Чевгун Сергей Федорович

Мои пятнадцать редакторов (часть 2-я)

Сергей Федорович Чевгун

Мои пятнадцать редакторов (часть 2-я)

Глава шестая

В январе 81-го "Аквариум" был выправлен, перепечатан на машинке и отправлен во Владивосток. Повесть Ю. Кашуку понравилась, однако опубликовать "Аквариум" в альманахе так и не удалось: в Приморском СП от сатирической повести отмахнулись как от зловредной мухи.

— Может, тебе повесть в Москву послать? Какому-нибудь писателю-сатирику? — предложил Витя Ксенофонтов. — Горину, например, или Арканову. Неужели не помогут?

Мы с Витей были наивными, как младенцы в роддоме. Для того, чтобы помогать молодым писателям, надо быть как минимум Горьким, с его характером и судьбой. Но Алексей Максимович умер задолго до того, как повесть появилась на свет, а другого Горького найти в Москве было проблематично. И тем не менее. В справочнике членов СП СССР я отыскал адрес А. Арканова и отправил "Аквариум" в Москву. Ответа жду до сих пор. Наверное, повесть всё ещё читают.

С работой мне помог Витя Ксенофонтов — созвонился со знакомым редактором и рекомендовал меня как хорошего журналиста, прилетевшего с материка. В первых числах февраля я уже сидел в автобусе и ехал в Углегорск — устраиваться в газету "Ленинское слово". Там нашлась вакансия корреспондента в отделе промышленности.

Редактором был Е. Замятин[1]. Для нынешних сахалинцев это имя вряд ли скажет больше, чем фамилия, имя и отчество. А лет тридцать лет назад член Союза писателей СССР поэт Евгений Замятин прочно входил в обойму известных островных поэтов, наравне с Е. Лебковым, И. Белоусовым, В. Богдановым, М. Финновым.

— Особо представляться не надо: мне о тебе Витя Ксенофонтов много рассказывал, — сказал Замятин при первой встрече. — Пока что поживёшь в гостинице, а через недельку, другую переедешь в общежитие морского порта, этот вопрос уже решен. Так что, Сергей, берись за дело. В шахте бывать приходилось?

— Да нет, я всё больше на поверхности фактуру собирал.

— А теперь из-под земли её придётся добывать, — усмехнулся Замятин. — Наш район как называется? Углегорский. Мы на угле живём, про уголь и пишем. Завтра же поедешь на шахту за репортажем! А пока иди в гостиницу, устраивайся. И газету с собой возьми, полистаешь на досуге.

Вечером в гостинице я листал "Ленинское слово". Вполне приличная газета, хотя и не без официоза. А куда от этого денешься?

Ладно. Приехал на Сахалин — и хорошо. Посмотрим, что дальше будет.

А дальше был автобус до Шахтёрска, встреча в шахтоуправлении и служебная машина, подбросившая меня до Тельновска.

— Сейчас переоденетесь — и пойдём в шахту, — сказал мне в раскомандировочной горный мастер. — Сразу скажу: никаких сигарет со спичками. В шахте пользоваться открытым огнём строжайше запрещено. Из-за метана. Взорваться можно.

Вот те на, подумалось мне. А как же Высоцкий со своей песенкой про рядового Борисова, подравшегося на гражданке прямо в забое?

…Я чуть замешкался, я был обижен, зол,

Чинарик выплюнул, нож бросил — и ушёл?

Поглядел бы я на шахтера с дымящимся "чинариком" в зубах! Видать, не бывал знаменитый бард в Тельновской шахте.

Я покурил с запасом, переоделся. Не удержался и глянул в зеркало. Отразился в нём весь как есть — в шахтёрской робе и резиновых сапогах с портянками, с КИПом через плечо и лампочкой во лбу. Не Стаханов, конечно, но что-то вроде этого.

Углегорский район — не Донбасс, здесь в шахтах стволы не вертикальные, а горизонтальные, с уклоном. Увидишь узкоколейку, уходящую в сопки — иди по ней

смело, непременно в шахту попадёшь. Вот и мы с горным мастером двинулись по узкоколейке. Прошли с километр — и увидели у подножья сопки устье шахты. Глянул я в последний раз на красное солнышко, включил свет во лбу — и подался в подземное царство за репортажем.

Пока добирались до очистного забоя, мастер старательно осыпал меня шахтёрской терминологией: лава, штрек, горизонт, пласт… Про соцобязательства пока разговора не было. Впереди грохотало и лязгало, угольную пыль потоком воздуха выносило из забоя. Так что к правофланговым пятилетки я пришёл как равный к равным — усталый и с лицом, чёрным от пыли.

— Как мы работаем? Да так вот и работаем: вперёд не вырываемся, но и сзади не отстаём, — говорил бригадир, снисходительно поглядывая на слегка очумевшего корреспондента. — Пласт нам хороший попался, толщина — до шести метров, бывает, что и до десяти доходит, не успеваем забой от уголька очищать.

Я торопливо записывал в блокнот всё, что мне рассказывали. Ручка поскрипывала угольной пылью. Будь у меня в руках диктофон, думаю, он непременно бы раскашлялся. А то и бюллетень на недельку попросил.

Время стахановских отбойных молотков давно прошло. В забоях гремели и лязгали машины. По транспортеру уголь подавали на вагонетки и отправляли на угольный склад. Не антрацит, но для народного хозяйства вполне сгодится.

В поисках фактуры я полазил по штрекам, спустился на нижний горизонт. Особой романтики, признаться, не ощутил: почти что столичный метрополитен, только без эскалатора, ну, и освещения бы добавить не помешало. Про двести метров горных пород над головой как-то не думалось: какая разница, двести или двадцать? Случись обвал, хватит и двух за глаза. Впрочем, обвалы на сахалинских шахтах — большая редкость.

Про обвалы Замятин вычеркнул, а метрополитен оставил, поскольку был поэтом и любил образный язык.

— Ты в следующий раз картинками не увлекайся, ты больше фактуры бери, — добавил редактор, отправляя материал в набор. — Горком любит факты, цифры, ему нужны сводки, соцобязательства… Ладно, поработаешь — сам узнаешь.

"Ленинское слово" выходило не три раза в неделю, как большинство "районок", а четыре, поскольку считалось городским изданием. Больше было и корреспондентов — на две штатных единицы. Звали их Света и Женя. Одна была симпатичной, что для журналисток не редкость, а другая — умной, что тоже ничего. Симпатичная вскоре уехала на материк, а умная вышла замуж и осталась в Углегорске. Может, и сейчас там живёт, поскольку газета до сих пор выходит.

Частым гостем в редакции был тогдашний собкор "Советского Сахалина" В. Гулий. Приходил, передавал по телефону очередную информацию о героях-шахтёрах и снова исчезал — до очередного материала. В модном кожаном пиджаке, собкор знал себе цену и вполне соответствовал образу журналиста партийной газеты: принципиальность, деловитость, высокие моральные качества, и т. п.

Однажды Гулий принёс мне целый блок дефицитных в то время болгарских сигарет "Стюардесса" — купил в буфете горкома партии. Это было кстати: меня, несознательного, в партийные буфеты не пускали. Мы с удовольствием подымили на редакционном крыльце.

— Себя я пару блоков "БТ" взял, в горкоме только его и курят, — заметил Гулий, и отправился за очередным материалом.

В разгар горбачевской перестройки Гулий вовремя оказался в нужном месте и сделал заметный карьерный спурт: обогнал на выборах областных партийных лидеров — и был избран в Совет народных депутатов СССР. А в начале девяностых сделал ещё один уверенный шаг по лестнице власти — стал полномочным представителем Президента по Сахалинской области. В редакцию родной газеты Гулий уже не заходил: вероятно, не было времени.

Полномочным представителем Гулий был недолго: в начале девяностых карьера дала трещину. С полномочным произошла какая-то тёмная история — со стрельбой в подъезде и трупом на лестничной площадке. Об этом писали местные газеты, и "Советский Сахалин", в том числе. Представителя срочно отозвали в Москву, где он и затерялся.

Много позже, роясь в интернете, я выяснил, чем занимался в последующие годы бывший депутат и журналист: конечно же, политикой. А чем ещё? Мода на кожаные пиджаки к тому времени уже прошла, и надобность в принципиальных статьях, поддерживающих генеральную линию партии, давно отпала. Одно время Гулий пытался вернуться на законодательную стезю и даже баллотировался в компании "зелёных" в ГД, но как-то неудачно: проиграл сопернику вчистую. В конечном итоге, стал помощником депутата и пребывает в этом качестве до сих пор. На фоне общероссийских зарплат это тоже неплохо.

В 81-м генеральная линия партии была прямой и без развилок. Развилки появились позже — при Горбачёве, при Леониде же нашем Ильиче шаг вправо, шаг влево расценивался как шатание и разброд, со всеми вытекающими отсюда оргвыводами. Партия держалась за власть крепче, чем ребёнок за леденец. Партийные деятели от Москвы до окраин чувствовали себя законными хозяевами жизни.

От Южного до Углегорска — километров триста, это шесть часов автобусом по скверным сахалинским дорогам. Отдалённость от областного центра делала шахтёрский район похожим на удельное княжество, с первым секретарём горкома партии во главе. Так мне казалось.

Помню, как секретарь В. Жигайло улетал в Москву по сугубо партийным делам. С утра в аэропорт Шахтёрска двинулась от горкома партии пёстрая вереница легковых машин с ГАИ во главе и ГАИ же сзади. Почти в самом хвосте нашлось место и для редакционного "уазика". По случаю, Замятин захватил меня с собой — по дороге из аэропорта завезти в шахтоуправление. Пятилетка требовала от партийной печати регулярных рассказов о трудовом героизме рабочего класса, и газете надлежало быть на высоте.

Самолёт для партийного секретаря был уже готов и опробовал винты, когда машины подъехали к взлётной полосе. Товарищу секретарю предстояло лететь пятьдесят минут до Южно-Сахалинска, откуда областная делегация должна была отправиться в Москву. Наблюдая за церемонией прощания, можно было подумать, что товарищу предстояло лететь из Шахтёрска прямым рейсом до Южного полюса.

Прощание было трогательным. Сначала секретарь обнялся со своим ближайшим окружением, тоже секретарями. И даже что-то им сказал напоследок. Надо думать, пожелал успешно справиться с задачами, поставленными накануне отлёта. Потом настала очередь заведующих секторами и отделами. Здесь дело ограничилось простым партийным рукопожатием. Всем остальным, в том числе и редакции, товарищ секретарь помахал на прощание шляпой. Потом забрался в самолёт и улетел в известном направлении.

Когда улеглась пыль от шляпы, Замятин сказал мне грустно:

— Запоминай, Серёжа: хорошая деталь. Может, когда-нибудь и пригодится.

О том, что я пишу "Роман в стол", Замятин знал от Вити Ксенофонтова.

Здесь можно вспомнить ещё одну деталь — о торжественном собрании в ДК "Угольщик", посвященном Дню международной солидарности трудящихся. Всё как в любой кинохронике тех лет: зал, набитый солидарными лицами, на сцене — президиум с полным набором секретарей, задник сцены украшен профилем Владимира Ильича и лозунгом "Да здравствует 1-е Мая!".

— Сегодня как никогда прочна неразрывная связь нашей ленинской партии и всего советского народа, — бодро читал докладчик по бумажке. — Вперёд к трудовым свершениям и новым социалистическим завоеваниям уверенно ведёт нас первый секретарь ЦК КПСС дорогой товарищ Леонид Ильич Брежнев!

Я сидел рядом с Замятиным и видел, как дёрнулись у него желваки. Зазвучали аплодисменты — и тут же сложились в овацию. Зал стал подниматься, начиная с первых рядов. Поднялись и мы. Не знаю, о чём думал в ту минуту Замятин, но вряд ли про будущий отчёт о торжественном мероприятии. Он был прежде всего поэтом, и лишь потом — редактором газеты. Так мне, во всяком случае, представлялось.

Жизнь журналиста, в принципе, однообразна: изо дня в день — одно и то же: репортажи, информации, зарисовки. Вечером в общежитии напишешь что-нибудь для души, а с утра — всё те же заботы: зарисовка, информация, репортаж…

— В порту стоит индийское судно — пришло к нам за грузом бумаги, — сказал мне как-то Замятин. — Сделай небольшой репортаж. О тех, кто делает бумагу, слишком много не пиши — мы про Баскакова и так каждый месяц материалы даём… (Герой Социалистического Труда А. Баскаков работал на Углегорском ЦБК машинистом бумагоделочной машины). Ты постарайся с самими индусами поговорить.

— На хинди? — улыбнулся я.

— На урду, — отшутился Замятин. — Они же моряки — почти все английский язык знают. У тебя как с английским?

Я наскоро перетряхнул свои лингвистические таланты.

— "Хау ду ю ду" сказать смогу. Ну, и "гуд бай", конечно.

— А больше и не надо. Там переводчик должен быть, — успокоил меня Замятин. — Ничего, справишься!

Сейчас я думаю, редактор меня разыгрывал. Это же не группа туристов из Бомбея в Углегорск пожаловала, чтобы красотами местного ЦБЗ полюбоваться, а грузовое судно за бумагой пришло. Вряд ли с индусами переводчик будет ходить. Да и какая разница морякам, на каком языке докеры на погрузочной площадке разговаривают? Им главное, быстрей загрузиться, чтобы за простой судна не платить, а уж с советскими стропами они и на своём языке разберутся.

Углегорский порт оказался гораздо меньше корсаковского, и найти погрузочную площадку особых трудов не составило. А вот стивидоры, похоже, везде одинаковые: всё чего-то суетятся, руками машут, корреспондента слушают в пол-уха. Занятые, одним словом. Близко к ним не подходи.

— Да вон, индусы идут, с ними про интернациональную дружбу и разговаривай, — отмахнулся от меня стивидор. И показал на парочку смуглолицых парней, спускавшихся по трапу. Оба — в синих костюмах и с бордовыми чалмами на головах.

Я выхватил из кармана блокнот и шагнул навстречу дружественной нам Индии.

— Хау ду ю ду! — блеснул я чистейшим дальневосточным английским, секунду подумал и добавил на всякий случай. — Ай эм раша джорнал. Ю андестенд ми?

— Оф кос, раша джорнал! — дружно разулыбались в чалмах. — Вери гуд, вери гуд!

После чего обогнули меня с двух сторон и пошли себе дальше, о чём-то разговаривая между собой на хинди. А может, и на урду, я особенно не прислушивался.

— Ну, что, корреспондент, взял своё интервью? — ехидно спросил стивидор, наблюдавший за нашей встречей на международном уровне.

— Взял, конечно. И даже не одно: их же двое было, — отвечал я.

— Ну, раз так, тогда буду третьим, — сжалился надо мной стивидор. — Задавай свои вопросы, пока у ребят перекур…

И рассказал мне всё, что знал про Индию, судно, бумагу и докеров. Да складно так, словно всю жизнь ходил в моря под индийским флагом. Прямо хоть сейчас отправляй его в Бомбей за грузом цитрусовых.

— Ну, вот, я же тебе говорил, что справишься, — сказал Замятин, прочитав репортаж. — Переводчик-то — индус? Или наш? — и улыбнулся уголком рта.

— Наш. С утра — переводчик, а после обеда — стивидор, — улыбнулся я в ответ.

В порт я после этого ещё ходил пару раз, брал материал. Про международную дружбу, правда, уже не писал. Дружба закончилась вместе с погрузкой. Приняв на борт бумагу, судно ушло курсом на Бомбей. Жди теперь, когда назад вернётся!..

В августе в Углегорске случилось большое наводнение — постарался тайфун "Филис". На западное побережье Сахалина обрушились дожди, местная речка Углегорка вышла из берегов и затопила посёлок бумкомбината. В Татарский пролив поплыли бревна, доски, фанера и хранившееся по сараям домашнее барахлишко: старые столы, сломанные табуретки и кровати пятидесятых годов. Пыталась речка унести и чей-то мотоцикл с коляской, но так и не унесла: "Иж-Юпитер" не прошёл под мостом по габаритам.

Оценить местный вариант всемирного потопа приехала совместная комиссия из горкома партии и горисполкома. Выстроилась в два ряда на возвышении, где сухо, и долго смотрела на раскинувшийся перед ней залив с живописными лагунами и красивыми отмелями. Мне как всегда повезло: взять информацию о мерах по ликвидации последствий наводнения Замятин послал меня. А сделать снимки поручил Ольге — нашему фотокорреспонденту.

— Да-а… Натворил дел тайфун! — дал партийную оценку природному катаклизму горком партии.

— Теперь работы до зимы хватит, — по-хозяйски озабоченно вздохнул горисполком.

Члены комиссии переглянулись и дружно опустили головы.

— А это что за безобразие? — вдруг прогремел над головами чей-то весьма ответственный голос.

Члены комиссии дружно подняли головы — и тихо ахнули: товарищ Л.И. Брежнев в виде большого цветного портрета плескался на мелководье, метрах в пяти от берега, и улыбался народу. Не знаю, из какого затопленного сарая его сюда принесло, но попался портрет на глаза горкому партии явно некстати.

— Ну-ка, кто-нибудь там, поближе… Достаньте портрет из воды, — громыхнул всё тот же голос. Члены комиссии переглянулись между собой, однако желающих развязать шнурки не нашлось.

— Так вот же пресса стоит. Она наглядной агитацией занимается, — радостно сообщил крайний из комиссии. И все посмотрели на меня. На фотокорреспондента смотреть не стали. И правильно: не слабый же пол на помощь Генеральному Секретарю посылать! И товарища Брежнева не спасёт, и фотоаппарат утопит.

— Мне в воду нельзя, я беспартийный, — пошутил я. — Здесь дело серьёзное. На уровне обкома надо вопрос решать.

Мою всегдашнюю иронию в партийных рядах оценили по достоинству.

— Вопрос мы решим, это я вам обещаю, — сурово прозвучало из рядов. И мне как-то сразу захотелось в "Ленинском слове" больше не работать.

В сентябре я улетел на сессию. Однажды вечером рассказал историю с портретом Мише Анищенко, с которым жил в одной комнате.

— Приезжай к нам в Куйбышев, — тут же предложил Мишка. — От нас до Москвы всего шестнадцать часов на поезде. Это не с Сахалина лететь!

Вернувшись в Углегорск, я подал заявление об уходе.

— Жаль, конечно, что уезжаешь. Но если уж решил, держать не буду, — сказал Замятин, подписывая моё заявление.

И я пошёл укладывать вещи.

Судьбе было угодно, чтобы я встретился с Замятиным через пять лет в Ногликах. В марте 86-го там проходила II областная Спартакиада малочисленных народов Севера. Нивхи, ороки, орочены из Охи, Рыбновска, Тымовского съехались посоревноваться в национальной борьбе на поясах, прыжках через палку, гонках на собачьих и оленьих упряжках. Приехал в Ноглики и Замятин. Днём он собирал фактуру для газеты, в которой тогда работал, а вечером я пригласил его к себе.

Посидели, вспомнили знакомых. Поговорили о литературных делах. Не удержавшись, я показал Замятину объёмную папку с "Романом в стол".

— Монументальнейшее полотно! — пошутил Замятин, взвесив папку на ладони. — Почитать дашь?

— Не могу. Единственный экземпляр, — сказал я, и это было сущей правдой. Я редко сохранял черновики и делал копии уже написанные вещей: с оргтехникой в те годы было проблематично. Пишущая машинка да калькулятор — вот и вся техника. Ксероксы были редкостью, к тому же их надо было регистрировать, а то не дай бог, народ начнёт запрещенные книги тиражировать! Парочка повестей вместе с романом пропали у меня в бумаге, а с десяток рассказов отправилось в Вечность уже позже, когда я только осваивал компьютерный набор. Утешает одно: рано или поздно, но рукописи всё равно возвращаются, хотя автор об этом зачастую даже не догадывается.

