Жорж Сименон

ВДОВЕЦ

I В ЧЕТЫРЕХ СТЕНАХ

1

Он также мало предчувствовал все это, как те пассажиры, которые за несколько секунд до крушения поезда обедают в вагоне-ресторане, читают, болтают, дремлют или любуются мелькающими за окном пейзажами. Он шел по Парижу, не удивляясь тому, что город с каждым днем выглядит все более пустынным. Так ведь бывало каждый год в пору летних отпусков — те же томительно-жаркие дни, то же неприятное ощущение липнущей к телу одежды.

В шесть часов вечера он все еще пребывал в состоянии какой-то отрешенности, в каком-то вакууме. Что мог бы он ответить, если бы его внезапно спросили, о чем он думает, когда своей раскачивающейся походкой широко ступает по тротуару, на целую голову возвышаясь над большинством прохожих.

Что видел он на своем пути, пока шел с улицы Франциска Первого, где более часа провел в отделах редакции, обсуждая свои макеты, до предместья Сент-Оноре, где получил деньги, потом до типографии Биржи и, добираясь, наконец, домой, к воротам Сен-Дени?

Ему трудно было бы ответить на этот вопрос. Да, конечно, он видел машины туристов, больше всего около церкви Мадлен и у Оперы. Он знал это, потому что сейчас был сезон туризма, но ни одна из них не привлекала его внимания, и он не мог бы сказать, какого цвета они были. Должно быть, синие, красные, желтые. А на тротуарах — мужчины без пиджаков, без галстуков, в рубашках с короткими рукавами, с распахнутым воротом. Среди них попадались американцы в белых или кремовых костюмах.

Он не запомнил ничего определенного. Хотя нет, кое-что запомнил. На улице Четвертого Сентября он в первый раз остановился, чтобы вытереть пот. Он сильно потел и всегда носил один и тот же костюм — и зимой, и летом. От застенчивости, из скромности, он сделал вид, будто рассматривает витрину, случайно оказавшуюся витриной шляпного магазина, и взгляд его упал на канотье, единственное, которое там было, и напомнившее ему канотье, какое носил его отец в Рубе в те далекие времена, когда по воскресеньям еще водил своих детей гулять, держа их за руки. На миг он задал себе вопрос, не придавая ему, впрочем, особого значения, — уж не вернулась ли мода на канотье, не поддастся ли он ей, и если да, то как он будет выглядеть в этом головном уборе.

Второй раз он остановился перед красным огнем светофора и в веренице медленно движущихся машин проследил взглядом за человеком, катившим ручную тележку с ящиком таких размеров, что в нем могло бы уместиться пианино. Несколько секунд мысли его были заняты пианино, потом он заметил девушку, которая сидела одна в огромной открытой машине, и покачал головой — на девушке почти не было одежды.

Он не связывал эти образы между собой, никак не осмысливал их. Конечно, он видел столики кафе на тротуаре, проходя мимо, ощущал всякий раз запах пива. Но что еще мог бы он вспомнить, если бы даже очень постарался? Он как бы и не жил в те часы.

А в своем квартале, где все было ему еще более привычно, где все вокруг примелькалось, — здесь он уже вовсе ничего не видел.

В свою квартиру на третьем этаже дома по бульвару Сен-Дени, расположенного между пивной и большим ювелирным магазином, торгующим часами, он мог попасть через два разных входа. Он мог войти со стороны бульвара. Под низкой сводчатой аркой, совсем рядом с пивной, мрачный, сырой проход — с улицы даже не сразу замечали его — вел в мощеный дворик площадью два на три метра, где за грязными стеклами у консьержки круглый год горела лампа.

Он мог войти и с улицы Сент-Аполлин и, миновав мастерскую упаковщика, пройти коридором, который был все-таки больше похож на вход в настоящий дом.

Если бы несколькими месяцами позже, где-нибудь, к примеру в Суде Присяжных, его спросили, каким из этих двух входов он воспользовался в тот день, и от его ответа зависела бы чья-то жизнь или смерть, он вряд ли смог бы показать под присягой, какой именно дорогой он шел.

Этого не случилось. Такой вопрос не возник. Избранный им путь не имел значения, как и то, сидела в это время консьержка в своей конуре или нет.

Лестница была темная. Одни ступеньки скрипели сильнее, другие — слабее. Он хорошо знал их. С незапамятных времен он знал эти уныло-желтые стены и две коричневые двери на втором этаже. На правой была эмалевая дощечка: Мэтр Гамбье — судебный исполнитель. За левой всегда слышался смех, обрывки песен. Иногда ему случалось видеть эту дверь открытой, и он знал, что десяток молоденьких девушек лет пятнадцати-шестнадцати работают там — делают искусственные цветы.

Он поднимался по лестнице тем же медлительным размеренным шагом, каким шел по улице. Те, кто думал, будто он старается таким образом придать себе внушительный вид, ошибались. Его походка не зависела также ни от его комплекции, ни от его веса. Он приспособился ходить так лет в двенадцать, когда ему надоело слышать от товарищей, что он колченогий.

— Почему вы не отдадите его в сапожники? — спросила при нем однажды у его матери одна из соседок. — Большинство хромых становятся сапожниками.

Он не был по-настоящему хромым. Просто одна ног была у него от рождения короче другой, и еще в детстве родители купили ему ортопедические башмаки, причем на одном из них имелась металлическая подковка.

Никому ничего не говоря, он выработал для себя определенную походку и через несколько лет мог уже носить ботинки, по виду ничем не отличающиеся от обычных. Больше он не хромал.

В тот день он не думал об этом и вообще не думал ни о чем определенном. Он не чувствовал усталости. Не испытывал жажды, хотя не заходил по дороге ни в одно кафе.

Ни на улице Франциска Первого, ни в редакции «Искусство и жизнь», где принимали его макеты, ни у братьев Блюмштейн в предместье Сент-Оноре, где он получил деньги, с ним не произошло ничего неприятного. И тем более в типографии Биржи, где в почти пустых мастерских он закончил просмотр верстки рекламной брошюрки.

Дойдя до своей площадки, он стал вынимать из кармана цепочку с ключом. Ведь Жанна дома. Он нажал на дверную ручку. Почувствовав сквозняк, он понял, что одно из окон открыто, но и это его не удивило. Грохот бульвара Сен-Дени еще усиливался из-за низких потолков комнат, и так как он к нему привык, это уже не мешало ему. Он вообще был нечувствителен к шуму. И к сквознякам тоже. А вечером и ночью он уже не замечал фиолетовой неоновой вывески часового магазина, которая через определенные интервалы мигала, как маяк.

Положив на чертежный стол кожаный портфель, потом шляпу, он сказал, как обычно:

— Это я.

Должно быть, тут-то все и началось — во всяком случае, для него. Он ожидал услышать в ответ звук отодвигаемого стула из столовой, дверь которой стояла открытой, шаги, голос Жанны.

Неподвижный, удивленный, но нисколько еще не встревоженный, он ждал.

— Ты здесь?

Даже если она была сейчас на кухне, хоть какой-то звук должен обнаружить ее присутствие, потому что квартирка была небольшой, кроме главной комнаты, которую он именовал своей мастерской.

Впоследствии он не мог припомнить, о чем подумал в эту минуту. Постояв, он направился в столовую, и вид ее чем-то неприятно поразил его.

Если его мастерская, служившая ему также спальней, не была настоящей мастерской, то и столовая не была настоящей столовой.

Разумеется, здесь ели и пили, но у стены стояла железная складная кровать Жанны, плохо замаскированная старенькой скатертью из красного бархата. В углу, рядом с приемником, стояла швейная машина, и в иные дни гладильная доска, которая вынималась из стенного шкафа.

Он должен был увидеть здесь хоть какой-нибудь беспорядок, смотря по тому, чем занималась Жанна в этот день: крышку, снятую со швейной машины, на которой оставались обрезки ткани, обрывки ниток, брошенную на стол выкройку из коричневой бумаги, журналы, стручки зеленого горошка, приготовленные для вылущивания.

Крошечная кухня с круглым слуховым оконцем вместо окна была пуста — ни одной кастрюли на газовой плите, ничего в раковине, не было даже ножа для чистки овощей на клетчатой клеенке стола.

Утром она ему ничего не сказала. Ее не оказалось и в ванной комнате, которую шесть лет назад он с таким трудом соорудил из чулана.

Он вернулся к себе, то есть в мастерскую, повесил шляпу на место — за дверью, над плащом, который он не надевал уже три недели.

Прежде чем сесть, он тщательно вытер пот; взгляд его блуждал по крышам автобусов, которые тянулись вереницей, образуя сплошную массу, по группе людей, которая на углу бульвара, на перекрестке, внезапно распадалась, чтобы броситься потом в разные стороны.

