Анатолий Логинов

Ударом на удар! Сталин в XXI веке

Необязательное предисловие

Из отчетов комиссии по проверке происшествия в 6-альфа секторе Большой Лаборатории Времени (перевод с Вейского, 25637 год Вегранской эры):

«В результате выхода из строя по вышеуказанным причинам сингулярного фазового синхронизатора триангуляционная диссипация по в-параметру привела к созданию локального пробоя пв-континуума с взаимным переносом около шести миллионов стоунгов материи…»

В ночь на 22 июня 1941, и 2011 года, по периметру, в котором сторонний наблюдатель при взгляде из космоса опознал бы границы Советского Союза 1991 года, словно выросла на несколько секунд огненная стена. Выросла и исчезла, разлетелась на части под напором ветра. И после этого мир непоправимо изменился, и изменения эти нарастали с каждым днем…

Пролог

Социализм был выстроен.

Поселим в нём людей.

Б. Слуцкий.

Северный Ледовитый Океан. Борт РПКСН «Карелия».

Коваленко Владимир Владимирович, капитан первого ранга, командир РПКСН

Владимир резко проснулся, но подниматься сразу не стал. Лежа он попытался сообразить, что его интуиции не понравилось. Пока ничего не чувствовалось, но от чего-то он проснулся? Размышления прервали легкий скрежет в динамике. Владимир поднялся и прислушался.

— Товарищ командир, обнаружен повышенный уровень шума по пеленгу…, расстояние…, глубина…, — доложил дежурный акустик.

— Принял, сейчас буду на ЦП.

Плеснув на лицо воды из умывальника и проверив внешний вид в зеркале (ноблесс облидж, командир должен своим видом пропагандировать, что все идет хорошо), тихонько прикрыв дверь салона, Владимир прошел в центральный пост. (Акустическая культура на высоте! Хлопнул дверью, ты дважды преступник — ударил по ушам акустику, и выдал место врагу!)

Заметивший вошедшего командира вахтенный офицер капитан-лейтенант Коротин, сделал три шага и, подтянувшись, начал привычный доклад:

— Товарищ командир, подводная лодка находится на грунте, на боевом дежурстве в районе…, реактор на … процентах мощности, акустический пост только что доложил о появлении подозрительного контакта по пеленгу…, расстояние…, глубина…

— Вольно, Вячеслав Юрьевич. Опять ваша вахта, заметили? Говорите, подозрительный шум? Одиночный? — командир, двигаясь к своему рабочему месту, одновременно выслушивая ответы вахтенного офицера. — К бою, — объявил он на полпути, дослушав Коротина.

Стальной левиафан начал оживать. По лодке словно пронесся бесшумный вихрь. Отдыхавшие члены экипажа вскакивали с постелей и, на ходу одеваясь, заученными за время службы маршрутами устремлялись в свои отсеки. Наконец всё успокоилось, теперь стоящие у своих постов люди внимательно вслушивались в тихо фонящие динамики.

— Акустики, как классификация контакта? — спокойный голос Владимира резко контрастировал с настороженным состоянием собравшихся на ЦП.

— Товарищ командир, цель классифицирована как иностранная атомная подлодка. Идет максимальным малошумным ходом, недавно меняла курс. Пеленг — …, в настоящее время не меняется. Кажется, разыскивает нас.

Владимир задумался. Всплывать, готовиться к бою и пуску ракет, или надеяться, что рельеф и особенности выбранного для залегания места скроют лодку от обнаружения? Мучительно тянулись миллисекунды, отделяя спокойное прошлое от полного неизвестности и вполне возможной гибели будущего. И будущее это зависело от решений двух командиров — неизвестного американца и Владимира. Впрочем, как всегда, безопасность страны и ее честь зависели от решений и действий командиров и их понимания ответственности перед будущим… Многие вжали головы в плечи, одновременно окидывая взглядами десятки индикатор готовясь выполнить любой приказ. Потом сразу несколько человек развернулись к командиру, невозмутимо слушавшему очередной доклад акустиков. Напряженность на ЦП достигла такой интенсивности, что воздух, казалось, можно было резать ножом.

— Всплывать на глубину … с дифферентом три на корму. Ход не давать. Приготовиться к пуску торпед! Готовность к постановке помех! — долгожданная команда вырвала людей из оцепенения. Коротин, покосившись в сторону командирского кресла, перекинул тумблер включения пульта управления торпедной стрельбой.

Огромная туша лежащей на грунте среди подводных хребтов подводной лодки слегка всколыхнулась и медленно привсплыла на десяток метров. Одновременно открылись люки аппаратов, а корпус лодки под воздействием придонного течения слегка развернулся вправо, почти в сторону цели. Американская подлодка продолжала двигаться прежним курсом. Очевидно, ее акустики еще не засекли звуки заполнения цистерн и открытия люков торпедных аппаратов на фоне шумов подводного течения.

— Аппараты один, три, пять, шесть на товсь! — Владимир раздумывал меньше секунды. «Рисковать обнаружением? Пускать ракеты? Зачем, когда можно просто дать залп торпедами и проблема просто исчезнет на время, достаточное для смены позиции. Жестоко? А их никто сюда не приглашал. Разыскиваете «русского медведя»? Будьте готовы попасть в его лапы». Еще примерно полминуты заняли запросы и доклады о готовности расчетов постановки помех к бою.

— Залп! — команда на пуск торпед прошла в момент, когда американская лодка начала разворот или меняя курс, или наконец-то почуяв опасность. Но было уже поздно.

— Первая пошла. Вторая пошла… — быстрое перечисление выпущенных торпед еще продолжалось, а первые из них уже набрали шестидесятиузловую скорость. Американец активно маневрировал, разгоняясь в попытке уйти от настигающей его смерти. Но дистанция была слишком мала для того, чтобы подводная лодка успела набрать необходимую скорость, позволяя торпедам нагонять цель с каждой секундой. Работающие головки самонаведения двух первых торпед били по корпусу цели, словно языки колоколов по куполу и звуки эти ударяли по нервам, как набат. Командир американской подлодки все делал абсолютно правильно, но у него в сложившейся ситуации не было никаких шансов. То, что его очередной энергичный доворот вывел лодку на встречно-пересекающиеся курсы рвущихся к его корпусу торпед, уже ничего не решало. Абсолютно ничего. Первые два взрыва раздались практически одновременно. Затем, спустя несколько мгновений, рванула еще одна торпеда. Четвертого взрыва уже не было слышно, зато акустики «Карелии» явственно слышали грохот ломающихся переборок, звуки, похожие на стон, сопровождающие выгибание набора корпуса и деталей машин под давлением воды. Свистел вырывающийся из порванных труб пар, вытесняя оставшийся в отсеках воздух, с клокочущим треском вырывавшийся из дыр в корпусе, трещали выгибающиеся листы обшивки. Эти звуки, к облегчению слышавших, заглушали крики, если они и были, умирающих внутри погибающей лодки людей.

— Штурман, — оторвавшись от прослушивания внутренней трансляции, спросил Владимир, — курс и дальность до ближайшей точки?

Ответ штурмана отвлек вахтенных, с напряженными лицами слушавших трансляцию агонии американской лодки. И уже никто не обратил внимания на донесшийся далекий, заглушенный и смазанный дистанцией грохот удара корпуса о дно.

— Подъем на глубину…, курс…, иметь малошумную скорость, — очередные команды привели атомоход в движение. Оглядев присутствующих, занятых своими делами, капитан удовлетворенно кивнул и, обернувшись к стоящему рядом «особисту», заметил напряженным тоном:

— Вот так, Олег Николаевич.

— Да, Владимир Владимирович, еще никто не придумал способа воевать без жертв, — ответил оперуполномоченный ФСБ и оскалился в подобии улыбки. — Это им за наших. Ибо нехер…

— Точно, — усмехнулся в ответ Коваленко. — Все свободны товарищи. Вячеслав Юрьевич, я — у себя.

Ракетный подводный крейсер неторопливо двигался к очередной точке, а сидящий в салоне командир вспоминал случившееся в последние пять дней.

27/06/2010 г

г. Лондон.

Первушин Андрей Иванович, предприниматель.

Ну что? Все готово? Наш «ответ Чемберлену», тьфу, английскому правительству, решившему не выпускать из страны граждан бывшей Российской Федерации. Решили подгадить перемещенному СССР, а заодно и всем оставшимся туристам? Мало им «правительства РФ в изгнании», предъявившего свои права на все заграничные счета? Не на тех напали, наглы и примкнувшие к ним прочие! Может кто-то предпримет еще что-нибудь, но и он этого так не оставит. Андрей еще раз перечитал письма, стараясь не вспоминать лицо девушки за столом паспортного контроля, при взгляде на его паспорт. «Чистыми руками и холодным сердцем».

«Все, кому дорога Британия!

Наше правительство не только не препятствует проникновению всякого сброда в нашу великую страну. Теперь оно отказывается этот сброд выпускать, когда они сами хотят уехать.

С сегодняшнего дня не выпускают русских! Тех, кто не хочет жить в Англии, держат силой!

Завтра не будут выпускать греков, турок и евреев!

При этом впускают всех!

Скоро этого отребья станет больше, чем истинных британцев и они сметут нас!

Мы требуем, чтобы они убирались! Они готовы уехать, но их не пускают!

Надо срочно что-то делать!

Британия должна принадлежать Британцам!»

Это нацистам. Их тут много. Арабы с индусами кого угодно достанут, так что, пройдет с этой категорией, как по маслу. Следующее…

«Товарищи!

Английский и американский империализм в очередной раз пошел на вопиющее беззаконие. Угнетателям трудового народа не дает покоя появление в нашем мире первой страны победившего пролетариата. Трудящиеся всего мира, все прогрессивные силы стремятся помочь оказавшемуся в тяжелом положении Советскому Союзу. И в этот момент продажная клика Дэвида Камерона пытается вставлять палки в колеса паровозу пролетарской революции! Откликаясь на подстрекательские вопли из Вашингтона, цепные псы английских эксплуататоров насильно удерживают в стране граждан Советского Союза, желающих выехать на Родину.

Это чудовищное преступление не должно остаться безнаказанным! Скажем нет преступным действиям консерваторов! Свободу русским братьям!

Да здравствует социалистическая революция и коммунизм во всем мире!»

Коммунистам, понятное дело. Черт, немного пафосно получилось. В стиле Коминтерна и тридцатых годов. Да и хрен с ними. Переделывать лень, еще на три языка переводить всю эту хренотень, и править под каждую страну! Кому надо — поймет. И перепишет под себя. Следующее…

«Всего месяц прошел с того момента, как Дэвид Камерон сформировал новое правительство. Не столь большой срок, чтобы разобраться в чаяниях нового премьера! Но уже первые принятые решения заставляют задать вопрос: «Кого мы выбрали в парламент? Кто назначен на должность премьер-министра? Чьи интересы представляют люди, руководящие Великобританией?»

Вчера был принят билль, запрещающий выезд из страны гражданам СССР. В основном это люди, не имеющие работы и денег. Кто-нибудь надеется, что они будут голодать? Зря! Рядом с голодными русскими, террористы ИРА покажутся ангелами! Или правительство собирается кормить насильно удерживаемых мигрантов? Деньгам налогоплательщиков нет лучшего применения? Может, Камерон планирует обеспечить их работой, выбросив на улицу наших соотечественников?..»

Это в тред-юнионы. И не только. Есть и еще пара адресов. Следующее послание.

«Правительство в очередной раз показало свою звериную сущность, приняв античеловеческое решение о запрете выезда русских с территории Британии. Грубейшее нарушение Права Человека на свободу перемещения…»

Правозащитникам. Не русским, конечно, английским. Такое же дерьмо, но с другим направлением удара. Ничего, и дерьмо пригодится, на удобрение пойдут!

Перечитав все письма, Андрей засел за сообщения на форумы. Потом за переводы. Английский. Для страны пребывания. И правка для Штатов, поменять фамилии и название страны. Французский. Тоже поправить. Немецкий. Тут правки много. Они возмущаются пока чужими решениями. Если получится, то своих у них и не будет.

Всё. Языковый запас кончился. Итальянцам, полякам и прочим шведам придется писать по-английски. Но с ними позже, сначала это отправить.

Андрей нажал «Энтер» и мина замедленного действия ушла в Интернет. И остановить ее можно, только обрушив всю мировую сеть. Да какого, к черту замедленного! Уже сейчас кто-то копирует его посты и письма и выкладывает от своего имени и анонимных ников. Те, кто понял и поддержал его игру. Те, кто принял это за чистую монету. Какая разница, в конце концов? «Посеявший ветер, пожнет бурю». Веселая злость не отпускала ни на минуту. Найдут? И что? Кто не успел — тот опоздал.

Он работал, ежеминутно ожидая требовательного стука в дверь. Или удара. Давно рассвело, но за ним так и не пришли. Видимо, в МИ-2 тоже решили, что нет смысла, когда дело уже сделано.

Спать Первушин лег только тогда, когда зайдя на случайный австрийский форум, обнаружил оживленную дискуссию вокруг его постов. А потом то же самое повторилось на канадском, мексиканском и польском…

Подмосковье, государственная дача Номер ХХХ.

Е. О. Фридлендер, научный консультант при СНК СССР, начальник спецНИИ СНК.

— Черт!

Фима оторвался от компьютера. Последние полчаса он лихорадочно лазил по интернету, просматривая десятки страниц. Всё сходилось, нарытые данные подтверждали информацию, сказанную Мишкой Душаниным по телефону. Даже не информацию, намёк. Мишка в Союз пока не рвался, а потому побаивался прослушки и всевозможных обвинений. Но и не предупредить Фиму не мог, тем более, против СССР ничего не имел.

«Не коммунист, но сочувствующий, — в шутку определил отношение старого друга Фридлендер, — так это, кажется, здесь называется. Неудивительно, Дух всегда был осторожным».

Собственно, намек — великое дело. Особенно, когда знаешь друг друга больше тридцати лет. Парни дружили с третьего класса…

Фима снял трубку «кремлевки», той, которая соединяла напрямую, без коммутаторов и барышень «телефонисток». С другой стороны, ответили сразу же. Хрипловатым со сна голосом:

— Слушаю.

— Лаврентий Павлович! Поступила информация, которую считаю необходимым довести до Вашего сведения. Но лучше не по телефону, — выдал на одном дыхании Фима.

— И вам здравствуйте, товарищ Фридлендер! — из голоса наркома пропали последние нотки сна. — Вы таки считаете, что три часа ночи — самое подходящее время? Или в будущем люди научились не спать? — смешинки вдруг исчезли. — Насколько серьезно?

— Совсем несерьезно. Но может выйти боком. Сильно выйти.

— Хорошо, машина за Вами придет. Через двадцать минут будьте готовы.

Всем известно, что в век отступления из космоса и господства китайского ширпотреба люди удивительно пунктуальны. Опаздывают не более чем на пару часов, а то и вовсе задерживаются. Ну, а если не придут на назначенную встречу, то только по очень уважительной причине, которая обязательно найдется. Или придумается. Вот в прошлом торопиться было совершенно некуда. И потому пунктуальностью даже не пахло. По этой причине автомобиль приехал именно через двадцать минут, секунда в секунду, а спустя еще полчаса Фима докладывал наркому:

— …намечается серьёзная провокация. В течение ближайших суток несколько сотен лёгких частных самолётов пересекут границу СССР. Кроме того, возможно пересечение государственной границы на моторных катерах. Подготовка акции выглядит, как частная инициатива, но, безусловно, срежиссирована куда более серьезными людьми.

Берия внимательно посмотрел на Фиму.

— Откуда данные?

— Позвонил сочувствующий товарищ из Германии. Проверить оказалось легко. Они договариваются в интернете. Флеш-моб.

— Открыто? Очень интересно, — нарком задумался, привычно болтая ложкой в стакане. — Ну-ка, проверьте ход моих рассуждений. Это будет не нападение. Мелкое хулиганство. Даже засылка шпионов маловероятна. Полетят исключительно малолетние оболтусы. Мы их посбиваем и подтвердим репутацию «кровавой диктатуры» и «тоталитарного режима». Шум поднимется неимоверный. И задумали это не правительства, а те, кому хочется войны, или кому мы поперек горла. Так?

— Именно, — подтвердил Фима. — Разве что могу добавить пару категорий предполагаемых организаторов.

— Непринципиально, — поморщился Берия, — стоит ли поминать всуе каждое дерьмо? Вопрос в другом. Что делать? Сбивать нельзя. Спускать с рук тоже…

— Лаврентий Павлович. Мне тут по дороге идейка пришла. Хулиганская, правда, но может сработать, — Ефим замолчал, собираясь с мыслями.

— Ну? — поторопил нарком.

— Приземляется такой самолет в какой-нибудь Голодаевке, — начал Фима, но увидев, как поморщился собеседник, поправился, — можно и в колхозе имени Первого Мая, куда прилетит…

— «Узнаю парфян кичливых по высоким клобукам». Что-то Вы осмелели, товарищ Фридлендер, — перебил Берия, надев пенсне. — Не обвинить ли Вас в клевете на советских колхозников? А заодно в шпионаже в пользу… ну, хотя бы тех же парфян. А заодно Карфагена и Хазарии? Тем более, классовая принадлежность у вас… — он не выдержал и ухмыльнулся. — Ладно, что там в этой Голодаевке?

— Встречают летчика хлебом-солью. И молочком парным, чтобы каравай лучше пошел. Ну и водочки, конечно, что же за «рашен гостеприимство», без «рашен водка»? А на закуску — огурчик солененький. Колорит-то какой! И опять хлебушка с молочком! Полетят-то, детишки. Они всерьез собираются к вечеру домой вернуться. И потому половина, накушавшись огурцов с молоком, залезет в кабины и отправится назад. Путь неблизкий, так что припрет их в салоне, где сортиры конструкцией не предусмотрены. А обделавшийся герой — немножко не герой, и вызывает он смех, а не уважение.

Улыбка на лице Берии появилась еще в начале Фиминой речи, а к концу нарком согнулся в приступе неконтролируемого хохота.

— Ну, Ефим Осипович! — сквозь смех выдавливал он. — Ну ты артист! Молочка парного, говоришь?! С огурчиком соленым! Раскусят ведь!

— Не раскусят, — тоже заулыбался Фима. — Это наши все с сочетанием «молоко-огурцы» знакомы. А Европе оно неведомо. Засланцы эти, как просрутся, на весь мир раззвонят, мол, встречали их по-царски, жаль только болячка какая-то прицепилась. А те, у кого луженый желудок окажется, будут свидетельством, что специально их не травили.

— Ладно, — справился, наконец, с собой нарком. — А со второй половиной что делать? Которая не улетит?

— Дальше кормить. Тем же самым. А потом госпитализировать. Они возражать не будут. Как понесет на крыльях внутренних позывов по третьему разу до туалета типа «сортир деревенский», так сами в больницу запросятся. А мы начнем громко требовать международной помощи для лечения граждан Евросоюза, ибо эта болезнь нам неизвестна, а лекарства наши и знания на семьдесят лет устарели. А потому гоните, господа хорошие, медикаменты и, в первую очередь, специалистов. Ну и так далее. В итоге, в придачу к демонстрации открытости и дружелюбия имеем крайнее нежелание кого-либо забираться на нашу территорию. Ни один солдат воевать не пойдет из боязни подцепить какую-нибудь дрянь.

Берия вышел из-за стола, прошелся по кабинету и сел обратно.

— Идея Ваша мне нравится, но надо звонить Самому. Анекдот анекдотом, однако слишком велики ставки. Это не ваша колонна с грузовиками на границе, где вы решали только свою судьбу. Ну и судьбу ваших людей. Это — судьба страны…

Черное море.

Лиза Евсеева, гражданка РФ

— Мам, я устала!

— Положи весло и отдохни.

— Но тогда мы будем плыть медленнее. Далеко еще?

— Далеко, Дашенька. Весь день и всю ночь.

— А мы не будем ночевать у костра, как вчера?

— Нет. Нам надо пересечь границу. Папа будет ждать с той стороны. И надо, чтобы плохие дяди нас не поймали.

— Да, мам, я помню. Я еще погребу.

И мерные взмахи весел… Правым. Левым. Правым. Левым.

Двести шесть километров. Это много или мало? В две тысячи втором, на гонке в Тольятти это заняло сутки. Но тогда сзади сидел мотор по имени Егор, а я, восемнадцатилетняя неопытная девчонка, ныла:

— Я устала!

И он, взрослый и опытный мужчина на целый год старше, не прекращая махать веслами, отвечал:

— Положи весло и отдохни.

— Но тогда мы будем плыть медленнее. Далеко еще?

— Далеко, Лизунька. Весь день и всю ночь. Если хотим за что-то побороться.

Я тяжело вздыхала и соглашалась:

— Ладно, я еще погребу.

Мы победили. В это никто не верил. Почти дети, «горники», да еще смешанный экипаж. Сдохнут и отстанут. Сдохли. Но не отстали. Пришли первыми.

История повторяется. Только вместо Волги — Черное море. На месте матроса — семилетняя дочь. А вместо Егора — я, та самая слабая девчонка. Повзрослевшая на восемь лет, но не ставшая намного сильнее. Я должна повторить то, что сделал тогда будущий муж. Должна, если хочу его когда-нибудь увидеть. И сейчас совершенно другие ставки. «Кое-кто уже положил на тебя глаз!» Ничего, я тоже могу положить! Что угодно и на кого угодно. И пусть у меня нет физической силы мужа, я дойду. Не за сутки, так за двое. Но дойду. У меня байдарка лучше. Быстрее. Маневреннее. Я справлюсь. Правым. Левым. Правым. Левым…

Первый день нам везло. Погода стояла просто изумительная. Ни ветерка. Идеально ровная гладь моря не доставляла ни малейших проблем. Только руки, подрастерявшие былую сноровку, к вечеру начали немного побаливать. И то, к утру всё прошло. Островок, о котором говорил Селим, нашли на удивление легко. Не было ни палатки, ни спальников, но был кусок полиэтилена и два одеяла, украденных из номера. Зажигалка и консервная банка из-под ананасов вместо котелка. И еда. Что еще нужно для хорошей ночевки летом на юге?

А утром поднялся ветер. Хорошо, что успели отойти от острова до того, как он разогнал волну. Идти стало намного труднее. Байдарка то и дело таранила очередной вал, вода прокатывалась по фартуку, обдавая и без того мокрые торсы. Солнце пряталось за тучами, и единственным способом согреться оставались весла. Правым. Левым…

Волны становились всё больше. Ближайшее будущее представлялось в цветах, максимально приближенных к черному. Я никогда не плавала по штормовому морю. На Волге не бывает штормов. Или бывают? Не суть, если и бывали, я в них не попадала. А сейчас… Подходить близко к берегу страшно: Селим предупреждал, да и самой понятно. Завертит прибрежным коловоротом, швырнет на скалы, разбирая байдарку на отдельные стрингера и размазывая по камням два хрупких человеческих тела…

Да и нечего делать у берега. Даже отсюда видно: не подняться. А возле самой воды в шторм не менее опасно, чем в море. Впрочем, волны даже немного помогают. Ветер гонит их в нужном направлении, и оставшиеся мили тают быстрее, чем накануне. Если бы еще эти валы были чуть поменьше и не грозили ежеминутно перевернуть утлое суденышко… Но тут ничего не поделать, остается лишь работать веслами, с каждым гребком приближая развязку. Правым. Левым.

Начинает накрапывать дождь. Или это брызги? Нет, дождь. Он становится всё сильнее. Тугие струи стучат по капюшонам дождевиков, вода струями стекает по лицам, рукам, веслам, юбкам, громко барабанит по деке и фартуку, перехлестывает через них, и непонятно, где дождевая вода, а где морская, граница стихий размыта, кажется, будто море везде. Вверху и внизу, справа и слева, на всем свете нет ничего, кроме вздыбленных горбов волн, пенных барашков на гребнях и хлещущих струй дождя. И двух крохотных человечков, упрямо машущих тонкими тростинками над смешной маленькой скорлупкой. Правым… Левым…

Порыв ветра резко бьет в бок, заставляя терять равновесие, байдарка кренится, подставляя дно удару волны, и я понимаю, что оверкиль неизбежен, стихии мой отталкивающий удар плашмя по воде, что слону дробина, а «эскимосский переворот» в одиночку не вытянуть, Егор бы смог, а мне тупо не хватит сил. А значит: конец. В лучшем случае придется болтаться в воде рядом с перевернутой байдаркой, хватаясь руками за «обвязку» и надеясь на спасжилеты и поддувные борта неуправляемого судна.

Дура! Набитая дура! Сама вляпалась и дочь втянула! Но нет времени на самокопание. Только на крик:

— Держись!

Видимо старый Селим хорошо молил Аллаха Милосердного за почти незнакомую русскую девчонку. Следующий порыв приходит с другой стороны, байдарка несколько мгновений колеблется, стоя на борту, и плюхается днищем на воду, принимая нормальное положение. Такой шанс я просто не имею права упустить! И не упускаю. Компенсирующий наклон тела, резкое движение весла, и выровнявшееся судно опять движется вперед, гонимое движением весел. Правым. Левым…

И, словно уступая девичьему упорству, ненастье начинает отступать. Прекращается дождь. Стихает потихоньку ветер. Исчезают барашки на гребнях волн, которые становятся ниже и положе. А потом еще ниже. Выглядывает солнышко. Словно испугавшись своей смелости, прячется, но потом решается и, разогнав облака, заливает небосклон ослепительным светом. Приходит тепло. Отогреваются окоченевшие руки. Парит, просыхая, одежда. Положив весла, устраиваем себе обед. Все сухое, хорошо, догадались не пожалеть полиэтилена на упаковку продуктов. С удивлением обнаруживаю, что воды в байдарку набралось совсем немного, но, на всякий случай, работаю ковшиком, вычерпывая имеющуюся малость. Снова закупориваемся. И продолжаем. Правым. Левым. Правым. Левым.

К Егору. Отцу и мужу.

Где-то в Америке.

Клуб «Темная комната»

Джордж в который раз старательно проверил, хорошо ли прислуга подготовила гостиную. Наконец-то мир входит в привычную колею. Традиции, леди и джентльмены, традиции, вот основа цивилизации и настоящего государства. Он посмотрел на часы — остался час, и эта гостиная снова превратится в закрытый элитный клуб. Маститые бизнесмены и известные политики, ученые и журналисты, соберутся вместе в этой, в прямом смысле, темной комнате, как всегда каждого двадцать седьмого числа, и будут обсуждать самые различные вопросы. Какие — дворецкого абсолютно не интересовало. Главное, чтобы все было прилично.

Джордж привычным движением, старательно смахнул несуществующую пыль, как всегда залюбовавшись искуснейшей резьбой черных голов павианов, венчавших собой спинку старинного кресла. Все готово. Еще раз оглянувшись на часы, он зажег часть свечей в массивном бронзовом подсвечнике, стоявшем в центре стола, и задернул тяжелые бархатные шторы. Комната погрузилась в полумрак.

Ровно в полночь по вашингтонскому времени, когда первые глотки напитков перекочевали в желудки присутствующих, приятный баритон мистера Икс как всегда начал разговор

— Господа, наконец-то мы собрались в обычное время. Будем надеяться, что мир наконец-то возвращается к нормальному состоянию.

— Нормальному? — скепсис в раздавшемся вопросе был густ, как шоколадный крем на торте.

— Конечно, мистер ЭмСи. — вместо баритона мистера Икс ответил густой бас обладателя столь полюбившегося дворецкому кресла. — Некоторые экономические трудности и… — небольшая пауза, которую оппонент не успел прервать своим замечанием, — продолжающийся политический спектакль лишь подтверждают это. Мы все собрались здесь сегодня без всякой спешки, обычным порядком. Разве это не радует?

— Меня больше всего радовал уже установившийся до События порядок вещей, — ответил ЭмСи. От дивана донеслось несколько несмелых одобрительных возгласов.

— Да бросьте вы, — задавил начавшее было сопротивление бас, — смотрите, насколько поднялся индекс Доу-Джонса. Такого оживления у нас давно не было. Мистер Ди и его коллеги получили неплохой грант на исследование возможных причин События, у мистера Кью оживление в казалось бы совершенно неперспективной программе SETI, а мистер Джи наконец-то получит больше денег на свои любимые военные игрушки. Насколько я знаю, опрос показал, что новый военный бюджет будет принят практически единогласно. И только вы, мистер ЭмСи, как всегда, недовольны.

— Чему радоваться, мистер Эй? Появлению вместо вполне вписывающейся в цивилизованные рамки Российской Федерации и нескольких десятков лимитрофов коммунистического государства во главе с одним из наиболее одиозных диктаторов? Или усилению правого германского крыла за счет присоединения анклава с двумя миллионами нацистки настроенных жителей?

— Ну, мистер ЭмСи, вы какой-то неисправимый пессимист, — раздался откуда-то из угла голос мистера Ди.

— Пессимист — это хорошо информированный оптимист, — возразил ЭмСи.

— Да не волнуйтесь вы так, мистер ЭмСи. Мы информированы не хуже вас и все же не смотрим в будущее столь пессимистично. Вашему диктатору осталось дюжину, ну максимум пятнадцать лет. А там все вернется на круги своя. В девяностом тоже никто не ожидал что коммунисты все развалят и станут капиталистами. Думаете, они сейчас так не сделают? Будет тоже самое, только мы подтолкнем этот процесс, чтобы он быстрее шел. А восточно-прусский анклав нам даже выгоден — мы получаем там военную базу. Не так ли, мистер Джи?

— Господа, мистер Джи сегодня отсутствует, — ответил мистер Икс.

— Как? — Что случилось? — раздались удивленные голоса.

— Странно. Два раза после События, даже после инцидента с русской подлодкой он был, а сегодня не смог появиться? — желчно удивился ЭмСи.

— Ничего страшного, просто у них пропала связь с одной из подводных лодок, — пояснил Икс, стараясь успокоить присутствующих. Его попытка неожиданно привела к противоположному результату. Все взволнованно начали обсуждать, что же могло произойти, и не замешаны ли в этом русские.

г. Смоленск.

Кирилл и Иван Неустроевы

Звонок. Длинный, противный, дребезжащий. Потом тишина. Хлопок двери в глубине квартиры, шаркающие шаги по коридору… «Ну и слышимость! — подумал Кирилл. — Как они детей-то делают? Весь подъезд, небось, будят. Так ведь делают, сам тому доказательство!» Шаги затихли с той стороны двери.

— Хто? — и сиплое дыхание. Старик? Или с похмелья?

— Я к Ивану Неустроеву.

— А я не спрашивал к кому. Я спрашивал хто!

— Правнук! Приехал навестить!

За дверью завозились, после чего сказали:

— Слышь ты, шутник, шел бы ты… — адрес неизвестный назвал вполне традиционный. — Нет у меня правнуков. Рано мне!

— Ни хрена не рано, старый пердун! — разозлился Кирилл. — Про перенос временной слышал? Я твоему Сережке внуком прихожусь.

Дверь распахнулась. Прадед, здоровенный молодой бугай, выскочил из квартиры, на ходу сбрасывая тапки:

— А за старого пердуна можно и по сопатке!

Кирилл посторонился, пропуская и кулак, и самого хозяина. Иван с разгону влепился в дверь напротив. Та немедленно отворилась и выскочившая на площадку старушка обрушила на обоих Неустроевых поток брани. «Фулюганы» и «пьянчуги» так и сыпались из бабушкиного рта, густо перемешанные с «недобитыми контрами», «шпиенами» и «подрывными элементами». Но окончательно добила Кирилла фраза «террорист арабский».

— Бабушка, а это Вы откуда знаете? — спросил он.

Старушка запнулась на полуслове, внимательно осмотрела иновременника и заявила с чекистким прищуром:

— Я всё знаю! Если фулюганить будете, милицию вызову! Бери сваго прадеда и маршируй на кухню! Тоже мне, нехристь из будущего!

— Я не нехристь, — попытался вставить Кирилл.

— Ну так христь, — отбрила старушка, — хрен редьки не слаще! Брысь, кому сказала!

Иван, выглядевший, словно его окатили водой, отлип от стены и буркнул:

— Извините, Прасковья Федосеевна, я нечаянно, — и уже Кириллу. — Пошли. Пра-а-внук.

Шаркающие тапки заняли место на ногах. Вслед за хозяином Неустроев-младший прошествовал по длинному коридору и очутился в комнате. Обстановочка не впечатляла. Пара кроватей, шифоньер, пара тумбочек, похожих на армейские, стол да четыре табуретки. Ситцевые занавесочки на окне.

Иван шлепнулся на табурет, упер локти в стол и уставился на правнука тяжелым взглядом:

— Ну, и чего приперся?

— Гостинцев тебе привез. Из Германии.

— С какого хрена? — оказывается, прадед за семьдесят лет не изменился. Столетний старик, которого хорошо знал Кирилл, и в молодости был таким же неприветливым грубияном, какого он помнил.

— Захотелось! — однако, правнук умел разговаривать с предком. — Пить будешь?

— Смотря чего.

— Виски устроит?

«Деликатесы» из дешевого польского супермаркета перекочевали из сумки на стол. Иван почесал в затылке, посмотрел на фигурные бутылки и красочные этикетки и махнул рукой:

— Наливай!

Япония, г. Вакканай.

Тейго Ёсино, капитан, пехотная группа «Карафуто» седьмой пехотной дивизии

— Итак, господин лейтенант, прошу еще раз повторить, почему вы начали драку с этими…, — капитан, поморщившись, пропустил рвущееся слово, и внимательно посмотрел на Асагуро. Лейтенант сидел с видом человека, неожиданно обвиненного в неизвестном ему самому преступлении. Сидевший рядом с ним чиновник из канцелярии укоризненно закрыл глаза и покачал головой.

— Но сами посудите, господин капитан, — ответил, скосив глаза в сторону чиновника, с намеком, что присутствие штатского совершенно неуместно, лейтенант, — они не только смеялись над моей формой, но один из них еще и заявил, что американцы правильно нас оккупировали! Что нам надо было не воевать с ними, а сразу сдаваться, и тогда не было бы трагедии Хиросимы. Вы же знаете, господин капитан, мои родственники… — он замолчал.

— Это нисколько вас не оправдывает, — капитан произнес это таким тоном, что даже чиновник понял, как он повел бы себя на месте субалтерн-офицера. И это знание его отнюдь не обрадовало, судя по закаменевшему лицу, — вы офицер императорской армии, вы должны были словами разъяснить этим… господам… всю глубину их заблуждений. А вы бросились в драку, словно кадет.

Капитан встал с кресла, жестом показав, что остальным вставать не надо и прошелся вдоль столика. Номер, меблированный в соответствии с гайдзинскими понятиями о комфорте, его явно раздражал. Наконец он встал прямо напротив сидящего и глядящего на него снизу вверх лейтенанта.

— Лейтенант Асагуро, — тот вскочил, чудом не сбив стоящий напротив диванчика столик, — вы повели себя недостойным офицера образом. Выражаю вам свое неудовольствие и объявляю три дня домашнего ареста.

Лейтенант, вытянувшись, отдал честь. Капитан ответил ему, после чего повернулся к неторопливо поднявшемуся из-за стола чиновнику.

— Прошу сообщить господину губернатору Карафуто о моем решении и наказании виновного, — безукоризненно вежливый тон и обращение капитана подтолкнули чиновника и, столь же вежливо ответив, он быстро распрощался с офицерами, оставив их наедине.

— Соображает, — иронически заметил капитан, подождав, пока дверь закроется и шаги удаляющегося клерка затихнут вдали. Повернувшись к лейтенанту, он неожиданно мягко продолжил. — А от вас я такого не ожидал. Не могли сдержаться?

— Поймите, господин капитан…

— Холод до сердца проник:

На гребень жены покойной

В спальне я наступил.

Вместо ответа процитировал капитан и, расстегивая верхнюю пуговицу мундира, добавил:

— Откройте бар. Там была бутылка хорошего французского коньяка…

Через полчаса оба сидели и разговаривали, словно забыв обо всем.

— Вы славный малый, Асагуро, но вам не хватает самурайской закалки духа и тела. Меч самурая — его душа и он безжалостен даже к себе. И не стоит ему растрачивать себя на всяких буракумин, неспособных понять величие души Ямато. Нам же остается только надеяться, что мы поможем возрождению Кодо и гибель наших близких будет отомщена. Наше появление здесь, — изрек Тейго, — знаменательное событие, которое, надеюсь, откроет пору возрождения национального духа в послевоенной Японии. С чужеземной демократией дело у нас не пойдет. Я считаю, что Страной восходящего солнца должен править император. Надо расширить его полномочия, отменить послевоенную конституцию. Я за то, чтобы у нас была армия как армия; за то, чтобы молодежь воспитывалась в духе самурайского кодекса чести…

— Но как мы этого добьемся, — удивленно спросил уже охмелевший лейтенант, — вы же видите, что современным японцам это чуждо.

— Сначала выпьем еще, — собственноручно разлил остатки коньяка Тейго.

Выпили. Сосредоточенно закусили суси, незадолго до того принесенным в номер официантом.

— Не думаю, что вы правы, лейтенант, — мрачно-торжественно начал капитан. — Вместо того, чтобы пить в сомнительных компаниях, вам стоило почитать местные газеты и посмотреть это их телевидение. Тогда бы вы знали, что последнее время множество людей недовольно сложившимся положением вещей. Недавно большая группа студентов из университета Васэда была опрошена об их отношении к военным. И значительное количество студентов выразили желание, чтобы Япония улучшала свои возможности самообороны. Нам надо лишь разъяснить, что самооборона без построения «азиатской сферы сопроцветания» — просто миф, которым их дурят. Но есть еще в Ямато настоящие патриоты! Например, председатель общества «Ассоциация интернированных» Киеси Сакакура. С их помощью можно будет начать возрождение истинного духа Ниппон.

— Но как же… мы без разрешения командования, не учитывая мнение господина губернатора, пойдем против нынешних властей? — недоумение на лице лейтенанта тут же сменилось испуганно-понимающим выражением лица. Он вспомнил, что капитана прислали к ним в полк на стажировку из штаба на Хоккайдо. — Позвольте, Тейго-сан, я налью в ваш бокал этого великолепного виски? — спросил он, стремясь отвлечь командира от своих предыдущих слов.

— Хай. Мне сейчас хорошо от выпитого коньяка, но стоит мне выпить еще немного виски, то может стать плохо.

Осознав заключенный в вежливой фразе отказ, Асагуро отставил бутылку и вежливо наклонил голову.

— Не волнуйтесь, лейтенант. Наше командование и даже сам господин губернатор готовы содействовать нам в этой благородной миссии. Думаю, и сам божественный тенно в глубине души поддержит нас, если ему доложат о наших намерениях. Не зря ками перенесли нас вместе с Карафуто и Курилами сюда, в будущее. Мы должны выполнить то, ради чего здесь появились — вернуть дух Ямато. И да поможет нам сама Аматерасу Оми-ками.

— Да поможет, — повторил взволнованно Асагуро и неожиданно затянул песню верноподданных «Уми Юкаба»:

— Выйди на море — трупы на волнах,

В горы пойди — трупы в кустах

Все умрем за императора,

Без раздумий примем смерть!

Подмосковье. Аэродром «Чкаловский»

И. В. Сталин, секретарь ЦК ВКП (б), Председатель СНК СССР

Огромный, намного больше любого тяжелого дальнего бомбардировщика, самолет с двигателями, непривычно висящими под крылом, легко коснулся земли у самого края полосы и, плавно затормаживаясь, под взволнованный шепот зрителей прокатился по ней до конца. Авиалайнер застыл на самом обрезе «бетонки» так, что его нос завис над травой, покрывающей землю вокруг взлетно-посадочной полосы. Моторы непривычно взвыли в последний раз и затихли. Десяток бойцов отцепил от тягача необычно большой трап, собранный из труб и гофрированных пластин, посверкивающих некрашеным металлом и головками болтов. По команде техника солдаты уперлись и подкатили это громоздкое сооружение прямо к открывшемуся в фюзеляже авиалайнера на уровне второго этажа высотного дома люку.

Выглядывающий из люка человек в униформе что-то крикнул, неслышимое на расстоянии, затем скрылся внутри. Пока в самолете собирались на выход, к хвостовой части гиганта подъехали и остановились несколько больших легковых автомобилей с крылатой фигуркой «Паккарда» на капоте, прямо над решеткой радиатора.

Он неторопливо вышел из машины и сразу посмотрел на небо, где, ревя моторами продолжала кружиться тройка двухвостых, похожих на летучих мышей машин. Обернулся на ходу к догоняющему Молотову, спросил:

— Вече, как считаешь, Красное Знамя Стефановский и командир корейцев Ким Ги Ок, заслужили?

— Считаю, ты прав, Коба, — приостановившийся на мгновение, Молотов поднес руку к глазам «козырьком» и посмотрел на выписывающие фигуры в воздухе самолеты. — Даже я, полный дилетант, понимаю, как трудно подготовиться к полетам с незнакомого аэродрома. Да еще сразу после перелета через половину континента. Согласен, и Стефановский и корейский летчик свои награды заслужили, — и уже глядя на осторожно спускающихся по трапу кубинцев, добавил: — Вот и наши гости…

Пока гости и хозяева здоровались и рассаживались по машинам, тройка МиГов продолжала барражировать в воздухе. Проводив колонну, устремившуюся по дороге на большой скорости к Москве, два боевых истребителя и одна «спарка» с ходу, без стандартной «коробочки» приземлились на том же аэродроме и зарулили на специально подготовленные стоянки.

Неторопливо поднялся длинный фонарь учебно-боевого МиГа двадцать девять и, прямо к собравшимся поглазеть на невиданную машину авиаторам, вылез, быстро соскочив со стремянки громадный детина с бочкообразной грудью, обтянутой, несмотря на жару, странным комбинезоном. Известный всему ГЛИЦ летчик Стефановский покровительственно осмотрел присутствующих, потом сделал несколько слегка заплетающихся шагов и покровительственно похлопал по плечу высадившегося из второй кабины невысокого, крепко сбитого азиата, корейца или, возможно, китайца.

— Ну, ты молоток, друг, — заявил он улыбающемуся летчику, — летаешь на ять!

— Что за машина, товарищ подполковник? — спросил кто-то из толпы. — Из будущего?

— Ну, ребята, в какой только технике мне летать ни приходилось … — он аж зажмурился от удовольствия, словно гигантский кот, наевшийся сметаны, — но это, я вам скажу, что-то! Ласточка, а не машина! Вираж — песня! Бочка — куплет! Управляется — держите меня четверо! Мановением мизинца! А машина — наших корейских товарищей. Давайте я вас познакомлю, все равно ждать, пока транспортник с их технарями прилетит…

г. Харьков. Паровозное депо «Жовтень»

Венька Фридлендер, ученик слесаря.

Актовый зал паровозного депо «Жовтень» был забит битком. Пришлось принести дополнительные стулья из канцелярии, приемной и комнаты профкома, и все равно чутьли не треть пришедших вынуждена была сидеть на подоконниках или привалиться к стенам по бокам от входных дверей. Председатель профсоюзного комитета, крепко сбитый широколицый мужчина прохаживался перед столами президиума и бросал в зал короткие рубленые фразы:

— … Вот так должен поступать советский человек… Пример всем нам… Настоящий товарищ…

В конце каждой фразы профсоюзный лидер вытягивал руку в сторону невысокого худенького паренька, смущенно стоящего у правого края сцены. Тот, явно не привыкший находиться в центре внимания, внимательно изучал пол у себя под ногами и прятал за спину недоотмытые от въедшегося в кожу масла руки, покрытые мозолями и заусенцами.

— Ну, Вениамин, — закончил речь предпрофкома, — расскажи товарищам, как… — он чуть не брякнул: «дошел до жизни такой», но вовремя сообразил, что эта фраза немного не к месту, и закончил, — … как было дело.

— Та шо? — вяло промямлил паренек. — Чи я не так шо? Я того… Степанычу же нужнее. Мине ж на баловство…

Зал взорвался аплодисментами.

* * *

«Украину» Венька нашел в мусорной куче. Выбросил туда велосипед отец Дрюхи Беззубого, предварительно наехав сыну на предмет его гордости задними колесами служебной «эмки». Наехал, скорее всего, не для наказания сына, и не по его вине. Потому как, иначе, выпороли бы, да и все. А Беззубому даже новый купили. Остатки старого же, Капитон Серафимыч отволок на помойку, с которой Венька его притаранил к себе домой.