— Жаль, что второго экземпляра нет, — Замятин со вздохом вернул мне папку. — А я вот прозы пока не пишу, всё больше по мелочам пробавляюсь. Стишок, ну, два стишка накропаю за месяц — и в стол. Пусть лежат, отдыхают…

Сказал он это с лёгкой усмешкой, как бы иронизируя по поводу собственной лености. Но я, знавший Замятина в лучшие времена, расслышал за этой иронией отчаянье поэта, вынужденного заниматься сугубо газетным делом.

Это была наша последняя встреча. В том же 86-м Замятин уехал в Амурскую область. Работал редактором многотиражки в Талакане, — это там, где строили Бурейскую ГРЭС. Умер сравнительно молодым — в 46 лет. За прозу Замятин так и не взялся. Скорее всего, не успел: газета…

Глава седьмая

С Мишей Анищенко я познакомился в 77-м на году, когда поступал в Литинститут. Местом встречи стало легендарное общежитие на Добролюбова, 9/11. Помню, я шёл по коридору, когда услышал за спиной давний клич волжских разбойничков:

— Сарынь, на кичку!

Оглянувшись, я увидел парня с бутылкой портвейна и наполовину наполненным стаканом. Типичный житель городской окраины, в мятом костюме и с шарфиком, лихо накрученном на жилистое горло, — таким я увидел Мишу — безысходно трагического поэта конца минувшего века. Но тогда, в конце семидесятых, он был ещё молодым, безусловно талантливым стихотворцем, буйно-непредсказуемым в своей хмельной весёлости.

— Поддержи, а то одному невмоготу, — вместо приветствия сказал парень, и протянул мне стакан. Я поддержал. А дальше всё закрутилось тугой пружиной литинститутского сценария. Приняли. Добавили. Скинулись. Сгоняли. Снова приняли… И так энное количество раз, с неизменным чтением стихов и душевным пением под расстроенную гитару.

Так я познакомился с Мишей. Уже в те годы он писал крепкие стихи, которые могли бы украсить сборник не одного поэта. Впрочем, Союз писателей молодых печатал неохотно. Очередь на стихотворный сборник могла растянуться лет на пять-семь. Довольно часто поэты умирали прямо в очереди.

Кумиром тогдашней литинститутской братии был Н. Рубцов. Незадолго до этого вышел его посмертный сборник стихов "Подорожник".

…Стукнул по карману — не звенит,

Стукнул по другому — не слыхать.

Если только буду знаменит,

То поеду в Ялту отдыхать! —

звучали по комнатам шутливые строчки Рубцова. В карманах у нас, первокурсников, слегка очумелых от поступления в знаменитый вуз, и в самом деле не звенело. Ни в правом кармане, ни в левом. А праздная Ялта казалась нам дальше, чем Магадан.

Миша был истовым поклонником Рубцова, особенно по части шарфика. Всеобщего признания, впрочем, это не гарантировало. В семинаре Н. Старшинова, куда попал Миша, шарфик ругали не меньше, чем стихи. Молодым поэтам палец в рот не клади — могут и откусить… до каблуков. Дух соперничества часто оказывался сильней, чем элементарная объективность.

Накануне отлёта из Южно-Сахалинска я дал Мишке телеграмму: встречай, если сможешь. Пока летел в Куйбышев, перекуривал в самолётном хвосте. В те годы наш Аэрофлот глядел на табак сквозь пальцы.

В аэропорт Мишка приехал вместе с другом-соперником Женей Чепурных, тоже поэтом, и довольно сильным.

— Поживёшь пока у меня, а там снимешь какой-нибудь угол, — говорил мне Мишка по дороге из аэропорта. — За работу не беспокойся — найдёшь, была бы только прописка.

— Вот с пропиской у нас в Куйбышеве сложно, придётся побегать, — вставил Чепурных. Я представил себя с паспортом в руках, бегающим по городу в поисках прописки, и загрустил. Предложил взять портвейна "три семёрки" и хорошенько это дело обдумать.

Мы завернули в тихий скверик и разобрались с семерками, после чего жизнь показалась гораздо лучше, чем была на самом деле.

— Ничего, не пропадёшь, — по очереди утешали меня Мишка с Женькой. — И пропишешься, и жильё найдёшь, и на работу устроишься.

— Точно, пропишусь? Точно, найду? — то и дело переспрашивал я. И всякий раз слышал дружный ответ:

— А куда ты, Серёжа, денешься?..

У Мишки на Владимирской пришлось задержаться недели на три. Признаться, я слегка растерялся в большом незнакомом городе: долго искал "угол", ещё дольше — прописку. Отдаю должное Мишкиной жене Татьяне: моё затяжное присутствие на её законной жилплощади она переносила стоически.

В конце концов, всё утряслось. Я снял "угол", нашёл, у кого можно прописаться. Оставалось лишь устроиться на работу, чтобы ощутить себя полноправным жителем большого города. И здесь удача отвернулась от меня месяца на два.

Время шло, я кружил по городу, но с работой ничего не получалось. Не брали даже в дворники: наверно, смущала трудовая книжка. С газетами тоже не везло. В ту осень в Куйбышеве с журналистами был явный перебор, а дожить до зимы без заработка было делом немыслимым.

Сахалинские деньги растаяли быстрей, чем я думал. А голод — не тётка, особенно в Самаре, ставшей в двадцатых годах столицей голодающего Поволжья. Я жил как Зиганшин с товарищами на барже[2], разве что похлёбку из солдатских сапог не варил. И то лишь потому, что сапог у меня не было.

В Куйбышеве я впервые прочувствовал на собственной шкуре, что это такое — жить без денег в чужом городе. На Сахалине у меня всегда находились друзья-приятели, у которых можно было занять до получки. Здесь же и зарплаты микроскопические по сравнению с сахалинскими, и люди прижимистые: сто раз подумают- и всё равно не займут. А Мишка с Женькой и сами сидели без рубля, что для молодых, но уже семейных поэтов обычное дело.

Дошло до того, что я поднимался ранним утром и шёл искать деньги на пропитание. Я брёл по дорожной обочине и внимательно смотрел себе под ноги. Рассуждал я примерно так: высаживаясь поздно вечером из такси, легко выронить из брючного кармана мелочь. Вряд ли кто-нибудь будет разыскивать в темноте укатившийся пятак или гривенник. Особенно если перед этим хорошенько посидеть в ресторане.

Так я думал, шагая по малолюдному утреннему городу. Самое удивительное было то, что я и в самом деле находил эти выпавшие монеты! Гривенник, пятиалтынный, а то и двугривенный вдруг вспыхивали где-нибудь на обочине, у бордюра, и это означало одно: сегодня я буду с хлебом и маринованной килькой, а то и на картошку хватит. Этого достаточно, чтобы прожить ещё один день. А что там завтра — видно будет.

Помню, в субботу лежал я на провисшей как гамак кровати и от нечего делать перечитывал рукопись своего "Романа в стол". Дошёл до главы "Граф" идёт за полста" — и тут меня осенило. Да у меня же "Сто лет одиночества" Габриэля Гарсиа Маркеса есть! В чемодане лежит. Рублей за тридцать пять колумбийца на "чёрном" рынке продать можно.

В те годы в любом крупном городе существовал полуподпольный книжный рынок. Хороших книг в магазинах было мало, и ценители изящной литературы приобретали дефицит по случаю — на таких вот книжных развалах. В Москве я как-то с приятелем Витькой Чувахиным ездил в Сокольники — продавать двухтомник Ахматовой. Свои впечатления я использовал для одной из глав "Романа в стол". Теперь же мне предстояло прожить эту главу заново.

По-быстрому одевшись, я подался на трамвайную остановку. И часа через полтора с книгой в руках уже гулял в одной уютной рощице на окраине Куйбышева.

Конъюнктура мне благоприятствовала. В тот день покупателям предлагали Германа Гессе, зазывали их Максом Фришем, заманивали Жюль Верном и Александром Дюма. А вот Маркес был только у меня. Даже странно, что его не оторвали с руками ещё в трамвае.

Прогулявшись по книжному рынку и показав свой товар, я отошёл под ближайшую липу и закурил. Здесь и возник передо мной первый покупатель — интеллигентного вида гражданин в плаще и лиловом берете.

— Маркес? Беру, — деловито сказал гражданин, и полез в карман. — Сколько?

— Тридцать пять, — ответил я.

— Двадцать пять, — поправил меня гражданин.

— Нет, — сказал я, — это мало.

Покупатель усмехнулся и отошёл. Я проводил его взглядом и мысленно похвалил себя за то, что не сбавил цену.

Минут через пять подошла какая-то девица с собачкой, подержала Маркеса в руках, спросила:

— Сколько?

— Отдам за тридцать пять, — сказал я.

— А что так дорого? — удивилась девица. — За двадцать я бы взяла.

При этих словах собачка радостно залаяла. Было понятно и без переводчика: "Видал, какая у меня хозяйка? Умеет торговаться!"

— За двадцать отдать не могу, — весьма твёрдо ответил я, и собачка тут же удалилась вместе с хозяйкой.

Прошло ещё минут десять. Я извлёк из пачки последнюю "Приму", чиркнул предпоследней спичкой. И увидел перед собой очередного покупателя, — крохотного старичка в старомодной велюровой шляпе и пальто времён покорения Енисея.

— Маркес? Это прекрасно! — прошелестел старичок. — И за сколько же, молодой человек, вы его продаёте?

— За тридцать пять, — сказал я. — Берите, пока есть.

— И возьму, да… Возьму. За пятнадцать рублей, — прошелестела шляпа.

Я заглянул старичку в глаза: в них таилась насмешка. И тогда я понял, что с бандой книжных "жучков" мне, пожалуй, не совладать.

— Хорошо, берите…За двадцать пять! — крикнул я старичку. Тот испуганно отшатнулся. И тотчас же явно из-под земли вырос уже знакомый мне покупатель в лиловом берете.

— Что же вы, папаша, цену сбиваете? — укоризненно сказал он старичку. — За "Сто лет одиночества" не жалко и четвертную дать!

И легко выдернул из кармана сиреневую бумажку.

Потом положил книгу в сумку через плечо и неторопливо стал удаляться вместе со старичком. Тотчас же к ним присоединилась давешняя собачка с девицей.

Троица оглянулась на меня и пошла своей дорогой. А я пошёл своей.

С Габриэлем Гарсиа Маркесом я с тех пор не встречался.

2.

Мишка с Женькой работали в многотиражном "Моторостроителе". По тем временам это была довольно хорошая газета. Редактор Эйнман умел сделать полосу насыщенной, а номер — броским. Одно лишь ему не удавалось — научить своих корреспондентов писать газетные материалы, а не лирические стихи.

Поэту в принципе не интересно работать в газете. Это очевидно. Когда я звонил в газету, мне почти всегда отвечали, что Анищенко в каком-то цехе — берёт очередной материал, а Чепурных материал уже взял и сейчас его дописывает у себя дома. Для меня это означало одно: и Мишка, и Женька сейчас у Вити Володина.

Витя был несколько старше нас, имел однокомнатную квартиру на седьмом этаже и был парнем в общем-то компанейским. Правда, стихи у него были слабоватыми, зато холодильник — на удивление солидным: такие раньше стояли в продуктовых магазинах. Объяснялось появление нестандартного холодильника в стандартной квартире довольно просто: Витя работал мастером по холодильным установкам, и уж отремонтировать для себя списанную технику ему было легче, чем стихотворение написать. На работу Витя ездил на "Муравье" — советском мотороллере с фургоном. Имел знакомства в торговых точках, благодаря которым холодильник на дефицит не жаловался.

А ещё Витя умел играть на гитаре, и петь, соответственно. Бывало, затянет что-нибудь из Некрасова:

Меж высоких хлебов затерялось

Небогатое наше село.

Горе горькое по свету шлялось

И на нас невзначай набрело… — да с таким чувством, что пробки из бутылок сами выскакивают. А трезвым Витя петь не любил. Оно и правильно: ну какой из трезвого певец? Одно баловство, вроде Эмиля Горовца, который в восьмидесятых в Америку петь уехал.

Однажды я застал Витю расстроенным.

— Договорился с Валентином Столяровым, что сегодня рукопись ему на рецензию отнесу, но чувствую: сыроваты стихи, — сказал Витя. — Может, посмотришь? Посоветуешь, где и что поправить? Ты ведь всё-таки у Жигулина в семинаре учишься.

Поэт Столяров был членом СП и подрабатывал на внутренних рецензиях, которые ему заказывало издательство, — весьма распространённая практика тех лет. От внутреннего рецензента, собственно, и зависела судьба книги: если рукопись не заворачивали при первом чтении, у неё появлялся шанс попасть в перспективный издательский план. А дальше автору оставалось только ждать своей очереди на издание.

Мы с Витей напились дефицитного индийского чая в пачке "со слоном" и взялись за стихи. Таланты Михайлова с Кожиновым за мной не водились, однако неумелость автора в этом и не нуждалась. Сбои стихотворного размера, неточная рифма, нечётко выписанный образ лезли в глаза. Да и со стороны, как известно, видней все шероховатости стиля.

Полдня я просидел над рукописью — чистил и шлифовал Витины стихи. Помню, долго сидел над стихотворением про отца, пришедшего к сыну в гости. Искал эпитет к слову "брюки". Витины "красивые брюки" отмёл, не задумываясь: не ателье мод, в самом-то деле! "Любимые брюки" мне тоже не понравились: рядом с любимой рубашкой это выглядело чересчур. В окончательном варианте строчка читалась так:

Смотрю я на него — отец наряжен

В воскресные наглаженные брюки

И в самую любимую рубашку.

Воскресной в простых семьях издавна называли одежду, в которой не стыдно было показаться на людях. Понятно, не в понедельник или среду, а в воскресенье — в выходной день. Отсюда и словосочетание — "воскресные брюки".

Эпитет Вите понравился. На рецензию к Столярову он эти воскресные брюки и отнёс. Однако сборник в перспективный издательский план так и не включили. Возможно, внутренняя рецензия подвела, а может, брюк для сборника оказалось маловато. Что ж, бывает…

3.

Судьба — престранная штука! Вот так иногда вспомню свою жизнь в Куйбышеве — и поймаю себя на мысли: а ведь я мог бы остаться там навсегда. Судьба давала мне шанс закрепиться в этом большом городе, а я этим шансом не воспользовался. До сих пор не решил, хорошо это или плохо. С точки зрения обывателя это, конечно, плохо. Но если представить, какие события обошли бы меня стороной, останься я тогда в Куйбышеве, то получится: всё хорошо! А может быть, и отлично.

Шанс назывался просто: строительный трест "Промстрой". Задержись я в тресте года на два, мог бы запросто хорошее жильё получить. А заодно уж и дачу в пригороде построить. Управляющий трестом мне так и сказал: "Поработайте годик, а там дадим вам квартиру. Обещаю!" Работников печати в те годы жильём не обижали.

Попал я в трест случайно: зашёл в Союз журналистов и поинтересовался насчёт вакансий.

— Вы член Союза журналистов? — спросили у меня.

— А что, разве Горький был членом союза, когда работал в "Самарской газете"? —

вопросом на вопрос ответил я. Терять мне было абсолютно нечего: накануне в поисках вакансии я побывал в горкоме партии. Дальше вахтера меня не пустили.

Союз с любопытством перелистал мою трудовую книжку, подержал в руках студенческий билет и… направил меня в трест "Промстрой".

— Газета только что организовалась, так что вам повезло: первый номер будете выпускать, — добавил Союз с легкой завистью.

Редактор газеты В. Дедиков оказался душа-человек. Вместе мы сходили к управляющему, затем — в отдел кадров. Потом Дедиков привёл меня в маленькую комнату примерно 3х4 и утопил кипятильник в литровой банке с водой.

— Сейчас попьём чаю и поговорим о газете, — сказал Дедиков. И обещание своё выполнил. Правда, чай оказался не ахти каким крепким, да и сахару не грех было бы в стакан добавить, зато разговор о газете оказался интересным и по существу.

Это сейчас для меня четыре полосы формата А3 — всего лишь два листа газетной бумаги размером 297х420 мм, на которых надо разместить газетные материалы. А слова "врезка", "кликун", "лид", "фонарик" давно уже не вызывают робкого трепета. Но тогда, в 81-м, многие тонкости газетной работы были для меня незнакомы.

Отдаю должное Дедикову: тайны мадридского двора он выложил мне за первым же совместным чаем.

— Если придётся писать про баскетболиста Сизоненко, не вздумайте упоминать, что он работает в нашем тресте, — сказал Дедиков. — Пишите просто: спортсмен из команды "Строитель". И всё!

— Это почему? — спросил я.

— Так надо, — сказал редактор. — Вы что, никогда не слышали слово "подснежник"?

— У нас на Сахалине для подснежников климат неподходящий, — пошутил я. В ответ редактор лишь усмехнулся.

"Подснежники" — явление чисто советское. В годы социализма было принято считать, что в СССР профессионального спорта нет, есть только любительский. Иначе бы рабочий класс возмутился: за что деньги платят? Эка невидаль — гол в ворота забить! Так что официально спортсмены были штатными работниками всевозможных организаций, предприятий и учреждений — числились инженерами, мастерами, даже научными работниками. Фактически же "подснежники" целыми днями тренировались, ездили на сборы, участвовали в чемпионатах, — словом, вели себя так, как этого требует профессиональный спорт.

Разобравшись с "подснежником" Сизоненко, выросшим на строительной грядке, перешли к плану первого номера многотиражной газеты "Трибуна строителя". План оказался длинным, как галстук: две трети — до пояса, остальное — под ремнём.

— Откроет номер выступление управляющего трестом и статья секретаря партийной организации, — начал перечислять Дедиков. — Потом, я думаю, нужно дать слово комсомолу. На вторую полосу сделаем заметку председателя месткома, под ним — профсоюз…

Плану первого номера не было видно конца и края. Кроме парткома и месткома на место в газете претендовало много достойных товарищей: заслуженный строитель А., ударник IX-й пятилетки Б., бригадир комсомольско-молодёжной бригады В… (далее — по алфавиту).

— Наша основная задача — как можно глубже и шире представить в газете трест со всеми его подразделениями — управлениями, мехколоннами и так далее, — подвел черту Дедиков. — Выступление управляющего я уже написал, партком статью в среду принесёт, заслуженного строителя я сегодня сделаю, репортаж со строительной площадки вы возьмёте, новости по управлениям мы после соберём… А что вы всё время улыбаетесь? — вдруг спросил у меня редактор. — Что здесь смешного?

— Да вроде бы ничего, — пожал я плечами. — Привычка такая…

— Многие думают, что многотиражная газета — это так, чепуха… боевой листок, — заметил Дедиков. — А ведь многотиражка — это тоже печать. Партийная, между прочим! Да, я забыл вас спросить: вы — член партии?

— Нет.

— А почему? Вы же в журналистике не новичок! — удивился Дедиков. — В пяти газетах работали…

— В шести, — уточнил я. — Это уже седьмая.

— Вот даже как? И до сих пор не в партии? Как же вы думаете дальше в партийной печати работать?

Редактор знал, что говорил: в те годы сделать карьеру в журналистике без партбилета было практически невозможно. По разнарядке в партию буквально за уши тащили рабочий класс и колхозное крестьянство, трудовая же интеллигенция маялась где-то в хвосте. Билет открывал путь в серьёзную журналистику, вплоть до редактора областной газеты. Работники же центральной печати считались номенклатурой ЦК КПСС.

Что я ответил редактору Дедикову? Сказал, что карьера меня не интересует. И что работаю я в газетах не ради должностей и званий, мне просто нравится делать это — и всё.

— Ну, если так… Ладно, будем работать. А многотиражка — такая же газета, как и все остальные, так и знайте. Она может многое, — заключил редактор и вздохнул. Похоже, многолетний журналистский опыт говорил ему сейчас нечто прямо противоположное.

Примечание 2011 года. Через много лет я снова приду в многотиражную газету, но уже не в Куйбышеве — в Волгограде. Вузовская газета "Мичуринец" станет шестнадцатым печатным изданием, в котором мне довелось работать. Наша многотиражка поднимется до уровня подписного регионального издания, его будут читать в районах области. Придут и успехи: первые места во всероссийских конкурсах, областные гранты, золотая медаль и диплом 1степени, полученные на Всероссийской агропромышленной выставке "Золотая осень" в Москве. Того и гляди, к "Пятнадцати редакторам" придётся дописывать шестнадцатую главу: есть о чём написать, кого и как вспомнить…

4.