По правде говоря, он не знал, что делать. Сидя в своем кожаном кресле, вытянув ноги, он смотрел на висевшие перед ним часы с медным маятником: они показывали половину седьмого. Машинально рука его поискала на столе вечернюю газету — ведь около пяти часов Жанна обычно спускалась на улицу, чтобы купить газету заодно с продуктами, которых недоставало к обеду.

Все это было необъяснимо. Пока еще не тревожно, не трагично. Просто он испытывал неприятное ощущение. Он не привык, что кто-нибудь сбивал его с толку, не любил, чтобы его спокойствие зависело от кого бы то ни было, в том числе и от Жанны…

Он закурил папиросу. В день он выкуривал десять: него было чувствительное горло, и, не будучи болезненно мнительным, он все-таки заботился о своем здоровье. Время от времени он вздрагивал: шумы, проникавшие о квартиру, были сегодня более громкими, чем всегда, Обычно в этот час он бывал погружен в чтение газеты и докуривал свою папиросу, восьмую, оставляя последние две на после обеда.

Не хватало звука шагов, хождения на кухне, силуэта Жанны в дверях, когда она иногда появлялась на пороге, чтобы молча взглянуть на него.

Правда, разговаривали они мало, но каждый из них в любую минуту знал, где именно находится другой в квартире и что делает.

«Она поднялась к мадемуазель Кувер!» — подумал он с облегчением.

Как глупо, что он не догадался сразу. Мадемуазель Кувер, которой было лет шестьдесят пять и которая из-за плохого зрения никогда не выходила из дому, жила как раз над ними, и вот уже четыре года какой-то мальчик, очевидно, ее родственник, сирота, если правильно понял Жанте, поселился вместе с ней.

У него были смутные сведения об этом ребенке, потому что он лишь краем уха слушал рассказы о нем — не столько из равнодушия к людям, сколько из деликатности, из какой-то застенчивости.

Мальчика звали Пьер, ему было десять лет, и он часто просил позволения спуститься в нижнюю квартиру. Здесь, сидя напротив Жанны, он готовил уроки.

А иногда Жанна поднималась наверх, чтобы помочь старой деве, которая еще могла немного шить, но уже не решалась кроить.

Это так просто. Ему стоит только взглянуть на стол в столовой. Наверное, она оставила ему записку, как всегда в подобных случаях: «Я у мадемуазель Кувер. Сейчас приду».

Он был настолько уверен в этом, что, прежде чем пройти в соседнюю комнату, еще сделал несколько затяжек. Записки там не оказалось. Он заглянул в платяной шкаф. У его жены было не так много платьев, чтобы он затруднился сказать, в каком она ушла сегодня. Кроме того, она ведь шила свои платья и пальто сама, и перед тем, как все эти ткани принимали определенную форму, он видел их в течение нескольких дней, а то и недель.

Так или иначе, она не надела ничего нарядного, ничего «выходного», ибо оба ее красивых платья висели в шкафу, так же как и летний светло-желтый костюм. Очевидно, на ней сейчас то скромное черное платье, которое она донашивает уже только дома, и старые разношенные туфли. Значит, она где-то недалеко, в своем квартале, или поднялась наверх, но забыла оставить ему записку. Можно было бы подняться, постучать в дверь мадемуазель Кувер. Но он этого ни разу не делал, и его приход показался бы ей чем-то необычным.

Он мог также спуститься и спросить консьержку. Правда, Жанна никогда с ней не разговаривала, к тому же при выходе на улицу Сент-Аполлин им не надо было проходить мимо привратницкой. Их дом был не такой, как другие. И консьержка была не настоящей консьержкой. Большую часть времени она проводила в сыром дворе и занималась тем, что помогала мужу менять обивку на стульях. Так что в привратницкой, в сущности, только принимали почту жильцов.

Раз он все равно встал, то пошел на кухню выпить стакан воды, причем долго держал кран открытым, чтобы струя стала похолоднее.

Ему и в голову не приходило заняться работой или чтением. Он не решался снова сесть в кресло. Мастерская казалась ему сегодня не такой уютной, как обычно. А ведь видит бог, он знал ее вдоль и поперек! Он сам размещал здесь каждую вещь, вплоть до мелочей, стараясь устроить все как можно удобнее, и это ему удалось.

Из четырех стен, вернее, из шести, так как в той стороне, что выходила на улицу Сент-Аполлин, было еще углубление вроде алькова, где стоял диван, служивший ему кроватью, он сумел создать себе некую вселенную, которая его удовлетворяла и казалась ему созданной именно для него.

Стены были иссиня-белые, как в монашеской келье, и два чертежных стола — один большой, другой маленький — говорили о труде мастера, — медлительном, спокойном, безупречном.

Он, правда, не писал Деву Марию, как Фра Анжелико, но с не меньшим пылом выписывал шрифты, заглавия для роскошных журналов типа «Искусство и жизнь», крупные литеры и виньетки для книг, выходящих ограниченным тиражом.

Кроме того, вот уже несколько лет, как он занимался одним кропотливым делом — созданием нового типографского шрифта, какой рождается раз в двадцать или даже в пятьдесят лет, шрифта, которому будет присвоено его имя.

В типографиях, в газетах будут просто говорить: шрифт Жанте, как говорят — шрифт Эльзевира, Ориоля, Нодена…

Некоторые буквы, выписанные крупно, красиво обведенные черной тушью, уже начали украшать стены.

Но он не смотрел на них, не смотрел и на серебристые спины автобусов, которые сверху напоминали китов, не смотрел на ворота Сен-Дени, которые солнце заливало сейчас коричневато-золотистой глазурью.

Наконец он решился сесть. «Его» кресло, которое он откопал на Блошином рынке после нескольких месяцев поисков, имело свою историю. У каждой вещи здесь была своя история, в том числе и у стенных часов эпохи Луи-Филиппа с серо-зеленым циферблатом и римскими цифрами. Сейчас они показывали семь.

Его часто принимали за слабосильного, он знал это, и, действительно, его большое тело казалось каким-то непрочным. Он не был толстым, еще менее того — тучным, но производил такое впечатление, будто у него отсутствовал твердый костяк. Все линии его фигуры были какими-то неопределенными, расплывчатыми, и так было уже тогда, когда мальчишкой он ходил в школу и на переменах начинал задыхаться быстрее, чем другие дети.

Люди не догадывались, что он был столь же чувствителен, как и они, быть может, даже более, что при малейшем душевном волнении его охватывал какой-то внутренний трепет. Кровь, казалось, отклонялась в такие минуты от своего обычного течения, что-то смутное, непонятное шевелилось в груди. Порой у него вдруг заболевал палец, словно бы от судороги, или внезапно застывало плечо, и почти каждый раз это кончалось неприятным ощущением у основания черепа, голова словно горела.

Он не пугался, никому ни о чем не рассказывал, даже врачу, а тем более — Жанне. Он успокаивался сам. Впрочем, это давно уже с ним не случалось, а если и случалось, то в очень слабой степени, — после какой-нибудь неприятности, а особенно после пережитого унижения. Нет, это не совсем то. Если выразиться точнее, приступ появлялся тогда, когда он чувствовал, что его недооценивают, что его несправедливо притесняют, что хотят причинить ему боль.

Ему довольно было сказать одно слово. Он искал это слово, силился найти в себе мужество произнести его, и именно это вот ощущение бессилия и вызывало внезапный кризис.

Но сейчас было не так. Ничего не случилось. Жанна скоро вернется. Он прислушивался, подстерегал на лестнице ее шаги. Мысленно он видел, как она поднимается по ступенькам, останавливается на площадке, открывает сумочку…

И вдруг его поразила одна мысль: ему не пришлось вынимать ключ, чтобы войти. А ведь он не помнил ни одного случая, когда Жанна вышла бы, не заперев на два поворота.

— В таком квартале, как наш… — говорила она.

Он-то никогда не боялся воров.

Он ждал уже больше часа, следовательно, уже больше часа ее не было дома. Что-то все-таки произошло — не обязательно что-то серьезное, но неожиданное. Он больше не мог усидеть в кресле. Чтобы промочить пересохшее горло, он пошел в кухню, выпил второй стакан воды, потом вышел, не взяв шляпу, не заперев дверь.

Еще не решаясь подняться к мадемуазель Кувер, он спустился на три этажа и вышел во дворик, где лампа привратницкой светилась желтоватым пятном за грязным стеклом. Он постучался, не заглядывая внутрь, потому что мельком заметил, что муж, сидя на стуле, принимает ножную ванну возле стола, на котором стояли тарелки для обеда.

— Мелани! — крикнул мужчина, не двигаясь с места.

— Чего тебе? — раздался голос из-за занавески, служившей перегородкой.

— Жилец.

— Что ему надо?

— Не знаю.