Преступления в том не было ни малейшего. Выкинул — забыл. А вот трудности возникали. Дрюха был с Холодной Горы. И заветная свалка, где Венька обнаружил сокровище, располагалась там же. Сам Венька тоже жил на Горе, но Лысой. Отношения между районами были не слишком безоблачные. Еще до революции, лысогорские хлопцы регулярно отправлялись к соседям с нехитрым намерением «надавать по шапке этим задавакам». И столь же регулярно удостаивалось ответных визитов. А раз-другой в месяц, овраг, разделявший «Горы», становился ареной упорнейших боев «стенка на стенку». Само-собой, драки хоть и проходили стихийно, имелся целый свод неписанных правил. Нарушитель карался всеобщим презрением. «Крысой» такого человека называли как враги, так и друзья. Хвататься за дрын или железяки разрешалось только при явном численном преимуществе противника. Доставать нож, он же «режик», «пика», «жабокол» и «свинорез» считалось в подлянку. Туда же входили и нарушения запрета бить «ниже пояса» и, тем более, упавшего. Лежачего не бьют! Пока что, многолетняя «война» обходилась разбитыми носами и «фонарями» на полморды. Серьезные травмы были редкостью, а смертельных случаев на ребячьей памяти не случалось вовсе. Легче от этого Веньке не становилось. Мелкому для своих тринадцати лет парню, предстояло протащить через «вражескую» территорию тяжелую и громоздкую железяку. Протащить на горбу, потому что на самостоятельное передвижение велосипед был не способен. Венька справился. Зная каждый закоулк и все дырки в заборах обоих районов лучше большинства хлопцев округи, он умудрился пересечь Холодную Гору, обойдя места сбора вражеских «армий» и не попасться на глаза никому опасному. Малышня и девчонки не считаются! Лишь в самом конце долгого пути, уже выбираясь из оврага, шестым чувством почуял за спиной погоню. Оебрнулся, скрутил дулю и заливисто засвистел, призывая на помощь лысогорскую «гвардию». Тройка преследователей оказавшись лицом к лицу с шестеркой защитников, да еще на чужой территории, благоразумно предпочла отступить, напоследок пригрозив «накрутить хвоста Венику».

Впрочем, кто в таком возрасте придает значения подобным угрозам? Несмотря на невеликие физические кондиции, осложненные недавней болезнью, хлопец в лысогорской табели о рангах котировался достаточно высоко, обладая удивительно сильными кистями рук и, владением некоторым набором «приемчиков». Вот за них — спасибо брату! А главное, в бой Венька кидался сломя голову, не чувствуя боли и не замечая полученных ударов. Так что у противника был небольшой выбор вариантов окончания драки: либо нокаут, либо позорное бегство. И второе случалось куда чаще первого. А уж угроз не боялся никто и никогда. Давно известно: кто может сделать — делает, а кто не может — угрожает! Или обещает.

Зато теперь Венька оказался владельцем настоящего велосипеда! Правда, его еще предстояло научить ездить. Не Веньку, конечно, хлопец-то кататься умел, а велосипед. Вытянуть обода, поменять спицы, найти кучу недостающих подшипников, трубу на место сломанного пополам руля, приспособить что-нибудь вместо бесследно пропавшего седла. Да и рама нуждалась в «небольшом» ремонте: ни одной прямой трубы в конструкции не наблюдалось. И на закусь самое сложное: камеры и покрышки. Их никак не выправить — только купить!

Нищей Венькина семья не была. Не голодали. Но и богатыми не назовешь. О том, чтобы оставить себе хоть копейку из крохотной зарплаты ученика слесаря, и речи быть не могло. Тем более, сейчас, когда Аврик в армии. И хотя брат в каждом письме пишет, что ему ничего не нужно, и что снабжение в Пограничных Войсках — выше всех похвал, какая мать может не послать сыну посылку с шерстяными носками и пачку халвы, неизвестно каким ветром занесенную в магазин Потребсоюза. Нет, о зарплате речи не было, вся уходила в общий семейный котел.

А потому Венька начал копить результаты счастливых случаев. В литровую молочную бутылку ложились и найденный на дороге гривенник, и откуп за выигранные в «ножечки» биты, и результат шахматного матча с зазнайкой Йоськой. Йоська сам виноват, никто за язык не тянул! Тоже мне, Капабланка недоделанный выискался! Мало ли, кто в какой кружок ходит! Веньку брат учил играть, а Аврик всё и всегда делал лучше всех! Конечно, Венька похуже брата фигуры ставит, но «великому шахматисту» Йоське хватило с запасом и горочкой сверху! А на «хрусты» предложил не Венька, так что всё честно!

Пока бутылка наполнялась, хлопец не терял времени даром. Раму выпрямили в депо. Пришлось сходить к Семенову, чтобы разрешил остаться после работы и воспользоваться станками. Станки общественные, а велосипед личный, со свалки притащенный. А использовать общественные станки в личных целях — подлянка хуже ножа в драке. Если самовольно, конечно. Но товарищ Семенов разрешил и даже не заставил отрабатывать дополнительную смену, хотя Венька и предлагал. Да и правки той, на час работы. Заодно и обода протянули. Степаныч помог. Оси Дрюхин отец не попортил, а шарики нашлись в каком-то агрегате непонятного назначения, обнаруженного на той же свалке Холодной Горы. Потрошил Венька загадочный механизм прямо на месте. Уволочь такую махину не представлялось возможным. Дважды пришлось прятаться за кучами мусора, пережидая визиты местных парней. Но в результате — собранные каретка и обе втулки, а так же совершенно шикарная дюймовая труба для руля. Обрезок трубы пошел на подседельный штырь. Само седло хлопец выстругал из толстой доски и обтянул куском старой телогрейки. Пилил, строгал и шил Венька всю зиму. А к майским праздникам в спортивный завезли покрышки. Тщательно пересчитав содержимое банки, хлопец вздохнул, ссыпал жалобно зазвеневшие медяки обратно и помчался в магазин. Уговаривать тетю Надю отложить пару. Собрать оставалось совсем немного.

Продавщицу он убедил. Беда пришла из депо. Придя вечером на работу, Венька узнал, что Степаныча придавило краном. Как опытнейший мастер умудрился так попасть, никто и не понял. Темы для разговоров в депо были иные. Рабочие вспоминали другие несчастные случаи, судачили про оплату больничных листков, порядок получения инвалидности, размер пенсии… Из всей суматохи и болтовни, Венька понял одно. Степанычу, жившему вдвоем с дочкой Веркой, противной врединой на пару лет младше самого Веньки, придется не плохо, а очень плохо.

Вечером он опять выгреб все сбережения, ссыпал их в верхонку и бегом, боясь передумать, бросился к дому Степаныча…

После того, прошлое воодушевление пропало. Возиться с велосипедом не бросил, но времени на «железного коня» тратил намного меньше, чем раньше, предпочитая гонять по улицам. Тем более, основная работа была сделана, но без покрышек, доводить мелочи смысла не имело. Можно было накопить еще раз. Венька начал, конечно, но… На следующее лето… Если повезет… Венька понятия не имел, что его поступок мимо окружающих не прошел. Дело дошло до того, что с улиц Лысой Горы и «деповских» курилок разговор перешел на уровень профкома и директора. И вопрос о том, как поступить, глядя на эту историю, даже поставили на повестку заседания парткома.

* * *

Сегодняшнее собрание было для него сюрпризом. Хлопец судорожно пытался придумать, что же такое сказать. Обычно Венька за словом в карман не лез. Но обычно — это в предшествующих дракам перепалках с «холодранцами» или при получении разноса за какую-нибудь проделку. Но последнее редко: работать, учиться, активно участвовать в уличной жизни и при этом успевать хулиганить — непросто. На хулиганство Веньке просто не хватало времени. Но если случалось, всегда находил, что сказать. А вот так, на трибуне, у всех на виду, когда ради Веньки собрали весь коллектив, и лучшие люди депо уже добрый час только тем и занимаются, что хвалят, хвалят, хвалят… Его, Веньку, хвалят. За совершенно естественный поступок…

— Та любой бы так зробил, — закончил хлопец, совершенно неслышный в громе рукоплесканий.

Предпрофкома поднял руку, призывая к тишине, и произнес:

— Скромность — одно из важнейших качеств советского человека. И все мы видим, что и в этом Веня не подкачал! — оратор сделал паузу. — Руководство депо, совместно с партийным и профсоюзным комитетами, решили наградить Вениамина Фридлендера двумя покрышками к велосипеду «Украина» и тремя камерами к ним, — председатель задумался и уточнил. — Третья на случай, если порвется.

Он жестом фокусника откуда-то (виновнику торжества показалось, что из воздуха) извлек означенное. Рабочие снова зааплодировали. Венька не верил своим глазам. И ушам тоже. На негнущихся ногах он доковылял до центра сцены и принял награду. Дальнейшее прошло мимо сознания. Мысли витали очень далеко от торжественного заседания, которое он почти не слышал. Руки сжимали два вожделенных резиновых обруча, а дома, подвешенный к стенке, ждал почти полностью собранный велосипед…

Нью-Йорк. Район Greenwich Village

Ресторан «Villa Mosconi».

«Переговорщики. Да, идея старинная, известная, пожалуй, со времен первых государств с их спецслужбами и весьма здравая. Истина в том, что разведкам, а иногда и политикам официально недружественных государств, очень часто требуется поговорить. Причем не официально и напрямую, без лишних ушей и глаз. И тогда в дело вступаем мы — официальные секретные агенты, так сказать, — размышляя о постороннем, Иван готовился к предстоящей встрече, не первой, но на сегодняшний день важнейшей за все время его службы. — И надо признать такие контакты часто намного эффективнее официальных. Если вспомнить Карибский кризис и переговоры Фомин — Скалли, то всякие сомнения отпадут…»- подойдя к двери, он задержался на несколько секунд, пытаясь обнаружить в отражении на стекле возможных наблюдателей. Дилетантство? Нет, просто разумная предосторожность, пусть и слегка наивная.

Войдя в полутемный, с улицы, зал он остановился. Несмотря на популярность ресторана, в эти часы народу в нем было мало. «Идеальное место и время для встречи» — отметил он, тут же заметив машущего ему рукой Джона. Приветливо улыбнувшись и поздоровавшись, подошедший метрдотель проводил посетителя к столику и удалился. Тут же реализовавшийся, словно из ниоткуда официант принял заказ и снова загадочным образом испарился в воздухе.

— Как дела, мистер Айвен? — широкая, «в тридцать два зуба», улыбка и веселый тон не могли скрыть озабоченности собеседника.

— Просто отлично, — улыбнувшись, ответил Иван, — а как вы, мистер Джон?

Старый, сохранившийся еще с первой встречи ритуал, когда он, от смущения неожиданно представился Иваном Ивановым, а его американский контрагент, в ответ — Джоном Доу.

— Я? Да у меня вообще отлично, — почти незаметно скосив взгляд на сервирующего стол официанта, ответил собеседник с явным акцентом коренного «дикси». — Я же вложился в «Exxon Mobil». А тут еще в политике очередное шоу разворачивается, правительство как наскипидаренное бегает и заседания каждый день, — и весело рассмеялся. Но едва официант отошел, как все напускное веселье слетело с Джона, как шелуха.

— Итак, что вы можете сказать, Айвен? — отложив в сторону вилку спросил он.

— О встрече просили вы. Значит, я рискну предложить, что сообщить что-то хотите вы, — весело ответил, отпив из бокала Иван, — все равно в табличке будет написано, как в «Оссидентале», — но осекся, заметив серьезный взгляд собеседника.

— Айвен, мне не до шуток. «Ястребы» давят на администрацию.

— Хорошо. Я был… дома вместе с боссом. Могу заверить вас, что наше командование полностью владеет ситуацией. Связь с ракетоносцами установлена, они получили задачу адекватно отвечать на любую провокацию, — он замолчал, посмотрев на побледневшего Джона, — но можете смело гарантировать, что без приказа никто ничего не сделает.

— А приказ…?

— А приказ отдаст лично «Дядя» или лицо имеющее соответствующие полномочия, — Иван подождал, пока Джон допьет вино и успокоится. — Так что любые попытки повторить появление боевых самолетов и прочие недоразумения… Помните, как в одном североафриканском государстве, на столицу внезапно полетели бомбы? Или как еще раньше на один остров у ваших берегов внезапно вторглись иностранные войска? Вот, чтобы таких ситуаций не было, приказ и отдан.

— Но… откуда связь, и каким образом…?

— А вот это — без комментариев, сами понимаете…

— Тогда давайте обсудим вопрос с Прибалтикой, — несколько успокоившись, предложил Джон.

— Могу сказать только, что мы не видим никакого предмета обсуждения. Страны законно, в соответствии с демократическими процедурами вошли в состав нашей страны. То, что они заменили современников — это форс-мажор. И вообще, подумайте, зачем вам лишняя головная боль в виде кучки нищих окраин? Не верите? — Иван достал из кармана миниатюрную флешку и передал собеседнику. — Можете ознакомиться с истинным положением дел. Там еще не везде туалеты во дворах построены, между нами говоря…

— Нет. Мы не можем бросить своих союзников. Передайте, что мы сделаем все для их освобождения, — Джон явно не ожидал такого подготовленного ответа оппонента и сейчас просто повторял полученные ранее инструкции.

— Нет, мистер Доу. Они не союзники. Они могли бы ими стать через семьдесят лет, — резко перебил его Иван, — но сейчас — это совершенно другие территории. Впрочем, мы можем предложить компромисс, — он подмигнул. — Как ваши друзья посмотрят на референдум? Организованный не позднее чем через три месяца? Сразу предупреждаю, что раньше не получится из-за террористических действий засланных нацистами группировок. Передайте, что мы согласны на присутствие иностранных наблюдателей.

— А агитация?

— Попробуйте. Только радио, мы не разрешим привоз антисоветских листовок на нашу территорию.

— Хорошо. Мы подумаем. Что ваши начальники думают о ситуации на Дальнем Востоке?

— Мы согласны подписать мирный договор с Японией на условиях сохранения статус-кво. Но эти территории должны быть демилитаризованы.

— Вы не можете диктовать суверенному государству.

— А мы и не диктуем. Просто предлагаем ввести на этих территориях действие конституции. Девятая статья, всего лишь.

— Ну, в этом отношении мы вас тоже поддержим, — улыбнулся Джон.

Разговор плавно перешел на обсуждение отличий переместившихся и неперемещенцев, погоды и блюд. И наконец, собеседники распрощались

— Ваши предложения весьма интересны и я думаю, мы встретимся еще раз, — заметил, прощаясь, Джон.

г. Харьков. Лысая гора.

Венька Фридлендер, ученик слесаря

От депо до дома пятнадцать минут хода. Если бегом — десять. Венька пролетел за пять. На установку покрышек и накачивание камер одолженным у соседа насосом ушло еще пятнадцать. Вместе с одалживанием и возвратом. С окончания заседания не прошло и получаса, когда самый счастливый человек на Земле впервые нажал на педаль своего собственного велосипеда. Венька аккуратно проехал по Черниговскому переулку, свернул на Черкасскую, с нее на улицу Революции 1905 года, потом через Волошинский переулок проскочил до Верхнеудинской, и рванул по ней вниз, к оврагу, решив проверить, как машина пойдет в гору. Троицу с Холодной увидел уже на спуске. Дрюха Беззубый, Васька Супрун и Петька Чубатый. Все трое старше и сильнее. И не уклониться, не сбежать, пока затормозишь разогнавшийся на спуске велик, пока развернешь…

— Свали с дороги! Зашибу!!! — заорал Венька, еще быстрее крутя педали.

Сработало. Васька еле успел отпрыгнуть в сторону. Велосипедист пронесся мимо, продолжая наращивать скорость, в надежде проскочить до угла Черкасской и Черниговского проезда и уйти на свою территорию. Получилось, но почти. Перед самым подъемом, из-за крутого поворота, пришлось сбавлять скорость. И выкрутить на тягун уже не хватало ни разгона, ни сил. А преследователи были совсем близко. Венька спрыгнул с велосипеда, заливисто засвистел, созывая своих, и бросился вниз, не столько навстречу врагу, сколько к валявшейся на обочине штакетине. Один против троих, всё по правилам. Деревяшка в руках будущей жертвы несколько охладила пыл врагов. Все трое остановились, переводя дыхание и злобно посматривая на лысогорца. Венька продолжал свистеть, уже безнадежно понимая, что никого из хлопцев поблизости нет. И придется отбиваться в одиночку.

— Слышь, свистун, — начал Дрюха, — ты навищо мой велик упер? Вертай взад, где выросло!

— Да ты шо? — картинно удивился Венька — А може, тебе еще дрючок в сраку запихать? Чи говна на лопати? То твой батька его до помойки сволок, с него и требуй.

— Ты мне тут не это, — ощерился Беззубый, — он на Холодной лежал, значит — наш!

— Ща! Свалка ничейная! — перешел в наступление Венька, почуявший слабость позиций Беззубого. — И от твоего драндулета там нету ни грамма! Рама, и та наперекосяк вся была, шо твоя бошка! А покрышки вообще в депо подарили!

— Тебе? — не поверил Супрун. — Подарили?

— А то!

— За шо?! — выдохнул Беззубый.

— За дело! Тебя спросить забыли! Звездуй лесом!

Подмога пришла с неожиданной стороны.

— Ша, Дрюха! — вмешался Чубатый, — то правда, шо он гуторит? Велик на свалку снесли?

Петька сильно разбирался в правилах, чем заслужил уважение обитателей обоих районов.

— Та батя по дури на свалку снес, — шмыгнул засопливевшим носом Дрюха, не решаясь врать, — я просто не успел обратно сволочь! Пришел, а этот уже упер!

— Не гони поперед паровоза! — веско сказал Чубатый. — Шо на свалке — то ничье. Может брать. И за покрышки, я слышал, слесарюги трепались, то святое. Слышь, Веник, по велику до тебя претензий нет. Но до нас ты ходил! Выбирай, либо на троих, либо с Дрюхой стыкнешься!

— Шо, Беззубому не терпится без зубов остаться? То ж запросто!

Венька потому и пер буром, что прекрасно понимал безвыходность положения. Штакетина не поможет, трое есть трое. Но и один на один с Дрюхой ему не справится. Беззубый, хоть и трусоват, но аж на два года старше и намного сильнее. Впрочем, против Супруна или, тем более, Чубатого, тем более, ничего не выйдет. А пытаться отбрехаться — себя не уважать. Он отбросил штакетину:

— Ну? Давай, раз смелый! Тащи сюда свои зубы!

— Да я из тебя…

Дрюха бросился вперед, но Венька, отшагнув вбок, залепил кулаком в ухо. Через секунду хлопцы катались по земле, отчаянно мутузя друг друга. Наконец, Венька оказался сидящем верхом на враге, и его кулак немедленно воткнулся в лицо Дрюхи. Тот поплыл. Надо было закреплять успех, пока он не опомнился, но… Сильная рука перехватила удар, а вторая за шиворот стащила Веньку с почти поверженного врага.

— Шо за шум, а драки нет? — поинтересовался знакомый, но совершенно невозможный, здесь и сейчас, голос. Венька извернулся и не поверил глазам. Аврик! В форме! Но он же на границе! А рядом еще один пограничник стоит. «Еще больше Аврика! И с треугольниками в петлицах! Сержант!»

Брат поставил хлопца на землю и повторил вопрос.

— Так шо за повод до этого шухера?

— Он мне зуб выбил, — проскулил Дрюха, поднимаясь и сплевывая кровь. — Даже два.

— И шо с твоих бивней? — спросил Абрам, разглядывая пацана.

Кроме выбитых зубов и распухшей губы, Дрюха обзавелся в «стычке» еще и «фонарями» на оба глаза. Пограничник перевел взгляд на брата. Тот выглядел получше. Синяк наличествовал лишь один. Да вяло сочилась струйка крови из вроде бы целого носа. По всем признакам, победителем был Венька.

— Та честно ж стыкнулись, — веско сказал Чубатый, с опаской поглядывая на военных, — один на один, Веник на Беззубого. За районы. А по велику мы вопросы еще раньше сняли.

— Вот же идиоты малохольные, — процедил сержант. — Так и будут друг дружке мозги вышибать. Пока немцы не придут, да всех разом к стенке не поставят. Так бы и «стыкнулся» с кем, чтобы впредь неповадно было. Только на них и так живого места нет…

— Так немцы же того, тю-тю, — удивился Петька. — По репродуктору объявляли.

Абрам вздохнул:

— И шо? Немцы тю-тю, так какая другая лярва вылезет. Чего хорошего нету, а врагов у нас всегда навалом. Вам, может, вместе воевать придется. А у этого, — рядовой кивнул на Дрюху, — зубы выбитые. Толком и сухарь не сгрызет. Так и помрет голодным

Беззубый испуганно дернулся, очевидно, представив муки голодной смерти.

— А мы шо, против? — пробурчал Чубатый. — Всегда так было, шо Холодная с Лысой махались Можем и без стыка решать. Если Лысые первыми не полезут.

— Лысая, Холодная… У вас даже город один, не говоря уже о стране, — покачал головой сержант и хмуро добавил. — Всё! Разбежались нахрен, шантрапа!

Но Венька не слышал ни аргументов сержанта, ни неуверенных оправданий хлопцев. И едва замечал боль вокруг глаза, в боку и, почему-то, в правой ягодице. «Аврик приехал! Аврик! В отпуск, наверное. Ему же еще служить и служить! Как здорово! Венька должен ему столько рассказать! Про депо, про велосипед, про Степаныча! И что его наградили! Сейчас!.. Аврик!»

Когда, наконец, «холодранцы» убрались восвояси, хлопец, вцепившись, словно в детстве, в руку брата, потащил того домой, на Черниговский, от радости и не заметив, что сержант, сплюнув по поводу некоторых дурней, поднял брошенный велосипед и покатил за братьями.

г. Москва. Здание НКВД СССР.

Кабинет наркома внутренних дел Л. П. Берии

— Товарищ Поликарпов, проходите, — вежливо предложил личный порученец Берии, распахнув дверь. Николай Николаевич поднялся и, столь же вежливо поблагодарив майора ГБ, прошел в кабинет. Стоявший у стола нарком немедленно сделал несколько шагов навстречу и поздоровался. Пожав протянутую руку и слегка расслабившись, кажется, сегодня о возможном аресте можно забыть, с обвиняемыми так не здороваются, Поликарпов оглядел кабинет. С удивлением он обнаружил сидящего в углу с настороженным видом смутно знакомого человека южно-европейской наружности в дорогом, пошитым по фигуре, но сильно помятом костюме, словно долгое время хранившемся где-то на складе. Было заметно, по взглядам, которые он бросал на свой пиджак, что мужчину это очень смущает.

— Вы, если я не ошибаюсь, знакомы, — словно только сейчас вспомнив о сидящем, с улыбкой повернулся к сидящему нарком. — Не так ли, Роберт Людвигович? Николай Николаевич?

«Это же Бартини, — неожиданно вспомнил Поликарпов. — Итальянский авиаконструктор, вроде бы арестованный и расстрелянный, по слухам. Жив, значит. Но явно «оттуда», худой, да и костюмчик…»

— А вы садитесь, пожалуйста, товарищ Поликарпов, где вам удобнее. Разговор у нас долгий будет, — добавил Берия, полуобернувшись.

— Вы уже знаете, что наша страна перенеслась в будущее и в настоящее время находится во враждебном окружении, опередившем нас на семьдесят лет, — начал он, усевшись и дождавшись, когда Поликарпов тоже выберет себе место за столом. — Благодаря помощи наших друзей, мы уже получили систематизированные сведения по многим вопросам. В том числе по войне в воздухе и развитию истребительной авиации за эти годы, — нарком покосился на лежащую на столе папку. — Нам также стало известно, что вы, Николай Николаевич, точно представляли, каким должен быть истребитель в надвигавшейся войне. Ваш, — Берия слегка запнулся и покосился на Бартини, — И-185 по своим параметрам отвечал требованиям конца войны. Той войны, от которой нас перенесло в Будущее… — замолчав на несколько секунд, нарком дал возможность собеседникам обдумать сказанное. — А товарищ Бартини, — казавшийся невозмутимым южанин едва заметно вздрогнул, — известен как выдающийся, — Берия улыбнулся и снял пенсне, — конструктор и изобретатель, гений предвидения. Мы решили, что два таких выдающихся конструктора смогут помочь нам разработать планы по модернизации предлагаемой нашими зарубежными друзьями устаревшей техники. Нам дают самолеты, отстающие от современного уровня на лет на тридцать. Вы, после посещения заводов наших партнеров и изучения итогов развития авиации за семьдесят лет, необходимо будет разработать модернизацию этих машин в перспективный, способный биться на равных с самыми современными самолетами легкий истребитель, приспособленный для наших условий. Вы согласны?

— Для такого истребителя нужен соответствующий двигатель и оборудование, — осторожно заметил Поликарпов. — Его нам тоже дадут?

— Это учтено, — ответил нарком, протерев пенсне замшей и водружая его на место, — через дружественную фирму ведутся переговоры о закупке современных турбореактивных двигателей и некоторых образцов оборудования. Характеристики — в этой же папке.

— Кого еще я могу привлечь к этой работе? И каковы сроки? — по тону чувствовалось, что Поликарпов уже согласен взяться за столь интересную работу.

— Привлечь? Все ваше бюро, — тут же ответил Берия, — финансирование будет выделено из специальных фондов. Пока вам дается время на изучение доступных матераилаов и подготовку к командировке. Сроки поездки будут определены после дополнительных переговоров. Вам сообщат.

г. Харьков. Дом Фридлендеров.

Венька Фридлендер, ученик слесаря

Брат приехал не один. Кроме сослуживца Аврика, сержанта Васи, с ним был еще и совсем взрослый мужик. Звали его Василь Сергеич. Занятный мужик: в странной пятнистой одежде, не военной (все виды формы Венька знал наизусть. Хоть среди ночи разбуди, летчика от кавалериста отличит. Даже глаз не раскрывая!), но очень удобной. А еще, он называл сержанта Васю дедом.

Венька по первости решил, что кличка такая, а Аврик Васю по имени зовет, потому что по званию младше. Но потом выяснилось, что Василь Сергеич из будущего прилетел! То есть, из тех советских, что за границей были, и сразу в Союз вернулись, когда произошло то, о чем товарищ Молотов по радио говорил. Не предали Родину за буржуйские цацки, как некоторые! Венька даже презрительно сплюнул на пол, когда про них подумал. Только потихоньку, чтобы мама не заметила. И сразу ногой затер.

Но Василь Сергеич оказался не из таких. Всю жизнь в армии служил. Форма его странная военной оказалась, только из будущего. А еще Василь Сергеич сказал, что скоро такую и в Советском Союзе делать будут! Сначала самым лучшим выдадут, а потом всем!

А Аврику с Васей — одним из первых, в том Венька ни капельки не сомневался! Они же не просто одни из лучших, они самые лучшие! Диверсантов немецких поймали! Наверняка, медалями наградят. А может, даже ордена! Это ж настоящий подвиг! Если Веньке за такую ерунду покрышки вручили, то за немцев орден полагается! «Знак Почета» там, или даже «Красная Звезда»!

Правда, бойцы считали, что наградили его правильно. Как Венька ни пытался объяснить, что ничего особенного не совершил, но с ним не согласились.

— Понимаешь, Вениамин, — сказал Василь Сергеевич, — дело не в том, что ты деньги отдал. В этом ничего особенного нет. Буржуй тоже может денег дать, чтобы о нем хорошо думали. Денег у буржуя много, не так их и жалко. А в том дело, что ты мечту свою ради товарища не пожалел. Такое только хороший человек сделать может. И от чистого сердца. Вот другие твои товарищи это и оценили. Что правильный ты человек, настоящий. Советский!

— Да какой я «настоящий», — махнул рукой Венька, — самый обычный! Такой же, как все!

— Правильно, — согласился Василь Сергеич. — Так и должны быть все такими. Ты знаешь, что Степанычу не ты один деньги отдал? Многие дали. В депо подписка была. И профком выделил безвозмездную помощь. Вот твой велосипед где сейчас?

— Хлопцам дал, — признался Венька, — пущай катаются, пока мне не нужен. У нас на районе ни у кого «Украины» нет, — и с гордостью добавил. — А у меня есть!

— А если сломают?

— И шо? — удивился хлопец. — Починю! Да и не сломают, я крепко зробил!

— Вот видишь! Тебе для товарищей велосипеда не жалко. И поработать ты для них готов. А ведь пока, к сожалению, не все такие…

— Точно! Йоська свой велик никому не дает! Жадюга!

— Вот поэтому и надо тех, кто правильно поступает награждать. Чтобы остальные видели, и чтобы с них пример брали. А тот же Йоська задумается в следующий раз. То ли варенье съесть, то ли еще и товарищей угостить. Понимаешь?

Венька понимал. Но всё равно, геройства в своем поступке не видел. То ли дело шпионов ловить!

А еще Василь Сергеич Васю не зря дедом называл. Оказывается, дед Василь Сергеича на войне с немцами погиб. А сын остался, вырос, женился. И родился Василь Сергеич. А теперь вся страна в будущее перенеслась, и войны не будет, потому что немцы воюют с Советским Союзом из двадцать первого века, или вообще с динозаврами! А раз войны не будет, то и дед Василь Сергеича не погибнет. А это Вася и есть. Но и это еще не всё! Оказывается вместе с Василь Сергеичем приехал и Венькин внук! Правда, в Харьков приехать не смог. Сейчас каждый на своем месте нужен. Венька долго не мог понять, как это может быть: ни жены, ни сына еще нет, а внук уже есть. Зато мама всё расспрашивала про правнука: и какой он, и где, и чем занимается… И плакала. Странные эти женщины. Что плакать, если войны не будет, сержант Вася не погибнет, Аврика не ранят, немцы в Харьков не придут, да еще новый родственник появился? И человек он хороший. А потом Василь Сергеич Веньке свою машину показал! Зверь — машина! Такой ни у кого нет. Даже в горкоме! Здоровая, как грузовик, блестящая, скругленная будто самолет. Если по хорошей дороге, больше ста километров в час ехать может! Венька хотел глянуть, как устроена, но постеснялся спросить. Сложно, наверное, своими руками не соберешь. Но это пока. А в будущем еще посмотрим!..

Засыпал Венька долго. Слишком длинный выдался день. Работа, собрание с награждением, велосипед новый, драка, Аврик с друзьями, машина… И только когда почти уснул, вспомнил: у него же сегодня день рождения! Все забыли! Даже мама! И ничего страшного. Только лучше получилось!..

Москва. Кабинет т. Сталина.

И. В. Сталин, секретарь ЦК ВКП (б), Председатель СНК СССР

Он пару раз затянулся, пуская горьковатый дым уголком рта. И, положив папиросу в пепельницу, горько усмехнулся в усы, вспомнив, как описывал Рауль Кастро предательские действия его преемников. Ну и что, что это произошло почти через сорок лет после его смерти. Его ошибка, он не смог справиться с этой гидрой. Люди, шени деда, которые исподволь, капля за каплей подточили, пропили и просрали все, на что он положил всю жизнь! Ничего лучшего не придумали, как вернуться к дореволюционному порядку, сидеть на шее у народа и распродавать Родину оптом и в розницу. Но ошибка его, тут никуда не денешься. Как всегда, признание в собственных ошибках вызвало откуда-то из глубин души холодную, почти неконтролируемую ярость. Усилием воли подавив ее, он несколько мгновений просто смотрел на экран вычислителя. Меняющиеся цифры секунд действовали успокаивающе, заставляли переключиться на конструктивные размышления.

«Этот маленький остров, с незначительными запасами полезных ископаемых, некогда одна из беднейших стран мира, сумел не только противостоять США, но и выдержал предательство нашей элиты и выжил вопреки всему. Вот пример настоящего социализма, пример того, как нужно действовать. Нам русские цари оставили огромное государство до Камчатки. Мы получили в наследство это государство. И впервые мы, большевики, сплотили и укрепили это государство как единое, неделимое государство, не в интересах помещиков и капиталистов, а в пользу трудящихся, всех народов, составляющих это государство. Мы объединили государство таким образом, что каждая часть, которая была бы оторвана от общего, не только нанесла бы ущерб последнему, но и не могла бы существовать самостоятельно и неизбежно попала бы в чужую кабалу. Поэтому каждый, кто пытается разрушить это единство страны, кто стремится к отделению от него отдельной части и национальности, он враг, заклятый враг народов СССР. И мы будем уничтожать каждого такого врага, пусть он был и старым большевиком, мы будем уничтожать весь его род, его семью. Только так и никак иначе. Но кроме борьбы с врагами, мы должны объяснять своим людям не только необходимость такой борьбы, но и хитрости вражеской пропаганды. И объяснять не ради галочки, объяснять так, чтобы до любого дошло, что случится с ним и его семьей, если разрушить наше государство. И объяснить, что дело не только в социализме. Надо объяснить это и тем, кто к социализму равнодушен, кто не совсем понял его преимущества, кто еще не осознал, что альтернативы социализму нет. Надо собрать и показать на примерах той же Восточной Германии, той же Румынии, той же Польши, что возврат к старым порядкам означает тотальное обнищание, означает ограбление трудящихся масс. А руководящие кадры надо держать в ежовых рукавицах. Пожалуй, стоит усилить органы контроля. И позаботиться о воспитании соответствующих кадров для этих организаций. К тому же распад Союза, случившийся в нашем мире, показал, что дело не только в социализме. Надо обязательно вспомнить и про русофобию Запада и про желание получить наши ресурсы. Тем более, что капиталисты сами много чего рассекретили за это время из своих архивов. Напомнить Абакумову и Фридлендеру, чтобы побольше этих фактов набрали. Фридлендеру будет в самый раз. Он и при социализме пожил, и при капитализме. Продивнулся и там и там, так что может сравнивать объективно. Как он там сказал? «Есть СССР — есть станки, нет СССР — есть бардак», — точно заметил. И необходимое развитие теории. Я уже не раз отмечал, что мы не знаем того общества, которое построили. Нужно изучении теории социализма! Все эти перепевы Маркса, Энгельса, Ленина, начетническое повторение вместо изучения и развития теории приводит только к дискредитации марксизма-ленинизма, превращению его в подобие религии. Это один из самых опасных недостатков нашей партии — низкий теоретический уровень подготовки ее членов. Без теории нам смерть, и история это ясно показала…»

Звонок из Китая прозвучал почти предсказуемо, хотя и неожиданно. Среди ночи, когда большинство людей спит, но как раз тогда, когда в Китае начинается следующий день.

— Товарищ Сталин, — Вышинский понимал, что перехватить разговор по спутниковому телефону современной аппаратуре ничего не стоит, почему и говорил практически открыто, — наши китайские товарищи выражают нам полнейшую солидарность и готовы не только передать нам находящиеся на консервации боевые самолёты и обучить наших лётчиков. И даже принять наших специалистов.

— Вы хорошо поработали, Андрей Януарьевич! — ответ Сталина был банален, но собеседники прекрасно понимали друг — друга.

— Но, Иосиф Виссарионович, — переходя на имя-отчество Вышинский показал, что именно сейчас прозвучат ключевые слова, — нам ставится целый ряд условий.

— Каких?

— Наши китайские товарищи, — тут Вышинский слегка кашлянул, показывая, что открыто говорить он не может, — готовы работать с нами. И даже передать все технологии. Но их условия — концессии на разработки месторождений, представляющий интерес для их экономики, и непременное привлечение наших разработчиков имеющихся у них технологий к совместной работе.

— Это кого же? — слова Сталина отдавали сарказмом.

— Товарищ Сталин, — Вышинский говорил спокойно, но великолепная аппаратура позволяла расслышать напряженность в его голосе, — китайцы готовы поимённо назвать не только их имена, но и сделанные ими разработки.

Он достал из коробки папиросу «Герцоговина Флор» и дунул в мундштук. Задумчиво и привычно смяв её, прикурил. Это только для внешних атрибутов и для успокоения показывалась трубка, чаще, когда необходимо сосредоточится, он курил папиросы. Сейчас был именно такой момент. Замнаркома терпеливо ждал ответа.

— Андрей Януарьевич, нам от наших товарищей по партии скрывать нечего. Пусть подготовят списки и наших, и своих специалистов. Полагаю, что и Новосибирск, как и Красноярск, их устроят. Мы, со своей стороны, создадим самые благоприятные условия.

Вот так. Или они решили, что могут полностью диктовать свои условия? Нет уж, хотите договариваться- будем договариваться. Хотите иметь преимущества? Только взаимно.

А он был прав, когда предположил, что с китайскими товарищами будет не проще, чем с поляками. По крайней мере, Молотов тоже не в восторге от начала переговоров с Сикорским. Антикоммунист, даже участвовавший в свое время в вооруженной борьбе против здешнего Советского Союза вместе с афганскими басмачами. Придется Вячику поработать в поте лица. А чтобы ему было полегче, передадим на днях польской стороне всех интернированных поляков.

Он поднялся и подошел к окну, за которым темнела летняя ночь. Несмотря на открытую форточку, в комнате было душновато. Посмотрев в окно и пройдясь вдоль стола, он опять сел и взял очередную папку. Это были материалы по развитию авиации. «Что же, неплохо поработали товарищи. Единственное, что так и не решили вопрос транспортной связи с Кубой. Самолеты, летающие на такое расстояние с приемлемой нагрузкой, мы пока выпускать не можем. Закупать или придумать какую-то альтернативу? Немецкие авиаторы решили в свое время этот вопрос с помощью дирижаблей. Может быть действительно подумать о дирижабле? Используя имеющиеся наработки, закупленные новые материалы и информацию о гелии? Дать команду, пусть посчитают. С учетом рейсов «Гинденбург»… — он взялся за трубку, — Нет, надо отдохнуть. Что там по Госкино предлагает запустить в прокат? Поглядим, проанализируем и отдохнем заодно. «Белое солнце пустыни» выпускают в первую очередь. Его я уже смотрел. «Приключения неуловимых»? Интересно, как его переделали в будущем, — он затянулся, обдумывая, — а что, посмотрим. Заодно и обдумаем, что делать…»

Он поднял трубку и попросил соединить с наркомом внутренних дел.

— Товарищ Берия? Не спишь еще? Есть предложение посмотреть хороший фильм. А заодно поговорить. Что? Да материалы прихвати, — он перешел на грузинский. — Что-то меня тишина на наших границах смущает. Особенно на Юге и на Кавказе. Что? Чечня волнуется? Вот и это обсудим тоже. И украинских националистов, да. Жду.

28/06/2010 г

Где-то в Африке.

Экипаж самолета Ан-12, бортовой номер ХХХХХ.

В небольшом полутемном баре было шумно, накурено и душно, несмотря на работающий под потолком огромный вентилятор и кондиционеры на окнах. Но по сравнению с жарой за стенами в помещении царила райская прохлада. Только чтобы ее почувствовать, надо было зайти с улицы, а сидящая за столиком в углу компания прописалась в баре уже давно и теперь вовсю страдала от жары.

Антон Куделько глотнул пива, сморщился, почувствовав, что оно уже успело нагреться, и смахнул тыльной стороной ладони выступивший на лбу пот. Сидящий напротив бортинженер осовело глядел в одну точку, повторяя одно и тоже незамысловатое местное ругательство.

— Не умеет пить молодежь, — констатировал сосед, он же — второй пилот самолета Ан-12Б с гордым названием «Летающий Хохол», Константин Величко. — То ли дело раньше… — и принялся рассказывать очередную байку о своих похождениях курсантских лет. Антон пропустил привычный треп мимо ушей, раздумывая о наваливавшихся на них неприятностях.

Сначала слухам о пропаже «ридной неньки Украины» и появлении вместо нее СССР никто в экипаже, включая принявшего эту новость бортрадиста Николая Януковича, не поверил. Вспомнив о бортрадисте, Антон осмотрелся и, увидев, что тот выходит из ватерклозета, с облегчением вздохнул. Слава богу, пока в ни в какую очередную историю Микола не ввязался. Был у него такой талант, что ни говори. Успокоившись, Куделько опять начал вспоминать прошедшие дни. Да, вначале не поверили, потом стало не до того, старый, заключенный еще до События рейс требовалось выполнить срочно. А рейс был прямо как в голливудском шпионском блокбастере. Надо было доставить десяток пассажиров и некий груз из одного «дружественного» африканского государства в другое, только недавно бывшее провинцией третьей страны. И эта третья стремилась вернуть себе «мятежную территорию». Так что полет был незабываемым — на малой высоте, следуя рельефу местности в лучах заходящего солнца, на скорости от которой старенький транспортник скрипел всей конструкцией…

Но слетали удачно, вернулись благополучно и тут узнали, что представительство их фирмы «Просвiтництво» закрыто, весь персонал офиса, кроме таких же недоумевающих, как и экипаж, местных клерков и уборщиц, скрылся в неизвестном направлении. Но самое главное и обидное, смылись все эти старшие и младшие манагеры, бухгалтеры и старшие карго-мастеры не просто так, а со всеми деньгами филиала. Остался только офис и стоящее в нем оборудование. Впрочем, кое-кто из клерков уже успел сообразить и смыться с работы с ноутбуками, но Куделько с помощью остальных членов экипажа прекратил «кражу оборудования компании». Потом его карго-мастер, он же бывший прапорщик ВВС, одессит Михаил Бронштейн, быстренько продал оптом все какой-то фирмочке, а заодно и перепродал аренду помещения. На полученные деньги Куделько рассчитался с местными, заплатил за заправку, техобслуживание и стоянку самолета, и даже выдал кое-что своему доблестному экипажу. Только это было сутки назад, а теперь они сидели в баре и дружно пропивали выданное. Потому что никаких планов на дальнейшее ни у кого никак не появлялось. Оставалось пить, надеясь, что хотя бы это средство поможет придумать, как найти выход из этого безвыходного положения. Хотя тот же хитрый «Мыкола-одессит» и утверждал, что из любого безвыходного положения можно найти по крайней мере три выхода, но и он сейчас сосредоточенно тянул свой любимый коктейль «ром и кока-кола со льдом». Причем молча, по его же любимому выражению, «как рыба об лед». Один этот удивительный факт мог служить для любого знающего верным индикатором необычайной сложности ситуации. Действительно — куда деваться экипажу несуществующей фирмы с паспортами фактически несуществующего государства?

Размышления командира прервал шумно усевшийся за стол «Мыкола-Президент», вместе с которым к их компании присоединился неизвестный испанец, а может кубинец, с грохотом поставивший на стол еще пару бутылок — пива для Антона и настоящего кубинского рома для остальных. Посмотрев на улыбающегося радиста, Куделько решил что тот нашел какой-то нестандартный выход из ситуации. Но говорить первым не стал, молча вылил холодного пива в сразу запотевший стакан и не торопливо сделал несколько глотков.

— Господа летчики, — на неплохом русском начал испанец (или все-таки кубинец? Куделько всегда их путал), — я понимаю, что вы сейчас в трудном положении. Но и мы тоже. И нам срочно требуется ваша помощь, по результатам которой мы сможем помочь и вам.

— И что вы предлагаете? — стараясь не проявлять заинтересованность, холодно спросил Антон…

Черное море.

Лиза Евсеева, гражданка РФ.

— Тихо, Дашенька, тихо, доча!

Не говорю. Шепчу. Можно и ничего не говорить: дочка спит, положив голову на переднюю деку. Это я себя успокаиваю. Нужна тишина. Байдарка прижимается к скалам, удерживаемая моими руками. Где-то совсем рядом ходит охотник. Не вижу его. Только слышу шум мотора. Не шум. Рев. Да еще прожектор шарит по морю. Сейчас далеко. Но приближается. Уже проходил близко. Очень близко. Руки, уставшие от гребли, болят, но надо держать байду, если она высунется из-под скалы и попадет в луч прожектора… Лучше не думать о таком. Кто это? Контрабандисты? Не похоже. Скорее, пограничники. Знать бы еще, чьи. Если наши, можно и сдаться. Даже нужно. Ехать дальше на катере, не калеча больше веслами стертые в кровь ладони. Даже пластырь не помог… А если турецкие? На фиг, на фиг такое счастье! А ведь есть еще тот, кто «положил на меня глаз» и жаждет положить кое-что иное… И еще не одни, которые пока ничего не клали, но при первой же возможности… Только дай волю. Нет, кто бы ни были эти ребята, чей катер ревет в ночи раненым бизоном, нам с ними не по пути. Наша дорога ведет вперед, где через километр начинается залитая морем пещера, второй конец которой выводит в Грузию. А Грузия сейчас — это СССР. Та страна, в которую выйдет или уже вышел Егор, и в которой он будет искать нас в первую очередь. И если не найдет… Турции можно будет только посочувствовать!