Репортаж со стройплощадки — дело тонкое, я бы сказал — деликатное. Представьте: вы — каменщик, трудитесь в поте лица — возводите светлое будущее. Регулярно выполняете план и даже его перевыполняете. И вдруг вам на голову сваливается какой-то бездельник с блокнотом и начинает усиленно отрывать от социалистических обязательств, — приставать с вопросами: как давно вы работаете? А что сейчас делаете? А что думаете о методе Злобина? А эта штука как называется? И т. д. и т. п.

Ну, кому это понравится?

На строительной площадке, куда я попал согласно плану выпуска первого номера газеты "Трибуна строителя", меня не ждали. То есть вчера ещё ждали, и сегодня тоже ждали — до обеда, а в обед неожиданно подвезли раствор — и корреспондент отошёл на задний план. Раствор есть раствор, его надо выработать, пока он не схватился прямо в бадье. Короче, не до репортажей.

Это я понял, но позже. А сначала всё было хорошо.

— Не подскажете, где мне бригадира найти? — спросил я у первого попавшегося с лопатой.

— В первом подъезде, на пятом этаже, — хмуро отвечал попавшийся.

И я отправился в первый подъезд.

Поддоны с кирпичом придавали только что перекрытому этажу почти жилой вид. Каменщики заводили углы и вели лицевую кладку. Кирпич ложился в раствор, как галушка в сметану: шлёп! Прямо хоть вилку бери.

— Как мне поговорить с бригадиром? — спросил я у ближайшего каменщика.

— В прорабской ищи, — махнул каменщик вилкой, в смысле, кельмой куда-то вниз и налево.

И я отправился налево и вниз — в прорабскую.

"Да пошёл ты со своим план-заданием, знаешь, куда?" — услышал я голос в вагончике, и толкнул дверь. Разговор тотчас же оборвался, и вопрос о том, куда идти, остался не прояснённым.

Сидевшего за столом пожилого мужчину с лицом нахохлившегося воробья я отмёл, не задумываясь: явно прораб! И обратился к здоровяку лет тридцати, коршуном нависшему над столом:

— Вы бригадир?

— Ну, я бригадир. А ты кто? — заклекотал коршун и повёл на меня острым глазом.

— Корреспондент газеты "Трибу…"

— А бумажка есть, что ты корреспондент? — оборвал меня бригадир. — Может, ты американский шпион? Или из народного контроля. Я почём знаю?

— Можно в трест позвонить, спросить, — подал я дельный совет. — Вон, у вас телефон…

— Некогда мне звонить! Раствор привезли, теперь до ночи его кидать — не перекидать, — отвечал бригадир. Обогнул меня по дуге и ушёл, хлопнув дверью.

Фактуру я взял у прораба. Он оказался сущей находкой для шпиона. Выложил всё как на духу: и про план-задание рассказал, и фамилии с цифрами выдал. А напоследок даже про февральский Пленум ЦК КПСС много чего интересного наговорил, хотя об этом его и не просили.

— Февральский пленум — это, конечно, хорошо, но нам бригадир в газету нужен, — сказал мне Дедиков. — Бумажку я тебе дам, даже с печатью. Ты, главное, материал возьми!

Пришлось снова ехать на стройку, искать бригадира. Увидев моё временное удостоверение, бригадир скис и наговорил страниц на восемь. Так что репортаж я написал и сдал вовремя. Там было всё: кирпич, раствор, прораб… И конечно же, бригадир с американским шпионом. Впрочем, шпиона Дедиков почему-то выбросил. Потом лично перепечатал выправленный репортаж на машинке и с видимым облегчением положил его в папку с красной надписью "В набор".

За неделю, оставшуюся до сдачи макета в типографию, я взял интервью у начальника планового отдела и собрал информацию по управлениям.

— Номер почти готов, — сказал Дедиков в среду. — Только что-то она у нас суховатая получилась. Оживить бы её чем-нибудь! Рассказик дать, юмореску… У вас что-нибудь есть подходящее о строителях?

— А когда надо?

— Желательно завтра утром.

— Будет! — легко пообещал я, хотя в тот момент ничего про строителей у меня не было.

Вечером я сидел за столом и писал юмореску. Смутно помню сюжет: кажется, что-то в духе раннего Гоголя со строительным уклоном. История о прорабе, у которого из-за нерасторопности смежников оказалось под срывом план-задание. Пришлось прорабу обратиться к друзьям-строителям с просьбой выручить его стройматериалами. Друзья оказались как на подбор — выручили. Да так дружно, что получилась примерно такая картина:

"Ближе к обеду кирпич, цемент, бочки с олифой, ящики со стеклом, плитка, столярка и прочий стройматериал заполнил всё видимое пространство — от прорабской до горизонта. А между тем, машины всё прибывали и прибывали. Кузьмич прятался среди плит перекрытия, но его находили и заставляли принимать срочный груз. Кузьмич закапывался в щебень, но его дружно откапывали — и заставляли разгружать машины. В обед с юго-запада прилетел горный орёл и стал вить гнездо на вершине огромной горы из фановых труб и радиаторов…"

— Ничего, пойдёт, — сказал утром Дедиков. — Главное, чтобы Обллит твое творение не снял с полосы.

При этом лицо у Дедикова было озабоченным.

Обллит был структурой серьёзной. Он вычёркивал слова, предложения и абзацы, не объясняя, почему. Он снимал целые материалы, и мало кто из журналистов спрашивал, по какой причине. Сняли? Значит, так надо!

Опытные журналисты знают, что это такое — снять материал с полосы. Даже сейчас, в эпоху электронной вёрстки, это заметные хлопоты для ответственного секретаря. Надо срочно найти замену, причём нужен материал определённой тематики. Потом его выправить, сократить или дописать. Затем поставить в полосу и определиться с заголовком — сделать его длинней или короче. Наконец, всё подогнать и ещё раз проверить. Короче, кошмар кромешный. При горячей же печати, с её отливкой металлических строк и заголовков, громыхающим талером и метранпажем с шилом, шпонами и шпациями, снять материал с полосы означало для ответственного секретаря верную пачку пирамидона, а то и две. Головная боль усиливалась пропорционально газетной площади, которую занимал снятый материал: чем больше площадь, тем больше пирамидона.

Четвёртую полосу с юмореской о строителях Дедиков поручил отнести в Обллит мне. Я дождался у метранпажа контрольного оттиска и отправился искать кабинет с нужной мне табличкой.

Нашёл. Постучался. Захожу. Ничего страшного: люди как люди, и что характерно, все в штатском.

— Здравствуйте, — говорю. И отдаю полосу.

— Через полчасика заходите, — отвечают. Да так вежливо, интеллигентно, прямо душа радуется. Про дыбу и клещи даже разговора нет.

Прихожу через полчасика.

— Чей рассказик? — спрашивает у меня один в очках.

Всё, думаю, приплыли. Снимут сейчас материал с полосы, и что я Дедикову скажу? "Покайся, Иваныч, тебе скидка выйдет!" — слышу я в одном ухе Булгакова. "По тундре, да по железной дороге…" — звенит в другом ухе безвестный мне бард.

— Мой рассказ, — отвечаю. — И запятые — мои. Вместе с точками. А в чём дело?

— Да ни в чём, — отвечает в очках, и протягивает мне полосу с фиолетовой закорючкой в углу. — Это я просто так спросил. Ничего рассказик, смешной. Вот, возьмите. Можно печатать!

5.

Воля ваша, но с Дедиковым я не сработался. Возможно, сказывалась разница в возрасте — редактор был лет на тридцать меня постарше, и партстаж с конца сороковых. Мои беспартийные взгляды его раздражали. А так человек радушный, опыт в газете большой, пусть даже и на уровне многотиражки.

Скорее всего, не понравилось мне в тресте вот почему: слишком уж заорганизованная получалась у Дедикова "Трибуна строителя". Это когда журналист берёт под козырёк ровно за пять минут до того, как начальство очередную руководящую мысль озвучит. Для карьеры это, может быть, и ничего, но для души, прямо скажем, не очень.

Тогда же появились у меня и сомнения в том, стоит ли продолжать учёбу в Литинституте. Писать стихи не хотелось: я чувствовал, что страсть к поэзии уже пережил. А о том, чтобы перейти в семинар прозы, нечего было и думать: с "Романом в стол" дальше Герцена в литинститутском дворе меня вряд ли бы пустили.

По осени, добравшись до Москвы, я встретился с А. Жигулиным[3]. Посидел с ним за чаем, поговорил по душам. Мое решение уйти из института Жигулина заметно расстроило.

— Думаю, вам надо взять академический отпуск, — посоветовал он. — Отдохнете, обдумаете всё, не торопясь, а там, глядишь, опять ко мне в семинар вернетесь.

Хороший, наверное, был совет. Но я им так и не воспользовался.

Рассчитавшись в тресте, я устроился грузчиком в ближайшее кафе и стал готовиться к отъезду. До сих пор не пойму, почему изо всех республик, краёв и областей Советского Союза я снова выбрал Сахалин. Наверное, карта такая попалась — без надписей. Их ещё называют контурными. В школе на уроках географии такими детишек мучают. Разглядел я на карте знакомый контур, туда и рванул.

Видать, не всё ещё я повидал на острове. Не всех, кого надо, встретил. Иначе, зачем мне надо было туда возвращаться — по третьему разу?

До сих пор меня мучает этот вопрос. Ищу — и не нахожу ответа.

Глава восьмая

1.

И вот он, всё тот же остров. Институт я бросил, работы нет, жилья тоже нет. И вакантных мест в сахалинских газетах пока не предвидится. Самое время подумать о Рио-де-Жанейро. Или податься в управдомы.

Но прежде я попытал удачу в отделе кадров Долинского целлюлозно-бумажного завода.

— В сульфатно-целлюлозный цех пойдете? — предложили кадровики. — Сначала учеником, через месяц вам разряд присвоим, профессию получите — диффузорщик-промывщик. Заработки у нас неплохие, и общежитие есть…

Словом, уговорили.

Долинский ЦБЗ давно уже обанкротился, не выдержав конкуренции с заграничной упаковкой. А в 83-м это градообразующее предприятие считалось довольно успешным. Завод выпускал оберточную бумагу, незаменимую в сфере торговли: надо же во что-то продукты народу заворачивать! В стране победившего социализма бумага шла нарасхват.

Построенный ещё при японцах, Долинский ЦБЦ за полвека извёл немало сахалинского леса. Технология изготовления бумаги изысками не отличалась. Древесину перемалывали в щепу, засыпали её в котлы, добавляли едкий натрий и варили часа четыре. Готовую массу перекачивали в сульфатно-целлюлозный цех, отмывали чёрным щёлоком и подавали на бумагоделательную машину. А дальше все просто: только успевай сматывать бумажную ленту в рулоны и отгружать потребителю. Зарплата сама тебя найдёт.

Нас, промывщиков, рулоны не интересовали. Наше дело было подготовить сваренную массу для подачи в бумагоделательный цех. Система простая: стоят четыре огромных барабана, они опущены в ванны с чёрным щёлоком разной концентрации. Барабаны крутятся, и щепа, разваренная до киселеобразного состояния, последовательно перегоняется из ванны в ванну, пока не отмоется от едкого натрия. Потом по трубопроводу подаётся в смежный цех, там доводится до готовности — и на бумагоделательную машину. Нет проблем!

Проблемы появлялись, когда рвалась сетка на барабане: попадётся в массе недоваренный сучок — и готово дело. Приходилось срочно останавливать барабан и латать прореху точечной сваркой. Стоило чуть замешкаться, как ванна тут же наполнялась до краёв, и горячая масса начинала заливать цех. Ниагарский водопад, да и только.

И тогда начинался аврал. Дворники отдыхали, когда бригада бралась за швабры и шланги. Управдомы пили горькую. А мы торопливо скребли-отмывали цех, пока он не начинал блестеть как гривенник.

Бывало, намаешься за смену, смоешь с себя под душем трудовой энтузиазм, и так хорошо на душе становится, что по дороге с работы непременно в чипок завернёшь. Это такая пивная метрах в трехстах от проходной. Пиво так себе, типа "Осенний дождь", в смысле, разбавленное, зато с рыбной закуской никаких проблем. Долинск — городок сахалинский, здесь каждый первый — рыбак и каждый второй — браконьер. Не злостный, а так себе — браконьер-любитель.

Ловить есть где: рядом с Долинском протекает рыжая от глины река Найба. Начиная с июля, ставят здесь "шутки" — небольшие жаберные сети без наплавов, но с грузами. Привяжет любитель сеть к длинному шесту, опустит как флаг в тихую заводь, сядет где-нибудь в сторонке — и шутит. В смысле, ждёт, пока горбуша сходу в сеть-паутинку не врежется. Дёрнется рыба назад, а голову из ячеи уже не вытащить — жаберные крышки мешают. Так и торчит, пока на берегу не окажется. А любителю много ли надо? Нашутит себе штуки четыре горбушины — и домой, котлеты вертеть, икру на зиму готовить.

Да что там — Найба? Прямо через городок протекает малюсенькая речка без имени-отчества. Местные жители называют её просто — речка N 19. Воды в ней — воробью по пояс. Однако же и здесь с начала хода горбуши на нерест начинается движение. Ползет по ночам горбуша на животе в верховья — икру метать, и нет ей никакого дела до ржавого железа и старых автомобильных покрышек, которыми усеяна речка. А уж на любителей горбуша и вовсе не обращает внимания. Берёшь её из воды голыми руками и кладешь себе в сумку, сколько надо. Или пока не увидишь, как, пригибаясь к земле, подкрадываются к тебе инспекторы рыбнадзора. И здесь уж не зевай, уноси ноги вместе с рыбой. Но лучше всё-таки её отпустить: может, до верховьев и доберётся.

Зимой 84-го в Южно-Сахалинске проходил областной семинар молодых писателей. В основном, собрались поэты: В. Ксенофонтов, Л. Баженова, С. Завьялова, Р. Хе, Ю. Немнонов… Список далеко не полный, и это понятно: стихи пишут сотни людей, публикуются — десятки. А в памяти всегда остаётся лишь несколько имён: запоминаешь сначала стихи, а уж потом только — фамилии.

На обсуждение я дал повесть "Аквариум". Ругали её минут сорок. Договорились до того, что назвали повесть политически незрелой вещью, а автора обвинили в сознательном сгущении красок. О публикации, понятно, и речи быть не могло. Тогда же, на семинаре, и прозвучала из уст Б. Репина сакраментальная фраза: "Повесть? Чевгуна? Напечатать? Только через мой труп!" Тогда это прозвучало с большим эффектом.

Досталось на семинаре и молодому поэту В. Семенчику, приехавшему после Минского университета на Сахалин — работать в областной газете. Стихи у Володи были свежие и талантливые, однако автору всыпали по первое число. Не иначе как "мэтры" действовали согласно фразе, приписываемой А. Твардовскому: "Молодых надо топить, как слепых котят!"

Семинар мне памятен тем, что я познакомился с прозаиком А. Тоболяком. Он был в числе немногих, кто хорошо отозвался о моей повести.

— Главное, не бери в голову, — сказал мне Тоболяк в кулуарах. — Хорошую прозу пробивать всегда тяжело. Думаю, годика через три-четыре её всё равно напечатают.

Так оно и получилось: в 88-м повесть была опубликована в альманахе "Сахалин", причём безо всякого криминала. Началась перестройка, и надобность в трупе поэта Репина отпала сама собой. Да издательство в этом и не нуждалось.

…Полтора года я промывал целлюлозу и отдыхал от Куйбышева. А потом снова потянуло в газету. В конце августа на север острова отправился очередной писательский десант: поэт А. Тарасов, прозаики А. Тоболяк и О. Кузнецов, редактор Сахалинского книжного издательства А. Смирнов. Накануне отъезда я попросил Тоболяка узнать там, на севере, о вакансиях в газетах.

Из поездки Тоболяк вернулся навеселе и с хорошей новостью:

— Есть вакансия! В Ногликах. И общежитие дадут. Так что, Сережа, увольняйся из рабочего класса — и на поезд. Я там оставил отрывок из повести, обещали опубликовать. Не забудь спросить у редактора насчёт гонорара!..

2.

Однажды в книге очерков американского писателя и журналиста П. Вайля "Карта Родины" я прочитал такие строки:

"Когда в свой последний день на Сахалине я смотрел с вершины горы Три Брата на два моря, на таёжные сопки, на заливы с марсианскими именами Уркт, Помрь, Тронт, вдруг испытал резкое и явственное чувство горя, внезапно осознав, что никогда в жизни больше не увижу этой земли, где расстояние меряют часами, а время — навигациями и путинами. Такое не выбирают. Сюда не приезжают — здесь оказываются. Оха — это предписание. Ноглики — это судьба".

В Ноглики я приехал в сентябре 84-го. На вокзале меня встретил парень лет тридцати с капризным лицом и какими-то мыльными глазами.

— Это вы — журналист? — спросил парень. — Вон машина, садитесь.

"Хлебну же я горя с таким редактором!" — подумалось мне. На моё счастье, к газете мыльноглазый не имел никакого отношения. Оказалось, это был первый секретарь Ногликского райкома комсомола. Фамилию его я запамятовал по одной простой причине: к тому времени я успел выйти из комсомола по возрасту, и не было мне уже никакого дела до комсомольских секретарей.

Пока ехали до редакции, секретарь не проронил ни слова. Привёз, дождался, пока я выйду с вещами из машины, хлопнул дверцей и укатил поднимать молодёжь на борьбу за светлое будущее. А я пошёл знакомиться с редакцией.

Редактором газеты "Знамя труда" был В. Комаричев. В Ноглики он приехал из Воронежа, да так и остался здесь на много лет.

— У нас есть о чём писать, — бодро начал редактор, едва поздоровавшись. — Здесь и рыбаки, и буровики, и нефтяники… Да вот же, кстати, на площади Монги очередную скважину бурить закончили. Не сегодня, завтра из неё нефть пойдёт. Вот вам и тема для первого репортажа!

Передал мне Комаричев отдел промышленности вместе с мебелью, посадил в редакционную машину и отвёз на край посёлка — в рабочее общежитие, окружённое пихтами. Я разобрал чемодан, закурил, подошёл к окну. Передо мной расстилалась сахалинская марь — заболоченная равнина, усыпанная невзрачным кустарником. На горизонте марь обрывалась тёмной полоской леса.

Не знаю, почему, но я вдруг ясно почувствовал, что в Ногликах задержусь надолго.

Дня через два я уже сидел в рабочем поезде и ехал по старой японской узкоколейке в сторону посёлка Вал — на площадь Монги за репортажем. Моими провожатыми были двое: инженер В. Куприянов и мастер участка Е. Самарский.

— Повезло тебе, журналист: к первой нефти едешь! Такое не забывается, — говорил Куприянов, ловко раскладывая карты, которыми мы баловались в долгой дороге: шестьдесят километров до Вала поезд тащился часов пять.

— Нефть — ископаемое капризное. Скважина может уже нынче ночью начать фонтанировать. А может и не начать. Но это уже не от буровиков зависит. Мы своё дело сделали, — добавлял Самарский.

— Хорошо, если бы ударила, — вслух мечтал я, мысленно уже представляя себе начало репортажа.

— Это для вас, журналистов, хорошо. А для нас это одна морока, — вредничал мастер. — Пробы — возьми, дебит — замерь, начальству — доложи… Да ещё за народом присмотри, чтобы лишнего с радости не принял.

На площади Монги мне понравилось буквально всё: и буровые вышки, и финские домики для рабочих, и нефтяные станки-качалки, отдалённо напоминавшие колодезный журавель. Даже марь с её скупой растительностью, низкое серое небо и дороги с колеёй, в которой вязли вездеходы, были по-своему романтичны. А когда буровики заварили чай по-северному — прямо в эмалированных кружках, мне вообще захотелось отсюда никогда не уезжать.

