он, на второй день второго лунного месяца (в начале марта) на берегах канала раздавался грохот гонгов. Это был сигнал к погрузке зерна, которое свозилось сюда в течение всей зимы. Неободранный рис ссыпали прямо в дощатые трюмы лодок.

В столицу ежегодно отправлялось восемнадцать флотов по пятьдесят три джонки в каждом. Когда в сумерки на мачтах загорались бумажные фонарики, казалось, нет конца этому каравану. Он растягивался больше чем на десять ли (ли – 500 метров).

Долог и труден был лежащий впереди путь. Проходило полгода, а то и больше, пока лодки не причаливали к императорским складам в восточном пригороде Пекина.

Слушая рассказ старика, нельзя было не восхищаться мудростью и упорством народа, который создал и столетиями пользовался сложным по профилю водным путем. Средний участок канала расположен на тридцать с лишним метров выше, чем его начало и конец.

И дело не только в том, что техника давних времен не знала шлюзов. Поражает, что водоразделом, высшей точкой канала, служат не горы, а река. И не обычная река, а Хуанхэ, поднятая дамбами над окружающей равниной, Хуанхэ, вода которой напоминает жидкую грязь. Дай ей свободно растечься по каналу, она сразу залила бы его.

Но древние строители не отступили перед этими трудностями. Местами они повели канал изгибами, как шоссе по горному склону, чтобы уменьшить угол падения дна.

Чтобы сократить силу встречного течения, они создавали подобия шлюзов: поперек канала, в пазы, оставленные в каменных стенках, опускались толстые бревна – четыре, шесть, восемь, смотря по напору воды.

Чтобы перетащить лодку через такой искусственный порог, ее зачаливали канатами. Десятки людей вручную накручивали их на скрипучие деревянные вороты.

Почти весь путь до Хуанхэ, поднимаясь против течения, джонки с зерном приходилось тянуть бечевой. Но труднее и опаснее всего было пересекать саму реку, куда караван добирался к июлю.

Через быструю Хуанхэ, готовую за несколько дней намыть мель там, где ее никогда не бывало, перебирались, цепляясь за дно. Бросали с челнока якорь, подтягивались, потом завозили второй и снова подтягивались. Так шаг за шагом передвигались к противоположному берегу.

Когда все лодки наконец собирались вместе, землекопы начинали разбирать паводкозащитную дамбу. Вместе с водой, бурно устремлявшейся на север, в сухое русло канала, должны были быстро проскочить и все восемнадцать флотов. Не заделай быстро прохода в дамбе, Хуанхэ размоет его и затопит огромные пространства.

Дальше, до самого Пекина, джонки шли вниз по течению, и можно было отдохнуть от трудов и пережитых страхов.

Такие рейсы лодочникам приходилось совершать из года в год. Но однажды, едва переправились через Хуанхэ, по лодкам прошел слух, что император свергнут.

Впервые за много столетий рис не довезли до столицы, сгрузили по дороге. С тех пор никто уже больше не отправлял по Великому каналу податное зерно к императорскому двору.

Хуанхэ вдобавок к тому вновь изменила русло, и каналу стало не хватать воды.

Старинный водный путь потерял общегосударственное значение. Он распался на отдельные, обособленные участки, по которым ходили лишь деревянные лодки да небольшие моторные катера.

И вот жизнь снова омолодила это выдающееся сооружение древности. В наши дни нужда в подобном пути неизмеримо возросла. Развивается индустрия, идет огромное строительство. Кровь в организме страны обращается все быстрее.

Водный транспорт – самый удобный и дешевый. Но главный поток промышленных перевозок движется сейчас в Китае не по широте, а по меридиану. Железнодорожные линии Пекин – Шанхай и Пекин – Гуанчжоу не в силах справиться с нарастающей лавиной грузов.

Почти все угольные районы в Китае сосредоточены на севере. Великий канал – единственный водный путь, который мог бы помочь перенапряженным железным дорогам доставлять на юг этот самый громоздкий из грузов.

У Реки Податей, по которой много веков текло на север зерно, началась новая история. Теперь по каналу стали главным образом перевозить уголь, «хлеб промышленности».

Стародавний канал переживает второе рождение. Правда, теперь в Китае его чаще называют не «Великим», а просто каналом Пекин– Ханчжоу. И не потому, что хотят «развенчать» древность.

Страна думает о водном пути, еще более великом: от Пекина и вплоть до крайнего юга, до города Гуанчжоу.

Эти два великих канала – старый и новый – соединят главные реки Северного, Центрального и Южного Китая: Хуанхэ, Янцзы и Чжуцзян, а также Хайхэ, Хуайхэ, Цяньтаньцзян. Они сомкнут эти шесть бассейнов в широчайшую сеть водного транспорта, охватывающую одиннадцать провинций – больше половины страны, – причем самую населенную и освоенную ее часть. Они сделают Пекин портом всех трех морей, омывающих Китай.

Когда знакомишься с проектом канала Пекин – Гуанчжоу, прежде всего возникают вопросы: а каковы водоразделы между речными бассейнами? легко ли будет преодолеть их, особенно на гористом юге?

И тут, как это нередко бывает в Китае, раньше, чем мы обратимся за справкой к географии, ответ дает история.

Древний император Циньшихуан прославился тем, что начал строить Великую Китайскую стену. Однако гораздо меньше людей знают, что по его же повелению в 214 году до н. э. был проложен канал, соединивший Янцзы и Чжуцзян. Неподалеку от города Гуйлин притоки этих рек расположены близко друг к другу, и разница в их уровнях невелика.

Для императора Циньшихуана, впервые объединившего Китай, такой водный путь имел прежде всего военное значение. Надо было подвозить рис и стрелы для воинов, которые расширяли его владения на юге.

Канал, получивший название «Линцюй», служит людям вот уже более двух тысячелетий. Караваны деревянных лодок поднимаются от дельты реки Чжуцзян до этого канала, потом спускаются к озеру Дунтинху, а оттуда по Янцзы доходят до Уханя.

Стало быть, в южной своей части канал уже существует. Предстоит лишь улучшить, усовершенствовать то, что досталось от предков. Но, если даже гористый юг дает ответ в виде готового решения, найденного еще в глубокой древности, что же говорить о севере?

Взглянем еще раз на физическую карту. К востоку от линии Пекин – Ухань она сплошь покрыта зеленой краской. Между Янцзы, Хуайхэ и Хуанхэ тут нет ни высоких гор, ни значительных возвышенностей.

Если прежде отсутствие высоких водоразделов между великими реками усугубляло стихийные бедствия, то теперь оно же благоприятствует соединению речных бассейнов. Значит, проложить водный путь от Уханя к Чжэнчжоу и Пекину также не представит особых трудностей.

А эта северная часть канала Пекин – Гуанчжоу послужит не только для перевозки грузов. Она будет прежде всего важна как путь, по которому с юга на север станут транспортировать… воду.

Водами Юга напоить Север

Пересекая впервые северную границу Китая, люди порой удивляются: где же страна, знакомая по книгам, фотографиям, по картинам-свиткам китайских художников?

Глаз видит голые горы, похожие на спины слонов, селения, у которых крыши, стены, изгороди сливаются цветом с окружающей степью. Зимой ветры почти начисто сдувают с этой рыжей, лишь чуть поседевшей равнины снежный покров. Летом за прошедшей бороной повисают облака пыли. И всё ходят и ходят вокруг колодцев лошади с завязанными глазами, вращая водочерпалки, которые никак не могут утолить жажду пересохшей, стосковавшейся по воде пашни.

Чем дальше на юг, тем пышнее зелень, тем больше вокруг блеска воды. Наконец, подъезжая к Янцзы, мы оказываемся в том Китае, который существовал в нашем представлении: рисовые поля, спускающиеся уступами со склонов, озера с чернеющими на них рыбачьими челнами.

В целом Китай богат водой. По китайской земле густо ветвятся 1600 рек, не считая мелких. За год они выносят в море 2680 кубических километров воды. Такого количества влаги с избытком хватило бы на все потребности страны как сейчас, так и в будущем.

Но дело в том, что водные ресурсы распределены неравномерно. Достаточно сравнить две великие китайские реки – Янцзы и Хуанхэ, чтобы увидеть, как несправедливо поделила природа влагу между севером и югом страны.

Янцзы ежегодно сбрасывает в море более 1000 кубических километров воды. Хуанхэ лишь немногим уступает в длине своей старшей сестре, но воды несет всего 47 кубических километров.

Если в бассейне Янцзы за год в среднем выпадает 1100 миллиметров осадков, то севернее, в бассейне Хуанхэ, – 400, во Внутренней Монголии – 100, а на северо-западе, где-нибудь в Цайдамской или Таримской впадине, всего только по нескольку десятков миллиметров.

Удивительно ли, что по сороковым параллелям на четыре тысячи километров тянется пояс пустынь. Они занимают в республике почти такую же площадь, что и пашни, – сто с лишним миллионов гектаров.

Недостаток влаги всегда сдерживал хозяйственное развитие Северного и Северо-Западного Китая. Но ныне вопрос о воде приобрел там особую остроту. Извечная угроза опустошительных наводнений в бассейне Хуанхэ уходит в прошлое. Не только потому, что бетонная плотина гидроузла Саньмынься надежно укрывает от опасности население низовьев.

На многих притоках Желтой реки, даже там, где еще не возводилось каких-либо крупных гидротехнических объектов, паводки сократились. Дело в том, что повсюду создаются водохранилища, плотины, каналы, чтобы задержать дождевую влагу, использовать ее на полив полей.

За годы существования КНР страна увеличила орошаемые площади вчетверо – с 13 до 52 миллионов гектаров. Ныне они составляют почти половину пашни и дают две трети валового сбора зерна.

В бассейне Хуанхэ возможности искусственного орошения исчерпаны. В ее верхнем течении воду разбирают не только для полива полей, но и для озеленения песков. Китайский народ приступил к освоению пустынь. И прежде всего – пустыни Ордос, расположенной в излучине Хуанхэ.

Растут запросы на воду Желтой реки и у Северо-Китайской равнины. Жители этого плодородного, но подверженного засухам края хотели бы обеспечить поливом почти все пашни, то есть оросить еще 15–20 миллионов гектаров полей. Для этого Северному Китаю потребуется дополнительно около 100 кубических километров воды ежегодно, то есть еще две, а то и три Хуанхэ.

С другой стороны, главные районы выращивания поливного риса в бассейне Янцзы хронически страдают от паводков. За последние 2000 лет там произошло 200 катастрофических наводнений, от которых лишь в ХХ веке погибло 500 тысяч человек. Конечно, Янцзы вполне могла бы поделиться с севером и северо-западом своими водными ресурсами и заодно избавиться от паводков в ее бассейне.

Как раз на рубеже XXI века Государственный совет КНР решил приступить к практическому осуществлению комплексной программы перераспределения водных ресурсов Китая. Она воплощает собой вековую мечту земледельцев, известную в народе как поэтическая метафора из четырех иероглифов – «Водами юга напоить север».

Согласно этому грандиозному плану 5 процентов стока великой китайской реки Янцзы (около 50 миллиардов кубических километров) будет ежегодно перебрасываться на север по трем трассам – западной, центральной и восточной. Великая река пятипроцентной потери почти не ощутит, а полноводность Хуанхэ удвоится.

Это позволит решить проблему питьевой воды, расширить орошаемые площади в Северном и Северо-Западном Китае, а также уменьшить хроническую угрозу наводнений в среднем и нижнем течении Янцзы. На осуществление программы потребуется полвека и около 19 миллиардов долларов.

По своим водным ресурсам Китай занимает шестое место в мире. Однако доля воды на каждого жителя в четыре раза ниже среднемирового показателя.

Проработаны три маршрута переброски воды – западный, центральный и восточный. Первый имеет в виду соединить верховья Янцзы и Хуанхэ в провинциях Цинхай и Сычуань. Это наиболее результативный, но самый сложный в инженерном отношении вариант. Нужно возвести плотину высотой 300 метров и проложить тоннель длиной более 100 километров, чтобы перебрасывать до 30 кубических километров воды ежегодно.

Второй вариант проще – прорыть на север канал от существующего водохранилища Даньцзянкоу на одном из притоков Янцзы, по которому потечет от 8 до 16 кубических километров воды.

Наконец третий, восточный маршрут имеет в виду перекачивать воду на север по древнему руслу Великого китайского канала, построив вдоль него насосные станции. Эту воду уже получает провинция Шаньдун, а в 2010 году она должна прийти в Пекин.

Главная кладовая влаги, которая может досыта напоить север, находится на юго-западе. Заоблачные выси «Крыши мира», Тибет-Сычуаньского нагорья, – это колыбель почти всех больших китайских рек. Они текут там близко друг от друга по порожистым руслам, лежащим порой на высоте 4000 метров над уровнем моря. А нуждающиеся в воде районы Северо-Западного и Северного Китая расположены значительно ниже. Стало быть, возможность пустить южные воды самотеком на север существует!

Быстрое развитие искусственного орошения, переход в наступление на пустыни – все это потребовало ускорить разработку плана переброски южных вод на север. Китайские гидротехники уже думают о том времени, когда на северо-запад, вдоль древних караванных троп Великого шелкового пути, устремятся потоки живительной влаги. В своих мечтах и проектах они уже видят, как воды Янцзы, направленные на север – в Ганьсу, Цинхай, Синьцзян, встретятся с водами сибирских рек, повернутыми на юг, в пустыни Казахстана.

Такое рукопожатие рек превратило бы мертвое сердце материка – Центральную Азию – в цветущий сад. Оно стало бы дружеским рукопожатием соседних народов.

Комплексной программой перераспределения водных ресурсов китайские ученые и инженеры всерьез занимаются уже полвека. И все это время им приходилось доказывать экологам, что речь идет не о «повороте рек», а о том, чтобы взять у Янцзы лишь двадцатую часть воды, дабы сделать Хуанхэ вдвое многоводнее.

«Живая окаменелость»

Со времен легендарного Юя и до наших дней длится на китайской земле упорная борьба человека и дракона. Не только летописи и легенды свидетельствуют о давности этой борьбы. Если об исторической достоверности заслуг Юя еще можно спорить, то деяния некоторых его последователей дожили до наших дней.

Такой «живой окаменелостью», современницей давно минувших эпох, является ирригационная система Дуцзянъянь в провинции Сычуань. Она была создана 2200 лет назад и вплоть до наших дней честно служит людям.

Когда едешь среди рисовых полей знаменитой своим плодородием Сычуаньской равнины, то и дело приходится пересекать быстрые мутноватые потоки. Это вода реки Миньцзян бежит на поля по магистральным каналам.

Возле уездного городка Гуаньсянь нужно свернуть на дорогу, поднимающуюся по взгорью. Там, среди зелени, стоит мемориальный храм в честь Ли Бина, создателя системы Дуцзянъянь. Четыре высеченных на камне иероглифа лаконично повествуют:

...

«ПРОДОЛЖАТЕЛЬ ДЕЛА ВЕЛИКОГО ЮЯ».

Из храма хорошо видна долина Миньцзяна, вырвавшегося из гор, и то, что сделал Ли Бин.

Продольная дамба – ее называют «рыбьей головой» – делит реку на два рукава, Внешний и Внутренний. Это позволяет отвести часть вод Миньцзяна по Внутреннему рукаву на восток, оросить 200 тысяч гектаров рисовых полей (в последние годы – даже вдвое больше) и в то же время сокращает опасность наводнений в низовьях реки.

Продольная дамба умышленно сделана низкой. За водорезом – «рыбьей головой» – она возвышается над Внутренним рукавом всего на два с половиной метра. Этим регулируется подача воды в оросительную систему.

Когда река бывает полноводнее обычного, избыток воды прямо через «рыбу» стекает обратно во Внешний рукав.

Секрет поразительной долговечности ирригационной системы Дуцзянъянь – в ее гениальной простоте. Она не имеет ни высоких плотин, ни сложных шлюзовых устройств – ничего такого, что легко было бы разрушить во время войн. Пусть не давали средств правители, пусть обкрадывали казну чиновники – крестьяне сами, собственными силами поддерживали систему в порядке. Камень, бамбук, рабочие руки – вот все, что нужно для этого.

Каждую осень, в сезон «выпадения инея», сюда собираются окрестные земледельцы. Из гибкой бамбуковой щепы они плетут продолговатые корзины-клетки, заполняют их камнем и рядами складывают по краям дамб.

Легкими перемычками по очереди перекрывают оба рукава. Тщательно очищают дно, пока из-под ила целиком не появится каменная фигура коня – своеобразный измерительный прибор.

В храме Ли Бина сейчас помещается местное управление ирригации. Но и поныне немало крестьян заходят туда после жатвы: отвесить статуе Ли Бина благодарственный поклон, зажечь традиционные ароматные свечи.

Земледельцы Сычуаньской равнины считают древнего ирригатора своим покровителем. Однако гораздо важнее, что память Ли Бина люди чтут делом, из года в год обновляя созданные им оросительные сооружения.

Рукотворный потоп

Людям, селившимся на берегах Желтой реки, совладать с причудами дракона было труднее. Но все ли бедствия, которыми снискали себе печальную славу Хуанхэ и ее соседка Хуайхэ, лежат на совести «повелителя вод»? Нет, отвечает история. Виноват в них бывал и другой дракон, шестипалый, тот, что служил эмблемой правителей Китая.

В 1128 году на Китай с севера наседали конные полчища чжурчжэней. Перед тем как оставить свою столицу Кайфын и бежать на юг, император Гаоцзун повелел разрушить дамбу на Хуанхэ, чтобы «водами заменить войска».

В 1938 году безрассудный поступок средневекового владыки решил повторить Чан Кайши. Гоминьдановские газеты принялись восхвалять мудрость императора, изощряясь в исторических параллелях: тогда, мол, к Кайфыну подходили чжурчжэни, теперь – японцы. Не хватало лишь привести еще одно сопоставление: напомнить о том, что правители Сунской династии больше, чем нашествия варваров, боялись восстания собственных крестьян; что за спиной отважно сражавшихся патриотов они вели тайные переговоры с врагом и погубили национального героя Юй Фэя. Такая историческая параллель в данном случае подошла бы больше всего.

Чего хотел Чан Кайши, отдавая приказ взорвать дамбу на Хуанхэ в районе Хуаюанькоу? Преградить путь японским агрессорам? Но ведь их не остановило даже море!

Чан Кайши знал, что воды Желтой реки ринутся на юго-восток. Там, на стыке провинции Хэнань – Аньхой – Цзянсу находилась партизанская база. Там действовала Новая четвертая армия, которая, как и Восьмая армия, под руководством коммунистов героически билась с оккупантами.

Вот туда-то, по «красному району», и хотел нанести Чан Кайши свой внезапный вероломный удар.

Очевидец событий старик Гун Лаолю рассказал мне о подробностях трагедии Хуаюанькоу. Деревня Дамяо, где мы беседовали, лежит всего в нескольких ли к югу от Хуанхэ. Летом 1938 года, как раз перед уборкой пшеницы, среди крестьян прошел зловещий слух: солдаты седьмой гоминьдановской дивизии затеяли на дамбе что-то недоброе. Отобрали в домах уйму заступов и плетеных корзин, но не потребовали ни одного землекопа. Толком, однако, никто ничего не знал.

Первые взрывы донеслись ночью, глухо, как отдаленная гроза. Они гремели с перерывами целые сутки. Чанкайшистам поначалу казалось, что река поворачивает в сторону слишком робко. Они закладывали всё новые и новые заряды взрывчатки.

Но тут внезапно разразился ливень. Он длился более трех дней. Вздувшаяся Хуанхэ остервенело кинулась в прорыв. Она сама быстро расширила его до полутора километров.

В отдаленных деревнях первая вода никого не насторожила. Из-за грозы ее приняли за дождевые потоки. Думали – вот-вот спадет. А она хлынула вдруг всесокрушающим валом.

Желтая река выплеснулась на густонаселенную равнину. В ее мутных водах утонуло тогда 890 тысяч человек. Это была гуманитарная катастрофа, сопоставимая с четырьмя хиросимскими взрывами. Двенадцать с половиной миллионов жителей остались без крова. Было затоплено 54 тысячи квадратных километров.

Если представить, что под водой оказалась бы сразу целая Голландия, то и это не могло бы сравниться масштабом с трагедией Хуаюанькоу.

Этим, однако, далеко не ограничивались последствия безрассудных попыток использовать грозную Хуанхэ в политической игре. Природа ли виновата в том, что река Хуайхэ, бассейн которой до XII века славился как богатейшая житница, стала потом соперничать числом бедствий со своей северной сестрой?

В чем особенности Хуайхэ? Обычно бассейны рек разграничены между собой возвышенностями – водоразделами. А бассейн Хуайхэ, лежащий между Хуанхэ и Янцзы, – это чаша почти без краев. Взглянешь на карту – от Хуанхэ до Хуайхэ простирается равнина, к тому же густо заштрихованная голубыми линиями. На юго-восток по ней текут многочисленные притоки Хуайхэ. Некоторые из них берут начало прямо у Желтой реки.

Это значит случись на правобережной дамбе серьезный прорыв, воды Хуанхэ беспрепятственно потекут на юг. Там не только нет гор, чтобы остановить их, но даже будто нарочно уготованы пути – притоки Хуайхэ.

Так и произошло, когда император Гаоцзун вздумал «водами заменить войска». Желтая река ворвалась в Хуайхэ. Семь с лишним веков она текла по чужому ложу, загрязняя его своими наносами. Хуайхэ лишилась собственной дороги к морю и разлилась озером Хунцзеху.

В 1855 году Хуанхэ вновь круто изменила русло и стала впадать в море к северу от Шаньдунского полуострова. Но ложе Хуайхэ уже было безнадежно испорчено: Желтая река занесла его восьмиметровым слоем ила.

Хуайхэ вынуждена была повернуть на юг, стать притоком Янцзы. Лишившись самостоятельного выхода в море, она оказалась не в силах сбрасывать воду, выпадающую в ее бассейне во время ливней.

В 1938 году, когда Чан Кайши взорвал защитную дамбу, Хуанхэ ворвалась в Хуайхэ не в среднем, а в верхнем течении, и последствия этого оказались еще губительнее. Наносы Желтой реки загромоздили русло не только Хуайхэ, но и ее многочисленных притоков. Это привело к постоянным опустошительным наводнениям в последующие годы.

Узда для дракона

Есть старая китайская пьеса, которая называется «Невеста повелителя вод». Ее любят ставить на ярмарках бродячие труппы.

Мудрый советник, по имени Си Мынбао, назначен управлять округом Е. Еще по дороге он встречает группу крестьян и плачущих девушек. Люди жалуются: много горя выпадает на долю их округа – река Чжанхэ часто выходит из берегов. Давно построили крестьяне кумирню в честь дракона, но обычных жертв оказалось мало. По требованию старой жрицы народ округа Е стал ежегодно выбирать самую красивую девушку в невесты «повелителю вод». Ее наряжали в богатые одежды, сажали на соломенную циновку и пускали по течению… Внизу, у порогов, воды поглощали легкий плот вместе с девушкой.

Тяжело каждый год приносить такие жертвы, а еще горше, что чиновники и вельможи в сговоре со старой жрицей превратили этот обычай в источник наживы.

В невесты выбирают сначала богатую девушку. Откупятся родители – выбор падает на другую. Снова совершаются тайные приношения, снова гадания. И так до тех пор, пока очередь не доходит до бедной девушки, с которой нечего взять.

Выслушав жалобы, Си Мынбао просит народ успокоиться. Он сам будет присутствовать на очередном ритуале проводов невесты. В назначенный день на берегу Чжанхэ собираются огромные толпы. Выводят девушку, но правитель округа жестом останавливает церемонию. Си Мынбао говорит, что «повелитель вод» явился к нему ночью и сказал, что нареченная невеста недостаточно хороша. Пусть почтенная жрица отправится к «повелителю» и спросит, как лучше угодить ему.

По приказу Си Мынбао стража сбрасывает старуху в Чжанхэ. Все ждут, но жрица не возвращается.

– Она, наверное, стара и не может понять, чего хочет «повелитель вод», – продолжает Си Мынбао. – Придется попросить чиновников отправиться за ней.

Стража проворно выполняет приказание. А так как и те медлят с ответом, наступает черед вельмож и богатеев.

Какую невесту нужно выбрать для духа реки, так и остается неразгаданным.

Си Мынбао предлагает: раз делу нельзя помочь жертвой, нужно найти другой выход. Пусть крестьяне выроют двенадцать каналов. Когда Чжанхэ разольется, по ним можно будет отвести воду.

Народ сообща берется за дело, и с тех пор беды навсегда покидают округ Е.

О строительстве двенадцати каналов на реке Чжанхэ рассказывают и древние летописи. Конечно, мудрый советник Си Мынбао – всего лишь сказочный герой. Но, наделяя его столь высокими добродетелями, народная фантазия кое в чем оказалась пророческой.

Китайскому народу действительно пришлось сбросить с берега всех тех, кто сидел на его шее, прежде чем задача покорения рек оказалась ему по плечу.

Китайцы – гидротехники от природы. Их колыбелью была грозная Хуанхэ, их национальный характер сформировался в сопротивлении буйствам Желтой реки. Лишь став свободными и сознательными хозяевами собственной судьбы, люди смогли поставить перед собой цель: подчинить водную стихию своей воле.

Можно ли сейчас сомневаться в том, что народ, еще двадцать два века назад создавший ирригационную систему Дуцзянъянь, успешно построит крупнейший в мире гидроузел Санься? Можно ли сомневаться, что народ, еще до нашей эры проложивший Великий канал, осуществит планы переброски вод юга на север?

Дракон еще в силе, он свирепо отбивается, но исход схватки предрешен. Человек не просто побеждает – он укрощает дракона, заставляет его работать, как вола в упряжке пахаря.

Не дракону, а человеку суждено быть повелителем вод.

Перлы труда Почему Япония стала родиной жемчуговодства

«Жемчуга тут обилие»

Вращающаяся терраса на крыше гостиницы «Отани»– весь семнадцатый этаж с его полом, потолком и столиками, расставленными вдоль застекленной стены, – как гигантское колесо, совершает за час полный оборот. Отсюда приезжим показывают панораму Токио.

Пока перед гостем медленно проплывают огни самого большого из городов мира, ему подают напиток, какого он наверняка нигде больше не сможет попробовать. Это коктейль «Перл»: в плоском бокале, где больше толченого льда, чем питья, на лепестке розы лежит жемчужина.