Звук начал затихать. Судя по всему, катер отошел от берега. Рискнуть? Десять минут, и туннель, где не пройдет ни одна лодка. Десять минут. Ведь пока этот подонок шляется вокруг, уходит ценное ночное время. А днем… Нет, днем лучше быть уже на той стороне. Шум мотора почти затих. Ну что, девочка, подождем еще или?.. Отталкиваюсь от скалы, подхватываю весло и изо всех сил гребу вперед. От движения Дашунька просыпается и мгновенно включается в процесс, не сказав ни слова Похоже, гребля прочно вошла в наш набор безусловных рефлексов. Весла мелькают в воздухе и почти бесшумно входят в воду. В неверном свете луны различим черный зев туннеля. Спасибо, Егорушка! Спасибо, любимый! За часы совместного блуждания по лесу в попытках побороть мой топографический кретинизм. За бесконечные соревнования по ориентированию, с которых вечно возвращаешься с исцарапанным лицом и ободранными руками. За ненавистные ночные дистанции. За то, что теперь, по скачанной с Интернета карте, карандашным наброскам старого Селима и Полярной звезде я способна в темноте безошибочно найти крохотный проход в сплошных разломах прибрежных скал. Иголка в стоге сена отдыхает.

Шум катера начинает нарастать. Он еще далеко, но с каждой минутой становится ближе, громче, страшнее… Прожектор шарит по поверхности воды, пока не добивая до нас, но это только пока. От него не укрыться, спрятаться можно только впереди, в пещере. Надо успеть, другого выхода нет! Но тот, что есть, уже близко, и с каждым движением все ближе и ближе. Выноси, «Ладога», ты ведь самая скоростная байдарка в мире, выноси, родимая! Звук сзади нарастает, заполняя собой весь мир. Как заведенная машу веслом, каждым гребком бросая вперед узкое суденышко. И байда не подводит, нос ныряет в тень скалы… И в этот момент прожектор высвечивает нас, умудрившись ослепить даже из-за спины, но одновременно освещая путь. Под усиленную динамиком турецкую фразу резко табаню правым, разворачивая нос. Гребок, еще гребок, еще. Громкое тарахтение, похожее на стук дятла. И частые удары по скалам за нашей спиной и по воде там, где мы были совсем недавно. Они стреляют! По нам! Страшно! Липкий ужас наваливается, парализуя, не давая даже шевелиться, но руки продолжают движение, ставшее более естественным, чем ходьба, и испуг вымывается осознанием: поздно. Мы ушли. Прикрыты скалой, которую не пробить из ихнего паршивого пулемета. И к которой им не подойти. Здесь слишком мелко и слишком узко. А мы уходим через пещеру имени старого Селима, уходим вперед, в Грузию, в СССР, к Егору!

Кто же ты такой, старый Селим, прокатчик водных велосипедов из Трабзона, чисто говорящий по-русски и по-английски и знающий каждый метр побережья лучше, чем собственную ладонь? Кем ты был, пока годы не заставили тебя осесть в аляповато раскрашенном сарае на пляже отеля? Контрабандистом? Пограничником? Пиратом? Не знаю. И никогда не узнаю. Но ты спас меня, старик. Спасибо тебе. И пусть Аллах Милосердный осуществит твою самую заветную Мечту…

Турция, г. Трабзон.

Селим Кривой Клинок, бывший контрабандист.

К зданию проката подошли пятеро. Три мордоворота в камуфляже и с автоматами. И двое в новых цивильных дорогих костюмах. Представительный мужчина лет шестидесяти и спортивный парень не старше двадцати пяти. Оба смотрелись очень неплохо, хоть габаритами и уступали собственной охране. Что, впрочем и не удивительно.

— Мерхаба, Селим, — произнес старший. — Давно не виделись.

— Гюнайдын, Эртан, — ответил старик-прокатчик.

— Ты считаешь, что день добрый, старый враг? — Эртан усмехнулся. — У меня другое мнение. И я постараюсь изменить твоё. Где девка, Селим?

Старик усмехнулся, не скрывая издевки:

— О какой девке ты говоришь? Или ты думаешь, что в семьдесят лет я бегаю по молоденьким, подобно неоперившимся юнцам?

— Я говорю о русской, блондинке с внешностью, достойной гарема моего сына, — Эртан кивнул на молодого, — но, увы, порченой каким-то неверным, если судить по ребенку. Она жила в этом отеле.

— И ты считаешь, что старому Селиму больше нечего делать, как разевать рот на каждую русскую блондинку, что приехала посмотреть на храм Святой Софии и поплавать в море? Стыдно признаваться, Эртан, но годы берут свое. На ложе утех девушки редко остаются довольны стариком.

— Знакомься, Тургут, — сказал Эртан сыну. — Это и есть Селим Кривой Клинок. В сплетении его слов с легкостью потеряется половина Турции, не то что одна блондинка. Не удивлюсь, если Россия заблудилась именно там. А зачем ты достал оттуда СССР и Усатого, Селим?

— Вижу, ты многое помнишь, Шакал, — при упоминании своего юношеского прозвища Эртан сморщился, но промолчал, — но тогда ты должен помнить цену словам. Скажи, что ты хочешь, и получишь правдивый ответ.

— Я хочу знать, кто предупредил русскую шлюху и помог ей бежать! — в голосе Эртана прорезались властные нотки.

— От тебя опять сбежала баба? — удивленно вскинул брови старик. — А с чего ты решил, что ей кто-то помог? Не первая женщина предпочла лучшее общество, и не последняя…

— Хочешь меня оскорбить? Нет, Селим, так легко тебе не отделаться. Мои люди нашли твой проход в Грузию. Пещера, залитая водой. Очень остроумно.

— Надо же, твои абреки научились думать? Сомнительно. Тогда как им это удалось?

— Проклятая девка успела туда нырнуть. На подаренной тобой лодке. Где выход из пещеры? Ей не уйти далеко, будет отсыпаться. Она мне нужна! Теперь это долг крови!

— Эх, Шакал, Шакал… Всё шакалишь, Шакал… Скольких ты потерял?

— Двоих, — скрипнул зубами Эртан.

— В сражении с безоружной девчонкой и ребенком? Или они свалились за борт в шторм? Пора бы тебе образумиться, Шакал, — старик, кряхтя, поднялся с табурета, на котором просидел всю беседу.

Дальнейшее произошло мгновенно. Не было ни выстрелов, ни блеска отточенной стали. Вороненный металл не блестит на солнце, вспугивая жертву солнечными зайчиками на острых гранях. Просто старик встал, а гости упали, не успев схватиться за оружие. Все пятеро. Старик неторопливо склонился над телом Эртана.

— Ты многое помнил, Шакал, но, хвала Аллаху, не всё. Ты забыл, что своё прозвище я получил не за кривые слова, а за вот этот клинок, — Селим нагнулся и вытащил из горла трупа нож с причудливо изогнутым лезвием. — И еще ты забыл, что меня называли также Ассасином. Мой член уже мягок, — продолжил он, вспомнив тему разговора, — но руки крепки. Тебе же Аллах не дал простейшего знания: если пришел убивать — убивай, а не упражняйся в искусстве плести словесные сети. Тем более, когда не умеешь и этого.

Старик аккуратно вытер нож о пиджак убитого и спрятал в складках одежды. Крикнул, тут же материализовавшихся из воздуха «племянников», приказал убрать трупы. «Племянники», уже припрятавшие «калашниковы», ухватили за конечности главного. Глядя вслед уносимому Эртану, старик продолжил рассуждать вслух. Все равно, некому было прислушиваться и спорить. Не считать же собеседниками четырех убитых:

— Значит, девочка прорвалась. И шторм ее не остановил, и погоня поймала разве что ее бурун. Ай, молодца! Она того достойна, храни ее Аллах. Тем более, я виноват перед ней. Сын Шакала не случайно заметил русскую. Но у меня был только один шанс добраться до тебя, Эртан! Слишком большую силу ты набрал. А так — примчался сам. Ты ведь еще кое-что забыл, Шакал. Ты забыл Айнур! Нехорошо, последний и самый главный из ее убийц. Тридцать пять лет назад я не смог спасти свою любовь, но теперь вернул все долги. И тебе, и Аллаху. Можно спокойно доживать предначертанный срок. Прощай, Шакал, надеюсь Иблис с радостью примет твою душу…

Восточная Пруссия, г. Кёнигсберг.

Ганс Нойнер, оберштурмфюрер СС, дивизия «Мертвая голова»

«Эх, жить хорошо и жизнь хороша, — сладко потянувшись, так что захрустели косточки в приятно утомленном после ночи теле, подумал Нойнер и открыл дверь. — Хорошая женщина и хорошая выпивка — что еще нужно солдату на отдыхе после фронта, — он вспомнил атаку польских сверхтяжелых танков и погибших сослуживцев. — Даже отдых не помогает, — вздохнул он. — С другой стороны, какой может быть отдых в такой ситуации. Мы оказались в будущем, в котором победили плутократы. Обнаглевшие евреи, поляки и коварные англичане требуют выдачи «военных преступников», а Германия не может и слова сказать в нашу защиту…»

Дверь захлопнулась за спиной, и Ганс оказался на улице, пустынной в этот ранний час. Но не совсем пустой, недалеко от общежития Трудового Фронта, в котором ночевал Нойнер, стоял автомобиль, двигатель которого работал на холостых оборотах. Ганс бросил взгляд и сбился с шага. Из окна машины на него глядел Куно Клинсманн. Осторожно осмотревшись, Нойнер неторопливым шагом, старательно принимая самый невозмутимый вид, подошел к легковушке. И тут не выдержал, оглянулся. Улица была по-прежнему пустынна, лишь вдалеке из-за угла вывернулся фургончик молочника.

— Что? — негромко спросил Ганс, подойдя вплотную к машине.

— Вечером в Кенигсберг прибывают первые части. Немцы и американцы, — Клинсманн отвел взгляд. — На заднем сидении…

Нойнер забрался на заднее сидение. Переодевание в маленьком «кюбельвагене» во время движения, надо заметить, мало отличается от циркового номера. Но Ганс с этим справился, превратившись за время поездки к противоположной окраине города в пехотного обер-фельдфебеля.

— Да, это не «Хорьх Адмирал» — заметил Ганс. — А что, лейтенантской формы не нашлось? — недовольно спросил он у напряженно крутящего руль Куно.

— Решили, что нижних чинов Ге-Пе-У будет меньше проверять, — ответил Куно, притормаживая у стоящего у обочины фургончика. Из-за фургончика выскочил Кнохляйн, тоже в армейской форме и сразу заскочил в «кюбельваген».

— Поехали, до прибытия первых частей осталось меньше десяти часов, а нам еще с русскими договариваться, — нетерпеливо бросил он и, обернувшись к Нойнеру, спросил:

— Удивлен, Ганс?

— Есть немного…

— Не стоит. В фургончике — кое-какие подарки для русских и семья одного из…, — Фриц показал вверх, — сам он скрыться не пытается, слишком известен, зато помог нам. Ну и мы в свою очередь, его семью увезем.

— А как на это посмотрят русские? — несмотря на попытку казаться невозмутимым, удивление Ганса не разглядел бы только слепой.

— Для этого и везем подарки, — сухо ответил Кнохляйн, передал Нойнеру пару листов бумаги, кинул. — Почитай, твоя легенда, — и отвернулся, якобы разглядывая дорогу. «Волнуется — внезапно подумал Ганс, — еще бы, узнать о своей судьбе такое». Да, вовремя в руки начальства попалась аппаратура из будущего. Несколько человек из их полка исчезло еще вчера, видимо тоже получили весточку о будущей судьбе. О судьбе же своего комбата Нойнер узнал совершенно случайно, посыльный из гестапо просто перепутал и передал предназначенный для Кнохляйна пакет ему. «Пытки в английском лагере, повешение — врагу не пожелаешь. Цивилизованные англичане, надо же. Неужели русские большевики в этом отношении лучше? — разглядывая в окно проносящиеся восточно-прусские пейзажи, думал Ганс. — Что нас ждет?»

Ехали спешно, но все же несколько раз останавливались, чтобы дозаправить фургончик и слегка размяться после долгого сидения в автомобилях. На одной из остановок Нойнер сумел получше рассмотреть пассажиров фургончика. Высокая, худощавая фрау, примерно одного возраста с ним и двое детей. Мальчишка, постарше, с интересом разглядывал всех, а маленькая, лет пяти девочка, так и проходила все время, вцепившись в руку матери. Кого напоминали дети, Ганс так и не вспомнил, а в полученном им письменном инструктаже ничего об этом не говорилось. Впрочем, меньше знаешь, крепче спишь, философски решил бывший оберштумфюрер Ганс Нойнер, а ныне обер-фельдфебель отдельного батальона при штабе группы армий Ганс Клосс.

Первые встреченные ими посты фельджандармерии даже не останавливали небольшую колонну, удовлетворившись беглым разглядыванием издалека висевших на лобовом стекле пропусков с характерной черной полосой наискосок. Зато этот, включавший десяток вооруженных пистолетами-пулеметами унтеров и рядовых, во главе с лейтенантом, оказался более бдительным. Или сказывалось то, что прямо напротив, метрах в пятистах от будки поста, поперек дороги торчала импровизированная баррикада из пары разбитых танков типа 38(т) без башен, рядом с которыми стоял часовой в русской форме с автоматической винтовкой?

— Ваши документы, господа, — подошедший к легковушке штабс-фельдфебель настороженно смотрел на сидящих в автомобиле, а шедшие за ним жандармы стояли грамотно, не перекрывая друг другу сектора обстрела и держа свои «Эрмы» наготове. Не говоря ни слова, Кнохляйн протянул ему командировочное предписание. Посмотрев на него, фельдфебель резво отбежал к стоящему неподалеку лейтенанту. Вернулись они уже вдвоем.

— Так, — изучив протянутые бумаги, лейтенант удивленно посмотрел на Фрица. — Значит, вы направлены для выполнения особого задания к русским? Смело… — протянув документы, он махнул рукой стоящему у шлагбаума рядовому.

— Езжайте, — лейтенант уже не смотрел на сидящих в машине, а штабс, подмигнув, шепнул одними губами:

— Удачи, камрады…

г. Лондон.

Первушин Андрей Иванович, предприниматель.

Проснулся Андрей поздно. Даже не умываясь, включил ноутбук. Утро начинается не с «Нескафе», блин! На первом же новостном сайте в глаза бросилась огромная надпись:

«Соединенные Штаты и Великобритания объявили геноцид русских»

«Зашибись! До такой фразы я не додумался», — Первушин просмотрел еще несколько страниц в разных странах и довольно улыбнулся. Потом привел себя в порядок и отправился в бар на первом этаже. Есть хотелось неимоверно.

— Эндрю! — удивился уже знакомый бармен. — Но Вы же собирались улететь в Россию?

— Угу! — пробурчал Андрей, одновременно делая заказ. — Меня не выпустили, Билл. Какое-то постановление правительства.

Бармен смотрел на него круглыми глазами:

— Так это правда?

— Что? — совершенно естественно удивился Первушин.

— Смотри!

Билл вытащил пульт и перевел мониторы в баре на новостные каналы. Замелькали уже знакомые заголовки.

«Оголодавшие невыпущенные русские выйдут на большую дорогу».

«Руки прочь от русских братьев!»

«Права человека — пустой звук для британского правительства!»

«Русские займут рабочие места британцев, а тем останется умереть от голода».

«Нарушаются права несчастных граждан Советского Союза».

«Дэвид Камерон сошел с ума! Великобританией правит сумасшедший!»

«Камерон собирается кормить русских на деньги налогоплательщиков».

«Чудовищное преступление мирового капитала».

«Почему не выпускают русских мафиози?»…

«Железный занавес» Камерона. Кому это выгодно?»

«Британия для британцев! Русских — в Россию!»

Андрей некоторое время делал вид, что внимательно слушает.

— Ну, ваша пресса, как всегда, немного утрирует, — наконец произнес он. — Грабить я никого не собираюсь.

— А на что ты будешь жить?

Первушин задумался.

— Месяца на два мне денег хватит. А дальше… Либо этот маразм закончится, либо придется искать работу. Пожалуй, стоит переехать в гостиницу подешевле…

Ему хватило выдержки с самым серьезным лицом позавтракать (скорее, пообедать), перекинуться парой фраз с портье и двумя знакомыми туристами из Бристоля и дойти до своего номера. И только там лицо бывшего морпеха исказила злорадная ухмылка.

Смоленская область, лагерь ОН-1

Поручик Збигнев Жепа.

Лагерные бараки гудели. Слишком уж много новостей и слишком мало точных данных. В объявленный, пусть и высокопоставленным чекистом, перенос в будущее верилось слабо. Фантастика какая-то. Те, кто читал в свое время английского писателя Герберта Вэллса, уверяли, что даже если путешествие во времени возможно, то только для одного человека, а не огромной территории. Кто-то доказывал, что большевики разыгрывают какую-то хитрую комбинацию, в результате которой все поляки будут расстреляны. Для американцев и англичан в этом случае будет выдана версия, что все заключенные сошли с ума и разбежались. Противники этой версии указывали, что напечатать на столь высоком типографском уровне столько журналов и специально создать выпуски новостей только для лагерей — будет стоить большевикам не меньше, чем хорошо оснащенная пехотная дивизия или сеть школ в большом воеводстве. Идти на такие расходы только для того, чтобы расстрелять людей, которые и так находятся в полном их распоряжении, это полная бессмыслица. Збигнев слушал и тех и других, и, кажется, мысленно соглашался со всеми. Но молчал. Это его непривычное молчание сильно удивляло Марека, который не раз пытался разговорить своего товарища. Но пока неудачно.

И только вечером, после того, как русские объявили, что на следующий день начинается погрузка всех уезжающих в автомобили и перевозка к железной дороге, он наконец-то заговорил.

— Матка Боска Ченстоховска! Я верил, что все это не пройдет даром.

— О чем вы, пан Збигнев?

— Я обдумывал все произошедшее. И я понял, что все это случилось не зря! Иисус Сладчайший! Наша Ржечь Посполита получила шанс вернуть все утерянное и снова стать той довоенной державой, с которой считались и которую боялись все окружающие.

— А Германия? — удивленный до глубины души, спросил Марек.

— А что Германия? Даже Гитлер побоялся напасть на нашу страну один. И если бы не предательский удар большевиков в спину нашего доблестного войска, то наши жолнежи прошли бы парадом по Берлину.

Марек, помнивший несколько иное, потрясенно молчал.

— Пан Марек, мы, настоящая шляхта, помнящая времена истинного величия и возрождения польского народа, должны помочь нынешним полякам осознать их предназначение, о котором мы с паном директором говорили еще до войны — нести цивилизацию на Восток! Именно мы, все мы должны этим заняться…

— Э-хм, — откашлялся Кшипшицюльский, — а с паном полковником вы уже говорили?

— Говорил, — понурился Збигнев, — он меня не понимает. У него сейчас только одна мысль — вернуться домой. Вот вы, пан Марек, тоже, как и я из запаса. Не кажется ли вам, что эти кадровые офицеры совершенно не хотят не то, что воевать, даже просто за возрождение Ойчизны побороться. Как будто и не поляки. Вспомните, сколько они денег получили от нашей Польши в мирное время, как нас заверяли, что разобьют немцев в считанные дни. Помните песню?

Марек кивнул и напел:

— Одетые в сталь и броню,

Ведомые Рыдзом-Смиглы,

Мы маршем пойдём на Рейн…

— Вот! Зато когда пришла пора идти на Рейн и маршировать по улицам Берлина, они побежали к Варшаве. Оказывается, они лишь петь умеют, а умирать за Польшу не хотят. Только там, где мы, призванная из запаса шляхта, составляли большинство, Войско Польское сражалось со славой. Как на Вестерплятте и на Бзуре.

— Но… — попытался возразить Марек, но был прерван взмахом руки разошедшегося Жепы.

— Только мы, истинная соль польского народа, потомственная шляхта… — новые откровения Збигнева прервал вошедший подпоручик Гайос, объявивший, что обед уже готов. Сразу прекратив свою речь, Збигнев буквально побежал в столовую.

Черное море. Побережье Грузии.

Лиза Евсеева, гражданка РФ.

Грести… Не спать… Правым… Левым… Еще… Не спать, Елизавета Андреевна, не спать… Нельзя спать. Дашуньке можно, а тебе нельзя! Эти, которые стреляли, они могут… через границу. Сейчас нас потеряли, но могут и будут искать. В прибрежных оврагах, спящих… А там пусто. Мы плывем. Гребем. Немного совсем осталось. Боже, как спать хочется… И руки болят. Плечи… Терпи, Лиза, терпи… Нельзя спать. Опусти руку в воду. Она морская, соленая, прогонит сон… А-ув-ва! Как больно! Мазохистка чертова!..

Правым… Левым… От пещеры до реки пятнадцать километров было. А там уже рядом… Сколько прошли? Три часа гребем. Должны были уже дойти. Где же эта река? Неужели пропустила? Нет, не могла. Я же не спала ни минутки! Нельзя спать. Заснешь — выбросит на берег. Или унесет обратно в Турцию. Нет, не спала… Наверное, медленнее идем. Сил нет… Надо… Не спать… Нет, теперь не засну. Руку так жжет! Бинты мокрые, солью прямо на мясо. Не заснешь. Это хорошо. Догребу. Совсем немного осталось… Главное — не уснуть. Нельзя. Никак нельзя…

Дашуньке можно. Спи, девочка моя, спи… Ты у меня молодец, гребла всю дорогу, и не заплакала ни разу. Папа будет тобой гордиться. Вот увидишь… Спи, маленькая… Нет, мама тоже не плачет. Это брызги… С весел летит… Мама не плачет… Водичка в глаза попала… И весло стало такое тяжелое… руки отнимаются… Как тогда, в Тольятти… Ничего… Ты спи, доча, мама справится… Мама обязательно справится… Тут совсем немного… Только глаза закрываются… Нельзя… руку в воду… И вторую… Не спать, Лиза, нельзя спать… Надо грести… Правым… Левым…

Почему море поворачивает? Море не должно поворачивать. Там, наверное, бухта. Очередная бухта. Может пристать? Вылезти на берег, поспать. Здесь уже далеко, не могут же за нами гнаться до самого Батуми. Сейчас выйдем напротив, посмотрим. Наверное, не стоит… Черт, сносит! Отлив, наверное. Грести… Грести… Правым… Левым… Правым… Левым… Еще левым… Заглянуть. Какая странная бухта. А где берег… Дашунька! Это река. Река! Мы дошли!!! Еще километр. Или два. Совсем мало…

Куда? Ближе к берегу, но куда?! Островок? Обойти. Справа, чтобы не было видно с моря. Хотя, здесь уже не рискнут… Дальше? Еще немного. Город виден. Или это деревня? Домики какие-то маленькие… Неважно… Какая разница?.. Там Россия… То есть Грузия, но теперь это то же самое… Поворачиваем. Наискосок. Вон за те камни, там должен быть песчаный берег… Туда… Туда… Левым… Левым… Левым… Двумя…

Берег!.. Всё!.. Ой, как мокро! Черт с ними, со штанами, высохнут! Дашунька! Просыпайся, девочка!.. Мы приплыли! Слышишь, мы приплыли! Сейчас! Надо вытащить байдарку. Я знаю, что больно, доченька… Сейчас мама тебе ручки перебинтует. У нас еще есть сухой бинтик… Черт, последний! Ничего, Дашеньке хватит. Сама потерплю. Сейчас, я тебе ручки обмою, чтобы соль смыть. Потерпи…

Ребята, не поможете разобрать байдарку?.. Спасибо!.. Вот тут надо муфту сдвинуть. И тут. И вот здесь потянуть… Вот так… Не могу сама, сил не хватает… Спасибо… Сейчас… Вот, в упаковку… Нет, это я в рюкзак уберу… Донести поможете? Спасибо! Куда?.. Не знаю… А где здесь деньги меняют?.. У меня евро… И лиры турецкие… Русских рублей совсем мало… Байдарку могу продать. Она мне больше не нужна… Кто я?.. Человек. Лиза… Какой смешной парень… И форма на нем смешная… Старомодная такая… Еще один… Есть документы… Куда? В милицию? Конечно! Наверное, мне туда… Мне надо мужа найти… Нет, много не надо… Моего мужа… Егора… На машине? Как здорово! Только вместе с дочкой!.. Дашунька, ты где? А, да, поехали… Вы это, везите, а я пока посплю, вот!

Прибалтика. Один из портов СССР.

Алекс Лаго, капитан трампа «El Zorro Polar»

В порту все так же продолжалась суматоха. Прибывающих судов стало поменьше, но они были. К тому же и ранее прибывшие никуда не делись. Часть, правда, уже отчаливала, но самые счастливые и самые упорные ждали своей очереди на погрузку. А кое-кто уже и дождался. Алекс с завистью проследил за тем, как небольшой, по меркам будущего, портовый кран с натугой тащит контейнер из трюма с трудом поместившегося у причала контейнеровоза. «Хорошо, что маленький, всего то Handysize Class» — усмехнулся Лаго, представив стоящий в порту гигант Е-класса. Радовало то, что его судно на фоне всего этого безобразия совершенно не бросалось в глаза. А значит, никем не мог быть опознано, как корабль из системы «Полупериметр», предназначенный для подачи сигнала на пуск подводным лодкам в чрезвычайных обстоятельствах. Следовательно — они могли продолжать свою службу.

Показав на проходной утомленному пограничнику документы, Алекс вышел на улицу, ведущую к центру городка. Вновь идя по улицам, он внимательно вглядывался в окружающее. Не для обнаружения слежки, пусть он и проверялся по усвоенной годами привычке, нет. Просто хотелось понять, что же за люди жили… вернее живут здесь, в этом небольшом, но важном порту. Почему сейчас они так вежливо здороваются со знакомыми и уступают дорогу военным патрулям, а тогда, в неслучившемся сейчас прошлом, по приходу немцев, убивали тех же соседей и стреляли в спину солдатам? Почему? Что заставило их переходить на сторону нацистов, воевать с властью, сидя в лесах. А позднее, после распада Союза еще и гордится этим, старательно подчеркивая «свою борьбу против коммунизма»? Обходя при этом то, что в СССР этим республикам шли огромные преференции, что здесь строили ранее не существовавшие предприятия, дороги и школы, что за годы ненавидимой, как они уверяли, ими власти они жили намного лучше тех же крестьян Нечерноземья или Сибири? Он рассматривал прохожих и ничего, кроме какого-то затаенного напряжения, а у многих — и страха не замечал. Да и военных на улице что-то прибавилось. Как и небольших, смешных фургончиков на базе «полуторки» с надписями «Овощи» и «Мясо». По ассоциации он припомнил книгу одного знаменитого писателя с говорящей фамилией, который любил вспоминать о сотнях миллионов репрессированных в довоенном Союзе. «Помнится, у него в книгах встречалось нечто похожее. Неужели кто-то из «органов» проявил склонность к черному юмору? Хотя, «товарищ Лапиньш», если вспомнить мемуары, может, что да, то да». Словно по заказу, на углу улицы, на которую он должен был выйти, стояла оклеенная разнообразными афишами и газетами тумба. Алексей неторопливо, стараясь не спугнуть остановившихся у нее аборигенов, подошел и начал читать, одновременно прислушиваясь к завязавшемуся разговору. Первое же объявление объяснило ему многое. Отпечатанное большими, прямо-таки бросающимися в глаза буквами, объявление по-русски и на местном языке оповещало, что введенное в связи с провокационными действиями германских вооруженных сил военное положение сохраняется на неопределенное время в связи с произошедшими событиями. Беседа прохожих оказалась не менее интересной. Говорили они не по-русски, но и этот язык Лаго знал отлично.

— … арестовали. Говорят, всех арестованных собирают за городом и там расстреливают.

— Не знаю, как с арестованными, а сосед вчера рассказал, что его знакомого убили. Он новую власть не признавал, а двадцать второго ушел в лес. Вчера к его жене приехали чекисты, привезли цветное фото для опознания.

— Наверное, все в доме перерыли?

— Как ни странно, нет. Но тайник нашли. Говорит, какой-то странной штукой. Да еще сообщили, что всю семью выселяют. Как семью врага советской власти.

— В Сибирь?

— Нет, в какую-то Кировскую область. Это где, не знаешь?

— Наверняка в Сибири.

— Наверное. А самое противное, что с ними Арунас был. Тот, самый, помнишь, который сначала за президента кричал, а потом быстро в большевистскую партию вступил…

С сожалением из-за того, что не удается дослушать, Лаго фланирующей походкой прошел мимо примолкших собеседников, дошел до нужного адреса и, проверившись, вощел в подъезд.

Поднявшись по узкой лестнице на второй этаж, он нажал кнопку звонка и прислушался. «Да, это тебе не современная дверь из пластика. Ничего не слышно».

Дверь открылась бесшумно. На пороге стоял «товарищ Лапиньш», одетый в гражданское. Он так напоминал одного из персонажей «Семнадцати мгновений…», что входя в комнату, Алексей невольно бросил взгляд на подоконник и, не удержавшись, рассмеялся, увидев стоящий на нем большой чугунный утюг на подставке.

— Хорошее настроение? — ответно улыбнувшись, спросил «Лапиньш».

— Анекдот вспомнил, — сказал Алексей, присаживаясь. — Тридцать девять утюгов стояло на подоконнике. «Явка провалена», — понял Штирлиц, он же советский разведчик Исаев: «Трех утюгов не хватает».

Отсмеявшись, «Лапиньш» достал из лежащего на столе портфеля толстую папку с бумагами.

— Приступим к делу, товарищ Лаго. Вам надо заполнить вот эти документы. А вот это — список книг для одноразовых шифров. Надеюсь, вы точно такие найдете?

— Есть такие, не волнуйтесь, — ответил Лаго, бегло взглянув на список. — Именно этих издательств и этих годов. Шифр обычный?

— Да, вот здесь инструкция. Прочтете и вернете мне.

— Куда мы потом?

— Сегодня вас ставят на разгрузку и погрузку. Документы уже оформлены, так что завтра повезете генеральный груз для наших представителей в Петсамо. Там получите груз для Мурманска. Ваша задача — продержаться в этом районе, по крайней мере, до конца месяца. Дополнительные условия для подачи сигнала — в этом приказе…

Оторвавшись от заполнения бумаг, Лаго быстро просмотрел приказ и, не удержавшись, эмоционально прокомментировал:

— Ну, нихрена ж себе!

— Мы вынуждены защищаться всеми доступными нам способами, — суховато ответил «Лапиньш». — Что мешает тем же американцам нанести удар по нашему руководству, например, их «невидимыми» бомбардировщиками? Или вы считаете, что мы не правы?

— Считаю, что правы. Просто я такого не ожидал, — ответил Лаго. — С волками жить…

— Вот именно. Приходится выть по-волчьи. Мы великолепно осознаем, что если бы не четыре оставшихся в этом мире ракетоносца, на здешних улицах уже вовсю хозяйничали бы солдаты, говорящие на английском языке. И вполне возможно, что и на китайском.

— Понимаю и поддерживаю, — вернувшись к заполнению документов, Алексей тем не менее продолжил разговор, — иначе ни меня, ни моего судна вы бы так и не увидели.

— Мы это оценили, — по-прежнему сухо ответил его собеседник. — Иначе не стали бы доверять родственнику репрессированного, — на несколько секунд в комнате установилась гнетущая тишина, прерванная скрипом пера по бумаге, — Мне поручено сообщить вам, что дело Бориса Лаго отправлено на пересмотр. Так как дело открыто по доносу от врага народа, то могу вас заверить, что имеется большая вероятность того, что ваш родственник будет реабилитирован.

— Спасибо, — так же сухо, не отрываясь от писанины, ответил Алексей.

— Не за что. Сейчас многие дела подают на пересмотр. Впрочем, вы должны знать, что так и в ВАШЕЙ реальности было. Если бы не война…

— Да, если бы не война, — подавая заполненные бумаги, Лаго посмотрел прямо в глаза собеседника. В ответ тот лишь грустно улыбнулся.

г. Ташкент. НКВД.

Юлдаш Бабаджанов, нарком внутренних дел Узбекской ССР.

В кабинете наркома внутренних дел Узбекской ССР сидели два человека. Хозяин, смуглолицый узбек тридцати пяти лет с тонкими усиками, одетый в чесучовый несколько старомодный костюм, грустно смотрел на своего русского ровесника, крепкого мужчину с волевым загорелым лицом, седыми на висках волосами в альпинистской штормовке и брюках.

— Распустил ты своих орлов, Юлдаш, — укоризненно говорил русский, — не похоже на тебя! Возьмут, да снимут снова. А с наркома уходить, сам понимаешь…

— А-а-а…, — махнул рукой узбек, — Понимаю все. Только не Юлдаш распустил. Юлдаш с конца февраля наркомовский кабинет заселил! И то, какой нарком из меня?! Знаешь, как у нас делается? Товарищ Сталин сказал национальные кадры двигать! Правильно сказал! Тогда что узбеки делают? Да, узбека главным ставят. Неважно, понимает, не понимает. Главное — узбек. А заместителем русского. Специалиста. Чтобы он все делал, а узбек в кабинете сидел! И умный вид делал.

Едва заметный акцент вместе с необычным для русского уха построением фраз придавал речи наркома легкий колорит. И волновался узбек не в пример красочнее:

— Что выходит? Хорошо выходит. Кадры выдвигаются, и дело есть, кому делать. А что кадр — акмок тупой, кого это волнует? Он же узбек!

— Ну, ты ж не тупой акмок! — возразил альпинист. — Я же знаю!

— Откуда знаешь? — улыбнулся Юлдаш, вроде как успокоившись. — У меня другой случай. Мой заместитель очень хочет наверх идти. Не в Ташкенте, в Москве служить хочет. Понимаешь? По Красной площади ходить, на Лубянке в кабинете сидеть. Вот план и гонит. Уже с соседями «взаимопомощь» наладил! Если Юлдаш Бабаджанов тупой акмок — значит, работает кто? Капитан Алексеев работает. А когда неправильно случится, нарком виноват! Знаешь, сколько я его дел заворачиваю? Три из четырех! Совсем глупые дела! Знаешь, что он иновременцам твоим писал?

— Шпионаж в пользу Китая? — предположил русский. — Самый беспроигрышный вариант.

— Нет, Сережа, — улыбнулся Бабаджанов, — недооцениваешь ты капитана. Шпионаж, само собой, за юани и американские доллары. Но еще подготовку покушения на Генерального Секретаря! Твои друзья — оппортунисты из будущего! Они задумали убить товарища Сталина ударом ледоруба в месть за Троцкого! Для этого организовали временной катаклизм и взяли с собой ледорубы особо эффективной конструкции.

— А я по простоте душевной думал, такая форма, чтобы по льду лазить, — засмеялся Сергей.

— Зря думал. Не проявил ты, товарищ Усольцев, пролетарской бдительности, — сказал нарком с совершенно серьезным видом. — И как тебе такая версия?

— Бред! Что мешает его просто уволить? Или в Москве поддержка?

— Это для тебя бред. Ты все видел и сам с иновременцами говорил! А для столицы, его бред не бред. Хоть и перестарался капитан. Никогда с переносами по времени дела не имел. Обычно на его отчеты в Москве хорошо смотрят. Приговоры по стране сотнями идут! Каждое дело не проверишь. А снять… Пока Москва приказ не завизирует, я с ним могу за кошем присесть. А рапорт подам на несоответствие — сразу жалоба пойдет, мол, товарищ Бабаджанов ведет националистическую линию и зажимает русские кадры. И Курамин вспомнят, и Социал-Туранскую Партию, и жену — байскую дочку…

— Погоди, Гузаль от семьи еще в двадцать втором отказалась! — воскликнул Усольцев. — Вместе же басмачей в Гурлене рубали! У нее партстажа пятнадцать лет! И награда!

— Ай, не смеши! Награды — да, партстаж — да, а происхождение — из баев! Социально чуждое! Ты вспомни Курамин! Если бы не твоя идея сбежать в Испанию, от этого батыра худосочного…

— И что, так и будешь терпеть урода? — возмутился Сергей. — Сколько он невинных людей посадил? Выходи на Меркулова, разъясняй ситуацию! Времена нынче не ежовские! В Москве разберутся.

— Зачем терпеть? — на губах наркома заиграла злорадная усмешка. — Алексеев большую глупость сделал. Прямой приказ товарища Берия нарушил! За который лично подпись ставил. Товарищ Берия писал: иновременников, как гостей принимать, в Москву везти! А капитан товарищей из будущего у соседей забрал, в тюрьме держал, допросы невежливо вел. Вредительство это. Значит, он не чекист, а враг, прокравшийся в органы! А товарищ Бабаджанов — бдительный нарком. Врага арестовал. Пособников арестовал. Всю сеть разоблачил! Ай, хорошо получается!

Юлдаш мечтательно причмокнул. Потом встал, прошелся по кабинету, внимательно посмотрел:

— Но есть один нюанс, — акцент испарился из речи наркома. — Эти люди должны доехать до Москвы целыми и невредимыми. Лично до товарища Берии. Без них дело развалится, хватит капитану связей. Но выделить своих в охрану я не могу. Мало своих. Да и есть определенные сложности. А потому у меня к тебе просьба.

— До Москвы сопроводить? Без вопросов, — кивнул Усольцев, ожидавший подобного.

— Я вас литерным отправляю, — обрадовано продолжил нарком. — С предсовмина согласовал уже. За двое суток домчите. В поезде охрана есть, но… Люди вроде мои. А может и Алексеева. Никому верить нельзя. Оружие есть?

— Мой табельный.

Бабаджанов покачал головой:

— Мало. Выдам под твою ответственность четыре «Нагана». Только сам понимаешь…

Усольцев кивнул.

— Если что, нам всем проще застрелиться будет.

Нарком быстро заполнил какой-то бланк и сказал:

— Иди в оружейку. Получишь, пока документы готовят. И… удачи тебе, Сережа!

— И тебе, Юлдаш, — ответил Усольцев. — Она тебе нужнее. Но пасаран, камарад!

Молдавия. Полевой аэродром у с. Маяки.

Светличный Семён Устинович, младший лейтенант. 55-й истребительный авиаполк

Полевой аэродром «Маяки» был одной из сотен разбросанных по всей территории страны площадок, которые в мирное время служат крестьянам для выпаса скотины и заготовки сена. И только при чрезвычайных обстоятельствах на них вдруг появляются самолеты, времянки для летчиков и техников, импровизированные склады. И вот уже полк растворился, исчез со своего основного аэродрома и противнику придется приложить немалые усилия, чтобы найти его эскадрильи на новых местах. Обычно такое действие означает одно — ожидается война. И, похоже, десять дней назад, когда пятьдесят пятый истребительный перебазировали сюда, так и было. Потом полк вообще разбросали по нескольким площадкам, а в Маяках осталась только их третья эскадрилья и часть первой. Летали при первой же появившейся возможности, готовясь ко всему. А потом было двадцать второе и вместо ожидавшейся войны наступило что-то совершенно непонятное. Приказы из Одессы вообще ничего не объясняли. Выступление товарища Молотова, если подумать, тоже. Будущее, империалисты вокруг, опередившие нас на семьдесят лет, чудеса техники — все это как-то не осознавалось, как реальность. Даже естественная при повышенной боеготовности отмена увольнительных не так тяготила, как полная непонятность происходящего. Хотя, если признаться, увольнительные те были совершенно и ни к чему. Куда ходить с полевого аэродрома? В Бельцах еще можно найти некоторые развлечения, уцелевшие от притеснений представителей властей боярской Румынии. Кинотеатр, к примеру. Или девушки… Хотя тут допущена неточность, непростительная профессиональному авиатору! Девушки присутствовали и в поле. Черноглазые молдаванки с охотой улыбались молодому (недавно из училища!) младшему лейтенанту. И улыбки те обещали многое и при большом желании — даже без увольнительной…

На взлетно-посадочной полосе крылом к крылу стояли самолеты дежурного звена. Пилоты расположились под тентом, сооруженным из растянутых плащ-палаток. От жары тень спасала плохо, но хоть видимость защиты создавала. Разве что гуляющий по полю легкий ветерок приносил с собой толику прохлады. Семён откинулся на спину, раскинув руки. Хорошо, однако. Жарко, правда, но к вечеру станет прохладнее. И дежурство кончится. А там девчонки подтянутся. Та, худенькая, наверняка придет. Как же ее зовут… Бьянка, вроде… Точно, Бьянка! Но это вечером. А пока изволь находиться возле самолета. Еще скажи спасибо, что не в кабине. Семён прислушался к трепу напарников. Обсуждают, какого это, кино в каждом доме и возможность говорить по переносному телефону. Тезка, Семен Овчинников вспомнил прочитанный недавно фантастический роман на украинском, под названием «Чудесное око». Там мальчик следил за экспедицией в другом полушарии по телевизору, сидя дома. От разговора его отвлекло очередное появление стайки девчонок на противоположной стороне аэродрома. Он засмотрелся, представляя будущую встречу. Летний вечер… Летом девушки в тулупы не кутаются, платья носят. Легкие… Вот у Бьянки платьице, вроде и закрытое, а ничего не скрывает…

— Сеня, атанда! — удар локтем под ребро вернул к реальности. — ВНОСовцы нарушителей засекли!

Нарушителей засек пост ВНОС в селе Коштешты. Николай даже не успел узнать детали. Вроде, скорость — сто пятьдесят, высота — тысяча, направление — северо-восток. Лейтенант, на бегу теряя остатки сна, ввалился в кабину МиГа с красной цифрой «восемнадцать» на серебристом боку. Рядом нарисовалась чумазая физиономия Петровича. Не дожидаясь вопроса, механик кивнул, готово, мол. Светличный с натугой потянул фонарь. Глухо щелкнул замок, отрезая пилота от окружающего мира. Всё! Наедине! С самолетом и небом!

— От винта! — Плексиглас надежно глушил окружающие шумы, изъясняться приходилось исключительно жестами. Петрович козырнул. В ответ Семён поднял раскрытую ладонь.

— Есть от винта!

Лопасти пропеллера неохотно провернулись раз, другой и пошли, ускоряясь с каждым оборотом. Короткая перегазовка для прогрева двигателя. Разбрасывая искры, взлетает зеленая ракета. Погнали! Недолгая рулежка, разбег, и колеса отрываются от сухой молдавской земли. А следом взлетает бортовой семнадцатый, тоже младшой Костя Миронов.

Коробочка над аэродромом. Звено перестроилось в тройку. Капитан Овчинников впереди, Светличный справа, Миронов слева.

Увидев нарушителя Семён аж потряс головой. Не самолет. Автожир. Здоровый, как железнодорожный вагон. Углубляться на территорию Бессарабии руманешты, судя по всему, не собирались. Наворачивали круг за кругом над приграничной полосой, то ли фотографируя систему обороны, то ли проводя рекогносцировку, неся на борту какого-нибудь толстого генерала. Почему именно толстого, Светличный не смог бы сказать точно. Представлял так. Запал в память образ с какой-то газетной карикатуры.

Капитан качнул плоскостями и ушел вправо. Следом пошли на сближение и ведомые. Автожир, дирижабль. Да хоть каракатица летающая! Неважно! Нарушение присутствует. А значит, обязано иметь место и пресечение.

Румын отворачивать в сторону родного Бухареста не собирался. Развернулся навстречу советским самолетам. Прямо на месте. С кургузых крыльцев, нелепо смотрящихся на раздутой туше, сорвались продолговатые предметы, оставляющие за собой густой дымный след.

— Эрэсы! — сам себе заорал лейтенант, бросая самолет вниз. Чудом не свалившись в штопор, МиГ ускользнул от дымного следа. Рискуя вывернуть шею, Семён рассмотрел, как в воздухе, там, где сошлись в одной точке советский самолет и румынская ракета, расцветает взрыв.

Летчик снова заорал. Что-то нечленораздельное, больше похожее на рев дикого зверя. Истребитель, выйдя из пике, начал набирать высоту. Руки давили на гашетку так, что побелели пальцы. И никакого эффекта. Трассы выстрелов никак не могли упереться в огромную, неповоротливую на вид машину. Счас! Неповоротливую. Откуда-то сбоку вынырнул краснозвёздный самолет и автожир мгновенно развернулся в его сторону. На фюзеляже «МиГа» четко были видны единица и семерка. «Костя, — мелькнуло в голове, — значит, капитан…». Впереди расплывалось несколько грязных пятен на месте разрывов эресов.