Мастеру Самарскому явно везло: нефть в честь приезжего корреспондента фонтанировать не спешила. Напрасно мы с Куприяновым всю ночь бегали к скважине: долгожданный фонтан в небо так и не ударил. Буровики пили чай с коньяком и травили байки. Часть из них я позже использовал в материале, а часть благополучно забыл.

Через три дня в газете "Знамя труда" появился мой репортаж "Под нами — нефть". Поскольку я размахнулся на три полосы, печатать материал пришлось в двух номерах. В конце недели на редакционной планерке его отметили как лучший. Окрылённый, я тут же передал репортаж на областное радио. А когда редактор предложил отметить мой успех, я понял, что стал для газеты своим.

Партийными делами в газете занималась Л. Бараховская. Неглупая женщина, вполне умелый журналист, она писала именно так, как того требовала текущая обстановка. Тихо гнала газетную строку Н. Новицкая. Вполне на своём месте была заведующая отделом писем Л. Панченко. Умела нравиться районному начальству жутко принципиальная журналистка С. Кравченко. Любимой её фразой на редакционных летучках было: "Хотелось бы, чтобы редактор дал партийную оценку этому материалу!"

Редактор морщился, но давал, всю как есть, эту самую партийную. А куда от Кравченко денешься?..

До сих пор вспоминаю с доброй улыбкой журналиста В. Саменко. Одно время он работал у меня в отделе промышленности корреспондентом. Типичный представитель нивхской интеллигенции, Вольф окончил Ленинградский пединститут имени Герцена, одно время преподавал в национальной школе, затем устроился в рыбколхоз… А потом решил зарабатывать на жизнь газетной работой. Писал вполне сносно, хотя звёзд с неба и не хватал. На мою правку в материалах не обижался.

— Откуда у тебя нивхская фамилия? — спросил у меня Вольф чуть ли не при первой же встрече.

— Да какая же это нивхская фамилия? Она украинская, — возразил я.

— Да нет же, нивхская, — упорствовал Вольф. — Мыгун, Сачгун, Чевгун… Это всё наши фамилии! Ты Гора читал? У него повесть есть, "Юноша с далёкой реки", так в ней есть нивх по фамилии Чевгун. Могу книжку показать.

И точно, показал. В самом деле, есть такой персонаж в повести Г. Гора — старик-нивх по фамилии Чевгун. Однако коренные жители, думаю, здесь не причём. Фамилии у нивхов появились (вместе с письменностью) в тридцатых годах прошлого века. Делалось всё очень просто: какая фамилия нивху понравится, такую ему в паспорт и впишут. А поскольку в те годы на Северном Сахалине было много вербованных рабочих, приехавших на заработки из западных областей Союза, с Украины в том числе, в украинских фамилиях недостатка не было.

Младшие братья у Вольфа работали в рыбколхозе "Восток". Один из них, Виктор, годами не сходил с районной Доски Почёта.

— Витьку я в детстве нянчил. Тогда он маленький был, шебутной: чуть отвернёшься, а он уже в лодку забрался и сидит, ждёт, когда пойдём сети ставить, — любил вспоминать Вольф, и добавлял не без гордости. — Сейчас Витьку весь район знает, а меня он всё равно слушается.

Проработал я с Вольфом полгода, потом ушёл рыбачить в рыбколхоз "Восток". А позже узнал: не сработался Вольф с новым заведующим отделом промышленности, уволился через месяц. Перебрался поближе к Охе, кажется, в Рыбновск. Родня рядом, залив под боком… Много ли для счастья надо?..

Есть люди, умеющие быть хорошими для всех. Таким оказался и журналист С. Марков. В газету он пришёл осенью 85-го, и сразу же стал лучшим другом для всего коллектива. Женщин он восхитил комплиментами, которые щедро рассыпал на летучках, а мужскую часть редакции расположил своей всегдашней готовностью поддержать дружескую компанию за общим столом.

— Прекрасный журналист! — восторгалась Бараховская. — Знает, как написать и о чём написать. В райкоме Маркова очень хвалят.

Проработав с месяц корреспондентом, Марков получил квартиру, осмотрелся по сторонам и начал энергично шевелить локтями. Всё чаще на планёрках он критиковал мои материалы. Явную предвзятость оценок оппонент выдавал за искреннее желание сделать газету "голосом широкой общественности".

Я понимал: Марков метит в заведующие отделом. Попытался с ним объясниться, но разговора не получилось. Страна впадала в прогрессирующую перестройку, и порядочность в журналистике отступала на второй план. Впрочем, карьеризм моральными принципами не отличался и во времена глухого застоя.

На одной из планёрок Марков прошёлся по моим материалам с таким злорадством, что у меня задёргалось веко.

— Ну, ты и тип! — не выдержав, сказал я Маркову, но он лишь усмехнулся в бороду. Редактор сделал попытку сгладить углы, но из этого ничего не получилось. Планерка прошла под знаком взаимной неприязни. Было ясно: так просто конфликт не разрешить.

А буквально на следующий же день в "Знамя труда" приехал заместитель редактора областной газеты "Советский Сахалин" В. Сорочан — провести выездную планёрку с районными журналистами. В своём обзоре он отметил как лучшие именно те материалы, которые накануне так самозабвенно громил оппонент.

— Написано умно, остро, а главное, есть своя позиция, — сказал Сорочан, и добавил, обращаясь к Комаричеву. — Думаю, надо чаще публиковать такие материалы, газета от этого только выиграет.

Не знаю, как поступил бы на моём месте другой журналист. А я на следующий же день подал заявление об уходе. Вопрос о том, где я буду работать, был уже решён: в рыболовецком колхозе "Восток". И от газеты далеко, и романтики вдоволь.

3.

Бригада прибрежного лова, в которую я устроился, была небольшой — два звена по пять человек, плюс повар — "кондей", как говорят рыбаки. Ну, а поскольку я был новичком, мне и предстояло отработать путину кондеем.

— Задача у тебя простая: варить так, чтобы парни добавки просили, — вводил меня в курс дела бригадир — Женя Бурков. — Всё строго по расписанию: утром в восемь — завтрак, в час дня — обед, вечером в шесть — ужин. И чтобы жареная рыба была на столе каждый день. Это обязательно.

— Рыба будет, — пообещал я. — Вы, главное, ловите, а уж пожарить её я смогу.

— Это ещё не всё, — продолжал Бурков. — Вот как услышишь, что "Буран" с залива едет, всё бросай и беги на склад: будешь помогать навагу на льду растаскивать. Одному "пену" с рыбой не опрокинуть — она килограммов четыреста весит.

— Помогу, конечно, — отвечал я.

— Но и это ещё не всё, — не унимался бригадир. — На стан часто гости приезжают: то из колхоза, то из райкома. Надо, чтобы у тебя всегда было что-нибудь про запас.

— В смысле, согреться? — пошутил я.

— В смысле, закусить, — отшутился бригадир. — Чем согреться — это они и без тебя сообразят, — не первый год к нам приезжают!

И через много лет я с добрым сердцем вспоминаю Буркова. Хороший был парень. Любил рыбалку, собак и охоту. Бывало, конечно, что и его заносило: не всегда хватало терпения в общении с людьми. Однако ребят бригадир зря не обижал, а если кому-то и урезал полный пай, так только если на это были серьёзные причины.

Прикрою глаза — и вижу перед собой крепко сбитого крепыша. Вот он поднимается из-за стола: "Всё, парни, пошли на лёд!" Натягивает унты, надевает бушлат, нахлобучивает на голову волчью шапку. И выходит к "Буранам". Пара, тройка минут — и затихают вдали снегоходы. Ушла бригада на Пильтунский залив — навагу ловить, бычка в сетчатые мешки затаривать…

Примечание 2013 года. Пройдёт четверть века, и Буркова убьют в его же собственном доме. Произойдёт это в ночь на старый новый год — 13 января. Уже умирающий, он будет звать на помощь охотничьих лаек, забыв, что сам же запер собак в соседней комнате, чтобы не досаждали гостям…

"Гости" вынесут из дома всё самое ценное, погрузят в джип — и рванут по зимней ночной дороге в Александровск-Сахалинский. А дом подожгут, заметая следы. Верные лайки задохнутся в дыму и разделят судьбу своего хозяина.

Утро начиналось у меня с вечера. После ужина приберёшься на кухне, начистишь картошки, нарубишь мяса, наготовишь наваги. Вынесешь на ночь в холодную пристройку — и душа спокойна: есть из чего готовить — жарить и варить. Ребята режутся в карты, играют в настольный теннис или балуются с железом — толкают штангу, кидают гири-пудовки. Бригадир и сам дружил со спортом, и другим давал дружить.

Накидаешь гирь, нарежешься в карты — и "в люльку", как любил говорить Володя Дёмин. Он вообще-то из Подмосковья, на Сахалин приехал денег подзаработать. И правильно, где ещё деньги сами в руки идут, в смысле, в сети заходят? В бригаде от заработка никто не отказывался: ни Витька Воронов, ни Коля Иванчихин, ни Юрка Петров. Рыбак Таймураз мечтал скопить деньжат и вернуться к себе в Баку. И вернулся, кстати, в начале девяностых. А вот соплеменник его, Фархад-оглы, так и застрял на Сахалине. То ли понравились ему эти места, то ли билетов до Баку уже не купишь.

Бригада подобралась пёстрая — интернациональная: русские, азербайджанцы, татарин, нивх… Рыбколхоз "Восток" считался национальным хозяйством, нивхи работали в цехе сетепошивки, на разделке рыбы, в икорном цехе. Вот только в бригады прибрежного лова коренных жителей Ых-мифа, как называли Сахалин в древности, брали неохотно. Хромала у коренных трудовая дисциплина, что тут греха таить. Слабоваты народы Севера к огненной воде, это научно доказано. И что для русского похмелье, для нивха — трёхдневный прогул.

К слову сказать, наш нивх Славка был приятным исключением. Хороший парень, работящий. Трое детей, между прочим, а жена ещё и четвертого ждала. Сейчас, наверное, у Славки детей раза в два больше: многодетные семьи у нивхов в каждом доме. Да это и понятно: на весь Северный Сахалин их всего ничего осталось — примерно триста семей, да столько же — в низовьях Амура. Умрут старики, кто "чха" зарабатывать будет?

В начале 90-х с подачи писателя и депутата В. Санги нивхскими массами овладело национальное самосознание. Пошли разговоры о создании нивхской республики в составе России, в крайнем случае, массы были согласны на автономный округ в составе Сахалинской области. Однако республику создавать — это не юколу на шестах развешивать. Поговорили нивхи о самоопределении — и забыли.

Так вот. Накидают ребята гирь, нарежутся в карты — и в люльку. Спокойной ночи, малыши! А меня в шесть часов ждёт будильник. Типа, не фиг дрыхнуть.

Поднимаюсь. Налаживаю печь, а она не налаживается: забыл с вечера накачать в бак солярки. Выйдешь в темень, а бочки — в снегу. Откопаешь — и за рукоятку олевейера: туда — сюда, туда — сюда… Накачаешь в бак литров двести, разведёшь огонь в печи, загремишь кастрюлями… В общем, к восьми всё готово: и плов с бараниной, и чай с сахаром, и наваги — ешь, не хочу.

Народ позавтракает — и на майну, а я опять — то варю, то жарю. Для разнообразия вареников налеплю с картошкой, пирожков настряпаю. А то и на колобки замахнусь. Их готовить раз плюнуть: мука, яйца, сгущенное молоко… Замесил тесто, накатал колобков — и жарь в растительном масле. А потом только знай наворачивать под компот из сухофруктов. Главное, с ингредиентами не жадничать.

Забегая вперед, скажу, что кулинарные изыски сыграли со мной злую шутку: за два года своей прибрежно-рыбацкой деятельности я выше кондея так и не поднялся. Обычно в поварах новичок ходит лишь первую путину, потом его отправляют на невод. Меня же бригадир после первой путины никуда отправлять не стал.

— Ну, кто нам будет такие наваристые борщи готовить, если не ты? — объяснил Бурков. — Так что даже не просись: от кухни я тебе не освобождаю!

Может быть, для гурманов мои борщи большого интереса и не представляли, но для бригады они были выше всяких похвал. Гурманы среди рыбаков — большая редкость: на одном бланманже целый день зюзьгой не помашешь — калорий не хватит. Вот тарелка борща, да котлет штуки три под картофельный гарнир — это да, можно и на майну идти.

В общем, знал бригадир, кого к печке ставить.

Обычно кондею назначают 0,7 рыбацкого пая, очень редко — 0,8. Все четыре путины мне давали полный пай — наравне с неводными рыбаками. Понятно, что не только за борщи: когда было нужно, я выходил со всеми на переборку невода или отгрузку рыбы. Многое приходилось делать…

Недели через три после начала путины нагрянули гости — тогдашний второй секретарь Ногликского райкома партии Ю. Куц в сопровождении председателя колхоза Ю. Слепенко и безымянного инструктора из промышленного отдела.

— Уютно у вас, — заметил Куц, оглядываясь по сторонам. — Турник, вижу, есть, теннис, штанга… Это хорошо. Молодёжь обязательно должна спортом заниматься!

При этих словах инструктор из райкома как бы непроизвольно кивнул в ответ: дескать, ценная мысль, товарищ секретарь! Записать бы, чтоб не забыть, да портфель в кабинете оставил.

На меня Куц даже не взглянул. Сделал вид, что забыл, как я месяц назад в газете работал. А здесь уже и бригада подъехала на обед, и стало секретарю не до воспоминаний.

Навернул секретарь тарелку борща, похрустел наважьим плавником, скушал гречневую кашу с котлетой. И начал разговор по душам, даже не дожидаясь компота.

— Сейчас многие говорят о том, что нам крайне необходимы модернизация и ускорение. И правильно говорят, — гнул секретарь партийную линию. — Но что такое модернизация применительно к прибрежному рыболовству? И что такое ускорение в рыбной отрасли? — и посмотрел на Витю Воронова. — Вот вы, например, что об этом думаете?

— Ну, не знаю, — пожал Витя плечами. — Наверное, надо, чтобы новые сети у рыбаков были, мотоботы как в Японии…

— А я слышал, у японских рыбаков есть такие сапоги с подогревом, на батарейках, что ли. Нам бы такие! — ввернул Сашка Каманин.

— Вот! — указательный палец у секретаря стал как восклицательный знак. — Я так и знал: сети, сапоги… И больше ничего?

Инструктор снова кивнул: так и есть, товарищ секретарь. Кроме тёплых сапог ничего народ не видит.

— Ускорение — это не сапоги! А модернизация — не просто сети и мотоботы, — загремел секретарь. — Модернизация и ускорение — это переход страны на новые экономические рельсы, развитие промышленного производства и сельского хозяйства, науки и культуры. Об этом говорил на октябрьском пленуме ЦК КПСС Михаил Сергеевич Горбачёв…

И пошёл, и пошёл рассуждать про научно-технический прогресс, конвергенцию ВПК и внедрение новых форм хозяйствования в трудовые коллективы. А инструктор всё слушал и только кивал в ответ: дескать, правильно говорите, Михаил Сергеевич Куц! То есть Юрий Михайлович Горбачёв. Извините, совсем зарапортовался.

Нет, хороший получился разговор. Главное, что душевный. А рыбаку много ли надо? Поговорят с ним про ускорение, смысл модернизации объяснят — и почти счастлив рыбак. А сапоги с батарейками пусть японские самураи носят.

Отслушав своё, бригада засобиралась на лёд. Поднялся и Куц. Пожал руку бригадиру, небрежно кивнул остальным. И подался на улицу.

…Пройдёт года три, и мы встретимся в Южно-Сахалинске — в обкомовской гостинице. К тому времени Куц из вторых выйдет в первые секретари, а я стану собкором областной газеты.

С Куцем я встречусь, чтобы взять комментарий к материалу о выборах в Ногликский районный Совет народных депутатов. Выборы прошли с такими грубыми нарушениями, что потребовалось вмешательство областной газеты.

Материал обещал быть критическим, это Куц сразу понял. Надо было выяснить, какой именно информацией располагает журналист. Секретарь был в командировке и фрак дипломата с собою не взял. Пришлось повязать на себя фартук официанта.

Битый час Куц был сама любезность. Он беспрестанно добывал кипяток из литровой банки при помощи кипятильника и лично заваривал журналисту чай в стакане. Он расхвалил все мои материалы, начиная с 84-го года. И пообещал подписаться на областную газету на год вперёд. Потом зачем-то вытянул из кармана пухлое райкомовское портмоне и медленно переложил его в другой карман. А напоследок вдруг вспомнил мой давнишний борщ и сказал, что подобного борща не ел даже в ресторане.

— Кстати, время обеденное, а мы с вами что-то всё чай да чай… Может, спустимся в ресторан? — спросил Куц.

— Спасибо, я уже пообедал, — вежливо ответил я, и отправился в редакцию — писать критический материал. Тот самый. О скандальных выборах в Совет народных депутатов.

Зима — не самое щедрое время для рыбака. Одна навага да бычок, в прилове — камбала, корюшка, сельдь, да змееподобная рыба по имени бельдюга. Иное дело — летняя путина, особенно в нечётный год. Начинается всё с сельди, потом на нерест идёт горбуша, за ней — кета. Попадается и кижуч, но немного, хватает лишь, чтоб себя не обидеть.

Год 87-й был нечётным. Наша бригада стояла в Ныйском заливе. От Охотского моря залив отделяла песчаная коса километров двенадцать длиной и шириной метров двести. Вот на этой косе на возвышении и стоял наш рыбстан. А кухня — поближе к воде, на берегу залива.

Печь топили дровами. Истратив на завтрак припасённые с вечера поленья, я отправлялся на поиски очередного топлива. Как не странно, я его находил — в виде брёвен и брёвнышек, валявшихся на берегу, а то и целых стволов давно иссохших деревьев. Я подхватывал ствол и этаким муравьём волок его по песку поближе к кухне. Бензопилой резал ствол на чурбаки, остальное было делом топора и техники.

Глупая сахалинская нерпа — ларга — частенько заплывала в залив в поисках рыбы, рвала крылья у невода и вообще вела себя неприлично, отгоняя горбушу и лишая нас заработка. Тогда Коля Иванчихин снимал со стены охотничье ружье-пятизарядку и уплывал на моторке выяснять с ларгой отношения. Пара-тройка выстрелов, долетевших с залива, почти всегда означали, что рыбацкая справедливость восстановлена, виновные — наказаны, а на обед будет бифштекс из нерпичьей печени и жаркое из прочих субпродуктов. Нерпичьи шкуры предприимчивые азербайджанцы отправляли на родину. Так что если когда-нибудь встречу на Кавказе шапку из нерпы, обязательно спрошу: а не Таймураза ли это работа?

Когда начался рунный ход горбуши, про жаркое из нерпы пришлось забыть. Каждый день мы заливали рыбу в кунгасы. Половина бригады оставалась на неводах — перегонять горбушу в садки, а другая половина садилась на "дорки", брала кунгасы на буксир — и волокла их в устье Тыми — сдавать улов на базу.

Я как-то пробовал стоять на руле. Ничего сложного. Главное, ориентироваться по вешкам, чтобы на песчаную банку не угодить.

— Держи левей, — говорил мне Славка-нивх.

— Нет, держи правей, — поправлял его Петров.

Я держал прямо и думал лишь об одном: и почему здесь не Тихий океан, в котором банок нет по определению?..

В середине августа ход горбуши пошел на спад, и появились гонцы кеты. Мы брали кету до конца сентября. Потом сняли невода. И отправились в колхозную кассу — за деньгами.

4.

Моя третья путина прошла как-то бледно, в смысле, безденежно. Навага шла худая, словно нагуливалась не в Охотском море, а где-нибудь в Поволжье, кормового бычка было мало. Зверосовхоз в Поронайске в тот год явно держал своих норок на диете.