Это был первый повод для удивления: он словно сделал для себя открытие. Правда, ему редко приходилось стучать в дверь привратницкой. Он вдруг обнаружил два человеческих существа, которые живут в этой полутемной конуре, в двадцати метрах от толпы, разгуливающей по Бульвару, и от людей, которые пьют за столиками перед пивной, где по субботним и воскресным вечерам играл оркестр из четырех-пяти музыкантов.

Женщина выступила из мрака, маленькая, жалкая, с жестким взглядом испуганного животного. Она не открыла дверь, только отодвинула стекло, образующее форточку.

— Если бы у меня была для вас почта, я бы поднялась к вам.

— Я хотел спросить у вас…

— Ну так спрашивайте! Что вам нужно?

Он сразу пал духом.

— Я только хотел спросить, вы не видели мою жену, когда она выходила?..

— Я не обращаю внимания, кто из жильцов входит, а кто выходит, а до женщин мне вовсе нет дела.

— Видимо, она ничего вам не говорила?

— Если бы говорила, я бы вам сказала.

— Благодарю вас.

Он произнес эти слова без иронии, по привычке, — таков был его характер. Сейчас она без причины обидела его. Но он на нее не сердится. Если кто-нибудь был виноват, так это он — он сам. Он вступил в темный коридор, дошел до светящегося выхода на Бульвар и, чтобы унять нетерпение, сделал круг, обойдя ворота Сен-Дени и вернувшись обратно через улицу Сент-Аполлин.

Это была как бы лицевая сторона этих мест и их изнанка. Одни и те же здания выходили на две стороны. Бульвар Сен-Дени — завлекательные витрины, ресторан с позолотой, а по вечерам — вакханалия светящихся реклам всех цветов.

Улица Сент-Аполлин — ремесленники, упаковщики, подальше — будка сапожника рядом с прачечной, где женщины гладили целыми днями, в то время как на тротуаре, напротив, две-три проститутки на высоченных каблуках ходили взад и вперед перед гостиницей, а мужчины играли в карты в полусвете маленького бара.

Его никто не знал. Зато он знал каждую фигуру, каждое лицо, потому что наблюдал за ними из своего окна, того самого, которое находилось над его диваном.

Может быть, Жанна успела вернуться за то время, пока он делал этот круг? Чтобы иметь больше шансов, он решил сделать второй круг, третий. Во время третьего обхода он остановился у молочной, где Жанна покупала продукты. Лавка была еще открыта. Здесь торговали не только маслом, яйцами, сыром, но и вареными овощами для тех, кому некогда готовить или кто, живя в гостинице, не имел на это права.

— Полагаю, вы не видели мою жену, госпожа Дорен?

— Нет, только утром, когда она приходила за покупками.

— Благодарю вас.

— Но вы не беспокоитесь, скажите?

— Нет. Конечно нет.

Говоря это, он готов был заплакать от волнения.

Это было то самое чувство бессилия, которое всегда так мучительно угнетало его. Жанна куда-то ушла. Право же, в этом не было ничего особенного: недоразумение, случайность, задержка. Она забыла написать записку.

Что мешает ему до ее прихода подняться к себе, пообедать тем, что найдется в ящике для провизии? Или зайти в первый попавшийся ресторанчик? Или же, если ему не хочется есть, пойти домой и почитать в своем кресле?

Забыв купить вечернюю газету, он вернулся в свою квартиру, где все еще никого не было и где одно окно стало совсем красным. Этот день казался ему длиннее других. Было около восьми часов, а солнце никак не могло зайти, люди на тротуарах по-прежнему пили пиво и аперитивы, мужчины все еще ходили без пиджаков.

Жанна никогда не болела. Мало вероятно, чтобы она потеряла на улице сознание. Но даже если бы это случилось, разве не было у нее с собой удостоверения личности? Вот уже два года, как в их квартире поставили телефон.

Нахмурив брови, он пристально посмотрел на аппарат на столе. Если ее где-то задержали, если у нее какое-то затруднение, почему она не позвонит?

Из этого можно было сделать следующий вывод: уверенная в том, что он поднимется к мадемуазель Кувер, она оставила у нее записку.

Он не очень верил в это, но все же поднялся по незнакомой ему части лестницы и увидел цинковую дощечку, на которой выгравированы были фамилия старой девы и слово «Портниха».

Пока он топтался на соломенном коврике, не решаясь постучать, он слышал звон тарелок, а также голос мальчика Пьера, который настойчиво спрашивал:

— По-твоему, я смогу пойти туда?

— Еще не знаю. Возможно.

— Но как, по-твоему, скорее да, чем нет?

— Может быть. Я бы предпочла сразу сказать тебе — да.

— Так почему же не говоришь?

Смущенный тем, что невольно подслушивает их разговор, он постучал.

— Иду! — крикнул мальчик.

Дверь сразу же распахнулась, страницы иллюстрированного журнала на круглом столике затрепыхались, вздрогнули седые волосы старой девы, которая перестала есть.

— Это господин Бернар! — объявил Пьер.

— Извините, пожалуйста… Я подумал, не оставила ли вам случайно жена записочки для меня…

Мальчик посмотрел на него необычайно острым для его лет взглядом, потом взглянул на мадемуазель Кувер, не зная, закрывать дверь или нет.

— Она не вернулась? — с удивлением спросила портниха.

— Нет. Вот это и удивляет меня…

К чему объяснять? У них с Жанной были привычки, не слишком подвластные логике и способные вызвать улыбку. Среда была его днем — днем, когда он делал обход фирм, где работал, как проделал его и сегодня.

Если Жанне надо было пойти по делам, почему бы ей тоже не уйти из дому в тот же самый день, но фактически за все восемь лет, насколько он знал, этого никогда не бывало.

К тому же, она редко выходила за пределы своего квартала, и в тех случаях, когда речь шла о более или менее важных покупках в больших магазинах на улице Лафайет или где-нибудь в другом месте, говорила ему об этом заранее, за несколько дней.

И она не пошла бы туда в своем стареньком черном платье.

— Вы не зайдете на минутку?

— Нет, спасибо. Должно быть, пока я поднимался к вам, она уже пришла…

Ее еще не было, и свет в квартире менялся по мере того, как двигались черные стрелки на циферблате часов. В небе, над крышами, холодный зеленый цвет постепенно сменил розовые краски заката, и только несколько легких облачков еще несли на себе его отблеск.

Это испугало его, внушило почти физическое чувство страха, и, больше не в силах сдерживаться, он снял с гвоздя шляпу, спустился вниз и ринулся в толпу, шагая быстрее, чем обычно, и потому немного прихрамывая.

Другим людям все это было бы легко: им стоило только обратиться к родным, к сестре или свояченице, к друзьям, сослуживцам.

Ему — нет. У него не было никого, кроме мадемуазель Кувер и мальчика, который только что проводил его задумчивым взглядом.

Прохожие — парами, семьями — занимали всю ширину тротуаров и двигались вперед с медлительностью реки, еще более замедляя шаг в тех местах, где столики кафе, загораживая дорогу, образовывали заторы. Машин становилось меньше. Было еще светло, но кинотеатры уже сверкали огнями, и перед окошечками касс начинали выстраиваться небольшие очереди.

Свернув с Бульвара, он углубился в более тихие улицы, где там и сям сидели на вынесенных стульях пожилые люди, хотевшие подышать воздухом. Из лавок, что были еще открыты, доносились разнообразные запахи; отовсюду слышались голоса, обрывки фраз.

Он дошел до улицы Торель, увидел серую стену административного здания, флаг, висевший на древке, служащих на велосипедах, заметил двух полицейских, которые выходили, застегивая пояса. Один из них посмотрел на него так внимательно, словно его лицо о чем-то напомнило ему, потом сел на велосипед, по-видимому, так ничего и не вспомнив.

Он вошел в полицейский участок, где, как и у консьержки, горели лампы и где плавал дым трубок и папирос. Мужчина неопределенного возраста пытался объясниться поверх черного деревянного барьера, из-за которого виднелось чье-то кепи.

— Так есть у вас письменное разрешение работать или нет?

— Господин полицейский…

Это были, пожалуй, единственные слова, которые этот человек мог выговорить по-французски. Все остальное он произносил на каком-то непонятном наречии, жестикулировал, горячился, протягивал дрожащей рукой какие-то бумаги — скомканные, рваные, со следами грязных пальцев, без конца вытаскивая их из глубины карманов.

— …сказал, что…

— Кто сказал?

Тот жестами пытался объяснить, что речь идет о персоне очень высокой или же очень важной.

— …господин…

— Но он не сказал, что тебе разрешается работать?

Ни одна бумага не удовлетворяла полицейского чиновника. Среди них были белые, розовые, на французском и еще бог весть на каком иностранном языке.