Младлей творил чудеса высшего пилотажа, неположенные недавнему выпускнику училища. Самолет крутился в воздухе, каким-то чудом уклоняясь от многочисленных трасс огня и не сваливаясь в штопор. Секунды тянулись, как века. «Восемнадцатый» медленно-медленно полз вверх, уже превзойдя автожир по высоте, Костя плавно выписывал зигзуги вокруг автожира, тот неторопливо вертелся, лениво хлестали очереди… Вот одна уперлась в бок «бегемоту»… И ничего, как в пустоту. Автожир чуть вздрогнул и выплюнул еще одну порцию снарядов. Светличный неожиданно понял, что не стреляет. Боекомплект выпустил? Что весь? Когда? МиГ Миронова вдруг развалился прямо в воздухе.

— КОСТЯ!!!

Время вернулось к нормальному течению. Навалившуюся вдруг усталость смыла волна ослепляющей ярости. «Значит, пули тебя не берут? Ладно!»

Пальцы сильнее сжали штурвал, и самолет скользнул вниз, к врагу. Навстречу метнулись трассы очередей, по корпусу забило барабанной дробью, но поздно. Поздно! Изрешеченный выстрелами самолет с еще живым, но уже фактически мертвым пилотом всем корпусом смел вращающиеся над автожиром лопасти гигантской мясорубки…

г. Батуми.

Кахабер Вашакидзе, старший лейтенант ПВ НКВД.

Кахабер Вашакидзе сидел за столом и внимательно изучал документацию. Для него, послужившего в системе погранстражи Грузии, многое было знакомо. Но кое-что удивляло или казалось устаревшим. Тогда он брал заранее приготовленный листочек бумаги и писал на нем свои соображения, а потом закладывал нужную страницу. Иногда он делал перерыв. Обычно в такой момент всплывали воспоминания о поездке заграницу, покупке и перегоне машины, пароме и встрече с сослуживцами из прошлого со своей родной заставы. О подвигах которых он раньше столько читал. Вот и сейчас он вспоминал встречу с главным чекистом Батуми…

— Товарищ старший лейтенант! Товарищ старший лейтенант!

Рядовой Ломидзе, высунувшись из окна каптерки, кричал, словно Георгий не сидел в двух метрах от него, а находился на противоположном конце города. Аж уши заложило.

— Что случилось?

— Вас товарищ капитан к телефону требует.

Старлей подошел к окну, забрал у рядового трубку. Провод дотягивался на пределе, но обходить было лень. Да и к чему время терять?

— Старший лейтенант Вашакидзе!

— Каха, — голос Тучкова в трубке был слышен хуже, чем орущий Ломидзе. — Там милиция девчонку на берегу задержала. Вроде, как из вашего времени. Ты бы съездил в горотдел, проверил, что к чему. У меня Титорчук пошел, но как бы дров не наломал! Бывает у него. Временами…

— И тебе гамарджоба, товарищ капитан! Съезжу, конечно. Время есть. Ломидзе, — отомстил он голосистому дежурному, — ворота открывай!

Открыть ворота — это вам не просто так! Процесс! Засов снять, в сторону отложить, тяжелые створки в стороны развести… Забраться в машину, повернуть ключ и прогреть движок — дело куда более быстрое. Хотя что там прогревать по такой жаре? «Галка», только вчера выгруженная с парома и перегнанная на территорию заставы, радостно заурчала, предвкушая прогулку, и, легко повинуясь хозяину, выкатилась из ворот. В одиночестве пришлось ехать недолго. Цепкий глаз пограничника не пропустил сержанта ГБ Титорчука, целенаправленно шагавшего по Чавчавадзе в одном с Кахой направлении. Притормозил:

— Петро! В горотдел?

— Так точно, товаришу старший лейтенант!

— Садись, подброшу.

Довольный сержант полез в машину. Конечно, идти здесь недолго, но кто же откажется проехаться на машине из будущего? Да и прохлада внутри, всяко лучше жарищи снаружи.

Горотдел встретил сонной тишиной. Только дежурный, позевывающий за конторкой, лениво встрепенулся на звук открывающейся двери, а, увидев входящих, даже встал и вытянулся, спросив на ломаном русском:

— Слюшай, за дэвочка, да?

— Ты лучше по-грузински говори, — засмеялся Кахабар.

— Приехали за арестованной, товарищ старший лейтенант? — радостно перешел на родной язык милиционер. — Второй этаж, комната семь. Капитан Тамразов ей занимается!

— Мадлобэли вар, сержанто, — поблагодарил Каха и двинулся к лестнице.

Седьмая комната встретила удивительной картиной. Немаленький канцелярский стол был задвинут в самый угол. На столешницу водружены четыре стула. А большая часть достаточно просторного помещения завалена самыми разнообразными вещами. Туристский рюкзак, две характерные «челночные» сумки, кусок полиэтилена, шерстяные одеяла с черным штампом в углу, обгоревшая консервная банка из-под ананасов, женская и детская одежда, довольно стильная, пара дождевиков из клеенки, кусок толстой веревки, два спасательных жилета, косметичка, пара весел и миниатюрная дамская сумочка.

Два человека в милицейской форме ползали на коленях вокруг байдарки, видимо, пытаясь ее собрать.

— Вот эту хреновину, товарищ капитан, — говорил средних лет старшина, тыкая какой-то железкой внутрь байдарки, — надо засунуть вон в ту хрень, а вторым концом по тому же месту, но на этой хрени! Я так думаю, да…

— Мы по твоим фиговым советам, Вэпхвиа, уже третий раз всё переделываем, — возмущался капитан, — никуда твои хреновины не вставляются!

Имя старшине шло. Действительно, настоящий медведь!

— Гамарджобат, амханагэбо, — поздоровался Кахабар. — Старший лейтенант погранвойск Вашикидзе и сержант госбезопасности Титорчук. Как-то у вас, — он попробовал подобрать слово, — необычно.

— Гагимарджот, — ответил запыхавшийся капитан, поднимаясь с пола, — видишь, собираем плавсредство задержанных, — он кивнул на спящих, — и запоздало представился, — капитан Тамразов. Вы же из будущего, товарищ старший лейтенант? Наверное, знакомы с этой конструкцией?

— Нет, к сожалению, незнаком. Может быть, введете в курс дела?

Капитан отряхнул пыльные брюки:

— Снимай стулья, старшина, — и, не дожидаясь выполнения приказа, начал рассказ. — Значит так, товарищи. В восемь утра поступило сообщение о появлении на пляже у реки Чорохи странных людей на необычной лодке. Прибывший через полчаса наряд обнаружил женщину примерно двадцати лет и ребенка, — капитан кивнул на спящих. — По утверждениям свидетелей, подозреваемые прибыли на неопознанной разборной лодке с юго-западного направления. К моменту прибытия наряда плавсредство с помощью свидетелей было разобрано и упаковано в рюкзак. Во второй рюкзак подозреваемые уложили вещи, находившиеся в лодке. На прибытие наряда женщина отреагировала… — капитан запнулся, — странно отреагировала. Сначала предложила купить у нее валюту. Потом байдарку. На предложение проехать в горотдел ответила согласием. В машине заснула.

— И шо? — спросил Титорчук.

— И всё, — прогудел старшина. — Спит до сих пор, — и тут же поправился. — Обе спят. И толкали их, и трясли, и водой прыскали. Врач пришел, руки забинтовал. Спят! Врач сказал — не будить. А еще сказал, что у них это, как его?

— Истощение, — вернул инициативу капитан. — Вот все факты, которые прямо сейчас нельзя потрогать руками. Остальное лежит вокруг. Найденные при задержанных документы — на столе. Умприани!..

А старшина, оказывается, из сванов…

— Да сидите, сами посмотрим.

Кахабар подошел к столу.

— Так. Заграничный паспорт Российской Федерации. Евсеева Елизавета Андреевна. Одна тысяча девятьсот восемьдесят четвертого рождения, — Гэга присвистнул. — Ничего себе, двадцать шесть лет. А я думал ей двадцать от силы! Выдан в Ярославле. Последняя виза — Турция, Трабзон. Выездной нет. Так… Евсеева Дарья Егоровна. Две тысячи третий год рождения. Двадцать шестого июня, кстати. Выдан там же. Визы. Та же картина. Разрешение на выезд от отца. От матери нет. Что тут еще? Чеки из магазинов. Неинтересно. Хотя… Двадцать четвертое июня. Ого, Трабзон! Карточка отеля. Квитанция. Банковские карты, российские, можно выбросить… Петро, а что за штампы на одеялах?

— Не по-русски все…

Каха подошел сам.

— Получается так. Двадцать четвертого июня вечером, а скорее двадцать пятого утром гражданка России Евсеева с несовершеннолетней дочерью сели в байдарку в городе Трабзон, Турция и к утру двадцать седьмого прибыли в Батуми, пройдя за двое суток более двухсот километров. Бред?

— Без мотора не пройдешь, — уверенно сказал старшина.

— Я бы не был уверен, — не согласился Вашакидзе. — Байдарка куда быстрее любой лодки.

— Вчера шторм был, — сообщил Тамразов. — Не слишком сильный, но этому недоразумению, — он кивнул на байдарку, — хватило бы за глаза.

— Тем не менее, вероятность есть. Кстати, а что с руками у них?

— Врач сказал, стерты. До мяса. У девушки были обрывки мокрого бинта. Руки ребенка она на пляже перебинтовывала.

Вашакидзе задумался:

— Смотрите, что получается. Мать и дочь. Сестру без разрешения матери не выпустили бы. Да и отчества разные, и по возрасту подходит. Въехали в Турцию седьмого июня. Подтверждено визой. Выездной визы нет, значит, покинули страну неофициально. Двадцать четвертого были еще в Трабзоне, покупали продукты. Последний чек в девять вечера. Одиннадцать нашего. Одеяла взяты из отеля. Из денег есть евро, американские доллары, турецкие лиры и российские рубли. Всё в небольших количествах. Что получается? После переноса девочку достали турки. Прижало так, что пришлось бежать. Где-то достала байдарку и доплыла. Надо поинтересоваться ходовыми качествами этой штуки.

— А я гадаю, що усе инакше було, — сказал Титорчук, — турецкая шпионка вона! А малая — прикрытие! Подвезлы на машине поближче до кордону и дали подплыть. Щоб заморылись и руки стерли. Мы примем, легализуем, паспорт советский выдадимо, а вона вредить начнет. Арестовывать треба!

— Да ты что, сержант! — возмутился старшина. — Да какая же баба специально ребенку руки изуродует!?

— Це ты шпыгунив не бачив! — рассудительный хохол начал выдавать свою версию произошедшего. — Та и не ее ця дивчина! Подобрали похожую, документы справили, да и выдали за дочу. А на чужую ей плевать! И дело ясное. А кроме того, — Титорчук начал загибать пальцы. — Валютой иностранной торговала. Плавзасиб, також продать намагалась. То спекуляция. Границу, знов же, незаконно пересекла! Чому не поплыла до порта? Почему на пляж й усе? Так что и без шпионажу лет на десять хватит!

— Не, это ты хватил, товарищ сержант, — поддержал начавшего бледнеть старшину, капитан Тамразов, — ее словам на пляже значения придавать не надо. Совсем девчонка плохая была. Да оно и сейчас видно. И бредит она, Егора зовет какого-то. А дочка-то, Егоровна. Мужа, выходит.

— Во-во, — оживился сван, — и при задержании всё говорила: «Найдите мне мужа». Мы-то посмеялись, как, мол, замуж невтерпеж. Оказалось, она к своему так рвется.

— Эх, товарищи, не хватает вам ще пролетарской бдительности, — уверенно заявил Титорчук. — Побачылы красивую дивчыну, й расслабились. А враг и намагается использовать таку оболочку! Знает наши мужские слабости. Правильно я говорю, товаришу старший лейтенант?

— Не думаю, товарищ сержант, — ответил Кахабар, сдерживая смех. Слишком уж уверенно рассуждал сержант. И слишком уж рассуждения не вязались с фактами. — Конечно, надо проверить все версии. Но если эта девочка дошла за два дня от Трабзона, да еще в шторм, не ты ее посадишь, а она тебя, а может и морду набьет. Я думаю, пусть спит. А мы пока подготовим документы на ее передачу в спецгруппу по иновременникам. Происхождение задержанных сомнений не вызывает…

г. Харьков.

Максим Петрович Присталов, водитель-дальнобойщик.

— Ты в порядке, Петрович?

— Нормально, — Присталов натянул спецовку. — Вы идите, мне еще со сцеплением повозиться надо.

Проводил взглядом водил, дружно направившихся к воротам завода.

Ничего не нормально. И не будет никогда. Но зачем портить мужикам настроение. Все одно не поймут. Молодые, глупые. И, чего уж, приспосабливаются быстро. Не чета ему, старику.

А он… Всю жизнь возил на лобовом стекле фотографию Сталина. Сколько лишних шмонов за то поймал. Искренне верил, что уж Виссарионович навел бы порядок в российском бардаке. Да и… И сейчас верит. Вождь пришел. И не помогут пиндосам ни ядрен батоны, ни холодная война. Это вам не с престарелым Брежневым бодаться. И не продажных сук раком ставить за зеленые бумажки.

Наведет порядок товарищ Сталин. Как пить дать наведет.

Вот только ему, Максиму Петровичу Присталову, без разницы. Потому как не фотографией под стеклом лобовым он жил. И не ненавистью к пиндосам и наглам. Не в том смысл был. А теперь нет смысла. Никакого.

Страна перенеслась. Да не жалко ту страну, вот ни разу не жалко. Но с той страной перенеслась и обшарпанная «хрущевская» пятиэтажка. И двушка на третьем этаже заплеванного подъезда. И те, кто в этой двушке находились. Самые близкие люди. Единственно близкие. Петрович отдал бы всё за то, чтобы находиться с ними рядом. Неважно где, на фронте с фашистами или в динозавровых лесах. Лишь бы с ними. С Оксаночкой ненаглядной и с маленьким Вовиком. Но… Они где-то там, неизвестно где, а он здесь, в Союзе, который надо поднимать, попутно давая по морде обнаглевшим пиндосам. А ему начхать и на Союз, и на пиндосов… Сколько лет мотала жизнь старого водителя по всему бывшему Союзу, как долго счастье гуляло где-то далеко от него. И вот, когда оно, наконец, пришло…

Это было как вспышка. Безумие! Ей двадцать четыре. Ему пятьдесят три. Ослепительная красавица с точеной фигуркой и крепким телом спортсменки. Хорошая должность в крупной компании. На подходе второе высшее. Блестящие перспективы. Поклонники, штабелями складывающиеся у ног. Молодые, красивые, богатые… И начинающий седеть водила-дальнобойщик. Невысокий, жилистый, смуглый от никогда не сходящего загара. Восемь классов плюс автомеханический техникум еще в советские времена и многие тысячи километров, намотанные за долгие годы по дорогам Европы и Азии. Металлические зубы. Не все, конечно, и даже не половина, но среди передних — три. Руки, потемневшие от въедшегося масла. Вечный запах соляры. Не нищий, но далеко не миллионер. Что она нашла в нем? Почему решила отдать ему свою молодость? «Девочка, я же старый, я сломаю тебе жизнь» — «Глупый, какое это имеет значение? Я тебя люблю» — «Я тоже тебя люблю»… Кем она была для него? Любимой женщиной? Последним шансом? Неожиданно найденной дочкой? Он и сам не смог бы ответить на этот вопрос. Наверное, всего понемногу…

Ее внезапные визиты, сумасшедшие ночи, уходы в рейс, возвращения, попытки порвать отношения, опомнится, и новые встречи… Разборка с каким-то претендентом на руку и сердце. Тот заявился с двумя дружками. Рослые, широкоплечие, молодые… Зеленые… До драки не дошло, монтировка в руках и кровожадный оскал битого жизнью волка объяснили домашним изнеженным щенкам ближайшие перспективы. И те ретировались, звериным чутьем ощутив свою несостоятельность. Объяснение с ее отцом, вылившееся в грандиозную пьянку. «Неправильно это, Петрович!» — «Знаю, Степаныч! И ничего не могу с собой поделать!»…

Свадьба… Рождение сына… Вовки… Еще года не прошло… Его первый шаг… За день до выезда… И счастье… Невероятное, всеобъемлющее счастье…

Во всем виновата жадность. Зачем был нужен этот рейс? Хотел же завязать, продать фуру и осесть на месте, изредка «бомбя» на старом «Фольксвагене». Того, что лежало в банках и денег за грузовик хватило бы. Плюс Ксюшино пособие на ребенка. Гроши, но… Звали механиком на сервис… Уже решился, а тут звонок Фимы. Хороший рейс, знакомый заказчик, щедрая оплата. Фридлендер никогда не жался, выторговывая копейки у работяг. Охрана, не надо судорожно всматриваться в темные кусты на ночных обочинах… И обратный груз до Харькова… Неделя… Или чуть больше… Всего неделя… Ставшая вечностью. Петрович не сразу врубился в произошедшее. Странная задержка на ночной границе, люди в доисторической форме, беготня, суматоха, разговоры обалдевших водителей… Отъезд Фимы… Собрание водил, на котором сказали… Мгновенная радость, ну теперь-то мы покажем этим гадам!.. И вдруг, как обухом по голове, осознание: Ксюшенька… Вовка… Как же так?

Он верил. Надеялся. Ждал. Вот сейчас всё вернется обратно. Тот, наверху, который устроил это безобразие, исправит ошибку. И вернет к семье. Или перебросит их сюда. Или… Так же нельзя! Невозможно! Они должны быть вместе!!! Но прошли дни разборок на границе. И путь в Харьков по не рассчитанным на тяжелые и громоздкие фуры дорогам. И разгрузка на «Харвесте», нет опять на заводе имени Косиора. Ничего не менялось. А вчера, глядя на мальчишек, гоняющих мяч по пустырю, где когда-нибудь вырастет родная «хрущевка», Присталов понял: это всё. Навсегда. Ничего не вернется… И он никогда не увидит жены и сына… Счастья судьба отвела всего два года…

Со сцеплением всё было нормально. У Петровича с машиной всегда и всё было нормально. Просто разгрузка закончилась, и теперь он был чист перед Фимой. Всё, что обещал — выполнил. Загрузил. Привез. Разгрузил. Правда, не получил оплаты, но это неважно. Взгляд упал на фотографию Сталина. «Ты уж разберись с этими падлами, Виссарионыч»…

Петрович открыл тайник «крайнего случая», который не мог найти ни один мент на всех дорогах Европы, вытащил пистолет, передернул затвор и приставил дуло к виску…

Подмосковье. «НИИЧаВо».

Ефим Осипович Фридлендер, нарком «НИИЧаВо». Ирка «Чума», лейтенант ГБ.

Ирка ворвалась в кабинет, подобно тайфуну, желающему немедленно смести пару американских штатов, но ограниченному замкнутым пространством нашей «шарашки».

Вообще-то не Ирка, а Ирина Юльевна. Женщину сорока с небольшим лет называть по имени, да еще в уменьшительно-ласкательной (или ругательной) форме не принято. Но, во-первых, Ирина Юльевна выглядела от силы на двадцать пять, что с учетом ста пятидесяти восьми сантиметров роста, сорок четвертого, если не меньше, размера одежды и постоянно растрепанных волос, способствовало несколько иному ее восприятию. А во-вторых, Ирина Юльевна должна степенно шествовать по коридорам, а не проноситься неуправляемым ураганом, сметая не успевших посторониться офисных хомячков и сотрудников спецотдела НКВД. Такой способ передвижения не подходит и Ирине. И даже Ире. Только Ирке.

Да и как еще можно назвать уроженку Могилевской губернии самого конца девятнадцатого века в звании лейтенанта ГБ, носящейся по сверхсекретному объекту сорок первого года в кроссовках, джинсах и футболке образца две тысячи десятого? Даже непонятно, где успела достать. Впрочем, самому небесному созданию, больше всего напоминавшему маленького симпатичного чертенка, выскочившего на минуточку из преисподней для организации работы своих будущих клиентов, было совершенно неважно, как его называют. Прикомандированная к «шарашке» с непонятными поначалу функциями, она мгновенно взвалила на себя бремя управления многочисленным племенем офисных хомячков, привлеченных к работе из-за умения нажимать на клавиши компьютера. Следует отметить, что «хомячки» у нее были шелковые, ходили по струнке и даже языками старались шевелить с оглядкой. Даже Димка Селин, доставший всех в первые дни безграмотными поучениями, как и что надо делать, и отборным пессимистическим нытьем, после пяти минут общения с Иркой замолчал и начал работать. Сама Ирка общением с Селиным осталась крайне довольна: «Ничего не знает, ничего не умеет, дурак дураком, но грабками по клавишам шевелит, будто всю жизнь пасквили писал. Крайне полезный фрукт!»

Сама лейтенантша освоила стиль общения Фиминых «спецов» за полчаса, жаргон офисно-компьютерного планктона еще быстрее, и теперь с каждым общалась на понятном ему языке, сыпля то «двухсотыми» и «крайними», то «винтами» и «материнками», и периодически переходя на «всеобщий», то есть, нецензурный. Столь же быстро разобралась и с подотчетным контингентом. Мгновенно распределила на группы «знает», «не знает» и «выгнать нафиг», первых пристроила по специальностям, на вторых повесила сбор данных в Интернете, а последних отправила обратно в распределитель, затребовав на замену новую партию. И что самое удивительное, не только получила желаемое, но и привезла тем же рейсом, которым увозила «балласт». При этом она еще успевала читать, и через два дня с ее легкой руки «шарашка» получила неофициальное название «НИИЧаВо». А еще через день название стало официальным, несмотря на недоумение и протесты некоторых бюрократов. Говорили, что новое название одобрил сам Сталин. Прослушав доклад наркома внутренних дел, он, как передавали «по секрету» «знатоки», долго смеялся, а потом сказал, что это самое точное название для нового наркомата и попросил передать благодарность лично «товарищу Егозе».

Любое дело, начатое Иркой, летело вперед со скоростью локомотива революции, сметая с пути любые преграды и производя соответствующее количество шума. Она могла поставить на уши половину родного наркомата ради срочного получения пачки бумаги или коробки канцелярских скрепок. Могла, правда, и не поставить. Если скрепки попадали в ее руки раньше.

В первую же ночь Ирка оказалась в Фиминой постели, причем сам Фима даже не успел сообразить, как это получилось. Против самого факта, однако, он не возражал, и даже то, что утром «дама сердца» с пролетарской прямотой заявила, что это и было ее единственным заданием, Фридлендера не сильно расстроило: ураган — он везде ураган. Иногда Фиме казалось, что это заявление может оказаться и правдой.

Сейчас Ирке были не нужны были ни секс, ни скрепки. Ей требовались принтеры! Именно они стали самым большим дефицитом не только в НИИЧаВо, но и во всей стране. Каждый уважающий себя «хомячок» на отдых уезжал с ноутбуком. Не «хомячок» — тем более. Даже челноки и дальнобойщики были частично компьтеризированы. На сотню признавших «новую старую родину» приходилось девяносто пять компьютеров. И дай бог, чтобы хоть один принтер. Набрать на мониторе можно было любой документ. А дальше? Как перенести его на бумагу, чтобы включить в привычный документооборот наркоматов, комиссий, заводов или какой-нибудь задрипанной заготконторы?

Ирка, безусловно, была готова подключить к вопросу добывания дефицитных устройств не только Фиму, но и самого товарища Сталина. К сожалению, генсека в здании НИИ не наблюдалось, а новоиспеченный нарком Фридлендер мог посодействовать только автографом на официальной заявке. Ирка ворвалась в кабинет, подсунула под руку Фиме подготовленную бумажку, потыкала миниатюрным пальчиком в нужные места и сорвалась в направлении двери, но выйти не успела, наткнувшись в дверях на Берию.

— Здравствуйте, товарищи, — произнес нарком, нимало не смущенный столкновением.

— О! — воскликнула Ирка. — Лаврентий Павлович! Вы-то мне и нужны! Вы же наш куратор от ЦК! Помогайте! Нам катастрофически не хватает принтеров! Хотя бы четырех штук! Но лучше восемь! А в идеале шестнадцать! Или даже тридцать два!

— Ирка! — попытался прервать поток красноречия Берия. — Я тебя тоже люблю. И если бы не жена, обязательно организовал бы так, чтобы несущая тебя по жизни буря в одну из ночей обрушилась на мое скромное жилище.

Судя по всему, с кудрявым стихийным бедствием нарком был знаком прекрасно.

— Сто двадцать восемь! — заявила Ирка.

— Притормози немного, товарищ лейтенант, — усмехнулся Лаврентий Павлович, ставя на бумаге резолюцию, — у тебя и компьютеров столько нет. Хватит с тебя и восьми.

И тут же, хоть и не без труда, поймал уносящуюся девушку за футболку:

— Э нет, задержись, пожалуйста. Ты можешь потребоваться, — взгляд наркома обратился к Фиме, успевшему выбраться из-за стола и подойти поближе. — Здравствуйте, товарищ Фридлендер. Как себя чувствуете в новой роли народного комиссара? Не замучила Вас еще Ирина Юльевна?

— Добрый вечер, Лаврентий Павлович! Совсем наоборот. Даже не знаю, что бы я без нее делал!

— Ну-ну, — Берия ехидно усмехнулся. — Значит, у вас всё впереди. А я случайно проезжал мимо. Дай, думаю, загляну. Поинтересуюсь, как идут дела…

— Ну раз зашли… — поддержал игру Фима. — Товарищ лейтенант, что у нас готово лично для товарища Берии?

Ирка выметнулась из кабинета и через минуту влетела с толстой папкой в руках, которую бесцеремонно всунула в руки наркома.

— Здесь все основные предложения и прилагающиеся отчеты по проведенным исследованиям. Кроме работы по УЗОО. Не успеваем распечатать. Принтеры нужны!

— Подписал же! — деланно возмутился Берия и пояснил потрясенному Иркиной бесцеремонностью Фридлендеру. — Что удивляешься, Ефим Осипович? Я своих подчиненных не кушаю. Тем более, большевиков с дореволюционным стажем. А Ирина Юльевна, она же Ирка, она же Егоза, она же Чума, в своё время выпила у охранки крови больше, чем Коба и Камо вместе взятые. Любит она это дело.

— Какое? — спросил Фима, и улыбнулся, вспомнив старый анекдот.

— Кровь пить, — пояснила обсуждаемая особа. — Но и то дело тоже люблю.

— Это вы о чем? — поинтересовался Берия. — Хотя не надо, сам сообразил. Это каламбур из будущего?

— Типа того, — кивнула Ирка. — Но мне больше нравится: «Требуется двадцатилетняя секретарша с тридцатилетним партийным стажем».

Берия рассмеялся:

— Прямо про тебя. Так что там за узилища вы придумали, но не успели распечатать?

— УЗОО, — ответил Фима, — «учебные заведения для особо одаренных». Предложения по совершенствованию системы образования.

Всю веселость с наркома как рукой сняло.

— А вот это очень важный вопрос. Если не один из самых важных. На экране показать сможете?

Через минуту все трое устроились на стульях перед монитором Фридлендера. Берия пробежал документ глазами, немного помолчал, обдумывая прочитанное, и произнес:

— Ага! «Рассортировать… по направлениям науки имеющемуся… образованию». Так… «Создать систему учебных заведений… Контингент обучающихся… Педагогов из числа…». Очень разумно. «Скорость преподавания предметов…». Настолько быстрее? — удивился нарком.

— Может и еще быстрее, — заверил Фима. — Скорость обучения группы сильно привязана к слабейшему. А тут слабейшие — тоже академики и лауреаты. В нашем времени были примеры подобных ВУЗов.

— А это что? «Освободить всех обучающихся и работающих в УЗОО от исполнения каких-либо других обязанностей, а также бытовых и прочих проблем»?

— Человек, которому надо за два-три года пройти шестилетнюю программу ВУЗа, трехлетнюю аспирантуры, причем по меркам двадцать первого века не должен думать о том, что его мать будет есть на ужин. И будет ли есть вообще, — твердо сказал Фима. — Механизм возможен разный, но…

— Механизм не важен. Суть понял, — нарком, продолжая задавать вопросы, дочитал документ до конца и подвел резюме. — Срочно распечатать и мне на стол. Срочно!

И уже в захлопнувшуюся за Иркой дверь:

— Впрочем, кому я это говорю…

Москва. Кабинет т. Сталина.

И. В. Сталин, секретарь ЦК ВКП (б), Председатель СНК СССР

Посмотрев на стоящий на столе вычислитель и уже привычно проверив по нему время, он подумал, что надо бы отдать это устройство специалистам, которым он вроде должен быть нужнее. Но пока специалистов, не просто умеющих нажимать кнопки, а использовать все возможности вычислителя на все сто процентов было намного меньше, чем этих аппаратов. К тому же он всегда любил лично знакомиться с новинками техники. А этот аппарат позволял к тому же самостоятельно получать сведения от всемирной информационной сети. Надо только как следует в нем разобраться и научиться поиску. Он поморщился, вспомнив, сколько постороннего и неотносящегося к делу вывалилось на экран, когда он попросил специалиста поискать ответ на интересовавший вопрос. Поистине, лучший способ спрятать нужные сведения — завалить их кучей мусора и просто ложными данными. Прав был Честертон, лист надо прятать в лесу. Зато какие возможности! Он представил себе мгновенную связь с любым директором завода, возможность получать сведения о выпуске любых деталей сразу, без задержек в десятке инстанций. Или находить поставщиков этих самых деталей, просто заглянув на страничку министерства, где будет перечислена вся номеклатура, а умная машинка еще и поможет вычленить только то, что тебе необходимо. А самое главное, будет возможность создания общесоюзного каталога изобретений и рационализаторских предложений, чтобы внедрять их как можно быстрее!

Он посмотрел на пачку папирос, затем на часы. «Врачи, это садисты в белых халатах, — мелькнула недовольная мысль, — хорошо, что полностью курить и пить не запретили, как Жданову. Жаль, что все пришедшие на ум возможности сейчас просто недостижимы. Сколько надо вложить валюты для покупки всего необходимого, сколько времени и рабочих усилий, чтобы все это наладить. Благодаря товарищу Фридлендеру мы сумели два десятка комплектов купить и установить, а на большее в ближайшее время рассчитывать просто не приходится. Слишком много всего требуется нашей стране. Разве что с израильтянами удастся договорится. И с китайцами тоже. Но все их сотрудничество — до первого окрика от заокеанских «хозяев мира». Решат, что мы опасны — и перекроют нам возможности. С китайцами, надо признать, посложнее будет, они тоже, если полученные сведения верны, американцев за самое уязвимое место держат. Сколько у них там денежных обязательств САСШ, не совсем ясно, но то, что с китайцами американцы вынуждены будут разговаривать осторожнее, ясно. А вот Израиль от Америки слишком зависим. А жаль…» — он вспомнил, как, прочитав данные о создании Израиля и «своей» роли в этом процессе, мгновенно вычислил мотивы этих действий. Задумка была хороша, жаль что исполнение подкачало, да и возможностей влиять на еврейских «товарищей» у СССР было намного меньше, чем у США.

Посмотрев на экран, он мысленно снова выругался и отодвинул пачку подальше, за лежащие на столе бумаги. Встал, прошелся, раздумывая по ковру, и снова, присев, открыл папку с докладами Микояна и Фридлендера. «Будущие граждане Израиля, это конечно хорошо в плане взаимопонимания с партнерами. Но не станут ли они «пятой колонной» в нашей стране, имея в запасе еще одну? Что станет для них Родиной — СССР или Израиль?» — он взял лежащую в стороне красную папку и достал из нее сводку, предоставленную ведомством Лаврентия. «Так и есть. Знакомые все лица. Михоэлс, Фефер, Жемчужина, Ландау… Что она заявила этому бывшему разведчику? «Я еврейская дочь. Желаю благополучия народу Израиля. Если ему будет хорошо — будет хорошо и евреям во всем мире». Получается, эти люди представляют потенциальную опасность. Они считают свою принадлежность к еврейскому народу выше патриотизма к своей Родине. Что делать? Что делать, что делать. Главное — не спешить и осмотреться. Поговорить с Вече, как вернется, обязательно. Пусть воздействует на жену. А с остальными… пока следить в четыре глаза, решим позднее, после первого предупреждения. В крайнем случае — предложим эмиграцию в «родные палестины» — он вернул папку на место, пригладил усы и продолжил просматривать бумаги из основной папки. Усмехнулся, прочитав впечатления Фридлендера о неожиданном для гостей появлении списка мест, которые могли бы их заинтересовать. «А хорошо, что «сайт» ВСЕГЕИ оказался дублированным в компьютере одного из иновременников и в зарубежной сети. Не будут недооценивать «лапотную Россию».

Дочитав и написав на первом листе несколько пометок к исполнению, он вызвал Поскребышева. Передав бумаги и заказав чаю, он вернулся к красной папке, на этот раз изучая донесения о ситуации на границах. Дойдя до столкновения истребителей и румынского вертолета — нарушителя, он сделал помету на полях, после чего отложил этот лист в сторону. Следующий лист, с описанием хода переговоров с властями Афганистана по поводу неспровоцированного нападения банды на советскую погранзаставу, он прочел, непрерывно хмурясь и непроизвольно постукивая карандашом по столешнице. Закончив, он размашисто нанес резолюцию в правом верхнем углу документа: «Не стоит разговаривать с марионетками, надо выходить на хозяев. Когда будут переговоры с оккупационной властью?» и расписался. Отложил бумагу, дождался, пока принесший на подносе заказанный чай сержант разместит его на столе.

Выпив чаю с бутербродами, он опять взялся за бумаги, одна из которых привлекал его особое внимание. Отложив ее в сторону, он вызвал Поскребышева и попросил пригласить на завтра Кагановича, Хрулева и профессора Шевалина. После чего отложил бумагу в отдельную папку. Посмотрев на часы, достал папиросу, закурил и прошелся по кабинету. Остановившись напротив карты мира, современной, покрытой слоем пластика, прикинул пальцами расстояние от Бреста во Франции до Владивостока по суше, а затем по морю вокруг Африки и удовлетворенно хмыкнул. Затем вернулся к столу, поднял еще одну папку, быстро просмотрел. Отложил в сторону и вызвал по телефону Поскребышева.

— Вызовите мне Робакидзе.

Через полчаса позевывающий молодой грузин набирал на ноутбуке запрос. После чего, напомнив комбинации кнопок для просмотра, прокрутки и копирования сообщений и включения автоматического переводчика, ушел досыпать. А он продолжил работу, знакомясь с имеющимися в Сети данными по интересующей проблеме.

«Нет, в бумаге удобнее читать. И в книгах сведения выбирать легче. Попросить установить «принтер»? А вот они, к сожалению, жуткий дефицит, поэтому придется обходиться экраном. Ничего, привыкну…»

На экране одно за другим мелькали сообщения:

«Молниеносный поезд, под названием «Harmony — a CRH-380A», сможет не только снизить выбросы углерода, но и оказаться удобным и комфортным средством общественного транспорта. Начать регулярные рейсы по маршруту Шанхай-Ханчжоу планируется в октябре. Министерство транспорта объявило, что Китай может почти удвоить количество высокоскоростных железных дорог в стране к 2012 году».

«…Тяжелые поезда шли почти без остановок, со скоростью до двухсот километров в час и каждый поезд брал столько же груза, сколько средних размеров корабль. …На пути этих дорог были построены громадные грузовые терминалы (самый крупный — под Казанью, где сходились две ветки этой дороги), на которых происходила быстрая перегрузка контейнеров со стратегических поездов на другие средства транспорта, в том числе на железнодорожные вагоны обычной колеи».

«Железнодорожные перевозки грузов остаются одним из лидеров сферы грузоперевозок и среди частных клиентов транспортных компаний занимают второе место, уступая только более скоростному и универсальному автомобильному транспорту».

— Фантастика и действительность, — констатировал он вслух.

29/06/2010 г

Где-то в Йемене.

Экипаж самолета Ан-12 «Летающий хохол»

— Смотри внимательно, как бы эти «друзья» чего-нибудь не сперли. Не нравятся мне их рожи, — пошутил Микола-одессит, выглядывая в открытый люк.

Борттехник, устанавливавший лесенку-трап засмеялся и тут же осекся.

— Чтоб я этого больше не слышал, — грозно заметил Величко, — особенно от тебя, Микола. Тут каждый третий, если не каждый второй у нас в Союзе в свое время учился и по-русски говорит не хуже нас с тобой, а может и лучше, — и, подумав, добавил. — Да и на ридной мове теж. Если друг не врал, то их как раз в Крыму готовили. Так что тщательнее и внимательнее.

Все трое переглянулись и синхронно кивнули. Чем дальше, тем больше этот рейс не нравился экипажу. Пожалуй, если бы подошедший кубинец тогда объяснил суть контракта более подробно, они бы отказались. Но в баре возможность заработать почти без риска, да еще получить «настоящие документы», показалась столь заманчивой, что они согласились не раздумывая. Теперь же большинству казалось, что предыдущий рейс с грузом «агрономов и сельскохозяйственными орудиями» был просто разминкой. Но было поздно, особенно с учетом представителя заказчика на борту, «нога попала в колесо», оставалось олько бежать, то есть лететь.

Константин попросил Бронштейна привести сидящего в гермоотсеке Родригеса, а сам неторопливо спустился по трапу и, пока группа встречающих подходила к самолету, осмотрелся вокруг.

Аэродром и лагерь размещались в долине между невысоких, но довольно крутых, гор. Взлетно-посадочная полоса была расположена очень грамотно. Прикрытая с боков горами, сама полоса была удобной для взлета и посадки по двум ущельям в горной цепи. Прищурившись, Величко посмотрел на ближайший перевал. Там явно поблескивало какое-то орудие. «Удобные подходы прикрыты зенитками, а может и переносными ракетными комплексами» — решил он. Взглянув ниже, он обнаружил у подножия гор целый палаточный городок. Рядом различалось что-то вроде полосы препятствий, а чуть дальше, к горам, находилось натуральное стрельбище, от которого доносился звук одиночных выстрелов.

«Натуральный военный лагерь», — пропуская вперед Родригеса, подвел итоги Константин.

Приняли их радушно. Предводитель, высокий араб с характерным шрамом на лице, поздоровался с каждым за руку и заговорил с Родригесом на русском языке почти без акцента. Выяснилось, что груз будет примерно через два часа, а пока хозяева приглашают экипаж на обед.

Ели плов — типичное угощение для этих мест, с бараниной, черносливом, жирный, горячий, приготовленный на открытом огне по всем правилам. Местные — из общего блюда, руками, как положено по обычаю, а гостям положили в тарелки и принесли вилки. Запивали чаем и морсом, похожим на легкое вино. После обильной еды гостям предложили отдохнуть от жары в оснащенной кондиционером палатке.

Поспать удалось почти два часа. Прибыли грузовики и экипаж, быстренько ополоснувшись под самодельным душем и одевшись, отправился к борту. У самолета, охраняемого двумя парами арабов с «калашами», их уже ждали. Два седельных тягача стояли у хвоста самолета, на трейлерах лежали ящики, окрашенные в родной армейский зеленый цвет. Рядом с тягачами притулился небольшой грузовичок, кузов которого был забит небольшими ящиками того же цвета.

— Песец, — выругался Микола-одессит, опуская грузовую аппарель, — И как мы это все грузить будем?

— Не волнуйтесь, вам помогут, — заверил его непонятным образом появившийся откуда, словно материализовавшийся из воздуха Родригес. И действительно — погрузка прошла быстро, подъехавшие еще на паре грузовиков арабы работали как трудоголики. Контейнера втянули в грузовой отсек с помощью лебедки, подставленных лаг и какой-то «матери», как на русском, так и по-арабски. Вместились они впритык. Тут же «горячие арабские парни», словно муравьи, потащили из маленького грузовичка небольшие ящики и под руководством (чаще всего буквальным — показывая рукой) Бронштейна, распихивали их по отсеку.

Не успели они забросать в самолет половину грузов, как к стоящему у грузовика и наблюдающему за погрузкой старшему подъехал мотоциклист и что-то сообщил. Главный поманил к себе Родригеса и крикнул какую-то фразу своим парням. Из-за нее они заметались, словно укушенные пчелами. А Родригес, переговорив со старейшиной, быстро забрался по трапу на борт и, заскочив в кабину, потребовал запускать движки.

— Где данные для штурмана? — потребовал Куделько.

— Взлетим, набирай пять тысяч и получишь по рации. Да запускай же! Мас рапидо! — от волнения кубинец перешел на родной язык.

Запуск, прогрев, быстрый подъем аппарели… Грузовики, освободенные от тяжести, быстро исчезают куда-то вдаль, за палатки. Махнув провожающим рукой, Куделько выруливает машину на взлетку и погоняв двигатели под поторапливающие возгласы Родригеса, начинает разбег. Тяжело груженный самолет разбегается, как кажется, бесконечно долго и медленно оторвавшись от земли, начинает набирать высоту. Величко, смачно выругавшись в СПУ, поясняет:

— Похоже, там какие-то уроды к нашим хозяевам пожаловали. Аж на трех бронетранспортерах.

— Понял. Не отвлекайся. — Антон слишком занят управлением, чтобы отвлекаться по сторонам.

Самолет проскакивает ущелье и, набирая высоту, занимает продиктованный по рации эшелон и развернулся на курс, ведущий на север…

г. Батуми.

Кахабер Вашакидзе, старший лейтенант ПВ СССР. Лиза Евсеева, гражданка РФ.

— Товарищ старший лейтенант!

— Что ж ты так орешь, Ломидзе? — Кахабер привычно повертел пальцев в ухе. — Оглохнешь с тобой!

— Я же с гор, товарищ старший лейтенант! — не удивившись, пояснил рядовой. — У нас все так говорят.

— Вот почему бараны тупые! — сделал закономерный вывод Каха. — От постоянного крика мозги вскипают. Ладно, что там случилось?

— Милиционеры девушек привезли. Красивые!

— Кто, милиционеры?

— Нет, товарищ старший лейтенант! Девушки! То есть одна красивая, а другая маленькая! Но тоже красивая. Будет. Когда вырастет.

— Ладно, боец, свободен! Титорчуку позвони. А лучше, Тучкова оповести.

— Есть, товарищ старший лейтенант!

Каха отправился в свою комнату. Именно в свою. Выделенную под служебный кабинет и превращающуюся в спальню путем раскатывания матраса. Такого же, как и в милиции…

У крыльца заставы стояла милицейская «эмка» с прикрученной сверху байдаркой. В собранном виде. Упрямые оказались милиционеры.

В кабинете сидели исключительно знакомые лица. Старшина Умприании и обе задержанные.

— Гамарджоба, товарищ старшина, — по-грузински сказал Вашакидзе, — не боишься в одиночку шпионок возить?

— Гагимарджос, товарищ старший лейтенант, — ответил сван и махнул рукой, — какие из девочек шпионки? Дурак твой сержант!

— Он не мой дурак, он — капитана Тучкова дурак! — и перейдя на русский, обратился к задержанным. — Присаживайтесь, Елизавета Андреевна. И ты, Даш, садись, — и снова повернулся к старшине. — Байдарку, гляжу, с божьей помощью собрали.

— Не с Божьей, а с моей, — рассмеялась девушка. — Сами бы до Нового года корячились.

Кахабер взглянул на нее внимательнее. Мда… Вчера Евсеева показалась красивой. Сегодня, успев привести себя в порядок, девушка была ослепительна. Так, что хотелось встать на колени, прокашляться, и завести речь. Или… «Так, Каха! Держи-ка, гормоны в узде! Русские говорят: «Хороша Маша, да не наша». К Лизам это тоже относится…»

— Товарищ старший лейтенант, — отвлек его старшина, — Вы бы мне сопроводиловку подписали, да ребят прикомандировали, вещички выгрузить. И поеду я.

— Из дежурки Ломидзе возьми. Скажешь, я просил, — ответил Вашакидзе, подписывая бумагу.

Сильна, однако, задержанная! Часа три прошло, как проснулась, а старшина милиции, причем, огромных размеров сван, уже за ней вещи носит! Интересно, а Титорчука за сколько укротит? На себя Каха даже не рассчитывал. Нет, закон не нарушит, конечно. Но насчет переноски вещей… Считай, уже согласен!

Перевел взгляд на ребенка. А младшая Евсеева похлеще мамы будет. Взгляд, что твой локатор. Обшаривает кабинет, словно в поисках точки приложения слабых детских силенок. В смысле, что хозяину на голову свалить. Или показалось? Мистика какая-то…

Помяни черта! Запыхавшийся Титорчук влетел в комнату, чуть не сбив стул с ребенком.