По весне открылась вакансия на районном радио. Расставшись с основательно поднадоевшей кухней, я уволился из колхоза и вернулся в "Знамя труда". Открывалась возможность почувствовать себя немножко Левитаном. Всего-то и разницы: Левитан из Москвы вещал, а я буду вещать из Ноглик. Радиостудия размещалась в здании районного узла связи, так что в редакции можно было появляться всего два раза в месяц — в аванс и зарплату.

Вещать оказалось проще, чем я думал. Передача складывалась, как детские кубики: блок новостей, интервью, репортаж, на закуску — объявления. И всё. С музыкальными перебивками проблем не было: пластинок в радиоузле было много, на любой вкус. Спасибо Кравченко: толк в патриотических песнях и партийных маршах она знала.

Самое трудное было — это заставить человека говорить на микрофон. Обычная ситуация: магнитофон выключен — товарищ чешет как по маслу, речь яркая, образная, цифр, имён и фамилий на три передачи хватит. Однако стоит лишь магнитофону заработать — всё! Словно бы подменили человека. Начинает то экать, то мекать, то букву "р" не выговаривать. Не то что цифру или факт, — запятую, и то из товарища не вытянешь.

Бывало и такое: поднесёшь человеку микрофон, а он — цап его! — и ко рту поближе. Наверное, думает, что от этого цифры будут звучать убедительней. Или факты — весомей. Отберёшь микрофон, а человек обижается. Начинает Ваньку валять: то глубину пробуренной скважины в километрах озвучит, а то суточный дебит нефти в баррели переведёт.

Эканье вместе с баррелями я вырезал из интервью при помощи обычных ножниц. Соединял куски магнитной ленты клейкой лентой, потом сматывал на пустую бобину — и в нужный день и час запускал в эфир. В качестве перебивки часто ставил Высоцкого: для материала о реабилитации жертв репрессий 37-го года лучше чем "Банька по-белому" музыки не придумаешь.

Начиналась перестройка, Обллит дышал на ладан, и партия на Высоцкого закрывала глаза. Пару раз погрозили из райкома пальчиком — и отстали.

Накануне 1 мая мне позвонил третий секретарь райкома партии С. Кувшинов (он отвечал за идеологию).

— На демонстрации надо будет озвучить прохождение праздничных колонн перед трибуной. Мы решили поручить это вам. С редактором согласовано, — огорошил меня секретарь.

— Боюсь, что не справлюсь, я плохо твёрдый знак выговариваю, — попытался я отшутиться, да не тут-то было!

— Вы работаете на радио, вам демонстрацию и озвучивать, — надавил секретарь. — Вопрос согласован на бюро, редактор в курсе дела.

Крыть было нечем. Три дня я усиленно тренировался выкликать лозунги, призывы и здравицы. Все горло буквами исцарапал. Ох, и тяжек же хлеб у работников радио, скажите, товарищ Левитан? Прямо хоть бюллетень выписывай.

И вот уже 1 мая, праздничная трибуна. В центре, понятно, первый секретарь Ю. Куц, рядом с ним — председатель райисполкома В. Середа, справа и слева от них — освобождённые секретари местных парторганизаций. А спины им прикрывает сплошной партхозактив — руководители предприятий и организаций.

Я где-то сбоку, перед микрофоном. В руках у меня сценарий празднования Дня солидарности трудящихся. Что там идёт первым номером? Праздничный митинг с выступлениями руководителей района? Ладно, послушаем…

Выступила партия с райисполкомом, комсомол с ветераном, ударник пятилетки со школьником. Грянула из динамиков бодрая музыка. Пошла, обвешанная флагами и транспарантами, колонна трудящихся. И покатился над праздничными головами мой беспартийный голос:

— Вот идёт трудовой коллектив… Наши славные буровики… Доблестные нефтяники… Передовые строители… Уважаемые колхозники… Выше знамя социалистического соревнования… Ура, товарищи!..

— Ур-р-ра-а!.. — бодро доносится в ответ. Ну, чем не Красная площадь в миниатюре?

Минут двадцать кричал. Но вот уже последняя колонна идёт. Переворачиваю страницу — и вижу: "Буфет, аттракционы, народное гуляние". И всё! Забыли в сценарии про эту колонну написать. Не ясно, какой лозунг кричать и кому поздравления из динамиков сыпать.

Начинаю соображать, кто это может быть. Про нефтяников с буровиками я уже кричал, родной колхоз почти весь знаю в лицо, он тоже прошёл, небось, уже по третьей разливает… И вдруг вижу в первом ряду знакомое лицо. Да это же заместитель директора районного торга! Молодец замдиректора, не зря на демонстрацию пришёл. Знал бы ты, как меня выручил!

— Да здравствуют работники советской торговли! Выше качество торгового обслуживания тружеников района! — ору я из последних сил в микрофон. — Ура, товарищи!

— Ура-а-а!.. — отвечает мне торг. И громче всех, как мне кажется, кричит заместитель директора. Понятно, почему: директор-то — на трибуне, среди партхозактива стоит. Может быть, энтузиазм своего подчиненного и оценит.

Торжественное мероприятие завершилось, как и предсказывали авторы сценария, буфетом и народным гулянием. Сколько попало в тот день по пьяному делу в милицию — точно не знаю. Не подсчитывал. Это лучше у тогдашнего начальника РОВД майора В. Вахтина спросить. Впрочем, он уже наверняка до подполковника дослужился.

Весной 89-го я нагрянул в Южно-Сахалинск. Встретился с Тоболяком, заглянул в издательство.

— Мы решили издать тебя и Сашу Яковлева, — порадовал хорошей новостью Кузнецов. — Выпустим отдельными книжками, по семь печатных листов, в общей кассете "Молодые сахалинские прозаики". Думаю, хорошо должно получиться.

С Яковлевым меня познакомил Семенчик. Мне он сразу понравился. Хороший парень, и с юмором у него в порядке. После Литинститута махнул в Холмск работать в ведомственной газете "Сахалинский моряк". Стало быть, тоже романтик.

У Яковлева сборник повестей и рассказов назывался "Всё, что останется", у меня — "Карманный Патрикеев". Читаемость заголовков не укрылась от Тоболяка, искушённого в газетном деле.

— С этой перестройкой у нас скоро вообще литературы не будет, — съязвил Тоболяк. — Всё, что останется — это карманный Патрикеев. Остальное за ненадобностью просто выбросят!

Прозаическую кассету выпускали примерно полгода. Я раза три приезжал в издательство — брал домой вёрстку, вычитывал, обратно привозил… Хлопоты были приятными: что не говори, а первая книжка для автора — это праздник, который остаётся в памяти на всю жизнь.

В один из приездов я встретил в издательстве поэта М. Финнова. Мы были знакомы с ним ещё по Литинституту, — с тех времён, когда Финнов учился на Высших литературных курсах. Мы с Генкой Давыдовым пару раз поднимались к нему на седьмой этаж. Выпивать с членом СП было скучновато. Стихов за столом Финнов не читал, своими размышлениями о Чехове не делился. Гораздо приятней было общаться с его приятелем по ВЛК — В. Пановым. Но и тот был не особенно разговорчив, даром что из Барнаула.

— Мне говорили, издательство твою книжку выпускает? — спросил Финнов при встрече.

— А что делать? Народу читать что-то надо, — пошутил я.

— Ну, ты и нахал! — рассмеялся Финнов. — Помню, когда я свой первый сборник стихов выпускал, так в издательство чуть не на цыпочках заходил.

— Пробовал я на цыпочках. Не получается. Таланта, наверное, не хватает, — ответил я.

Кассета "Молодые прозаики Сахалина" вышла в конце сентября. Раздав с десяток автографов, я отправил книжку в Литинститут — вместе с заявлением о восстановлении в числе студентов — заочников. В деканате подумали — и восстановили в семинар критика Б. Анашенкова. Я был счастлив и горд, — у меня появился шанс получить диплом ещё до выхода на пенсию.

5.

В ноябре 89-го я снова подался в рыбаки. Понятно, не от хорошей жизни. Страна сползала в "катастройку", по выражению Н. Зиновьева. "Демократия" и "плюрализм" дружно вошли в словарь партработников и журналистов. Облепленная продуктовыми талонами, страна бранила кооператоров и недоумевала над конвергенцией. С телеэкрана кликушествовала Новодворская, предрекая скорый конец "этим коммунякам". По-питерски интеллигентно сдавал колыбель революции иностранному капиталу мэр-демократ Собчак.

Стало вдруг модным выходить из КПСС. Подал пример Ельцин, а дальше пошло и поехало. В редакции газеты "Знамя труда" новомодное течение поддержала Кравченко — та самая, которая ещё совсем недавно требовала от Комаричева партийной оценки газетных материалов. Положила билет на стол и тут же от него открестилась. Партийная принципиальность ушла, прихватив с собой обязанность платить членские взносы.

В зимнюю путину я пошёл со знакомой мне третьей бригадой. Жени Буркова уже не было — подался тралмастером в Атлантику ловить ставриду. Бригадиром стал Каманин. Пришёл новичок — Сашка Бендус, капитан самоходной баржи. Летом он перевозил грузы для буровиков на площадь Набиль, а зимой решил подработать на прибрежном лове.

Словом, все при деле, один я при кухне.

Бригадир был не вредный, а так, подковыристый, даром что из Нижегородской области. Там, я думаю, все такие: любят иногда пошутить.

— Всё, ребята! В стране — демократия, — заявил бригадир через пару недель после начала путины. — Хватит нам питаться тем, что кондей предлагает. Сами будем меню составлять!

Шутка парням понравилась. Сели — и начали думать: чего бы завтра покушать? Вовка Дёмин заказал блинов с компотом. Бендус наточил зуб на котлеты из наваги и картофельное пюре. Скромный парень Петров пожелал вареников с капустой, штук по тридцать на брата. Бригадир записал манную кашу с маслом и свиные отбивные. Большинством голосов бригада выбрала на обед украинский борщ.

— Ну-с, до завтра, — сказал бригадир, и подался на боковую. А я сел чистить картошку и крутить фарш на котлеты. Демократия… мать её так!

На следующий день бригада дружно лезла в кастрюли и сковородки. Ассортимент предлагаемых блюд сверяли с меню. Так, котлеты, вареники, блины, отбивные… борщ. Всё соответствует! И крыть нечем.

— Хочу на завтра гороховый суп со свиными ножками, — заявил вечером бригадир, слегка разомлевший от демократии в кулинарии.

— По десятку оладушек с кисельком, — подхватил Дёмин.

— А мне что-нибудь из говядины, — добавил Петров. — Например… например… Антрекот!

И назавтра бригада опять полезла по кастрюлям.

Продолжалось это с неделю, не больше. Потом выдумывать меню бригаде стало лень, и всё вернулось на круги своя: что кондей сварил, то и лопай. Правда, Бендус пытался мне заказать пирожки с капустой, а Каманин — намекать на рыбные пельмени, но я их и без меню лепил — штук по триста за раз. И о пирожках не забывал — раз в неделю лепил.

В общем, пожила бригада при демократии — и успокоилась.

Каманин в конце нулевых уехал в Нижегородскую область. Бендуса застрелили ещё в начале девяностых. По пьяному делу. А рыбстан и сам сгорел. По неосторожности. Печь на солярке работала, глаз да глаз за ней нужен. Н уследили за печкой, вот рыбстан и проморгали.

В феврале зачастили метели. Бригада садилась на "Бураны" и отправлялась в Ноглики, оставляя на рыбстане дежурных. Чаще всего оставались мы с Дёминым. Вовка на ночь уезжал к себе в Катангли, а я оставался один. Сидел, что-то писал, о чём-то думал…

Как-то вечером на огонёк завернул ко мне сторож нефтебазы — даргинец Казбек Караев. Круглый год он жил в вагончике на территории портпункта, даже летом никуда не выезжал. Кавказ только по телевизору видел.

— День рождения у меня. Пятьдесят! — сказал Казбек, и выставил на стол пол-литра коньячных градусов. Обилие закуски даргинца не смутило: пожевал что-то жареное, поговорил про Махачкалу — и пошёл к двери, пошатываясь под днём рождения.

— Дойдёшь? — спросил я.

— Дойду, — отвечал даргинец. — У меня собака есть!

И выпал навстречу четвероногому другу.

Я закрыл за Казбеком дверь и вернулся к столу. Заварил свежего чая. И вдруг почувствовал какое-то тягостное беспокойство. Казалось бы, из-за чего? Не колымская тайга кругом, беглых зэков нет. До вагончика Казбеку идти всего метров пятьдесят. Метёт, но не сильно, да и собака с ним…

Однако с каждой минутой беспокойство усиливалось.

Такое же гнетущее чувство я испытал в 89-м в Минске. Я был веселым и при деньгах, мой путь лежал на Москву и дальше — в Питер. Самолёт улетал рано утром, а до него ещё надо было дожить, в смысле, где-то переночевать. В Минске же у меня не было даже знакомого дворника.

— Вы квартиру ищете? На сутки? — разбитная девица высмотрела меня на привокзальной площади. — Первый раз у нас в Минске? С самого Сахалина прилетели? Там не то, что у нас в Белоруссии… Есть у меня отличная квартира, в новом доме. Есть!

— Но мне рано утром на автобус…

— Никакого беспокойства! — тараторила девица. — Из подъезда выйдете — и вот она, остановка. Нет проблем!

Перед тем как сесть в троллейбус, девица позвонила кому-то из телефона-автомата.

— Предупредила, что везу на квартиру, — сказала она, и добавила при этом. — Здесь-то и ехать всего пятнадцать минут!

Подошёл троллейбус. Мы сели и поехали на квартиру. Сердце благостно стукалось о кредитки в пиджачном кармане, предвкушая заслуженный отдых до утра.

Прошло десять минут. Ещё пять. И снова десять. Девица сидела впереди, ряда за четыре от меня, и вела себя так, словно бы возвращается домой с работы. Многоэтажки закончились, пошёл за окном плохо ухоженный пригород. Замаячили пустыри. Как-то быстро стало темнеть, ладно хоть дождика не было…

Я почувствовал тягостное беспокойство. С каждой минутой оно усиливалось. Ещё пара минут, и беспокойство превратилось в тупую ноющую боль под ложечкой.

Троллейбус стал притормаживать. Девица даже не оглянулась: видать, не та остановка. Створки двери захрустели и сложились, открывая мне путь к свободе. Не раздумывая, я выпрыгнул из троллейбуса.

Троллейбус тронулся, и боль ушла вместе с ним.

Я перешёл на противоположную сторону и через полчаса снова был на вокзале. Там и переночевал на лавочке, в окружении приднестровских беженцев и вещей. А ранним утром сел в автобус и отправился в аэропорт.

Автобус шел не по троллейбусному маршруту, это я отметил сразу. И спросил у водителя насчёт остановок.

— У нас экспресс, мы до самого аэропорта идём без остановок! — ответил водитель.

Я вспомнил вчерашнюю девицу в троллейбусе — и понял, что в Минске лучше всего ходить пешком.

… Итак, беспокойство усиливалось. Еще несколько минут, и оно стало невыносимым. Не выдержав, я оделся и вышел в метель. Цепочка следов тянулась от рыбстана к портпункту. Я пошёл по цепочке. Завернул за угол склада и вот он, вагончик, с тусклой лампочкой при входе. И пьяный Казбек при нём.

Даргинец сидел, привалившись спиной к закрытой двери, и лениво загребал руками снег, словно пытался плыть от вагончика в сторону Кавказа. Глаза у Казбека были закрыты, шапка съехала на одно ухо, придавая даргинцу разбойничий вид.

Собака сидела рядом и охраняла хозяина. Увидев меня, медленно встала со снега и обнажила клыки.

— Ты же замёрзнешь! — я ухватил Казбека за ватник. Собака зарычала.

— А я ключ… уронил… вот, ищу… — промычал Казбек.

Связка ключей валялась у него за спиной. Я открыл дверь и ухватил Казбека за шиворот. Собака бросилась, но неудачно: попала мордой на рыбацкий валенок с резиновой подошвой и отлетела в сторону. Я перетащил даргинца через порог и закрыл дверь.

Самодельный калорифер — толстая нихромовая проволока, намотанная на асбестовую трубу — был включён и электричества не жалел. В вагончике было тепло, как в Сочи. Мне даже показалось, что в воздухе пахнет шашлыком. Я даже огляделся по сторонам в поисках мангала.

Казбек сидел у калорифера. Он держал обмороженные руки над спиралью и блаженствовал. Я ухватил его за шиворот и с большим трудом оттащил в дальний угол. Сочи кончилось вместе с шашлыком. Потом я открыл дверь и зачерпнул в миску снега.

Минут пятнадцать я оттирал Казбеку пальцы и ругался сквозь зубы. Даргинец буянил и делал вид, что хватается за кинжал, которого у него не было. Вскоре пальцы начали отходить, и Казбек завыл от боли. А я подался на боковую.

Наутро Казбек появился на стане.

— Болят, — сказал Казбек вместо приветствия, и показал забинтованные руки.

Я напоил даргинца чаем с остатками коньяка и ещё раз его отругал. Для профилактики.

— Сильно болят, — сказал Казбек, и вздохнул.

— Ничего, заживут, — успокоил я пострадавшего. — Главное, пальцы на месте.

Не знаю, где он сейчас, этот Казбек Караев. Хорошо, если жив. А если нет, пусть останется хотя бы на этой странице. В назидание потомкам. Север — дело серьёзное, сильно пьющих не любит. Норму надо держать, а то ведь не только пальцы — голову можно отморозить.

6.

Незадолго до окончания путины, приехав на выходной в Ноглики, я встретил на улице Комаричева. Постояли, поговорили.

— Марков вроде бы собирается в областную газету переходить, — поделился тот редакционными новостями. — Говорит, замредактора звонил, приглашал.

Признаться, это меня задело.

Вечером я расчехлил машинку и написал в редакцию письмо: дескать, хотел бы попробовать себя в качестве корреспондента. За ночь успел приложить к письму репортаж о зимней путине в рыбколхозе "Восток" и утром бросил конверт в почтовый ящик.

Редакционной коллегии материал понравился. Он был опубликован. А мне от редактора пришёл ответ: присылайте материалы, будем смотреть, такие вопросы быстро не решаются

Отработав путину, я заглянул в "Знамя труда".

— Марков скоро уходит, последние дни дорабатывает, место в редакции будет, — сказал Комаричев. — Если хочешь, можешь на радио вернуться.

— А куда он уходит? В областную газету?

— Да какая там областная… В Ногликах телестудию организовали, вот туда он и уходит.

Районным телевидением занимались двое — директор В. Зуев и корреспондент С. Марков. Буквально с первой же передачи популярность Ногликского TV стала расти быстрей, чем грибы в сентябре. Кто подсказал райисполкому, что в районе плохие дороги? Телевидение. Кто взял интервью у продавцов на рынке? Телевидение. А как забыть сюжет, снятый Ногликским TV на районной свалке — почти полный ящик макарон и полмешка гречневой крупы?

Чьи продукты, кто вывез их на свалку и по какой причине, телевидение выяснять не стало. Такой цели корреспондент перед собой и не ставил. Картинка действовала на обывателя, подобно бронебойной пуле — прошивала навылет. Это же надо? Страна на талонах сидит, а тут макароны на свалку выбрасывают. Вот что эти коммунисты с продуктами делают! Скорее бы демократы к власти пришли.

Интересней всего было то, что продукты почти одновременно выбросили не только в Ногликах, но и в Южно-Сахалинске. И тоже по мелочам: полмешка того, пол-ящика этого… Для видеокамеры много ли надо? Нажал кнопку — и вот он, сенсационный сюжет, как с куста! Всё остальное — не для TV: дальше свалки видеокамера почему-то не лезла…

Пока телевидение клеймило и разоблачало, я делал радиопередачи и писал материалы для "Советского Сахалина". Я встречался с начальниками, разговаривал с рабочими, беседовал с экономистами. Встречи обескураживали: ощущалась какая-то растерянность. Мало кто понимал, что надо делать и чем заниматься завтра. Разговоры часто сводились к общим фразам: "модернизировать", "улучшить", "упразднить", "перестроить"…Район работал и жил, словно по инерции, и в будущее не заглядывал.