– Как в кубке Клеопатры на пиру с Антонием, – шутливо дивится гость, вовсе не предполагая, что жемчужина может быть настоящей.

А между тем это именно так. Туристу напоминают, что он попал в страну жемчуга.

Вот что писал еще семьсот лет назад путешественник Марко Поло, со слов которого западный мир узнал о существовании Японии:

«Остров Чипингу на востоке, в открытом море; до него от материка тысяча пятьсот миль.

Остров очень велик; жители белы, красивы и учтивы; они идолопоклонники, независимы, никому не подчиняются. Золота, скажу вам, у них великое обилие. Чрезвычайно много его тут, и не вывозят его отсюда: с материка ни купцы, да и никто не приходит сюда, оттого-то золота у них, как я вам говорил, очень много.

Жемчуга тут обилие: он розовый и очень красив, круглый, крупный; дорог он так же, как и белый. Есть у них и другие драгоценные камни. Богатый остров, и не перечесть его богатства».

Марко Поло описывал Японию со слов китайцев и во многом – в частности насчет золота – лишь пересказывал чужие небылицы. Но что касается жемчуга, то современная действительность, пожалуй, даже превзошла вымысел средневекового путешественника.

Народные сказки чаще всего изображают несметные богатства как ларец, полный жемчужин, которые можно пересыпать горстями. Но даже фантазия сказочников не могла представить тридцать трехтонных грузовиков, кузов каждого из которых вместо щебенки или гравия был бы до краев засыпан жемчугом…

Девятьсот тонн отборных жемчужин – вот урожай, который ежегодно давали Японии ее прибрежные воды.

Часто спрашивают:

– Как отличить жемчуг, выращенный на плантациях, от настоящего?

Ставить так вопрос нельзя.

Жемчуг, выращенный при участии человеческих рук, в такой же степени настоящий, как природный, то есть образовавшийся в раковине случайно. Если же говорить об искусственном жемчуге, то под этим имеется в виду лишь всякого рода имитация, подделка.

Ведь никто не станет утверждать, что плоды, выросшие на дичке после прививки побега от культурной яблони, не настоящие. Или считать ягненка, родившегося в результате искусственного осеменения, не ягненком.

Жемчуг – это болезненное отклонение от естества, такое же, как камень в печени у человека. Но, чтобы в устрице выросла жемчужина, требуется последовательное совпадение нескольких случайностей.

Это происходит, во-первых, когда под створки раковины попадает песчинка; во-вторых, когда посторонний предмет целиком войдет в студенистое тело устрицы, не поранив ее внутренних органов; наконец, в-третьих, когда песчинка вместе с собой затащит внутрь обрывок поверхностной ткани моллюска, способной вырабатывать перламутр. Именно эти клетки начинают обволакивать инородное тело радужными слоями, постепенно образуя перл.

Воспроизвести все названное с помощью человеческих рук – значит тысячекратно увеличить вероятность редкого стечения обстоятельств, сохраняя сущность естественного процесса.

Попала ли песчинка в тело моллюска случайно, или такое ядрышко преднамеренно ввел туда человек, подлинность жемчужины определяется тем, что устрица сама растит ее внутри своего организма.

История взращенного жемчуга, родиной которого стала Япония,– это рассказ о том, как человек раскрыл еще одну загадку природы: подчинил своей воле, превратил в домашнее животное такое капризнейшее существо, как устрица. Это рассказ о поразительной способности японцев искать все новое и новое приложение для человеческих рук. Своим трудом люди здесь возмещают бедность страны природными ресурсами.

Горы и воды Cима

Представьте себе горную цепь, которая поначалу дерзко вклинилась в океан, оттеснила его, а потом словно сникла, устала от борьбы, смирилась с соседством водной стихии и даже породнилась с ней.

Такова родина взращенного жемчуга – полуостров Сима, где море заполнило долины между опустившимися горами.

Здесь понимаешь, почему у японцев, как и у китайцев, понятие «пейзаж» выражается словами «горы и воды». Лесистые склоны встают прямо из морской лазури. Куда ни глянь – уединенные бухты, острова, тихие заливы, похожие на горные озера. Вон островок: рыжая скала, три причудливо выгнувшихся сосны, а у воды замерла белая цапля.

Японцы часто повторяют поговорку: «Горы и море теснят рисовода». Да, обжитая Япония – это клочки полей, селения, зажатые между горами и морем. На месте, где положено быть распаханным долинам, на месте предгорий, где должны лепиться человеческие жилища,– всюду видишь лишь голубовато-зеленую воду заливов.

Перемешав здесь горы и воды, природа порадовала художника, но не позаботилась о земледельце. Жителей полуострова Сима издавна кормит не столько земля, сколько море.

Любое селение – это рыбачий порт, где за волноломом покачиваются сейнеры и рядом развешаны на шестах неправдоподобно яркие нейлоновые сети: ультрамариновые для макрелей и алые для омаров. Каждую весну, как только расцветает сакура, мужчины уходят на утлых суденышках к южной оконечности Японских островов. Там, у Кагосимы, они встречают косяки макрелей и вплоть до осени преследуют эту рыбу, двигаясь обратно вдоль Тихоокеанского побережья Японии.

Даже женский труд связан здесь с морем. Прислушаешься – какой-то странный посвист разносится над дремлющими лагунами. Нет, это не птицы. Вон вдали, возле плавающей кадушки, вынырнула и опять скрылась человеческая голова. Это ныряльщицы за раковинами и другой съедобной живностью. Их называют ама – морские девы.

Умение находиться под водой по сорок-восемьдесят секунд приходит после многолетней тренировки. Главное – правильно поставить дыхание, очень осторожно брать воздух после бесконечных секунд, проведенных на дне. Морские девы делают вдох только ртом, почти не разжимая губ. Так и родится их посвист, прозванный «песней моря».

Колышутся водоросли, порхают стаи быстрых рыб, и среди них в сумрачной глубине ищут женщины свою добычу.

Протарахтит где-то вдали моторка, словно трактор на отдаленной ниве, и снова тишину над заливом нарушает лишь посвист морских дев – странный, берущий за душу звук.

Почему же подводным промыслом заняты именно женщины? Говорят, что их жировые ткани лучше защищают от холода. Может быть, это и так, но главная причина – вынужденное разделение труда, которое веками складывалось в приморских селениях.

Океан требовал мужской работы – рыбаки порой оставляли дом чуть ли не на полгода. Забота о детях, о домашнем хозяйстве целиком ложилась на женщин. Им приходилось искать пропитание где-то поблизости. И они отправлялись на дно внутренних заливов, так же как у нас уходят в лес по грибы или ягоды.

Сын торговца лапшой

Ремесло ама существует в Японии с незапамятных времен. О морских девах упоминают древнейшие исторические записи. Художник Утамаро (1753—1806), прославленный создатель галереи женских образов старой Японии, посвятил им картину «Ныряльщицы за аваби».

Аваби – это большая одностворчатая раковина с мясистым моллюском, который считается изысканным лакомством и, стало быть, самой желанной добычей.

Но если бы морские девы так же старательно собирали и несъедобные мелкие двустворчатые ракушки акоя, Япония могла бы стать в мировой торговле страной жемчуга не в XX, а, возможно, еще в XVI веке.

Появившиеся в ту пору в Нагасаки первые португальские и голландские мореплаватели были разочарованы. Вместо описанных Марко Поло золотых крыш и усыпанных перлами нарядов они увидели край суровых воинских нравов. Непонятная страна к тому же оставалась закрытой, не допуская иностранцев никуда, кроме Нагасаки.

Лишь три века спустя, когда Япония вынуждена была покончить с затворничеством и распахнуть свои двери перед внешним миром, когда из феодальных пут вырвалась коммерция, когда тяга к приобретению сокровищ, которыми дотоле владели лишь монархи, охватила буржуазию,– именно тогда волна стремительных перемен в вековом укладе вознесла человека, ставшего основателем жемчуговодства.

Кокити Микимото родился на полуострове Сима в семье торговца лапшой. Как старший сын, он должен был унаследовать дело отца и в прежние времена вряд ли осмелился бы думать о чем-либо ином. Но юность Микимото совпала с эпохой, когда сколачивало капиталы первое поколение японских Артамоновых.

Двадцатилетний Микимото пешком совершил путешествие в Токио. Больше всего в столице поразила его дороговизна жемчужин. Даже самые низкосортные из них пользовались спросом у китайских купцов если не для украшений, то для изготовления лекарств.

Вернувшись в родные места, Микимото стал не только торговцем лапшой, но и скупщиком добычи морских дев: омаров и съедобных раковин, в которых нередко попадались перлы.

По мере того как вся эта морская живность проходила через руки Микимото, он убедился, что жемчужины самой правильной формы и наибольшей лучистости вызревают не в крупных перламутровых аваби, а в невзрачных двустворчатых акоя.

В 1898 году тридцатилетний Микимото встретился с биологом Мидзукури и впервые услышал от него научное объяснение причин, ведущих к зарождению перла в устрице.

– Пробовал ли кто-нибудь применить здесь человеческие руки?– сразу же спросил Микимото.

– Если ввести подходящий инородный предмет внутрь моллюска, не убив его при этом, а затем вернуть раковину на несколько лет в море, в ней должна бы образоваться жемчужина. Однако до сих пор никому еще не удавалось осуществить этого на практике,– ответил ученый.

С тех пор идея выращивать жемчужины на подводных плантациях уже не оставляла Микимото. Девятнадцать лет его опыты оставались безуспешными. Среди земляков уже пошли разговоры, что упрямец рехнулся, добиваясь невозможного. Но в 1907 году Микимото наконец вырастил сферический перл, введя в тело акоя кусочек перламутра, обернутый живой тканью другой устрицы.

Главной рабочей силой в этих опытах были морские девы. Ныряльщицы добывали нужное число акоя, рядами раскладывали оперированные раковины по дну тихих бухт и ухаживали за подводными нивами.

Получив наконец первые сферические жемчужины, Микимото резко расширил промыслы. Но набирать нужное число ныряльщиц для обработки плантаций на дне становилось все труднее. Тогда он стал помещать раковины в проволочные корзины, подвязанные к плотам из деревянных жердей. Это позволило ухаживать за устрицами с поверхности воды.

Подводные пастухи – ныряльщицы с тех пор остались на промыслах лишь в роли поставщиков акоя. Тем не менее в рассказе о том, как был раскрыт секрет жемчужной раковины, ама остаются одним из главных действующих лиц. Ведь не будь в Японии ремесла морских дев, не было бы и Микимото…

Из летописей и легенд

Жемчуг был первым из драгоценных украшений, известных людям. Самые ранние поселения первобытных племен появились в устьях больших рек, на берегах морских заливов. Сбор водорослей и раковин был ведь более древним занятием, чем охота и рыболовство. Когда наш далекий предок вдруг обнаруживал в невзрачном теле устрицы лучистый, сверкающий перл, сокровище это казалось ему порождением неких сверхъестественных сил.

Упоминания о жемчуге появились в летописях и легендах с незапамятных времен. Уже в трудах древнего историка Плиния можно прочитать о случае, происшедшем будто бы на пиру египетской царицы Клеопатры. Среди ее сокровищ больше всего славились в ту пору серьги из двух огромных грушевидных жемчужин. Желая поразить римского императора Антония, Клеопатра на его глазах растворила одну из жемчужин в кубке с вином и выпила эту бесценную чашу за здоровье гостя. (Правда, специалисты утверждают, что столь крупная жемчужина могла бы раствориться не быстрее чем за двое суток, да и то не в вине, а в уксусе.)

Эксцентричную выходку царицы Клеопатры отнюдь нельзя считать первым письменным упоминанием о жемчуге. Есть исторические записи о том, что жители Древнего Вавилона добывали жемчуг в Персидском заливе двадцать семь веков назад.

Но еще более ранние упоминания о перлах содержат «Веды» – священные книги Древней Индии. Там рассказывается, что при торжественном посвящении в брамины человеку вешали на шею жемчужину как талисман, защищающий от всех зол. В сверхъестественную силу жемчуга верили и древнеиндийские воины, украшая им свои щиты.

Очень давно знали о жемчуге и китайцы. Древняя книга «Эръя» рассказывает, что жемчуг был главным из приношений, которые получал легендарный император Юй, правивший сорок два века тому назад. Есть, однако, еще более надежное доказательство, что именно перл считался у древних китайцев наивысшей драгоценностью. Об этом свидетельствуют иероглифы. Знак «Юй», который встречается в самых ранних письменных памятниках и означает «сокровище», «драгоценный камень», образуется путем добавления точки к иероглифу «Ван», то есть «повелитель», «владыка». Понятие «драгоценность», таким образом, графически выражалось как «шарик, принадлежащий повелителю».

Именно перлы положили начало традиции, которая сложилась у китайцев, а затем перешла и в Японию, – придавать форму жемчужины всем другим драгоценным камням. Ранг каждого сановника обозначался шариком на его головном уборе. Такие шарики вытачивали из нефрита, из бирюзы, из коралла, и, разумеется, высшим среди всех них считался шарик жемчужный.

Ныряю вместе с ама

На полуостров Сима я приехал в самую страдную для ныряльщиц и жемчуговодов пору.

Тарахтенье моторок разбудило меня еще до рассвета. Дом, где я ночевал, стоял у самого причала, с которого люди разъезжались на жемчужные промыслы. Мысль о том, что я проведу весь день среди морских дев, пружиной подняла на ноги.

Но семидесятилетняя хозяйка, которая когда-то ныряла за жемчужными раковинами для самого Микимото, уговорила меня не спешить.

– Раньше десяти часов ни одна ама не войдет в воду. Надо ведь, чтобы солнце поднялось выше да светило посильнее, иначе на дне ничего не увидишь. Младший сын обещал к тому времени заехать за вами на моторке. А пока завтракайте спокойно! – Она поставила на низкий столик миску утреннего супа из водорослей агар-агар и мелких устричных раковин.

Сидеть дома, однако, не хотелось. Я взял сумку с фотоаппаратами и пошел вдоль берега. Залив на рассвете был так хорош, что я израсходовал добрую половину пленки. Захотелось искупаться; пришлось вернуться за плавками. И, выходя из дома второй раз, я заметил висящие на гвозде подводные очки.

Тут меня осенило: нужно попробовать познакомиться с ама прямо в море. Много ли проку приблизиться к ним на катере и нацелить телеобъектив?

Мне уже рассказывали, что ама не любят, когда их фотографируют. В разгар сезона тысячи туристов ежедневно приезжают на полуостров Сима, чтобы поглазеть на морских дев, словно на каких-то диковинных животных в зоопарке. Из-за этого ама оставили многие излюбленные места и стали уходить дальше от селений.

Я долго шел по берегу, увязая в песке. Поселок давно скрылся из виду. Под ногами то и дело попадались большие перламутровые раковины.

Обогнув мыс, я вдруг увидел, как прямо передо мной по крутому склону к морю спускалась артель «кадочниц» – морских дев, которые добывают раковины неподалеку от берега. Каждая из них несла на голове деревянную кадушку, скрепленную бамбуковыми обручами.

Вот они входят в море. Каждая женщина опоясывается длинной белой веревкой, конец которой крепится к кадушке (за эту кадушку ама держится, отдыхая между нырками, в нее же складывает свою добычу), по-крестьянски обвязывает себе голову и шею белым платком, чтобы защититься от солнечных ожогов. И вся артель энергично удаляется от берега.

Я пускаюсь вдогонку, а поравнявшись с морскими девами, вижу их уже за работой. Нырок – обе ноги бьют по воде, как рыбий хвост, и тело ама круто устремляется ко дну.

Ныряя вслед, я любуюсь своеобразным стилем их плавания – очень экономным, который, наверное, пригодился бы ватерполистам. Руки морской девы делают энергичные гребки вперед и в стороны. Это похоже на брасс, только ноги работают по-другому – они движутся, как ножницы, вверх и вниз, вроде того, что делаем мы, когда плаваем на боку.

«Кадочницы» обычно ныряют на глубину до десяти метров. Я же, сколько я ни стараюсь, добраться до дна никак не могу.

Заметив, что две ама держатся ближе к берегу, перемещаюсь к ним. Тут на сравнительном мелководье легче следить за каждым их движением.

Вот одна из ныряльщиц подняла со дна какую-то темную шайбу и, уже начав всплывать, указала мне своим подводным серпом на что-то внизу.

Я напряг последние силы, сделал еще два гребка и действительно увидел на дне такое же темное кольцо. Схватив его рукой, я почувствовал, что оно покрыто длинными шипами.

– Глядите-ка, он сам добыл морского ежа! – закричали обе мои соседки-ныряльщицы, подзывая остальных.

Через минуту я оказался в окружении семи ама. Мой морской еж переходил из рук в руки. Кто-то ловко содрал с него панцирь, и я увидел серую, скользко-студенистую массу.

– Первую добычу надо съесть, тогда будет везти весь сезон! Окуните в морскую воду, так вкуснее, – советовали мне.

Я постарался как можно смелее заглотнуть слизняка. Был он не то чтобы вкусным, но менее противным, чем казался на вид.

А главное, морской еж этот сослужил мне хорошую службу. Лед отчуждения был сломан. Теперь можно было не только наблюдать за работой ама, находясь среди них, но и время от времени задавать вопросы.

«Кадочницы» и «лодочницы»

Оказалось, что я попал к морским девам в неудачный день. Он годился лишь для лова морских ежей на мелководье – на глубине в два-три человеческих роста. Этим самым несложным видом подводного промысла занимаются обычно девочки-подростки.

Что же касается самой ценной добычи – одностворчатых раковин аваби, за которыми приходится нырять значительно глубже, то отыскивать их мешала донная волна. Тут я впервые понял, что представляет собой эта главная помеха для работы морских дев.

Хотя сезон их промысла начинается с конца марта и продолжается до середины сентября, за весь год обычно бывает лишь около ста удачных дней для лова. Ама ныряют за раковинами и в солнечные, и в пасмурные дни, и даже в дождь – лишь бы не мешали волны, причем не только на поверхности, но и на глубине.

Когда я вместе с морскими девами входил в море, оно выглядело спокойным, лишь чуть колыхалось от зыби. В глубине же, однако, все выглядело иначе.

В первый момент у меня было ощущение, что я оказался среди огромного стада осьминогов. Со всех сторон тянулись какие-то длинные, извивающиеся щупальца.

Время от времени, словно повинуясь невидимому дирижеру, они вдруг резко изменяли направление своего движения, а заодно и весь облик окружавшего меня подводного мира. Это были буро-зеленые листья агар-агара, те самые, что плавали в утреннем супе, которым меня угощала хозяйка.

Лентообразные водоросли колыхала донная волна. Когда вся подводная растительность начинает колыхаться, ориентиры под водой смещаются, и морским девам становится очень трудно возвращаться на то место, где они только что побывали.

Мастерство ама заключается не столько в умении нырять, сколько в умении ориентироваться на дне. Выработать в себе способность находиться под водой сорок-восемьдесят секунд, повторяя такие нырки по сто-двести раз в день, – это лишь подготовительный класс в искусстве морских дев.

Опытная ама тем и отличается от неопытной, что ныряет не куда попало, а по множеству примет отыскивает излюбленные раковинами места. И, уж наткнувшись на такой участок дна, ощупывает его, как знаток леса знакомую грибную поляну.

Однако, даже увидев раковину, порой не удается сразу оторвать ее от скалы. Тогда ама всплывает лицом вниз, продолжая все время смотреть на раковину, берет короткий вдох и тут же возвращается на прежнее место.

Прежде чем всплыть на поверхность, ама обязательно оглядывается, чтобы определить направление для следующего нырка. Вот, пожалуй, главный ключ к ее мастерству.

Старые ныряльщицы, которые обучают девочек искусству подводного промысла, используют для этого раскрашенные камешки. Их горстями швыряют в море, сначала на песчаных отмелях, потом на более глубоких местах со сложным рельефом дна. Прежде всего ученицам поручают просто пересчитать камешки. Затем запомнить, сколько среди них было красных, сколько черных и сколько белых, как они лежали, а лишь потом нырнуть, чтобы разом собрать их со дна.

Самые талантливые из ама – те, что становятся артельщицами, – славятся, во-первых, искусством ориентироваться по береговым предметам, то есть умением вернуться на то самое место, где вели лов вчера или даже неделю назад, а во-вторых, чувством дна, то есть способностью так рассчитать направление нырков, чтобы кругозор их как бы перекрывался.

В полдень за морскими девами пришла моторка – забрать улов и перевезти артель на другое место, на остров, лежащий возле самого выхода в океан. Я упросил женщин взять меня с собой: хотелось увидеть за работой другую категорию морских дев – «лодочниц».

Лодки их виднелись далеко за устьем залива. От рыбачьих их было легко отличить по горизонтальному шесту, на котором, словно флаги расцвечивания, сушились рубахи, платки и другая одежда. «Лодочница» работает в паре с мужчиной, чаще всего с мужем или братом. Ныряет она обычно на пятнадцать-двадцать метров.

Солнечные лучи проникали далеко в толщу воды, и, пожалуй, лишь тут я до конца осознал, какая это отчаянная глубина.

Вспомнился плавательный бассейн. Какой далекой кажется поверхность воды, когда смотришь на нее с десятиметровой вышки! А ведь надо помножить это расстояние вдвое, чтобы представить себе толщу воды, которую преодолевает ама на пути ко дну.

У «лодочницы», разумеется, не хватило бы сил, чтобы на одном вдохе дважды проделать такой путь вплавь да еще собирать внизу добычу.

Поэтому ныряльщица опускается на дно с помощью тяжелой чугунной гири. Она опоясывается канатом, другой конец которого держит в руках ее напарник.

Еще несколько лет назад муж по сигналу со дна должен был вручную выбирать этот трос, пропущенный через деревянный блок над бортом лодки. Недавно для этой цели приспособили механический привод. Мужчина просто включает мотор, и канат быстро вытягивает женщину на поверхность.

Так как «лодочницы» ведут промысел вдали от берегов и к тому же на большой глубине, ориентироваться им еще труднее, чем «кадочницам».

Поэтому сначала выбирают подходящее для лова место. Когда оно найдено, бросают якорь. А чтобы держать лодку в стабильном положении, поднимают кормовой парус.

После каждого нырка ама вынимает из сетки у пояса свою добычу и несколько минут отдыхает, держась за борт лодки. В это время она обменивается несколькими фразами со своим напарником, который орудует кормовым веслом. От ее указаний зависит точность, с какой грузило в следующий раз доставит ныряльщицу на нужное ей место.

За день ама проводит в воде около шести часов. Неудивительно, что при такой огромной теплопотере она даже в самые знойные летние дни дважды прогревается у костра: первый раз – во время обеденного перерыва и вновь – после завершения работы.

«Лодочницы» добывают втрое-вчетверо больше раковин, чем «кадочницы». К тому же лишь им попадаются самые ценные, одностворчатые аваби. Но ведь не у всякой женщины есть муж, не во всяком хозяйстве есть своя лодка, и к тому же не всякий мужчина может позволить себе во время лова макрели оставаться дома.

Вот и приходится «кадочницам» объединяться в артели и нанимать себе кормчего с моторкой, который за три десятых улова перевозит их с места на место.

Умелая ама-«лодочница» зарабатывает за сезон куда больше, чем может дать любой другой труд, даже мужской. Вот почему в приморских селениях можно порой застать мужчин, занимающихся стряпней, огородом.

Хорошая ныряльщица – желанная невеста. Не случайно на полуострове Сима родители имели обычай подбирать сыну невесту на десять-пятнадцать лет старше его.

Делалось это потому, что лишь к тридцатилетнему возрасту о мастерстве ама можно судить в полной мере.

Осьминоги в роли гончих

Наша лодка подошла к песчаному островку, поросшему редким кустарником. Неподалеку от берега виднелся навес из жердей, покрытых рогожами. Женщины быстро перенесли туда свои кошелки, бутылки с водой, узелки со снедью.

Все здесь чем-то напоминало полевой стан жниц, за исключением разве двух вязанок дров. Артельщица тут же занялась костром, разложив его, к моему удивлению, в тени под рогожами. Морские девы тем временем снимали с себя намокшую одежду, расстилали сушить ее прямо на прогретый солнцем песок.

Наряд ама веками совершенствовался так, чтобы не стеснять движений в воде и быть удобным для переодевания. На картине Утамаро мы видим морских дев в одной лишь набедренной повязке. Сейчас в дополнение к ней они надевают еще и белую полотняную рубаху, а также повязывают голову и шею длинным, как шарф, платком.

Мне не раз доводилось читать, что белая одежда ама должна отпугивать акул. И я перво-наперво принялся расспрашивать морских дев о встречах с этими подводными хищниками, а также с осьминогами – главными врагами искателей жемчуга в Персидском заливе и у побережья Цейлона.

Но женщины подняли меня на смех. Оказалось, что за всю историю жемчужного промысла в Японии ни одна ама ни разу не пострадала от акулы. Что же до осьминогов, то морские девы, наоборот, сами гоняются за ними.

Та мелкая разновидность осьминога, что водится у берегов Японии, представляет собой ценную добычу. Его щупальца японцы едят и сырыми, и вареными. В вяленом виде осьминог считается излюбленной закуской.

Морские девы даже додумались до того, что в сезон лова омаров они используют осьминогов как гончую при охоте на зайцев. Взяв в руку осьминога, ама подплывает к местам, где обычно прячутся эти морские раки, выставив из песка свои длинные усы. Омар очень боится осьминога и при виде его тут же выскакивает из своего убежища, пускаясь наутек. Вот тут-то ама и хватает его свободной рукой.

Пока мы разговаривали, переодевшись в сухое и сидя вокруг огня, дрова успели прогореть.

– Ну, а теперь угостим вас печеными аваби, – сказала артельщица, бросая на угли большие раковины створкой вниз.

Моллюск тут же начинал метаться, и, как только его присоска переставала судорожно двигаться, ама ловко выхватывала раскаленную раковину из огня. На вкус печеные аваби напоминали хорошо разваренный хрящик. Мясо было упругое, чуть пахнущее дымом. Причем никаких приправ, даже соли, ама к этому кушанью не добавляли.

– Почаще ешьте то, что родится в море, тогда будете таким же здоровым, как мы! – зычно прокричала пожилая ама.