— Звиняйте, товаришу старший лейтенант!

— Проходите, товарищ сержант. Раз все в сборе, давайте знакомиться. Старший лейтенант пограничных войск СССР Кахабер Вашакидзе. Это сержант госбезопасности СССР Петро Титорук. Ваше имя и фамилия?

— Но Вы же знаете? — удивленно вскинула глаза девушка. «Ресницы… Не о том ты думаешь, старлей!»

— Порядок есть порядок. Представьтесь, пожалуйста.

— Лиза, — ответила задержанная, потупив глазки.

— А полностью?

Опять выстрел глазами. Какой выстрел! Артиллерийский залп! Не сидел бы на стуле — с ног бы сбила!

— Евсеева Елизавета Андреевна.

— Год и место рождения?

— Тысяча девятьсот восемьдесят четвертый. Ярославль.

— Девочку как зовут, и кем Вам является?

— Моя дочь, Евсеева Дарья Егоровна, две тысячи третьего года рождения. Родилась в Москве. Мы там с мужем учились. Товарищ Кахабер, мне надо мужа найти!

— Подождите, Елизавета Андреевна! — не выдержал такого наступления пограничник.

— Можно Лиза! — якобы стыдливо потупилась девушка.

— Хорошо, Елизавета Андреевна. Подождите с мужем. Сначала расскажите, как Вы попали на территорию Советского Союза?

— На байдарке приплыла.

Титорчук заскрипел зубами. Словно почувствовав исходящую от сержанта опасность, девушка перевела взгляд на него. Обалдеть, подействовало! Титорчук так и застыл с дурацким лицом.

— Откуда приплыли?

— Из Трабзона.

Лиза сделала паузу и вдруг затараторила:

— Ой, вы знаете, это так интересно, мы плыли, плыли, а там такие волны, а берег весь в скалах, а потом пещера, а там так темно, мы устали, и руки стерли, а…

— Стоп! — заорал Титорчук, получил новую порцию снарядов и немного сбавил тон. — Отвечайте на вопросы. Вы легально пересекли границу СССР?

— Не знаю.

— Как это не знаете? — опешил Титорчук. — Пограничный контроль проходили?

— Нет.

— Гражданство СССР у Вас есть?

— Нет… пока.

— У Вас найдены денежные средства в валюте иностранных государств. Откуда они?

— С карточки сняла.

— Где?

— В Трабзоне, в офисе банка. Там чек есть, я их названия не выговариваю.

— Что Вы собирались делать с валютой?

— Поменять на деньги, имеющие хождение в месте моего пребывания, — ответила Лиза, и, глядя в лицо сержанту, с обворожительной улыбкой добавила, — в соответствии с законами той страны, в которой нахожусь.

«А ведь она не такая простушка, как пыталась казаться вначале, — подумал Каха, — защищается, и толково. Пересечение границы отрицать глупо. А с валютой выкрутилась».

— Вы предлагали людям на пляже купить у Вас валюту и плавсредство.

— Я всего лишь спросила их, где можно это сделать по закону, — девушка снова мило улыбнулась, — возможно, меня неправильно поняли, но это не моя вина.

«А ведь это тоже игра. Теперь играет в опытного юриста. А законов не знает, потому и обходит все вопросы».

— Когда Вы были завербованы разведкой Турции? — резким голосом неожиданно спросил Титорчук.

Девушка преобразилась. Возможно, и это была игра, но… Так сыграть?! Да и бессмысленно, вроде.

— Ах, разведкой Турции… — протянула она, повернувшись к Титорчуку, — дело мне шьешь, урод?! Выслужиться на мне решил?! — с каждой фразой голос повышался, переходя на крик. — А ты сидел с ребенком в чужой стране без денег?! Тебе предлагали эвакуацию в Болгарию за постель?! Ты на байдарке в шторм ходил?! По тебе из пулемета стреляли?! Сдери себе кожу с ладоней, а потом сделай вот так!

Сержант не успел даже дернуться. Девичья рука взметнулась вверх и врезала Титорчуку по щеке. Удар был смягчен бинтами, но голова сержанта резко мотнулась в сторону. И тут же обратно. От второй пощечины. А девушка продолжала орать:

— Вот теперь, шей! Сажай, сука! Правду про вас писали! И про гэбню вашу! И про Сталина с Берией! Зря я, дура, не верила! Сажай, урод! За твою разбитую рожу и сесть не жалко!

Она вдруг рухнула обратно на стул и зарыдала, уронив голову на руки.

Зато вскочила дочка. Крохотная девчушка встала в стойку, отдаленно напоминающую что-то восточное, и заявила:

— Только троньте маму! Убивать буду! Меня папа учил!

— Даша, сядь на стул, — спокойно произнес Кахабер. — Никто твою маму не трогает. Это она товарища сержанта побила.

Девочка недоверчиво посмотрела на него, потом на Титорчука, и осталась на месте.

— Я постою.

— Тю, скаженная, — проворчал сержант, ощупывая нижнюю челюсть. — Рокив на двадцать пять языком дурным намолола. А стукнула, получается, зовсим забесплатно.

— Ну и сажай! Ну и пожалуйста! — донеслось сквозь рыдания. — Егор вернется, он вам устроит! Он вашу шарагу по камушку разнесет! Пожалеете, что на свет родились!

Каха налил в стакан воды:

— Даша, дай маме попить.

Девочка несколько секунд подумала, но стакан взяла и поднесла Лизе.

— Мам…

Та пила, мелко стуча зубами о край. Вытерла бинтом слезы. Гордо вздернула подбородок:

— Ну чего не сажаете? Зовите своих горилл!

— Нету здесь горилл, и нигде нету, — ответил Вашакидзе. — Недоработка. Успокоились? А теперь, если хотите, чтобы мы нашли Вашего мужа, расскажите всё, что с Вами случилось. И почему Вы уверены, что он в Советском Союзе?

Рассказывала девушка долго, путаясь и сбиваясь, но достаточно подробно. Про Турцию и «чертов отдых», про Алевтину Федоровну, доярку из Свердловской области, про пропавшие билеты, исчезновение связи, неработающее консульство, мороженое для Дашутки, продажу вещей, старичка-прокатчика, подарившего байдарку и объяснившего дорогу, про Тольяттинскую гонку, про мужа, идущего по Китайскому Памиру и обязательно сообразившего вернуться в СССР, про двухсоткилометровый морской переход, ночевку на острове, шторм, несостоявшийся оверкиль, погоню, пулеметную очередь, слепое торканье в подземном туннеле, болящие руки, последние километры… Она сбивалась, отвлекалась, уводила рассказ в сторону, возвращалась обратно. А когда прозвучало последнее: «Вот!», сержант Титорчук встал и направился к двери, бросив на ходу:

— Пиду, запрос дам. На Егора Евсеева. Заодно отправлю Ломидзе за мороженым, — и уже из-за двери донеслось его недовольное бурчание. — Сразу сказать не могла? Обовъязково морду бить? Вона в мене, може, теж не казенная!

В небе ФРГ, Польши, CCCР.

Федька Брусникин, тинейджер, пилот-любитель.

Четыре небольших самолетика дружной стайкой двигались в восточном направлении. Машины были похожи, как капли воды. Неудивительно, одна и та же модель, один год выпуска. Даже владелец один. Пилоты, конечно, разные. И раскраска. Впрочем, три самолета и раскрашены были однотипно: неяркая расцветка темных тонов и выделяющиеся кресты на крыльях. Четвертый был окрашен в ярко-красные и ослепительно белые тона и не нес никаких знаков различия, кроме положенных по закону.

— Не повезло тебе, Фриц! — раздался голос из рации. — Не досталось фирменного! Вот по нам сразу видно, летим нах дер остен. В СССР, как когда-то наши деды!

— Ничего страшного, — отозвался пилот, — кому-то ж должно было не хватить.

Его собеседник расхохотался и не отключая связи начал орать несвязную песню, которую, похоже, считал гимном люфтваффе. Фриц отключил передачу, приглушил громкость приемника и сказал девушке, сидевшей рядом:

— Похоже, у Ганса от радости выключились остатки мозгов.

— У него их и не было никогда. Это же надо, радоваться нацистским крестам на крыльях! А если русские решат, что всё вернулось, и начнут палить?

— Ты заметила, что в Варшаве заправлялась куча народа. И расцветка у всех, как у Ганса.

— Ага! Похоже, во всех аэроклубах планируются съемки фильмов про вторую мировую.

— Не знаю, насчет фильмов, но мне это не нравится. Как-то всё… странно. Как специально сделали. И даже не спрашивали, куда летим. Словно их предупредили.

— Не-а, не специально! Никто же не знал, кто конкретно полетит. И в каких клубах будут самолеты брать. А в аэропортах мы всем давно надоели, вот и не спрашивают.

— Да ладно, просмотрел форум, и все понятно. Кто и куда. Вот только успеть всех владельцев уговорить перекрасить самолеты…

Фриц помотал головой. Сомнения зародил еще механик в аэроклубе. Отто был уже немолод и повидал всякого. А еще почему-то хорошо относился к Фрицу.

— Послушай, Фридрих, — сказал он. — Вчера вдруг поступило распоряжение срочно перекрасить самолеты. Говорят, собираются снимать кино о войне, а после вашего полета — не успеют.

— И что? Пусть снимают.

— Это очень странно, мальчик. Герр Брюннер лично отдал этот приказ, а не передал через Альберта, как делает это всегда.

— Что, хозяин соизволил оторвать от дивана свою жирную задницу?

Отто поморщился от такой непочтительности, но продолжил:

— Да. Но если это настолько важно, то почему он разрешил ваш вылет? Очень странно. Я не успел перекрасить один самолет. Лети на нем. Это та машина, на которой ты обычно летаешь.

Фрицу не слишком хотелось выделяться, но что-то в голосе механика подсказало: совет надо послушать. Тем более, собрался лететь не один. В полете же уверенность в правильности поступка только окрепла. Слишком много невероятных совпадений.

— Внимание, камрады, — раздался в наушниках голос Ганса, — пересекаем государственную границу. Дальше под крылом только вражеская земля.

Фриц выругался. Его спутница надулась.

— Извини, — сказал парень, — просто других слов не найти. Надо свалить от этого придурка. Заявить такое в эфир! Если русские влепят ему пару очередей в хвост, будут правы.

— Но он старший в нашей группе.

— С чего это? Никто его не назначал, а здесь не армия. Тем более, у нас другая цель. Посмотри карту, нам не пора забирать левее?

Девушка перевела взгляд на планшет, лежащий у нее на коленях:

— Да можно.

Фриц включил передатчик:

— Камрады, у меня что-то с элеронами.

Посыпались предположения о возможных причинах и советы, как можно выйти из положения. И те, и другие частью серьёзные, частью шутливые.

— Не помогает. Попробую сесть на то поле на востоке. Если сумею починить — догоню.

— Фриц, — съязвил Ганс, — тебя наверно, сбили русские зенитчики! Ты слишком выделяешься на общем фоне.

— Тогда меня возьмут в плен, — отшутился Фриц, — и будут поить «русиш водка».

Красно-белый самолет сбросил скорость и пошел вниз, уклоняясь влево. Но вместо того, чтобы сесть, пролетел над полем и снова начал набирать высоту, уходя на юго-восток.

Сел Фриц только через час. На точно таком же лугу, как и собирался. Разве что на самом краю располагалась небольшая деревушка. Пилот открыл дверцу, выпрыгнул наружу, с удовольствием потянулся и помог выбраться из кабины девушке, прячущей под банданой разноцветные лохмы.

— Ну что, Танька? — спросил Федька Брусникин. — Пойдем, глянем на родину Ургросcфатера?

г. Рига. Штаб 27-й армии.

Сергей Громов, лейтенант

Едва успел Сергей выйти из дверей медсанчасти, как незнакомый сержант, подойдя и отдав честь спросил:

— Товарищ лейтенант, разрешите обратиться? Вы лейтенант Громов?

— Я, товарищ сержант. А в чем дело?

— Вас просят прибыть в Особый отдел.

— Ну, раз просят… пойдемте.

Идти было недалеко, большинство учреждений штаба армии располагалось в одном здании, занятом до войны штабом округа.

В знакомом уже кабинете сидящий за столом незнакомый старший политрук вежливо предложил Сергею присесть. Представившись Игорем Макаровым, особист объявил, что будет вести дело бывших сотрудников особого отдела Дмитриева и Сергеева. После чего некоторое время расспрашивал, а вернее допрашивал, Сергея, выдирая из того малейшие подробности допросов. При этом расположившаяся сбоку машинистка с пулеметной скоростью распечатывала его показания. Порой Громову казалось, что пишущая машинка сейчас вспыхнет от перегрева и тогда он начинал говорить помедленнее.

Наконец, вопросы у следователя закончились и он отпустил Сергея. Выйдя из кабинета Громов, неожиданно для себя, наткнулся на Тюкалова.

— Михаил, а ты здесь откуда?

— А я здесь не один. Мы вас ждем, сказали, сейчас с вами поговорят и отпустят. Пойдемте, товарищ лейтенант, там все остальные.

Сдав пропуск на проходной, они вышли из здания штаба и сейчас же Сергея дружески приветствовали уцелевшие бойцы его группы

— Как вы товарищ лейтенант? — Что с головой? — посыпались вопросы.

— А что мне сделается. Проверили, разобрались. Голову стукнул неудачно. Скоро заживет. Лучше расскажите, что вы тут делаете?

— Мы? Ждем направления, — отчего-то смутившись, ответил Михаил. — Сказали, что без вас не дадут.

— А я причем? — удивился Сергей. — Что-то ты темнишь, старшина.

— Не, не темню. Сам многого не понимаю. В общем, когда нас c вами разделили, лейтенант Акимов…

— Вот, напомнили, — улыбнулся Громов, — и где же наш летун?

— Говорят в Москве. Говорят, он за один вылет сумел аж три самолета сбить, так что его награждать собрались. К самому Тимошенко вызвали, — радостно ответил Михаил и тут же снова помрачнел, словно вспомнив что-то неприятное. — Он еще успел с членом военного совета перед отлетом поговорить, о том, что вас забрали. После этого меня к самому товарищу бригадному комиссару вызывали. Товарищ Дибров со мной долго беседовал, про вас расспрашивал, — Михаил оглянулся и понизил голос, — удивился, когда узнал, что вы до сих пор проверку проходите. Может, это вас и спасло. — Тюкалов подмигнул и перешел на обычный тон. — После беседы нас всех оставили при штабе и приказали вас дожидаться. А сейчас нас ждут, — он посмотрел на трофейные часы, — через полчаса, после обеда.

— Тогда, старшина, веди нас в продпункт или столовую, — после слов Михаила лейтенант неожиданно почувствовал, что проголодался, — а там, за обедом и поговорим.

— Эх, не догадался я сразу, — хлопнул себя по лбу Тюкалов, — вы же, товарищ лейтенант с санчасти, а там какая еда — одна видимость. Да и нам подкрепиться не помешает, — под одобрительный гул бойцов, добавил он.

Плотно пообедав в столовой при штабе, в точно назначенное время группа во главе с Громовым входила в двери кабинета со странной табличкой «Посторонним В…», увидев которую Михаил пошутил — Похоже, нас ждет некто Виктор Посторонним.

На самом деле они были обескуражены, увидев в кабинете представителя госбезопасности, причем немалого ранга — целого майора ГБ, полковника на «армейские деньги»().

Вежливо поздоровавшись, он предложил им садится и, дождавшись, пока они разместятся за столом, неожиданно стал расспрашивать, как они себя чувствовали в тылу врага. Его явно заинтересовал рассказ про бой с бандой националистов. Он попросил каждого из присутсвующих вспомнить и описать его в мельчайших подробностях. И внимательно выслушал все. После чего рассказал, что в составе Наркомата Обороны создается новое Главное Управление — Охраны Тыла. Полюбовавшись несколько секунд на разочарованный вид сидящих напротив него армейцев, он объяснил, что несмотря на самое невинное название, это управление будет заниматься отнюдь не караулами, а борьбой с любыми проявлениями терроризма и бандитизма, с такими вот националистическими бандами, с проникающими в страну спецназовцами из капиталистических стран. Заметив, видимо, недоумевающие переглядывания собеседников, он кратко объяснил, что во времени, куда попал Союз, очень популярны такие вот войска особого назначения, которые нелегально проникают на территории других государств, проводят там диверсии, убивают потенциально опасных для их государств политических деятелей, обучают местных националистов. Вот для такой нетрадиционной войны и создаются войска особого назначения, что-то вроде Частей Особого Назначения двадцатых годов, но регулярных и оснащенных. Для них отбираются лучшие бойцы и командиры из армии, войск НКВД и пограничников.

— Ваша группа получила боевой опыт, подходящий для этих войск. Вы все прошли проверку. Поэтому решен вопрос о вашем переводе в формируемую сейчас Третью бригаду Осназа Охраны Тыла. Сейчас вы все оформите анкеты и документы в кабинете тринадцать и послезавтра должны прибыть в Лугу…

Москва. Стадион «Динамо».

В. А. Акимов, лейтенант ВВС.

— Ну-ка, солнце, ярче брызни,

Золотыми лучами обжигай!

Эй, товарищ, больше жизни!

Подпевай, не задерживай, шагай.

Бодрая музыка спортивного марша горячила кровь, заставляя сердце биться сильнее, словно перед вылетом. Веселая толпа болельщиков, устремленная к стадиону, обтекала неторопливо двигавшегося лейтенанта в синей парадной форме ВВС. Многие оглядывались, с уважением рассматривая блестевший на груди летчика новенький орден Красного Знамени. Но никто особо не задерживался, времени до начала матча осталось немного и все торопились занять места на трибунах. Игра должна была быть интересной, фаворит чемпионата страны по футболу, московское «Динамо» встречалось со своим киевским одноклубником*.

— Эй, вратарь, готовься к бою!

Часовым ты поставлен у ворот.

Ты представь, что за тобою

Полоса пограничная идет…

Поднимаясь по лестнице к гостевой трибуне, Владимир поймал себя на том, что невольно подпевает доносящемуся из репродукторов маршу. Но вот подъем закончился. Пройдя небольшие ворота, у которых стоял служитель, проверивший его пригласительный, Акимов оказался на трибуне. Неожиданно для него, народу оказалось много, и он с трудом нашел место. Вокруг перешептывались, передавали друг другу программки и советы, доставали и наводили бинокли, стремясь получше разглядеть подготовку к матчу. Сидящий рядом пожилой, профессорского вида мужчина, уважительно посмотрев на орден, неожиданно поделился с Владимиром запасным биноклем и программкой. Представившись, профессор Торопецкий объяснил, что сегодня играет один из его знакомых, «перспективный молодой футболист» и добавил, что у киевлян в нанешней игре нет никаких шансов. Неожиданно в разговор вклинился сидящий на соседнем ряду, чуть выше их, мужчина заявивший по-украински:

— Побачимо, товарищу, як воно будэ.

Профессор тотчас завязал профессиональный спор с украинцем, причем оба с легкостью на память цитировали таблицу розыгрыша чемпионата, вспоминали, кто и когда забил гол, спорили, кому удалось лучше взять мяч и более технично его обыграть. При этом они приводили примеры из игр чуть ли не двадцать седьмого года. С уважением прислушивающийся к спору Акимов скоро потерял нить рассуждения и перевел свое внимание на окружающее. Вместительные трибуны были почти уже заполнены. Оркестр сокращал ожидание. Эхо стадиона множило трубы. На бетонных призматических башнях полыхали вымпелы. Стадион был грандиозен. Вокруг бегового шлакового кольца стелилась полоса бетонного гоночного трека, образовывая исполинскую ванну, дно которой зеленело футбольным полем. Сочно-зеленое плато, расчерченное белыми известковыми линиями, ожидало начала матча.

Наконец на поле вышли судьи. Впереди, держа на руке, словно державу, надутый, важный от своей предстоящей роли кожаный мяч, шел основной судья — рефери. За ним, словно свита за королем, шли боковые судьи — лайнсмены, с флажками в руках. Выйдя на середину поля, рефери аккуратно положил мяч в центр очерченного мелом круга и замер, ожидая выхода команд.

Две группы игроков, сине-белая и бело-синяя, выбежали на поле, построились друг против друга. И крикнули, здороваясь: «Физкультпривет»! Вышедшие из строя капитаны поздоровались друг с другом и судьей. Быстрая жеребьевка и команды заняли свои половины поля.

Игроки встали свои места. Они стояли — одиннадцать против одиннадцати. Бутсы подминали траву лунками и шипами на подошвах. Стоял у самого мяча центрофорвард киевлян и за ним еще двое нападающих. Им выпал жребий начинать. Стояли за ними в готовности остальные форварды, хавбеки — полузащитники и беки — защитники. В створках ворот, в голу переминались с ноги на ногу голкиперы. Все замерло. На южной трибуне практически одновременно вспыхнули сотни огоньков — это засверкали на солнце стеклышки часов, наиболее нетерпеливые болельщики проверяли точное время начала игры. Владимир вдруг, по какой-то неведомой ассоциации вспомнил столь же нетерпеливо поглядывающего на часы Сергея перед такой на деревню. Где он, удалось ли ему пройти фильтрацию? Надо бы завтра попробовать позвонить в штаб армии, знакомому старшине, может быть удастся что-нибудь узнать.

Свисток судьи, первый удар по мячу — и все внимание Владимира сосредоточилось на поле.

Несмотря на то, что москвичи лидировали в турнире, а киевляне до этого играли не слишком удачно, первые же минуты начались именно атакой киевской команды. Стало ясно, что гости сразу решили показать всё, на что они способны.

Мяч ни на секунду не задерживался у ноги украинцев. Едва дойдя до бутсы одного игрока, он мгновенно переходил к другому. К этому прибавлялся необычайный напор пятерки нападающих. Голевые моменты следовали один за другим, но голкипер москвичей, Николай Бычков работал ювелирно, словно вратарь из популярного фильма. И через некоторое время гости начали выдыхаться. Неудачная передача, мяч попал к левому нападающему, молодому, бритоголовому парню. Он сейчас же атаковал, обходя игроков противника с акробатической ловкостью. Мелкий дриблинг в непревзойденном темпе и отрыв от защитника… Вот он уже напротив ворот, вратарь выбегает вперед, пытаясь перехватить атакующего, но … неудачно. Удар! Гол! Трибуны взревели, заглушая голос диктора из рупоров.

— Кто такой? Почему не знаю? — прокомментировал Торопецкий и зашуршал программкой. — Все ясно. Бесков Костя. Играл за «Металлург». Теперь понятно, почему он показался мне знакомым.

Владимир промолчал, сосредоточившись на игре. На поле киевляне попытались опять атаковать, но перехватив во время паса мяч, Бесков передал его Ильину, на крайний левый фланг. Контратака москвичей казалось неотразимой, Ильин и форвард москвичей, Якушин обошли всх и приближались к воротам. Удар! Но мяч не долетел до ворот, его перехватил маленький, юркий, появившийся на траектории удара словно из воздуха полузащитник.

— Этот тоже из новых, — прокомментировал Торопецкий. Диктор объявил, что мяч отбил Александр Скоцень. — Ага, это с освобожденной Украины.

Оставшееся время первого тайма прошло в атаках и контратаках. Обе команды играли как никогда напористо, но ни одного гола забить так и не смогли.

Второй же тайм начался с мощной атаки москвичей. Опять точными пасами передавая мяч от ноги к ноге, вперед вырвалась пара Ильин-Якушин. Тогда сбежавшиеся к ним киевляне, казалось, надежно заблокировали от них ворота и тут последовал неожиданный пас Бескову. Новый удар! Гол!

Обрадованные москвичи оттянулись на свою половину поля, стремясь передохнуть после атаки. А тут неожиданно атаковали гости. Киевский нападающий нанес внезапный и неотразимый удар издалека. Мяч попал в девятку. Стадион взревел.

— Эх, голлер, голлер, Дорохова** на тебя нет! — осуждающе крикнул сосед. А сверху радостно комментировал происшедшее болевший за киевлян украинец.

— Ничего, — утешил профессора Акимов. — Сейчас москвичи очухаются.

И, словно оправдывая прогноз летчика, динамовцы Москвы устремились на своих одноклубников всесокрушающей лавиной. Атаковали даже полузащитники, которым по всем нормам положено было страховать нападающих киевлян. И такой напор был вознагражден. Несколько голевых моментов, наконец один, а за ним и второй раз мяч затрепыхался в сетке ворот киевлян. Прозвучал гонг, сигнализируя, что до конца матча осталось пять минут. Но игра продолжалась в том же темпе. Казалось, она никогда не кончится, но тут прозвучал финальный свисток, прервав красивейшую атаку москвичей в самом разгаре.

— Финита! — удовлетворенно заметил профессор. — Считайте, что чемпионство у нас в кармане…

– -

*В нашей реальности матч «Динамо» (М) — «Динамо» (К) планировался на этот день, но из-за войны проведен не был.

**Голлер — сокращенное от голкипер — вратарь. Дорохов Александр — популярный вратарь, игравший за тбилисское «Динамо».

Курская область, дер. Камышовка

Татяна Семыкина, тинейджер, пассажир легкомоторного самолета

Застолье было в самом разгаре. Накрытые во дворе Николая Артемьева столы ломились от яств. Половина блюд гостям была незнакома.

— Это что? — неуверенно спрашивала Татяна, показывая на стакан с прозрачным красным напитком.

Соседка, дородная женщина раза в два старше гостьи, каждый раз улыбалась:

— Морс это. Пей, дочка, не бойся. Там спиртного нет.

Татяна пробовала, смаковала незнакомый, но очень приятный вкус, а через минуту задавала новый вопрос, удивляясь терпению хозяев. Фридрих уже сошелся с парнями и размахивая руками травил анекдоты, встречаемые дружным хохотом. Уж чего-чего, а всевозможных смешных историй он знал огромное количество. Татяна была страшно горда собой. Так боялась лететь в Россию. И не лететь тоже боялась. Раз Фридрих так загорелся этой идеей, не составить ему компанию было бы беспросветной глупостью. Совместные приключения сближают! А раздельные… Ну, понятно же! Особенно, если найдется другая, не столь нерешительная. Та же Эльза Газенклевер! Эта корова всё время вьется вокруг Фрица. Только дай шанс… Но не на такую напала. У Татяны настоящий Семыкинский характер, она своего не упустит! И полетела. И долетела. И приземлилась. И ничего страшного. Хорошие здесь люди.

От самолета и двух шагов не успели отойти в одиночестве. Сначала налетели мальчишки: «Самолет! Самолет! Дядь, прокати по воздуху! Дядь, а вы из Москвы прилетели? Ух ты, из самой Германии? Так вы немцы, да? Из будущего? Дядь, а правда, что мы с вами воевали? Дядь, теть, пошли в деревню, у мамки обед готов! Нет, к нам! Нет, к нам!» При этом ни один из огольцов ни секунды не стоял на месте. Чуть позже подтянулись мужчины. Одежда смотрелась непривычно. Старинный покрой изношенных пиджаков, штаны с пузырями на коленах, кирзовые стоптанные сапоги, кепки. Абсолютно не заботящийся о своем внешнем виде Фридрих выглядел на их фоне франтом. Разговор начали не сразу, то ли сами побаивались неожиданных гостей, то ли не знали на каком языке обращаться. Но когда выяснили, что прибывшие говорят по-русски, тут же потащили в деревню, где женщины уже успели накрыть столы.

И понеслась. Еда была удивительно вкусной. Татяна никогда не пробовала такого. «Потому что всё натуральное и экологически чистое». Фридрих сразу предупредил, что ему нельзя спиртного, ведь еще лететь назад. Татяна, заранее проинструктированная делать всё, как он, сообщила, что не пьет. Несмотря на рассказы, никто не уговаривал. Люди вокруг совсем не казались дикими или отсталыми. К тому же, мужчины к столу переоделись, теперь все выглядели, хоть и непривычно, но опрятно. Оказывается, встречали их в рабочей одежде, а кто же будет работать в новом. Сначала было просто интересно, потом стало весело. И становилось всё веселее.

Невысокий мужчина с темным от загара лицом откуда-то достал аккордеон (гармошка, вспомнила Татяна), пару раз для пробы развел меха…

Русские начали петь. Фридрих перестал «травить анекдоты» и начал подпевать. Часть песен была знакома и Татяне. Потом молодежь пошла танцевать. Танцы были совершенно незнакомые. Нет, она об этом слышала, но… Эта их «присядка» в живом исполнении…

— Танька, покажем класс?

Расслабившуюся Татяну вопрос застал врасплох.

— В чем?

— Брейк! Или мы не лучшая пара в Вюрцбурге?

— Ты с ума сошел! Под гармошку?

— А что? Вполне нормальный ритм.

Девушка прислушалась. И тряхнув головой, сказала с вызовом в голосе:

— А пошли!

И они показали! И как показали! Фридрих пошептался с гармонистом и…

Русская плясовая изумительно подошла для брейк-данса. Если уметь, танцевать, конечно! А они умели. И вся деревня отбивала ладонями ритм, помогая танцорам…

Потом провожала их на «летном поле». А Татяна думала, что, наверное, пора научиться называть Фридриха Федькой не только наедине, но и про себя. И окончательно становиться Танькой Семыкиной. А то ведь он может надумать забрать прадеда и умотать в эту страну. И ей ничего другого не останется, как… В общем, надо быть к этому готовой…

Самолет разбежался и, покачав на прощанье крыльями, устремился на северо-запад.

Николай Артемьев подошел к неприметному мужичку, всё застолье державшемуся в тени:

— Ну что, товарищ сержант, выполнили мы задание партии?

— А ты как думаешь?

— Да вроде в лучшем виде. Накормили, напоили. А что они водку не пьют, так дети ж еще…

— Не в водке дело, — усмехнулся сержант. — Они же ни одного огурчика не съели. Молоко пили, то да. Но с соленьями облом. Не выйдет.

Николай почесал в затылке.

— Что ж ты раньше молчал? Мы бы…

— И что «вы бы»? Силком затолкали? Вот то-то. Оно может, и к лучшему.

— Это почему?

— Вон того мужика видишь?

— Андрюху?

— Ага, Андрюху. На морду ему посмотри. А потом немца вспомни. Не случайно он сюда прилетел. Ох, не случайно…

г. Мариуполь.

А. Е. Огурцов, лейтенант, уполномоченный РКМ НКВД

На подъем «полуторка» тянула плохо, а толкать как-то не солидно, хотя Феофанов, сунувшийся в окно, предлагал такой выход из положения. Лейтенант отмахнулся. Толкать в одиночку — бессмысленно. А вылезать всем, оставив задержанных и водителя, значит уделаться в грязи по уши. Вчерашний дождь все же наследил, оставив в выемках между брусчаткой лужицы воды. Так и плелись, преодолев крутой подъем как бы не минут за двадцать. Огурцов даже пожалел, что забыл засечь время. Дальше, по ровной шоссейке, пошло ловчее и к райотделу они подъехали, не потратив, считай и часа. Огурцов вылез из машины, и удивился. На крыльце стоял дежурный милиционер, то и дело, вытирая вспотевший лоб.

— Здравия желаю, тарищ лейтенант! — обрадовано затараторил ефрейтор. — Хорошо, что вы прибыли. А то у нас такое дело, а все разъехались. Один я остался, а тут такое дело…

У него за спиной завозились сержант с Феофановым, выгружая задержанных и мешки. Мешки, слесарь-ударник, аккуратно передавал сержанту. А вот задержанным пришлось прыгать самим. Отчего старший из них расквасил нос и теперь мотал головой, разбрызгивая во все стороны капельки крови.

— Сержант, ты чего творишь?!

— Нельзя по-другому, товарищ лейтенант! — пояснил сержант, вытащив из кармана гимнастерки замызганный носовой платок, и промокая разбитый нос задержанного. — Меня, эта падла, ругательски «ментом» обзывала. И к взятке склоняла. У меня даже свидетель есть, Серега, подтверди!

— Так точно, товарищ лейтенант! — перегнулся через край Феофанов, — и мне предлагал.

Огурцов хмыкнул, и покачал головой. Потом кивнул дежурному, так и стоящему на крыльце:

— Слушаю!

— Сперва на Слободке, в пивной, что на выходе, морячки порезались, что-то не поделили, так наши все туда выехали. А с полчаса назад позвонили, что Краеведческий музей обокрали! — выпалил ефрейтор. — Ночью с черного входа забрались. Смотритель только узнал!

Лейтенант покосился на задержанных. Тот, что с разбитым носом и фингалом, молчал. А второй, по которому сразу было видно, несмотря на фигуру ломового грузчика, что хлипковат, ощутимо побледнел.

— Феофанов, Прокофьев! — Огурцов, наконец-то, вспомнил фамилию сержанта, упорно вылетавшую из головы, — мазуриков заводите. Вещественные доказательства — куда положено. Еще кто есть в отделе, или ты тут сам казакуешь? — уточнил на всякий случай у дежурного.

Ефрейтор развел руками. — Говорю, же, все уехали. Один как перст, не разорваться.

Огурцов кивнул дежурному и поманил водителя, так и не выбравшегося, несмотря на духоту, из кабины:

— Дуй на Слободку, докладывай капитану, что так мол, и так. Ну и не забудь доложить, что похищенное частично найдено.

«Полуторка» прочихалась, обдав всех черным дымом, и умчалась, расплескивая лужи.

Лейтенант посмотрел на безоблачное небо, обещающее жаркий до безобразия день и вздохнул. Судя по всему, раньше ночи никак не освободиться…

Задержанные молчали. Сидели за столом и делали вид, что проглотили языки. Лейтенант даже начал подумывать нехорошие мысли насчет табельного нагана, подремывающего в желтой кобуре. Очень уж хорошо им на манер кастета орудовать. А древним полицейским «Смит-Вессоном» еще бы сподручнее было. У него и вес в три старорежимных фунта, удобно держать за ствол, как дубинку. Вот только ты, лейтенант, не полицейский какой, из заграницы, а советский милиционер, поставленный охранять революционный порядок и общественную безопасность. Поэтому пальцы задержанным дробить, пусть они хоть десять раз виноваты — последнее дело.

— Напоминаю, что чистосердечное признание облегчает не только совесть, но и наказание, — второй раз повторил лейтенант.

Но задержанные, пересилив первый испуг после попадания в стены милиции, продолжали молчать. В сторону второго стола, на котором Прокофьев с Феофановым раскладывали изъятое, даже и не смотрели.

— Хочется молчать — ваше право, — безразлично сказал Огурцов и пожал плечами. — Вот только сейчас мы отпечатки снимем и сверим. Не отвертитесь!

— Потом я еще все опишу, — не оборачиваясь, буркнул Феофанов, проверяя опустевший мешок, на момент завалявшейся в складках мелочевки. — Как бегали, как за ножи хватались, да как взятки сулили!

— Невиноватые мы! — как ни странно, но первым раскололся старший задержанный.

— А кто виноватый? — наклонился лейтенант, стараясь дышать ртом, чтобы не обонять вонь застарелого перегара.

— Из этих он, из будущих, — хлюпнул второй. — Гадом буду, не виноватый я. Гражданин начальник, пиши нам явку с повинной!

— Напишу, как не написать, — согласился лейтенант. — Вот ты мне только мил человек…

— Сарбаш я, Иван…

— Иван, то бишь гражданин Сарбаш, ты мне, для начала, все обстоятельно изложишь в письменном виде. Кто такой ты сам, подельник твой, да тот, кто подговорил. А если изложишь все без ошибок, да без помарок, тогда и подумаем, стоит ли наш Народный суд просить о снисхождении к оступившимся членам социалистического общества.

— Напишу, напишу! — закивал Сарбаш. — Он к нам с Кузьмой в пивняке на Главпочтамте подошел, говорит, в музее «рыжья» да «белья» много всякого! Его, после как церкви позакрывали, все туда снесли! И лежало без дела! А мы «фомкой» замок отжали, он там на сгнившей дужке болтался…

— А на Песчанку каким ветром вас занесло? — уточнил Огурцов, начавший записывать показания. И что, что красным карандашом на оберточной бумаге? Можно и переписать будет.

— Дык хотели лодку присмотреть, чтобы на днях дернуть.

— Куда дернуть? В Румынию на веслах? — скептически переспросил лейтенант. — Или в Одессу?

— Не, до Мамы никто не собирался. У Кузьмы там должников много, — простодушно продолжал «колоться» Сарбаш. — Нас морячок обещал на фарватере подобрать.

— Судно «Ред Стар-Шесть», — вдруг подал голос Кузьма. — Они на Турцию идут. Гражданин начальник, — предложил задержанный, нехорошо покосившись на подельника, — давай я этого морячка опознаю, а ты и мне «признанку» намалюешь?

— А делить как собирались? — сделал вид, что не услышал вопроса лейтенант. — Поровну или по честному?

— По жизненной справедливости, — неожиданно засмеялся сержант, и подмигнул опешившим Сарбашу с Кузьмой. — Вы же, как последние фраера, голимого фуфела набрали. Ни одной серебрухи нету. Все — посеребренное. За такое — вами только катранов кормить в проливе. — А вот насчет морячка мы с вами, гражданин Сарбаш, поговорим обязательно. Нам такие гости из будущего и даром не нужны! — добавил Александр.

Федеративная Республика Германия, г. Вюрцбург.

Федька Брусникин, тинейджер, пилот-любитель.

Несмотря на темноту, самолет заходил на посадку, словно по учебнику. Старый механик усмехнулся. Предпоследний. Интересно, у него та же проблема, что у остальных? Усмехнувшись, Отто отправился к полосе. Красно-белая машина остановилась. Из кабины вылез пилот, за ним пассажирка.

— Гутен абенд, Отто, — поприветствовал немца Федька. — Как дела?

Механик принюхался.

— У вас всё в порядке?

— Да, а что? Остальные прилетели. Кроме Ганса. Но и он на подходе.

— А что Вы так подозрительно смотрите? — спросила Танька.

Механик усмехнулся. — Не могу при дамах. Вас там кормили?

— Да, — произнес парень. — И поили, русские очень гостеприимны. Правду дед рассказывал.

— Очень вкусно! — подтвердила девушка.

— Ладно. Значит, еда не причем. Прадеда встретил? — сменил он тему разговора.

— Встретил. Мальчишка совсем. Только одиннадцать стукнуло. А прапрадед — крепкий мужик. Меня одной рукой сломать может!

— Только Фридрих им представляться не стал, — наябедничала Танька.

— Может, и правильно, — задумчиво сказал Отто, — у них своя жизнь, у нас своя. Вполне реально не мешать друг другу. Вон, кстати, и Ганс.

— Дождемся, пожалуй, — сказал Федька. — Интересно, как их встречали.

Даже в свете аэродромного освещения было видно, что машина чуть дергается. Словно у пилота сильно дрожат руки. «Странно, — подумал Брусникин, — Ганс, конечно, дубина редкостная, и скотина, если честно, но пилот хороший. Напился, что ли?» Однако, пьяный или трезвый, но сесть пилот сумел без особых эксцессов. Тройка встречающих подошла к машине. Дверь распахнулась, и Ганс пулей пролетел в сторону административного здания.

— Чего это он? — удивилась девушка.

И тут же сморщила нос: волна не самого приятного запаха дошла до носов всех троих.

— Еще один, — усмехнулся Отто. — Я думал, их там отравили. Но вас тоже угощали, верно?

— И еще как! Чего только не было!

— То есть, их не отравили.

— А что, остальные все такими вернулись? — уточнил Федька.

— Поголовно, — рассмеялся механик. — Крылья в крестах, задницы в дерьме. Извините, фройляйн.

— Ничего, — отмахнулась девушка, — но почему?

— Я думаю, — глубокомысленно заметил Федька, — что запах свежей краски наложился на что-нибудь из натуральных продуктов и дал такой эффект. Во всяком случае, так я напишу в Интернете. Мы единственные летели на не перекрашенном самолете, и с нами всё в порядке.

— Может, даже продукты совсем не причем, — усмехнулся Отто. — Одной краски хватило. Хорошая версия.

Танька повертела головой, глядя то на одного, то на другого собеседника.

— Это что за приколы?

— Почему приколы, — с искренним изумлением спросил Федька, — рабочая версия случившегося. Тебя не устраивает? Представляешь, иначе завтра эти придурки будут орать, что их отравили.

— Устраивает, — согласилась Танька. — Слушай, давай не будем ждать, когда он подотрется? Поехали! Ты еще хотел к деду Степану заехать.

— Верно. Ауфвидерзейн, Отто.

— Ауфвидерзейн, Фриц.

Мотоцикл, ревя мотором, мигом домчал путешественников до дома старших Брусникиных. На этот раз Федька ворвался еще шумнее, чем обычно.

— Дед! Ты не поверишь! — с порога заявил он.

— Ты слетал в СССР, — спокойно сказал Степан Андреевич. — И тебя там никто не съел.

— С тобой неинтересно, — сделал вид, что надулся Федька. — Ты всё знаешь заранее.

— О вашей дурацкой акции весь день болтают по телевизору. И как тебе летать на машине с фашистскими крестами?

— Мы… — начала Танька.

Федька жестом оборвал подругу, посмотрел в глаза деду и, не смущаясь присутствия Таньки, произнес:

— В рот им, а не кресты у меня на крыльях. Наш самолет Отто не перекрасил. Зато тебе посылка. Из Камышовки.

И поставил на стол банку соленых огурцов.

Степан Андреевич расцвел.

— Настоящие… Как мама солила…

— Дед, прости, но… — правнук не знал, куда девать глаза, — это она и солила. Только я не стал говорить…

Наступило молчание. Потом самый старший Брусникин вытер слезу и сказал:

— Правильно. Ни к чему. Взрослеешь, внук. И спасибо. Варенька не хуже делает. Просто мамины — есть мамины…

— А где бабушка?

— Спит уже. Время-то сколько. Я тебя ждал. Вас. Как тебе Россия, Татяна?

— Танька, — поправила девушка. — Теперь точно Танька. Там здорово. И не в еде дело. Люди… нет, они, конечно, бедно живут. Но… они искренние. Настоящие.

И окончательно засмущалась.

— Ну ладно, — произнес Степан Андреевич, — на сегодня, надеюсь, ваши приключения закончились?

— Почти, — сказал Федька. — Надо осветить в интернете причину массовой болезни пилотов.

— Да, — подтвердила Танька, — А то никто не знает, что самолеты покрасили вредной краской.

— На самом деле? — спросил дед.

— Мы огурцы тебе привезли, — серьезно произнес Федька, — а они их ели. И запивали пареным молочком. Я правильно сказал? Оно пареным называется?

— Не пареным, внучек, парным, — поправил Степан Андреевич, и все трое расхохотались.

Где-то в СССР. Войсковая часть ХХХХХ.

Юрий Колганов, майор РККА, управление «Ноль».

Тянуло в сон. Еще бы, три таких перелета на самолетах, отнюдь не отличающихся комфортом, с точки зрения двадцать первого века конечно, да еще потом долгая поездка в закрытом автомобиле. Крайний самолет, признаться честно был совсем неплох. Ли-2, а точнее, как потом признался летчик — родной американский «Дуглас», поразил непривычными, но весьма удобными креслами, расстояние между которыми вполне позволяло вытянуть ноги. Но трясло его на воздушных ямах ничуть не меньше, чем пресловутый ПР-5. Оказавшийся в действительности чем-то вроде ухудшенной «Аннушки», Ан-2, на котором в свое время еще старшему лейтенанту Колганову пришлось полетать немало, этот биплан вытряс из отвыкшего от таких пертурбаций майора все содержимое желудка. Даже сейчас, спустя сутки, Юрия передернуло от неприятных воспоминаний. А ведь завтра напряженный рабочий день…

Проверив, как заведен и насколько установлен будильник, не привычный электронный, а местный механический, он лег в постель, укрывшись одной простыней. Погода, несколько дней вытворявшая неведомо что, снова стала летней и в доме, без привычного кондиционера было душно.

Поворочавшись немного, он все же забылся беспокойным сном. И снилось ему…

«— Астался адын вопрос, товариши. Докладивайтэ, товаришь Бэриа.

— Среди депортированных из Англии граждан стран СНГ присутствует гражданка Новодворская, — грустно сказал Берия. — Валерия Ильинична. Правозащитник, публицист, диссидент, лидер мелкой буржуазной партии, кавалер литовского ордена, автор книг антисоветского содержания. Что с ней делать?

— Как что? — удивился Ворошилов. — Неужели статьи не найдется?