— Сколько у тебя денег?

Он не понял даже слово «деньги», и женщина, стоявшая сзади, нетерпеливо топнула ногой, делая полицейскому знаки.

Человеку показали бумажные деньги. Он понял, вытащил из кармана целую пригоршню мятых, липких бумажек, потом несколько монет и выложил все это на барьер.

— Может, этого и достаточно, чтобы тебя не обвинили и бродяжничестве, но с такой суммой ты далеко не уйдешь, и тебя снова отправят за границу. Откуда у тебя деньги?

— Послушайте, бригадир, — перебила полицейского молодая женщина, — мне надо без четверти девять быть в театре, и я…

На ней было почти прозрачное платье.

— Пойди, посиди там, — сказал полицейский, указывая человеку на скамейку у стены.

Тот направился к скамье, покорный, ничего не поняв, не зная, что с ним будет. Он тоже пришел неизвестно откуда и по причине, ведомой ему одному.

Жанте закусил губу. Вот женщина — та знала, чего хочет.

— Мне только надо заверить подпись.

— Вы живете в этом квартале? Есть у вас свидетельство о местожительстве?

— Вот оно, с подписью консьержки.

Она открыла сумочку, и оттуда вырвался сильный запах духов.

— Я еду на гастроли, и мне необходим паспорт. Поэтому…

— На гастроли!.. Что ж!.. Приходите завтра утром… В это время начальник здесь не бывает.

Два других полицейских, сидя каждый за своим столиком, ничего не делали, не шевелились.

— А вы? В чем дело?

— Скажите, пожалуйста, не было ли сегодня днем несчастного случая?

— Какого рода?

— Не знаю. Может быть… дорожное происшествие?

Вошел еще один человек, но не с той стороны, которая предназначалась для посетителей, а с другой — толстый, с лицом, лоснящимся от пота, в шляпе. Он поздоровался с другими полицейскими за руку, потом, сквозь пелену дыма от своей трубки, стал смотреть на Жанте.

— Такого рода случаи бывают ежедневно. А почему вы спрашиваете?

— У меня жена не вернулась домой.

— Сколько времени ее нет?

— Я с ней расстался в два часа.

— Чем она занимается, ваша жена?

— Ничем… Хозяйством.

— У хозяев?

— Нет, дома.

— Ей пятьдесят два года?

— Ей двадцать восемь.

— Ну тогда это не то. Той, что сегодня в четыре часа десять минут попала под автобус на улице Абукир, было пятьдесят два. Ее фамилия Позетти…

Все то же ощущение собственного бессилия! Он даже не знал, как спросить. Ему не помогали. Все лица были равнодушны.

— И часто она у вас сбегает?

— Нет.

— Так почему же вы беспокоитесь?

Пока он старался понять их, кто-то за спиной — тот, кто только что вошел с лоснящейся от пота физиономией и чья трубка пахла так сильно, обратился к нему:

— Скажите, вы живете на бульваре Сен-Дени?

— Да, я живу на бульваре Сен-Дени.

— На третьем этаже, над часовым магазином?

— Да.

— Вы не узнаете меня?

Жанте силился вспомнить, но вот уже несколько часов, как все казалось ему нереальным. Он уже видел когда-то это лицо, это выражение грубоватой самоуверенности, в котором было и добродушие и в то же время какая-то агрессивность.

— Инспектор Горд — это имя ничего вам не говорит?

Бернар густо покраснел.

— Говорит.

— Однажды я уже оказал вам услугу, хоть вы и не пожелали последовать моим советам. А что у вас стряслось сегодня?

— С ней произошло какое-то несчастье.

— Речь идет о той самой?

— Да.

— Когда?

— Сегодня днем.

— Где?

— Не знаю. Чтобы узнать это, я и пришел сюда.

— Вы хотите сказать, что она не вернулась домой?

Он опустил голову. Больше вынести он не мог. Он видел улыбки на всех лицах. Не улыбался только иностранец. Сидя на скамье без спинки, он все еще перебирал свои бумажки, белые, синие и розовые, силясь понять, почему они не годятся.

2

Быть может, они вовсе не злые и просто видят жизнь под другим углом? Быть может, даже у них чисто профессиональный подход и та атмосфера, суровая и в то же время напряженная, которая кажется Жанте нереальной и заставляет его терять почву под ногами, является для них обычной, повседневной?

Возможно, что у них, как и у всех членов определенной корпорации, есть свой профессиональный жаргон, слова и выражения, употребляемые ими в другом смысле или понятные им одним, как например те, которыми пользуются в типографии Биржи, — большое и малое «очко», цицеро, перль, заключки. А разве нет таких людей, которым чугунная доска для набора, тяжелые наборные формы, свинцовые литеры, перебираемые потемневшими пальцами, и вообще все это представляется чем-то унылым или мрачным, даже зловещим?

Он ни на кого не сердился и, подобно тому иностранцу на скамье, пытался сделать так, чтобы его поняли, пытался найти точки соприкосновения. Но вскоре он почувствовал, что говорит в пустоту, что его губы движутся, но как будто не издают ни звука.

— Послушайте, господин инспектор…

Этот черный барьер, который преградил путь десяткам тысяч человеческих желаний, стеснял его, стеснял также взгляд трех безмолвных полицейских, которые, казалось, были статистами в какой-то знакомой пьесе.

— …Я уверен, что это несчастный случай… Возможно, это произошло во II округе…

— Вы в III-й уже обращались?

Их дом находился почти на рубеже двух административных округов.

— Нет… Я надеялся, что отсюда смогут навести справку, позвонить…

V инспектора, конечно, был свой, отдельный кабинет. Почему же он не пригласил Жанте зайти туда? Не потому ли, что в участке сейчас было пусто и другим полицейским, сидящим в своих кепи, нечем было развлечься?

Когда он впервые познакомился с Гордом, восемь лет назад, тот был почти худощавым, и вначале он принял его за репортера или коммивояжера. Горд уже тогда был развязен, самоуверен. Он был одним из тех, кто часами просиживает в кафе, и, очевидно, именно из-за того, что ему постоянно приходилось есть и пить, особенно — пить, он так растолстел.

— Корню, соедини-ка меня с Центральной.

В его устах то, что могло быть любезностью, превращалось в угрозу. Усевшись одной ягодицей на столик полицейского в форменной одежде, он взял у него из рук трубку.

— Центральная?.. Это ты, Маньер? Я сразу узнал твой голос… Да, жарко… Здесь тоже… Как жизнь? Как твои ребята? Мой в конце недели уезжает с матерью на каникулы. Как всегда, к бабушке… Скажи-ка, сегодня среди других дорожных происшествий не было там женщины лет тридцати?..

Во время разговора он, не отрываясь, смотрел на Жанте и теперь обратился к нему:

— В чем она была? — спросил он у него.

— В черном платье, довольно поношенном.

— В черном платье… Особая примета — шрам на щеке. Да, клеймо… Именно так.

И снова к Жанте:

— На левой щеке или на правой?

— На левой.

— На левой щеке, старина… Да, да, на память… Одному господину кое-что не понравилось… Так у тебя ничего? Все в порядке? Нет, я как раз заступаю на дежурство… Спасибо. Да… Я непременно ему передам.

Он повесил трубку и, закуривая, отрицательно покачал головой.

Жанте сделал еще одну попытку.

— А не могло случиться, что прохожие отвезли ее прямо в больницу?

— При несчастных случаях обязательно составляется протокол. В больницу попадают не так просто, как в кино.

— Но если это срочно?.. Предположим, она упала, и какие-то незнакомые люди подняли ее…

Он почувствовал, что эта версия не годится, не так следовало говорить, особенно здесь.

— Ладно. Корню! Соедини меня с больницей Отель-Дьё…

Потом настала очередь больницы Сент-Антуан и больницы Сен-Луи.

— Ну, теперь убедились?

Инспектор проделал все это не из сочувствия к нему, не из желания помочь, а для того, чтобы доказать Жанте, что он прав. В Париже были и другие больницы, но разве могла Жанна уйти так далеко от своего квартала в таком виде?

Он больше не смел настаивать. Горду как профессионалу дело представлялось по-другому:

— Они не заставили ее заплатить тогда, после того, как вы подобрали ее?

Все, что он говорил, было неверно, это была лишь карикатура на то, что произошло в действительности. Жанте отрицательно покачал головой.

— А ведь я вас предупреждал, что она обязана заплатить. Мужчина не отпустит даром женщину, которая работает на него. В их среде это считается для него позором.

Ему нечего было ответить. Он хотел поскорее уйти. У него вдруг возникла полная уверенность, что Жанна уже дома, и теперь он злился, что своей нетерпеливостью сам заставил всплыть на поверхность всю эту грязь.

— Она не просила у вас денег? Скажем, четверть миллиона или полмиллиона?