– Такой голос у нас в Японии называют «соленая каракатица», – шепнул мне на ухо лодочник, до сих пор сидевший молча. – Но здоровье у них отменное, это верно. До шестидесяти лет ныряют сами, до семидесяти учат девчонок, а в приморских поселках полно старух, которым перевалило за восемьдесят. Никакой недуг их не берет, только глуховаты становятся после сорока, оттого и голосисты, как труба у буксира.

Действительно, женщины, сидевшие вокруг костра, были словно выточены из крепчайшего самшита. Вербовщики морских дев до сих пор следуют завету основателя жемчужного промысла Микимото, который считал, что самый большой доход дают ама в возрасте от сорока до шестидесяти лет.

Обучение подростков обычно продолжается семь лет. Начав нырять в семнадцать или девятнадцать, женщина имеет несколько перерывов между двадцатью пятью и тридцатью пятью годами, когда она рожает и кормит детей, а потом занимается подводным промыслом еще добрых четверть века.

Кроме притупления слуха, у японских ама не наблюдается профессиональных заболеваний. Среди местных жителей они отличаются наибольшим долголетием. Подобная статистика, конечно, относительна: если организм выдержал нагрузку до тридцати лет, он сохранит работоспособность и при шестидесяти.

Тщетные поиски экзотики

Отправляясь в край морских дев, я готовился описать со слов женщин случаи нападения акул и осьминогов. Оказалось, однако, что во внутренних заливах Японии нет никаких подводных чудищ. Ама не ныряют так глубоко, как искатели природного жемчуга в Персидском заливе или у побережья Цейлона, так что труд морских дев не тяжелее крестьянского.

Около миллиона человек, включая тысячи иностранных туристов, ежегодно посещают так называемый «Жемчужный остров Микимото». На месте, где основатель жемчуговодства в 1907 году впервые вырастил перл, сейчас создан музей. Посетителям показывают там весь процесс выращивания жемчужин. Со специальной террасы над заливом гости могут наблюдать за работой морских дев.

Достаточно, однако, отстать от экскурсионного автобуса и вместо двух часов провести на полуострове Сима хотя бы день, чтобы понять: ныряльщицы практически не имеют сейчас отношения к выращиванию жемчуга.

Почему же ама со своей кадушкой неизменно служит центральной фигурой всех фильмов, книг, статей о взращенном жемчуге? Ответ прост: фигура ныряльщицы используется как рекламная приманка, чтобы добавить жемчугу некую романтичность.

Поначалу морские девы действительно были искателями жемчуга. Затем, в течение полувека, – поставщиками раковин для его выращивания.

Однако с середины 50-х годов раковин, добытых вручную с морского дна, стало не хватать. Их принялись вылавливать и на Сикоку, и на Кюсю, и даже на севере Хонсю. Нужда в раковинах все возрастала, и они неизменно повышались в цене.

Пришлось окончательно превратить акоя в домашнее животное: растить не только жемчужину, но и саму устрицу.

В конце июля, в сезон дождей, вода во внутренних заливах полуострова Сима мутнеет, ибо моллюски разом начинают метать икру. В эту пору со специальных плотов в воду опускают сосновые ветки.

Икринки прилепляются к хвое, и к октябрю на ней уже можно разглядеть крохотные ракушки. Много раз перемещают их потом из одних садков в другие, подкармливают, оберегают от болезней и, наконец, здоровыми, полновесными трехлетками продают на жемчужные промыслы.

Лишь этот путь, подобный выращиванию цыплят в инкубаторе, позволил обеспечить нужное промыслам количество раковин – а их сейчас требуется ежегодно около пятисот миллионов штук.

Помощь морских дев бывает нужна теперь лишь в случае стихийных бедствий. Если с океана налетит тайфун, сорвет с якорей плоты, размечет корзины, только ама могут уменьшить ущерб, собрав со дна драгоценные раковины.

Итак, с развитием жемчужного дела роль ама в нем постепенно сокращалась, пока вовсе не сошла на нет. Жемчуговодство превратилось в отрасль промышленности – причем в отрасль прибыльную, куда выгодно вкладывать капиталы. Какое же отношение имеют теперь к ней местные жители? На их долю остался лишь подсобный труд. Они выращивают на продажу устриц-трехлеток или нанимаются сезонниками на промыслы.

Из летописей и легенд

Древняя Греция узнала о жемчуге от финикиян. После греко-персидских войн, когда античный мир ближе познакомился с сокровищами Востока, и особенно после походов Александра Македонского в Индию, упоминания о жемчуге в греческой литературе становятся все более частыми.

В средневековой Европе главными хранилищами драгоценных перлов стали церковные алтари. Но во времена Возрождения вернулась к жизни и римская мода на жемчуга. Любая великосветская церемония, будь то свадьба, турнир или посвящение в епископы, превращалась в парад жемчужных украшений. Ожерелья из перлов мы видим почти на каждом женском портрете того времени.

До XV века, когда был изобретен нынешний способ шлифовки алмазов, то есть до появления бриллиантов, жемчуг неизменно считался первейшим из сокровищ, по ценности предшествуя изумруду, рубину, сапфиру.

В ту пору лучшими в Европе слыли две жемчужины, составлявшие приданое Екатерины Медичи, когда она в 1535 году вышла замуж за герцога Орлеанского. Эти перлы были потом подарены Марии Стюарт, а после ее казни достались Елизавете Английской.

Однажды, принимая у себя за обедом испанского посла, один из приближенных Елизаветы – сэр Томас Грэм – растолок в порошок огромную жемчужину и выпил ее в бокале вина за здоровье английской королевы, желая показать испанцу, сколь богата Британия.

Но тягаться с владениями испанской короны, над которыми в пору Великих географических открытий никогда не заходило солнце, англичанам было трудно. В 1579 году Филипп II стал обладателем привезенной из Панамы жемчужины величиной с голубиное яйцо.

У жемчуговодов нет тайн

Нехватка земли поневоле вынуждает японцев становиться пахарями моря. Не случайно, кроме слова «рыболовство», у них бытует другое, более широкое понятие – «добыча морепродуктов». В океане ловят креветок, крабов, рыбу. У берегов собирают или выращивают водоросли, съедобных моллюсков.

Жемчуговодство – лишь одна из ветвей в этой многоотраслевой области японской экономики.

Главное действующее лицо в жемчуговодстве теперь не ныряльщица, а оператор. Образ этот тоже окружен романтическим ореолом. Западная пресса дразнит воображение читателей недоступностью японских жемчужных промыслов, «засекреченных, как атомно-ракетные центры».

Опять же в ущерб экзотике должен свидетельствовать, что промыслы эти вовсе не заперты за семью замками. Секрет выращивания жемчуга никто не охраняет. В этом нет необходимости, так как украсть его нельзя. Чтобы ежегодно получать как будто бы из ничего девяносто тонн жемчужин, нужна, во-первых, Япония с ее природой, с ее бесчисленными тихими заливами, а во-вторых, нужны японцы с их умением создавать ценности из мелочей, вкладывая в них бездну терпения и труда.

В зарождении жемчужин нет ничего потайного. Есть лишь чудо виртуозного мастерства, повторенное пятьсот миллионов раз в год. Есть лишь соединение циркового трюка и дерзкого медицинского эксперимента, поставленного на конвейер.

Операторов, то есть людей, умеющих вводить ядрышко в тело моллюска, в Японии насчитывается двенадцать тысяч. Поначалу число показалось мне небольшим. Но ведь если вдуматься, это двенадцать тысяч опытных хирургов, каждый из которых ежедневно делает по четыреста-восемьсот операций; это двенадцать тысяч ювелиров, от которых требуется куда более филигранное мастерство, чем от людей, оправляющих готовые жемчужины в золото и серебро.

Операционный цех – продолговатая постройка, стены которой сплошь застеклены, как у дачной веранды. Такие оконные переплеты бывают в Японии лишь у школ. Меня привели сюда и сказали:

– Смотрите, спрашивайте, а потом попробуйте сделать все своими руками. Тогда лучше поймете, что к чему. Жертвуем вам сто раковин. Выживет хоть пара – сделаете из них запонки.

Иду встречать плот, чтобы проделать все с самого начала. Мужчины вытаскивают из-под воды привязанные снизу к жердям проволочные сетки с трехлетними акоя.

Раковины высыпают на дощатый пол. Минут через тридцать они начинают раскрываться. Тут между их створками вставляют деревянные клинья. Одновременно раковины на глаз сортируют по весу, складывают рядами в жестяные лотки и несут в операционный цех.

Внутри операционная похожа на светлый школьный класс, точнее даже на университетскую лабораторию, где все студенты делают один и тот же опыт. По обе стороны от прохода, словно парты, расставлены деревянные столы.

Операторы сидят поодиночке. Перед каждым из них лоток с раковинами, зажим, коробки с ядрышками разных размеров, набор хирургических инструментов, смоченный морской водой брусок с присадками.

Чтобы ядрышко стало жемчужиной, надо ввести его именно в то место, где моллюск терпел бы внутри себя этот посторонний предмет. Надо добиться еще и того, чтобы раковина впредь откладывала перламутр не на своих створках, а именно вокруг этого инородного тела.

Вот почему приходится делать нечто похожее на прививку плодовых деревьев – вводить вслед за ядром кусочек живой ткани от другого моллюска.

Для этой цели используются годовалые раковины-подростки. В том месте, где тело моллюска примыкает к створке, как кожа к ногтю, ножницами, вроде маникюрных, срезается двухмиллиметровая полоска. Ее кладут на влажный деревянный брусок и делят на пятнадцать частей. Одна двухстворчатая раковина, стало быть, обеспечивает присадками тридцать операций.

В объяснениях, которые я слышу, нет ничего непонятного. Надо ввести ядро и присадку в нужное место. При этом нельзя ни повредить, ни задеть внутренних органов моллюска. В первом случае устрица погибнет, во втором – жемчужина не будет иметь правильной формы.

И наконец, присадка должна непременно касаться ядра, иначе ее клетки, вырабатывающие перламутр, не смогут образовать вокруг ядра «жемчужный мешок».

После всех этих разъяснений и указаний еще большим волшебством представляется работа операторов. Зонд и скальпель мелькают у них в руках, как две вязальные спицы.

Пробую сам

Но вот приходит черед испробовать все самому. Прежде всего мне, словно будущему пианисту, битый час «ставят руки». Во-первых, надежную опору должны чувствовать оба локтя, потому и сидит оператор не на табурете и не на стуле, а в кресле. Во-вторых, сами кисти рук тоже должны опираться безымянными пальцами о края раковины. Лишь когда концы хирургических инструментов достаточно стабильны, ими можно делать точные и уверенные движения.

Итак, беру раковину, закрепляю ее на зажиме. Вместо деревянного клинышка вставляю пружинистый распор. Створки, обращенные ко мне своими краями, раскрыты меньше чем на сантиметр – в этой щелке и надо манипулировать.

Левой рукой беру зонд, похожий на вязальный крючок, и оттягиваю им «ногу» – темный присосок, с помощью которого моллюск передвигается по камням.

Беру в правую руку скальпель и делаю разрез вдоль границы темной и мутно-серой массы, то есть несколько выше основания «ноги».

Теперь надо перевернуть скальпель другим, раздвоенным концом, наколоть на эту крохотную вилку кусочек присадочной ткани и сквозь надрез ввести его в тело моллюска. Потом таким же движением влево – вверх – вглубь за присадкой вводится ядро.

Впрочем, до этого завершающего этапа я добираюсь нескоро. Задерживает самая распространенная среди новичков ошибка. Если вонзить скальпель чуть глубже, чем следует, створки раковины безжизненно распахиваются. Это значит поврежден соединительный мускул и устрица обречена на гибель…

Загубив около десятка трехлеток, я наконец приспособился и несколько раз, как мне казалось, благополучно ввел присадку в нужное место. Однако протолкнуть в это же крошечное отверстие ядро было еще труднее. Всякий раз из ранки выдавливалась какая-то темная жидкость. Это означало, что я задел печень, надо выбрасывать раковину и брать другую. У опытных операторов ядрышко словно прилипает к инструменту. У меня же оно то и дело скатывалось в сторону.

Встав из-за стола совершенно разбитым, я убедился, что оперировать раковины без подготовки все равно что вырезать самому себе аппендицит, добросовестно выслушав объяснения врача, как это делается.

И когда мне рассказали, что обучение операторов напоминает не столько краткосрочные курсы, сколько многолетний университет, это целиком совпало с моим личным опытом.

Новичков обычно набирают к весне. За первые месяцы они должны выучиться только заготовлять присадки, чтобы снабжать ими операторов в разгар сезона.

В ту же пору на промыслах идет сортировка «осенних раковин» – тех, что закупили полгода назад, чтобы дать им акклиматизироваться перед операцией. Примерно двадцать процентов этих трехлеток отбраковывают. На них-то и начинают тренировать новичков.

В конце каждого дня наставник вскрывает всех оперированных моллюсков, чтобы проверить, правильно ли были введены в них ядра, и объясняет причины ошибок. Потом ставить оценку предоставляют уже самой природе. Раковины возвращают в море и через две недели подсчитывают число погибших. Если выжило шестьдесят-семьдесят процентов акоя, значит, человек уже приобрел необходимый навык.

Есть три степени мастерства оператора, которые соответствуют градации жемчуга на мелкий (диаметром от четырех до шести миллиметров), средний (шесть-семь миллиметров) и крупный (свыше семи миллиметров).

Считается, что нужно сделать по крайней мере десять тысяч операций, чтобы научиться вводить хотя бы мелкие ядрышки. При этом новичкам постоянно твердят, что тренировка – вещь очень дорогостоящая. Стоимость раковин и ядер, которые каждый обучающийся расходует за день, в два-три раза превышает заработок квалифицированного оператора.

Кстати сказать, выбор материала для ядер был в свое время сложной технической проблемой. Требовалось найти вещество, которое устрица терпела бы внутри себя; вещество, которое имело бы такой же удельный вес, что и отлагающийся на нем перламутр; вещество, у которого с перламутром совпадал бы также коэффициент расширения, ибо иначе поверхность жемчужин, внесенных с холода в тепло, тут же потрескалась бы; и наконец, материал дешевый и доступный в больших количествах.

Жемчуг, как теперь установлено, можно было бы выращивать на серебре, но это слишком дорого. Поэтому материалом для ядер избраны стенки толстых двухстворчатых раковин, которые водятся в больших реках.

До Второй мировой войны поставщиком таких раковин была река Янцзы в Китае. Нынче же их поставляют из американской реки Миссисипи. Изготовление ядер столь же автоматизировано, как и производство шарикоподшипников.

Итак, первый сезон новички посвящают лишь заготовке присадок. На втором году они овладевают техникой работы с мелкими ядрами и лишь на третьем году, сделав еще по десять тысяч учебных операций на второсортных раковинах, переходят на средние. Вводить же крупные ядра доверяют лишь операторам, имеющим более чем трехлетний стаж.

Девятимиллиметровый предел

Лучше всего оперировать раковины сразу же после икрометания, когда моллюск освободил внутри себя как раз то место, где должно прижиться инородное тело. Моллюск в ту пору бурно набирает вес, и нанесенные ему раны быстро заживают.

Но если дожидаться, пока все раковины во внутренних заливах разом начнут метать икру, операторам после двухнедельной страды целый год было бы нечего делать.

Как преодолеть сезонность, которая не позволяет равномерно загружать наиболее квалифицированную часть рабочей силы на промыслах? Жемчуговоды давно уже ищут пути к этому.

Первый путь – подавить у устриц инстинкт к размножению, просыпающийся с приходом весны. Чтобы раковины можно было оперировать в апреле и мае, их еще в феврале обрекают на тьму и холод морского дна. Там в состоянии зимней спячки процессы образования икры и молок у них искусственно затормаживаются.

Второй путь – спровоцировать у устриц «преждевременные роды», чтобы несколько сместить естественные сроки икрометания. Моллюсков умышленно начинают мучить. Корзины с раковинами то опускают глубоко под воду, то выставляют под палящее солнце на плотах.

Когда после четырех-пяти таких чередований жары и холода акоя снова попадают в нормальные условия, они тут же начинают выпускать икру и молоки. Едва вода возле плота замутнеет, его буксируют к промыслу и, дав раковинам несколько дней отдохнуть, отправляют их в операционный цех.

Таким воздействием на организм акоя человек сумел раздвинуть сроки введения ядер до ста дней в году.

В каждую сетку вместе с оперированными раковинами обязательно кладется керамическая плитка с номером. По нему в специальной книге можно точно определить, кто именно оперировал данную партию жемчужин, когда и какие ядра в них были введены. Ведь мастерство человека, вводившего ядрышки, можно в полной мере оценить лишь в период сбора урожая.

Мелкий жемчуг вызревает за год, средний – за два, крупный – за три. Причем естественными потерями для каждого из этих сортов считаются десять, двадцать и тридцать процентов раковин.

Конечно, чем крупнее ядро, тем более дорогую жемчужину можно из него вырастить. Существует, однако, известный биологический предел, за которым даже при самой искусной операции организм раковины не может сохранить внутри себя инородное тело.

Для акоя таким пределом служит ядро диаметром в семь миллиметров. Чтобы стать жемчужиной, оно должно обрасти перламутровым слоем толщиной не менее миллиметра. Поэтому наиболее распространенный размер крупного жемчуга – девятимиллиметровый. Дальше каждая десятая доля миллиметра дает очень существенную прибавку в цене.

Опыт показал, что держать семимиллиметровое ядро в организме моллюска дольше трех лет нецелесообразно. Возрастает вероятность всякого рода наростов. Жемчужина если и растет, то становится все менее лучистой. Учащается опасность отторжения, когда моллюск даже ценой собственной гибели выталкивает это разросшееся инородное тело из себя.

Из сотни раковин, которые были положены в проволочную сетку под моим именем, через два года уцелели одиннадцать. Да и они, скорее всего, были оперированы теми, кто показывал, как это делается, и потом украдкой клал устрицу в мою корзину.

И все-таки эти одиннадцать безмерно дороги мне, хотя девять из них подлежат уничтожению как совершенно не соответствующие стандартам, и лишь две голубых, неправильной формы имеют незначительную коммерческую ценность.

Из летописей и легенд

В Древней Руси жемчужное шитье почиталось лучшим украшением придворного наряда.

Перл «Регент», хранящийся среди сокровищ Государственного Алмазного фонда Кремля, славится как одна из самых крупных и наиболее ценных жемчужин в мире.

Есть персидское предание о дождевой капле, которая своим смирением растрогала океан. Расставшись с тучей вдали от берегов, над которыми она родилась, эта капля взглянула вниз и воскликнула:

– Как короток мой век в сравнении с вечностью! И как ничтожна я в сравнении с безбрежным океаном!

– В твоей скромности большая мудрость,– ответил океан. – Я сохраню тебя, дождевая капля. Я даже сберегу таящийся в тебе блеск радуги. Ты будешь самым драгоценным из сокровищ. Ты будешь повелевать миром и даже больше – ты будешь повелевать женщиной.

Так родился перл.

Происхождение перлов издавна волновало народную фантазию. У многих народов есть поверье, что жемчуг родится там, где радуга касается земли. Индийская легенда повествует о сказочной красавице, которая была похищена пиратами. Пока ее увозили за море, она роняла в волны слезы, которые становились перлами.

Римский летописец писал двадцать три века назад, что арабы на берегах Персидского залива заметили, как из раненых морских раковин вытекает жидкость, застывшие капли которой якобы обретают ни с чем не сравнимый блеск.

Когда Колумб открыл Вест-Индию, то есть острова Карибского моря, он увидел там вскрытые морские раковины, подвешенные под ветвями деревьев, будто бы чтобы поймать падающие с листьев капли росы.

Есть китайская легенда о старике, которого оставили в зимнюю ночь стеречь украшенные перлами статуи, забыв дать ему жаровню с углями. И этот старик сумел в зимний холод сварить себе рис, пользуясь лишь теплым сиянием драгоценных жемчужин.

Китайцы не сочиняли сказок о том, как рождаются перлы, зато именно они первыми в мире практически взялись за их выращивание. Еще в VIII веке жители провинции Чжэцзян вставляли под створки больших пресноводных раковин плоские изображения Будды. Такой барельеф обволакивался перламутром, становясь жемчужным. Подобные изделия продавались затем как божественные реликвии.

Через множество легенд, сложенных разными народами, проходит мысль о некоей таинственной связи между жемчугом и его владельцем. Предания гласят, что знатоки тибетской медицины по одному лишь изменению блеска жемчужных украшений могли предсказывать смерть могущественных повелителей еще до того, как те сами узнавали о своем недуге.

Люди давно замечали, что жемчуг тускнеет, как бы умирает, если его не носить, – ему необходимы близость и тепло человеческого тела. Мудрецы Древней Индии знали способ оживлять тусклые жемчужины, давая склевывать их петухам с яркими, радужными хвостами. Через два часа такого петуха резали и извлекали из его желудка воскресший перл. Дело здесь, конечно, не в радужных перьях, а в том, что желудочный сок, растворяя верхние слои, улучшал блеск жемчужины.

Возделанные заливы

Полуостров Сима встречает рассвет мягкими переливами радужных красок – тех самых, которыми славится жемчуг. Кажется, черпай ковшом и отливай по капле драгоценные перлы. Не это ли серебристо-розовое сияние вбирают в себя раковины на подводных плантациях?

Почти всюду гладь заливов заштрихована темными полосами: жерди, между которыми светится вода. Это плоты, к которым под водой привязаны корзины с жемчужинами. Они напоминают борозды рисовых полей.

Да, человек сумел возделать даже залитые морем долины. Зато нивы эти требуют куда больше ухода, чем трудоемкий рис.

На зеленых боках гор, обступивших залив, тут и там пестреют рыжие рубцы. Это и есть жемчужные промыслы. Каждый из них похож на маленькую пристань. Тесная площадка вырублена в береговой круче. Домик, где трудятся операторы. Вокруг сложены жерди и бочки для плотов, проволочные корзины, связки веревок.

У причала – паром с навесом, рядом с ним покачивается на воде моторка. Пахнет смолой, водорослями, и временами к этому добавляется тяжелый, смердящий запах разлагающихся раковин.

Круглый год не прекращается здесь работа, особенно напряженная в ненастье. Люди холят, пестуют, лелеют самое прихотливое из прирученных человеком живых существ.

Сколько забот требует этот слизняк, обитающий в грязно-бурой, невзрачной на вид ракушке! Ему нравятся только самые живописные места, словно для того, чтобы воплотить в жемчужине красоту окружающей природы.

Акоя любит тихие, спокойные заливы с песчаным дном, куда не заходил бы прибой, где не могли бы буйствовать тайфуны.

Однако и неподвижные, застойные воды ему тоже не по нраву. Акоя любит, чтобы впадающая где-то поблизости река смягчала соленость моря и создавала постоянный приток свежей пищи – планктона.

Моллюска нужно оберегать от многочисленных врагов: угрей, осьминогов, морских звезд, омаров. Основатель жемчужного дела Микимото неспроста имел обычай потчевать своих гостей жареным угрем. Рыба эта, приходящая на нерест во внутренние заливы, любит лакомиться устрицами. Именно из-за нее оперированные раковины приходится держать в проволочных сетках.

Беда только в том, что на проволоку да и на створки самих раковин быстро налипает всякая морская живность. Эти водоросли, губки, мелкие моллюски затрудняют доступ воды и планктона, мешают питанию и росту акоя. Поэтому четыре-пять раз за сезон корзины вынимают из воды и тщательно очищают каждую раковину от приросших к ней паразитов.

С раннего утра до позднего вечера кочует от плота к плоту маленький паром с навесом.

Женщины в резиновых фартуках, сапогах и перчатках скребут кривыми ножами и металлическими щетками раковину за раковиной. Звучит тихая песня. Готова одна корзина – на смену ей тут же появляется другая.

Это очень утомительное, трудоемкое дело. За день человек успевает очистить около тысячи раковин. «Прополка» продолжается непрерывно с апреля по ноябрь. Весной и осенью у работниц коченеют руки. Летом донимает зной.

– Хорошо хоть, что вам тут сделали навес, – сказал я поденщицам.

– Разве о нас забота? – усмехнулась одна из них. – Это слизняк не любит солнечных лучей.

Капризы моллюска

Акоя очень чувствителен к изменениям температуры и солености воды. Стоит разразиться ливню, подуть холодному ветру, как люди кидаются к плотам, чтобы опустить корзины поглубже ко дну.

Хорошо поставленная служба погоды, умение чутко реагировать на ее внезапные перемены – для жемчужных промыслов первейшее дело. Здесь, словно на санаторном пляже, повсюду видишь щиты, на которых трижды в день аккуратно выписывается температура воздуха и воды, сила и направление ветра.

Можно сказать, что жемчужницы предпочитают такую же температуру воды, в какой приятно купаться человеку. Ниже пятнадцати градусов – для моллюсков слишком холодно, выше двадцати восьми – слишком жарко.

В обоих случаях акоя становится вялым, теряет аппетит и значительно менее старательно обволакивает сидящее в нем ядрышко перламутровыми слоями.

В знойную августовскую пору плоты приходится отводить дальше от берегов и опускать корзины в более глубокие, прохладные слои.

Куда сложнее, однако, уберечь раковины от холода. Температура воды становится осенью главной темой разговоров.

Люди с опаской вглядываются в каждое набежавшее облачко, по нескольку раз в день запрашивают сводки погоды.

При двенадцати градусах у моллюсков резко замедляются все жизненные процессы, при восьми – они погибают. Поэтому, чтобы не рисковать жемчужницами, их перевозят на зиму в теплые края.

Проволочные сетки с жемчужницами вытаскивают из моря и штабелями складывают на палубы специально приспособленных барж (акоя может около трех суток прожить без воды). Такие караваны направляются куда-нибудь поближе к теплому течению Куросиво или на юг, к острову Кюсю. По размаху все это можно сравнить с крупной десантной операцией, ибо речь идет о сотнях тысяч корзин и миллионах раковин.

Многолетний опыт показал, что наибольшую лучистость раковина обретает в конце осени. Поэтому зима стала по традиции порой сбора урожая.

Раковины вскрывают и бросают моллюска во вращающийся барабан, в котором жемчужины быстро отделяются от скользкой серой массы. После промывания морской водой выбирают перлы, имеющие ценность. Остальные снова пускают на шлифовку, чтобы те же ядра можно было использовать второй раз.

Обычно из ста оперированных раковин около тридцати дают жемчуг, пригодный для продажи, причем действительно первосортных перлов среди них бывает менее десятка.