— Как говорят потомки: «Был бы человек, статья найдется обязательно», — отшутился нарком внутренних дел. — А для нее и искать не надо. Каждые пять минут наговаривает на десять лет строгого расстрела без права переписки, — он поправил пенсне и добавил. — Нельзя ее ни расстрелять, ни посадить.

— Почему? — снова удивился Климент Ефремович.

— А если шашкой? — поддержал боевого товарища Буденный.

— Нельзя, — вздохнул Берия. — Очень хочется, но нельзя. Во-первых, она психически нездорова. И не отвечает за свои поступки.

— Так в психушку, — пожал плечами Молотов.

— А во-вторых, — продолжил Лаврентий Павлович, — шум на Западе будет неимоверный. Лечить ее из-за этого тоже нельзя.

— Так может, — задумчиво произнес Микоян, — назад? В Германию или Францию. Пусть они лечат.

— Пробовали. Все категорически отказываются. И Франция, и Штаты. Даже Польша и Буркина-Фасо. Не для того, говорят, депортировали.

Политбюро задумалось. Выпускать сумасшедшую на свободу не хотелось. Разглагольствования «демократки и диссидентки» никого особо не беспокоили, советский народ плохо понимает психически ненормальных. Но меры какие-то принимать надо.

— Кроме того, — вздохнув, продолжил Берия, — она требует «человеческих условий» для проживания. Англичане уже начали пованивать на эту тему.

— Что она под этим понимает? — поинтересовался Ворошилов. — Отдельную квартиру в центре Москвы и обеспечение питанием?

— Не квартиру, а охраняемый «коттэдж», — незнакомое слово Берия произнес без малейшей запинки. — Причем, охрана должна быть не советской. Еще Интернет и возможность выступать перед народом.

— А ведь есть такое здание, — задумчиво произнес Микоян. — Вчера я гулял с Серго… С сыном…»

По коридору за дверью кто-то прошел, заставив спящего Колганова беспокойно пошевелиться.

«Следователь поднял взор на собеседницу. — Валерия Ильинична, принято решение разрешить Вам проживание на территории Советского Союза,

— Вот! Я знало, что демократические принципы восторжествуют! — с пафосом произнесла тучная пожилая женщина. — Даже кровавые палачи Берии не посмеют поднять руку…

— Вы просили, — бесцеремонно прервал ее лейтенант, поглядывая в лежащий перед ним лист бумаги, — трехкомнатную квартиру в отдельно стоящем здании в центре Москвы, охрану от фанатиков-коммунистов, обеспечение питанием по нормам не ниже, чем у Политбюро, и возможность свободного изложения своего мнения. Так?

— Да! — подтвердила Валерия Ильинична, открыла было рот, но продолжить не успела.

— Такого помещения у нас нет, — опередил ее следователь. — Есть пятикомнатный отдельно стоящий дом со всеми удобствами по адресу Большая Грузинская, один. Устроит?

— А охрана? — поинтересовалась Новодворская. — И насчет выступлений?

— Охранники уже на месте. Они вообще не граждане Советского Союза, и никогда ими не станут. Выступать можете прямо с порога своего дома, место людное. Питаться будете по нормам охраны. Это вдвое выше, чем в ЦК. Вот фотографии дома.

— Ну… — протянула правозащитница. — А вид снаружи?

— Охрана не дает снимать, — пожал плечами чекист. — Они нам не подчиняются.

— Ну… Ладно, раз ничего лучше нет, я, пожалуй, соглашусь…

* * *

— Уважаемые посетители! Здесь находится еще одна достопримечательность. В доме на острове проживает известная правозащитница Валерия Ильинична Новодворская. Через десять минут после окончания нашей экскурсии она будет выступать с обличительной речью в защиту прав гомосексуалистов, — экскурсовод на минуту задумалась. — Или наркоманов, не помню. Да это и неважно, слова-то одни… — девушка выслушала вопрос посетителя и покачала головой. — Нет, сфотографироваться с Валерией Ильиничной нельзя. Она очень боится людей. Поэтому и отгородилась от всех кольцевым рвом с водой и белыми медведями нашего зоопарка. А сейчас пройдемте в обезьянник.

* * *

Пресс-конференция работника НКИД СССР продолжалась…

— Телекомпания БиБиСи. Меня интересует преследование госпожи Новодворской.

— Простите, но госпожу Новодворскую никто не преследует. Предупреждая Ваш следующий вопрос, за ней даже не ведется наблюдение.

— Но она заключена в клетку в московском зоопарке!

— Ваши сведения ошибочны. Госпожа Новодворская, действительно, проживает на территории Московского Зоопарка. Однако не в клетке, а в комфортабельном доме, и это ее личный выбор. Из тех вариантов, которые мог предложить ей Советский Союз, этот понравился ей больше всего…

— Газета «Фигаро». По нашим данным, госпожа Новодворская не может покинуть место своего проживания!

— Почему? Никто не мешает ей этого сделать!

— А медведи?

— Что медведи?

— Но ведь ее охраняют белые медведи!

— Госпожа Новодворская сама об этом просила. Поскольку ее не устраивает охрана из советских подданных, а привлечение иностранных военнослужащих не предусмотрено законами СССР, мы были вынуждены привлечь лиц, не имеющих никакого гражданства. Подчеркиваю еще раз: охрана охраняет госпожу Новодворскую от угрозы извне.

— Телекомпания БиБиСи. Я хотел уточнить о белых медведях. Это же очень злые звери?

— Молодой человек, как Вы считаете, если Вас заставить круглосуточно охранять Валерию Ильиничну, лично Вы долго будете добрым?»

Юрий резко проснулся, посмотрел на часы и мысленно выругался. Нет, спать в такой духоте решительно невозможно. Поэтому и снится всякое… Поворочавшись, он встал, не включая свет, подошел к умывальнику и обтерся мокрым полотенцем.

Несколько минут спустя он снова заснул, на этот раз без всяких сновидений…

Ленинградская область. Пулковские высоты.

Пулковская обсерватория АН СССР.

На фоне беспредельной черноты космоса вокруг голубого шара Земли кружилась громоздкая конструкция. Составленное из модулей центральное тело, с торчащими с двух сторон на обоих крайних модулях, огромными сдвоенными панелями солнечных батарей, плавно поворачивающимися к солнцу. Еще несколько панелей другой конструкции торчали перпендикулярно предыдущим и при взгляде с земли были незаметны. Станция летела в пустоте, совершенно темная и пустая, словно забытая всеми. Но панели исправно вращались, следя за солнцем и снабжая ее электроэнергией. Неожиданно ожило несколько секций. По одному из торчащих в сторону сегменту проскочило несколько световых сигналов, затем из дюз вырвались струи пламени и вся конструкция медленно сдвинулась вверх, меняя орбиту.

Конечно, такие подробности не были видны даже в самый большой телескоп Пулковской обсерватории и додумывались наблюдателем, но то, что наблюдаемое тело дрогнуло и начало изменять свое положение, было все же заметно. Королев с сожалением оторвался от окуляра и оглянулся на сосредоточенно работающих у камеры астрономов.

— Посмотрели, Сергей Павлович? — спросил его стоящий рядом немолодой человек в очках, с бородкой, напоминающий типичного профессора из фильма.

— Да, Гавриил Андрианович. Конечно, фото из будущего выглядят более эффектно, но увидеть своими глазами…

— Понимаю вас, батенька. Воплощённые мечты, да-с. Иногда мне хочется поблагодарить тех, кто все это сотворил. Не всякому удается увидеть мир будущего и увидеть, как воплощаются в действительность самые заветные мечты человечества.

— Не только мечты, Гавриил Андрианович, не только, — задумчиво ответил Королев, вспомнив увиденные фотографии ядерного взрыва, — но и страхи. К сожалению…

Москва. Кабинет т. Сталина.

И. В. Сталин, секретарь ЦК ВКП (б), Председатель СНК СССР

Время на экране подошло к нулевой отметке и резко перевалило за черту разделяющую один день от другого. Он внимательно посмотрел на стоящего навытяжку адмирала. Тот выглядел внешне спокойно, хотя он и чувствовал, что Воложинский волнуется. Так же как и стоящий рядом с ним Кузнецов. Первая встреча вживую, как не смотри.

— Садитесь, товарищи адмиралы.

Оба сделав два четких строевых шага, необычных для моряков, подошли к столу и сели. Разместились не торопясь, основательно, что ему понравилось. Как и то, что иновременник быстро пришел в норму. Он вообще любил таких, уверенных в себе и своих умениях людей. Неожиданно вспомнился Чкалов и полученные от группы Абакумова данные из Сети. Вполне правдоподобные, если внимательно изучить дело. Из глубины поднялся гнев и, стараясь с ним справиться, он занялся манипуляциями с трубкой.

— Докладывайте, товарищ Кузнецов.

— Товарищ Сталин, — привычное начало доклада помогло переключиться на рабочий лад. Тема доклада была действительно серьезной. Флот, на создание и поддержание которого тратились миллиарды народных денег, в новых условиях оказался не более чем плавающей мишенью и картонным мечом. Иновременные корабли положение изменить не могли, их едва хватало на полноценную эскадру на одном из морей. При этом для них надо создавать новую систему базирования. Но больше всего беспокойства доставляли ракетные подлодки. Эти подводные линкоры, способные снести залпом полконтинента, требовалось защитить от возможного нападения во время пребывания в порту, обслуживания и ремонта. С одним из этих ценнейших для страны в нынешних условиях кораблей и так уже произошел «несчастный случай». Так что требовалось срочно, в течение ближайшего месяца — двух организовать грандиозное строительство, требовалось решить, как и на каких условиях организовывать воздушное прикрытие баз и завода в Молотовске зенитными ракетами корейских друзей. Друзья они конечно друзья, но себе на уме, так что все показывать им тоже не следовало. А вот товарищ Кузнецов явно поддался оптимизму.

— Вы уверены в правильности ваших расчетов, товарищи? — «Дружно подтверждают. Что же, поверим». — А теперь доложите, как у нас решен вопрос со связью? Мы не можем допустить, чтобы капитан, потерявший… психологическую устойчивость и оставшийся без управления, втянул нас в уничтожающую войну, в «армагеддон».

— Товарищ Сталин, — Кузнецов отвечал спокойно, не заглядывая в бумаги и не задумываясь надолго, — станция связи с подводными лодками переведена нами в дежурный режим. Как выяснилось, она принципиально ничем не отличается от станции того же назначения, используемой в будущем. Наличие у товарища Воложинского соответствующих кодов позволило наладить связь с находящимися в море лодками. Кроме того, по линии НКВД налажен контакт с двумя судами из системы управления стратегическими силами в чрезвычайной ситуации. В настоящее время мы можем гарантировать, что приказы Советского Правительства будут переданы в любом случае.

— А выполнены? Как вы считаете, товарищ Воложинский? Сидите, сидите, — он затянулся, с интересом наблюдая за реакцией иновременника.

— Т..товарищ Сталин, — видно, что адмирал заволновался, но по делу, не за себя, отметил он, — командный состав и матросы на эти корабли подобраны специально. Они знают, что зависит от выполнения и невыполнения приказа. Поэтому могу вас заверить, что приказ Родины они выполнят.

— Это хорошо. Но сможем ли мы отдать такой приказ? — он отметил, что адмирал держится хорошо. Ловко обошел слово «офицеры» и правильно назвал нижних чинов «матросами», а не «краснофлотцами». Пока не «краснофлотцами». «Пожалуй, стоит вернуть старое наименование. Чем матрос РККФ хуже краснофлотца? Ничем. Это все отрыжка троцкизма, все переделать, от всего прошлого отказаться». Уверенность адмирала и в своих подчиненных и самообладание ему понравилась. Ответил уже Кузнецов, как старший:

— В настоящее время нами создается распределенная система отдачи приказа на применение специального оружия. Согласно указания Правительства, право отдать такой приказ имеют десять человек, получивших специальные инструкции. Для передачи сигнала используются все доступные средства, от системы связи Наркомата Обороны до радиостанции «Коминтерн».

— Как у нас обстоят дела с кораблями, возвращающимися из дальнего плавания?

— В настоящее время отряд Тихоокеанского флота, включающий ракетный крейсер «Варяг», продолжает движение во Владивосток, а большой противолодочный корабль «Адмирал Левченко» прошел Скагеррак. Вчера во Владивосток прибыл отряд кораблей Тихоокеанского флота в составе большого противолодочного корабля «Маршал Шапошников», танкера «Печенга» и морского спасательного буксира. В автономном плавании остаются три ракетных подводных крейсера стратегического назначения и одна атомная подводная лодка с самолетами-снарядами.

— Надо принять все меры для возвращения этих кораблей в наши порты, — он встал и подошел к карте, — Нельзя допустить повторения «несчастных случаев».

Обсудили все возможные меры. Он еще раз отметил про себя решительность и профессионализм иновременного адмирала, сочетающиеся с неожиданной аполитичностью.

Закончив беседу и проводив моряков, он посмотрел на лежащую в пепельнице трубку и с печальным вздохом затушил ее, ворча под нос о врачах-вредителях. Потом сел за стол, покосился на экран вычислителя и пододвинул к себе первую папку. Работа спорилась. Поэтому он с легким неудовольствием Он погрузился в работу, от которой отвлекся лишь услышал доклад Поскребышева, сообщившего о прибытии товарищей Берии, Молотова и Меркулова. Попросил пригласить сначала Берию и Молотова.

Поздоровались, после чего Берия достал из нового, изящного полупортфеля-получемоданчика две папки. И сразу приступил к докладу по первой, одной из важнейших на сегодня порученных ему проблем:

— … Нами создан Технический совет при Спецкомитете во главе с товарищем Ванниковым. При Техническом совете также создаются комиссии по различным вопросам разработки специального бомбового вооружения. Привлекаются самые перспективные научные и технические кадры, в том числе специалисты с уже прибывших подводных кораблей. Список необходимых для выполнения программы СБВ заводов и научно-исследовательских институтов — в приложении номер два. Для ускорения работ используются материалы из будущего, в том числе имеющиеся на подводных кораблях учебники, схемы и прочие материалы.

— Это хорошо, товарищ Берия. А что предпринимается для получения исходного материала?

— Благодаря материалам товарища Шарапова, нам известны все имеющиеся в нашей стране месторождения. Наиболее перспективным все специалисты считают месторождение Майли-Сай, в Киргизии. Еще в двадцать девятом году академик Ферсман нашел там залежи радиобарита. Содержание в руде металла — одно из самых высоких в мире. Спецкомитетом собрана экспедиция для выбора площадки под строительство… — он внимательно выслушал доклад и внезапно спросил, откладывая незажжённую трубку, которую держал в руке.

— Вы считаете, что мы можем привлечь к столь секретному проекту иностранных специалистов?

— Только на этапе разработки принципиальных схем и технологий, товарищ Сталин.

— Этот вопрос стоит обдумать тщательнее. Есть мнение, что нецелесообразно допускать к этим работам даже корейских товарищей. С учетом того, что имеется возможность использовать опыт непереместившихся специалистов. Проработайте этот вопрос тщательнее и доложите через два дня. Как считаешь, Вячеслав?

— Думаю, это правильно, Коба.

— Хорошо. Тогда давайте заслушаем товарища Меркулова, — словно не замечая, что Берия готовит вторую папку, предложил он.

Приглашенный Поскребышевым, Меркулов не заставил себя ждать. Поздоровавшись и пройдя твердой походкой военного до стола, он уселся рядом с Берией.

— Товарищ Меркулов, как проходит подготовка к передаче интернированных польских граждан, — он знал, что основной объем работы выполняет НКВД, но спросил именно Меркулова.

Доклад наркома ГБ был краток, деловит и, что ему понравился, не маскировал недостатков как по линии его ведомства, так и у работников органов внутренних дел. Во время доклада он внимательно наблюдал за Лаврентием. Но тот реагировал спокойно и конструктивно.

— Хорошо. Что еще есть по вашей линии, товарищ Меркулов?

— Товарищ Сталин. После переноса НКГБ полностью лишился внешних, заграничных сетей, а наша техническая база и багаж знаний инструкторского состава о внешнем мире совершенно не соответствуют минимальным требованиям для работы в мире две тысячи десятого года. Наши специалисты не смогут подготовиться раньше, чем через два-три года. За это время мы можем потерять ценнейшие кадры, необходимые стране. Проведенный анализ возможных действий империалистических разведок показывает, что они прибегнут к интернированию, подкупу и уговорам важнейших для развития и безопасности нашей страны лиц. Всерьез займутся вербовкой. Будут использовать любые методы, от тех, что применены в Великобритании, США и Японии в настоящее время, по запрету выезда граждан бывших республик, до похищений и убийств. И это будет сделано не позднее, чем через месяц-два, а скорее, менее чем за месяц, поэтому меры по противодействию нужно принимать немедленно. Вплоть до эвакуации особо ценных кадров, незаконно удерживаемых империалистическими правительствами. Есть предложение организовать в системе наркомата специальное управление, занимающееся наряду с этими вопросами, также связью с агентурной сетью из будущего, проверкой этой сети на лояльность и профессиональную пригодность, выявлением в ней двойных агентов и предателей. Для работы в этом управлении предполагается привлечь уже используемых и достаточно проверенных специалистов-иновременников, например из службы безопасности товарища Фридлендера, а также сумевших прибыть в СССР самостоятельно.

— А что скажет товарищ Берия? — он привычно взял в руки трубку, повертел и положил назад. Как и ожидалось, Берия поддержал своего бывшего подчиненного, Молотов слегка посомневавшись, тоже согласился.

— Хорошо, — согласился в конце концов он, — есть мнение вынести это предложение на заседание СНК и Штатной Комиссии…

30/06/2010 г

г. Лондон.

Первушин Андрей Иванович, предприниматель.

Утром третьего дня его разбудил странный шум. Андрей открыл окно и остолбенел. Площадь перед гостиницей была забита народом. Гадать, что происходит, не приходилось, достаточно было прочитать транспаранты, гордо вздернутые над головами. Большинство плакатов были направлены в противоположную сторону, но надписи на двух, развернутых немного боком, удалось разобрать. Два дюжих бритоголовых парня, затянутых в увешенную железом кожу, вздымали над головой коричневое полотнище с большими белыми буквами: «Русские — вон из Англии!» и вовсю заигрывали со скромно одетыми симпатичными девчонками, надпись над головами которых гласила: «Свободу русским братьям!». Толпа вразнобой скандировала что-то про премьер-министра, свистела, улюлюкала, и кидала помидорами и яйцами в щиты полицейских, загораживающих здание напротив.

Первушин закрыл окно и открыл ноутбук. Пожалуй, такого он сам не ожидал.

Англию сотрясали демонстрации и митинги. Бунтовали все и вся. Самые разные партии и течения в едином порыве требовали отпустить русских домой. Даже «Ассоциация Портлендских Домохозяек» присоединила свой дребезжащий голосок к общему хору. На улицу шли простые обыватели, испуганные возможной конкуренцией за рабочие места, или просто захваченные общей истерикой. Во всех крупных городах толпы блокировали уличное движение. Впрочем, это никого особенно не волновало, водители тоже были на митингах. Во Франции творилось то же самое. В Америке накал страстей был ниже. Помалу сползающий в последнее время в сепаратизм Техас, с самого начала не поддержавший федеральное правительство в «русском вопросе», как только начался шум, учредил спецрейс «Остин — Варшава», а Калифорния, с отставанием всего на двадцать минут, — «Сан-Франциско — Прага». Зато бурлила Европа. Демонстранты требовали от своих властей не только отказаться от введения санкций против русских, но и воздействовать на Лондон, Париж и Вашингтон. Совет безопасности ООН, похоже, заседал всю ночь, одну за другой принимая противоречащие друг другу резолюции.

В полдень Анхела Меркиль выступила по телевидению с осуждением решения «властей некоторых стран по ограничению передвижения граждан». — Мы, — рассказывала канцлер Германии своей стране и всему миру, — не понимаем, чем вызвано столь непродуманное решение, и призываем правительства Франции, США и Великобритании внять голосу разума.

После этого декларации государств пошли потоком.

В дверь номера постучали в шесть вечера. Андрей лежал на кровати, глядя в потолок. Вещи он давно собрал, не сомневаясь в неизбежности этого визита. Только не знал, в каком направлении лежит дальнейший путь бывшего старшины Первушина.

— Господин Первушин?

Вошедший был в штатском, но спецслужбами воняло за версту. Значит, все-таки арест. Ну и хрен с ним. Вместо одного человека СССР получит тысячи, десятки тысяч, а может, и миллионы людей.

— Товарищ Первушин, — поправил его Андрей.

— Какая разница, — поморщился гость, — правительство Содружества просит вас немедленно покинуть территорию страны. Ваш рейс отправляется через два часа.

— Так в СССР не выпускают же. А в другое место мне самому неохота.

— Решение о запрете выезда отменено. Самолет летит в Варшаву. Там будут пущены дополнительные поезда.

Первушин оторвал голову от подушки и, наконец, посмотрел на гостя.

— А остальные?

— Что остальные? Все русские летят дополнительными рейсами. Если не хватит мест, добавим рейсы.

Первушин усмехнулся:

— И с чего это вы стали такими добренькими? Прямо отцы родные!

— Кончай ломать комедию, ублюдок, — по-русски заорал англичанин, — а то мы не знаем, кто начал весь этот бардак! Вали к своему Сталину! Все валите! Чтобы через два часа и русского духу у нас не было.

Андрей, наконец, встал с кровати, лениво потянулся и вдруг одним, почти незаметным на глаз движением, оказался вплотную к «Джеймсу Бонду».

— А ты что хотел, падла? Русских остановить? Ну-ка вспомни историю, мудозвон! Это кому-нибудь когда-нибудь удавалось?

Московская область. Пос. Долгопрудный.

Бывший комбинат «Дирижаблестрой».

Как только разнеслась весть, что на заводе собираются расконсервировать дирижабль, все те из «дирижабельного племени», кто еще оставались в поселке потянулись к эллингу, забыв об отдыхе. Пришли мастера такелажного дела Курин и Воробьев, инженер и конструктор дирижаблей Гарф, бортмеханики Новиков и Матюнин. Появились пилоты из местного воздухоплавательного отряда. Привычно занял свой пост комендант эллинга Фадеев. Разложив на полу эллинга такелаж, мастер Гузеев, бывший командир дирижабля инженер Устинович, другие авиаторы проверяли расчалки, узлы креплений. Только они, своими руками собравшие в тридцатом году первый воздушный корабль эскадры «Комсомольская правда», могли быстро разобраться во всех хитросплетениях тросов и штуртросов. Мастер по ремонту оболочек Ксения Кондрашева чуткими пальцами прощупала каждый шов оболочки.

Мотористы принялись опробовать долго пребывавшие в бездействии моторы.

Водород для В-4 собирали, как говорится, «с бору по сосенке». Наполнившись газом, он раздулся и «повеселел», складки и вмятины на нем разгладились. Несказанно рады были ему, заново рожденному, и люди, верившие в любимое дело.

На летном поле Долгопрудного в это жаркое летнее утро было необычно людно. Вокруг выведенного на середину поля, играющего на ветру дирижабля, сгрудились солдаты, присланные на помощь из ближайшей воинской части, работники завода, просто горожане, привлеченные видом парящего над самой землей аппарата.

— Ну вот, Ленка, смотри, — показывал своей жене на поле Сергей Попов, назначенный ответственным за восстановление дирижабля и один из самых больших энтузиастов воздухоплавания. — Есть надежда на то, что наша работа будет востребована. Говорят, дирижаблями заинтересовался сам товарищ Сталин. Жаль только, что придется собирать по крохам растерянное так недавно… Работы очень много, но она не пугает, ведь любимое дело. Планов еще больше.

— Фантазер ты, мой, фантазер, — влюблено глядя на мужа ответила она. — Сам то веришь?

— Конечно верю. С новыми материалами, с гелием вместо водорода дирижабли станут безопасным и экономичным транспортом. Представь себе дирижабль-кран, который прилетит прямо на заводской двор, подцепит под себя собранную целиком турбину для электростанции или целый мостовый пролет и отнесет этот груз на тысячу километров, прямо к месту назначения. И не придется разбирать уже готовый агрегат, тратить время на новую сборку, проверку и испытания. А грузопассажирский дирижабль? Большой, словно кит, из новейших, придуманных за семьдесят лет, материалов, с самыми современными приборами и двигателями? Взлетев в Москве он приземлиться в дружественной Гаване, не останавливаясь нигде по пути, не завися от промежуточных аэродромов, используя топливо только на движение…

— Сергей, все готово, — прервал его монолог подошедший Устимович, — пошли.

— Ну все, — поцеловав жену в щечку, Попов устремился вслед за спещащим к гондоле дирижабля инженером.

СССР. Аэродром …

Экипаж самолета Ан-12 «Летающий хохол»

— Прилетели, мягко сели, высылайте запчастя… — шутливые строки старой авиационной присказки Антон произнес очень серьезно, словно не вводил самолет в стандартную, много раз выполненную «коробочку» над аэродромом, а готовился к аварийной посадке. В полном соответствии с этой самой присказкой, относящейся, по слухам, еще к двадцатым годам прошлого века. Посадка действительно предстояла сложная. Ни тебе радиосистемы навигации, ни «ближнего привода», все «на глаз». А аэродром горный, полоса короткая. Так что и «коробочку», и заход на посадку аккуратно надо делать. Одна ошибка, и… «нас извлекут из-под обломков». Если бы не африканский опыт, то Куделько ни за что не согласился бы на посадку в таких условиях. А сейчас просто стал действовать осторожнее, чаще обычного окидывая взглядом приборную доску и держа штурвал так, словно он стеклянный. Подтянулись и остальные, никаких шуточек, четкие короткие доклады. «Мыкола-президент», Николай Янукович, еще раз связался с диспетчером, но результатах разговора промолчал, чтоб не отвлекать командира.

Самолет плавно коснулся полосы. Пробег, короткое выруливание и затихающий рев двигателей. Прибыли. Советский Союз…

— Что там, Николай? — спросил Антон, продолжая наблюдать за суетой на аэродроме. «Солдатиков понагнали. Ничего о нашем прибытии не знают, что ли? Надеюсь, разберутся. Что-то мне в подвале НКВД оказаться вовсе не хочется» — мысли текли заторможенно, как всегда после напряженной работы. Зато время словно ускорилось. Если при посадке он успевал на секунду заметить десяток показаний приборов, отреагировать на них, да еще и проследить за окружающим, то теперь Антон не успел заметить откуда вынырнул странный «джип». Подъехавший к самолету, уже оцепленному автомобильчик почему-то навевал воспоминания о деревне, старинных военных фильмах и чем-то таком забытом за суетой дней, но оставшимся в памяти неуловимым отпечатком былого.

— «Козлик»! — удивленно воскликнул борттехник и тут же отсоединился от СПУ.

— Что еще за «козлик»? — удивленно спросил Антон. Ответил штурман, разделявший хобби «бортача». — Первый в мире серийный военный «джип» — ГАЗ -64.

— Понятно, — на разговоры не оставалось времени, из «джипа» уже вышел кто-то, судя по поведению, как минимум генеральского звания. Куделько сбросил шлемофон, на ходу пригладил растрепавшиеся волосы и прошел к люку. Вслед за ним поднялся со своего места Родригес.

— Кто вы? — судя по тому, что кричавший повторил эти слова на английском, причем с явным акцентом, а потом, кажется, по-турецки, принимающая сторона об их прибытии уведомлена не была. Антон даже не успел высказать все, что он об этом думает, «представителю заказчика». Родригес, ничуть не смущенный обстановкой, высунулся из люка и прокричал, не обращая внимания на взявшее винтовки наизготовку оцепление:

— Мы выполняем специальное задание! Прошу подняться на борт представителя командования или особого отдела!

Генерал (по крайней мере, так решил по его поведению Антон), стоявший у машины и разглядывавший самолет с невозмутимым видом, повернулся к стоящим за ним офицерам. Один из них, поправив для чего-то фуражку, вышел вперед и осторожно подошел к трапу. Посмотрел на выглядывавших из люка гостей, неожиданно усмехнулся и несколько неуклюже с непривычки, полез по металлическим ступеням вверх.

Разговаривали Родригес и местный «чекист» недолго. Пробрались в хвост, поближе к к аппарели, где было свободней. Несколько минут о чем-то тихо беседовали, после чего посерьезневший особист быстро спустился вниз и еще с десяток минут беседовал с начальником.

— Ну и чего? — спросил Мыкола- одессит, криво ухмыляясь. — Они таки не могут решить в какой из лагерей нас посадить, чи шо?

— Не доведет тебя язык до добра, — осадил шутника Мыкола-президент. — Тут тебе не Африка, мигом по статье загремишь.

— Да? А нахрена мы тогда сюда приперлись? — не остался в долгу Бронштейн.

— А ты предпочитаешь в Африке у какого-нибудь Иди Амина личным извозчиком работать? — неожиданно вмешался в разговор борттехник. Бронштейн только молча покачал головой.

Впрочем, их сомнения разрешились неожиданно быстро. Экипажу предложили отдохнуть в неплохом домике, похоже специальной генеральской гостинице. Родригес кда-то уехал вместе с местным «молчи-молчи». Появился только к вечеру, коротко сообщил, что топливо для них доставят через сутки, а пока можно отдыхать.

И они решили отдыхать. Кормили в летной столовой неплохо, охранявшие их бойцы за несколько пачек сигарет притащили вкусного молодого виноградного вина, никто из начальства не появлялся. Так что сутки можно было смело расслабляться…

Где-то в СССР. Войсковая часть ХХХХХ.

Юрий Колганов, майор РККА, управление «Ноль».

Юрий украдкой зевнул. Нет, он все-таки не выспался. Как не хватает кондиционера, черт побери! Стоило лететь за тридевять земель, чтобы тебя мучили гипнотизеры, чекисты, комары и жара. Как сейчас, например. Зачем «куратору» его воспоминания о курсантских годах? Тем более — об отношении к марксистско-ленинской подготовке в армии? Допустим, вопрос о посещенных им точках двенадцатого управления еще можно понять, не стоит подставляться, размещая склады в уже известных вероятному противнику местах. Но марксо-ленинская-то причем? Видимо, обуревавшие Колганова мысли отразились на его лице, чекист, средних лет полноватый майор по фамилии Никитин, прервал «разговор» и, вызвав дневального, попросил принести из столовой чаю. Пока солдат бегал с чайником, они вдвоем нарезали хлеб и сероватую, но вкусную, чисто мясную колбасу и приготовили бутерброды.

Разлив чай и предложив Юрию не стесняться, Никитин сам с наслаждением отпил несколько глотков действительно неплохого чая, после чего отставил стакан и, жестом предложив Колганову продолжать, спросил:

— Юрий Владимирович, вы сегодня чем-то расстроены? Что-то произошло?

— Нет. Просто не выспался. Ночью всякая ерунда снилась, — честно ответил Юрий и, неожиданно рассказал запомнившийся сон. Отсмеявшись, Никитин заметил, что сон явно навеян общением с лекарями. — И все же вас беспокоит что-то другое, — добавил он.

— Понимаете, не вижу смысла ваших расспросов. Когда меня расспрашивают о профессиональных обязанностях, инструкциях и нормативных документах, мне все ясно. Но какое отношение к созданию системы хранения и обслуживания специальных боевых частей имеют мои курсантские годы или марксистко-ленинская подготовка?

— Ну, Юрий Владимирович, вы точно не выспались. Или гипнотическое воздействие у вас еще не прошло, — улыбнулся Никитин. — Поймите, нам важны не только ваши профессиональные знания. Мы должны понять, почему социализм в этом мире проиграл, почему распался Советский Союз. Вы, конечно, не читали вчерашнюю «Правду»? Не в упрек вам сказано, я знаю, сколько вы трудитесь, — тут же извинительным тоном заметил особист, — просто все вы, иновременцы, совершенно не интересуетесь прессой, это я уже заметил. Так вот, в ней опубликована статья товарища Сталина. В этой статье разбираются серьезные недостатки в изучении и развитии марксизма-ленинизма, критикуется превращение его в своеобразное религиозное учение. А ваши воспоминания как раз и подтверждают этот вывод товарища Сталина. Вы же сами описываете, как вместо изучения сущности от вас требовали заучивания и повторения цитат из «классиков», как сознательное освоение подменялось начетничеством. В конечном итоге это и привело к отчуждению, к отсутствию истинных знаний. Ну и в результате — к победе контрреволюции. Разве не так? Подумайте и вы поймете.

Колганов, подумав, смог лишь утвердительно кивнуть. Что скажешь, если твой собеседник прав. Он вспомнил занятия, больше напоминавшие молитвенные сборища, с непременным повторением выдранных из контекста цитат, вспомнил конспекты, списанные у товарищей без всякой попытки понять, что и о чем там пишется, равнодушие, царящее на лекциях. Да, «товарищи» из идеологических органов сумели превратить живое учение в религию, выхолостить главное — попытку научно и непротиворечиво объяснить развитие общества, нащупать закономерности этого развития и применить полученное знание для построения нового, более гуманного в конечном итоге мира.

— Спрашивайте дальше, — помогая убирать остатки незапланированного полдника, сказал, внутренне стыдя себя за несообразительность, Юрий. Слышал же о создании целого наркомата, который должен изучать и внедрять все полезное в жизнь. Так с чего он решил, что особист просто тратит на него время, не зная, о чем допрашивать и как его разоблачить? Нет, это точно последствия ночных кошмаров. А те — явное следствие встреч с «мозголомами». Хорошо, что профессиональные секреты из него уже вытащили и обещали больше принудительно в черепушку не лазить, иначе точно можно закончить жизнь в сумасшедшем доме.

— Обязательно, — ответил Никитин, но допрос, больше похожий на разговор, пришлось прервать. Посыльный от командира, с просьбой немедленно прибыть на объект для консультаций. Часа два пришлось объяснять, показывать, и даже ругаться. Обычный рабочий момент на новой точке, с единственным отличием — здесь и сейчас механизмов практически не было, все делалось руками бойцов-строителей. Строились с помощью лопаты, отбойного молотка и «какой-то матери», возводя хранилище для того, что должно было спасти страну от внешней агрессии. И, несмотря на ручной труд, всё делалось основательно, качественно, на века. А отдельные недостатки… Для этого и был здесь нужен специалист, он — майор Колганов и его помощь. Так что пришлось побегать, а кое-где и лично показать, как должно быть.

После же обеда Юрий опять сидел в кабинете у начальника особого отдела.

— Продолжим, Юрий Владимирович, — Никитин снова был сух и деловит, настоящая «кровавая гебня» при допросе «гондурасского шпиона». — Расскажите поподробней о «дедовщине» в армии. С чего, по вашему мнению, она началась, какие меры против нее применялись, их эффективность…

— «Дедовщина», — задумался Колганов, — по-моему, была в армии всегда. Другой вопрос, что в каких формах она выражалась. Во время моей службы, особенно к началу девяностых, «дедовщина» приняла откровенно уголовный характер…

г. Харьков, Лысая гора.

Венька Фридлендер, ученик слесаря

Полноватый мальчишка лет четырнадцати настежь распахнул калитку и вышел на Черкасскую, ведя за руль черный, блестящий свежевымытой краской велосипед. МД-1. Новенький, пару недель, как из Москвы привезли. Закрыв калитку, поставил правую ногу на педаль и, на ходу перебросив через машину левую, помчался по улице. До перекрестка с Черниговским, где на бревнах пристроилась кучка парней. Кто на год-другой старше, кто-то помладше.

— Йоська, — заорал велосипедисту самый старший в компании, — дай прокатиться!

Иосиф тормознул и, сожалеюще сказал:

— Не могу, Серег! Папка выдерет!

— Папка твой и не узнает ничего, — возразил просивший, — он же на работе сейчас.

— Узнает, — не согласился Йоська. — Кто-нибудь скажет, — потом подумал и добавил. — А если сломаете шо?.. У вещи должен быть один хозяин.

— Брось, Серый, — сказал небольшой хлопец со спадающим на глаза шикарным «казацким» чубом. — Жид он!

— Сам ты жид! — возмутился Йоська. — И шо с того, шо я еврей?

— Ты не еврей! — ответил Серега, зло сплюнув в сторону. — Вот Веник, тот еврей. А ты — жид! Жадюга! Дал бы по сопатке, да мелких не бью!

Йоська насупился.

— Заладили: Веник, Веник, — заявил он. — У Веника отца нет, а мать его не порет. А мне…

— По губе, — вмешался третий. — Венику велосипеды покупать некому! Он сам собирал! Целый год! А ты даже в магазин не сам ходил, привезли, под калитку положили! Правильно Мишка говорит! Жидяра ты!

— Если бы покрышки деповские не подарили, не было бы у него велосипеда! — вспылил Йоська и попытался зажать себе рот. Но было поздно.

— Шо? — угрожающе протянул Серега. — Ну, падла…

Трое хлопцев повисли на товарище.

— Не гони, Серый, — заорал чубатый Мишка, — тебя же батя выпорет, неделю сидеть не сможешь.

— И хрен с ним, — рычал крепыш, — да за такое!..

— Я, это, с дуру ляпнул я, — залепетал перепуганный Йоська, — я другое хотел сказать…

— Ну? Кажи, если с пересеру не забыл — согласился Серега. — Но если опять… И запомни: был бы у Веньки велосипед! Думаешь, он случайно всё время в битки выигрывал?

— Серега! — ахнул Мишка.

— Черт! — Сергей хмуро посмотрел на Йоську. — Сболтнешь Веньке — получишь по сопатке. Понял? И плевать, как меня выдерут!

— Да ты шо! — засуетился тот. — Могила! Я ж понимаю. Я сам ему в шахматы проиграл! — и, оглядев хлопцев, торопливо добавил. — Не специально, правда.

— Твоё счастье, что признался, — произнес Мишка, — а то бы сейчас огреб. А велик у Веньки всё равно бы был. Мы тоже деньги собирали, шобы покрышки взять. Только в депо быстрее успели.

— И куда дели? — спросил Йоська.

— До мени отдали, — раздался сзади тоненький голосок, — А я до папы снесла. А ты как жадюгой был, так и остался. Еще про Веньку плохо скажешь — улицу харей подмету!

— Ты шо, Вер! Да разве я шо! Я Веника очень даже уважаю! — сама девчонка, конечно, не смогла бы выполнить угрозу. Но ведь помогут. Точно помогут! — Просто он сам работает. И зарплата у него есть. И починить всё может. А я ж в школе учусь…

— Катись! — махнул рукой Серега. — Горбатого могила исправит.

— Нужен нам твой велосипед, як пято колесо да к возу, — добавил Мишка. — Перебьемся.

— Тем более, вон Венька едет, — тут же ехидно съязвила Верка.

И вправду, из-за забора, условно ограждающего хибару, гордо именуемую хатой, появился предмет столь острого обсуждения. Такой же хлопчик, как и большинство присутствующих. Разве что с огромным синяком под левым глазом. Ведя велосипед в руках, он добрался до компании и приветственно махнул:

— Здоровеньки булы!

Ответные приветствия посыпались со всех сторон. Венька вручил велик стоящему ближе всех Мишке и устроился на бревнах.

— Катайтесь, кто хочет. Я все равно не могу. Глаз не видит. И болит.

— Кто тебя так? — поинтересовался Йоська, не зная, огорчаться ему или злорадствовать.

— С Дрюхой Беззубым стыкнулся.

— Псих скаженный! — прошептала Верка.

— Так он же здоровый такой! — Йоська вздрогнул, представив себя в подобной ситуации. — Как он тебя вообще не убил!

— Ты на Дрюху погляди, — засмеялся Серега. — Он зараз и вправду беззубый! Губа, как у юродивого с паперти. И фонари под обоими гляделками! Веник его так отделал, мама не горюй!

— Кататься будешь? — спросил девчонку Мишка.

— Ага. Сесть поможете?

Девочка неумело забралась в седло и поехала по улице, неуверенно виляя из стороны в сторону.

— Не свалится? — спросил Санек, самый маленький из присутствующих.

— Не должна, — ответил Серега, — ездила уже. Главное поймать, когда вернется. Тормозить не научилась пока. Слушай, Вень, говорят, Абрам приезжал?

— Ага! — перекошенное лицо озарилось широченной улыбкой. — На два дня! А с ним сержант его. С внуком, — неуверенно закончил Венька.

— Как это с внуком? Он чего, старый? — не поняли ребята.

— Не… Сержант молодой. А внук его — этот, которые не переместились. Из будущего. У них такая машина! Здоровая!

— Точно! Я видел! — подтвердил Мишка. — Она така… Така!..

— Кака така? — уточнил недоверчивый Серега.

— Так и не расскажешь, — ответил Венька, — смотреть надо. Похожа если танк как самолет сделать, но без крыльев. Понял?

— Не-а.

— Ну и ладно, увидишь, поймешь шо к чему. А этот Вася, который сержант, он тогда на войне погиб. С немцами. Его Аврик похоронил. И жене могилу показал! А теперь снова живой! Они диверсантов немецких на границе поймали.

— Ух ты!!!

— Немцы все перенеслись, а эти, которые у немцев самые сильные на нашей территории были, вот и остались. Их гадить закинули. Мосты взрывать. А Аврик с Васей их поймали!

— Так они же самые сильные, — удивился Йоська.

— То у немцев самые, — уточнил Венька, — а наши, по-любому сильнее будут. Аврик своего с двух ударов уложил. Он мне рассказывал.

— Покажешь как? — загорелся Серега.

— Нам так нельзя, — вздохнул Венька. — Ногой по мудям и прикладом по затылку. Против правил! И прикладов нет…

— Какие со шпионами правила? — удивился Мишка.

— Со шпионами никаких, — согласился Венька. — А нам нельзя. Холодранцы — не враги. Разве что так, для тренировки. Ну или когда в край охамеют.

Хлопцы согласно закивали.

— Серега! — подскочил Мишка. — Верка вертается! Веник, не лезь со своим глазом, сами поймаем!

Через минуту, остановленная, подхваченная и ссаженная с седла сияющая девочка присоединилась к компании.

— А у меня уже совсем получается, — заявила она. — Я и не петляю совсем. Почти. А шо никто не едет?

— Венька за брата рассказывает, — ответил Сергей, — Абрам с армии приезжал.

— Без меня?! — возмутилась Верка.

— Теперь с тобой.

— В отпуск?

— Не, — покачал головой виновник торжества, — они станки сопровождали. Целый завод! На «Косиора» повезли! А потом им увольнительную дали. Шобы до дома сходить. А Вася с внуком к себе до станицы еще съездить собираются. За Ростовом это!

— С каким внуком? — заинтересовалась Верка.

— Из будущего, — специально для девочки Венька еще раз пересказал подробности, — а еще сказали, шо мой внук тоже не перенесся. Эти станки он купил. И в СССР привез.

— Твой внук? — удивилась Верка. — Ты же неженатый.

— Так буду!

— Щаз! — ехидина и есть ехидина. — Ты и целоваться, небось, не умеешь.

— А ты умеешь?

— А то ж! — гордо произнесла девчонка.

— Ща проверим, — произнес Серега, протягивая руку.

Верка резво отскочила назад:

— Фиг тебе! Я Веньку поцелую. Потом. Когда у него глаз заживет!

Хлопцы дружно рассмеялись.

— А почему твой внук до Харькова не приехал? — Верка попыталась отвлечь внимание.

— Он в Москве сейчас. Его сам товарищ Сталин вызвал! Ты, говорит, Ефим Осипович, нужен Родине на другом месте!

— На каком другом? — поинтересовался Серега.

— Не знаю. Не рассказывали. Секрет это.

— Значит, сына ты Осипом назовешь? — спросил Йоська.

— Получается так.

— А если решишь иначе назвать?

— Не знаю. Сейчас всё по-другому пойдет, — Венька растеряно улыбнулся. — Я там многого не понял. Семь классов — не образование. Это Василь Сергеич сказал.

— А…

— Ну шо пристал к чоловику? — перебил Йоську Серега. — Вень, а еще он шо гутарил?

Венька задумался. То ли вспоминал, то ли думал, стоит ли говорить. Вдруг ненароком какую тайну выдашь. Наконец, сказал:

— Говорил, шо я, когда вырасту, машины делать буду. Ну, в той истории делал. Только для этого много учиться надо. Семи классов не хватит.

— Так ты шо, обратно в школу пойдешь? — спросил Йоська. — А депо?

Венька покачал головой:

— Из депо не уйду. Мама одна нас не прокормит. Пойду в вечерку. Потом в институт. Тому мне, ну из прошлой, сложнее было. Я-то точно знаю, что смог. А если раз сумел, то чего бы и второй не осилить?