— Нет.

— Значит, она раздобыла эту сумму в другом месте. Она часто уходила?

— Никогда.

Он еще раз покраснел — ведь он уверял в том, в чем не был уверен сам.

— У вас есть приятели? Богатые?..

— Либо она уже пришла, пока я сижу здесь, либо с ней случилось несчастье.

— Ну, как хотите. Приходите завтра, расскажете.

Перед полицейским участком остановилась машина. Хлопнула дверца. Двери распахнулись, и два полицейских в форме вытолкнули на середину комнаты двух мужчин — одного в наручниках, другого с окровавленным лицом. Оба арестованных были смуглы, черноволосы. Видимо, это были иностранцы — испанцы или итальянцы. Жанте так и не узнал этого, потому что при нем они еще не начали говорить.

Для него это осталось лишь минутным видением — два молодых полицейских с безупречной осанкой, пышущие здоровьем и напоминавшие атлетов на стадионе, и двое других, приблизительно того же возраста, покрытые пылью, в разорванных рубашках, с жестким затравленным взглядом.

Тот, который был окровавлен, видимо, этого не замечал, и кровь стекала у него с подбородка, пачкая рубашку. В тот момент, когда Жанте выходил, один из полицейских положил на барьер раскрытый нож, и человек на скамье, оторвавшись на миг от своих бумажек, поднял голову, глядя на вновь прибывших и как бы снова силясь что-то понять.

Понять что? Почему люди причиняют зло друг другу?

На пороге Жанте с удивлением увидел дневной свет и долго смотрел на голубя, что-то клевавшего на краю тротуара. Он запретил себе идти быстро. Ему хотелось, чтобы прошло как можно больше времени, ибо каждая минута давала Жанне лишний шанс вернуться домой.

Улицы сделались более спокойными, более безлюдными, звуки стали приглушеннее. Хозяин пивной на бульваре Сен-Дени стоял, наблюдая за своими столиками. Это был маленький, лысый, хладнокровный человек, который долгое время служил официантом кафе в Страсбурге или в Мюльгаузене. Интересно, какими он видит перекресток, круглые столики, кружки пива и даже начинающее хмуриться небо, — видит ли он все это теми же глазами, что и его клиенты, сидящие за столиками?

Он уже давно знал это. И именно потому, что так хорошо это знал, постарался ограничить свои владении и окружить их защитным барьером. Он выбрал все самое скромное, самое простое, что только мог, чтобы угроза отнять его достояние была наименьшей, и вдруг, с каждым часом, почти с каждой минутой, все начинало расшатываться вокруг него.

У него тоже, наверное, был свой язык, свой взгляд на жизнь, на людей. Да и каждый посетитель, сидевший в сумерках за столиком, тоже жил, в сущности, в своем, особом мирке, недоступном для тех, кто сидел рядом.

Он поднялся, перепрыгнул через две ступеньки, резко распахнул дверь, словно бросая жребий.

Никого!

Тогда он упал в свое кресло и с широко раскрытыми глазами, не зная сам, на что он так пристально смотрит, застыл, не шевелясь.

Он не хотел есть, не хотел пить, ему не было холодно и не было жарко. Он не чувствовал усталости и, собственно говоря, даже и не страдал.

Однако, мало-помалу, это становилось нестерпимым: глубоко запрятанная тревога начала проявляться в каких-то спазмах, в каких-то таинственных движениях во всем теле.

— Не надо!

Он не отдавал себе отчета, что произнес это вслух в пустой квартире, куда через открытые окна по-прежнему доносился уличный шум. Не надо выбегать из дому на поиски Жанны. Инстинкт толкал его бежать. Невероятным усилием воли он заставил себя остаться в кресле, и при этом вид у него был еще более вялый, более расслабленный, чем когда бы то ни было.

Если это не несчастный случай, значит, это преступление. Разве не то же самое подумал инспектор Горд? Жанте чуть было не заговорил с ним об этом. Ему помешало то, что слова для каждого из них приобретали слишком различный смысл. Слова Горда загрязнили все.

Жанна не заплатила тогда потому, что он, Жанте, сказал ей, что платить не надо, и, кроме того, потому, что он не мог бы дать ей столько денег. В те времена, восемь лет назад, ему только что исполнилось тридцать два года. Он еще не успел купить кресло и две чертежных доски, а чулан, служивший когда-то бродячему фотографу, не был еще превращен в ванную комнату.

Кстати, все это произошло тоже в среду — ведь он тогда уже выбрал этот день для своего так называемого «обхода».

В тот день он пообедал один в столовой, тогда еще пустой, и, помнится, по дороге домой заходил к госпоже Дорен купить сыру и вареных овощей.

Это было летом, но позднее, чем теперь, в конце августа, и большинство парижан, особенно в их квартале, уже вернулись из отпусков. Окна были открыты, и почти те же звуки, что сейчас, доносились снаружи.

В те времена он сиживал в плетеном кресле и жадно поглощал все книги о великих научных исследованиях, какие ему удавалось раздобыть в библиотеке Арсенала и у букинистов. В тот день он читал допоздна, почти до часу ночи, потом, погасив лампу, облокотился на окно, выходившее на улицу Сент-Аполлин.

Их было только двое у входа в гостиницу, откуда свет четырехугольником падал на тротуар. Ставни маленького бара, чуть подальше, были уже закрыты. Одна из женщин, очень белокурая, была в бледно-голубом платье, другая — в черном.

Какой-то мужчина вышел из-за угла нерешительной походкой, потом вдруг отважился и перешел на другую сторону, чтобы разглядеть девиц поближе. Он прошел мимо них; та, что была в голубом, побежала за ним следом, и после довольно длительных переговоров повела его в гостиницу, где тотчас же осветилось одно окно.

Когда, двумя неделями позже, инспектор пришел, чтобы поговорить относительно Жанны, он подошел к окну, с понимающим видом посмотрел на дом напротив, потом бросил быстрый взгляд на Жанте.

Нетрудно было понять, о чем он думал, и уже тогда он был неправ. Улица Сент-Аполлин, гостиница, хождение по тротуару проституток и их клиентов — все это было лишь обрамлением его мирка, почти частью его, но по утрам он точно так же наблюдал в другое окно за официантами, расставлявшими столики, за бочонками с пивом, которые рабочие катили поперек тротуара, чтобы спустить через люк в погреб.

Остальное произошло быстро. Мужчина, оставшийся невидимым где-то в углу, очевидно, подстерегал момент, когда улица опустеет, и Жанте не заметил, когда он появился. Гибкий, безмолвный, он вдруг оказался в нескольких шагах от девицы в черном. Она заметила его в тот же самый миг, что и он, Жанте, сделала шаг, чтобы убежать, и застыла на месте.

Эта немая сцена длилась лишь несколько секунд, и все-таки каждый жест запечатлелся в памяти Жанте: мужчина остановился перед женщиной, постоял, потом не спеша отхлестал ее по щекам, причем она не успела даже прикрыть руками лицо.

Вслед за этим он схватил ее левой рукой за волосы — движением, которое было скорее рассчитанным, чем резким, и, вынув из кармана правую руку, с поразительной медлительностью нанес ей удар в лицо.

Одним толчком он швырнул свою жертву на тротуар и, удовлетворенный, с видом человека, выполнившего свой долг, бесшумно направился к улице Сен-Дени и быстро исчез за поворотом. Тень среди теней. Ни звука.

Ничто не шевелилось больше на улице, только одна нога распростертой на земле женщины виднелась в свете, который отбрасывало окно гостиницы.

Как знать? Возможно, будь у него в ту пору телефон, он ограничился бы тем, что позвонил в полицию? Вместо того он надел брюки, пиджак и без галстука, в комнатных туфлях, спустился на улицу.

Когда он подходил к противоположному тротуару, женщина как раз пыталась встать на ноги, медленно, без единого стона, без единого вздоха. Она еще стояла на коленях, одной рукой опираясь о землю, как вдруг ее испуганный взгляд остановился на неожиданно возникшей перед ней фигуре.

Кровь покрывала ее щеку и шею, но так же, как недавно тот мужчина в полиции, она, видимо, даже не замечала этого.

Он протянул руки, чтобы помочь ей. Она с вызовом поднялась сама и теперь, уже стоя на ногах, но еще не вспомнив о сумочке, валявшейся неподалеку, спросила:

— Ну, а вам что надо?

— Вы ранены…

— И что из этого? Вам какое дело?

Что ж, такая же, как другие! И все-таки на этот раз он не отступил.

— Вам нужна помощь…

— Без вас обойдусь.

Он поднял сумочку и подал ей. Она вынула носовой платок, провела им по щекам и только теперь, увидев столько крови, вздрогнула от испуга. Глаза ее расширились, взгляд застыл. Он едва успел подхватить ее — она была близка к обмороку.