Семейный промысел

Патент, выданный Микимото в 1907 году, предоставлял ему право монопольно заниматься выращиванием жемчуга в течение двадцати лет. Еще задолго до истечения этого срока Микимото принялся скупать наиболее подходящие для промыслов места.

Япония, однако, настолько изобилует тихими заливами, что конкуренты после 1927 года все-таки появились. Их стало еще больше после капитуляции Японии во Второй мировой войне. В результате земельной реформы 1947 года, осуществленной по указанию союзных властей, прибрежные участки морского промысла были переданы во владение местных жителей.

Казалось бы, все преимущества, которые заблаговременно создавал для себя основатель жемчужного дела, сведены на нет.

Действительно, наряду с крупными, еще довоенными фирмами на полуострове Сима возникло множество новых жемчужных промыслов, главным образом мелких, основанных на семейном труде.

Мне довелось прожить несколько дней на таком семейном промысле. Работают там шесть человек: муж, жена, две взрослых дочери и два зятя. Жена до полудня занимается домашним хозяйством. На ней лежит забота о том, чтобы накормить семью.

Все остальные трудятся на промысле. Две дочери и зять – как операторы, а муж с другим зятем выполняют «дела на воде», то есть уход за плотами.

Весной, когда надо высаживать рисовую рассаду, все члены семьи на два-три дня становятся земледельцами. До жатвы рис не требует особых хлопот, и большую часть времени все занимаются жемчугом.

На семейном промысле не может быть речи о каком-то нормированном рабочем дне, тем паче о воскресном отдыхе: трудятся по 12–14 часов.

Мерой величины промысла служит плот из шестиметровых жердей с четырьмя пустыми бочками по углам. При регистрации на каждый такой плот выдается номер, как на автомашину. Бывает, однако, что вместо полагающихся шести тысяч раковин к нему подвешивают в корзинах по десять тысяч.

Владелец каких-нибудь трех или десяти плотов лишь именуется независимым предпринимателем. Он не только не может конкурировать с крупными фирмами, но и неизбежно попадает к ним в кабалу.

Жемчуговодство требует затрат, способных окупиться лишь через несколько лет. Обычно трудовой семье не на что купить жерди для плотов, проволочные корзины и прочий инвентарь. Все это приходится брать в кредит у крупных фирм с обязательством расплатиться лучшей частью будущего урожая.

Одна из пятидесяти четырех

Когда видишь, какой мертвой хваткой держат мелких предпринимателей «жемчужные короли», поневоле задаешься вопросом: как они до сих пор вообще не придушили своих многочисленных и слабых конкурентов и не монополизировали жемчуговодство целиком в своих руках?

Ответ может быть только один. Промыслы, основанные на семейном труде, существуют доныне лишь потому, что это выгодно крупным фирмам. Японский капиталист всегда считает за благо для себя иметь как можно больше дочерних предприятий. Во-первых, благодаря этому рабочая сила остается раздробленной (а значит, не могут быть многочисленными профсоюзы); а во-вторых, за счет таких зависимых подрядчиков легче наживаться на дешевом труде.

Подобная черта присуща в Японии даже современному заводу, с конвейера которого сходят автомашины или телевизоры. Даже крупное механизированное производство ухитряется эксплуатировать кустарей-одиночек, которые за бесценок поставляют наиболее трудоемкие детали.

А поскольку технология выращивания жемчуга как на крупном, так и на мелком промысле совершенно одинакова – она ведь целиком опирается на ручной труд, – эксплуатировать зависимых поставщиков особенно просто.

Это заметнее всего на завершающих стадиях жемчуговодства. Готовая продукция идет на рынок главным образом в виде ожерелий. А здесь прежде всего ценится подбор. Чтобы хорошо подобрать нитку из пятидесяти четырех жемчужин, нужно, по крайней мере, в пятьдесят раз больше перлов той же лучистости, формы и оттенка.

Семейным промыслам заниматься этим не под силу. Они могут сбывать свой урожай лишь за полцены: в виде рассыпного жемчуга, примерно рассортированного по величине и цвету.

Добавляя к собственному урожаю лучший жемчуг сотен семейных промыслов, крупные фирмы наживаются не только за счет высококачественного подбора ожерелий, но и за счет своей сложившейся репутации на мировом рынке.

Из года в год все больше перлов вызревают на подводных нивах Японии. Все больше жителей прибрежных селений связывает свою судьбу с жемчуговодством. Но многомиллионные барыши от экспорта взращенного жемчуга оседают вовсе не здесь.

Если уж даже владельцы собственных семейных промыслов закабалены, словно издольщики, что говорить об остальных? Они просто продают свою рабочую силу как батраки. Прежде жены рыбаков в дополнение к домашнему труду становились ныряльщицами. Теперь они нанимаются сезонницами на промыслы. Их удел – скоблить раковины, смолить проволочные корзины, словом, выполнять «дела на воде»– самую тяжелую и самую низкооплачиваемую работу в жемчуговодстве.

Фирмы зачисляют в штат, то есть обеспечивают работой в течение всего года, лишь операторов (когда нельзя вводить ядра, им поручают сортировку жемчуга и подбор ожерелий). Но даже люди, которым посчастливилось овладеть столь виртуозным мастерством, получают ничтожную долю созданных ими ценностей.

Выручка от продажи взращенного жемчуга в пятьдесят с лишним раз превышает доходы людей, занятых в жемчуговодстве. Стало быть, труд, вложенный в целое ожерелье, оплачивается стоимостью лишь одной из его жемчужин.

Пятьдесят три перла из пятидесяти четырех в каждой нитке обогащают отнюдь не тех, кто их вырастил.

Мастерство и упорство

Вот красуются эти ожерелья в роскошных витринах Нью-Йорка, Лондона, Парижа. Если бы, как в сказке о наряде принцессы, каждая жемчужина могла поведать о том, чего стоило людям ее рождение!

Рассказать о хлопотах, с какими из крохотной личинки, прилепившейся к сосновой хвое, вырастили раковину-трехлетку; о том, как бережно готовили ее к операции, как ухаживали за ней последующие три года…

Ведь только при «прополке» раковина побывала в человеческих руках полтора десятка раз!

Если бы она могла рассказать о трехкратном переселении в теплые края и о последнем, самом приятном из путешествий – уже не на палубе, а под водой, – когда буксир медленно тянет по Внутреннему морю караваны плотов с опущенными корзинами и моллюски получают самое обильное и разнообразное питание, чтобы наружный, завершающий слой перламутра был наиболее лучист и ярок.

Французы говорят:

– Как прекрасен был бы человек, если бы он совершенствовал самого себя так же вдохновенно и упорно, как виноградную лозу!

Взращенный жемчуг – это одаренность умельца и мастерство хирурга, это упрямая стойкость крестьянина и терпеливая целеустремленность селекционера.

Когда-то египетская царица Клеопатра хотела прославиться тем, что растворила жемчужину в кубке с вином и выпила его. Но куда более достойна славы история о том, как человек раскрыл секрет рождения жемчужины, как он заставил служить себе одно из капризнейших живых существ.

Урожай подводных плантаций олицетворяет умение японцев находчиво возмещать скудость недр своей страны. Взращенный жемчуг – это, по существу, не что иное, как овеществленный труд и разум.

Когда я работал в Японии в 60-х годах, Страна восходящего солнца славилась не только как родина культивированного жемчуга, но и как монопольный поставщик этих модных украшений. Перлы, выращенные в японских устрицах акоя, заполняли девять десятых мирового рынка.

В период расцвета жемчуговодства Страна восходящего солнца ежегодно выращивала 90 тонн первосортных перлов. Ныне урожаи сократились вдвое. Лишились работы шесть тысяч операторов, каждый из которых, по существу, обладал мастерством микрохирурга.

Причин тому несколько. Во-первых, сказывается экономический спад, который Япония переживает с начала 90-х годов. Во-вторых, оперированные устрицы, которых по три года держат в проволочных корзинах, стали чаще болеть из-за загрязнения прибрежных вод.

Наконец, в-третьих, у японского культивированного жемчуга появились конкуренты. В японских устрицах акоя можно выращивать мелкие, средние и крупные жемчужины диаметром соответственно около 5, 7 и 9 миллиметров. Такой жемчуг в Азии принято считать первым украшением молодой девушки, лучшим подарком к свадьбе. Именно эту долю рынка нынче стремится захватить Китай.

В поисках дешевой рабочей силы японские фирмы создали плантации на китайском острове Хайнань. Но местный персонал освоил технологии и стал использовать их в других провинциях, чтобы выращивать пресноводный жемчуг. Поначалу он уступал японскому, но теперь сравнялся с ним по качеству, а стоит гораздо дешевле.

С другой стороны, в мире возникла мода на крупный жемчуг. Поэтому появились плантации в Индонезии, Австралии, на тихоокеанских островах. Там используют большие перламутровые раковины, в которых могут вызревать жемчужины диаметром 12–15 миллиметров. Особенно модным стал «черный» (фактически серебристо-серый) жемчуг такого размера с острова Таити. Тем не менее Страна восходящего солнца остается если не монопольной, то все-таки ведущей жемчуговодческой державой.

Когда я впервые увидел горы и воды полуострова Сима, я подумал о жемчужинах как о перлах природной красоты. Мне казалось, что раковины вбирают в себя здесь неповторимую прелесть моря и суши, бесчисленных зеленых островов, тихих лагун, лазурных небес.

Но чем ближе знакомишься с участием людских рук в рождении жемчужины, тем яснее видишь в ней воплощение красоты и творческой силы человеческого труда. Есть выражение: «перлы премудрости». Взращенный жемчуг можно в самом прямом и высоком смысле этих слов назвать «перлом труда».

Цветы сливы Кулинарные традиции китайцев и японцев отражают различия их менталитета

Зеркало отношений человека и природы

В искусстве Китая и Японии существует четкая система образов. Каждому времени года и каждому периоду человеческой жизни соответствует один из четырех цветков.

Весенний пион – это символ любви и супружества. Поэтому он часто красуется на подарках для молодоженов. Лотос считается олицетворением душевной чистоты. Этот летний цветок воплощает слова Будды о том, что, даже живя среди болотной грязи, можно оставаться незапятнанно чистым. Подернутая инеем осенняя хризантема воплощает бодрость и душевный покой в пожилые годы. Наконец, слива, которая расцветает зимой, когда еще не стаял снег, символизирует жизнерадостность среди невзгод, молодость души на закате жизни. Именно этот образ мне сейчас ближе всех остальных, отчего и стал названием данной книги.

Кулинария, а в более широком смысле традиции застолья и связанных с ним развлечений, – это зеркало души народа, отражение его образа жизни, специфики его национального менталитета.

Между издавна прославленной своей изощренностью и изобретательностью китайской кухней, с одной стороны, и поражающей своей утонченной простотой и естественностью японской кухней, с другой, существует разительный контраст.

Он воплощает полярное различие жизненной философии двух соседних народов, которое коренится в их отношении к природе и к искусству. В китайской культуре мастер выступает как властелин, считающий материал своим рабом. В японской же культуре мастер видит свою задачу в том, чтобы помочь материалу раскрыть особенности, заложенные в нем природой. Если китайцы демонстрируют свою искусность, то изделия японцев подкупают естественностью.

Этот контраст между китайцами и японцами напоминает водораздел между французами и англичанами. В отличие от своих континентальных соседей оба островных народа в своем мироощущении ставят природу выше искусства. Вместо геометрически правильных аллей и клумб, присущих китайским и французским дворцовым ансамблям, японские и английские садовники предпочитают пейзажные, а не регулярные парки.

Расчерченная по линейке планировка Пекина и Парижа противостоит хаотичности Токио и Лондона. На взгляд японцев и англичан, город должен расти как лес. И градостроитель, подобно садовнику, вправе лишь подправлять, облагораживать то, что сложилось само собой, а не вторгаться в живую ткань города своими замыслами.

Этот разительный контраст, пожалуй, наиболее заметен именно в кулинарии. Если китайская кухня – это поистине алхимия, это магическое умение творить неведомое из невиданного, то кулинария японская – мастерство иного плана, это искусство создавать натюрморты на тарелке.

Китайская кухня еще в большей степени, нежели французская, утверждает власть мастера над материалом. Для хорошего повара, гласит пословица, годится все, кроме луны и ее отражения в воде. (Есть более современный вариант этой старинной метафоры: в Китае едят все, что бегает, – кроме автомашины. Все, что ползает, – кроме трактора. Все, что летает, – кроме самолета. Все, что плавает, – кроме подводной лодки.)

Китайский повар гордится умением приготовить рыбу так, что ее не отличишь от курицы, а соевые бобы так, чтобы они имели вкус мяса. Он может подать гостям множество блюд, оставляя их в неведении, из чего именно приготовлено каждое из них.

В Древнем Китае не существовало четких рубежей между религией, философией и наукой. Подобным же образом отсутствует граница между прославленной китайской кулинарией и не менее известной китайской медициной. Все наиболее экзотические блюда, вроде супа из ласточкиных гнезд, акульих плавников, маринованных личинок пчел, оказывают омолаживающий, тонизирующий эффект, улучшают зрение или слух, повышают мужскую потенцию.

Однажды губернатор провинции Шаньдун угощал меня зажаренными в кипящем масле скорпионами. Даже для привыкшего к восточной экзотике человека есть этих членистоногих с задранными хвостами было нелегко. Но когда я узнал, что они предупреждают появление глаукомы, разжевал целых три штуки. Ничего страшного: на вкус вроде плавника от поджаренной плотвы.

Если же говорить о японской кухне, то она в отличие от китайской чрезвычайно проста. Повар проявляет тут свое мастерство тем, что делает его наименее заметным – как садовник, придающий дереву ту форму, какую оно само охотно приняло бы. Он стремится, чтобы внешний вид и вкус кушанья как можно больше сохраняли первоначальный вид и вкус продукта, чтобы рыба и овощи даже в приготовленном виде оставались самими собой.

Японский повар – это резчик по рыбе и овощам. Именно нож – его главный инструмент, как резец у скульптора. Подобно японскому поэту, который в хайку – стихотворении из одной поэтической мысли – непременно должен выразить время года, японский повар обязан подчеркнуть в пище ее сезонность.

Соответствие сезону, как и свежесть продукта, ценится в японской кулинарии более высоко, нежели мастерство приготовления. Излюбленное блюдо праздничного японского стола – сырая рыба. Причем именно тот ее вид, который наиболее вкусен в данное время года и в данном месте. Каждое блюдо славится натуральными прелестями продукта, и подано оно должно быть именно в лучшую для данного продукта пору.

В японской кухне нет соусов, которые искажали бы изначальный вкус продукта. Одной из приправ здесь служит адзино-мото, или буквально «корень вкуса». Его назначение – усиливать присущие каждому продукту вкусовые особенности. Если, к примеру, бросить щепотку этого порошка в куриный бульон, он будет казаться более наваристым, то есть более «куриным». Морковь станет более «морковистой», а квашеная редька – более ядреной.

Можно сказать, что роль адзино-мото символизирует собой японскую кулинарию, да и искусство вообще. Уважение мастера к материалу, преклонение перед тем, что создала природа, – ключевая черта японской культуры, которая по сути своей природоподражательна.

Если в национальном характере китайцев доминирует культ этики, то японцам в такой же степени присущ культ эстетики. И данное различие четко прослеживается в такой области, как кулинария.

Конфуцианство, которое во многом заменяет китайцам религию, в сущности является этическим учением. Конфуций появился на исторической арене в смутное время нескончаемых междоусобиц. Его учение отразило накопившуюся в народе жажду мира и порядка. Уважение к старине, почитание старших, иерархия как основа социальной гармонии – вот стержень конфуцианства.

Конфуций призывал человека к неустанному самосовершенствованию. Однако в стране была и другая, как бы диссидентская религия. Это – чань-буддизм (по-японски – дзэн-буддизм). Он соединил даосский культ недеяния с буддийской медитацией. Дескать, человеку незачем перенапрягаться постоянной работой над собой. К просветлению можно прийти интуитивно, в минуты самозабвенного общения с природой.

Дзэн-буддизм особенно популярен в Стране восходящего солнца. Поэтому если китайской кулинарии присуще активное (конфуцианское) отношение человека к материалу, то японская кулинария несет на себе печать дзэн-буддизма – культа недеяния и преклонения перед природой. Девизом японской кухни можно считать слова: «Не сотвори, а найди и открой!»

Тухлые яйца как ключ к карьере

Мое первое знакомство с восточной, а точнее сказать с китайской, кулинарией было внезапным, но судьбоносным. В том смысле, что данный эпизод открыл мне путь к работе за рубежом.

Дело было более полувека назад, в 1952 году. Я, выпускник Военного института иностранных языков, второй год работал в «Правде» литературным сотрудником отдела стран народной демократии. Как профессиональный китаист, я был взят с перспективой работать в Пекине. Но в 26 лет об этом, разумеется, нечего было и мечтать. На постоянную работу за рубеж посылали только людей со стажем и именем, как минимум сорокалетних.

В первые годы существования КНР китайская тема была приоритетной. Поэтому когда автор книги «Сражающийся Китай» Константин Симонов вернулся из очередной поездки в эту страну и привез нам свои новые очерки, его лично приветствовал главный редактор и все члены редколлегии.

Симонов рассказал о своих впечатлениях и в качестве экзотического сувенира передал коробку с какими-то глиняными комками. Он, мол, получил их от китайских друзей во время проводов в Пекинском аэропорту.

– У нас ведь есть молодой китаист. Этот, как его, Овчинников, – сказал главный редактор Леонид Федорович Ильичев. – Позовите-ка его сюда!

Увидеть сразу все руководство «Правды», да еще живого Константина Симонова, было для меня полной неожиданностью.

– Вы ведь специалист по Китаю, товарищ Овчинников, – обратился ко мне главный. – Может быть, вы знаете, что это такое?

– Конечно, знаю, – самоуверенно ответил я. – Это императорские яйца. Их обмазывают глиной и хранят полгода. Поэтому среди иностранцев они известны как «тухлые яйца».

– А вы можете съесть такое яйцо?

– Конечно, могу, – нахально ответил я, хотя о китайской кухне знал только понаслышке.

– Тогда покажите нам, как это делается!

Я взял одно из яиц, дважды ударил им об стол. Сначала обсыпалась глина, смешанная с кунжутным семенем. Потом лопнула бурая скорлупа. Стал виден черный, желеобразный белок, позеленевший желток. Зрелище было кошмарное, а запах – еще хуже. Собрав волю в кулак, я отколупнул скорлупу, засунул перетухшее яйцо в рот и съел его.

Все были поражены, а именитый гость – особенно. По словам Симонова, маршал Лю Бочэн – «китайский Чапаев» – угощал его императорскими яйцами в Чэнду, но писатель при всем уважении к хозяевам отведать их так и не решился.

– Теперь я убедился, что среди правдистов действительно есть специалист по Китаю! – сказал Константин Михайлович.

Хочу отдать должное Ильичеву. Он тут же вызвал заведующего отделом кадров и сказал ему:

– Оформляйте Овчинникову загранпаспорт. Он достаточно подготовлен, чтобы ехать на постоянную работу в Китай!

Так я стал самым молодым зарубежным собкором – не только в «Правде», но и вообще в стране. А «суньхуадань» – императорские яйца – оказались для меня ключом к зарубежной журналистской карьере.

Китай многолик, и китайская кухня – тоже

Китайцы называют свою родину Чжунго (в буквальном переводе – «Срединное царство»). Эта страна столь велика и многолика, что поистине напоминает континент. Региональные различия проявляются на каждом шагу – от местной кухни до местного диалекта.

Сельский житель, приехавший из другой провинции на заработки в город, порой не понимает устную речь своих соотечественников. Когда пассажиры поезда Пекин – Кантон выходят из вагонов размяться и спрашивают: «Сколько продлится стоянка?», проводник показывает им цифру на пальцах или пишет на ладони воображаемые иероглифы.

Популярный в Китае политический анекдот иронизировал по поводу того, что в Пекине стало так же много шанхайцев – земляков Цзян Цзэминя, как в Москве питерцев – земляков Путина. Выходит, мол, высокопоставленное лицо из китайского Кремля, а коллега его спрашивает:

– Что обсуждали сегодня на Политбюро?

– Честно говоря, не понял. Ведь все, кто выступал, говорили по-шанхайски…

Разумеется, с развитием телевидения, повышением уровня школьного образования эталонный пекинский диалект (так называемый «путунхуа» или по-английски «мандарин») повсеместно войдет в обиход. Малые азиатские драконы – Тайвань, Сингапур – служат тут для материкового Китая примером.

А вот унификация местной кухни маловероятна, да и не желательна. Китайская кулинария подобна развесистому дереву, на ветвях которого на радость людям вызревают разные по вкусу плоды. В принципе свою специфику имеет каждая из провинций. Но есть четыре главные кулинарные школы, которые пользуются популярностью не только у себя, но и в общенациональном масштабе.

Китайцы, которых Конфуций приучил раскладывать все по полочкам, создали космогоническую систему координат. Она объединила страны света, времена года, первоэлементы, главные цвета и мистических животных. Юг (его символ – Красный феникс) олицетворяет лето, огонь. Север (Черная черепаха) – это зима, дерево. Восток (Голубой дракон) – это весна, вода. Запад (Белый тигр) – это осень, металл.

Итак, четыре главные кулинарные школы – это пекинская кухня на севере и кантонская кухня на юге, сычуаньская кухня на западе и шанхайская кухня на востоке. Разумеется, знакомиться с их особенностями лучше всего за столом. Любое словесное описание кушаний и напитков не более продуктивно, чем устное сравнение музыкальных произведений Моцарта и Верди, Бетховена и Чайковского.

На простонародном уровне пекинская кухня славится прежде всего множеством разновидностей лапши, пельменей, паровых пампушек с начинкой или без нее. Ведь к северу от бассейна Янцзы основу питания (как говорят китайцы, «фань») составляет пшеница, а не рис.

Вторая особенность – обилие солений и маринадов. Теплицы вошли в обиход лишь недавно. А до этого свежие овощи, не считая капусты, зимой были роскошью. Пекинскую кухню отличает интенсивный вкус. Кроме имбиря и кунжутного масла повара употребляют много чеснока, лука-порея и стручкового перца. Пожалуй, только сычуаньские блюда слывут более острыми.

В пекинской кухне много моих любимых блюд. Это, в частности, «Мясо из мусульманского котла», «Куриные грудки с зеленым перцем и орехами», «Говядина с луком и ростками бамбука», «Тушеные баклажаны», «Жареные пельмени».

Но больше всего столичная кулинария славится пекинской уткой. В 50-х годах ею можно было полакомиться только в ресторане «Цюаньцзюйдэ» за древними воротами Цянь-мэнь, что южнее императорского дворца. К этому заветному месту вел переулок шириной в метр. Желая позабавить московских гостей, я объяснял им это заботой о подвыпивших посетителях – чтобы они могли опираться при ходьбе сразу о две стены.

Гостям приносят полдюжины уток. На отобранной надо расписаться специальной тушью. Потом птицу «для цвета» натирают сахарной пудрой, заливают внутрь потрошеной тушки воду, вешают утку на крюк и помещают в подобие русской печи, где она снаружи жарится, а изнутри варится.

Между тем гости усаживаются за стол, где им предлагают множество холодных закусок и горячих блюд, примечательных тем, что все они приготовлены из утки. Это утиные лапки в остром горчичном соусе, жареные утиные печенки с молотым черным перцем, вареные утиные язычки, паровые кнели из утиного фарша и еще бог знает сколько всего утиного.

И вот наконец повар приносит саму золотисто-шоколадную утку и с поразительной ловкостью разделывает ее так, что на каждом кусочке нежного мяса остается поджаристая корочка. Нужно положить на ладонь тонкую пресную лепешку, на нее – несколько нарезанных соломкой свежих огурцов и стебельков лука-порея, макнуть два-три кусочка жареной утки в пряный сливовый соус, завернуть все это руками и съесть.

Когда все мясо срезано, повар спрашивает: «Вам завернуть косточки с собой или приготовить из них суп?» На восемь человек утки хватает в самый раз (особенно после всех предисловий), но вчетвером ее одолеть довольно трудно, даже при большом количестве шаосинского рисового вина.

Мышата на свече

В сравнении с пекинской кантонская кухня наглядно воплощает контраст между севером и югом, между приморьем и глубинкой. Она скорее утонченна, чем резка, чаще сладка, чем остра. Она популярна не только в прибрежных районах КНР, но и среди китайских общин в Юго-Восточной Азии и на Западном побережье США.

Самые известные блюда кантонской кухни готовятся из живых морепродуктов. Но данный компонент не является ее единственной характерной особенностью. Пожалуй, именно к этой школе кулинарии в наибольшей степени относится вышеупомянутое изречение: «У хорошего повара в дело идет все, кроме луны и ее отражения в воде».

Кантонское блюдо «битва тигра с драконом» готовится из мяса кошки и кобры. Но есть и более экзотичные лакомства. Например, мозг живой обезьяны. Об этом запрещенном в КНР блюде знаю лишь понаслышке. Голову несчастного животного фиксируют специальными тисками – так что из закрытого ящика выдается лишь теменная кость. Ее срубают точно рассчитанным ударом. Обнажившийся мозг, как мне рассказывали, едят, когда он еще теплый.

А вот новорожденных мышей пробовать доводилось. На стол ставят открытый китайский самовар с кипящей водой и зажженную свечу. Приносят клетку с крохотными трехдневными мышатами, которые кроме материнского молока еще ничего не ели. Повар зажимает каждого зверька в кулак и бьет деревянным молоточком по носу. Оглушенных, но живых мышат раскладывают рядами на блюде.

Гостю остается взять крохотное существо за хвост, опалить над свечой и на полминуты окунуть в кипяток. Потом сварившегося непотрошеного мышонка макают в соус и съедают целиком, вместе с мордочкой и лапками. Косточки легко жуются, а мясо слегка горчит, как лесная дичь, что гурманы особенно ценят. Оставшийся сырым мышиный хвостик, следуя суеверию, нужно перебросить через левое плечо.

Сычуаньская кухня уступает кантонской по полету фантазии, но, пожалуй, превосходит ее по известности в общенациональном и даже мировом масштабе. Она родилась в верховьях Янцзы, в провинции, которая занимает в Китае первое место по числу жителей, по поголовью свиней и по урожаям риса.