Будущее само заглянуло в Ногликский район — в образе кандидатов в депутаты Верховного Совета СССР. Баллотироваться на предстоящих выборах от Тымовского избирательного округа приехали двое: бульдозерист из Первомайского леспромхоза И. Ждакаев и заместитель главы областной администрации А. Баринов.

Встреча с кандидатами проходила в Доме культуры. Набрался полный зал: выступления кандидатов со своими программами тогда было ещё в новинку.

— Я — человек простой, никаких академий не кончал, — говорил со сцены Ждакаев. — И я вам вот что скажу: гнать надо всех этих начальничков поганой метлой! Это же до чего докатились? По талонам продукты отовариваем. Ну, куда это годиться? Первое, что я сделаю, когда стану народным депутатом, это добьюсь полной отмены талонов. Это я вам обещаю!

— И на водку талоны отмените? — донёсся голос из зала.

— Я же сказал — полная отмена всех талонов! — гремел со сцены Ждакаев. — Что тут не ясно?

Выдвиженец "Народного фронта", кандидат и выступал "по-народному": напористо, грубовато. В выражениях особенно не стеснялся.

— У вас какое образование? — спрашивали из зала.

— Обычное образование, — отвечал кандидат. — Школу кончил — и в леспромхоз пошёл, сучкорубом работать. Недавно в техникум поступил.

— Для Верховного Совета одного техникума маловато, — заметили из зала. — После техникума дальше учиться думаете?

— А у меня не две задницы, чтобы на двух стульях сидеть, — заявил кандидат без обиняков. — Депутат должен делом заниматься, а не штаны в институтах протирать! Вот когда порядок в стране наведём, тогда и в институт можно будет пойти, и академию кончить.

Я слушал Ждакаева — и ловил себя на мысли, что всё это уже было: и простые матросы целым флотом брались руководить, и кухарки в государственные дела лезли… Ничего не меняется в этом мире, кроме декораций и персонажей, никого не учат ошибки прошлого!

На фоне лихих эскапад кандидата-бульдозериста выступление чиновника Баринова выглядело вяло и бледно.

— Чем займётесь в первую очередь, если вас изберут депутатом? — прозвучал из зала дежурный вопрос.

— Думаю, прежде всего, займусь подробным анализом той непростой ситуации, в которой сегодня оказалась экономика нашей Сахалинской области, — старательно объяснял кандидат. — В первую очередь, необходимо выяснить, какие отрасли наиболее уязвимы с точки зрения макроэкономики и что нужно сделать для того, чтобы придать им необходимые динамику и устойчивость…

Короче, всё по Бомарше и Мольеру, как сказали бы Ильф и Петров.

По сравнению с прямым как сосна кандидатом от "Народного фронта" самовыдвиженец выглядел типичным партократом времён глухого застоя. Баринов явно проигрывал Ждакаеву, это и без бинокля было видно.

— Ах, какой он молодец, этот Ждакаев! — восхищалась сидевшая рядом со мной Бараховская. — А этот Баринов — так себе, не рыба, не мясо…

Что было дальше — известно: бульдозерист со средним образованием был избран народным депутатом СССР. Переехал в Москву и занялся государственными делами: кого-то поддерживал, за что-то голосовал, участвовал в каких-то прениях. После развала Союза Ждакаев снова баллотировался — и снова стал депутатом, теперь уже в масштабах России. А потом опять баллотировался. И опять получил депутатский мандат.

Впрочем, о том, за что именно и как голосовал депутат, чьи интересы лоббировал и какую фракцию представлял, лучше почитать в интернете.

В марте в Ногликах прошли выборы в районный Совет народных депутатов. А в апреле ко мне в радиостудию пришёл местный демократ И. Ермаков — неудачливый кандидат, вчистую проигравший сопернику из райисполкома.

Пришёл. Развернул документы: списки избирателей, данные участковых избирательных комиссий, итоговые цифры, полученные в РИК. Здесь данные рознятся, там цифры не совпадают. Короче, натуральная выборная арифметика, где одного избирателя пишут, а другой — в уме.

— Подтасовали итоги выборов в нашем РИКе, — вывел резюме экс-кандидат. — Скандальное дело получается. Отличная тема для газеты!

Пройдёт время, и демократ займёт своё место в моей сатирической повести "Недоразумение". Из Ермакова он превратится в Бермакова — и пожизненно останется в альманахе "Сахалин" за 90-й год. А повезёт, может у букинистов и подольше задержаться.

В очерке "Разные годы" я так писал о "Недоразумении": "Повесть, отклонённая парой-тройкой столичных журналов, усмотревших в ней сатиру на перестройку, была принята к производству Сахалинским книжным издательством. И через несколько месяцев <…> вышла в альманахе "Сахалин". А года через три всё то, о чём я писал в "Недоразумении", можно было наблюдать уже в реальности".

Но тогда, в марте 90-го, до повести было ещё далеко. А факты — вот они, под рукой, с ними не поспоришь. Однако же, факты требовали проверки. И я начал их проверять.

В участковой избирательной комиссии излагали что-то несвязное и делали круглые глаза. В РИК, напротив: сначала делали глаза, и уж потом только излагали. Я сходил в типографию и взял официальную справку о количестве отпечатанных для выборов бюллетеней. Сравнил с итоговыми цифрами. Разобрался с избирателями-"двойниками". И пришёл к выводу: грубейшие нарушения — налицо. Элементарная выборная подтасовка, с чем я районное руководство в материале и поздравил.

— Материал что надо, — сообщил мне по телефону ответственный секретарь "Советского Сахалина" А. Лашкаев. — Срочно вези его нам!

Я тут же сел в поезд и отправился в Южно-Сахалинск. Тогда-то и встретился с Куцем, у которого взял для материала комментарий. Не важно, что именно говорил товарищ секретарь и как оправдывался. Важно было, что материал получился острым и объективным, а это для газеты — первое дело. Ибо что написано пером… И т. д.

Материал был напечатан. Он "выстрелил", как говорят журналисты. Ударная волна отразилась от обкома партии — и вернулась в Ноглики, покачивая на гребне проверяющих из облизбиркома. А экс-кандидат Ермаков ещё и растиражировал материал на принте — и развесил его от Ноглик до самых окраин, включая сюда Корсаков, Холмск и Южно-Сахалинск.

В начале августа мне позвонил редактор В. Сорочан:

— Берём вас собственным корреспондентом по Ногликскому району. Вы согласны?

Ещё бы я был не согласен! Работать собкором областной газеты — заветная мечта любого районного журналиста. Ты знаешь район, знаком со многими людьми. А вот подчиняешься ты уже не местной власти, а областной. В журналистской иерархии это всё равно что со второго этажа сразу на четвёртый переехать.

Безусловно, я согласился. Поблагодарил. Положил трубку и долго сидел за столом, размышляя, о чём будет мой первый материал в должности собственного корреспондента "Советского Сахалина".

Судьба в очередной раз делала поворот, причём в лучшую сторону. Размышления на тему: "Что делать дальше?.." я оставил на потом. А свою последнюю передачу на районном радио завершил музыкальной вставкой из Газманова:

Может быть, я обратно уже не вернусь!

Ну и пусть, ну и пусть…

Газманов как в воду глядел: ни на радио, ни в районную газету я больше не вернулся. Там всё пошло своим чередом. В начале 90-х Комаричева из редакторов перевели в заведующие отделом промышленности. До сих пор он много пишет и всё написанное публикует. И правильно делает: не стоит от гонораров отказываться. После Комаричева лет пятнадцать газетой руководил бывший ответственный секретарь А. Кузнецов. А когда он вышел на пенсию и уехал к себе в Александровск-Сахалинский, редактором стала Л. Панченко. Журналистка Н. Новицкая переехала в Южно-Сахалинск, С. Марков подался к себе в Томск. А где сейчас Л. Бараховская — не знаю.

Глава девятая

1.

Работать собкором — не груши в саду околачивать. Зато и нагрузка у собкора не та, что у корреспондента в районной газете. Найдётся время и в командировку съездить, и серьезно над материалом поработать. Правда, и ответственности — вдвое больше: не перед местным читателем за точность фактов, дат и фамилий отвечаешь, а перед областным.

Мой уход в областную газету коллеги из "Знамени труда" восприняли каждый по-своему. Комаричев меня сразу заметно зауважал. Это было приятно. Кравченко не преминула съязвить насчет районного волка в областной шкуре, что тоже неплохо. Кузнецов мой уход никак не отметил: как рисовал свои макеты с вечными "дырками", так и продолжал рисовать. Что же до Бараховской, то к тому времени она уже работала в райкоме партии инструктором и дел со мной по должности не имела. С собкорами областной печати партия традиционно общалась на уровне не ниже руководителя отдела.

Про сотовые телефоны в те времена в газетах ещё не слышали, большой редкостью у журналистов был пейджер — аппарат для приёма текстовых сообщений через посредника-оператора. Событийную информацию мне приходилось передавать в редакцию с переговорного пункта — из кабинки для междугородней связи.

— Как фамилия начальника управления? Не разберу. Продиктуйте по буквам, — кричала мне машинистка Ольга. И я диктовал ей по буквам:

— Тимофей, Анна, Харитон, Тимофей, Анна…

Короче, Тахтаров фамилия у начальника РИТС-2. Чего же здесь непонятного?

Собкоровской сетью в "Советском Сахалине" руководил С. Рязанцев. Мужчиной он был крупным, осанистым, что называется, представительным. К моим материалам относился сдержанно. Чувствовалась старая партийная школа: газетная статья должна быть фактурной и слегка суховатой, дабы придать серьёзность тому, о чём пишет журналист. Иронию, которая часто проскальзывала в моих материалах, Рязанцев безжалостно вычеркивал: как говорится, от греха подальше. Зато ответственный секретарь А. Лашкаев с первой же встречи решительно направил моё перо в нужную сторону.

— Мы сатирическую страницу выпускаем, "Краб" называется. Да ты, наверное, знаешь, читал, — говорил Лашкаев. — Выпускать-то выпускаем, но редко: материалов у нас всего на одну клешню. Ты если что-нибудь там у себя в районе смешное найдешь, мне присылай. Опубликуем!

По натуре человек общительный, не лишённый чувства юмора, Лашкаев мне приглянулся. Мы подружились, хотя разница в возрасте у нас была большая — пятнадцать лет. Не раз сиживали за столом, обсуждали разные темы. Это было полезно: у Лашкаева был немалый газетный опыт. Пробовал ответсек писать и юмористические рассказы, что-то даже опубликовал в журнале "Дальний Восток".

В отличие от Лашкаева, человека достаточно сдержанного, журналист В. Гвоздиков скрывать своих эмоций не умел. В газете он специализировался в основном на критических материалах: уличал нечестных граждан и выводил их на чистую воду, выискивал нелицеприятные факты и комментировал их на газетной полосе. Писал, например, о чиновниках, наладившихся ездить за рубеж на казённый счет. "А на какие шиши? — спрашивал корреспондент, и цитировал доперестроечного Райкина: — Рекбус, кроксворд!" Редактор морщился над стилевой безвкусицей, но печатал.

Известно, что градация запретов на информацию весьма широка: от расплывчатого "частная жизнь" до расстрельного "Документ особой важности". Расследования Гвоздикова дальше грифа "Для служебного пользования" обычно не распространялись. Но и этого было достаточно, чтобы очередной материал корреспондента был у области на слуху.

Специальный корреспондент В. Каликинский вел сугубо криминальную тему. Одно время даже носил в наплечной кобуре газовый пистолет — не иначе, чтобы отстреливаться от организованной преступности. Впрочем, покушение на журналиста постоянно откладывалось. Каликинский не унывал и продолжал публиковать свои материалы, густо уснащая их жуткими подробностями. Фактуру Каликинский брал из старых уголовных дел, по которым приговор уже вступил в законную силу. Но попадалась и более свежая информация. Об этом читатель узнавал, добравшись до завершающих строчек очередного материала: "Следствие завершено, дело передано в суд".

В середине "нулевых" Каликинский оставил криминальную журналистику, снял ставшую ненужной кобуру и взялся за историческую прозу. Издал роман на 900 страниц и стал писателем. О чём пишет Каликинский? А о чём может писать литератор на Сахалине? Ну, конечно же, о каторге! Правда, до Каликинского о ней уже успели написать А.Чехов, В. Дорошевич и В. Пикуль, но большой беды в этом нет. Зато есть с чем сравнить, есть из чего покупателю подешевле каторгу выбрать.

Работал в газете ещё один Валера — Кульбаков, и тоже не без таланта штатного разоблачителя. В начале 90-х стало модно браться за темы, прежде закрытые для журналистов, и публиковать материалы с продолжением, привлекая подписчиков. Кульбаков публиковал продолжения примерно раз в неделю. "Путаны", "кидалы", "бомбилы", "беспредельщики" чувствовали себя в Валериных материалах как у себя дома. Знаток столичного "дна" Гиляревский скромно отдыхал. Столь красочные подробности не снились даже дяде Гиляю.

Как-то неуютно я ощущал себя в присутствии М. Войниловича. Вроде бы и автор интересный, и журналист опытный, но что-то мешало мне "притереться" к этому человеку. Возможно, его заметное нежелание в разговоре выходить за рамки обычных тем: погода, здоровье, цены…

На начало 90-х приходится время реформирования КГБ: сначала в ФСК, а затем — в ФСБ. В эпоху гласности детище Дзержинского и Урицкого активно открещивалось от своего бесславного прошлого. Требовались журналисты, которым можно было доверить полистать архивные папки с грифом "Совершенно секретно". Одним из них стал М. Войнилович. В начале 90-х он выпустил в Сахалинском издательстве добротный очерк "Жизнь и смерть комбрига Дрекова" — о начальнике Сахалинского НКВД, замешанного в репрессиях 30-х годов и позже расстрелянного своими же органами как враг народа. Очерк прошел почти не замеченным публикой: наступала эпоха разоблачений, на фоне которых Дреков смотрелся как школьник, разбивший из рогатки стекло.

Бесконечно далёким от злоупотреблений служебным положением, пыльных уголовных дел и расстрелянных дрековых был заведующий отделом культуры, режиссёр по образованию А. Губер. Помню, как он предложил мне написать пьесу по повести "Аквариум": хотел поставить её в народном драматическом театре при ДК "Железнодорожник", где был руководителем.

— Тоболяк тоже прозаик, а его "Денежная комедия" собирает полный зал, — убеждал меня Губер. — Попробуйте сделать пьесу. Думаю, у вас получится.

Я обещал попробовать, хотя, если честно, плохо представлял себя в качестве драматурга. Так и получилось: ничего театрального я из "Аквариума" не создал. Заедала текучка: то надо в совхоз "Ныш" съездить — репортаж с фермы написать, то сделать информацию о буровиках, сдавших очередную сверхглубокую скважину. А журналист Губер трагически погиб в августе 94-го: сбила машина. Произошло это недалеко от областного театра…

Редакционный коллектив в газете был преимущественно мужским, слабый пол можно было собрать в одном кабинете. Тогда ещё молодая О. Атачкина сидела в отделе писем с уже тогда пожилой О. Игошиной. О чём-то важном и политическом, а может, столь же важном, но общественном писала Т. Вышковская. Напрочь забыл, но уже почти вспомнил, как звали молодую журналистку, сидевшую с Вышковской в одном кабинете. В поисках новых тем она однажды прыгнула с парашютом, но как-то неудачно: после прыжка лучше писать не стала. Потом ушла из газеты и затерялась где-то в Тымовском районе. Может, прыгает там до сих пор, кто знает?

2.

Примерно раз в месяц я приезжал в редакцию: посидеть на планёрке, определить с заместителем редактора или ответственным секретарём темы будущих материалов.

— Завтра у губернатора пресс-конференция. Решили отправить тебя. Посидишь, послушаешь, корреспонденцию сделаешь строчек на двести, — сказал мне в один из таких приездов Лашкаев. Не иначе как в редакции захотели посмотреть, насколько свободно я ориентируюсь в областной политике. Ориентироваться я был вполне готов. В общем, дали мне диктофон — и с богом!

"На Фёдорова" собралось журналистов тридцать из областных и районных газет. Марков тоже приехал, и камеру с собой привёз, хотя дальше Ноглик его передачу телевизоры принимать отказывались: не хватало мощностей. После той памятной летучки, открывшей мне дверь в отдел кадров рыбколхоза "Восток", мы с Марковым общаться перестали. Так только, поздороваемся при встрече — и всё, словно вместе и не проработали полтора года.

В. Федоров был человеком столичным, профессором торгового института имени Плеханова, и тонкости политического менеджмента знал досконально. Гостей выстроили в шеренгу. Появился Федоров, и начался торжественный смотр областных журналистских сил. Губернатор неторопливо двигался вдоль шеренги и здоровался с каждым за руку. Журналист представлялся по имени-отчеству и называл своё издание. Губернатор светлел лицом, и шёл дальше.

Потом началась пресс-конференция.

— Сахалин нуждается в инвестициях. А где их взять? Денег у государства нет и в ближайшее время не будет, — разъяснял губернатор текущий момент непонятливым журналистам. — Я знаю, где взять эти деньги! Мы создадим свободную экономическую зону — СЭЗ. Она и станет для нас залогом для активного развития областной экономики. Америка, Япония, Южная Корея мечтают о том, чтобы вложить свои доллары, иены и воны в сахалинские нефть, газ и лес. Мы дадим им такую возможность! Пусть приезжают на Сахалин и строят здесь заводы, нефтепроводы, жилые дома… Выгодно им — выгодно нам. Вот что такое СЭЗ! — губернатор зачем-то потрогал пальцами уши. — А теперь я готов ответить на все ваши вопросы.

Не помню, какие вопросы и кто задавал. Но помню, как оживились журналисты, когда Фёдоров признался, что на досуге пишет стихи. Что? Губернатор-поэт? Такого Сахалин ещё не видел. Тут же Фёдоров и прочитал нечто лирическое. Что-то про осень, а может, и про весну. А вот про СЭЗ ничего читать не стал. Поскромничал, наверное.

Мои иронические заметки в "Крабе" заметно раздражали районное начальство. А репортажи с рыбстанов и буровых вышек номенклатура дружно старалась не замечать. Стало сложно брать фактуру: нужный мне человек исчезал из кабинета ровно за пять минут до моего появления. И это не смотря на заранее обговоренное время встречи!

Приходилось действовать партизанскими методами: появляться неожиданно и задавать вопросы, не обговаривая тему заранее. Номенклатуру это нервировало. Однажды меня вызвали "на ковёр" к третьему секретарю. Я добросовестно изложил разговор "на ковре" в своём материале. Он был опубликован в газете. После этого третий к себе меня уже не приглашал, впрочем, второй и первый — тоже.

В феврале 92-го я в очередной раз приехал в Южный.

— Мне Лашкаев говорил, у вас проблемы с жильём? — спросил у меня Сорочан.

— Есть такое, — признался я. — Дом старый, деревянный, да ещё первый этаж. Чуть дождь, вода под половицами хлюпает.

— Ну, конечно, это не жильё для областного журналиста, а издевательство. Вы сколько уже в Ногликах?

— Семь лет.

— Семь… — редактор на секунду задумался. — Сделаем так: напишем письмо на имя председателя райисполкома с просьбой улучшить жилищные условия нашего корреспондента. Передадите письмо в райисполком. Послушаете, что они скажут.

Я так и сделал: вернулся — и передал письмо председателю райисполкома В. Середе.

— А я ничего не решаю, — сказал председатель. — Вот если районный Совет народных депутатов примет соответствующее решение, я с огромным удовольствием подыщу для вас что-нибудь из переходящего жилфонда. А самостоятельно вам помочь — увы! — И привычно развёл руками.

Зато председатель райсовета Ю. Хадиуллин встретил меня как родного:

— Ну, как же, как же! Знаю вашу проблему, сколько лет уже знаю. И обязательно постараюсь вам помочь. Напишите заявление, мы его приложим к письму — и всё, считайте, ваш вопрос решён. А заседание райсовета — всего лишь пустая формальность!

И улыбнулся мне на прощание. Широко, как раскрытые двери.