Первой его мыслью было дотащить ее до коридора гостиницы, позвать ночного сторожа или любого другого человека. Он уже сделал несколько шагов, но тут она пришла в себя и начала протестовать, вырываться из его рук.

— Только не туда!

— Почему?

— Они вызовут полицию!

— Куда же вас отвести?

— Никуда.

— Вы живете в этом квартале?

Кажется, эта фраза произвела на женщину какое-то странное впечатление, словно он заговорил с ней на незнакомом языке.

Она повторила — скорее с иронией, чем с горечью:

— …живу…

— Но не можете же вы стоять так, истекая кровью?.. — смущенно пробормотал он. — На Бульваре есть аптека, она открыта…

— А напротив аптеки — шпик!

Он поднял голову к своему окну.

— Идемте ко мне. Я посмотрю хорошенько, серьезная ли у вас рана и надо ли вызвать врача…

Он показал на свой дом.

— Вот здесь… На третьем… Не бойтесь…

— А чего мне бояться?

Он вдруг подумал: не пьяна ли она? Она смотрела на него так, словно он принадлежал к другой человеческой породе, не к той, к какой принадлежала она сама. На лестнице она спотыкалась. А в комнате, когда она наконец увидела его при свете, ему показалось, что сейчас она расхохочется.

— Подождите… Сейчас я принесу воды и вату…

Она осматривалась по сторонам, нахмурив брови.

— А зеркала тут нет?

У него было только одно, маленькое, в металлической оправе, которое висело на оконном шпингалете у него в умывальной и перед которым он брился.

— Не шевелитесь… Я не сделаю вам больно…

Во время военных сборов он выполнял обязанности помощника санитара. Он сразу же понял, что хотя рана и довольно глубокая, щека не проколота насквозь. В сущности, это были две раны, слившиеся в одну. Лезвие ножа просто начертило на щеке крест размером примерно в пять сантиметров.

— У меня под рукой есть только настойка йода… Будет жечь. А потом надо будет зайти к врачу, и он наложит шов…

— Чтобы он донес на меня в полицию!

— Ну, если вы попросите его ничего не говорить…

— Они обязаны! Я их знаю.

Ей было лет двадцать, не больше. Брюнетка, маленького роста, ни красива, ни некрасива, а в ее вульгарности было что-то наигранное, так же, как и в ее уверенном тоне.

— Вы знаете того, кто это сделал?

Он был на двенадцать лет старше ее, считал себя человеком зрелым, но в ту ночь старшей чувствовала себя она.

— Хватит об этом! Но все-таки спасибо за хлопоты!

— Но вы ведь не уйдете так?

— А что мне остается делать?

— Вы не боитесь?

Да, да, она боялась, она испугалась внезапно — возможно оттого, что увидела в окно улицу Сент-Аполлин, а на противоположном тротуаре блондинку в голубом платье, — та уже снова была на посту. На углу двое мужчин, чьи папиросы вспыхивали во мраке, словно светлячки, по-видимому, наблюдали за этим участком улицы.

— Они ищут вас?

— Не знаю.

— Вам не кажется, что будет лучше, если вы проведете ночь здесь?

Он помнил ее взгляд, взгляд еще более тягостный от непонимания, от какого-то нелепого подозрения, чем могли быть любые неловкие слова.

Он поспешил добавить:

— Здесь есть другая комната, там, за дверью… А я буду спать в кресле…

— Я не хочу спать.

— Сейчас вам захочется. Как щека — не болит?

— Начинает болеть.

— Минутку. Я дам вам две таблетки аспирина.

— У меня есть, в сумочке.

Он перетащил плетеное кресло в ту комнату, которая впоследствии превратилась в столовую, и часов около трех, наконец, задремал. Впервые в его квартире спала женщина, и это приводило его в смятение, потому что он всегда думал, что всю жизнь будет один.

Наутро у нее поднялась температура. Он не спросил, как ее фамилия, ни даже, как ее имя. Пропитанное пылью черное платье валялось на полу рядом с потемневшими от пота туфлями со сбитыми каблучками. Грязные ноги торчали из-под одеяла. Волосы слиплись от крови, один глаз был окружен синевой.

— Никто не приходил?

— Нет.

— Посмотрите в окно. Меня никто не должен видеть. Не шатается ли по тротуару какой-либо мужчина?

Она потеряла свою уверенность прошлой ночью и тревожно вскакивала всякий раз, когда на лестнице слышались чьи-нибудь шаги.

— Это предупреждение.

— Что?

— То, что он мне сделал.

— Так вы знаете его?

Прошло две недели. На третий день он купил у старьевщика на улице Тампль небольшую складную железную кровать и по вечерам ставил ее в столовой. Ему приходилось просовывать ноги сквозь прутья решетки: ведь сначала на этой короткой кровати спал он.

Она уже бродила по квартире, босиком, в его халате, который заколола на себе булавками, как вдруг однажды утром, часов около одиннадцати, кто-то постучал в дверь. Приложив палец к губам и умоляюще взглянув на Жанте, она убежала и заперлась в умывальной.

Посетителем оказался Горд, тогда еще не такой толстый, не такой потный, потому что в тот день шел прохладный дождь. Еще не раскрыв рта, он оценивающим взглядом осмотрел комнату. Показав на дверь в столовую, он спросил:

— Она там?

— О ком вы говорите?

Он с презрительным видом протянул ему свое удостоверение.

— Девица Муссю. Жанна Муссю. Та, которую две недели назад заклеймил ее дружок. Что вы намерены с ней делать?

Он ничего не ответил, потому что в эту минуту еще не мог найти никакого ответа.

— Сегодня пятница, и вот вчера она уже во второй раз пропустила осмотр.

Жанте наивно спросил:

— Какой осмотр?

Горд посмотрел на него так, словно никогда в жизни не встречал подобного чудака.

— Медицинский осмотр. Уже не должен ли я подробно рассказать вам, что это такое? Когда женщина зарегистрирована как проститутка…

Жанте был уверен, что Жанна подслушивает за дверью, и это смущало его.

— А если она больше не хочет быть проституткой?

— Если так, то это уже будет не мое дело. Ей придется обратиться в полицию нравов, на набережной Орфевр, придется найти серьезного поручителя, средства к существованию, а также придется выполнить целый ряд формальностей…

— Но это возможно?

— Да, да! Все возможно, даже и это. У вас есть постоянная работа?

С насмешливой улыбкой он осматривал типографские буквы, уже тогда украшавшие стены.

— Так чем же вы, в сущности, занимаетесь?

— Я чертежник.

— И что это дает?

— Довольно, чтобы существовать.

— Холостяк?

Не снимая шляпы, инспектор ходил по комнате взад и вперед, зная не хуже, чем это знал его собеседник, что Жанна стоит за дверью. Он намеренно подходил время от времени к самой двери и останавливался, не открывая ее.

— Ну, как хотите… — вздохнул он, наконец.

Вот тут-то он и выглянул в окно, выходившее на улицу Сент-Аполлин, посмотрел на гостиницу напротив, потом перевел взгляд на покрасневшее лицо Жанте.

И вдруг сделал вывод:

— Но все это не мое дело… Этот фокус удается один раз на тысячу, и вы, как и все, имеете право попытать счастья… Пусть она зайдет к комиссару Депре, и лучше будет, если вместе с ней пойдете вы, захватив ваши документы, включая и справки от людей, у которых вы работаете… Не забудьте и справку о несудимости. Ну, а когда явится молодчик, вам останется только найти деньги, чтобы заплатить…

— За что заплатить?

— Эта публика… Знаете, когда у мужчины отнимают его женщину, тем самым у него отнимают заработок. Естественно, что надо возместить…

Дверь открылась, и Жанна сказала:

— Перестань, Бернар… Инспектор прав.

Было ровно три дня, как они стали говорить другу «ты», и после того, как это случилось впервые, он провел несколько часов, шагая по тротуарам и пытаясь осмыслить, что с ним произошло.

За эти восемь лет он нередко встречал на улице инспектора и каждый раз старался по возможности избегать его взгляда.

В течение нескольких месяцев они с Жанной жили взаперти, почти как в крепости, и когда она, наконец, вышла с ним на улицу, ее охватило настоящее головокружение.

А поженились они только спустя полтора года в мэрии II округа, причем свидетелей, по совету одного из служащих муниципалитета, нашли в соседнем бистро. Эти люди с одинаковым успехом бывали свидетелями и на рождениях, и на свадьбах, и на похоронах, и мэр или же его помощник делали вид, что не узнают их.

Неоновая вывеска подмигивала, автобусы еще изредка проходили под окнами, убыстряя ход по мере того, как дорога становилась пустынней, и теперь, в тишине ночи, голоса прохожих звучали громче.