Сычуань славится кушаньями из свинины. Мое самое любимое из них называется «Мясные нити с рыбным ароматом». Впрочем, терминология китайской кулинарии так же трудно поддается переводу, как названия лекарств китайской медицины. Другие популярные блюда – «Рыба в соевом соусе с имбирем и зеленым луком» и «Подсушенная ароматная курица». Самая крупная провинция Китая славится также кушаньями из соевого творога. Сычуаньскую трапезу приятно завершить остро-кислым супом.

Итак, в Сычуани доминируют острые кушанья, как и в соседней с ней Хунани, откуда родом Мао Цзэдун. Место председателя КНР на государственных банкетах всегда отмечалось хунаньским блюдом, изобиловавшим мелкими стручками самого жгучего перца.

Наконец, четвертая из главных кулинарных школ Китая – шанхайская. Самый крупный и космополитичный город Китая тоже расположен в бассейне Янцзы, однако не в верховьях, как Сычуань, а в устье великой китайской реки.

Шанхайские кулинары кроме имбиря и соевого соуса широко применяют шаосинское рисовое вино и сахар. Мое самое любимое шанхайское блюдо – «Хризантемовый карп в кисло-сладком соусе». Повара умудряются резать рыбу в форме лепестков и воссоздавать из них эти осенние цветы.

Славятся в Шанхае утиные язычки, угорь с чесноком, медузы в кунжутном соусе. Но, пожалуй, самое оригинальное шанхайское блюдо – «Сяжэнь гоба». Сяжэнь – это маленькие креветки. А гоба – золотистая корка риса, присохшая ко дну котла. Ее приносят к столу еще очень горячей и поливают томатным соусом с креветками. Как только раскаленная корка перестает шипеть, ее можно есть.

При всех различиях, четыре главные школы китайской кухни едины в ее основных принципах. Все кушанья подаются на стол прямо с плиты. Ничего нельзя заранее приготовить, можно только заготовить, тщательно разделать все компоненты. За этим следует кратковременная термическая обработка при очень высокой температуре.

Иероглиф на женской груди

Уже отмечалось, что в китайской кулинарии все кушанья подаются «с пылу с жару», повара никогда ничего не подогревают. Поэтому происходит надежная стерилизация. Так что даже в 50-х годах мы не опасались есть в уличных харчевнях, хотя уровень санитарии в Китае оставлял желать лучшего.

Когда-то, в первые годы работы в Пекине, я объяснял все это одному нашему дипломату и его супруге – пышной даме бальзаковского возраста. Мы сидели в уличной закусочной под осенним платаном. С его ветвей свешивались бумажные ленты с надписями, восхвалявшими здешнюю жареную лапшу – самое простонародное кушанье в Северном Китае.

– Как я завидую вам, Всеволод, что вы освоили эту китайскую грамоту, – говорила мне соотечественница оперным контральто. – Я просто глаз не могу оторвать от иероглифов. В них столько гармонии, столько эстетизма. Кстати, попросите, пожалуйста, хозяина отрезать мне на память вот этот иероглиф и, пожалуй, еще вот этот.

Несколько удивленный, владелец закусочной выполнил просьбу иностранки. Та убрала куски бумажной ленты в сумочку, а потом отнесла их портному и попросила вышить иероглифы золотом на черном бархатном платье. В нем она и отправилась на прием по случаю национального праздника Китая.

Премьер Госсовета Чжоу Эньлай, встречавший гостей, чуть не упал от изумления. Ведь на одной груди супруги советника было написано «вкусно», а на другой – «дешево».

Этот эпизод я рассказываю как назидательную притчу моим внукам, которые любят носить майки со всякими непонятными надписями.

Каюсь, что сам недавно купил в Токио забавную майку с объявлением из японизированных английских слов: «Секс-инструктор. Первый урок бесплатно». Надевал ее в Ялте, но никакого отклика надпись не вызвала. Хочу верить, что не из-за моего возраста, а просто из-за того, что у нас еще плохо знают восточные языки.

Юньнань как этнографический музей Китая

Китай – одно из самых однородных по своему составу государств. 90 процентов его населения составляют ханьцы, или этнические китайцы. Но в самой многонаселенной стране мира даже 10 процентов – это 130 миллионов человек.

Так что общая численность национальных меньшинств сопоставима там с населением Японии и лишь немногим уступает населению России. Живут они преимущественно в глубинных, отдаленных от морского побережья западных провинциях.

Лесистые горы субтропической Юньнани напоминают заповедник различных общественно-экономических формаций, многие из которых вроде бы уже ушли в прошлое. В долинах, где живут ханьцы, доминирует «социализм с китайской спецификой», проще говоря – социально ориентированная рыночная экономика. У нацменьшинств, что селятся на склонах, сохранились феодальные отношения с пережитками рабовладения. А в джунглях на вершинах гор обитают племена, у которых до наших дней дожил первобытно-общинный строй.

Мне довелось побывать в селениях народности кава. Они разбросаны по обе стороны границы Китая с Вьетнамом и Лаосом, но никогда не подчинялись никаким столицам и никому не платили налогов. Кава известны соседям как «охотники за головами». До недавних пор у них существовал обычай каждую весну ставить на жертвенном поле шест с отрубленной головой чужеземца.

Жертвами такого обычая чаще всего становились бродячие торговцы. А после образования КНР эта печальная участь порой выпадала геологам или другим участникам научных экспедиций. Потребовалось много усилий, дабы убедить вождей кава, что для весенней жертвы годятся головы обезьян, поскольку люди, мол, от них и произошли. Меня убедили, что человеческих жертв в Юньнани давно уже не было. К тому же теперь не весна, а осень, когда приносят «малую жертву» – сообща забивают и съедают буйволицу.

Селение из бамбуковых хижин было окружено густой живой изгородью, по которой то и дело проползали золотистые змеи-медянки. Мы прошли с вождем вдоль домов, перед каждым из которых можно было видеть одну и ту же сцену. Подвыпивший хозяин точил полуметровый охотничий нож, то и дело отхлебывая мутноватую брагу, сваренную из сахарного тростника.

К полудню вся деревня была навеселе. Народ собрался на жертвенной площадке перед домом вождя. Справа – односельчане, слева – те, кто пришел из окрестных селений. Как мне объяснили, это были как бы две команды, которым предстояла борьба. Ровно в полдень к жертвенному шесту за рога привязали буйволицу.

По сигналу вождя несколько десятков охмелевших мужчин с двух сторон кинулись к животному. С громкими криками они принялись вырубать ножами куски мяса прямо из спины даже не успевшей упасть буйволицы. Она буквально на глазах превращалась в собственный скелет.

Ну а дальше началось нечто вроде игры в бейсбол. Обезумевшие окровавленные люди кидали куски мяса своим сообщникам. Те старались добежать с добычей до огороженного места. Но противники из другой команды валили их на землю, отнимая мясо. Через каких-нибудь полчаса у буйволицы уже были не только оголены ребра, но и выпотрошены внутренности.

Участники схватки разожгли два костра. Как только в чугунных котлах закипела вода, они принялись варить вырубленные куски мяса вместе с кожей и шерстью. Мне как почетному гостю вождь протянул полусырой буйволиный язык. Подумал: хоть в этом повезло! Но радость оказалась преждевременной.

На жертвенный шест водрузили тонкие кишки буйволицы, полные зеленовато-бурой жижи. Я старался успокоить себя тем, что это все-таки не навоз, а переваренная в желудке трава, богатая ферментами. Вождь щедро полил этим «соусом» мой кусок. И мне волей-неволей пришлось его съесть. Ведь я находился в обществе охотников за головами, так что нарушать местные обычаи было рискованно.

Песенные состязания на «Улице невест»

Местные власти Юньнани очень терпимо, уважительно относятся к традициям и обычаям национальных меньшинств, даже когда их нравы в чем-то противоречат действующему в КНР семейному кодексу. Это прежде всего касается специфики брачных отношений. Мне особенно запомнилось весьма своеобразное сватовство у народности хани – давних соседей кава.

Когда в селении хани девушке исполняется 16 лет, родители строят ей за околицей отдельную хижину. По вечерам на эту «Улицу невест» приходят парни – как местные, так и из других селений. Перед жилищами приглянувшихся им девушек происходят песенные состязания. Победитель каждого из них получает приглашение провести ночь с хозяйкой. Однако в следующий раз она вправе пригласить любого другого претендента.

Подобные смотрины продолжаются по крайней мере в течение трех лет. Так, перезнакомившись практически со всеми окрестными женихами, девушка в конце концов останавливает свой выбор на ком-то из них. Она занавешивает вход в свою хижину в знак того, что избранник отныне поселился у нее постоянно.

Но это еще не брак, а нечто вроде обручения. После того как девушка и парень убедились, что подходят друг другу как супруги, у них должны родиться двое детей. Лишь после этого односельчане устраивают им пышную свадьбу.

В костре запекают многометрового удава. По вкусу он напоминает угря. Китайцы в долинах тоже любят лакомиться этим мясом. По селам заранее составляют списки желающих. Лишь когда наберется сотня людей, заказывают целого удава горцам-змееловам.

Ну а на свадьбе в селении хани односельчане, насытившись жареным удавом, под песню из 108 куплетов коллективно строят для молодоженов бамбуковый дом на сваях. В него торжественно вселяются жених и невеста. При таком тщательном подборе спутника жизни в семьях этой народности практически не бывает супружеских измен, а тем более – разводов.

Этикет китайского стола

Застолье в Китае имеет свои особенности. Иностранцев особенно поражает то, что гостям перед началом трапезы предлагают чай, а в заключение ее подают суп. В сравнении с привычным для нас порядком все делается с точностью до наоборот.

А между тем современные диетологи все чаще убеждаются в мудрости этой восточной традиции. Выпить чаю прежде, чем сесть за стол, очень полезно. Это все равно что прогреть мотор перед выездом из гаража. Остро-кислые супы в конце пиршества тоже помогают пищеварению. Они освежают и отрезвляют лучше, чем чашка кофе. Выпив пиалку такого супа, чувствуешь, что восемь или даже двенадцать съеденных блюд «улеглись на свои места».

Имеет свое объяснение и другая традиция китайского застолья, которую мы часто нарушали, собираясь в Пекине своей компанией. Согласно этикету, пока произносят тосты и пьют, на стол не подается рис, лапша, пельмени, пампушки. Все эти заменители хлеба полагается есть лишь после того, как покончено с алкогольными напитками. Старинное правило в какой-то степени созвучно современным идеям Шелтона и Брегга о раздельном питании, о том, что углеводы желательно есть отдельно от белков, то есть мяса и рыбы.

Важная особенность китайской кухни состоит в том, что каждое поданное блюдо предназначено всем, кто сидит за столом. Лично для себя никто ничего не заказывает. Поэтому ходить в китайский ресторан надо компанией, оптимально из восьми человек, минимально из четырех. В первом случае потребуется восемь блюд, во втором – четыре плюс заключительный суп.

Иными словами, надо заказывать столько же блюд, сколько людей за столом. (Холодные закуски не в счет, ибо в отличие от русского застолья они играют минимальную роль.) Получается, что идти в китайский ресторан вдвоем, значит, лишать себя такого важнейшего преимущества этой прославленной кухни, как разнообразие. А если за столом хотя бы две пары, то четыре блюда и суп уже составят гармоничную трапезу. (Порции бывают либо на четверых, либо на восьмерых.)

За столом скрупулезно соблюдается этикет. Главного гостя сажают в передний угол и просят первым выбрать из меню свое любимое блюдо. К примеру, он называет говядину с ростками бамбука. Второй по рангу гость выбирает кисло-сладкого карпа. Третий – куриные грудки с зеленым перцем. Поскольку мясо, рыба, птица уже названы, следующие вправе добавить блюда из креветок, овощей и так далее. Хозяин завершает заказ так, чтобы получился удачный набор.

Подобрать меню, наилучшим образом отвечающее сезону и возможностям ресторана, непросто. В самых дорогих и престижных заведениях это дело часто передоверяют владельцу. Заказчик определяет лишь количество блюд и категорию застолья, а ему выставляют цену за каждый стол на восемь человек.

В Пекине к такому высшему классу принадлежал ресторан «Танцзяцай» («Яства семьи Тан»). Его содержали потомки императорского повара. В зале было четыре восьмиместных стола. Их можно было заказать лишь все сразу и за неделю вперед. Именно там я впервые в жизни попробовал такие деликатесы, как медвежья печень, стопа верблюда, утиные грудки, завернутые в лепестки хризантемы.

Коллекция меню с банкетов Чжоу Эньлая

Когда я семь лет работал в Китае в 50-х годах, в Пекине были аккредитованы двенадцать иностранных послов и пятнадцать зарубежных журналистов. (Нынче первых уже около двухсот, а вторых раза в три-четыре больше.)

В годы первой журналистской командировки моих коллег было так мало, что нас, наряду с послами, приглашали на все государственные банкеты. Мы сидели в старом зале «Пекин-отеля» буквально в нескольких метрах от главного стола, где Мао Цзэдун и Чжоу Эньлай чокались с Сукарно или Неру, с Ким Ир Сеном или Хо Ши Мином. Своими глазами видел, с каким единодушием отцы-основатели КНР предпочитали всем другим напиткам крепчайшую рисовую водку «маотай» из провинции Гуанчжоу.

На государственном банкете, где подают двенадцать, а то и шестнадцать блюд и три супа, на стол принято класть меню, дабы гость мог распределить силы на столь длинной дистанции. Как-то я решил взять такую карту с гербом на память, а потом вообще стал их коллекционировать.

За несколько лет у меня накопилось больше сотни таких сувениров. Просматривая их потом, я поразился, что ни одно название кушанья ни разу не повторилось. Как мне потом рассказали в пресс-центре Госсовета КНР, все провинции по очереди присылают на дежурство в Пекин своих лучших поваров для обслуживания государственных банкетов. Есть люди, которые специально следят за тем, чтобы если не сами кушанья, то хотя бы их названия в меню не повторялись.

Например, акульи плавники для китайца все равно что для нас черная икра. Однако способов приготовления этого самого дорогого деликатеса, а значит, и названий блюд из него может быть множество.

Что же касается столовых приборов на китайском банкете, то они в каких-либо пояснениях не нуждаются. Перед гостем на подставке лежит лишь пара костяных палочек. Это древнее китайское изобретение впоследствии заимствовали другие государства Восточной Азии: Корея, Япония, Вьетнам, Индонезия. Китай же взял у соседей лишь одно: японскую влажную салфетку о-сибори. В жарком влажном климате это лучший способ освежиться, вытереть вспотевшее лицо, шею и руки, а заодно как бы отстранить от себя все заботы и хлопоты, дабы полностью насладиться трапезой. О сибори – влажная махровая салфетка, как и складной веер считаются единственными заимствованиями Китая из Японии.

После таких блюд, как пекинская утка, гостям разносят пиалы, в которых плавают кусочки лимона. Это не напиток, а всего-навсего вода, чтобы сполоснуть пальцы. И тут важно не обмануться.

Искусство есть палочками

Каждый китаец со школьной скамьи знает про «четыре великих изобретения», которыми его родина обогатила человечество. Это порох, компас, бумага и книгопечатание. Но как бы неофициально в этом ряду стоит и пятое открытие – палочки для еды.

Еще в XV веке до н. э. чужестранцы, посещавшие «Срединное царство», дивились цивилизованности его жителей. Их поражало, что китайцы «едят, не прикасаясь руками к пище».

Палочки для еды, вошедшие в обиход несравненно раньше других столовых приборов, отражали общественное положение владельцев. Простонародье ело палочками из бамбука. У людей побогаче они были из сандалового дерева.

Знать и купечество отправляли кушанья в рот палочками из слоновой кости. Ну а императору и его наместникам полагались серебряные палочки. Считалось, что они темнеют от соприкосновения с ядом и могут предупредить хозяина об опасности.

В китайском доме у каждого члена семьи палочки, разумеется, всегда свои, как и зубные щетки. А вот в общественном питании дело всегда обстояло хуже. Вспоминаю свое первое знакомство с прелестями китайской кухни в 50-х годах. Восторги от местной кулинарии существенно поубавились, когда я увидел, как в уличных харчевнях моют посуду. Использованные палочки бросают в таз с водой. Потом раскладывают между двумя полотенцами, несколько раз прокатывают и снова пускают в дело.

Гигиеничность подобного метода весьма сомнительна. Поэтому, отправляясь поесть в город, мы всегда перво-наперво заказывали 58-градусный «эрготоу» («первач двойной перегонки») и тщательно протирали им палочки. Для страховки принимали дозу горячительного внутрь, что, несомненно, и позволило мне после многолетней работы на Востоке дожить до своего солидного возраста.

Палочки для еды стали неотъемлемой частью быта многих азиатских неродов. Примечательно, что символом послевоенного экономического процветания, которое первыми ощутили жители Японии, затем – Южной Кореи, Тайваня, Гонконга, Сингапура, а с 80-х годов – материкового Китая, стали впервые модернизированные за 35 веков палочки для еды.

Японцы первыми начали выпуск одноразовых деревянных палочек, соединенных у одного конца. Клиент сам расщепляет их, удостоверяясь, что прежде ими никто не пользовался. Однако радикальное повышение гигиенических стандартов обернулось негативными экологическими последствиями.

Китай нынче ежегодно потребляет 45 миллиардов пар одноразовых палочек для еды, да еще 15 миллиардов пар экспортирует в Японию. Чтобы изготовить их, надо срубить более 30 миллионов деревьев. В Японии население в десять раз меньше, чем в Китае. Однако одноразовых палочек для еды там расходуется 25 миллиардов пар в год. Правда, древесину для них завозят из России и Китая.

Между тем участившиеся в Китае наводнения явились результатом чрезмерной вырубки лесов в верховьях рек. Они породили широкую массовую кампанию против расходования древесины на одноразовые палочки для еды. Звучат требования запретить их употребление, как это уже сделала Южная Корея в 1995 году.

Извечный законодатель мод – Шанхай – наладил производство пластмассовых палочек и камер для их стерилизации. Министерство финансов обложило одноразовые деревянные палочки дополнительным налогом, чтобы сделать их неконкурентоспособными. Словом, парадоксы прогресса заставляют людей вернуться к первоначальному образцу, который был изобретен 35 веков назад.

А пока главы государств и правительств, собирающиеся с официальными визитами в Китай, вынуждены брать специальные уроки, дабы научиться есть палочками. Причем критерием успеха считается умение взять с тарелки скользкое перепелиное яйцо.

Как прокормить пятую часть человечества?

Фраза «Чифань ла ма?» («Вы уже поели?») многие века заменяла китайцам слово «Здравствуйте!». Термин «народонаселение» обозначается в китайском языке двумя иероглифами: «жэнь» («человек») и «коу» («рот»). Количество едоков, или буквально «человеко-ртов», – поистине вопрос жизни и смерти для страны, которая должна прокормить 22 процента населения планеты, имея лишь 7 процентов мировой пашни. (Для сравнения: в Соединенных Штатах пашни вдвое больше, чем в Китае, тогда как население там в пять раз меньше.)

Между тем число «человеко-ртов» за последние полвека удвоилось. Если в 50-х годах я писал из Пекина о «шестисотмиллионном народе», то нынешнее население страны насчитывает уже один миллиард триста миллионов человек. А ведь в Китае засевается всего 130 миллионов гектаров. Это меньше, чем по 10 соток на человека. Причем речь идет не о приусадебном участке, а о зерновом клине! И даже этот клочок земли из года в год сжимается, подобно шагреневой коже.

На это влияют по крайней мере четыре причины. Во-первых, несмотря на лозунг «Одна семья – один ребенок», население продолжает увеличиваться (на 12–13 миллионов в год). Во-вторых, индустриализация и рост городов изымают из сельскохозяйственного оборота почти по миллиону гектаров ежегодно. В третьих, позабывшие о голоде крестьяне сокращают посевы зерновых ради более доходных культур. В четвертых, около трети посевных площадей в Китае периодически страдают от засух и наводнений.

Самый большой рывок в производстве зерна Китай совершил за первые пять лет реформ. Когда вместо уравниловки народных коммун была введена система семейного подряда на пользование землей, произошел буквально всплеск производственной активности крестьян. Благодаря интенсификации труда сборы зерна возросли с 300 до 400 миллионов тонн. В 1985 году Китай произвел по 400 килограммов зерна на человека. Крупнейшее государство мира впервые в истории полностью обеспечило себя продовольствием.

Однако если первый стомиллионный рывок китайские хлеборобы совершили за пять лет, то на второй (от 400 до 500 миллионов тонн зерна) оказалось мало и пятнадцати. Сможет ли Китай в перспективе прокормить себя? Если в 2050 году в стране будет полтора миллиарда жителей, то при расчете по 400 килограммов зерна на душу его потребуется 600 миллионов тонн.

Впрочем, при растущем потреблении мяса, яиц, рыбы, овощей будет достаточно и по 350 килограммов. Тогда стране потребуется 525 миллионов тонн зерна. При имеющихся резервах (целинные земли Северо-Восточного Китая, развитие орошения в бассейне Хуанхэ) такая цифра вполне достижима.

Не рисом единым

Самый впечатляющий итог китайских реформ, на мой взгляд, состоит в том, что переход к рыночной экономике привел не к поляризации богатства и бедности, а, наоборот, к выравниванию уровня благосостояния, к успешному искоренению нищеты. Если в конце 70-х годов недоедали 250 миллионов человек, или 25 процентов населения, то нынче ниже уровня бедности осталось лишь 26 миллионов, или 2,5 процента.

Величайшим достижением реформ стало то, что уже с середины 80-х годов китайский народ стал есть досыта, причем даже самые малообеспеченные слои смогли от дешевых видов зерна (чумиза, гаолян, кукуруза) перейти к рису и пшенице, которыми они прежде лакомились только по праздникам.

Последние пятнадцать лет стали переломными по потреблению мяса, яиц, рыбы. По производству мяса Китай вышел на первое место в мире и является мировым лидером по повышению продуктивности животноводства. По статистике продовольственной и сельскохозяйственной организации ООН (ФАО), на долю Китая ныне приходится три четверти мирового прироста производства мяса.

Потребление мяса на каждого китайца достигло 42 килограммов. Это выше среднемирового уровня. За два десятилетия реформ количество мясопродуктов в рационе китайской семьи возросло втрое, а потребление яиц приблизилось к уровню развитых стран. Однако Китай по-прежнему далеко отстает от них по потреблению молока: всего по 5 литров на душу населения в год. Главная причина – преобладание свиноводства над развитием крупного рогатого скота. А это, в свою очередь, объясняется нехваткой пастбищ и сенокосов.

Чтобы расширить поголовье молочных коров, увеличить долю говядины и баранины в производстве мяса, Китай активно развивает такую новую для него отрасль, как кормопроизводство. По валовому производству комбикормов Китай вышел на третье место в мире. Это дало толчок для модернизации не только животноводства, но и водных промыслов, аквакультуры.

В густонаселенном Китае на человека приходится втрое меньше пахотной земли и в девять раз меньше лесов, чем на среднестатистического жителя планеты. Однако здесь существуют благоприятные условия для рыболовства и аквакультуры на прибрежном шельфе и во внутренних водоемах. И тут достигнуты даже более впечатляющие результаты, чем в области животноводства.

Валовая продукция водных промыслов растет на 13–15 процентов в год. По своему экономическому эффекту аква-культура сравнялась с традиционным рыболовством. Причем искусственное развитие рыбы, креветок, крабов, водорослей предпочтительнее с экологической точки зрения, лучше обеспечивает сохранение и восполнение природных ресурсов.

Китай вступил в XXI век, доведя производство мяса до 55 миллионов тонн, яиц – до 18 миллионов тонн, рыбы и морепродуктов – до 28 миллионов тонн. Это примерно четверть общемировых объемов. А поскольку китайцы составляют пятую часть человечества, это означает, что народ в достатке потребляет богатые протеином продукты.

Наперсток горячего пива

В начале 50-х годов я однажды отправился в поездку по сельским районам Китая. Дело было в провинции Хэнань. Автомобильных дорог в глубинке еще не было. Меня возил ослик, запряженный в двухколесную арбу. Провел несколько ночей на постоялых дворах. Слава богу, в Северном Китае зимой спят на канах – теплых лежанках, под которыми, как в русской печи, проходит дымоход.

Наконец приехали в уездный центр. Местное начальство, как водится, устроило «яньхуй», то есть банкет. Перед гостем положили меню из двенадцати блюд и трех отрезвляющих супов. Стали разливать в крохотные пиалочки золотистую жидкость. Я подумал, что это шаосинское вино, по крепости аналогичное японскому саке, – 18–20 градусов. Его пьют именно так: керамические графинчики подогревают в тазу с водой.

Первое лицо произнесло первый тост: за председателя Мао и председателя Ма (то есть Маленкова). Я выпил и оторопел. В фарфоровом наперстке было пиво, нагретое до температуры чая. Оказывается, кто-то поведал хозяевам, будто иностранцы, коих тут никогда не бывало, любят некое «вино пи». За ним пришлось съездить на железнодорожную станцию.

После первого тоста было предложено выпить за китайско-советскую дружбу, за победу мира и социализма, за светлое будущее человечества. Потом раскрасневшиеся хозяева стали по очереди подходить с предложениями отдельно выпить за комсомол, за профсоюзы, за армию, за госбезопасность и так далее. Когда процедура повторилась по второму кругу, девять изумленных хозяев поинтересовались: сколько же московскому гостю надо выпить «вина пи», чтобы хоть как-то захмелеть? «А оно у вас еще есть?» – спросил я.

Принесли запыленную бутылку пива «Циндао». Я поднял ее и произнес: «За успех первой китайской пятилетки! Пусть у вас будет столько же неудач, сколько здесь останется капель!» И выпил из горлышка все до дна. Люди за столом смотрели на меня так, словно я только что проглотил ампулу с ядом.

Когда все убедились, что ничего страшного со мной не произошло, первый секретарь укома восхищенно сказал: «Не зря председатель Мао учит нас настойчиво учиться у советского старшего брата!»

С тех пор прошло полвека. И вот недавно я прочел, что по потреблению пива Китай опередил Соединенные Штаты и вышел на первое место в мире. Дай бог, чтобы не только этим обогатился от общения с нами наш великий восточный сосед!

Алкоголь и китайские церемонии

Мне говорили, что вино

Святые пили без конца,

Что чарка крепкого вина

Была отрадой мудреца.