В начале марта, ровно через три года после скандальных выборов в Ногликский райсовет, народные депутаты собрались решать насущные вопросы. Одним из них был вопрос об улучшении жилищных условий собственного корреспондента газеты "Советский Сахалин".

Больше половины вопросов депутаты успели решить ещё до обеда. Жилищные условия оставили на потом. Дружно поднялись и отправились на обед. Домой идти не хотелось, пришлось обедать плакатами в райисполкомовском коридоре.

Я стоял у входа в зал заседаний, когда появились депутаты. Впереди шёл Хадиуллин. На меня он даже не взглянул. Это был недобрый знак. Но я ещё на что-то надеялся…

Пара-тройка нехотя обсуждённых вопросов — и очередь дошла до меня.

— Ну, здесь, товарищи, по-моему, всё ясно, — даже не дочитав моё заявление до конца, возвестил Хадиуллин. — Вопрос с жильём — один из самых острых в районе. У нас даже работники райисполкома, и то не все в новых квартирах живут!

— Мне не нужна новая квартира. Мне нужна жилплощадь, на которой хотя бы можно было жить! — невольно вырвалось у меня. Но это был глас вопиющего в пустыне.

— Ставим вопрос на голосование, — объявил председатель. — Кто "за"?… Кто "против"?.. Решение принято: отказать!

Здесь Хадиуллин в первый раз за всё заседание посмотрел в мою сторону. И неожиданно улыбнулся. Не так, как раньше, во всю дверь, а сдержанно — в пределах форточки.

Спектакль с райсоветом был сатисфакцией за скандал с выборами. Это понятно. Таковы издержки профессии: правда, напечатанная в газете, всегда оборачивается против самого журналиста. Работая над материалом, об этом как-то не думаешь: за правду же борешься! А потом — "кто за?", "кто против?"

И оказывается: против тебя — большинство.

Примечание 2009 года. Пройдёт семнадцать лет, и на Ю. Хадиуллина, успевшего к тому времени стать вице-мэром городского округа Ноглики, будет совершено разбойное нападение. Произойдёт это в обеденный перерыв в подъезде дома, где проживал чиновник. С черепно-мозговой травмой потерпевшего самолётом доставят в областную больницу, но так и не спасут.

По злой усмешке судьбы, напавший на вице-мэра мужчина оказался бомжем — лицом без определённого места жительства. Стать бомжем мужчину вынудили обстоятельства: дом, в котором он имел квартиру, из-за ветхости оказался непригодным для жилья.

Дня через три после памятного заседания райсовета я передавал в редакцию очередную информацию.

— Сейчас передам трубку редактору, — сказала наша машинистка Ольга, и я услышал голос Сорочана:

— Что там у вас с жильём? Что решил райисполком?

Я в двух словах объяснил ситуацию.

— Ничего, не отчаивайтесь, что-нибудь придумаем, — сказал Сорочан. — Позвоните мне через неделю.

В назначенный день я позвонил Сорочану. И услышал это:

— Мы переводим вас в штат газеты. Приезжайте. Пока поживёте в гостинице. Вопрос о квартире, я думаю, будет решён в ближайшие десять дней.

Так оно и получилось. Второго апреля 92-го я переехал в Южный. В моём кармане лежал ключ от квартиры, в которой мне предстояло жить.

3.

Южно-Сахалинск островитяне часто называют столицей. Всё правильно: дома — большие, улицы — широкие, да и приезжих много. Мавзолея нет, но чугунный Ильич на площади лет сорок уже стоит. Не иначе как места дожидается.

Окунувшись в столичную жизнь, я ощутил её преимущества в полной мере. Не надо каждый раз бегать на переговорный пункт — передавать по телефону материалы. Это раз. Захотелось культурно развлечься — областной театр рядом, через дорогу. Подошёл, постоял у театра, вдохновился — и обратно в редакцию. Это два. А главное, до писателей стало рукой подать. В любой момент можно заглянуть к ответственному секретарю Сахалинской писательской организации Н. Тарасову и спросить: "Ну, что, брат Тарасов?" И услышать в ответ: "Да так, брат, так как-то всё…"

Но можно в СП и не заглядывать. Можно просто идти себе вдоль по улице Ленина, никого не трогая, и в районе вокзала непременно встретить знакомое лицо. То Сашу Калинина, приехавшего из Корсакова в издательство — с подборкой стихов для очередного альманаха, то Валеру Балюка, идущего навеселе из привокзального кафе. А то вдруг мелькнёт впереди знакомая фигура с курчавинкой в полуседых волосах. Да это же Толя Тоболяк! Вот уж с кем и захочешь, да не разминёшься.

Всё правильно: улица полна неожиданностей. Судьба, впрочем, тоже.

В конце мая 91-го я прилетел из Москвы — сдавал сессию за последний курс. Первая же новость, которой меня встретили в газете, была печальной: погиб поэт Виктор Ксенофонтов.

Обстоятельства его смерти не выяснены до сих пор. Обнаружили Витю в одном из рабочих общежитий. На криминальный характер травмы указывает перелом шейного позвонка — следствие жестокого удара, нанесённого твердым предметом. Умер Витя не сразу — часов десять лежал в бытовке, и никому до него не было дела. Наверное, думали, что пьяный…

За те пятнадцать лет, что мы были знакомы, всё было в нашей дружбе: и долгие споры, и короткие встречи, и совместная работа в газетах, и общие столы. Случались и ссоры с неизменными примирениями. На восстановление прежних отношений хватало всего несколько минут откровенного разговора. И лишь однажды ссора растянулась на несколько лет, но вспоминать об этом не хочется.

Через год после Витиной смерти я съездил в Холмск — на могилу друга. Тогда же и пообещал Витиным родным издать стихи отдельной книжкой. Захватил две папки черновиков — и вернулся в Южный.

С месяц я вечерами сидел за столом и разбирал завалы стихотворных строк. Стихи у Вити печальные и всегда искренние. Я читал их — и вспоминал обстоятельства, при которых было написано то или иное стихотворение. Например, вот это, про сельского шахматиста, Витя написал, вернувшись из Ялуторовска — с межрайонной шахматной олимпиады. А вот это появилось после того, как он лежал после операции в Ярковской районной больнице…

Сборник стихов "На краю причала" был издан в 93-м году тиражом в пятьсот экземпляров. Я съездил в Холмск и положил книжку на могилу друга. Несколько экземпляров оставил себе, остальные разошлись по Витиным родным и знакомым, друзьям и знакомым друзей.

Я выполнил своё обещание. Для меня это важно.

Примечание 2012 года. Так получилось, что из-за своих многочисленных переездов я потерял эту книгу. Прошло почти двадцать лет, пока счастливый случай не помог мне отыскать сборник. Я отсканировал его и разместил в интернете — на Lib.rus.ek. Теперь о творчестве В. Ксенофонтова, возможно, будут знать не только на Сахалине.

Любой поэт после смерти имеет право на Память, если при жизни писал хорошие стихи. Думаю, что Витя такое право имеет.

О Саше Калинине я вспоминал в одной из предыдущих глав. В 79-м мы виделись с ним каждый день, а вот в последующие 15 лет — всего два или три раза.

В одну из поездок в Корсаков я заглянул в "Восход". Из прежних знакомых остался лишь Саша — бессменный ответственный секретарь городской газеты.

— Ты сейчас в Южном работаешь, я знаю. Это хорошо. Будешь чаще печататься — издательство под боком, — сказал Саша. — А я там редко бываю, всё больше у себя публикуюсь. Вот, посмотри, — и выдернул из подшивки газету со своими стихами…

Журналисты довольно часто пишут стихи. Этому есть своё объяснение, которое я однажды вычитал у одного профессора-литературоведа. Специфика газеты такова, объяснял профессор, что из нескольких сотен тысяч слов живого русского языка при написании статей используется лишь малая часть — тысяч пять-семь. Стихи помогают журналисту не увязнуть в языковых штампах.

Думаю, дело не только в этом. Саша искал в стихах возможность выразить то, о чём в газете вспоминают крайне редко. Писал о любви, о детстве, о природе… О смерти он не писал. Она сама написала его имя в конце "нулевых" — на скромном надгробье в окрестностях Корсакова…

С Валерой Балюком[4] я познакомился в местах, гораздо менее отдалённых от Москвы, чем Южно-Сахалинск. Дело было в Рязани.

В 78-м мы с Генкой Давыдовым рванули из Москвы на родину Есенина — в село Константиново. Поехали его дом-музей посмотреть, себя показать. Но, как оно обычно и бывает в жизни выпивших романтиков, до места не добрались — застряли в Рязани.

— Где-то вон там Валера Балюк живёт, можно к нему в гости зайти, — сказал Гена, и показал от вокзала то ли на юго-восток, то ли на северо-запад. —

— Адрес помнишь?

— Частично, — отвечал Гена. — Улицу — помню, дом тоже помню, а квартиру — забыл! Да мы его и так найдём. Валеру в Рязани любая собака знает!

Генкина забывчивость, простительная после трехдневного застолья, грозила вылиться в затяжное путешествие по чужим квартирам большого девятиэтажного дома на шесть подъездов. Однако нас это не остановило.

— Нам всего-то и надо — двести шестнадцать раз на звонок нажать, — бодро сказал Генка. — И за одной из дверей мы обязательно найдём Балюка. Если только он не спит, конечно…

Мы приступили к поискам.

В первом подъезде нас пару раз приняли за слесарей-сантехников, один раз — за каких-то Васю с Колей, а раза четыре посоветовали через глазок спросить Валеру у соседей. Квартир шесть или восемь вообще не отозвались на звонки: вероятно, жильцы были на работе.

— Что-то люди здесь какие-то невежливые, — заметил Гена, выходя из подъезда. — Могли бы и дома посидеть. Представляю, как Есенин мучился!

Мы перешли в следующий подъезд. И здесь нам сразу же повезло. Первая же потревоженная нами квартира встретила нас как родных. Дверь открыл бравый молодец в милицейской форме с погонами лейтенанта. Вид у молодца был такой, словно бы он только что повязал крупного авторитета.

— Товарища ищете? — спросил молодец. — Что, просто знакомого? Да он ещё и поэт? Понятно! А документы у вас есть?

Мы достали свои документы. Молодец их внимательно просмотрел. Сличил наши фотографии в студенческих билетах с оригиналами. Зачем-то царапнул ногтем подпись ректора Пименова. И огласил приговор:

— "Липа"!

— Какая липа? — спросили мы хором.

— Обыкновенная "липа", какая же ещё? — отвечал в форме. — Нет в Москве такого писателя Пименова! Прокофьев — есть, Полевой — тоже есть, он про лётчика книжку написал. А про Пименова я ничего не слышал.

Добрый молодец нас разыгрывал, это понятно. Небось, только что окончил академию МВД, ещё погоны как следует не обмыл, море энтузиазма. Вот и решил пошутить. И пошутил, да так натурально, что до города Вологды нам стало рукой подать.

— Да как же? Есть Пименов! В Москве живёт, — загорячился Гена. — Только он не писатель, а драматург.

— Ага! Уже драматург появился. Так, так! — в глазах у молодца заблестел охотничий азарт. — И чем же он занимается?

— Пьесы пишет! — отчаянно крикнул Генка.

И здесь, как в классическом водевиле, открылась дверь напротив, и появился заспанный Валера Балюк. Увидев нас в компании с милиционером, он сразу же сообразил, что отпираться бесполезно и надо признаваться во всём. В том числе и в связях с Литературным институтом.

— Юра, этих ребят сажать не надо. Это хорошие ребята, — сказал Балюк, здороваясь с молодцем. — Это Геннадий Давыдов, писатель, — Валера пожал Генке руку. — А это, — он повернулся ко мне, — кажется, тоже писатель… или поэт. А может, и драматург…

— Пименов, что ли? — спросил молодец и, не выдержав, рассмеялся.

Розыгрыш закончился в нашу пользу. Вологда была посрамлена. Мы сунули в карманы студенческие билеты и отправились с Балюком в магазин. Уехали мы из Рязани через два дня на третий.

У Генки Давыдова определённо был нюх на романтиков. Лет через пять, встретив Балюка на Сахалине, я этому не удивился. Хотя романтика из Валеры, как мне тогда показалось, улетучилась ещё в Рязани. На Сахалин Балюк приехал каким-то озабоченным. Возможно, здесь примешивалось что-то личное, не берусь об этом судить.

Выпить Балюк любил, здесь он мало чем отличался от остальных. Однако, выпив, становился не по таланту шумным. В компании Валеру старались не приглашать: общий стол мог завершиться скандалом. Драк не помню, а выяснять отношения Валера любил: то буква Р в произношении Тоболяка ему не понравится, то стихи С. Лабутина он к произведениям категории "Г" отнесёт…

Одно время Балюк увлёкся прозой — написал несколько рассказиков о похождениях Бармалея в эпоху гласности и перестройки. Бармалей был довольно смешным, местами по-пролетарски прямым и даже грубоватым. Впрочем, больших гонораров Бармалей своему создателю не принёс и тихо увял после нескольких публикаций.

Из Литинститута Валеру отчислили в первом же семестре (он поступил вместе с Генкой). Позже, став членом СП, решил поднять уровень образования и подался на Высшие литературные курсы, но и там продержался всего год и вернулся в Южный.

А дальше всё пошло в темпе хмельного вальса. Чем чаще Валера выпивал, тем хуже становились его стихи. Талант разваливался быстрей, чем Советский Союз после Беловежской пущи…

В лучший мир Валера Балюк отошёл всего в сорок лет. Пара тоненьких сборников — вот и всё, что осталось от поэта. И ещё пара строк в библиографии Сахалинской областной библиотеки.

Осенью 2001 года в одном из пансионатов города Хайфа скончался 65-летний писатель-эмигрант из России А. Тоболяк. Смерть его осталась почти незамеченной читающей публикой: к тому времени некогда популярного автора в России уже успели забыть, а в Израиле узнать его ещё не успели.

Не слишком практичный в быту, легко относившийся к славе и деньгам, Тоболяк на Сахалине до сих пор остаётся личностью легендарной. Достаточно полно и хорошо рассказал о нём журналист и писатель В. Семенчик в очерке, опубликованном в альманахе "Сахалин". Без сомнения, сахалинская литература 80-90-х была бы заметно бедней без Тоболяка, с его слегка театральной судьбой и умело выписанными повестями.

С Тоболяком я познакомился в 84-м в Южно-Сахалинске — на областном семинаре молодых литераторов. Наши дружеские отношения продолжались вплоть до моего отъезда на материк. Иногда мы встречались каждый день, иногда — через месяц или год. Все зависело от обстоятельств — жизненных и житейских. Бывало, он ночевал у меня, случалось — я у него. А иногда обоим приходилось ночевать там, где нас накрывала волна очередного застолья.

Несколько лет назад я написал небольшой рассказ, посвящённый А. Тоболяку — "Не кормите кошку с балкона". Позвольте выдернуть из него несколько абзацев:

"…Однажды мы надолго заблудились в квартире случайного знакомого. Сначала пили за новую книгу, потом — за её автора, а дальше — за тех, кто находился сейчас рядом с ним. Поименно, но без фамилий. День то и дело менялся местами с ночью, и это было немного странно. "Сегодня — это уже сегодня, или пока еще вчера?" — мучил нас один и тот же вопрос. Ответа мы, понятно, не находили.

В поисках выхода мы бродили среди незнакомой мебели, перманентно натыкаясь на сервированный стол. Он подстерегал нас повсюду — на кухне, в гостиной, в спальне, даже в прихожей. Уйти через дверь не представлялось никакой возможности (иногда так бывает). Мы попытались обмануть коварный стол: сделали вид, что отправляемся на кухню, а сами прокрались в спальню и выбрались через окно.

На улице нас встретили. Двое в форме, не считая "бобика". Спросили документы, которых мы с собой не носили. Запахло протоколом и принудительным выяснением личности. Край света, по меткому выражению поэта, поджидал нас за первым же углом…

Тогда он вынул из кармана только что вышедшую книгу и ткнул пальцем в свою фотографию.

— Это я, — сказал он, и тут же спросил: — Это я?

— Это вы, — был ответ. — А вот вашего приятеля мы не знаем.

— Ничего, еще узнаете! — весело прозвучало в ответ. — Вот пару книжек издаст, и тогда!..

Он был щедрым человеком…"

Вот так, или примерно так, выглядели иногда наши встречи.

В своих воспоминаниях Семенчикназывает Тоболяка гением искреннего общения. Рискну внести уточнение: на мой взгляд, он был гением застольного общения. Искренность близка к истине лишь на трезвую голову, в своём застольном варианте она часто оказывается заранее подготовленным экспромтом.

Я знал Тоболяка разным: трезвым, выпившим, прилично выпившим и выпившим изрядно, однако каких-то особых откровений за ним не замечал. Если не принимать за таковые неуёмное желание балагурить, дурачиться, читать стихи… Но этим за столом отличаются многие литераторы.

Путь к прозе Тоболяк начинал с поэзии. В дружеской компании любил почитать что-нибудь из "Северного цикла". Так он называл стихи, написанные в Эвенкии, где в 70-х работал журналистом на радио.

…Вы хорошо поработали —

Так утверждает сводка.

Вот вам, товарищ Ботулу,

Ваша бутылка водки! —

с чувством декламировал подвыпивший Тоболяк. История о товарище Ботулу, получившим свою законную алкогольную пайку, воспринималась компанией с неизменным успехом.

Вне пиршественного стола Тоболяк был другим: рассеянным, малоразговорчивым, чаще всего — озабоченным поиском денег, печатной машинки или бумаги для неё. Любил вдруг исчезнуть на неделю или месяц из поля зрения — уехать на рыбалку или отправиться в творческую командировку, согласно путевке Сахалинского бюро по пропаганде художественной литературы. Но чаще всего исчезновение было связано с работой над очередной рукописью. Писал Тоболяк торопливо, запойно, хотя и мелким, но разборчивым почерком, неизменно оставляя большие поля, так что страницы рукописи живо напоминали газетные гранки.

Издавали Тоболяка довольно охотно. Его повести читаются легко и быстро, правда, и забываются они столь же быстро и легко. Но это удел многих и многих написанных книг: сколько талантливых романов, рассказов и повестей человечеством было прочитано — и забыто!

Известность пришла к Тоболяку после первой его повести "История одной любви", опубликованной в 1975 году журналом "Юность". Вскоре автор переделал "Историю…" в пьесу, и за нее тотчас же ухватился с десяток провинциальных театров. А чуть позже появился и киносценарий, по которому Свердловская киностудия сняла полнометражный фильм "Только вдвоём". Согласитесь, не каждый писатель возьмется трижды перелицовывать один и тот литературный материал. Должна быть на это веская причина. Нашлась она и у Тоболяка. Не стоит уточнять, какая именно. На несколько лет повесть стала для автора источником весьма неплохого дохода.

По мнению писателя М. Веллера, "История одной любви" — конъюнктурная вещь. С этим трудно не согласиться. Бесхитростный сюжет о молодожёнах, в поисках романтики приехавших работать на Крайний Север, идеально ложился в русло официальной политики тех лет. Вряд ли это было случайной удачей автора. На семидесятые годы приходится последний всплеск трудового патриотизма в стране, время газетно-журнальной романтики БАМа, КамАЗа и прочих "строек века".

(Помню, как в начале 70-х по комсомольской путёвке я отправился на строительство Приморской ГРЭС. Романтика улетучилась сразу же после знакомства с героями IX-й пятилетки. Основной рабочей силой на строительстве электростанции были "химики" — условно освобождённые из мест не столь отдалённых, плюс командированные шоферы и приехавшие по оргнабору сварщики и монтажники. Комсомольцев-добровольцев насчитывалось человек семь, включая секретаря).

Повесть о романтиках можно было бы отнести на счет естественного желания тогда ещё начинающего прозаика напечататься, если бы история не повторилась через десяток лет. В 87-м, в самый разгар горбачевской борьбы за народную трезвость, Тоболяк написал повесть "Папа уехал" — про алкоголика, променявшего семью на "зеленого змия" и в итоге покончившего с собой. Не смотря на выразительность отдельных эпизодов, большого успеха повесть не имела.