Разумеется, там, напротив, женщины, две или три, новенькие или бывалые, прогуливались у дверей гостиницы, где порой освещалось одно из окон.

Он не засыпал, не закрывал глаза, продолжал следить, словно бы видя себя вскрытым на анатомической столе, за судорогами своих нервов, за пульсацией крови в своих жилах.

Нет, не может быть! Все его существо протестовало! Невозможно, чтобы по прошествии восьми лет инспектор Горд оказался прав, а он неправ! Дело было не в том, что происходило между ним и инспектором. Не в борьбе двух противоположных мнений. Проблема была шире этих мнений, даже шире всего, связанного с Жанной, и в голове Жанте она выросла в проблему космического масштаба. Весь мир оказался под вопросом, сама жизнь, и не жизнь одного мужчины и одной женщины, а жизнь — вообще.

За восемь лет они заполнили собой пространство, заключенное между этими стенами, из безымянного жилища они сотворили свою, особую вселенную, каждая деталь, каждая молекула которой была отмечена их печатью и принадлежала им — им одним.

Не ему. Не ей. Обоим.

Ритм их дней не зависел ни от боя часов, ни от восхода или заката солнца. Это был их собственный, глубоко личный ритм, который и создавал бег их времени, ускользавший от всех правил, от всех влияний извне.

Так, например, в эту минуту он бы сидел и читал, слушая, как Жанна готовится ко сну, а потом она подошла бы поцеловать его и прошептала бы почти так же робко, как в первый месяц:

— Не засиживайся слишком поздно.

Не намекнул ли сейчас инспектор, что больше это не повторится — по ее вине, потому что она не хочет, чтобы это повторялось?

Старая мадемуазель Кувер спит сейчас над его головой, в той же комнате, что и Пьер, — он не раз слышал, как мальчик шлепает босиком в те ночи, когда ему не спится. Другие жильцы, еще выше этажом, — он знал их только в лицо, — вероятно, тоже спят. Контора судебного исполнителя пуста — он живет где-то в пригороде.

Это несправедливо. Это неправда. Да, он нашел нужное слово и был уверен, что не ошибся: в основе всех суждений Горда есть какая-то неправда. Какие бы аргументы ни приводил инспектор, невозможно допустить, чтобы он оказался прав.

Жанна не ушла от него. Она не могла отрезать себя от него добровольно, обдуманно. Да, они так и не заплатили этот пресловутый штраф, но что бы там ни думал Горд, никто никогда и не приходил требовать его.

Они долго жили в тревоге, вечно ожидая, что кто-то постучит в дверь. Однако мужчина, имя которого Жанте не пожелал узнать, так и не явился.

Если бы ему, к примеру, помешало прийти тюремное заключение и его недавно выпустили на свободу, разве сегодня полицейский не сказал бы Жанте об этом?

Неправда! Надо найти то, что лживо в корне. Жанна не находится сейчас в какой-то комнате с каким-то мужчиной, но она не одна. И не бродит по улицам. Не села в поезд в своем домашнем черном платьице и в старых туфлях.

Горд звонил в три ближайшие больницы, но ведь в Париже есть и другие. И Жанте встал, неуклюжий, неловкий, словно человек, который выпил, зажег свет и, моргая, начал перелистывать телефонную книжку.

— Алло!.. Больница Божон?.. Извините, мадемуазель… Я хотел бы спросить…

— Вам нужна неотложная медицинская помощь?

— Нет… Не можете ли вы сказать — привозили к вам сегодня днем молодую женщину, Жанну Жанте?

— На операцию?

— Не знаю…

— Назовите имя по буквам.

— Жозеф… Анна…

Потом в больницу Биша, в больницу Бусико…

Это отвлекало его. Он терпеливо повторял:

— Нет, мадемуазель… Не знаю… Жозеф… Анна…

И каждый раз извинялся, благодарил.

— Алло!.. Больница Бретонно?.. Нет, мадемуазель, не насчет неотложной. Я только хотел узнать…

Он пристально смотрел на телефонную трубку, на глазах у него выступили слезы.

— Спасибо, мадемуазель.

Он забыл выкурить две последние из полагающихся ему десяти папирос.

— Алло!.. Больница Брока?..

Потом больница Бруссе… Шошар… Клод-Бернар, Кошен, Красный Крест… Дюбуа… Больница для приютских детей…

От порыва ветра вздрогнула дверь напротив него, и он бы не удивился, если б вошел призрак.

Леннек… Питье… Ларибуазьер…

Сотни, тысячи больничных коек с больными, умирающими… Жертвы несчастного случая, тела, которые разрезали, и покойники, которых спускали в мертвецкую на грузовых лифтах…

Его сестра Бланш работала не в настоящей больнице, а в родильном доме, на бульваре Пор-Руаяль. Она была акушеркой. Она была на три года моложе его и жила одна в квартире у парка Монсури. С тех пор, как он женился на Жанне, они больше не встречались.

У него был и брат, старший, живший с женой и тремя детьми в особнячке в Альфорвиле. Более коренастый, более крепкий, чем он, брат работал механиком в Национальном обществе Французских железных дорог.

У него была даже мать. Она жила в Рубе и, вторично выйдя замуж, осуществила мечту своей жизни — ее новый муж содержал кабачок вблизи канала.

Все эти люди не имели ничего общего ни с ним, ни с его квартиркой на улице Сен-Дени. Никто из них ни разу не переступал ее порога.

…Больница Сен-Жозеф… Сен-Луи… Нет! Инспектор уже звонил в больницу Сен-Луи… Сальпетриер… Тенон… Груссо.

И последняя — больница Вожирар.

— Жозеф… Анна…

На этот раз, когда он открыл рот, чтобы сказать спасибо, у него вырвалось только рыдание, и он уронил голову на сложенные руки.

3

Часов около трех ночи, где-то в стороне улицы Малых Конюшен или улицы Паради, очевидно, произошел сильный пожар, насколько он мог судить об этом. Он еще сидел в своем кресле, когда под окнами промчались две пожарные машины, затем, четверть часа спустя, с еще большим шумом, пронеслась третья. Когда, спустя еще некоторое время, провезли также пожарную лестницу, он подошел к окну и увидел последнюю машину, которая везла к месту происшествия официальных лиц.

На Бульварах было почти пусто, и у подножья ворот Сен-Дени какая-то кошка мяукала всякий раз, как слышала в отдалении шаги. В том направлении, куда уехали пожарные, не видно было ни дыма, ни огня над крышами, но временами оттуда доносился какой-то отдаленный гул, характер которого он не мог себе уяснить.

За ночь он насчитал пять полицейских машин, которые промчались, гудя, по его кварталу. Ни одна из них не остановилась поблизости от его жилья. Ближайшее к нему происшествие, очевидно, случилось на площади Республики, потому что оттуда до него донесся выстрел.

Удалось ли ему задремать — этого он не знал и сам. Когда небо побледнело и первые мусорщики потащили по тротуарам свои ящики, глаза его были широко открыты.

Какое-нибудь сильное болеутоляющее средство или наркотик, например, новокаин или даже опиум, — он не знал, что именно, ибо никогда в жизни не прибегал к ним, — наверное, привели бы его в такое же состояние. Это нельзя было назвать потерей чувствительности, напротив, тело его было сейчас более чувствительным, чем обычно, в особенности веки. И вместе с тем весь он как будто оцепенел нравственно и физически, и временами все казалось ему неясным, смутным — и мысли, и ощущения.

Так прошла ночь. И прошел еще день. Потом еще ночь. Время исчезло, часы стерлись, не было ничего и было все, была пустота, насыщенная ожиданием и какими-то образами — то бесцветными, то яркими.

В котором часу пошел он в кухоньку приготовить себе первую чашечку кофе? За те годы, что он жил не один, он успел забыть, где и что там стоит. Уже светило солнце, слышались разрозненные звуки, повседневная жизнь начиналась там, снаружи, и когда он, стоя, бросил в чашку три куска сахара, размешал их ложечкой, придвинул к губам горячую жидкость, одно слово вдруг промелькнуло в его сознании, слово, которое он, кажется, еще никогда не употреблял: вдовец.

Внезапно его охватила уверенность в том, что он стал вдовцом, и в этом было что-то таинственное.

Он услышал шаги наверху, узнал шаги Пьера, который так любил приходить к ним делать уроки, сидя напротив Жанны.

И вдруг он понял, что у него нет ни одного ее портрета, нет даже маленькой фотографии для паспорта. Им никогда не нужны были паспорта. Они не путешествовали. Ему ни разу не приходила мысль повезти жену куда-нибудь с тех пор, как однажды летом, в первый год женитьбы, они поехали в Дьепп и так намучились, пока достали номер в переполненном отеле, где не встретили ни одного дружеского взгляда.