Но коль святые, мудрецы

Всегда любили пить вино,

Зачем стремиться в небеса?

Мы здесь напьемся – все равно!

Эти строки столь же известны в Китае, как у нас пушкинские «Буря мглою небо кроет». Их написал в VIII веке Ли Бо, которого считают самой яркой звездой на китайском поэтическом небосводе.

Вино и радость встречи. Вино и грусть одиночества. Вино и мимолетность жизни. Вино и приобщение к красоте природы. Все эти вечные темы издавна присущи китайскому искусству. Без них нельзя представить себе стихи эпохи Тан, картины эпохи Сун, классические романы.

Даже столь серьезная наука, как философия, не обошла тему опьянения. Достаточно вспомнить известную притчу Чжуанцзы. Однажды этот мудрец, попивая вино, раздумывал о смысле жизни. И не заметил, как заснул. Причем увидел себя бабочкой, порхающей с цветка на цветок. Чжуанцзы засомневался: кто же он все-таки? то ли пьяный философ, которому приснилось, что он – бабочка? то ли бабочка, которой вдруг привиделось, что она пьяный философ?

Как и у многих других народов, алкоголь с глубокой древности выполнял у китайцев социальную функцию, придавая торжественность ритуалам и помогая людям находить общий язык.

Вряд ли в мире есть нация, которая придавала бы этикету столь большое значение, как китайцы. Со времен Конфуция «китайские церемонии», то есть предписанные нормы взаимоотношений между различными категориями людей: государем и подданным, учителем и учеником, отцом и сыном – служат доминирующей чертой национального характера.

По представлению китайцев пригубить с кем-то вино из одной чаши – значит установить общение душ. При свадебном обряде жениху и невесте подносят два кубка. Они пробуют вино, меняются бокалами и делают еще по глотку. Когда под Новый год глава семьи хочет помянуть предков, он отпивает вино из ритуальной чаши и ставит ее перед табличкой с именами покойных.

Тут необходимо уточнить, что китайский иероглиф «цзю» означает алкогольные напитки вообще. Поэтому переводить его как «вино» или «водка» можно лишь условно. У китайцев принято делить алкогольные напитки на пять категорий.

Первая – это «шаосин-цзю», шаосинское рисовое вино, вкусом и крепостью похожее на японское саке (18–20 градусов). Второй тип – «маотай-цзю». Это дорогие рисовые водки крепостью до 58 градусов. Третий тип – «эрготоу», общедоступные крепкие напитки из гаоляна, чумизы, кукурузы – то, что наши дальневосточники называют «ханжа». Четвертый тип – «путао-цзю», то есть виноградное вино. Наконец, пятый тип – «пи-цзю», или пиво.

В стихах поэтов древности речь идет о первом типе алкогольных напитков. Именно шаосинское вино поныне используется во время различных торжественных ритуалов. Это лучший напиток и для официального банкета, и для дружеской встречи во время любования весенними цветами или осенней луной. Как и саке, шаосинское вино принято пить подогретым. Бутылку разливают по фарфоровым кувшинчикам с расширяющимся горлом и ставят в таз с горячей водой. Когда уровень жидкости в кувшинчике поднимется до определенной отметки, значит, вино согрелось.

Хотя шаосинское вино по-прежнему считается наиболее подходящим напитком для праздничного китайского стола, после образования КНР на правительственных банкетах стали подавать маотай. Этой рисовой водке из провинции Гуйчжоу отдавали предпочтение Мао Цзэдун и Чжоу Эньлай. Поэтому ее престиж, а стало быть, и цена непомерно возросли: до 80 долларов за бутылку. Из-за участившихся подделок пришлось принять чрезвычайные меры. Один из производителей фальшивого маотая был приговорен к расстрелу.

Пьют китайцы из крошечных фарфоровых или нефритовых пиалок. Чокаться ими неудобно, да и не принято. Предлагая тост, нужно в знак почтительности правой рукой поднять чашу, а левой придерживать ее донышко.

Алкоголь и китайская медицина

В духовной культуре народов Дальнего Востока не существует четкого разделения между религией, философией и наукой. Подобным же образом там неразрывно связаны между собой кулинария и медицина. Уже говорилось, что наиболее изысканные кушанья китайской кухни, как правило, оказывают лечебное воздействие. На протяжении нескольких тысячелетий прославленная китайская кулинария (включая в это понятие как кушанья, так и напитки) развивалась как составная часть не менее известной в мире китайской медицины.

Китайские врачи издавна используют алкоголь для накопления и сохранения лечебной силы различных органических веществ, будь то лекарственные растения или такие элементы животного мира, как рог носорога, кости тигра, панты оленя, личинки муравьев и пчел. Пожалуй, самый экзотический способ использования алкоголя в лечебных целях я испробовал на юге Китая, в Кантоне. Там находится известный во всей Юго-Восточной Азии ресторан «Царь змей».

Едва переступив его порог, поражаешься многоведерной фарфоровой чашей с рисовым вином, в котором плавают три змеи. Официанты зачерпывают этот напиток кувшинами и разносят посетителям. Каждое утро в вино живьем бросают три вида ядовитых змей. Уже к вечеру такой настой обретает целебные свойства.

Это, так сказать, «дежурное блюдо». Но возможны и заказы из меню. Спутники повели меня к батарее бутылок с различными змеями на этикетках. Хозяин ресторана деликатно осведомился о моем здоровье. Спросил, хорошо ли я сплю, не жалуюсь ли на ломоту в суставах, не ухудшается ли зрение. В конце концов он выбрал из множества настоек ту, которую счел для меня наиболее полезной.

Но отведать этот экзотический напиток пришлось еще более экзотическим путем. На стол поставили прозрачную миску с живыми креветками. На них вылили выбранную бутылку. Креветки неистово заметались, но вскоре затихли. Тогда их надо было съесть сырыми.

Потом нам подали суп под названием «хризантема с тремя змеями». Это была похлебка с цветочными лепестками, имбирным корнем и чуть жестковатым змеиным мясом, нарезанным соломкой.

В 50-х годах меня тут же потчевали блюдом «битва тигра с драконом», где змеиное мясо готовится вместе с кошачьим.

На сей раз нам его не подали (может быть, учитывая предрассудки иностранных туристов, которых теперь в Кантоне куда больше, чем прежде). Зато предложили кушанье с не менее поэтическим названием «дракон играет с фениксом», где роль мифической птицы была предоставлена курице.

Целебные свойства ядовитых змей известны в Китае около трех тысячелетий. Об этом свидетельствуют древние книги. Поначалу змей ловили ради их желчи, высоко ценимой врачами китайской народной медицины. И лишь позже стали использовать змеиное мясо для приготовления изысканных блюд.

Поставщиком желчи для кантонских аптек был основатель ресторана «Царь змей» У Мань, открывший это прославленное заведение в 1885 году. Нынче там ежедневно расходуется больше сотни змей. Их закупают в горных районах южных провинций, где издавна существуют артели змееловов. Выше всего ценятся древесная змея, которую в народе называют «трехполоска», а также «лопатоголовая кобра» и «золотое колечко» (разновидность медянки). Мясо их идет на кухню, кожи продают для выделки, а головы, которые очень ядовиты, непременно сжигают.

Кульминация обеда наступила, когда к столику подошел повар с клеткой, где ползали три змеи. Мне пояснили, что китайская медицина считает змеиную желчь эликсиром молодости и здоровья. Эти целебные свойства научились сохранять впрок в алкогольных настойках. Но самое лучшее – отведать желчь, только что извлеченную из живой змеи.

Повар уселся на корточки, вытащил из клетки кобру. Правой ногой прижал к полу ее голову, а левой хвост. Змея натянулась между его расставленными коленями. Сверкнув ножом, он сделал надрез, запустил в змеиное тело палец и извлек наружу нечто похожее на маслину. Это был желчный пузырь кобры.

Операция была ловко повторена с двумя другими змеями. Три виноградинки прокололи иглой и выдавили темную жидкость в рисовое вино. Причем оно из золотистого тут же стало изумрудным.

Опьянение от этого напитка было своеобразным и очень приятным. Я испытал прилив вдохновения, словно Остап Бендер в Васюках. Как мне пояснили, змеиная желчь повышает способность к импровизации. Поэтому известные рок-группы с Филиппин специально посещают ресторан «Царь змей» перед записью очередного диска.

На юго-западе Китая, как и во Вьетнаме, продают настойку с ящерицей внутри, которая втрое толще бутылочного горлышка. Чтобы сотворить такое чудо, требуется лишь терпение. Пресмыкающееся попадает в бутылку детенышем. Несколько месяцев ящерицу кормят, а когда она вырастает до нужных размеров – заливают вином.

В большом ходу у китайцев настойки на лекарственных растениях. Очень популярен корень женьшеня. Его нужно протолкнуть через бутылочное горлышко непременно «ногами вниз», как он растет. Любят китайцы и настойку на дерезе – оранжевой ягоде, формой и вкусом похожей на барбарис. Используется также множество других корней, листьев, цветов и плодов. Но когда я вижу медицинский символ – змею, извивающуюся над чашей, – я прежде всего вспоминаю вино, в которое капнули желчь живой змеи.

Алкоголь и китайский быт

Много ли пьют в Китае? Часто ли там можно увидеть пьяных? Разумеется, при любых обобщениях, касающихся более чем миллиарда людей, неизбежны тысячи исключений. Но на приведенные выше вопросы я бы ответил: во всяком случае, меньше, чем у нас, а пьяные на улице – редкость. Хотя время, как говорится, не стоит на месте.

Банкет в хэнаньском уезде, где я когда-то наперстками пил горячее пиво, выглядит эпизодом, в который мне самому трудно поверить. Потому что пиво стало такой же неотъемлемой частью жизни китайцев, как сигареты. За двадцать лет после начала реформ производство пива в стране возросло в двадцать раз.

Более 800 заводов, оснащенных современным оборудованием, ежегодно производят 15 миллиардов литров пива, по 12 литров на душу населения. Это меньше половины среднемирового уровня потребления. Но поскольку на долю 900 миллионов крестьян его приходится гораздо меньше, чем на 400 миллионов горожан, последние пьют уже на уровне американцев и европейцев.

Появившись в Китае еще в прошлом веке, пиво поначалу было напитком для иностранцев. Оно продавалось в основном в Шанхае, Тяньцзине, Кантоне, где заморское влияние было наиболее ощутимо. Ну а родилось китайское пиво в Циндао – портовом городе провинции Шаньдун, который до конца Первой мировой войны был германской колонией в Китае. Именно немцы впервые начали варить там светлое пиво, которое по европейской классификации относится к типу «пилз», то есть пильзенскому.

После того как германскими колониями завладела Япония, циндаоское пиво получило распространение на северо востоке, в марионеточном государстве Маньчжоу-Го. Маньчжурская марка пива «Цилин» настолько пришлась по вкусу японцам, что они стали варить его и у себя в стране. Одна из наиболее популярных ныне в Японии марок пива, «Кирин» (тот же «Цилин»), имеет, стало быть, китайско-германское происхождение.

Китайцы обычно покупают пиво в бутылках по 0,7 литра. Пожалуй, именно это количество можно считать стандартной дозой. Лишь в редких случаях выпивают по паре бутылок на человека. Это намного меньше, чем потребляют немцы или чехи.

Поскольку китайцы любят наскоро перекусить на улице, бутылка пива стала обычным дополнением к миске горячей лапши. Оно прочно вошло в быт как напиток для повседневного домашнего стола. Однако на званом обеде или ужине пьют либо шаосинское вино, либо крепкие водки из риса.

В бассейне Янцзы, главном рисоводческом районе Китая, земледельцам было жизненно необходимо пить весной что-то согревающее, когда приходится высаживать рассаду по колено в холодной воде. Так возникли крепкие рисовые водки, которые потом из крестьянских фанз перекочевали в дома знати. Холодные зимы в Северном Китае побудили бедноту использовать «злаки простолюдинов» – гаолян, чумизу, кукурузу – для производства «эрготоу», что в переводе означает «первач двойной перегонки».

Обрела популярность водка из провинции Сычуань с поэтическим названием «Роса с пяти злаков». Примером умелого использования рекламы может служить успех рисовой водки из уезда Цюйфу провинции Шаньдун. Поскольку именно там родина Конфуция (или, как говорят китайцы, учителя Кун), напиток назвали «Вино из поместья семьи Кун». Его охотно увозят как сувенир китайцы из стран Юго-Восточной Азии. Наиболее общедоступные крепкие напитки в Китае – это различные виды эрготоу стоимостью около доллара за поллитровую бутылку. Причем берут ее, как правило, на четверых.

Наконец, за годы реформ в Китае несколько возросла популярность виноградных вин – красных типа французского каберне и белых типа калифорнийского «Дайнасти». Центром их производства служит город Яньтай, где ежегодно устраиваются винные фестивали. Кроме того, в винодельческих районах производится «Байланьди», то есть бренди, похожий на греческий коньяк.

В деловом мире стало престижно угощать партнеров французскими коньяками. Наибольшим спросом у «новых китайцев» пользуются самые дорогие марки, от 100 долларов за бутылку. По потреблению коньяка «Мартель» Китай вышел на первое место в мире. Он ежегодно импортирует около 4 миллионов бутылок «Мартеля» и платит за это в два-три раза больше, чем выручает от экспорта своих алкогольных напитков.

Несмотря на все более настойчивые призывы властей к трезвому образу жизни, выпуск спиртного в Китае за четверть века политики реформ и открытости утроился. В антиалкогольной пропаганде в связи с этим зазвучали новые аргументы. Китаю, мол, становится все труднее прокормить себя, ибо лишь за последние полвека население страны удвоилось. Пора, дескать, задуматься о том, что на каждый литр китайской водки расходуется по 2,5 килограмма зерна. А поскольку страна потребляет за год 7 миллиардов литров крепких спиртных напитков, на это уходит почти 18 миллионов тонн зерна, которым можно было бы прокормить 60 миллионов человек.

В ответ на призыв партии и правительства государственные учреждения объявили, что впредь не будут подавать крепкие спиртные напитки на своих деловых или праздничных мероприятиях. Однако до масштабов горбачевской антиалкогольной кампании дело не дошло. Во-первых, китайское виноделие не может удовлетворить и сотой доли отечественных потребностей. Что же касается пива, то если Китай удвоит его производство с 15 до 30 миллиардов литров и выйдет на среднемировой уровень потребления, то на это тоже уйдут многие миллионы тонн ячменя. Да и расходовать 3–4 процента валового сбора зерна на крепкие спиртные напитки – это показатель, вполне соответствующий мировой практике.

Думается, что умеренная антиалкогольная кампания вызвана не столько необходимостью экономить зерно, сколько стремлением пресечь опасную смычку партийно-государственных и предпринимательских структур. Как предостерег своих сограждан спикер парламента, «коррупция рождается на дне рюмки».

Когда речь идет о 1,3 миллиарда человек, любой вопрос обретает грандиозные масштабы. Нелегко прокормить такую уйму людей. Нелегко и напоить тех из них, кто пожелает расслабиться после работы или в праздник. Но у китайцев есть многовековая традиция использовать напитки, способствующие «общению душ», практически не зная при этом такой болезненной социальной проблемы, как алкоголизм.

Суси и сасими

Перейдем теперь к японской кухне, которая, как и японская культура в целом, являет собой полную противоположность китайской – прежде всего тем, что ставит природу выше искусства. Мастер тут относится к материалу не как властелин к рабу, а как мужчина к женщине, от которой хочет иметь ребенка, похожего на себя.

В отличие от Европы и Америки японская кулинария вошла у нас в моду своей самой экзотической ветвью, которую обычно труднее всего воспринимают иностранцы. Это суси и сасими – кушанья из сырой рыбы и морских деликатесов.

Прежде всего нужно уточнить название: «суси», а не «суши». Хотя неверное прочтение уже породило множество каламбуров вроде «Пора пройти просушиться» или «Суши весла!».

Корень ошибки в том, что если написать слово «susi» латинскими буквами, его можно прочесть как «сузи». Чтобы глухая согласная не превращалась в звонкую, стали писать «sushi». Ну а люди стали по неведению произносить это как «суши». Звук тут точно такой же, как в слове «Хиросима», хотя никому из нас не придет в голову называть этот город «Хирошима».

Список подобных примеров можно продолжить. Есть концерны «Тосиба» и «Хитати», а не «Тошиба» и «Хитачи». Есть писатель Мисима, а не Мишима, физик Нисина, а не Нишина, гора Фудзи, а не Фуджи (хотя названную в честь ее фотопленку стали именовать именно так). Ну и наконец, сасими, а не сашими.

Итак, суси – это колобок из приправленного уксусом и сахаром клейкого вареного риса. Его слегка смазывают зеленым хреном и кладут сверху ломтик сырого тунца, осьминога, кальмара или морского гребешка. Полагается есть суси руками, макая рыбой вниз в соевый соус с хреном. А заедать маринованным имбирем, который хорошо оттеняет вкус даров моря.

Сасими – те же тонко нарезанные морские деликатесы, но уже без риса. Надо иметь в виду, что сасими, как, впрочем, и суси, едят не для того, чтобы набить живот. Это дорогое лакомство, которым приходят посмаковать. Сасими порой служит лишь увертюрой праздничного пиршества уже в другом заведении. Главное достоинство тут – свежесть и сезонность продуктов, выбор которых гость обычно передоверяет хозяину.

Именно сасими и суси в наибольшей степени воплощают философию японской кулинарии, да и японского искусства вообще. Задача повара – помочь дарам моря полнее выявить их изначальный вкус. Хрен васаби, соевый соус и имбирь лишь оттеняют его, создавая некий контрапункт.

Эстетизм японской кухни сомкнулся с современными веяниями в диетологии, со склонностью скрупулезно считать калории и избегать тяжелой пищи. Все это, наверное, и породило у нас повальную моду на суси-бары.

Типичная японская сусия (сусичная) – это несколько табуретов у стойки, за которой на витрине разложены морские деликатесы. Клиента прежде всего спрашивают: «Вам для начала чего-нибудь нарезать?» (Тем самым повар предлагает отведать на закуску более дорогое сасими.)

В зависимости от своего бюджета гость либо следует этой рекомендации, либо начинает с суси и делает свой первый выбор. К примеру, говорит «магуро». Повар на его глазах лепит два колобка со спинкой тунца.

Запив лакомство пивом или саке, гость заказывает следующую пару колобков. Это может быть «тако» («осьминог»), «ика» («кальмар»), «хотатэ» («морской гребешок»). Затем непременно «эби» («креветка»). Обычно она бывает вареной, но некоторые виды креветок подают сырыми, трепыхающимися под пальцами повара.

Отведав полдюжины пар суси, среди которых кроме названных могут быть розовые ломтики тунцового брюшка и кусочки копченого угря, гость просит повторить то, что ему больше всего понравилось (на мой вкус, лучше магуро ничего не бывает).

В сусичных предлагают также «нори-маки». Слово «нори» означает «водоросли», а «маку» – «заворачивать». Чтобы сделать такой рулет, по пластине из сушеных водорослей рассыпают вареный рис, приправленный уксусом и сахаром. На него кладут полоску рыбы или других морепродуктов, закатывают все это колбаской. Потом режут ее на куски в два пальца толщиной и ставят вертикально.

Нори-маки обычно едят в завершение трапезы. Это как бы блюдо для насыщения, наиболее доступное по цене. Но рулеты могут быть и дорогими. Это нори-маки в форме лодочек с икрой лосося и морского ежа.

Суси-бар даже в Японии – удовольствие дорогое. Но недавно появился его удешевленный вариант: «кайтэн-дзуси». Вокруг стойки движется конвейер, на который повара ставят блюдца с парой колобков на каждом. Посетитель снимает себе что захочет, а потом рассчитывается по стопке блюдец, цвет каждого из которых означает определенную цену. Это как бы самообслуживание вместо приготовления суси по индивидуальному заказу.

В домашних условиях у японцев популярны «тираси-дзуси». По аналогии с ленивыми варениками это «ленивые суси». Вместо того чтобы лепить колобки для каждого члена семьи, хозяйка выкладывает на блюдо приправленный уксусом рис, а по нему в художественном беспорядке разбрасывают те же нарезанные ломтиками морские деликатесы, а в дополнение к ним – нити из омлета и домашние соленья.

Сырая рыба считается деликатесом не только в Японии. Аналог сасими мне довелось попробовать в Перу. Для кушанья, которое называется «себичи», мелко крошат репчатый лук и выдавливают на него сок нескольких лимонов. Туда же кладут ломтики сырой рыбы и, тщательно перемешав эту смесь, дают ей часок настояться. За это время рыба промариновывается, из розовой становится белой. Вдвоем легко съедаешь целый килограмм этого лакомства.

Сукияки и тэмпура

До недавних пор японскую кулинарию олицетворяли для иностранцев два кушанья: во-первых, сукияки и, во-вторых, тэмпура. Именно их рекомендовали прежде всего отведать туристские путеводители. Именно ими была представлена японская кухня в лучших международных отелях.

А между тем кушанья эти имеют отнюдь не местное, а заморское происхождение. Первое из них было в XIII веке позаимствовано у монголов, а второе в XVI веке завезли в Страну восходящего солнца португальские миссионеры.

Сукияки – это тончайшие ломтики мяса, которое гости жарят сами. Жаровня ставится прямо на стол. В нее наливают соевый соус, смешанный с кулинарным вином (мирин). Как только мясо даст сок, туда же кладут лук-порей, грибы и тофу (соевый творог, аналог китайского доуфу).

Для сукияки используют знаменитую мраморную говядину из Кобе. Нарезанная тончайшими листами и разложенная на фарфоровом блюде, она действительно напоминает мрамор. Красные слои мякоти чередуются с белыми полосками жира. Это достигается периодическим изменением рациона животных, которых к тому же время от времени поят пивом и даже делают им массаж.

Нежнейшая говядина доходит до готовности мгновенно. Но, чтобы не обжечься ей, надо вылить в свою пиалу сырое яйцо и хорошенько размешать его. Если окунуть туда взятое со сковородки мясо, оно не покажется горячим.

Дошедшие когда-то до Пекина воины Хубилай-хана, видимо, готовили таким способом не говядину, а баранину. В китайской столице есть ресторан «Дунлайшунь», где до сих пор подают именно такой вариант сукияки. Однако в островной стране для овцеводства нет пастбищ.

Завоевав полмира – от устья Волги до устья Хуанхэ – внук Чингисхана, Хубилай, задумал поставить поперек Цусимского пролива десять тысяч кораблей, соединить их бревенчатым настилом и пустить по нему монгольскую конницу. Однако на флот Хубилая в разгар лета налетел тайфун, какие обычно бывают только осенью. Этот «Божественный ветер» (по-японски «камикадзе») избавил Страну восходящего солнца от чужеземного нашествия. Только монгольский способ приготовления мяса достиг японских берегов.

Другое кушанье, которое до недавних пор считалось олицетворением японской кулинарии, – тэмпура – тоже родилось за пределами страны, но уже не в Азии, а в Европе. Судя по всему, его название произошло от слова «тэмпло», как в Испании и Португалии именуют храм или монастырь.

Португальские мореплаватели, обосновавшиеся в XVI веке близ Нагасаки, впервые познакомили японцев не только с огнестрельным оружием, но и с новым для них способом готовить кушанья во фритюре. Тэмпура – это рыба, морепродукты и овощи, которые окунают в жидкое тесто и жарят в растительном масле.

В чашке холодной воды размешивают сырое яйцо и добавляют туда чашку муки. Масло щедро наливают в глубокую сковородку и нагревают до 180–200 градусов. Куски рыбы, кальмаров, креветки, а также грибы и овощи (корень лотоса, баклажаны, морковь, стручки фасоли и зеленого перца) жарятся в кляре, как бы запекаются в собственном соку.

Откинув тэмпуру на решетку, ее кладут на тарелку, покрытую бумажной салфеткой. А перед тем, как съесть, макают в специальный соус из сои и мирина с тертой редькой.

В тэмпурной клиентов обслуживают по тому же принципу, что и в сусичной. Гость садится у стойки на табуретку, осматривает разложенные на витрине продукты, советуется с хозяином, с завсегдатаями и шаг за шагом начинает свое гастрономическое путешествие.

Наряду с холодным пивом к тэмпуре очень подходит саке. Как в Китае шаосинское вино, фарфоровые графинчики с саке в Японии принято подогревать в тазу с горячей водой. Однако дорогое сакэ, сделанное из лучших сортов риса, стало модным, наоборот, охлаждать.

Бэнто и домбури

Сасими и суси, сукияки и тэмпура – все эти кушанья больше предназначены для праздничного стола, нежели для будничного рациона. Ими чаще потчуют гостей после работы, чем подкрепляются в обеденный перерыв.

К трапезе среди трудового дня многие японцы относятся с подчеркнутым равнодушием. Еще в 60 х годах я писал о поражавших меня сценах в деловом центре Токио. В полдень среди взметнувшихся ввысь небоскребов появляются вереницы велосипедистов. Каждый рулит одной рукой, а на другой держит поднос, на котором в несколько этажей наставлены миски.

Это посыльные из закусочных доставляют обед тем, кто трудится за щегольскими фасадами из алюминия и зеленого стекла. Служащие в огромном офисе получают разное жалованье. Но чаще всего как клерки, так и их начальники довольствуются миской лапши – или китайской («рамен»), или гречневой («соба»), или толстой вермишели («удон»). Несколько десятилетий спустя почти ничего не изменилось. Разве что заказ на лапшу стали передавать по Интернету.

Все семь лет, пока я работал в Японии, список крупнейших налогоплательщиков страны неизменно возглавлял Коносуке Мацусита, основатель одноименного концерна (продукция которого продается также под марками «Националь», «Панасоник»). Очень долго я добивался встречи с этим патриархом и идеологом японского бизнеса.

И вот наконец мне сообщили, что Мацусита готов побеседовать со мной за обедом в штаб-квартире его концерна в Осаке. Чем же, думал я, угостит меня первый богач Японии? А принесли нам по бэнто – лубяной коробочке холодного риса с кусочком жареной рыбы и соленьями – да по кружке зеленого чая. Выехав через час обратно в Токио, я первым делом пошел в вагон-ресторан, чтобы после обеда с миллионером как следует поесть.