— Вень, я катнусь? — для проформы спросил Мишка, поднимая велосипед. — Йоська, давай наперегонки.

— Ну тебя! С Серегой гоняйся!

— Так вел-то один, — не понял Мишка.

— Два, — твердо ответил Йоська. — Мой берите. Пусть папка порет.

Он подумал и добавил:

— А может, и не выпорет. Сам подойду, и скажу, что дал покататься! И что потом давать буду. Вень, если сломается, починить поможешь?

— А то ж, — согласился Венька. — Только в августе не ломай. Я до Москвы поеду. К внуку…

Ленинградская область, пос. Сясьстрой.

Аркадий Ильич Костицын, учитель.

Звонок в дверь. Начинаем считать. Второй. Третий. К нему.

Аркадий Ильич отложил книгу, снял очки и, тяжело поднявшись из кресла, вышел в коридор. Раз три звонка, никто из соседей дверь открыть не удосужится. Они так не со зла — когда приходят к Анастасии Ивановне, открывать выскакивает вся квартира. Старушке слишком трудно ходить. А Аркадий Ильич еще не так уж стар, хотя прихрамывает немножко, память о немецком осколке в империалистическую. Да и ощущает себя стариком только летом, когда кончаются школьные занятия. Все остальное время дети не оставляют времени на выискивание болячек…

За дверью стояли трое. В хорошо знакомой форме.

— Лейтенант милиции Перовский, — представился высокий, предъявляя удостоверение, — Аркадий Ильич Костицын?

— Коля, — удивился Аркадий Ильич, — ты что?

Не мог же Николай Перовский забыть своего учителя. Десять лет — срок небольшой. А Мурат Ильязов выпустился лет пять назад. Нет, шесть. Такой непоседливый мальчишка, но учился хорошо. А теперь в милиции… Но почему? Коля же в Ленинград уезжал, учится. Или…

— Вы за мной? — побледнел Аркадий Ильич, — я сейчас, соберусь.

— Аркадий Ильич, — ощутимо смутился Перовский, — пожалуйста, не нервничайте! Мы совершенно по другому вопросу. Консультация Ваша нужна. Просто, на службе, обязаны представляться по форме! Разрешите войти? Или так и будем на всю квартиру кричать?

Перовский неодобрительно окинул взглядом вид, открывающийся из-за плеча старого учителя. Щелястый пол, закопченный в паре мест потолок, непонятного происхождения потеки на стенах. Аркадию Ильичу вдруг стало очень стыдно.

— Конечно, конечно… Проходите… — он посторонился, пропуская гостей, и опустил защелку, — в мою комнату, если не возражаете. Коля, Мурат, вы же знаете.

Вслед за гостями прошел в свою каморку. Она, всяко чище и опрятнее общего коридора. Мало ли что, и дети, бывает, забегают, и выпускники. Хоть и лето… Сел в свое кресло. Николай и незнакомый устроились на стульях, Мурат остался стоять возле двери. Перовский бросил на подчинённого короткий взгляд. Ильязов развел руками, потом вышел из комнаты и вернулся с табуреткой.

— Аркадий Ильич, — начал капитан, когда Мурат наконец устроился, — у нас несколько необычное дело. Но важное. Вот товарищ Семенов специально из Ленинграда приехал.

— Евгений, — представился товарищ Семенов, — скажите, Аркадий Ильич, у вас учится такой Алферов Жорес Иванович?

Костицын от неожиданности не сразу сообразил, о ком говорит ленинградец.

— Жорик? Конечно! — вспомнил Аркадий Ильич и встревоженно добавил. — Но что такого мог натворить одиннадцатилетний мальчик, чтобы им заинтересовались в НКВД?

— Ничего страшного не совершил, — успокоил учителя Евгений. — И не совершит. Зато хорошего может сделать много. Скажите, что Вы думаете о способностях мальчика?

Костицын расцвел:

— Жорик талантлив! Просто талантлив. Конечно, он еще в четвертом классе, рано судить, но у мальчика великое будущее! К сожалению, я не могу уделять таким ребятам столько времени, сколько они заслуживают, но тем не менее… Представляете, я возил их в Ленинград, на олимпиаду по математике! Она проводилась для шестых классов, так они ее выиграли!

О своих воспитанниках Аркадий Ильич мог говорить бесконечно. Но Семенов прервал восторженную речь учителя:

— Кто «они»?

— Ну как же! Жорик и Олежка Свирский! Такие ребята — огромная редкость! Даже в Ленинграде единицы! А тут сразу двое в крохотном Сясьстрое! В одном классе! Четвероклассники решили больше задач, чем ученики шестых классов, а там были лучшие из лучших! Олежка — первый, а Жорик отстал совсем чуть-чуть.

— Минуточку! — Евгений поднял руку. — Вы хотите сказать, что у Вас есть ученик способнее Жореса Алферова?

Аркадий Ильич удивленно посмотрел на гостя:

— Никто вам не скажет, кто из ребят способнее. Нет таких технологий. На олимпиаде оба решили все задачи. Но Олег сумел найти очень красивое решение. Вот смотрите, — учитель потянулся за карандашом и бумагой.

— Аркадий Ильич, не надо! — предупреждающе поднял руку Перовский. — Давайте я объясню, в чем дело, а потом…

Дверь открылась. Антонина Семеновна оглядела присутствующих и радостно улыбнулась:

— Муратик! Коленька! Как я рада! А Вас я не припомню, — это уже Евгению, — Вы в каком году выпускались?

— Евгений. Я не имел счастья учиться у Вашего мужа. Уже жалею. Приехал из Ленинграда. По делу.

— Аркадий! — укоризненно покачала головой Антонина Семеновна. — Хоть бы чаем гостей угостил! Товарищ, вообще, с дороги! Одну минуту, сейчас я Вас накормлю!

— Не беспо… — произнес Семенов в уже закрытую дверь, проводил взглядом Мурата, умчавшегося помогать хозяйке, и развел руками. — Что ты будешь делать… Ладно, вернемся к делу. Аркадий Ильич, Вы знаете, что наша страна перенеслась в будущее?

— Да, — ответил Костицын, — хотя совершенно не понимаю физики процесса.

— Ее не понимают, насколько мне известно, и лучшие ученые мира. Не только советские, но и зарубежные. Однако, дело в другом. Кроме многочисленных трудностей, у нашей страны появилась уникальная возможность. Мы знаем, кто из советских людей, сумел стать великими учеными, и можем создать им наилучшие условия для развития своего таланта.

У Аркадия Ильича перехватило дыхание:

— Мои ребята…

— Жорес Иванович Алферов, величайший физик, лауреат Ленинской и Нобелевской премий, академик…

— Только Жорик? А Олежка?..

— Не знаю, — смутился ленинградец. — Мы, конечно, запросим все данные. Но в науке он следа не оставил. Мог заняться чем-то другим, а скорее всего, погиб.

— Как? — встревоженный учитель начал подниматься со стула, комкая нервно сжатой ладонью скатерть.

— В той истории была война, — поспешил объяснить Семенов. — Страшная война, от которой нас спас катаклизм. Немцы дошли до Москвы и Сталинграда. Ленинград три года был в блокаде. Огромное число жертв. Умирали от пуль, снарядов… от голода, как в Поволжье. Мало ли что могло произойти с ребенком в той мясорубке…

— Боже мой… — пустым голосом сказал Косицын, неуклюже садясь обратно. — Но…

— Аркадий Ильич! — вмешался Перовский. — Этого всего не будет. Теперь не будет.

— Да, конечно…

— А вот и я!

Пока жена накрывала на стол, Костицын пытался осмыслить полученную информацию. Олег Свирский не оставил следа в истории. Такой талант! Невозможно! Неужели, погиб? А остальные ребята? И не только четвертый класс…

— Аркадий Ильич, — прервал его размышления Семенов, — принято решение о создании школ для особо одаренных детей. Мы надеялись найти здесь одного ученика. Благодаря Вам нашли второго.

Костицын заинтересовался:

— Что за школы?

— В них будут собраны талантливые дети. Вот Вы сказали, что не можете уделять этим двоим нужное время. Почему?

— Я не могу забросить весь класс. Жорик и Олежка гораздо быстрее схватывают материал. Но пока остальные не разберутся, вперед идти невозможно. В результате, большую часть урока мальчики скучают. Я подбрасываю им интересные задачки, но это полумера. Только планомерная работа возможна лишь после уроков. Но невозможно же целый день учиться. Они же, в конце концов, дети!

— Вот видите, — кивнул Семенов. — Товарищ Сталин тоже об этом подумал. Мы собираем талантливых ребят, чтобы обучать их отдельно от обычных детей. Как вы думаете, сколько потребуется Вашим мальчикам, чтобы окончить школу? Если ничего не будет мешать?

— За всю программу не скажу, — задумался Аркадий Ильич. — Но математику… года два. Даже год. Если совсем хорошие условия.

— Пусть даже два. И столько же на университет, — начал прикидывать Семенов. — К пятнадцати годам они станут учеными! Как Вам такая перспектива?

Костицын покачал головой:

— Выглядит заманчиво. Но как получится в действительности?

— А это от нас с Вами зависит. Как вы смотрите на то, чтобы поработать в такой школе?

— Но позвольте! Школа для двоих?

Семенов рассмеялся:

— Школа будет в Ленинграде. Вам предоставят квартиру. Ребята пока будут жить в интернате. По мере возможности, будем переселять к ним родителей, чтобы дети не очень отрывались от семьи. Конкретно Алферовы сейчас уехали в Свердловскую область, но уже подписан приказ о назначении Ивана Карповича в Ленинград.

Карпицын взял со стола очки и зачем-то начал их протирать суконкой.

— Скажите, Евгений… — учитель замялся, пытаясь вспомнить, звучало ли отчество «товарища Семенова».

— Просто Евгений.

— Хорошо. Скажите, а брат Жорика? Маркс в этом году закончил школу…

— Не беспокойтесь, аналогичные заведения будут и для студентов. Этим занимаются другие наши сотрудники. Маркс Алферов числится в списках.

— А… В той истории? Он тоже чего-то добился? Или…

Лицо Евгения стало каким-то суровым:

— Сорок четвертый год. Украина…

— Боже мой! — выдохнул учитель.

— Этого теперь не будет, — вновь сказал Семенов. — Так что Вы ответите, Аркадий Ильич?

— Я не знаю… — руки предательски задрожали, — это так неожиданно… Я же уже старый…

— Да согласен он, согласен! — нарочито сварливым тоном произнесла незаметно вернувшаяся Антонина Семеновна, — Всю жизнь об этом мечтал!

Москва, Курский вокзал.

Егор и Лиза Евсеевы, граждане СССР

— Странно! Почему на Курский? — удивился Санек. — Всегда на Казанский приезжали! Площадь перешел и на Ярославском, — он украдкой вздохнул. — Почти дома…

— Так это в наше время, — откликнулся Лешка. — Здесь всё по-другому. Да, Наташ?

— Не знаю, никогда не была в Москве.

— Парни, мы едем литерным! — разъяснил Влад. — Куда захотят, туда и подадут. Откуда лучше отправлять, туда и направляют. Понимать же надо. — И выразительно постучал пальцем по лбу зажмурившегося от неожиданности Лешке.

В купе заглянул Сергей. Не заходя внутрь, сказал:

— Готовы, ребята? — и, опережая дружный кивок. — Пошли!

Как это обычно и бывает, все двинулись одновременно. В небольшом тамбуре сразу стало тесно. Никто, конечно, не возмущался. Но проводник понимающе изогнул бровь и, не дожидаясь полной остановки начал открывать дверь…

Поезд встречали. И неслабо встречали. На перроне, их ждала группа человек из десяти, все в форме наркомата внутренних дел, во главе с капитаном ГБ. Вели себя чекисты крайне уважительно. Стало ясно, что они больше почетный эскорт, совмещенный с охраной, чем конвой. Наметанный глаз Усольцева заметил еще пару десятков ребят в штатском, плотно перекрывавших территорию. После ничем не примечательной процедуры знакомства ожидаемый порядок действий был нарушен. Капитан, отводя глаза, поинтересовался:

— Товарищи не могли бы вы подождать полчаса? Нам надо встретить еще один поезд.

Все только пожали плечами. Тоже, блин, проблему нашел! Раз надо, подождем. Можно подумать, мы имеем хотя бы совещательный голос. Однако, чекист еще не закончил:

— Товарищ Евсеев, — теперь он обращался только к Егору, — Вас не затруднит поучаствовать во встрече…

— Лиза?! — идиотом надо быть, чтобы не понять! — Что же вы молчали? Что с ними?!

— Так я и говорю, — улыбнулся чекист. — С вашей женой и дочерью всё в порядке. Просто… Во избежание, так сказать, сложностей…

— Не тяни, капитан, — бесцеремонно вмешался Лешка, — рассказывай, что там Лизка натворила, что ее всё НКВД боится? Черное море на байдарке переплыла или кому-то из ваших морду набила?

Капитан растерялся окончательно. Потом обреченно махнул рукой.

— Значит, правда! И то, и другое. И еще кое-что. Честно говоря, не очень верил. Но раз уже и вы в курсе…

— Да не в курсе мы, — успокоил Лешка. — Просто Лизка — она такая. Она может. Рассказывай по порядку.

— В общем, по поступившей информации, Елизавета Андреевна ограбила турецкую гостиницу и два банка, отбилась от бандитов, оставив за собой не то семь, не то десять трупов. В шторм переплыла Черное море. Избила нашего сотрудника. Или дочка избила… Не суть… В общем, чем раньше вы, товарищ Евсеев, окажетесь рядом с этим стихийным бедствием, тем лучше.

Егор ошалело молчал. Зато Лешка, настроение которого резко поднялось, изгалялся вовсю.

— Ну, море переплыть это Лизок запросто. На раз-два! Идиоту какому по морде съездить — тем более, это и Дашке по силам. Бандюганов недоношенных разогнать вдвоем — тоже не проблема. За банки и гостиницу — значит, очень надо было. А вот насчет трупов, это ты капитан, хватанул! Не будет Лизонька никого убивать. Она девушка нежная, это занятие не любит. Так справится. В общем, пошли встречать!

— Идти никуда не надо, — пояснил сотрудник госбезопасности. — Поезд подадут к этой же платформе. Собственно, уже подают. Иначе, мы бы давно бежали на другой путь.

— Что ей грозит? — задал Егор наиболее важный в данный момент вопрос.

Капитан усмехнулся:

— Ничего вашей жене не грозит. Сотрудник признал свою вину в инциденте. Турция требовала выдачи. НКИД ноту игнорировал. Говорят, сам товарищ Сталин сказал: «Такие кадры могут решить всё!» В общем, как и с Вами. В распоряжение НИИЧаВо.

— В распоряжение чего-чего? — не понял Санек.

Капитан пожал плечами:

— Новый наркомат. Иновременных инноваций…

Он замялся, видимо забыв дальнейшую расшифровку.

— Чародейства и волшебства, — закончил Лешка. — Вполне подходящее название для дурдома, куда собирают таких, как мы! Эти кадры могут такого нарешать!.. Егор! Ты куда?!

А Егор уже бежал вдоль остановившегося поезда навстречу радостно орущей «Папа!» Дашке. Нет, уже стоял, держа дочку на левой руке, а правой обнимая уткнувшуюся ему в грудь плачущую жену.

Лиза тихонько всхлипывала и негромко бормотала:

— Я знала! Знала! Знала, что ты меня никогда не бросишь! Обязательно найдешь, что бы ни случилось! Знала!

Дашка, уцепившись правой рукой за папину шею, левой гладила маму по голове, приговаривая:

— Мам, не плачь. Вот же папа здесь. Не плачь, мам!

Лиза всхлипнула еще раз, подняла голову и еле слышно шепнула Егору:

— Я из Турции такое платье привезла! Закачаешься!

И счастливо рассмеялась.

Подмосковье. «НИИЧаВо».

Ефим Осипович Фридлендер, нарком «НИИЧаВо»

— Товарищи! — нарком оглядел зал.

Собралась большая часть наркомата. Если быть точным, в просторном зале присутствовали все граждане СССР, родившиеся во второй половине двадцатого века. Иновременцы, неперемещенцы и тому подобное. Терминов придумали много, но с одним удобным и универсальным словом для обозначения людей из разных временных эпох пока еще не определились. Ни для «предков», ни для «потомков». Придумают ли, еще вопрос.

Пройдет несколько месяцев, может, несколько лет, и это понятие станет просто не нужным. Союз перейдет на всеобщую систему летосчисления. Паспортистки недрогнувшей рукой будут заполнять новую графу «год рождения», не обращая внимания на несоответствие разницы между написанной цифрой и реальным возрастом гражданина. Впрочем, паспортисток и раньше не особо беспокоили несоответствия. Но и куда более образованные товарищи, составляя биографии выдающихся деятелей современности, не погрешат истиной, сообщая следующее: «…родился в 1938 году, в 2024 году, в возрасте семнадцати лет…». Биографии, конечно, будут писать позже, но это уже детали. Всё новое раньше или позже становится привычным. «Предки» надежно перемешаются с «потомками». А лет через семьдесят, и ни тех, ни других не станет даже формально. Сейчас же они еще не едины. И от этого появляются проблемы, которые приходится решать в узком кругу. Вот и сегодня в конференц-зале НИИЧаВо нет ни одного «предка». Даже вездесущая Ирка не проникла. Собственно, Фима сам ее попросил и объяснил, в чем дело. А умница Ирка согласилась. Проблему, стоящую на повестке дня «потомки» должны решить сами.

— Товарищи, — повторил Фридлендер. — Мы собрались, на первый взгляд, по несерьезному поводу. Но только на первый взгляд. Так получилось, что мы, люди двадцать первого века оказались в стране, переброшенной из середины двадцатого. Кто в этом виноват — мы так и не узнаем. Но, сами понимаете, что это совсем не главное. Важнее другое. Каждый из нас мог выбрать, жить на Родине, или уехать в другие, современные нам страны, с привычным положением дел, со знакомой жизнью. И каждый из нас выбор сделал. Здесь сегодня только те, кто выбрал Советский Союз. У каждого свои причины выбора. У кого-то высокие и благородные. У кого-то совершенно житейские. Возможно, у кого-то и весьма некрасивые. Но все мы вернулись в СССР и собираемся здесь жить! И надеемся, что наша помощь поможет нашей Родине, на семьдесят лет отставшей от всего мира. Но кроме нас, здесь живут и другие люди. Которых, кстати, намного больше, чем нас. Те люди, которые жили здесь раньше. Которых мы зовем «предками», и это правда, ибо предки каждого из нас в их числе. Люди, которым мы пришли помогать!

Фима сделал вынужденную паузу. Привычки готовить речи заранее, у него не было. Тем более, никогда не читал по бумажке. Живой разговор найдет более удобный путь к сердцу, нежели казенные фразы, которые и сам выступающий не может запомнить. А то, что иногда приходится останавливаться, чтобы собраться с мыслями — не страшно. Зато ни один, самый каверзный вопрос не застанет врасплох, не выйдет за пределы обозначенного русла. Ведь его нет.

— Мы только начали работу, но уже сейчас, в самом начале пути, обнаружилась серьезная проблема. Если сказать одним словом, то имя ей «снобизм». Наш снобизм! Мы почему-то решили, что любой из нас изначально лучше, умнее и толковее тех, кто пришел из сорок первого!

Фима вновь замолчал. На этот раз совершенно умышленно, чтобы была возможность вклиниться и выкрикнуть с места возражение. Нарком даже предполагал, кто именно купится на столь дешевый ход. Да что предполагал, был уверен процентов на девяносто. Трудно ошибаться, зная заранее. Ну, а Дима Селин, конечно же не подвел!

— Так оно так и есть! — воскликнул с места «очень полезный фрукт». — Васька вчера кнопку «Эскейп» на клавиатуре полчаса искал! Я по часам засек!

— Тогда скажите мне, товарищ Селин, — ехидно уточнил Фима, — сколько времени потребуется лично вам, чтобы найти суппорт у винторезного станка?

Такого вопроса «фрукт» не ожидал:

— Так я это… не слесарь…

— На токарных станках работают токари, а не слесаря. Так вот, найти суппорт намного проще, чем кнопку «Эскейп». И Василий Абашев, который на этих станках чудеса творит, имеет не меньшее право считать тупым вас, чем вы его, — Фима чуть повысил голос. — Но он так не считает. Вовсе не потому, что Вы лучше. А потому, что Василий Абашев умеет уважать людей, а Вы — нет. Если бы дело было в одном Дмитрии, — теперь Фридлендер обращался ко всей аудитории, — не стоило бы и огород городить. К сожалению, в той или иной степени подобное отношение появилось у многих. Потому я не буду приводить конкретных случаев. Даже скажу Диме спасибо за его готовность демонстрировать общие ошибки на собственном примере. Я хочу лишь очертить проблему, а бороться каждый будет сам. Поскольку бороться придется с собой. А борьба с собой — самая трудная!

Нарком отхлебнул воды из стакана и продолжил:

— Я сейчас буду говорить громкие и пафосные слова. Надеюсь, вы простите мне пафос. Не потому, что я народный комиссар. А потому, что это правда! Что за люди — те, что окружают нас? Это те самые люди, что переломили хребет фашизму. Те, которые построили большую, сильную, уважаемую в мире страну. Они умеют переносить любые трудности. Кто-то может сказать, что они этого еще не сделали. Да. Но мы-то знаем, они это сделают. Они могут это сделать. А теперь я спрошу вас. А мы на это способны? — он обвел взглядом зал.

— Конечно!.. — выкрикнул Селин.

— Помолчи, клоун, — одернул крикуна Мишарин, юрист из Новосибирска. — Ефим Осипович, на этот вопрос невозможно дать ответ. Вот так сразу взять и заявить о нашей способности или неспособности…

— К сожалению, Александр Владимирович, можно. Ибо ответ этот неутешительный. Не способны. Всё, что мы смогли, это прохлопать страну, построенную нашими предками. Вот этими самыми, которых мы считаем тупыми, неумелыми, наивными и бестолковыми.

— Ефим Осипович! — воскликнул Мишарин. — Это некорректно! В девяностом нам было по двадцать-тридцать лет, и нас старательно накачивали фигнёй, вроде Говорухинской «Россия, которую мы потеряли» и песен Талькова. А многих вообще еще не было! Сейчас совсем другое дело. Сейчас нас «ништяками» в виде жвачки и джинсов не купишь!

— Вы так считаете? — усмехнулся Фридлендер. — А скажите, какого черта мы жили в Российской Федерации, а не в Советском Союзе? Не в девяностые, а в две тысячи десятом?

— Заново создать страну намного сложнее, чем ее развалить, — не сдавался юрист.

— Серьезно? У наших предков с момента окончания гражданской войны за спиной девятнадцать лет. И у нас с момента развала Союза — девятнадцать. А результаты сравним? Как Вы считаете, если сейчас на место населения СССР перенести население Российской Федерации. Всё, целиком, что мы получим через год?

Мишарин задумался. Наконец, сказал:

— Россию две тысячи десять мы получим. Вернее, две тысячи одиннадцать… Вы правы, Ефим Осипович. Даже если вместо Путина и Медведева будут Сталин и Берия.

— Вот об этом я и веду речь. Нас сейчас не купишь джинсами и жвачкой. Согласен. Мы подорожали. Теперь нас купят интернетом и айфонами. Не всех. Очень надеюсь, что собравшихся в этом зале — нет. Но даже если так, все равно мы слабее «предков». Или кто-то думает, что им не предлагались свои «ништяки», когда ставился изначальный выбор? Можете не сомневаться, предлагали. Но результаты все видели.

Фима опять сделал паузу.

— Мы все тоже сделали выбор! Отказались от сытой и обеспеченной жизни в мире двадцать первого века. Пошли жить в коммуналки и общежития. Некоторым пришлось прорваться через барьеры, поставленные врагами СССР за кордоном. Сейчас сюда везут ребят, перешедших через Памирские горы и девушку, переплывшую на байдарке Черное море… — он переждал шум, вызванный известием. — Всем нам за это честь и хвала! Но изначальным гражданам СССР тоже есть чем гордиться. А никакие наши достижения не идут в сравнение с их подвигами на войне. Они достойны нашего уважения в куда большей мере, чем мы их. Да, они менее образованы, чем мы. В чем-то наивны. Но это временно. Очень скоро «предки» нас во всем догонят. А наша задача помочь им сделать это быстрее. И самим научиться у них не продаваться за «ништяки». Думать не только о себе. Не попадаться на песни и книжки. Перестать быть стадом. Научиться строить, а не ломать. Научиться быть людьми.

Нарком обвел взглядом притихший зал.

— Я не жду громких выражений согласия. И тихих тоже. И пафосных речей с биением себя кулаком в грудь тоже не надо. Всё, что я хочу, это чтобы каждый про себя обдумал то, о чем мы сегодня говорили. И сделал выводы. Собственные. Все, наверное…

Подмосковье. «НИИЧаВо».

После собрания иновременников через час … другой

Капитан открыл тяжелую дубовую дверь и посторонился, пропуская сопровождаемых:

— Прошу, товарищи!

— Вежливость — визитная карточка НКВД, — тут же прокомментировал Лешка. — Ты, Семеныч, лучше первым иди, дорогу показывать будешь! А мы за твоей широкой спиной.

Всю дорогу от вокзала здоровяк трепался с чекистом. Видно не зря, раз уже перешли на «ты» и на отчества.

— Да я и сам планировки не знаю. Не был здесь еще. Думаешь, каждого целый капитан госбезопасности встречает?

Лешка уважительно покачал головой:

— Не, подобная честь только Лизке с Дашунькой! Но настоящий чекист должен знать каждый закоулок в родном городе!

— И в не родном — тоже, — добавил Влад. — А то вдруг служба занесет в какой Мухоздравск, а ты не в курсе, где в Приморском районе общественный сортир. И всё! Как выполнять задание, благовоняя на всю округу?

— А ну вас, — обреченно махнул рукой капитан. — У меня голова, не как дворец Съездов! Вот направят тебя к нам работать, отправлю изучать сортиры в Мухоздравске!

— Легко! — отозвался следователь. — Если эта работа нужна горячо любимой Родине. И она отдаст недвусмысленный приказ…

— Эй, зубоскалы, мы так и будем стоять на пороге? — спросила Лиза. И, очаровательно похлопав ресницами, добавила. — Товарищ капитан, между прочим, дверь держит. А она тяжелая…

— Да нет, не очень, — автоматически ответил Семеныч и, сообразив, что его опять «купили», прошел внутрь.

Остальные ввалились следом. Оглядеться в просторном холле не успели. Словно из-под земли вынырнула миниатюрная девушка в потертых джинсах, кроссовках «Адидас» и просторной футболке с Микки-Маусом на груди. И внушительной стопкой бумаг в руках.

— Капитан Спиридонов? — осведомилась она. — Вы должны были доставить шестерых. Кто еще трое?

— Альпинисты товарища Усольцева. Сопровождали группу Евсеева. Товарищ Усольцев…

— Знаю. Погодите, можете понадобиться, — она перевела взгляд на Егора, безошибочно определив старшего. — Меня зовут Ирка. Можно Чума или Егоза. Можно на ты. Можно на вы. Пофиг! По всем вопросам обращаетесь ко мне… Сам решай! — последнюю фразу девушка бросила задавшему какой-то вопрос парню. И снова обернулась к Егору. — Квартиры предоставить не можем. На семью пока выделим комнату. Остальные холосты…

— Я женюсь, — быстро вставил Лешка. — Сегодня!

— На ком?! — ахнула Наташа.

— На тебе!

— А меня спросить не надо?

Жених сделал квадратные глаза:

— А зачем?

— Тогда отлично, — сказала Ирка, успевшая за время диалога подписать и раздать несколько документов и объяснить буквально парой-тройкой слов долговязому патлатому парню суть какой-то проблемы. — Двум семьям по комнате. Третья для двух холостых. Вот ордер на квартиру, — из стопки сама собой выскочил лист бумаги и оказался в руках Егора. — К Петрову! Получишь две штуки! — бросила она подбежавшему пареньку, явно собравшемуся что-то спросить. — Свердловчане в общежитие, — еще одна бумага. — Законодательство по иновременникам. Сами прочитаете, — вручила Егору несколько скрепленных листов. — По работе. Двое физики? Точнее?

— Ядерщики, — ответил Егор. — Работали в институте Курчатова.

— Ага! Вот к Курчатову и пойдете, — новый документ перекочевал к Егору. — Селин, шахматистов расселил?

— Так точно Ирина Юльевна! Куда их дальше?

— В Федерацию. К Герману или Ботвиннику. Александр, Вы хороший врач? — поинтересовалась Ирка. — Специализация?

— Кардиохирург, — ответил Санек, проигнорировав первый вопрос.

— К Бурденко! — и, не обращая внимания на ошалело рассматривающего направление Санька, обернулась к Владу. — Вы?

— Следователь МВД.

— Товарищ Спиридонов, забирай парня! Девушка?

— Офисный планктон высокого качества, — ехидно сообщила Лиза, пока капитан с усмешкой подмигивал Владу… — С высшим экономическим.

— Отлично! — нимало не смутилась Ирка. — Референтом к Фиме! То есть, к Ефиму Осиповичу! Кабинет на третьем этаже. Всё? Заселяйтесь и разбирайтесь с работой. Необязательно сегодня, но чем быстрее, тем лучше. В случае любых проблем обращайтесь ко мне. Спутниковый телефон есть? Пишите мой номер. Но обычно я где-нибудь здесь!

— А я? — спросила Даша.

— А ты пойдешь в школу.

— Опять? — возмутилась девочка. — Сейчас каникулы! Я тоже хочу референтом к Фиме!

— На компьютере работать умеешь? — совершенно серьезно спросила Ирка.

— А то!

— Хорошо. Будешь помогать маме! Но если берешься работать — надо работать. Скидок на возраст нет.

— Я умею, — гордо произнесла девочка. — Меня папа учил!

— Договорились, — подвела итог Ирка. — Вот деньги на первоочередные нужды, — на этот раз в руки Егора попала пачка купюр. — Поделите сами.

— Это много или мало? — спросила Лиза.

— Меньше, чем Вы взяли в турецких банках, — улыбнулась Ирка. — Но если сильно не шиковать, на месяц хватит. А потом будет зарплата. Это если примите наши предложения. Если нет — бесплатно кормить не будут. До границы довезем, и катись колбаской по Малой Спасской! Вопросы есть?

— До фигищи! — заявил Лешка. — Но сначала надо чайку попить. И условия почитать.

— Легко, — улыбнулась Ирка и вытащила мобильник, заигравший «Наша служба и опасна и трудна…». — Чума на проводе! Минутку! — опустила руку с мобильником. — Кухня в конце коридора. Заварка, сахар и чашки там есть. И печенье какое-то. Заодно и почитаете. Если будут вопросы — звоните.

Ирка опять приложила к уху телефон:

— Слушаю, Лаврентий Палыч!

И исчезла в глубине здания.

— Три минуты сорок две секунды, — констатировал Влад. — Офонареть! Она всегда такая?

— Нет, — откликнулся капитан Спиридонов. — Какая-то она сегодня медлительная. Устала, наверное… Ну что, Влад, поедешь мухоздравские сортиры изучать?

— Запросто! Когда и куда явиться, товарищ командир?

— У тебя направление есть. Ладно, побежал я. Дом ваш через дорогу. Трех бойцов для охраны оставлю. Счастливо.

— А чайку попить? — спросил Лешка.

— Ты мне ничего не хочешь объяснить? — надвинулась на парня Наташа.

— Не-а! — ответил он и поцелуем закрыл девушке рот…

Москва. Кабинет т. Сталина.

И. В. Сталин, секретарь ЦК ВКП (б), Председатель СНК СССР

Он подождал, пока дверь закроется и только после этого встал. Мягко ступая по ковру, обошел стол, прошелся по кабинету. Задержавшись около большой карты мира, занимавшей почти полностью одну из стен, он оглядел ее. Новенькая, только вчера повешенная карта отражала ситуацию едва ли не лучше любых слов. Окрашенные в различные оттенки голубого, светло-зеленого и синего страны Евросоюза, зеленая туша САСШ в Америке, японские Курилы и Южный Сахалин, на которые уже нацелились американцы, планируя разместить там свои базы. И, наконец, темно-голубой анклав Восточной Пруссии с Мемелем. И там тоже американцы. Вместе с немцами. Рядом с Литвой. Литвой, в которой вовсю еще стреляли недовольные националисты. И которую нужно было чистить и чистить. Вместе со всей Прибалтикой. Если же добавить сюда еще и внутренние, невидимые для наблюдателей споры в «монолитных рядах» советского общества…

В общем, легко не было и не будет. И все же он смотрел на карту, на огромные просторы страны, занимающей одну шестую суши с оптимизмом. Бывало и хуже. Вспоминались самые тяжелые времена Гражданской, разруха двадцатых, подковерные схватки тридцать седьмого, тридцать восьмой, когда будущее страны висело на тонком волоске и во многом зависело от ума и организаторских способностей одного человека. Человека, которому он поверил и который оправдал это доверие. Оправдал и продолжает оправдывать, неся вторую по тяжести ношу в государственных делах. И будет нести, как бы ни интриговали против него остальные. Жаль только, что он по своему складу характера именно второе лицо, а не первое. Не вождь, отнюдь не вождь. И в преемники не годится однозначно.

Он вернулся к столу, осторожно тронул рукой клавишу «мыши». На экране появился список, который он уже видел и который хотел посмотреть еще раз. Список вооружений, имеющихся у страны. Неперенесенных кораблей и самолетов, переданных и передаваемых корейскими и кубинскими друзьями. Тех, что готовы, по первым сведениям, передать в аренду китайцы и Венесуэла. И среди них список атомных подводных кораблей нового флота СССР. Флота, который надо было создавать заново. «Ракетные подводные крейсера стратегического назначения…» Название длинное, но верно отражающее значение этих подлодок. Три, всего три штуки. Столько же, сколько было линкоров, — он помнил весь список наизусть, поэтому не стал перечитывать его снова, просто посмотрел и отвернулся. Одними штыками мир не установишь. Армия и флот, это все не самое главное. Главное в экономике, в тех самых заводах и фабриках, которые составляют основу любого государства, без которых самая могучая армия — всего лишь химера. Поэтому он закрыл этот список и открыл другой, с текстом заключенного с израильтянами экономического договора. Концессии, внешнеторговая деятельность, воссоединение семей — хитрые евреи не упустили ни одной выгодной позиции. Но договор был взаимовыгоден. По крайней мере в этих условиях. Если бы партнеров такого уровня было несколько, некоторые пункты можно было бы и оспорить. Но пока пришли только израильтяне. Есть еще и финны, но те скорее посредники. Да и не очень-то он верил в экономическое могущество этого лимитрофа. Умом понимал, что за семьдесят лет многое изменилось, но… не верил. А остальные… Остальные раздумывают, прикидывают и решают. Кроме китайцев. Но тех, есть мнение, надо держать немного в стороне. Называются коммунистами, но своего явно не упустят. Не зря Вышинский крутится, как рыба на сковородке. Но ничего, он мужик умный, лишнего не пропустит. Воспоминания о переговорах с Вышинском перевели мысли на другие переговоры. С самой непредсказуемой нацией Европы. Вот уж кто практически не изменился за эти годы. Уехавший сегодня днем в Стокгольм, где должны были продолжиться встречи с поляками, Молотов так и заметил: «Над ними время не властно и министр иностранных дел сегодняшней Польши кажется двоюродным братом Бека». Ничего, худые переговоры лучше доброй войны. А войны как раз и не будет. Польский президент оказался, на удивление, вполне адекватным политиком. А остальные, развевавшие кусок на наши земли и богатства так и не смогли договориться, как их делить. К тому же главной державе современного мира, САСШ отнюдь не хотелось усиления никого из его друзей-соперников. И они это высказали, пусть и неявно. Он кивнул, подтверждая самому себе свои мысли: «Только так и никак иначе. Экономика, пусть она и основа любой формации, вооруженные силы — все это важно. Но без идеологии, без правильных целей, без нормального руководства никакая экономика, никакие штыки не спасут страну от разгрома. Та же Франция сорокового года — наглядный пример того, как можно разбить самую мощную страну, население которой не имеет нужного идеологического настроя. Или Союз этого мира. Потерянные идеологические ориентиры, привели к разложению правящей партии, к дезориентации народа и к распаду страны, откату к самым диким временам капиталистической эксплуатации, к разрушению экономики. И не допустить такого в нашей истории — самая главная и важная задача. Стать идеологически независимыми и самодостаточными не менее важно, чем стать независимыми экономически. Идеологическая независимость… — эта формулировка ему определенно понравилась. — Можно в некоторой степени позавидовать ситуации, когда страна может позволить себе плевать на мировое общественное мнение. Ведь что такое нынешнее общественное мнение, если присмотреться внимательно? Негодование тех, кто считает себя самым культурным и цивилизованным. Дескать, когда бомбили югославские, иракские и афганские города, то это делалось для их же пользы, для приобщения их населения к демократии. Но мы этого понимать не хотим и не будем. Так что пусть поджимают губы дальше. А мы уж как-нибудь это переживем. Главное, чтобы наш народ и потом, в будущем, не увлекся сладкоголосым пением этих «сирен демократии». Эту ошибку надо учесть. Без теории нам смерть». Он опять встал и прошелся по кабинету, формулируя про себя ближайшие задачи в идеологической сфере. Применить опыт Кубы, Кореи, собственные, отложенные за текущими делами и заняться дальнейшим развитием теории. Навести порядок в сфере образования. Пожалуй, по возвращении перебросить туда Вышинского. Самому тоже надо будет внимательней изучить, что там происходит. Особенно в подготовке педагогов. Воспитание молодого поколения должно быть доверено самым образованным и самым надежным людям. И достаточно получающим, чтобы не думать о прозе жизни. УЗОО и прочие предложения по развитию гениев принимаем, но кроме того надо подтягивать и общий уровень всего образования. Он вздохнул, представив, каких денег это будет стоить. «Проверить возможность перераспределения бюджета, сократив часть военных расходов? Надо Звереву дать срочное поручение. И Вознесенскому. Но о нем надо подумать, не завалит ли порученное. А теорией заняться самому. Написать об основе всего общества — экономике». Он уселся за боковой стол, взял бумагу и написал на ней заголовок: «Экономические проблемы социализма и наши задачи». Нанес несколько тезисов и отложил лист в сторону, напомнив себе, что необходимо озадачить секретариат подбором сведений по этой теме.

Поднялся и тут же услышал зуммер стоящего на столе телефона. Подошел, поднял трубку.

— Товарищ Сталин, — Поскребышев старался говорить невозмутимо, но он почувствовал необычный тон его голоса. Тем более, что новый телефон передавал его намного лучше старого. — Товарищ Сталин, к вам товарищ Меркулов со срочным докладом.

— Что такое? — удивился он.

— Товарищ… — Поскребышев очень странно произнес это слово, — Вознесенский сбежал в Финляндию.

— Вот как? — теперь удивления в его голосе не было, только ледяное спокойствие. «Интересно, откуда утечка?» — Пригласите товарища Меркулова в кабинет…

По прошествии некоторого времени…

Июль. Берлин. Студия телевещания «ProSieben»

Кирилл и Иван Неустроевы.

— Уважаемые дамы и господа! С вами Кирилл Неустроев. Как вы уже знаете, недавно я совершил необычное путешествие…

Кирилл заливался соловьем. Одет нарочито небрежно, чтобы создавать у зрителя впечатление своего парня. Улыбка на губах играет. Еще бы, собственная передача восходящей звезды публицистики. Герой, нырнувший в ад Советской России и сумевший вернуться обратно, да еще с уловом.

— Я побывал в Советской России прошлых времен. Там, где правит легендарный тиран Иосиф Сталин, и чекисты Лаврентия Берия творят свой кровавый беспредел. Где ежедневно сотни тысяч людей отправляются в страшные лагеря знаменитого ГУЛАГа на принудительные работы!

Слова лились гладко, легко, словно вся эта «пурга» не только существовала на самом деле, но и была выстрадана лично Кириллом.

— Попасть туда можно за любую провинность. Да какую провинность! За неосторожно сказанное слово, косой взгляд на милиционера или чекиста. Но и те, кто еще не оказался за решеткой, живут не лучше. Крохотные комнатушки, в которых ютятся целыми семьями. Другие семьи в соседних комнатах тех же квартир. Полное отсутствие удобств. Интернет, скажите Вы? Какой Интернет? Ни компьютеров, ни даже простых телевизоров в России нет. Единственное развлечение — водка, водка и только водка. Поэтому, придя вечером после выматывающего трудового дня, русский человек может расслабиться только одним способом: напиться до свинского состояния!

Вступление закончилось. Приближался ключевой момент: явление Ивана. За прадеда Кирилл не был так уверен, как за себя. Вроде тот, не выражал особого недовольства. Разве что всё больше мрачнел после каждого выхода в город. И волком посматривал за Кириллом. Хотя джакузи ему явно понравилось.

— Сегодня у нас в студии необычный человек. Иван Неустроев — первый из аборигенов, кому удалось вырваться из цепких лап кровавой гэбни в свободный мир. И сейчас я попрошу Ивана поделиться своими впечатлениями. Прошу!

Кирилл протянул микрофон прадеду. Тот неуверенно взял устройство в руки, повертел его, потом расположил правильно (всё же вдолбили хоть что-то в эту обезьяну!) и спросил:

— Это что, в радио говорю?

Кирилл мысленно сплюнул, но внешне расплылся в самой дружелюбной улыбке.

— Конечно. Мы в прямом эфире радио и телевидения. Нас слышит и видит весь мир.

— И в Союзе тоже? — подозрительно спросил Иван.

— Конечно! — подтвердил ведущий. — На Россию тоже ведется вещание.

И тут предок преподнес опешившему Кириллу сюрприз.

— Товарищ Сталин! — заорал он в микрофон. — Не слушайте эту империалистическую гниду! Заберите меня отсюда! Я согласный на тюрьму! Заслужил я! Только заберите! Тут сплошная контра недобитая! Буржуи одни! Злые! Последний кусок друг у друга из глотки рвут. Только жрать и срать умеют! Тупые они! Я в Смоленск хочу! К Ленке! К Сереге! Обманула меня эта контра проклятая! Не я из Союза бежал, виска его мерзостная! Самогонка! Споил он меня, падла!

Иван бросил микрофон, развернулся и врезал в челюсть ведущему. На этот раз Кирилл не успел увернуться…

Июль. Владивосток.

Владимир Касатонов, контр-адмирал, командир отряда кораблей ТОФ

Корабли отряда вошли в родные воды, где их уже с нетерпением ждала тройка эсминцев, украшенных флагами расцвечивания. На мостике крейсера царило сдержанное ликование. Наконец-то закончен долгий путь домой. Пусть страна, из которой они начали свое путешествие, была совсем другой, но Родина осталась на месте. Остались родные березы, остался Владивосток, остались деды и бабушки, полузабытые за это время, а сейчас молодые, ставшие ровесниками своих внуков и правнуков.

Владимир украдкой осмотрел присутствующих и вдруг отчего то вспомнил сцену в российском консульстве и уверенного в себе, даже нагловатого, «представителя американского правительства», его удивление от услышанного отказа, бегающие глазки консула…

Потом был долгий, утомительный путь по океанским просторам, облеты американских самолетов, стремившихся, казалось, сбить тараном мачты крейсера. И постоянное нервное напряжение в ожидании очередных гадостей. И сны о навсегда оставшихся неизвестно где родных и близких. Все это было и наконец закончилось.

Поэтому и радовались сейчас стоящие на мостике и толпящиеся на палубах. Поэтому гремело из всех динамиков на всех подходящих к Владивостоку кораблях:

— Наверх вы товарищи, все по местам

Последний парад наступает

Корабли один за другим занимали места на рейде, а адмирал тем временем рассматривал в бинокль берег, на котором творилось нечто невообразимое. Насколько можно было рассмотреть, набережная и прилегающие к ней улицы были забиты народом, среди которого белели гимнастерки. Владимир с трудом припомнил, что такие носили до войны милиционеры. Видно было, что одетые в белое вместе с людьми в военной форме с трудом сдерживают толпы людей, стремящихся добраться ближе к берегу. Крыши ближайших домов, деревья и даже несколько стоящих кранов были увешаны мальчишками, а кое-где и людьми постарше. Все это сборище волновалось, словно море перед штормом, что-то кричало, махало приветственно руками. Над городом и гаванью несколько самолетов выписывали в небесах виражи.