А потом пришли девяностые — с инфляцией, ваучеризацией, развалом Союза и войной в Чечне. В эти годы были написаны "Невозможно остановиться", "Во все тяжкие", "Денежная история". Однако судьба рефлектирующих интеллигентов, вкусивших цинизм перестройки, уже никого не интересовала. Не помогли и коммерческие ходы в виде постельных сцен и матерных оборотов. Повести упали на почву, выжженную Чечнёй и галопирующей инфляцией, и читательским интересом не проросли. Писатель А. Тоболяк в одночасье оказался не нужным ни столице, ни провинции.

В 98-м Тоболяк продал свою однокомнатную квартиру на улице Есенина и уехал в Израиль. Рубли, обмененные на доллары и конвертированные в шекели, дали Тоболяку приют в Хайфе, но вряд ли дали покой его душе. Писатель как творческая личность существует не там, где живёт, а там, о чём пишет. О чём мог писать в Израиле прозаик, приехавший из России?

Не знаю, чем жил Тоболяк в последние годы, однако, не думаю, чтобы литературой. Прожить на талант и в России-то проблематично, а уж тем более в зарубежье, где русскоязычных писателей по определению больше, чем написанных ими книг. И здесь судьба Тоболяка в чём-то похожа на судьбу писателя Анатолия Кузнецова, некогда известного своими повестями "Возвращение легенды" и "Бабий Яр". Такой же стремительный взлёт, недолгие годы успеха и благополучия, потом неожиданная эмиграция — и безвестность. Если не считать книги избранных повестей, изданных на Сахалине в конце "нулевых".

В последний раз я встречался с Тоболяком в 94-м. В рассказе этот эпизод читается так:

"Мы сидели в кафешке на привокзальной площади. Я уже знал, что скоро отсюда уеду. Скользну по ломаной линии, перечеркнувшей карту, и зацеплюсь в дальнем её конце.

А тогда, в зябком мае, я говорил ему:

— Так получилось! Я обманул своего героя, и он мне этого не простил.

В его глазах замерцало любопытство:

— Как это было?

— Сначала я создал героя. Я дал ему имя и пообещал бессмертие. Потом создал ситуацию, в которой герой должен был оказаться. И пережил её вместе с ним.

— А дальше?

— Разорванные страницы, которые уже не склеить. Слова и события, которых уже не вернуть.

— Это Макс Фриш, — сказал он, подумав. — Это его Гантенбайн.

— Нет, это я. И это мой Шитов. Когда ты писал свою первую повесть, тебя звали Кротовым. Потом он уехал — на той, предпоследней странице, а вскоре уехал и ты — вслед за ним. Сейчас ты здесь, но скоро снова уедешь. Ведь уедешь?

— Откуда я знаю?

— А впрочем, не важно. Первым уеду я.

Он промолчал. Водка кончилась — неожиданно, как разговор. Потом я уехал, а он задумал свой новый роман. И начал его писать. Он писал и не мог остановиться. Жить ему оставалось еще лет семь, но посмертное забвение уже надувало щеки, готовясь погасить свечу былой известности. А все, что случилось потом, теперь для него уже не имеет значения…"

Литературные герои у Тоболяка выпивают, дурачатся, плачут, смеются, ссорятся, иронизируют, совершают глупости, мечтают о чудесах, вспоминают прошлое, пытаются угадать будущее… Словом, просто живут, как жил и сам автор. И это, наверное, правильно. Для того, чтобы сказать миру то, что ты о нём думаешь, вовсе не обязательно сочинять чужие судьбы. Может быть, достаточно просто описать свою собственную жизнь?..

4.

Четыре путины в бригаде прибрежного лова определили мою тематику в областной газете. Я стал работать специальным корреспондентом — занимался проблемами рыбопромысловой отрасли. До меня эту тему вёл журналист Е. Беловицкий, накануне перешедший в одну из структур, контролирующую отечественный рыбпром.

Рыбная отрасль — одна из ведущих на Сахалине. Проблем здесь — море. Разумеется, Охотское. И парочка заливов в придачу. Лимиты, квоты, участки, невода, флот, промысловые билеты… И пошло, и поехало.

Впрочем, говорить о проблемах — всё равно что в заливе в рыбацких сапогах тонуть. Это не в ванне в тапочках. Помню, тонул я однажды в Ныйском заливе, когда рыбачил. Ладно, хоть лодка вовремя подоспела…

Вот в такую интересную отрасль я и угодил в апреле 92-го. Время было весёлое. Прежний "Сахрыбпром" стремительно разваливался, на его обломках нарастали, как ракушки, частные рыбоперерабатывающие структуры и частный же рыбодобывающий флот. В Южном вдруг стало тесно от приезжих: первоначальный капитал, полученный в дурмане перестройки от торгово-производственных операций, поспешно вкладывался в рыбу и икру. Долетевший из Москвы призыв: "Обогащайся!" окраины стремительно воплощали в жизнь.

В Южном это было заметней, чем в Ногликах. Открылись и расцвели частные рестораны, гостиницы, магазины. Лопался от свежеиспечённых фирм только что отстроенный "Сахинцентр". Поэт-губернатор вещал с телеэкрана о конце разрухи и близком пришествии СЭЗ. Пришествие откладывалось со дня на день.

На Сахалин зачастили соседи с Хоккайдо. Японцы приезжали не с пустыми руками: привозили гуманитарную помощь в виде упаковок с одноразовыми шприцами. Для островной медицины тех лет это была редкость. Даренному коню сахалинские власти в зубы не смотрели — было не до этого: начиналась подготовка к проведению международного тендера на прокладку нефтегазопровода от северных месторождений до Южно-Сахалинска.

Незамедлительно последовали ответные визиты. Какие подарки везли наши граждане в соседнюю страну, лучше спросить у соседей. Домой же визитёры привозили подержанные автомобили и бытовую технику: телевизоры, видеомагнитофоны, электрические швейные машинки…

Ездили в Японию и журналисты — налаживали дружеские отношения с зарубежными коллегами. "Кёници-ва", — как-то утром после Хоккайдо поздоровался со мной Лашкаев. "Банзай!" — в лучших традициях восточной вежливости ответил я ответсеку.

Менялось время, менялась и областная журналистика. Островная пишущая братия условно разделилась на сторонников умеренно-консервативной газеты "Советский Сахалин" и приверженцев безудержно-либерального издания "Свободный Сахалин". Одно и то же событие эти газеты часто давали по-разному. Умеренные старались убеждать читателя логикой и здравым смыслом. Либеральные аргументировали хлёсткой фразой и ссылками на эксклюзив. Впрочем, на вошедших в моду фуршетах аппетит у тех и других был примерно одинаковым.

Ещё недавно симпатии журналистов к конкретным лицам и организациям подавались как "мнение газеты". Теперь это именовалось более определённо: "скрытая реклама". Понятно, что не бескорыстная. Иначе откуда бы у некоторых газет стала вдруг появляться дефицитная в те годы оргтехника — компьютеры, принтеры, сканеры?

Однажды я заглянул к редактору "Свободного Сахалина" П. Лякутину. Тот сидел за компьютером и бойко стучал по клавиатуре. Заметив мой интерес к технике, Петя сказал с ноткой превосходства в голосе:

— Это тебе не пишущая машинка! — и похлопал по монитору, словно по шее боевого коня.

Принято считать, что газета должна стремиться к объективности. Это в идеале. Однако объективности как таковой в журналистике не существует. Газетный факт — всего лишь определённый набор обстоятельств, прихотливо выбранных журналистом из собранной информации. Убедительность факта зависит не только от того, кто готовит этот условный набор, но и от того, кто его редактирует. От того, кто прочитывает маикпмал перед тем, как заслать в набор. И от того, кто подписывает газету как редактор.

Легко судить об ошибках с вершины опыта, гораздо сложней — пытаться разобраться в вещах и событиях, имевших второй, а то и третий план. Я собирал информацию из разных источников: ходил на заседания рыбопромыслового совета, брал интервью у новоиспечённых рыбопромышленников, просил дать цифры в "Сахрыбводе" и "СахТИНРО". Бывало, что информация никак не складывалась в логическую цепочку, а то и прямо противоречила здравому смыслу. Зачем, например, выделять промысловые квоты областной администрации? Чиновники — что? В "золотом треугольнике" собираются минтай на удочку ловить? Или крабов отправятся добывать у берегов Камчатки? Или, к примеру, право переуступки квот. Это же стопроцентное делание денег из воздуха! Почти легализованный "откат" в особо крупном размере. Это ли нужно рыбопромышленной отрасли, которая переживает не самые лучшие времена?

Своими сомнениями я делился в материалах. Что-то вычеркивалось на пути к печатной машине, но большая часть информации шла в газетные киоски. Реакция заинтересованных лиц на материалы угадывалась в общении с сахалинскими рыбопромышленниками: за каждым из них стоял свой интерес.

— Московская команда мечтает прибрать нашу сахалинскую рыбу к рукам, но мы её так просто отдавать не намерены, — говорил мне в недавнем прошлом вице-губернатор, а ныне предприниматель В. Горшечников. — "Сахрыбпром" разваливается, областной Рыбакколхозсоюз дышит на ладан. Рыбаки не знают, куда им приткнуться. Нам надо объединяться. Вот мы создали АРС — Ассоциацию рыбопромышленников Сахалина. И с нами уже начинают считаться. А мы идём дальше! Пройдёт года два, и у нас будут свои предприятия, свой флот. И свои депутаты, которые будут защищать интересы простых рыбаков…

Умел говорить Горшечников! Всё верно, и всё убедительно. Но умел говорить и председатель Облрыбакколхозсоюза В. Бурков.

— Ассоциация — это понятно, нынче много всяких ассоциаций, союзов, фондов… Я не против, пусть они будут. Но ведь у них нет ни судёнышка! Про тралы, ловушки, невода я уже и не говорю, — горячился председатель. — Вы, я знаю, и сами рыбачили. И что? Разве не было в колхозе катеров, сетей? Или рыбаки мало зарабатывали? Сейчас колхозы укрепляются, закупают промвооружение, ремонтируют флот… Никому и в голову не приходит взять и выйти из нашего рыбацкого союза. Так что все эти разговоры о кризисе в РКС совершенно беспочвенны.

Умел говорить Бурков! И тоже всё правильно, всё убедительно. Однако и новые рыбопромышленники тоже в карман за аргументами не лезли. Помню разговор с одним из нуворишей, сколотившим первоначальный капитал на паях с Гермесом.

— Наловить рыбы — это полдела, её надо ещё переработать, — говорил нувориш, явно рисуясь перед журналистом. — Рыбы-сырца много, а куда её девать? Надо выпускать консервы, пресервы, копчушку всякую. Вот мы этим и занимаемся. Построили цех, пусть и небольшой, но свой. Нам квоты выделили, а мы их у судовладельцев на рыбу обменяли. И им хорошо, и нам приятно!

Всё правильно: коптильню организовать — это не рыбопромысловый флот модернизировать, большие капиталы здесь не нужны. Главное, чтобы рыба была, а прибыль сама в карман полезет. Простая бумажка с печатью, дающая право на вылов определённого количества сырца (так называемая квота) оборачивалась миллионами.

Предприимчивые люди торопливо сколачивали капиталы, люди непредприимчивые — теряли то, что есть.

…Пройдут годы, и появятся на острове кристально честные чиновники, уважаемые бизнесмены, благонамеренные спонсоры. И никому уже не будет интересно, чем в действительности пахнут иные кабинеты и офисы — импортным дезодорантом или всё-таки рыбой, дорогим одеколоном или икрой.

Однажды, отправившись в командировку в Макаровский район, я зашёл в природоохранную прокуратуру. Слово за слово, и обозначилась интересная тема. Вооружившись фактурой, я вернулся в Южный и взялся за статью. А дальше события развивались следующим образом.

Сижу я у Лашкаева (мы с ним делили один кабинет на двоих), пишу материал. Вдруг открывается дверь, и появляется обиженный предприниматель. Из Макаровского района. Говорит, рыбный цех природоохранная прокуратура прикрыла. Дело шьёт. На Колыму, может, и не сошлют, а вот от штрафа тысяч в семьсот, точно, не отвертеться.

— Да деньги — тьфу! — говорит предприниматель. — Мне за Россию обидно. И что это за страна такая, в которой за отходы производства приходится штрафы платить?

— За что конкретно платить? — спрашиваю. — Что за отходы?

— Икра, — отвечает предприниматель, и вытаскивает из кармана бумажку. — Вот, смотрите, это технология разделки рыбы лососевых пород. Берём, например, кету и потрошим её. Получаем рыбью тушку и субпродукты — печень, молоки, икру. Правильно?

— Всё правильно, — отвечаю. — Получаем икру.

— Идём дальше, — не унимается предприниматель. И вытаскивает из кармана ещё одну бумажку, уже посолидней. — Вот план нашего цеха. Видите? Здесь разделочные столы, там мойка, вот засолка, дальше тарный склад… А вот это, прошу обратить внимание, специальное место, где собираются отходы для их последующей утилизации.

— А где икра? — удивляюсь я.

— А икры, извините, нет! — радостно отвечает предприниматель. — Нет у нас в цехе икорного производства. Икра в отходы идёт. Вместе с печенью и молоками.

Я ушам не верю:

— По-вашему, икра — отходы производства? Это бред!

— Нет, не бред, — гнёт своё предприниматель. И вытаскивает из кармана уже не одну, а целую пачку бумажек. И начинает их мне на стол отслюнивать по одной. — Вот рабочий цеха Петров заявляет в природоохранную прокуратуру, что икру не солил и солить не собирается. Вот рабочий Иванов пишет то же самое… Вот рабочий Сидоров…

До сих пор не пойму, на что рассчитывал этот предприниматель, обратившись в газету? Зачем бумажки на стол отслюнивал?

А материал о доходах, получаемых из отходов, получился смешным. И на редакционной планёрке его отметили как лучший.

5.

Одному вести рубрику, да ещё сатирическую, трудно: рано или поздно начинаешь скатываться в повторы. С моим переездом в Южный Лашкаеву стало гораздо легче кормить морское членистоногое смешными заметками. Газетный "Краб" заработал обеими клешнями. А третьим мы пригласили помощника ответственного секретаря В. Плотникова.

— Есть идея: придумать для "Краба" общий литературный псевдоним, — предложил я после первой. — Например, братья Топорковы. Что скажете?

— Готов быть старшим братом, — сказал Лашкаев.

— А мне и младшего хватит, — добавил Плотников.

— Беру то, что осталось, — заключил я. — Буду Топорковым-средним.

Мы выпили за здоровье новорожденных и разошлись по домам. А примерно через неделю братья Топорковы уже появились на газетной странице в "Крабе".

Старший Топорков писал в стиле Лашкаева маленькие смешные заметки из областной жизни. Младший развлекал читателя шутливыми стихотворениями в духе поэта Плотникова. А средний брат размахнулся на цикл юморесок "Всё — первое". Из "Краба" в "Краб" публиковались мини-рассказы из этого цикла: "Моё первое предпринимательство", "Моя первая приватизация", "Моя первая маёвка…"

После сатирических рассказов, повестей, романа писать за Топоркова было легко. Мой литературный братец постоянно иронизировал, иногда в его рассказах проскальзывал и сарказм. Сюжеты строились на гротеске. Необходимый материал предоставляла сама жизнь. В ней было вдоволь всего: безудержного вранья, фантастического домысла, невероятного нахальства…

Помню, как обиделся заведующий сельхозотделом Ф. Шамазов, прочитав в газете "Моё первое фермерство". На то была своя причина. Фердалис активно поддерживал в газете голландцев, приехавших на Сахалин внедрять технологию выращивания картофеля. Размышления Топоркова о голландском ноу-хау — специальных завязках для мешков, без которых на Сахалине картошку не вырастить, привели Шамазова в состояние, близкое к критическому.

— Что это за топорковщину вы в газете развели? — бушевал Шамазов в кабинете у Лашкаева. — Причём здесь завязки для мешков? Какие могут быть шутки с иностранными партнёрами?

Гораздо сдержанней вела себя после публикации юморески "Моя первая приватизация" корреспондент Т. Вышковская. Здесь тоже не обошлось без маленького скелета в шкафу: параллельно с журналистикой Татьяна пробовала себя в гостиничном бизнесе. На приватизацию бывшей госсобственности Топорков смотрел явно не глазами бизнес-вумэн. Впрочем, до битья посуды в кабинете Лашкаева дело не дошло: не интеллигентно.

"Топорковщина" продолжалась примерно полгода. Журналистскую мистификацию можно было бы продолжать и дальше, благо тем было много, и каждая — актуальней не придумаешь. Однако в конце 93-го братья Топорковы из газеты исчезли. Их просто не стали печатать. Зарубили идею на корню. Полагаю, не без участия С. Рязанцева, который всегда относился к иронии как к чему-то недопустимому в газете. А может, дело в чём-то другом, не знаю.

Свою последнюю, двенадцатую по счету, публикацию из цикла "Всё — первое" я назвал, исходя из ситуации: "Мой первый последний Новый год".

Год 94-й и в самом деле стал для меня последним годом пребывания на Сахалине. Об этом можно рассказать подробно, а можно и опустить. Не я первый приехал на остров, не я последний его и покинул. До меня в областной газете успели поработать десятки журналистов; уже при мне или вскоре после меня уехали на материк А. Бутяков, М. Войнилович, Ф. Шамазов…

Через десять лет я встретился с Сорочаном в Москве на одном творческом семинаре. За те годы, что мы не виделись, он мало изменился, по крайней мере, внешне. Думаю, что и по характеру — тоже.

Сорочан — сильный редактор. Он сумел удержать газету в трудные девяностые и не потерять при этом своё лицо. Чего это стоило, я понял много позже, когда и сам стал редактировать региональное издание. Жаль, что в столичной суете на хороший разговор не хватило времени.

Тогда же, в Москве, Сорочан попросил меня написать строчек триста в юбилейный номер "Советского Сахалина": 1 мая 05 года газете исполнялось 80 лет. Триста строчек я написал, а юбилейный номер мне прислали по почте.

Совершенно не представляю, что написать к 100-летию газеты. Впрочем, время подумать над этим ещё есть. А к 90-летию "Советского Сахалина", пожалуй, хватит и этой главы. Она несколько великовата, но это ничего: если надо, ответственный секретарь её сократит. А возможно, и отредактирует.

Хотя, я думаю, в этом нет никакого смысла.

Можно сократить повесть. Можно отредактировать роман. Даже Историю можно переписать, было бы желание.

Вот только то, что ты прожил, продумал, прочувствовал — не перепишешь и не сократишь. И судьбу — не отредактируешь, даже если и захочешь…

(Конец 2-й части)

Примечания

1

Евгений Николаевич Замятин (1947–1993 гг.) — сахалинский поэт, издал около десяти поэтических сборников — "Одолень", "Перекаты" "Рунный ход" и др.

2

Сейчас уже мало кто помнит историю о том, как в январе 60-го баржу с военнослужащими Зиганшиным, Крючковским, Поплавским и Федотовым штормом унесло в Тихий океан. Баржа дрейфовала 49 суток. Чтобы не умереть с голоду, приходилось варить и есть кожаные ремни, даже кирзовые сапоги. Чудом все четверо остались живы. Унесённых штормом спасли американские моряки. На Родине четверых парней встречали как национальных героев.

3

Анатолий Владимирович Жигулин (1930–2000 гг.) — русский советский поэт, автор многочисленных поэтических сборников и автобиографического романа "Чёрный камень". В 70–80 годы руководил творческим семинаром в Литературном институте им. А.М. Горького.

4

Валерий Гордеевич Балюк (1954–1995 гг.) — сахалинский поэт, автор поэтических сборников "На полустанке ветровом", "Глубинный голод", "Кровные узы".

Content

Чевгун Сергей Федорович Мои пятнадцать редакторов (часть 2-я)

Сергей Федорович Чевгун Мои пятнадцать редакторов (часть 2-я)

Глава шестая

Глава седьмая

Глава восьмая

Глава девятая

Примечания