Вполне допускаю, что король бытовой электротехники хотел нарочитой скромностью произвести впечатление на журналиста из Москвы. Но мне доподлинно известно, что у японских предпринимателей издавна вошло в традицию обедать вместе с рабочими в заводских столовых и даже стоять там с ними в общей очереди.

В годы Второй мировой войны обедом патриота называли бэнто «флаг с восходящим солнцем» – белый рис с кружком соленой моркови посредине. Прошло более полувека. По номинальной зарплате (около 3000 долларов в месяц) Япония опередила Западную Европу и Северную Америку. Однако содержимое бэнто, которое труженик берет из дома, изменилось незначительно.

Вокзальные бэнто, которые некогда продавали на перронах, а теперь разносят по вагонам суперэкспрессов, славятся незыблемостью своих традиций. Именно то, чем железнодорожных пассажиров угощали в Иокогаме, Нагое или Киото еще в 20–30-х годах, предлагают их внукам и поныне.

Бэнто для японцев – самый привычный и удобный способ перекусить не только на рабочем месте, но и на рыбалке, на пикнике по случаю цветения сакуры, на спектакле театра кабуки или на матче борцов сумо. Дорогие бэнто укладывают не в лубяные, а в лаковые коробочки, украшенные орнаментом. Кроме риса и солений там могут быть самые изысканные деликатесы, за исключением скоропортящихся сырых морепродуктов.

Впрочем, японцы часто предпочитают не брать бэнто из дома, а обедать в заводской столовой или в частной харчевне, каковые всегда есть поблизости от работы. В таких заведениях наибольшим спросом пользуются блюда типа «донбури», то есть большая миска с чем-нибудь жареным.

За домашним столом японец обычно съедает две-три пиалы риса. Хозяйка раскладывает его деревянной лопаточкой, именуемой «самодзи». Это – символ власти в семье. После 60 лет свекровь торжественно передает самодзи невестке, на которую заодно ложится и ответственность за семейный бюджет.

Кроме риса на домашнем столе всегда присутствуют остальные три компонента японской трапезы: соленья, суп «мисо» – отвар из сушеной рыбы и перебродившей бобовой пасты, а также «сай», то есть приварок. Это могут быть жареная рыба, свинина в кляре, тушеные овощи.

В харчевне же, где долго не засиживаются, весь этот комплект можно получить сразу – в виде донбури. Это большая миска, вмещающая и двойную порцию риса, и соленья, и «сай». Наибольшим спросом пользуется донбури «мать и дитя», где приварком служат кусочки курицы с омлетом.

Более плотным обедом, а чаще ужином для компании из нескольких человек в японской кулинарии служит «набэ». Это зимняя густая похлебка. Ее готовят в глубокой чугунной сковороде, которую с жаровней ставят перед гостями. В нее наливают немного бульона, добавляют соевый соус и мирин, доводят до кипения. Гости сами кладут туда ломтики свинины, курицы, рыбы. Позже добавляют морепродукты, грибы, тофу (соевый творог), овощи. Наваристую похлебку разливают по пиалам. Это кушанье, особенно популярное среди борцов сумо, любят люди, занимающиеся тяжелым физическим трудом.

В целом же будничная японская кухня редко способна восхитить иностранца. Пожалуй, единственное исключение «якитори» – шашлычки из куриных грудок в пряном сладковатом соусе. Только их да еще печеный батат – напоминание о пионерских кострах – я охотно ел на японских улицах.

Жители Страны восходящего солнца – народ весьма падкий на моду. В какое-то время на ее гребне оказываются то китайские, то французские, то итальянские, то корейские рестораны, то американские гамбургеры и хотдоги. Но все это японец ест «для разнообразия», в своем повседневном рационе неизменно возвращаясь к японской кухне. Однако даже она способна интегрировать в себя заморские влияния, примером чего могут служить сукияки и тэмпура.

Рекан как модель домашнего очага

Заветная мечта каждого иностранца – побывать в японской семье, чтобы лично познакомиться с ее бытом, с домашней кухней. Однако за время краткосрочной командировки или двухнедельной туристской поездки это практически нереально. Звать домой гостей, а тем более иностранцев, в Стране восходящего солнца не принято.

Погрузиться в атмосферу японской жизни очень трудно и вместе с тем очень легко. Для этого достаточно переступить порог рекана – японской гостиницы. Ибо рекан как бы монополизирует в этой стране функции гостеприимства.

Объяснить, что такое рекан, легче всего от противного: это отель наоборот. В отеле турист перед ужином надевает пиджак и галстук и отправляется в ресторан. Питается он в общем зале, а принимает душ или бреется у себя в номере. В рекане же постояльцы моются все вместе, нежатся в общем бассейне, а ужинать расходятся по своим комнатам.

Миловидная служанка не только приносит в номер поднос с кушаньями и напитками, но и прислуживает во время трапезы, неустанно наполняет бокал гостя. Она даже обязана выпить с ним, если он ей предложит. Все обставлено так, чтобы человек чувствовал себя не постояльцем, а желанным гостем.

Стоит у порога рекана выговорить фразу «Прошу прощения!», с которой принято входить в японский дом, как хор женских голосов со всех сторон тут же ответит: «Добро пожаловать!» Из-за шторы выпорхнут несколько японок в кимоно.

Весело щебеча, они помогут гостю разуться и, топоча крохотными шажками, куда-то его поведут.

С этого момента нужно полностью положиться на волю судьбы. Приезжего не спрашивают, какую комнату он хочет – с выходом в сад или без такового, что ему подать на ужин, а что на завтрак. В рекане нет меню. Гость не имеет права выбора. Он с благодарностью принимает то, что ему предлагают. От его воли зависит лишь количество саке, которое будет согрето к ужину и подано за отдельную плату.

Как только, оставив в коридоре шлепанцы, постоялец в одних носках благоговейно ступает на татами, служанка снимает с него пиджак и, грациозно опустившись на колени, проворно стаскивает с него брюки. Но, прежде чем гость сообразит, как вести себя в такой ситуации, ему предложат полотняное кимоно и пригласят следовать в фуро (японскую баню).

Рекан – это не просто гостиница, место для временного ночлега. Рекан задуман как заведение, которое давало бы человеку идеал домашнего уюта, о котором он может лишь мечтать в повседневной жизни. А идеал этот, во-первых, изысканное угощение, имитирующее праздничную домашнюю кухню, во-вторых, уединение (весьма недоступная роскошь в Японии) и, в-третьих, возможность вместо тесного деревянного чана окунуться в какой-нибудь необыкновенный мраморный бассейн, соединенный с горячими источниками.

Путешествуя по Японии, я старался как можно чаще останавливаться в реканах, поесть сасими утреннего улова, живых креветок. Хотя такие погружения в японскую жизнь иногда рождали курьезные эпизоды, об одном из которых мне хочется рассказать.

Не путайте большой палец с мизинцем!

Общеизвестно, что разные народы общаются между собой на разных языках. Но мы подчас забываем, что это относится не только к лексике и грамматике, но и к такому, казалось бы, общему для всех средству, как язык жестов.

Мы, русские, чаще всего впервые сталкиваемся с этим феноменом в Болгарии. Привычные словосочетания «собеседник утвердительно кивнул» или «он отрицательно покачал головой» у наших славянских братьев используются в диаметрально противоположных ситуациях. Если в ответ на вопрос «Ведет ли эта улица к вокзалу?» болгарин кивнет, значит, надо идти в другую сторону.

Разное прочтение языка жестов однажды поставило меня в Японии в смешное положение. Дело было на полуострове Идзу, куда жители Токио летом приезжают отдыхать. Но на пороге зимы маленький приморский поселок казался вымершим.

Я остановился в почти пустом рекане. Подливая мне саке, очаровательная служанка была, пожалуй, более кокетлива с гостем, чем обычно. Я расценил это как следствие «мертвого сезона». Мне было хорошо известно, что девушки в рекане – табу. По традиционному разделению труда их функция – лишь раздразнить мужской аппетит и потом выразить готовность пригласить кого следует, дабы скрасить одиночество гостя женской компанией.

Так было и на сей раз. Выпив налитую мной чашечку саке, девушка с игривым сочувствием заметила, что иностранцу, наверное, не по вкусу японская еда, особенно сасими, то есть сырая рыба. Я решительно возразил.

– Ничего подобного! Угощение тут у вас – во! Что называется, на большой палец!

Жест, которым я подтвердил эти слова, вызвал у японки некоторую растерянность. Помедлив, она вытянула мизинец.

– Вы, по-видимому, хотели сказать вот это?

– Нет, я хотел сказать: вот такое угощение! – и еще раз выразительно помахал большим пальцем.

Служанка отправилась посоветоваться с хозяйкой.

Владелица рекана выполнила церемонный земной поклон и стала извиняться: мол, девушка недавно из деревни, могла неправильно понять. Гость, наверное, показал ей мизинец. Я повторил свое опровержение. Мы, мол, говорили о японской еде. И я сказал, что ужин был – во, на большой палец!

Хозяйка сказала, что поняла, и удалилась. Прошло более получаса. Я в одиночестве доел свой ужин. И тут в комнату вошла другая – более высокая и ярче накрашенная японка. Она уселась рядом и, наливая саке, как бы невзначай положила свободную руку повыше моего колена.

Я поднял глаза и обомлел. Рядом со мной был мужчина в завитом парике и с подведенными глазами. Меня словно ударило током. Это теперь разговоры о нетрадиционной сексуальной ориентации никого не удивляют. Но в 60-х годах было иначе. Я вскочил на ноги, достал из чемодана бутылку виски, налил до краев два граненых стакана.

– Ты уж извини, парень! Произошло недоразумение. Меня не так поняли.

Японец мое извинение, как и виски, принял. Но сказал, что, поскольку визит совершен, следует рассчитаться. Взял деньги и ушел. А через несколько минут из вестибюля раздался женский хохот. Мой ночной гость рассказывал персоналу рекана о чудаках-иностранцах, которые сами не знают чего хотят – путают мизинец с большим пальцем, то есть женщину с мужчиной.

Рыба фугу – лакомство с риском для жизни

«За тонкой раздвижной перегородкой послышались шаги. Мягко ступая босыми ногами по циновкам, в соседнюю комнату вошли несколько человек, судя по голосам – женщины. Я лежал за бумажной стеной, жадно вслушиваясь в каждое слово. Ведь именно желание окунуться в жизнь японского захолустья занесло меня в этот поселок на дальней оконечности острова Сикоку».

С этих слов начинается моя книга «Ветка сакуры». Когда я писал ее тридцать лет назад, еще не было красавцев-мостов, переброшенных ныне через Внутреннее море. Добираться на Сикоку паромом было сложно. Так что приезжих, тем более иностранцев, там было мало.

Видимо, именно поэтому хозяйка японской гостиницы, о которой шла речь в вышеописанной сцене, решилась попросить меня помочь устроить ее сына в университет имени Лумумбы в Москве. Я пообещал познакомить ее с сотрудниками нашего посольства в Токио, которые занимались отбором кандидатов.

В знак благодарности я получил приглашение отведать ядовитой рыбы фугу и настойки на ее плавниках в соседнем заведении, которое этой же женщине принадлежало.

Возможность впервые в жизни попробовать это самое редкое и дорогое в японской кухне лакомство, которое обычно подают лишь министрам да президентам фирм, вызвала смешанные чувства.

Эта пузатая рыба с полосатой черно-белой спинкой и молочно-белым брюшком смертельно ядовита, особенно накануне прихода весны. Однако именно в эту пору гурманы соглашаются платить за нее по 300 долларов за килограмм.

Каждый февраль в японских газетах появляются заметки об отравлениях рыбой фугу. Тысячи людей попадают в больницы, десятки умирают. После войны рекордным был 1958 год, когда скончались 176 человек.

Министерство здравоохранения ввело обязательное лицензирование лиц, имеющих право разделывать и подавать фугу. Нынче в Японии такие дипломы имеют 72 тысячи человек, а ежегодное число жертв сократилось до двух десятков. Но поскольку все погибшие, как правило, люди известные, увлечение ядовитой рыбой сохраняет ореол «гастрономического варианта русской рулетки».

Наиболее опасна для жизни печень рыбы фугу. Однако она, как ничто другое, предохраняет от возрастных болезней суставов вроде артрита. Потомственный актер театра кабуки Мацугоро Бандо Восьмой, непревзойденно исполнявший роли юных красавиц даже в шестидесятилетнем возрасте, восхищал публику изяществом своих рук. Секретом своей молодости он называл печень рыбы фугу. На беду, однако, случилось, что пристрастие к этой пузатой глубоководной рыбе в конце концов стало причиной его смерти.

Возможность попробовать это драгоценное романтическое лакомство, как говорят японцы, «побывать на грани бытия и небытия», меня, конечно, пугала. Но журналистское любопытство оказалось сильнее осторожной рассудительности.

Чтобы успокоить меня, хозяйка пригласила самых известных в городе людей – мэра, начальника полиции, директора банка. На себя же она взяла роль дегустатора. Однако после нее каждый новый кусок должен был пробовать я.

Сырую рыбу утреннего улова разделывают на тонкие, почти прозрачные ломтики, сквозь которые должен просвечивать узор фарфорового блюда. Яд распределен в теле, плавниках и хвосте фугу неравномерно и оказывает неодинаковое воздействие.

Поэтому повар перво-наперво расспросил меня о возрасте, осведомился, как работают почки, печень, кишечник, есть ли проблемы по мужской части. Узнав, что мне тогда исполнилось сорок, посоветовал непременно вновь полакомиться фугу лет этак через тридцать…

Потом каждому из гостей поставили предназначенный именно для него фарфоровый кувшинчик с настоем из плавников. Мне пояснили, что саке, как всякий алкоголь, абсорбирует целебные свойства. Но при нарушении дозировки лекарство становится ядом.

Повар, словно анестезиолог, внимательно вглядывался каждому в глаза. Опьянение ощущалось очень своеобразно. Сперва все вокруг словно потускнело. Но затем все чувства обострились. Появилась способность видеть, слышать, осязать гораздо больше, чем обычно. Я как бы переместился в совершенно иной мир, несравненно более богатый оттенками, шорохами, запахами.

Поинтересовался, любит ли ловить этот своеобразный кайф молодежь. Мне ответили, что заведения с рыбой фугу посещают в основном люди почтенного возраста.

И вот наконец приходит черед попробовать саму пузатую рыбу. Начинают со спинки – наиболее вкусной и наименее ядовитой. Но чем ближе к брюшине, тем сильнее становится яд. Бдительно следя за состоянием гостей, повар отрезает ломтик за ломтиком, всякий раз начиная с хозяйки.

И тут на нас исподволь накатывается некая парализующая волна. Сначала буквально отнимаются ноги, потом руки. А вот уже деревенеют челюсти и язык, словно после укола новокаина, когда стоматолог собирается рвать зуб.

Способность двигаться сохраняют только глаза. Никогда не забуду этот момент ужаса, когда мы сидим на татами в полной неподвижности и лишь обмениваемся испуганными взглядами.

Потом все оживает в обратном порядке. Возвращается дар речи, обретают способность двигаться руки и ноги. Неужели ради этого воскресения из небытия люди и идут на смертельный риск? Чувствуешь себя совершенно обновленным, заново родившимся.

И тут повар наливает всем настойку из хвоста фугу. Она вызывает какой-то необыкновенный прилив творческого вдохновения. Хозяева об этом знают. Мне подносят квадрат влажного белого картона, кисть и тушь. Просят что-нибудь написать на память. И я размашисто вывожу четверостишие средневекового китайского поэта Ли Бо, одинаково хрестоматийное как для китайцев, так и для японцев. Восхищенная хозяйка обещает повесить его на стене рядом с дипломом повара.

Лет десять спустя наш посол в Токио рассказал мне, что во время поездки по Сикоку его специально привезли в этот ресторан, чтобы показать местную достопримечательность: образец поэтической каллиграфии, некогда оставленный писателем из далекой России. После этого я решил, что жизнь прожита не зря.

В заключение добавлю: лишь в 90-х годах я узнал о том, что правильно дозированный яд рыбы фугу, особенно настоянный на саке, является эффективным средством профилактики и лечения заболеваний предстательной железы. Так что не случайно драгоценной рыбой фугу любят лакомиться знаменитые люди почтенного возраста.

Кстати, хозяйка заведения, где я оставил написанное мною иероглифическое четверостишие, заверила, что данная реликвия дает мне право бесплатно отведать пузатой рыбы вновь, когда я захочу. И это ободряет.

Рис – всему голова, а император – первый из земледельцев

Это повторяется каждую весну – из года в год, из века в век. Пора пробуждения природы дает о себе знать на Японских островах не только цветением сакуры, но и превращением императора в хлебороба.

Возле императорского дворца испокон веков существует символическое рисовое поле. Монарх лично возделывает этот клочок земли. В определенный апрельский день высаживает на нем кустики рисовой рассады. А осенью опять-таки своими руками пожинает сноп, обмолачивает его и приносит зерна в жертву богине солнца Аматерасу – прародительнице всех японцев.

Древний обычай имеет глубокий смысл. Его цель – возвеличить труд рисовода. Сословие земледельцев стояло в феодальной иерархии выше ремесленников и купцов. Выше крестьян по социальному статусу были только воины.

Так что рисовод в Японии – очень уважаемая профессия. Он как бы занимает в обществе более знатное положение, нежели банкир или владелец универмага.

В Стране восходящего солнца рис – продукт наипервейшей необходимости. Утром японец крошит в вареный рис сушеные водоросли и запивает супом мисо. На работу берет с собой бэнто – плоскую коробочку с рисом, кусочком рыбы или курицы. Вернувшись домой, ест что-нибудь поплотнее, но опять-таки с рисом, а потом укладывается спать на татами из рисовой соломы и задвигает перегородки, оклеенные рисовой бумагой.

Словом, рис – всему голова. Не будет преувеличением назвать его не только основой японского быта, но и ключевым фактором формирования национального характера. История японской цивилизации практически не знала ни охоты, ни скотоводства. Это – страна рисовой культуры. Ее истоком явилось выращивание риса на уступчатых террасах поливных полей, разбитых по склонам холмов.

Именно здесь коренится генетическая склонность японцев к коллективизму, стремление реализовать себя не как личность, а как часть сплоченной группы.

В условиях послевоенного экономического бума «второе сословие» оказалось под угрозой. Из-за индустриализации и роста городов сельские районы обезлюдели, земледелие стало «занятием дедушек и бабушек».

Потребление риса сократилось вдвое – со 123 до 67 килограммов на душу населения в год, или примерно с шести до трех пиал вареного риса в день. Зато японцы стали есть гораздо больше мяса и молока. А поскольку выращивать корма для скота и птицы в Японии негде, приходится импортировать кормовую кукурузу и сою.

После капитуляции Страна восходящего солнца лишилась колоний – Кореи и Тайваня, которые были рисовыми житницами империи. Поэтому по настоянию оккупационных властей правительство принялось убеждать японцев есть американскую пшеницу (начиная с бесплатных булочек в школьных завтраках).

В результате хлеб вклинился в традиционный рацион. Согласно опросам, 24 процента жителей Токио и 33 процента жителей Осаки никогда не едят рис на завтрак, а предпочитают ему йогурт, кукурузные хлопья с молоком и кофе с тостами.

Хотя сельское население за последние тридцать лет сократилось с двенадцати до трех миллионов человек, Страна восходящего солнца по-прежнему полностью обеспечивает себя отечественным рисом (ежегодные сборы его стабилизировались на уровне 10 миллионов тонн), но в дополнение к этому ввозит около 5 миллионов тонн пшеницы, а также 20 миллионов тонн кукурузы и сои.

По урожайности риса – 63 центнера с гектара – Япония занимает третье место в мире после Испании и Южной Кореи. Однако себестоимость здешнего риса очень высока. Большинство японских земледельцев имеют наделы примерно в полтора гектара. Поэтому конкурировать с крупным, поставленным на индустриальную основу зерновым производством американских или канадских фермеров они, разумеется, не могут. Себестоимость японского риса в несколько раз выше цен мирового рынка.

Чтобы защитить отечественных рисоводов, правительство контрактует весь урожай по рентабельной для крестьян цене и продает его потребителям не только без всякой наценки, но даже несколько дешевле. Зарубежные экономисты не раз советовали Японии учесть ограниченность ее посевных площадей и перейти от риса к более доходным культурам. Скажем, по примеру Израиля выращивать под пленкой клубнику или дыни, а нужное стране зерно приобретать на мировом рынке.

Однако в данном вопросе Токио руководствуется не коммерческой выгодой, а прежде всего соображениями продовольственной безопасности. Неограниченный импорт более дешевого продовольствия из-за рубежа мог бы разорить отечественных земледельцев. В Токио верно рассудили, что прекращать и возобновлять производство зерна нельзя, словно поворотом крана. Если со сцены уйдет последнее поколение рисоводов, вернуться к самообеспеченности зерном при чрезвычайных обстоятельствах страна уже не сможет.

Поэтому правительство продолжает помогать земледельцам решать ключевую задачу сельского хозяйства: в достатке снабжать 127 миллионов японцев главной продовольственной культурой – рисом.

Итак, «второе сословие» сумело выжить, несмотря на индустриализацию и урбанизацию, по-прежнему оставаясь кормильцем жителей Страны восходящего солнца, хотя в традиционном японском рационе за последние полвека произошли существенные перемены, ибо изменился сам образ жизни.

Во-первых, подавляющее большинство сельского населения стало жителями городов, точнее – горожанами из пригородов, которые добираются на работу и обратно на электричках. Во-вторых, электрификация быта неизмеримо облегчила бремя японской домохозяйки.

Первый шаг к этому сделал Коносуке Мацусита – основатель одноименного концерна. Он внедрил в быт автоматическую рисоварку, которая подарила женщине лишних два часа сна. Прежде ей надо было затемно раздувать веером древесный уголь в очаге. Ныне же можно с вечера засыпать по мерке рис, залить воду, поставить таймер на нужное время, и будильник возвестит, что завтрак готов.

Появление холодильников и морозильников избавило женщин от необходимости каждый день ходить за продуктами. Теперь супруги обычно делают закупки вместе в выходные дни. Тем более что стало гораздо больше семей, где работают по найму как муж, так и жена.

Денег в семейном бюджете теперь больше, но времени заниматься домашними делами меньше. Поэтому в моду вошли различные полуфабрикаты. К примеру, только лапши быстрого приготовления в Японии за год расходится 6 миллиардов пакетов.

Народ в целом стал питаться лучше, разнообразнее. И это положительно сказалось на здоровье нации. Средняя продолжительность жизни увеличилась почти на тридцать лет. Но есть и минусы.

Достоинства японской диеты складывались из трех главных компонентов. В ней много морепродуктов, овощей и растительных жиров. В результате японцы почти не знали сердечно-сосудистых заболеваний. Теперь, когда они стали чаще есть гамбургеры, пирожные, увлекаться быстрой пищей, содержащей консерванты, местные врачи заговорили о холестериновых бляшках и атеросклерозе.

Такова уж, видно, диалектика прогресса. Но плюсы, пожалуй, все же перевешивают минусы. Ведь среди ныне здравствующих жителей Страны восходящего солнца тринадцать тысяч человек родились еще в девятнадцатом веке.

«Кампай» – осушим чаши!

Стихотворцы эпохи Тан – золотого века древнекитайской поэзии – любили повторять в своих стихах выражение «Ганьбэй» («Осушим чаши!»). В японском языке аналогичные иероглифы читаются как «кампай». И для Страны восходящего солнца это заветное слово поистине стало катализатором деловых отношений.

Скованные жесткими рамками «подобающего поведения», японцы предпочитают преодолевать наиболее острые разногласия не на заседаниях, а за выпивкой, когда алкоголь позволяет на время избавляться от оков этикета. Астрономические расходы японских фирм на представительские цели, а попросту говоря – на попойки в ресторанах, барах и кабаре, мотивируются тем, что подобные заведения служат лучшим местом для сглаживания противоречий и поисков компромисса.

Иностранному предпринимателю тоже желательно придавать своим деловым отношениям личный характер. В этом смысле японцы напоминают техасца из американского анекдота, который не доверял никому, с кем вместе не напивался.

Самый простой способ стать своим в этом царстве замкнутых групп – пару раз до бесчувствия напиться с партнером из Страны восходящего солнца. Если президент японской компании поведет вас вечером по злачным местам, его подписи на счетах будут играть для дальнейших деловых отношений не менее важную роль, чем заветная подпись на контракте.

Японские фирмы тратят на представительские цели примерно столько же денег, сколько государство ассигнует на оборону, то есть около 50 миллиардов долларов в год. Это две трети общего оборота японской индустрии развлечений и сумма, сопоставимая с государственным бюджетом России.

Японцы шутят, что только иностранцы, молодожены и сумасшедшие пьют в их стране за собственный счет. Остальные предпочитают рассчитываться фирменными кредитными карточками. Эти средства потом списывают как издержки производства, дабы они не облагались налогом.

Практически это выглядит примерно так. Заведующий отделом может тратить на представительские цели три месячных оклада в год, член совета директоров – двенадцать. Речь, разумеется, идет не о наличных, а о праве рассчитываться кредитной карточкой в определенных заведениях в пределах ассигнованной на данный месяц суммы.

Но поскольку все служащие фирм, от столоначальников до президентов, обычно общаются с деловыми партнерами аналогичного ранга, а те располагают такими же финансовыми возможностями, то в конце месяца, а тем более квартала, на их кредитных карточках могут выявиться неиспользованные остатки.

В таких случаях начальник обычно приглашает всех своих подчиненных, включая молоденьких секретарш, в какое-нибудь дорогое заведение на Гиндзе, о котором они могут иметь представление разве что по телесериалам. Выпив первый «Кампай» за сплоченность коллектива, руководитель просит его извинить, ибо он давно уже не навещал свою любовницу.

Он оставляет заместителю кредитную карточку и просит всех гулять и веселиться, «пока из лодки не откачают всю воду», то есть пока не пропьют остаток. Нередко вслед за шефом уходит и заместитель, заранее списав официантам числящуюся на кредитной карточке сумму. И вот тут-то, при отсутствии начальства, но при наличии его финансовых возможностей, начинается безудержное веселье…

В канун Нового года, а также весной и осенью, когда у японцев принято любоваться розовыми соцветиями сакуры или багрянцем кленов, фирмы приглашают всех сотрудников с семьями на пару дней в курортные гостиницы с горячими источниками. Тут в полной мере подтверждается пословица советских времен «Ничто так не спаивает коллектив, как коллективный выезд за город!». Чередование слов «кампай» и «банзай» укрепляет корпоративные узы.