В паре мест адмирал заметил оркестры, а в центре пристани, на очищенном от людей пятачке стояли несколько военных, в уже привычной краснофлотской форме без погон, и гражданских лиц. Оцепление в этом месте было плотнее и без труда удерживало людской напор.

— Нас встречают, — подтвердил увиденное командир «Варяга» Москаленко, опуская бинокль.

А над палубой гремело:

— В суровое море уходит «Варяг»

Чье имя в легендах воспето.

Гвардейский на гафеле

Плещется флаг,

Застыли на старте ракеты…

Сентябрь. Западная Украина, где-то в районе Львова.

В. А. Акимов, лейтенант ВВС и другие.

Ночью, как известно все кошки серы. А черные кошки — не видны вообще. Вот и крадущийся на небольшой высоте, окрашенный черной матовой краской небольшой двухмоторный самолетик увидеть было невозможно. Глушители и пламегасители, черный цвет, низкая высота скрывали его от всех возможных наблюдателей, устаревших русских радиолокаторов и даже их слухачей. Так что летевшие в нем летчик и штурман, два украинца, давно и прочно осевшие на Западе и промышлявшие наемничеством, ничего не опасались. Отправлявший их в полет «провидник» УНА-УНСО передал им, вдобавок карту с последними данными о размещении авиации и РЛС в этом районе. Поэтому маршрут был выбран так, чтобы лететь как можно дальше от этих, пусть лишь потенциально, но опасных точек. В общем, ничего особенного. В том же Ираке, где они некоторое время работали в частной военной корпорации, было намного опаснее. А тут… Доставить груз оружия для борцов за «вильность и незалэжность», пролетев ночью над практически никем неприкрытой территорией, прослыв при этом мужественными патриотами Украины, да еще получить за это неплохие деньги — кто угодно отказался бы от этого, но не Павло Мельниченко и не Станислав Сергиенко. Вот и летели они над темнеющими внизу лесами, тщательно сверяя свой маршрут по карте на приборе. Пилотирование по сигналам GPS, прибор ночного видения, да и вообще все оборудование, изготовленное в двадцать первом веке — что могли противопоставить этому москали, отставшие от всего мира больше, чем на полсотни лет? Реактивных истребителей и зенитных ракет, предоставленных им их вассалами из Северной Кореи, едва хватало на прикрытие нескольких важных городов и военных баз. А свои они пока выпускать не научились. И никогда не научаться, в этом и Павло и Стас были заедино.

А отставшим на полсотни лет жителям Советского Союза отнюдь не нравилось вмешательство в их дела националистов, подкармливаемых заокеанскими друзьями. Да и при всей отсталости, кое-что умели и они. Например, в СССР были неплохие разработки тепловой аппаратуры. Конечно, стоящие на всех современных истребителях Российской федерации теплопеленгаторы появились не на пустом месте. Были у них и предшественники. И вот теперь один из таких, усовершенствованных с помощью китайской элементной базы, приборов засек появление необычного летающего излучателя тепла прямо во время пересечения им государственной границы. Поднятое по тревоге на ближайшем аэродроме дежурное звено ждало лишь команды на взлет, но его все не было. А не было его по одной простой причине — опознав летающее недоразумение, как неизвестный самолет, пограничники доложили об этом наверх. Разбуженные начальники, обдумав ситуацию, решили попробовать поймать сразу двух зайцев. И вот теперь в этом районе в воздухе, кроме этого пробирающегося тайком самолетика, висело несколько аэростатов с антеннами. Не просто висело, а отслеживало полет нарушителя с помощью радиообнаружителя самолетов, длина волны которого совершенно не фиксировалось стоящей на борту «Цессны» аппаратурой, рассчитанной на современные локаторы.

Успешно приземлившись на полянке, отмеченной составленными в треугольник инфракрасными прожекторами, летуны попали в объятия заросших, пропахших потом и грязью бойцов невидимого фронта. Разгрузка заняла не более получаса. Нервничающие на земле авиаторы сразу же подняли свой «литак» в воздух. Подняли и вывели на обратный курс.

Владимир, уже пятнадцать минут круживший в воздухе на своем доработанном МиГе, обрадовано вздохнул, получив координаты цели. Никаких команд в его наушниках так и не прозвучало. Просто на приборах появилась индикация курса, высоты и скорости. Бросив самолет в набор высоты и одновременно выходя на пересекающийся с невидимой целью курс, Акимов переключил рацию на передачу и несколько раз щелкнул тангентой.

Дальнейшее было просто делом техники и зорких глаз. Догнав цель, он несколько мгновений вглядывался в темную, безлунную ночь, пока не засек промелькнувший чуть ниже силуэт. Залповый пуск эресов. Дернувшийся было в сторону самолетик вспыхнул в воздухе, клюнул носом… Немного погодя на земле расцвел яркий цветок взрыва. Передав координаты столкновения по радио, старший лейтенант развернул самолет к аэродрому.

Октябрь. Забайкальская железная дорога.

Группа советских летчиков.

Мерно постукивали колеса, вагон покачивался на стрелках разъездов, мелькали за окном телеграфные столбы, проплывали редкие облачка темного паровозного дыма да сливались в бесконечную бело-зеленую ленту таежные ели, уже накрытые первыми снегопадам сверкающим одеялом. Скорый поезд шел на восток. За двое суток в вагоне установился тот знакомый всякому русскому человеку железнодорожный быт, с бесконечными разговорами и бесчисленными стаканами рубинового чая в подстаканниках, которые только и успевал разносить солидный усатый проводник в белом кителе. Впрочем, оказавшийся в том вагоне сторонний наблюдатель сразу бы заметил отличия от обычного дорожного порядка. По коридору не носились разыгравшиеся детишки, а их не успокаивали обстоятельные мамаши в домашних ситцевых платьях. Потому что и в этом, и еще в трех других купейных вагонах поезда ехали только молодые мужчины, в военной форме с голубыми петлицами. Но вот знаки различия на этих петлицах были очень разными, у кого — скромные лейтенантские кубари (впрочем, таких было совсем немного), у кого — генеральские звезды. Но больше всего было шпал, числом от одной до четырех. Впрочем, стоявший человек в вагонном коридоре совсем еще молодой человек со спортивной фигурой относился к меньшинству. Собственно, он был один такой — мало того, что петлицы накинутого на плечи кителя украшали две звезды генерал-лейтенанта. На груди кителя гордо сверкали две звезды Героя Советского Союза, а таких людей в стране можно было пересчитать по пальцам. Человек глубоко задумался. Дым от тлеющей папиросы вытягивался в щель приоткрытого окна, но за несколько минут он так и не сделал ни одной затяжки. Лязгнула дверь купе, в коридор вышел еще один мужчина — чуть постарше, плотный, коренастый, с явно намечающейся лысиной, одетый в спортивные шаровары и лыжную куртку на молнии. Встал рядом, помолчал.

— Что, Гриша, тридцать седьмой вспомнился?

— Именно так, Леша, именно так, товарищ генерал-майор. Только тогда поезд шел в Алма-Ату, а не в Хабаровск. И Чанчунь разве что ребята Полунина могли увидеть, и то только в бомбовые прицелы. Хорошее было время… Я — капитан, ты — капитан, знай, летай да бей япошек. А теперь у меня никак в голове не укладывается. Для нас-то всего четыре года прошло… Но что мы с тобой тогда в Китае видели? Нищета, забитый народ, своего ничего нет, ни оружия, ни летчиков толковых, ни самолетов. Мы же для них небожители были. Помнишь, как в день рождения микадо налет на Ухань отбивали и двадцать самураев с неба ссадили? И как китайцы в газетах разливались, «орлиная схватка», «плач чертей и рев богов в небе»? А теперь, говорят, величайшая промышленная держава. И нас учить будут, как на новой технике летать…

— Гриш, ну ты же понимаешь, что она только для нас новая. Китайцы свои базы хранения перетрясли, нафталин с этих своих «Цзянь-шесть» постряхивали и нам отдают. А у них планеры постарше нас с тобой будут…

— Да все я знаю… Зато — почти семь сотен сверхзвуковых машин получим, и будет у нас материальная база, на которой можно летный состав учить. И ты подумай только — Сверх! Звуковых! Вдвое быстрей, чем поршневые «Яки» и «МиГи», которые мы недавно выпускать начали. И втрое быстрей, чем «ишаки». А штурмовики эти, «Фантаны Ку-5», у них и у самих пока на вооружении стоят, хотя тоже, говорят, заменять их собираются. С перехватчиками «Цзянь -7» и «Цзянь-8» такая же история. Но кому я завидую — это вот им. — Генерал-лейтенант Григорий Пантелеевич Кравченко, командир группы отправляющейся на обучение в КНР пилотов, кивнул в сторону купе, откуда раздавались громкие голоса и взрывы хохота. — ЛИИшная группа, говорят, действительно современные машины осваивать будет, «Супер-7 Гром». А пойдем к ним, а? Ты же там многих знать должен, хоть и недолго в испытателях числился, а кого не знаешь, с тем познакомлю по старой памяти. Зря я, что ли, три года в ЛИИ протрубил? Ты же по-прежнему в широких штанах, никто и не заметит, что у тебя от одного слова «сверхзвук» коленки дрожат!

Оба генерала дружно рассмеялись. Пристрастие Героя Советского Союза Алексея Сергеевича Благовещенского к казацким шароварам «шириной с черное море» было хорошо известно всему контингенту советских добровольцев в Китае, равно как и его абсолютное бесстрашие. Воевал Благовещенский расчетливо и хладнокровно, имел семь сбитых на личном счету и шестнадцать — в составе группы, причем командовал так, что его группа всегда имела минимальные потери. Но на вопрос, чем ему так полюбились широкие штаны, капитан Благовещенский с неизменно мрачным выражением лица отвечал, что в них подчиненным не видно, как у него от страха дрожат колени.

В купе у испытателей действительно было накурено, шумно и весело. Эти парни не боялись ни черта, ни бога, ни начальства, так что прибавление в компании в виде двух генералов веселью нисколько не помешало. Самый молодой из них на вид по-гусарски щелкнул каблуками щегольских сапог с голенищами «в гармошку», вытянулся, отрапортовал: «Капитан Попельштейн! То есть, Попельнюшенко! Рразрешите взгромоздиться на верхний эшелон?» — и тут же лихо запрыгнул на верхнюю полку. Вслед за ним полез и Алексей Гринчик, сбросив свои знаменитые туфли на белой каучуковой подошве, мечту всех модников сороковых.

«Держал площадку», то есть травил летные байки, сидевший у самого окна Стефановский, своей могучей фигурой действительно напоминавший «медведя средней величины».

— Дело было так. Даром что мы испытатели, так ведь то и дело приходится воздушным извозчиком поработать, куда-нибудь какое-нибудь начальство отвезти. И вот иду я, значит, себе спокойно, собираюсь забраться в кабинет и со штопорной программой по «сотке» поработать. И тут ловит меня за пуговицу начальник летной части и говорит, мол, чтоб я срочно собирался, хватал У-2 и вез какого-то деятеля в Тулу. Захожу я в летную, а он уже там. Во френче, портфель желтый такой, здоровенный, как лыжа от «эр-пятого». «Что это вы, говорит, товарищ летчик опаздываете, я вас уже десять минут жду, и спешу очень». Ладно, говорю, сейчас полетим, вот я только позавтракаю. А у нас в шкафу графин стоял, с водой. Ну что вы ржете, вон Шиянов не даст соврать — с обычной кипяченой водой. Почему его за дверки всегда прятали — черт его знает. Ну я беру стакан, наливаю полный, выпиваю залпом, крякаю этак натурально и говорю — все, мол, я готов, полетели. Смотрю, начальник-то лицом аж побелел… Может не надо, мол, лететь сегодня, вы устали и нездоровы… Давайте, мол, завтра полетим. Я так смотрю на него внимательно, потом на графин, и говорю: «А, ты об этом? Что ж ты думаешь, я завтра ЗАВТРАКАТЬ не буду?» И пошел наш начальник к У-2, ссутулившись, как на эшафот…

Дружный хохот грохнул с такой силой, что в дверь на секунду заглянул испуганный проводник.

Они были молоды. У них была любимая и опасная работа, но никто из них не думал об опасности. Они просто готовы были сделать все, что нужно для страны, и еще немного. Поезд шел на восток.

Январь следующего года. Артиллерийский полигон где-то на Украине.

Огневой расчет первой ракетной батареи.

Огромный восьмиколесный монстр выскочил из-за леса и, почти не снижая скорости, помчался по полю, поднимая за собой снежный шлейф. В бинокль можно было различить, как в кабине, беззвучно открывая рты, подпрыгивают, явно держась за все, что попало под руку, люди в танкистской форме. За ним, держась левее, чтобы не попасть под снежный вихрь, мчались два броневика. Заметно было, как они первоначально отстали от подвижного многоколесного аппарата, но затем водители сумели нагнать и даже начать постепенно обгонять транспортер. Колонна уверенно приближалась к стоящим у заснеженной рощицы автомобилям, возле которых можно было, присмотревшись, заметить позиции отделения охранения.

— Успеют? — продолжая следить в бинокль за передвижением, спросил, ни к кому персонально не обращаясь, человек в каракулевой папахе и в шинели со знаками различия маршала в петлицах. Рядом с ним стояло еще несколько человек, столь же внимательно разглядывающих невиданное ранее зрелище.

— Так точино, товарис марсал, время есть, — с заметным акцентом ответил стоящий неподалеку невысокий азиат в теплой куртке, надетой поверх зимнего комбинезона, напоминавшего лётный, только защитного цвета. Несмотря на теплую одежду и натянутую шапку-ушанку, заметно было, что он мерзнет. Опустив бинокль, маршал повернулся к отвечавшему и, заметив его состояние, сказал. — Э, так не пойдет. Идите в палатку, погрейтесь, — и добавил, чтобы пресечь возможные возражения. — Считайте, что это мой приказ, товарищ Цой.

Козырнув, кореец четко, как на параде повернулся и пошел к установленной невдалеке большой армейской палатке, из торчащей над которой трубы вился дымок. Некоторые из присутствующих с явной завистью посмотрели, как инструктор-ракетчик скрывается в теплой, защищенной от ветра внутренности штабной палатки, но тут же повернулись назад.

Как раз в этот момент колонна остановилась и из кабин на площадку, уже отмеченную маркерами, посыпались бойцы. В бинокли было видно, как два броневика БА-64, обогнавшие в последний момент транспортер, занимают заранее подготовленные точки неподалеку от выбранной пусковой площадки.

Выстроившиеся в ряд у пусковой установки бойцы напряженно смотрели на командира огневого расчета. Капитан несколько мгновений смотрел на стоящую напротив него короткую шеренгу, словно ожидая привычной команды инструктора, после чего будничным голосом скомандовал сам:

— Расчет, цель учебно-боевая, готовность номер один. К бою! Расставить приборы наблюдения!

Расчет ответил дружным: «Есть к бою» и, развалив строй, помчался по местам. Словно по мановению волшебной палочки, появились и разместились на своих местах приборы наведения, по командам старшего оператора номера расчета, действуя с наработанной тренировками четкостью, подготовили пусковой стол и ракету к подъему, после чего последовал доклад:

— К подъему готовы!

Тем временем двое бойцов, подбежав, отдали капитану красные заглушки, которыми в походном положении закрывались датчики баровысотомера. Капитан, держа в их в руке, быстро обошел пусковой стол, проверив правильность выполнения подготовительных работ, и скомандовал:

— Поднять ракету!

Первый номер перебросил тумблер на пульте и огромная махина, весом почти в шесть тонн, начала медленно подниматься, словно стараясь найти в небе нужную ей точку. Наконец, уставившись строго вверх, ракета застыла на полностью развернутом пусковом столе.

— Словно орган торчит, — с усмешкой вырвалось у кого-то из свиты за спиной маршала. Тот даже не обернулся, только дернул щекой, продолжая следить за действиями расчета. На пусковой тем временем приступили к самому ответственному моменту: отделению стрелы, удерживающей ракету в вертикальном положении. Если пусковой стол выставлен неровно, то ракета, не удерживаемая на нем ничем, кроме собственного веса и ветровых болтов, просто упадет на головы расчета. Но все прошло благополучно, ракета стояла, словно приклеенная и только работающие рядом бойцы показывали, что еще не все готово к пуску.

Но вот расчет отбежал по сторонам и неожиданно откуда с боку до Тимошенко донесся спокойный голос корейца:

— Двенатсать минут. Отличное время, товарисч марсал.

— Молодцы, — ответил тот и только потом заметил. — Я же приказал вам греться, товарищ майор.

— Согрелся, товарисч марсал, согласно вас прикас, — ответил майор Цой. Разговор прервал сильнейший рев, заставивший многих напряженно пригнуться и приоткрыть рты.

Огромная туша ракеты, окруженная дымом и паром от расплавившегося снега, медленно — медленно оторвалась от стартового стола, на мгновение, меньшее, чем удар сердца, застыла на столбе истекающего из хвоста пламени и, внезапно резко ускорившись, исчезла в небе.

Едва опал поднятый пуском снежный вихрь, как к позиции подъехала пара «эмок». Из первой к успевшему выстроиться расчету выбрался нарком обороны маршал Тимошенко. Скомандовав: «Смирно!», руководивший пуском капитан сделал несколько строевых шагов и доложил слегка охрипшим на морозе голосом:

— Товарищ маршал Советского Союза! Пусковой расчет номер два первой ракетной батареи первой инженерно-артиллерийской бригады особого назначения произвел успешный самостоятельный пуск изделия «Эльбрус»! Докладывает командир расчета капитан Флёров!

Прошло еще полгода. Памир. На границе с Афганистаном.

Ганс Клосс (Нойнер), сержант-контрактник ПВ СССР.

Несмотря на заверения высокопоставленных лиц, ноты и дипломатические переговоры, мир и спокойствие на границе с Афганистаном никак не наступали. Особенно трудно приходилось постам, расположенным в горах Памира. Небольшие, мобильные банды наркоторговцев, исламистов, просто бандитов, желающих попробовать установить свои порядки у этих бессильных шурави и их пособников, старались просочиться через слабоохраняемые горные перевалы. Запуганное местное население не всегда помогало пограничникам, а на постах обычно дежурило не больше десятка бойцов. Да и оружие у шедших из-за границы было более современным, начиная от автоматов и заканчивая гранатометами.

О появлении басмачей первым сообщил на пост вернувшийся из разведки Куно Клинсманн.

— По Чертову ущелью продвигается банда человек в сорок.

Необходимо было срочно предупредить заставы и старшина Фриц, как старший на посту, решил связаться с ними по радио. Но в этих проклятых горах связь была настолько неустойчивой, что никакого ответа выстукивающий ключом, словно дятел, радист так и не дождался. Тогда Фриц приказал отправиться к заставе Куно, как самому опытному, но тот вернулся через несколько минут, держа лошадь на поводу.

— На тропе к заставе тоже «духи». Я насчитал десяток.

— Занимаем оборону, радисту — передавай непрерывно, может быть достучишься, Ахмед с Романом — остаетесь здесь, если что — отходите к нам.

Они очень удачно остановились на отдых в небольшом домике старой зимовки. Обычно в бураны, в непогоду сюда забредали обогреться и обсушиться караванщики или пастухи. Место для него было выбрано очень удачно. Прижавшись к отвесной скале почти у самого края глубокого ущелья, домик как бы запирал горную тропу. Сложенный из крупных валунов он был по сути небольшой крепостью. Пограничники отпустили коней и стали готовиться к осаде. Занесли в домик оружие и припасы, окна заложили камнями, оставив лишь узкие бойницы для стрельбы.

Подошедшие бандиты попали под сосредоточенный огонь и, теряя людей и лощадей, залегли. Обойти пост по горам с грузом было невозможно. Пришлось им вызывать и свой передовой отряд. Тех неплохо проредили оставленные в засаде.

Попытку обстрелять обороняющихся из гранатометов отбили точным огнем Куно и Роман, вооруженные снайперскими СВТшками. Бой перешел в затяжную перестрелку, а радист все передавал и передавал в эфир сведения о банде, пока не села батарея.

Стреляли до вечера, ночью бандиты попытались еще раз атаковать, но пограничники заранее окружили домик веревками с подвешенными на них банками и атака сорвалась под ураганным огнем. Бои продолжался. Несмотря на обстрел из подствольников и ручных гранатомётов, несмотря на потери, небольшая крепость в горах держалась…

Пошел второй день. В живых остались лишь четверо, трое из которых держали оборону с фронта и один, с ручным пулеметом — с тыла. Трое из этих четверых были друзьями, в свое время перешедшими в СССР из Восточной Пруссии и согласившимися отслужить в погранвойсках для получения гражданства. Так не бывает, сказал бы какой-нибудь неискушенный наблюдатель, на что другой заметил бы, что в бою чаще выживает опытный, а опыта этим троим было не занимать.

Вот и сейчас, воспользовавшись передышкой, они не теряли времени даром и готовились к следующему бою. Куно, приложившись к бойнице, наблюдал за бандитами, а двое других снаряжали магазины.

— Но я предпочитаю именно русский социализм, — наступившая тишина настоятельно требовала заполнения, и Ганс возобновил свой старый, начатый еще в лагере переподготовки спор. Говорил он по-немецки.

— Здорово же тебе промыли мозги, — в ответ ехидно подколол Ганса Фриц — Я, например, до сих пор особых отличий не вижу. Ну, разве что русские все народы считают ровней, позволяя садиться себе на шею всяким обезьянам, а у нас в первую очередь заботились о немцах.

— А вот это ты зря, — продолжая укладывать патроны в магазин ППШ, ответил сержант особого отряда ПВ. — Вспомни, что нам говорили про христианские ценности, в том числе жалость, любовь, благотворительность, справедливость. Забыл? Напомню — все это лишь проявления слабости и упадка. А теперь допусти, что коммунисты стали верующими христианами, тогда полученный результат можно было бы объявить величайшим достижением христианства за всю историю человечества в его стремлении к человеколюбию и воплощению заповедей в жизнь. Получается, что христианскую религию можно совместить с коммунистическими принципами, не совершая большого насилия над его экономическими и политическими целями, главным из которых является «братство всех людей». В сущности, можно сказать, что все, что строится в Союзе — земной вариант царства божия, как бы кощунственно это не звучало с точки зрения ортодоксов с обеих сторон. А вот национал-социализм с христианством несовместим, пусть даже армейцы и носили надпись «Бог с нами» на …

Громкий, словно взрыв звук выстрела, заставил обоих занять места у бойниц.

— Куно, что там?! — громко, перекрикивая шум в ушах, проорал старшина.

— Одним «духом» меньше! — спокойно откликнулся Куно.

— И стоило нас ради этого прерывать, — проворчал Ганс, пытаясь установить на место крышку магазина, — такой интересный спор завязался, а тут какие-то дикари мешают… — продолжить сборку магазина ему пришлось уже лежа, укрываясь от пуль. Разозленные бандиты начали палить очередями из всех стволов. Пули ударяли в камень, высекая разлетающуюся во все стороны крошку. Подумав, что под таким прикрытием «духи» могут попробовать подобраться поближе, Ганс выставил в амбразуру ППШ и выпустил длинную, на весь магазин, очередь. Ответ не заставил себя ждать, разозленные туземцы, как только автомат смолк, перенесли, как казалось, весь огонь на него. Несколько пуль, более удачливых чем подруги, сумели даже влететь в узкую бойницу и несколько раз с визгом отрикошетировать от стен.

— Никого не задело?! — перекрикивая грохот стрельбы, спросил Ганс. Ответил только Куно. Извернувшись, чтобы не подставляться, Ганс посмотрел, почему не отвечает Фриц и лишь молча перекрестился. «Лучше уж так, как настоящий боец, с оружием в руках, чем в петле английского палача».

Внезапно басмачи перестали обстреливать блокгауз, хотя интенсивность огня не снизилась. Донеслись характерные взрывы минометных мин.

— Наши пришли, — по-русски крикнул Куно. — А я уже думал, что Гретхен меня не дождется.

— Так вот куда ты бегал ночами. К нашему переводчику, — засмеявшись, ответил ему тоже по-русски, Ганс.

— К ней, — продолжая следить за боем, ответил Куно. — Она пусть и из Поволжья, но настоящая немецкая хозяйка. Так что через месяц приглашаю на свадьбу.

Еще через месяц. Пос. Кубинка.

В. А. Акимов, лейтенант ВВС

Офицер в синей парадно-выходной форме авиации вышел из «Волги», украшенной ленточкой и двумя кольцами на крыше. Быстро обежав ее сзади, открыл дверцу и помог выйти из машины девушке в фате и белоснежном платье. Стоящие у подъезда гости, половина в разнообразной парадной форме, от ВВС до общевойсковой, остальные — в праздничных костюмах, радостно загомонили. Жених неожиданно подхватил невесту на руки и понес, под веселые крики гостей, к подъезду, внес ее в заботливо распахнутые друзьями двери подъезда и квартиры. Войдя в прихожую, он бережно опустил девушку и тут же, под громкий хохот и веселые выкрики друзей, поцеловал ее. Кто-то неожиданно начал считать и поцелуй все длился и длился, пока у молодожены не стали задыхаться и не оторвались друг от друга.

— Молодец Володя! — смеясь, хлопнул по плечу жениха один из его друзей, невысокий, крепко сбитый офицер с тремя кубиками в петлицах.

— Ничего, Серега, не журись. На тебя вон Наташа как поглядывает. Лови момент, — так же шутливо ответил жених.

Наконец все расселись. Захлопали открываемые бутылки, застучали передвигаемые тарелки, начались негромкие переговоры: «Вот этого положи, пожалуйста. Спасибо…». Но едва Громов, держа в руке бокал с соком, поднялся, как все собрание затихло.

— Товарищи! Позвольте на правах друга и свидетеля, поздравить Владимира и Алену, пожелать им всего наилучшего и … передать слово нашему почетному гостю — генералу Григорию Пантелеевичу Кравченко!

Под крики «Просим!», «Поздравляем!», «Тост!» из-за стола поднялся рано поседевший, моложавый летчик и поднял руку. Все снова утихло.

— Дорогие товарищи. Друзья. Мы собрались здесь, чтобы отметить счастливый день в жизни Владимира и Алены…

Еще через год. Атлантический океан.

Круизный лайнер «Splendor of the Seas».

Огромный воздушный корабль парил над бесконечной гладью океана. Внизу, на палубе большого круизного лайнера, идущего из Европы в Америку, поднялась суматоха. Туристы столпились на палубе стремясь зафиксировать на свои камеры это огромное, словно облако, летающее чудо.

— Что это, Майкл? — спросил чопорный старик — англичанин, рассматривая в бинокль непривычный летающий аппарат. Нет, дирижабли он видел. Но не таких размеров. Если подумать, то он был как минимум не короче самого лайнера, если не длиннее.

— Сэр Генри, это русский дирижабль В-24 «Сталин». Эти отсталые коммунисты не придумали ничего лучше для организации рейсов на Кубу, чем устаревший аппарат легче воздуха.

— Да? — пожевав губами, англичанин отложил бинокль и взял планшет. — Посмотрим.

Поиск по сайтам привел к статье корреспондента «Таймс», совершившему полет на новейшем дирижабле через Атлантику туда и обратно.

«Мы проследовали на смотровую площадку, расположенную на высоте двухэтажного дома. Рядом покачивался на швартовых ДП-16, новый, только построенный, с наполненной газом оболочкой. Двадцать девять тысяч кубометров гелиево-водородной смеси вошло в нее! Но даже этот гигант казался миниатюрным на фоне гигантского «И. Сталина», одного из четырех дирижаблей, предназначенных для полетов через Атлантику…

В салоне мягкая удобная мебель. Благоустроенные, красиво отделанные пассажирские каюты…

Командирская рубка, доступ в которую был любезно предоставлен мне и моему коллеге из CNN, оснащена самыми современными навигационными приборами, ничуть не уступая новейшим моделям пассажирских самолетов «Боинга»…

Наконец дирижабль тихо отошел от причальной мачты летного поля и отправился в первый из десяти полетов сезона. Все свершилось настолько незаметно и плавно, что, казалось, не мы ушли от причала, а сама земля легко и ласково оставила нас наедине с бескрайним голубым простором. Коричневая равнина удалялась от нас, лукаво подмигивая солнечными бликами озер и рек. Через несколько минут были включены двигатели, корабль развернулся и, с заметным набором высоты, лег курсом на запад. Ирреальность происходящего будоражила нервы, настроение было приподнятое, и все пассажиры бурно обсуждали первые впечатления…»

— Лирика, — переводя курсор на следующую ссылку, отметил англичанин. — А вот это уже интереснее.

«Например, вертолет может находиться в воздухе не более шести часов, а дирижабль — несколько суток, при этом час его работы, по предварительным оценкам, стоит в три раза меньше, чем у винтокрылой машины. На километр полета дирижабль расходует в три-пять раз меньше топлива, чем транспортный самолет, и в десять-двадцать раз меньше, чем вертолет. Именно это и послужило причиной использования грузопассажирских дирижаблей на рейсах Москва-Гавана…»

— Майкл, свяжите меня с гендиректором, — приказал он и снова поднял бинокль, наблюдая за удаляющимся дирижаблем.

Через несколько лет. Харьков.

Отец и сын Непийвода.

— Ну, поворотись-ка, сынку, дай на тебя посмотреть, — старший Непийвода довольно рассматривал стоящего напротив него сына. — Який ты гарный, настоящий городской хлопец. Давно я тебе гутарил, что учиться надо. Видишь, послушался батьку и теперь лучше председателя нашего выглядишь. Даже у него я столь справной одежи не видел. Ну, а теперь пошли, квартирой хвастать будешь.

— Зачем ходить, батя? Поехали, мне завод машину выделил.

Батя промолчал, а мать только всплеснула руками.

Машина, новенькая блестящая «Волга» с водителем, поразила родственников не меньше, чем костюм и городской говор младшего Непийвода.

Что же говорить о красивой двухкомнатной квартире в новом районе города! Район вытянулся в длину вдоль построенной линии трамвая, так, чтобы от любой остановки до любого дома можно было дойти не более чем за пятнадцать-двадцать минут. Пару двенадцатиэтажек на въезде в район сменили тесно стоящие пятиэтажные дома с «дворами-колодцами». Не далее пары-тройки сотен метров от каждого такого двора раскинулись «мини-парки» или бульвары, небольшие зеленые пятачки, чтобы было где отдохнуть глазу и погулять с ребенком. «Волга» подвезла пассажиров к самому дому. Пятиэтажное здание, сложенное из красного и белого кирпича, выглядело красиво, блестя на солнце стеклами больших окон и покоряя зрителей орнаментом стен.

В подъезде лежал ковер, покрывающий лестницу, а внизу, прямо у входа — подставка для калош, по причине летнего времени и хорошей погоды, пустующая. Поднявшись на второй этаж, младший Непийвода торжественно вставил ключ в щель, пощелкал замком и распахнул дверь, приглашая входить в квартиру.

Большой, не менее десяти метров зал, был ярко освещен солнечными лучами и полупуст. Вдоль стены стоял длинный шкаф с открытыми книжными полками, в центре, прямо под абажуром с лампочкой — небольшой круглый стол. На столе ровной стопкой лежали тетради. Несколько разномастных стульев дополняли обстановку.

— Бедновато живешь, — оценила обстановку мать.

— Мне хватает, — младшой сдаваться не собирался. — Когда женюсь, прикуплю мебель поновее, а пока и такая сойдет.

— А кушаешь где?

— Так у меня еще и спальня, и кухня есть. Вот на кухне и ем. Там у меня электрический ледник — холодильник и плита электрическая, — повел гостей за собой молодой инженер станкостроительного завода имени Коммунистического Интернационала.

Еще через два десятка лет. Луна. База «КЭЦ»

Сергей Владимирович Акимов, космонавт-исследователь.

В шлюзовой камере было тесновато. Громоздкие скафандры, вместе с контрольной аппаратурой занимали ее большую часть, оставляя для людей совсем мало места. Впрочем, для натренированного человека места как раз хватало и для того, чтобы развернуться, и для того, чтобы спокойно одеться в «скафы». Остро пахло лунным грунтом. Запах, острый, чем-то напоминавший запах пороха, заставлял собраться и в тоже время бодрил, напоминая о предстоящей разминке. В камере было холодно. Шлюз, прикрытый, в отличие от заглубленной в грунт станции, только дополнительной теплоизоляцией, остывал лунной ночью очень быстро.

Сергей развернул свой скафандр на подвеске, осмотрел, бросил взгляд на контроллеры, успокаивающе горящие зеленым. Отлично. Слегка подпрыгнув, он уцепился за перекладину на потолке и забросил ноги в люк на спине скафандра. Его напарник, старый, опытный «лунатик» Владимир Попов проконтролировал показания датчиков и сам залез в скаф.

Тем временем Сергей, загерметизировавшись и подключив СЖО, развернулся лицом к Владимиру. Тот был уже готов и подмигнул из-за прозрачного забрала шлема. Загорелся желтый тревожный индикатор, сигнализируя об окончании откачки воздуха. Наружный люк пополз в сторону, открывая освещенную дежурным светом тропинку, слегка припорошенную серой пылью. Вроде и атмосферы реальной нет, а пыль все равно появляется на тропинке, словно надутая неведомо откуда взявшимся ветром. Сергей осторожно надавил на поручни, разводя их в стороны и освобождая скафандр из захватов. На Луне быстро привыкаешь к разнице между массой и весом. И хотя сейчас он, даже вместе со скафандром, был легче своего земного веса раза в два, масса, а следовательно и инерция никуда не делась. Передвигаться из-за этого было не так чтобы приятно, скорее неудобно. Очень неудобно.

Они вышли из шлюза и тотчас же оставшийся внутри Юрий включил прожекторы, ранее отключенные из экономии. Пейзаж в их освещении стал напоминать средневековую гравюру, с ее резким переходом от черного к белому, от света к тени. Только слабый поток света от Земли, висящей высоко над горизонтом, немного смягчал это черно-белое буйство. Они постояли, традиционно глядя на нежно-голубой шар Земли в обрамлении бездонной черноты космоса. Ради этой красоты стоило прилетать сюда. Хотя конечно, не только ради этого. Словно вспомнив обо всем остальном, космонавты отвернулись от манящего зрелища и полускачками-полушагами двинулись по тропинке. Дойдя до стоящей в сторонке тележки, они запустили движок и, управляя ею с пульта, покатили ее перед собой. До площадки было недалеко, примерно сотня метров. По тропинке этой уже ходили, притом не один раз, поэтому дорога много времени не заняла. Проверив состояние посадочного модуля, небольшого пузатого бочонка с торчащими во все стороны антеннами, они подошли к агрегату «Ореан»-а. Громоздкая конструкция из баков, кубов, панелей, торчащих в стороны, смонтированная на тележке с решетчатыми колесами предназначалась для выработки кислорода и водорода из реголита. А попутно — и прочих веществ, если удастся. Совместная советско-кубинско-французская разработка. Пока Сергей менял в аппаратуре расходники, заодно проверяя исправность блоков, Володя страховал его и присматривал за тележкой. Загрузив в тележку снятые дьюары с продукцией, они еще несколько мгновений постояли, рассматривая Землю, потом доложили о выполнении работ и тронулись обратно.

Впереди было еще двое суток долгой лунной ночи. Двое суток, заполненные экспериментами, для которых нужны были именно ночные условия с их запредельным холодом…

В тот же год. 22 июня. г. Харьков.

Е. О. Фридлендер и другие.

На торжество собрались узким семейным кругом. Хотя повода хватило бы для куда более представительного празднования, не каждый день народному комиссару исполняется шестьдесят. Но юбиляр торжеств не любил. И потому буквально сбежал в Харьков, формально — с инспекцией, а на самом деле пройтись по Станкостроительному, и хоть денек постоять у станка, раз уж так и не получилось поработать на заводе всерьез. Но вечером, всё же пришлось участвовать в застолье. Впрочем, оно не было в тягость. Посидели, немного выпили. Поговорили. Как всегда, обо всем и ни о чем.

— Я тебе завидую, дед! — произнес юбиляр, обращаясь к хозяину дома, крепкому невысокому мужчине лет тридцати пяти. — У тебя получилось заниматься любимым делом. И, кстати, поздравляю! Опять Дашка Евсеева на твоей машине гонку выиграла.

— Ой, та ладно! — всплеснула руками хозяйка. — Сейчас половина «Формулы-1» ездит на Вениных машинах. Вот пять лет назад, когда то впервые было…

— Да, — усмехнулся юбиляр. — Сенсация была!

— Сенсация? — возмутился четырнадцатилетний хозяйский сын. — Феррари с Маклареном кипятком писали! Приехала дикая русская баба из отсталой страны и всех порвала на британский флаг!

— Осип! — прикрикнула на него мать. — Выбирай выражения! Совсем от рук отбился!

— Верунчик, — остановил ее муж, — не надо. Такой у них сейчас жаргон. Ты вспомни нас в том возрасте!

— Мы в том возрасте были нормальными детьми! Тебя в день четырнадцатилетия на заводе наградили. Велосипед своими руками собрал! А на него посмотри! Осип, откуда у тебя синяк?

— С Дрюхой Беззубым стыкнулся… — чуть слышно пробормотал сын.

— Вот! Разве можно представить себе, что твой отец стыкнулся с каким-нибудь Дрюхой Беззубым?

Хозяин переглянулся с братом, широкоплечим рыжеватым мужчиной в форме генерал-майора. Тот, пряча улыбку, спросил:

— А у Дрюхи что?

— Два фингала, — столь же виновато произнес Осип. — И зуб я ему вышиб. Честная стычка была! Один на один! А шо эти холодранцы вычикиваются?!

— Чтобы это была последняя драка! — заявила мать. — Бери пример с отца!

Братья, не выдержав, засмеялись.

— Тю, скаженные! — Вера возмутилась так, что в речи прорезался характерный харьковский выговор. — Ну шо смешного? Оболтус же первостатейный растет! Нет, шобы с отца пример брать!

— Верочка, золотце моё! — сквозь смех выдавил Вениамин. — Ты помнишь наш первый поцелуй? Точнее, шо мне мешало?

Он обнял жену за талию и притянул к себе.

— То не то! — нимало не смутилась Вера. — То было нехарактерно! Иначе я бы с тобой не целовалась! И ваще послала бы тебя до Фиминой бабушки!

— Не надо поминать мою бабушку всуе! — возмутился юбиляр. — Тем более, что ты, Вера, как жена моего дедушки, пусть и не та, что в прошлой реальности…

— Дядя Аврик, — тихонько спросил Осип у военного, — а что папе целоваться мешало?

— Фингал под глазом, — так же тихо ответил генерал. — С Дрюхой Беззубым стыкнулся!

— Так Дрюхи тогда ж не было! Он всего на два года меня старше!

— На Холодной горе, — рассмеялся Абрам, — всегда найдется Дрюха Беззубый. Но мать права! Оболтус ты! Веник на один зуб больше выбил!

— Кажется, я успела! — в комнату ворвался ураган в образе миниатюрной женщины. — Веничка с очередной победой! Фима! С твоей стороны некрасиво бежать с собственного юбилея, не прихватив с собой ни жену, ни сына! Сейчас приедут Нестеренко, попрошу Василия Сергеевича вправить тебе мозги по старой памяти! А если бы на моем месте была нормальная женщина, не способная организовать дополнительный рейс на Харьков?! Не беспокойся, я не злоупотребляла служебным положением! А эти идиоты давно нуждались в хорошей встряске! Куча народа не может улететь, а они палец о палец ударить не хотят! Завтра же займусь проверкой Управления Гражданской Авиации! Кстати, вот тебе маленький подарок к юбилею: Нобелевская премия по физике присуждена Жоресу Алферову и Олегу Свирскому! Уже вторая наша премия после переноса! Но Евсеев и Кадышев всё же были из «потомков»!

— Тетя Ира, а за что премия? — спросила Вера.

— Не помню! Я просто не выговариваю их термины. В конце концов, что ты от меня хочешь, я родилась еще в девятнадцатом веке! Кстати, Верочка, какая я тебе тетя? Ты замужем за дедом моего мужа!

Монолог прервал телефон, заигравший «Наша служба и опасна и трудна».

— Чума на проводе, — сказала в трубку Ирка. — Слушаю, Лаврентий Павлович!

Еще через несколько лет. 9 мая. Москва.

В. А. Акимов и С. Б. Громов, пенсионеры.

Сидящий за столиком у окна человек обернулся, услышав шаги. Встал, улыбаясь шагнул навстречу вошедшему. Они обнялись, крепко, как обнимаются старые друзья давно не видевшие друг друга. Присели. Помолчали.

— Как ты?

— Как видишь, скриплю понемногу.

— И я тоже.

Оба одновременно рассмеялись немудреной шутке.

Бывший спецназовец, а ныне ветеран вооруженных сил, председатель Комитета ветеранов специальных войск Сергей Громов и его друг, заслуженный военный летчик Владимир Акимов. Сидели и смотрели друг на друга, вспоминая былое.

— Как твой?

— Снова на Луне. Там какое-то месторождение нашли. Будут исследовать.

— А твоя младшая?

— А моя родила. Внучка.

— Поздравляю.

— Спасибо. Знаешь, и не верится как-то. Ловлю себя на том, словно это все происходит не со мной. Со старшим такого не было. А сейчас — все как во сне.

— Стареем.

Скупые слова, скупые жесты, за каждым из которых стоит много большее, понятное только этим двоим.

— Поедем на Красную площадь?

— Обязательно. Ты же помнишь, какой сегодня день.

— Пока старческим маразмом не страдаю.

— Пошли? Встретимся с нашими командирами?

Поднявшись, оба вышли из кафе. Встречный поток молодежи почтительно расступался перед ветеранами. Многие юноши с завистью разглядывали пиджаки, украшенные щитами планок. Молодая девушка, несущая цветы, внезапно остановилась и, отделив от букета, вручила каждому ветерану по ярко-алой гвоздике.

— Спасибо! — дружно ответили они.

— Это вам спасибо, — смутилась девушка.

Девятое мая, День Ветеранов, праздновали не только старики, но и молодежь…

Эпилог

Северный Ледовитый Океан. Борт РПКСН «Советская Карелия».

Коваленко Владимир Алексеевич, лейтенант, штурман

Владимир проснулся, но вставать сразу не стал. Прислушался к привычному шумовому фону корабля, открыл глаза. Часы на стене каюты показывали три сорок пять ровно. Интуиция не подвела, пора было просыпаться. Сегодня, 22 июня, ровно в четыре часа по Москве, крейсер стратегического назначения «Советская Карелия» должен был пройти точку, в которой его предшественник был во время События. Он встал, быстро умылся и оделся. Времени хватало с запасом, но он все равно торопился, поднимаясь в ЦП. «А вот волноваться не стоит», — подумал он, останавливаясь перед дверью. Досчитал до трех, вошел.

Боцман стоял на рулях, еще двое мичманов контролировали другие пульты. Вахтенный офицер, капитан-лейтенант Саргаев, стоящий рядом с пультом управления торпедной и ракетной стрельбой, оглянулся. Сделал пару шагов навстречу.

— Разрешите присутствовать? — спросил Владимир.

— Проходите, — разрешил Аркадий, тут же подтянулся и шагнул вперед, к входящему на ЦП командиру.

— Товарищ командир, подводная лодка следует курсом… скорость… дифферент …, работают обе вперед по тридцать, оба борта на пониженных параметрах ЦНПК на МСК, мощность пятнадцать процентов… Происшествий не случилось!

— Вольно, Аркадий Ильич, — командир заметил стоящего рядом с вахтенным лейтенанта:

— Не спится? Решили поприсутствовать при прохождении «Точки»?

— Так точно, товарищ командир. Хочется почувствовать и понять, что испытывал дед.

— Тогда, — командир хитро улыбнулся, — вводная. Учебная тревога! Сбой или возмущения в работе навигационного комплекса, вышли из осреднения каналы ИНС и отказал гидроакустический лаг. ГАК фиксирует наличие непонятных шумов! — и совсем тихо добавил:

— Работайте, Владимир…

И другие придут, это будет и впредь —

Снова спорить с судьбой на недолгом пути

Их черёд воевать, их черёд умереть

Их черёд воскресать и в легенду идти.

Алькор

КОНЕЦ

Content

Анатолий Логинов
Ударом на удар! Сталин в XXI веке

Необязательное предисловие

Пролог

27/06/2010 г

28/06/2010 г

29/06/2010 г

30/06/2010 г

По прошествии некоторого времени…

Эпилог