Ночную жизнь в Японии точнее называть вечерней. Большинство посетителей возвращается домой на электричке, и их лимитирует последний поезд. C половины одиннадцатого до половины двенадцатого в Токийском метро повторяется утренний час пик. Причем большинство пассажиров возвращается домой навеселе.

А поскольку рабочий день на фирмах кончается в шесть вечера, служащие спешат пройти до полуночи как можно больше ступеней восхождения, именуемого «хасиго», что по-японски значит «лестница». Партнеры по очереди выступают в роли приглашающей стороны, причем не принято, чтобы последующее заведение было дешевле предыдущего.

Кроме все более изысканных алкогольных напитков и угощений, партнера ублажают и женским обществом. Как гласит старинная японская пословица, «где пьют, там и блуд». Хотя проституция формально запрещена в Японии с 50-х годов, по данным Национального полицейского управления, в стране насчитывается около 12 тысяч заведений, оказывающих платные сексуальные услуги. Массажные салоны и так называемые «торуко буро» (турецкие бани) служат весьма распространенной крышей для полулегальных борделей.

Дверь в комнатку, где посетитель уединяется с массажисткой, по правилам не должна запираться. В ней также полагается быть смотровому окошечку, дабы администрация могла из коридора следить за порядком. Но если девушка, сняв с клиента пиджак, вешает его как раз на дверь, то есть закрывает им окошечко, – это намек, что можно завести речь об «особых услугах» в стиле Моники Левински.

Впрочем, заведения банно-массажного бизнеса являются хоть и наиболее очевидной, но отнюдь не единственной ветвью развесистого дерева японской секс-индустрии. Дело в том, что в Стране восходящего солнца превращены в товар не только интимные отношения, но и другие формы общения с женщинами.

Как уже отмечалось, незаменимую роль в политической и деловой жизни Японии играют всякого рода застолья, позволяющие решать наиболее сложные проблемы в непринужденной обстановке.

В представлении большинства иностранцев украшать компанию пьющих мужчин предназначены гейши – этакое воплощение японской экзотики. Однако слово «украшать» уместно здесь только в своем изначальном, буквальном смысле.

Гейша в переводе означает «человек искусства». Она – искусница развлекать мужчин, причем не столько песнями и плясками, сколько изысканной и остроумной беседой. Приравнивать гейш к продажным женщинам столь же несправедливо, как отождествлять с таковыми актрис вообще. (Хотя ни та, ни другая профессия сама по себе не является гарантией безупречных нравов.)

Приметой гейши служит приспущенный ворот кимоно, который обнажает затылок и шею – в представлении местных мужчин самые возбуждающие части женского тела. (Если европейские красавицы декольтируются спереди, то японские – сзади.)

Японцы издавна привыкли делить женщин на три категории. Для домашнего очага и продолжения рода – жена. Для развлечения души – гейша. А для услаждения плоти – красотка с улицы красных фонарей. При формальном запрете проституции эту роль отчасти взяли на себя «псевдогейши», или «хозяюшки» (по-английски – «хостесс»), то есть девицы из баров и кабаре.

Обязанность хостесс – за определенную мзду составлять мужчине приятную компанию, танцевать с ним, наполнять его бокал, смеяться его шуткам. И не более того. Ну а после работы все зависит от взаимного согласия – если он сумеет ее уговорить, а она не захочет ему отказать. Кстати, такой элемент свободной охоты импонировал большинству мужчин, даже когда легально существовали улицы красных фонарей.

Злачные места в Японии, как правило, функционируют с семи до одиннадцати вечера и закрыты по воскресеньям. Так что подрабатывать «хозяюшками» три вечера в неделю охотно нанимаются студентки, конторщицы, а в последнее время и домохозяйки. (Излюбленный сюжет японских телесериалов – современные вариации на тему «Летучей мыши», когда подвыпивший муж начинает ухаживать в баре за собственной женой.)

«Псевдогейшу» надо к себе расположить. Проще говоря – авансом дать ей возможность заработать. Клиента прежде всего спрашивают: пригласить ли ему за столик даму? За этим следует вопрос: есть ли у него тут знакомые имена, то есть хочет ли он назвать кого-то персонально?

Вечерние заведения в Японии очень демократичны. Даже если «Сумико, номер 183» в данный момент танцует с президентом концерна «Мицубиси», ее в течение 30 минут пригласят к столику водителя грузовика. Это обойдется заказчику в 80 долларов, из которых 40 получит сама «псевдогейша». Дальше безошибочно срабатывает рассчитанная на мужскую психологию подначка. «Хозяюшку» каждые полчаса перезаказывают. Она курсирует от столика к столику, повышая свой доход, а заодно и прибыль заведения.

Кроме того, женщина в баре или кабаре получает 40 процентов стоимости каждого напитка, которым ее угостил клиент. А просит она чаще всего «Мартель». (Хотя всем известно, что под видом этого дорогого коньяка ей приносят остуженный чай.)

Но это, пожалуй, единственный обман, допускаемый в японском вечернем заведении. Современные «псевдогейши» свято блюдут каноны профессиональной этики, унаследованные от их экзотических предшественниц. Если подвыпивший посетитель уронит бумажник, рассыплет крупные купюры – никто не польстится на его деньги. Другое незыблемое правило – никогда не раскрывать того, о чем говорят мужчины за столом.

Когда хостесс сочтет, что клиент за несколько встреч достаточно на нее потратился, и не испытывает к нему антипатии, она может после работы принять приглашение продолжить вечер вместе. А в гостиницах, являющихся домами свиданий, недостатка нет. Появились даже портье-компьютеры. Достаточно ввести в автомат нужную купюру, и гостю в руки выпадет ключ от номера – то ли на два часа, то ли на всю ночь.

С недавних пор японцы в шутку заговорили о «сексуальном реванше» за поражение во Второй мировой войне. Расположенные близ Токио американские военные базы Йокота, Ацуги, Йокосука издавна окружены кольцом злачных мест – дансингов, баров, массажных салонов. При обменном курсе 360 иен за доллар ночные развлечения обходились американским воякам втрое дешевле, чем на родине.

Но сейчас, когда курс снизился до 120 иен, их долларовая зарплата сократилась втрое. Теперь расквартированные в Японии моряки 7-го флота и летчики 5-й воздушной армии США отовариваются только в военторгах. Они берут там ящиками тушенку и сгущенку, как некогда делали мы в торгпредском кооперативе.

Но самая поразительная метаморфоза произошла в зонах порока вокруг американских военных баз. В роли хостесс там теперь нередко выступают жены американских военнослужащих, находящихся на боевом дежурстве.

Когда длинноногие блондинки прислуживают японцам, провозглашающим очередной «кампай», это льстит их самолюбию, избавляет их от комплекса представителей побежденной страны. Когда издатель моих книг свозил меня в такое заведение, он считал, что оказал мне гостеприимство на высшем уровне.

Так что слово «кампай» нынче вошло в профессиональный жаргон американок, да и некоторых наших соотечественниц, влившихся в ряды тружениц японской секс-индустрии.

Глобализация на уровне общественных туалетов

Этого деликатного аспекта нельзя обойти, дабы тема данной книги обрела законченный цикл. Начало нового века ознаменовалось международной конференцией в Сингапуре на тему «Культура общественных туалетов – вызов времени». Более двухсот делегатов со всех континентов обсуждали вопрос о создании международной организации, специально предназначенной заниматься этой проблемой.

Почти одновременно с конференцией в Сингапуре полицейских Пекина собрали на инструктаж в связи с предстоящими в 2008 году Олимпийскими играми. Дескать, в столицу приедет небывалое количество иностранцев. А поскольку ведут они себя иначе, чем китайцы, нужно быть готовыми к неординарным ситуациям. Всем столичным стражам порядка предписано изучать английский язык плюс по выбору брать уроки то ли японского, то ли русского, то ли арабского.

Все это заставило меня вспомнить начало моей жизни в Японии, куда я приехал незадолго до токийской Олимпиады 1964 года – первой на азиатской земле. Тогда японские полицейские были тоже встревожены предстоящим наплывом иностранцев. А проблема общественных туалетов тоже оказалась в центре внимания.

Когда сталкиваются разные стереотипы поведения, разные представления о приличном и неприличном, подобающем и неподобающем, или, как я это называю, разные грамматики жизни, часто возникают недоразумения. Начать с того, что до недавних пор китайским или японским мужчинам общественный туалет был не очень-то и нужен.

Справлять малую нужду (и не только на селе, но и в городе) можно было у любой стены, не привлекая внимания прохожих. Уже в 2001 году я видел в центре Токио, в районе Акасака, где сосредоточены самые престижные рестораны, надпись: «Убедительная просьба мочиться не на стену, а в мусорную урну!»

Представление, что все естественное не может быть неприличным, привело к тому, что общественные туалеты в Японии не делились на женские и мужские. Кое-где в традиционных гостиницах и закусочных так обстоит дело и сейчас. Есть общее помещение с отдельными кабинками, которыми пользуются преимущественно женщины.

Накануне Олимпиады 1964 года муниципалитет Токио предписал разделить общественные туалеты. Но возник вопрос: что писать на дверях? Иероглифы будут непонятны для иностранцев, а буквы – для японцев. Устроили конкурс символов – к примеру, женская туфелька и мужская шляпа. А одна газета поместила снимок известной московской скульптуры «Рабочий и колхозница» и предложила рисовать на одной двери серп, а на другой – молот.

Впрочем, все эти новшества так и не привились. Мужчин в Японии по-прежнему не удивит, если за дверью общественного туалета они застанут весело щебечущих женщин, которые прихорашиваются перед зеркалом. А одна вашингтонская журналистка с дрожью в голосе рассказывала мне о кошмарных приключениях в дорогом ресторане на Гиндзе.

В конце ужина она отправилась попудриться. Сначала зашла в кабинку, а при выходе с ужасом увидела спины трех мужчин, стоявших перед писсуарами. Подумала, что ошиблась дверью, и решала переждать. Но через десять минут там делали свое дело уже пятеро мужчин. Американка спряталась вновь, потом еще и еще раз, пока ее спутники не догадались прийти на помощь.

Практически каждый соотечественник, приезжавший в 60-х годах в командировку из Москвы, просил познакомить его с ночной жизнью Токио, «сходить к гейшам». Приходилось всякий раз объяснять, что это – развлечение для престарелых президентов фирм и депутатов парламента, что куда интереснее, да и дешевле, сходить в кабаре.

Однажды я привел в такое заведение одного нашего известного телевизионного обозревателя. К нам за столик посадили двух очаровательных «хозяюшек». Они танцевали с нами, восхищались нашими шутками. После холодного пива и зажигательных танцев москвич шепотом осведомился: как пройти в туалет? Я ответил, что делать из этого секрет в Японии незачем и что партнерша его проводит. Но вернулся гость в большом смятении.

– Девушка все время стояла рядом, держа в руках влажную салфетку…

– Так что же тебя смутило?

– Не мог решить, что ей в Японии полагается вытирать.

– Элементарно, дорогой Ватсон, – рассмеялся я. – Разумеется, руки!

Не завидую пекинским полицейским, которым предстоит на четырех языках избавлять от недоразумений непонятливых иностранцев. Что же касается общественных туалетов, то и в Японии, и в Китае они всюду бесплатные. А вот в смысле гигиены Пекину предстоит совершить еще один «большой скачок».

Сто восемь шагов по ручью

Как я уже упоминал в начале этой книги, народы Дальнего Востока не проводили четких границ между религией, философией, наукой, а также между кулинарией и медициной. Традиционные способы приготовления пищи и традиционные методы врачевания в Китае и Японии всегда были связаны друг с другом и с религиозной философией народов Азии.

В частности, даосизм – учение о дао (буквально «о пути»), то есть о естественном ходе возникновения, развития и исчезновения всех вещей, а также о поведении, которое соответствует природе человека и законам Вселенной, уделяет немало внимания как проблемам питания, так и лечения.

По мнению последователей даосизма, коих немало среди китайцев и японцев, любая болезнь представляет собой нарушение естественного баланса в организме. Поэтому они видят задачу лекаря не в том, чтобы устранять конкретные симптомы, а в том, чтобы помочь организму восстановить утраченный баланс. Здоровым же образом жизни, по их мнению, является тот, который помогает этот баланс постоянно сохранять.

Среди лекарей традиционной медицины в Китае или Японии много крепких, сухощавых старцев. Я многократно спрашивал их, с помощью какой диеты им удается сохранять такую завидную физическую форму, а главное, быть бодрыми и работоспособными даже когда им далеко за 70–80 лет.

В ответ меня обычно призывали прийти к единому пониманию самого понятия «диета». Если трактовать его в широком смысле – как образ жизни человека, применительно к питанию, то восточная диета (в частности, китайская или японская), имеет ряд очевидных отличий от западной (к примеру, французской или английской).

В Восточной Азии едят меньше мяса, животных жиров и молочных продуктов, нежели в Западной Европе и Северной Америке. Зато потребляют больше овощей, растительного масла, соевого творога, рыбы и морепродуктов. Это похоже на так называемый «средиземноморский рацион», традиционно сложившийся в Италии и Греции.

Поэтому повальное увлечение так называемой «быстрой пищей», мода на гамбургеры и сникерсы привела к тому, что молодежь в Китае и Японии все чаще страдает от избыточного веса, а у людей среднего и пожилого возраста стали появляться холестериновые бляшки в сердечно-сосудистой системе, чего прежде никогда не бывало.

Если же понимать под диетой отказ от каких то кушаний или продуктов (например, от мучного и сладкого с целью похудеть), то восточная медицина относится к такому категорическому воздержанию отрицательно. Жизнь есть процесс диалектический. Это постоянное чередование напряжения и расслабления.

Сердце не станет более сильным, если перестать его напрягать. Оно, наоборот, ослабеет. Сердце надо тренировать, давая ему то нагрузки, то отдых. Это также относится к системе пищеварения и обмену веществ. Кратковременное воздержание от пищи надо чередовать с полным насыщением, даже с перееданием.

Лучшая схема такова. Дважды в месяц – в день новолуния и в день полнолуния – вообще ничего не есть, только пить минеральную воду или настой шиповника, кураги. Зато каждую неделю, то есть раза четыре в месяц, можно устраивать себе пиршества, наедаясь вволю всего, что душа пожелает. В остальные же дни придерживаться разумного самоограничения, стараясь есть преимущественно местные и сезонные продукты.

Именно так можно всегда сохранять стабильный вес и моложавую фигуру. Честно говоря, вторая часть данного рецепта, касающаяся четырех перееданий в месяц, у меня получается лучше, нежели первая. Но в целом после 1991 года я похудел на десять килограммов и пришел к такому же соотношению роста и веса (178 на 78), какое имел тридцатилетним. Это дает мне моральное право рассказывать о восточных методах воздержания.

Другой мой гигиенический совет касается восточного варианта утренней зарядки, родившегося в тибетских монастырях. Проснувшись в любое время года, монах прежде всего босиком отправляется за водой. И не только наполняет свой кувшин, но и делает сто восемь шагов по каменистому дну холодного горного ручья. Это сразу дает организму заряд бодрости, ибо в стопах ног находятся важнейшие нервные окончания.

Процедуру «сто восемь шагов по ручью» врачи традиционной восточной медицины рекомендуют нынче и горожанам. Она стала популярной в Японии, в Сингапуре, на Тайване, а в последние годы и в континентальном Китае. Я проделываю ее в Москве. Для этого гибкий шланг надо положить в ванну подальше от стока и пустить холодную воду. По дну начинает бежать холодный ручеек глубиной с палец, по которому и надо шлепать босыми ступнями 108 раз. (Цифра, конечно, условная. В древнекитайской философии девять дюжин равносильны понятию «полный набор».)

После охлаждения ноги нужно не растирать, а лишь промокнуть, чтобы они согрелись сами собой. Такая «зарядка для ленивых» не только бодрит, но и избавляет от статического электричества, которое накапливается в теле городских жителей.

«Сто восемь шагов по ручью» популярны среди последователей чань-буддизма (по-японски – дзэн-буддизма). Эта школа – некий сплав даосизма и буддизма – родилась в 927 году в китайском монастыре Шаолинь. Методы буддийской йоги сочетаются в ней с приемами активной медитации.

Последователи секты «чань» («дзэн») утверждают, что просветления можно достичь не только «молитвой и постом», но и активной жизнедеятельностью. Для этого нужно укреплять тело с помощью боевых искусств или совершенствовать душу изящными досугами, к коим наряду с живописью, поэзией причисляют и веселые застолья.

Активная медитация – это способность самозабвенно отдаваться любимому увлечению, особенно если оно предполагает общение с природой. Классические примеры – рыбалка, загородный пикник, хоровое пение у костра.

Считается, что активная медитация улучшает циркуляцию жизненной силы, которая в восточной медицине именуется «ци» (буквально «дух»). У каждого человека есть прирожденный «ци», полученный в утробе матери. Он дополняется обретенным «ци», который можно получить в результате активной медитации. Чем лучше человек хранит эти запасы, тем медленнее он стареет.

Секс, считают врачи традиционной восточной медицины, даже в пожилом возрасте увеличивает потенциал жизненной силы. Но только в том случае, если взаимное влечение налицо у обоих партнеров. Если же хоть у одного из них оно отсутствует, жизненную силу невосполнимо теряют оба.

Как улучшить циркуляцию своей жизненной силы и тем более как обрести способность управлять ею (в чем и состоит загадочное искусство «цигун» – секрет успеха в восточных единоборствах) – это тема для отдельного разговора.

Ведя же речь о китайской и японской кухне, хочется привести несколько полезных для здоровья советов, связанных с кулинарией Дальнего Востока. Во-первых, постараться забыть о поваренной соли. В обиходе китайской или японской хозяйки вовсе нет такого предмета, как солонка. Кушанья подсаливают соевым соусом (по-китайски он называется «цзянъю», по-японски – «сиою»).

На основе собственного многолетнего опыта заверяю, что им можно пользоваться и при приготовлении наших привычных блюд. Например, если полить соевым соусом свиную отбивную, бифштекс или куриные грудки, то через пару часов мясо станет гораздо нежнее, а солить его не будет нужды. Подобным же образом очень улучшает русский борщ или куриную лапшу щепотка японского «адзино-мото».

Традиционный китайский завтрак вряд ли способен порадовать иностранца. Это рисовый отвар без сахара или соли, который китайские труженики наспех пьют перед уходом на работу. Но недавно убедился, что весьма состоятельные пекинцы начинают свой день не с кофе и омлета, а именно с «сифань», рисового отвара. Диетологи подтвердили, что он активно выводит из организма тяжелые металлы и другие вредные вещества.

Обладает целебными свойствами и зеленый чай, который китайцы и японцы пьют по много раз в день и к которому они неизменно возвращаются после юношеского увлечения пепси-колой и другими заморскими напитками. Наши медики признают целебное воздействие зеленого чая, в том числе и для профилактики злокачественных опухолей.

Восточная медицина рекомендует и ряд способов самоочищения организма. Например, дважды в год проводить двухнедельный курс лечения чесноком: съедать по дольке его за час до завтрака и через час после ужина. В ноябре-декабре, когда наступает сезон хурмы, хорошо каждое утро съедать по штуке натощак.

Летом полезно в течение месяца дважды в день съедать по полкило дыни – за два часа до и через два часа после обеда. Или еженедельно устраивать себе арбузный день – есть до отвала арбузы, но больше не брать в рот ничего.

Лотос или хризантема, роза или ромашка?

У каждого, кто прочел этот сравнительный обзор китайской и японской кулинарии, могут возникнуть два вопроса. Во-первых, какая же из этих двух кухонь лучше? А во-вторых, где стоило бы попробовать китайские и японские кушанья в Москве и можно ли приготовить их в домашних условиях?

Ответить на первый вопрос так же трудно, как однозначно сказать, какой народ лучше – китайцы или японцы. Какой цветок мне больше по душе: лотос или хризантема, роза или ромашка.

Это просто разные народы, разные цветы, воплощающие главную красоту мира – прелесть многообразия. И как розу можно сравнивать только с другими розами, а ромашку – с ромашками, китайские кушанья нужно сравнивать с китайскими, а японские – с японскими.

Что же касается второго вопроса, могу сказать следующее. Меня радует, что россияне могут теперь, оставаясь дома, получить представление о кулинарии Китая и Японии. Более того, что в каждой из этих областей у них появилась возможность выбора. О вкусах, как известно, не спорят. Так что мои рекомендации очень субъективны.

Как человек, проработавший много лет на Дальнем Востоке, советовал бы посетить ресторан «Древний Китай» в Камергерском переулке. Думаю, что всякий, кто знает и любит настоящую китайскую кухню, не разочаруется. А кто ее никогда не пробовал, захочет сделать это вновь. Поросячьи ушки, жареные пельмени, кисло-сладкий карп «хризантема», пекинская утка, яблоки в карамели – все от холодных закусок до десерта очень вкусно, хоть и нисколько не европеизировано. Безупречно внутреннее убранство – не «китайщина» на потребу иностранцам, а умелое использование традиционных элементов национального прикладного искусства.

Эти же достоинства присущи и японскому ресторану «Камакура» возле метро «Новослободская». Для японской трапезы интерьер играет даже более значительную роль, нежели для китайской. И в этом смысле «Камакура», пожалуй, лучшее место в Москве, чтобы впервые познакомиться с японской кулинарией. Это отнюдь не умаляет роли тамошних поваров и – что особенно важно – каналов доставки свежайших продуктов из Японии, прежде всего сырой рыбы и морепродуктов.

Многие годы мне приходилось привозить из стран Дальнего Востока ключевые ингредиенты, необходимые для приготовления китайских и японских кушаний в домашних условиях. Например, соевый соус, кунжутное масло, консервированные ростки бамбука, свежий имбирь, который можно целый год хранить в ящике с песком. И разумеется, «корень вкуса» – белый порошок, который китайцы называют «вэйцзин», а японцы – «адзино-мото».

Ныне же все это можно без хлопот купить в Москве. Во-первых, в китайском супермаркете на Новом Арбате. Во-вторых, в японском супермаркете «Джапро» на проспекте Мира. (Где есть даже глубокозамороженные морские деликатесы для приготовления суси и пластины сушеных водорослей нори, маринованный имбирь, тертый хрен васаби.)

Кроме того, желающие освоить китайскую кухню могут приобрести все нужное для этого в некоторых ресторанах, например в «Чайнатауне» на улице Панфилова неподалеку от метро «Сокол». Я вообще искренне рекомендую это место, ибо только там можно познакомиться со всеми четырьмя главными ветвями китайской кулинарии, то есть с особенностью пекинской, сычуаньской, шанхайской и кантонской кухни.

Словом, пусть эти заметки послужат для моих соотечественников гастрономическим путеводителем. Ну а в моей творческой биографии пусть «Цветы сливы» станут источником жизнерадостности, приятных воспоминаний на закате жизни.

Content

Овчинников Всеволод Горячий пепел (сборник)

Всеволод Овчинников Горячий пепел (сборник)

Горячий пепел Хроника тайной гонки за создание атомного оружия

День совпадений

Тревожные сигналы

Эйнштейн пишет Рузвельту

Хитрость лейтенанта Аллье

Доклад в комитете Томсона

Угольщик «Брумпарк»

«Урановое общество»

«Тьюб эллойс»

16-й пункт доклада

Диверсия на «Норск-гидро»

Эхо Сталинграда

Похоронный звон Квебека

Гровс и Оппенгеймер

Оппенгеймер и Паш

Проект «Эн»

509-й сводный авиаполк

Хлопоты Нильса Бора

Миссия «Алсос»

Находка в Страсбурге

Оружие отчаяния

Ставка на самоубийц

Начало конца

Операция «Обман»

Из Пенемюнде в Пентагон

Ученые против генералов

Шляпная картонка

«Толстяк» на башне

Аламогордо и Потсдам

Просвет в облаках

Экипаж «Энолы Гэй»

Обезглавленный Христос

Подтаявшая черепица

Исчезновение улик

Охотники за трупами

Двадцать целей

«План Баруха»

Битая карта

Теллер и «супербомба»

Обвиняемый Оппенгеймер

Радист Кубояма

Тени на мосту

Огненная река

Человек и дракон Противоборство с водной стихией как стержень истории Китая

Повелитель вод

Как перекрывали Хуанхэ

Река меняет цвет

Железный бык

Топор великого Юя

Утес на стремнине

Чжан отступает от зарока

Подводный Дворец дракона

От Хуанхэ к Янцзы

Ночные огни

Утес легендарной красавицы

«И Шэньнюй удивится…»

Поселок Саньдоупин

Пять целей стройки века

Рукопожатие рек

На Великом канале

Водами Юга напоить Север

«Живая окаменелость»

Рукотворный потоп

Узда для дракона

Перлы труда Почему Япония стала родиной жемчуговодства

«Жемчуга тут обилие»

Горы и воды Cима

Сын торговца лапшой

Из летописей и легенд

Ныряю вместе с ама

«Кадочницы» и «лодочницы»

Осьминоги в роли гончих

Тщетные поиски экзотики

Из летописей и легенд

У жемчуговодов нет тайн

Пробую сам

Девятимиллиметровый предел

Из летописей и легенд

Возделанные заливы

Капризы моллюска

Семейный промысел

Одна из пятидесяти четырех

Мастерство и упорство

Цветы сливы Кулинарные традиции китайцев и японцев отражают различия их менталитета

Зеркало отношений человека и природы

Тухлые яйца как ключ к карьере

Китай многолик, и китайская кухня – тоже

Мышата на свече

Иероглиф на женской груди

Юньнань как этнографический музей Китая

Песенные состязания на «Улице невест»

Этикет китайского стола

Коллекция меню с банкетов Чжоу Эньлая

Искусство есть палочками

Как прокормить пятую часть человечества?

Не рисом единым

Наперсток горячего пива

Алкоголь и китайские церемонии

Алкоголь и китайская медицина

Алкоголь и китайский быт

Суси и сасими

Сукияки и тэмпура

Бэнто и домбури

Рекан как модель домашнего очага

Не путайте большой палец с мизинцем!

Рыба фугу – лакомство с риском для жизни

Рис – всему голова, а император – первый из земледельцев

«Кампай» – осушим чаши!

Глобализация на уровне общественных туалетов

Сто восемь шагов по ручью

Лотос или хризантема, роза или ромашка?