Плавать он не умел. В жизни не надевал купальных трусов. Животный мир страшил его, он боялся всех — коров, пчел, собак, и на лоне природы, вопреки рассудку, все время находился в каком-то угнетенном состоянии, — ему казалось, будто его теснят какие-то враждебные силы.

Дождавшись восьми часов, он позвонил в полицию. Инспектор Горд на этой неделе дежурил по ночам и уже ушел.

— Сейчас позову инспектора Майяра.

У этого был сочувственный тон.

— Мой коллега ввел меня в курс дела… Нет, конечно, ничего нового… Дайте мне ваш номер телефона, я позвоню вам, если что-нибудь узнаю.

Так что теперь он не только прислушивался к шагам на лестнице, но еще смотрел на черный аппарат, который мог зазвонить в любую минуту.

Около половины десятого сверху послышались детские шаги вприпрыжку, потом раздался робкий стук в дверь. Он открыл мальчику и воспользовался этим, чтобы сойти вниз и взять на площадке бутылку молока и свежую булку.

— Я не помешал вам? — спросил Пьер, стараясь придать себе вид случайного гостя, но не в силах удержаться от пытливого взгляда по сторонам.

Он не смел задать вопрос. Тем не менее, Жанте сказал:

— Она не вернулась.

— Как вы думаете, это несчастный случай?

Он не признался, что звонил во все парижские больницы.

— Должно быть, ничего серьезного, правда? Ведь если бы случилось что-нибудь серьезное, к вам бы пришли и сообщили?

Чувствуя, что неудобно уйти сразу, мальчик посидел еще несколько минут, ничего не делая, ничего не говоря, словно у постели больного, и когда он ушел, с облегчением сбегая по лестнице, Жанте, не раздеваясь, вытянулся на диване и, в конце концов, заснул. Проснувшись, он заметил по звукам, доносившимся снизу, с тротуара, что наступило время завтрака, и поел — выпил молоко, съел бутерброд и ломтик холодной телятины, которую нашел в шкафчике для провизии, висевшем за окном.

Ему не хотелось выходить на улицу, толкаться среди прохожих в поисках Жанны. Он побрился, оделся, попытался сесть за работу, но это ему не удалось. Нечего было и начинать. Он чувствовал себя сносно только в своем кресле, вытянув ноги, полузакрыв глаза.

Телефон по-прежнему молчал, и он был так же далек от мира, как будто в результате эпидемии или массового бегства остался единственным жителем Парижа.

Сколько часов прошло так? Тогда, в среду, сразу после шести часов вечера, возвратясь с улицы Франциска Первого, из предместья Сент-Оноре и из типографии Биржи, он нашел квартиру пустой. В ту пору он был еще оптимистом — ведь снова и снова обходя свой квартал, он каждый раз воображал, будто Жанна за это время успела прийти домой.

Ночь со среды на четверг… Потом длинный день, когда он ничего не делал, оставался в неизвестности… Даже ни о чем не думал, ибо, в сущности, он действительно не думал, и, как ни странно, если какие-то картины и всплывали в его памяти, это были картины его детства в Рубе, на берегу канала, где теперь его мать властвовала за стойкой кабачка… Он хорошо знал этот кабачок, который уже существовал тогда, когда, лет трех или четырех, он начал играть в шарики на тротуаре… Он отчетливо помнил запах можжевеловой водки, смешанный с другим запахом — запахом смолы, которой пропитывали лодки… Моряки, выходившие из кабачка и спотыкавшиеся об эти шарики, пахли смолой и можжевеловой водкой…

Вот и опять шесть часов вечера, и внизу, за столиками кафе, полно посетителей, потеющих и пьющих пиво.

Он снова сварил себе кофе. Слова «кофе» и «вдовец» соединились теперь в его сознании, подобно тому, как смола и водка — в его памяти. Неужели ему придется ежедневно проделывать все это, вновь привыкать к кухне, искать, где лежит сахар, где лежат спички?

В ящике для провизии оставалось три яйца, и когда наступил вечер, он набрался храбрости и сделал себе яичницу.

Инспектор Горд, который, должно быть, уже вышел на дежурство, по-прежнему не звонил. Перед гостиницей на улице Сент-Аполлин прогуливалась в этот вечер девица в белом костюме. Эту он еще никогда не видел, и ее рост, темные волосы, весь ее силуэт немного напоминали Жанну.

В конце вечера, когда толпа уже вышла из кино и нырнула в метро, он решился позвонить в полицию.

— Инспектор делает обход. Пока никаких сигналов не поступало.

Неужели Горд, желая доказать свою правоту, начал искать Жанну, но не среди мертвых, а среди живых?

Он лег на диван и все-таки заснул, не раздеваясь. Таким образом, он намеренно не углублялся в сон — это показалось бы ему бегством. Впрочем, он продолжал и во сне слышать шум автобусов, видеть, как вспыхивают и гаснут вывески, различать голоса прохожих, свистки паровозов на Восточном вокзале, что означало перемену ветра.

Была пятница, Уже прошло тридцать шесть часов с того момента, как исчезла Жанна. Ему пришлось пересчитать дни, чтобы установить это. Около восьми часов опять пришел Пьер, сел на стул. Он выглядел более сосредоточенным, чем накануне.

— Вы ничего не делаете, чтобы найти ее?

— Ничего нельзя сделать.

— А полиция?

— Полицию я известил вчера… Нет, позавчера…

Он путал дни. При ребенке он ходил по комнате взад и вперед, делая вид, что чем-то занят, испытывая неприятное ощущение, что во взгляде мальчика таится упрек. Он даже сказал, словно кто-то обвинял его:

— Я сделал все, чтобы она была счастлива…

Почему Пьер молчит?

— Ты не веришь, что она была счастлива?

— Верю…

Но это «верю» прозвучало не так твердо, как ему бы этого хотелось.

— Она когда-нибудь плакала при тебе?

Он вдруг вспомнил, что Жанна вела с мальчиком более долгие беседы, чем с ним самим. Частенько, работая в своей мастерской, он слышал через полуоткрытую дверь, как они вполголоса болтали, и теперь думал, о чем это они могли разговаривать.

— Она когда-нибудь плакала при тебе? — повторил он, как будто что-то заподозрив.

— Редко.

— Но все-таки иногда плакала?

— Иногда…

— Из-за чего?

— Когда у нее что-нибудь не ладилось…

— Что?

— Не знаю… Ее работа… Неважно что… Ей хотелось, чтобы все было сделано отлично…

— А что она говорила тебе обо мне?

— Что вы добрый.

Голос мальчика звучал холодно, и Жанте с досадой думал, что тот смотрит на него, как судья.

— Она не считала, что мы живем скучно?

— Она считала, что вы добрый.

— А ты?

— Думаю, что да.

— А не было у нее в наших краях каких-нибудь знакомых, которых я никогда не видел?

Он рассердился на себя: это было нечто вроде измены, он как бы невольно солидаризировался с Гордом. И поспешил сам ответить на свой вопрос:

— Нет… Если бы она познакомилась с кем-нибудь, она бы мне сказала… Она говорила мне все…

Ему хотелось, чтобы Пьер подтвердил это, но тот прервал разговор.

— Мне надо идти за покупками.

Ведь это он ходил за покупками для старой портнихи, и в период школьных занятий еще до начала уроков бегал из одной лавки в другую со списком и с сеткой в руках.

Через какое-то время Жанте вдруг заметил, что стенные часы остановились, надо было завести их. Он высунулся в окно, чтобы взглянуть на огромные часы над витриной магазина часовщика, как вдруг раздался звонок, и так как голова его была в эту минуту за окном, он не сразу понял, что это, наконец-то, звонит телефон.

Было семнадцать минут двенадцатого. Ожидание длилось сорок один час.

— Бернар Жанте?

— Да.

— Это говорят из…

— Знаю.

Он узнал голос инспектора Майяра, его манеру говорить. Не смея задать вопрос, он ждал. Пауза была длинной.

— Так вот! Думаю, что все выяснилось… Я позвонил Горду домой, и сейчас он едет туда… Он думает, что вам тоже следует поехать, чтобы опознать ее…

— Умерла?

— Да… То есть… Увидите сами…

— Где она?

На улице Берри, около Елисейских Полей… Вы увидите направо отель с забавным названием «Гостиница Гардения»… Вам лучше поторопиться, потому что, насколько я понял, они не долго будут держать ее там…

Вот! Жанна умерла. Пока до него еще не дошел смысл этих слов. Это было нелепо. Он вышел, захватив шляпу, забыв запереть дверь, которая хлопнула, открывшись от сквозняка, когда он спускался по лестнице. Он прошел мимо консьержки, увидел подвешенную на шнурке лампу, горевшую внутри, мужа, перетягивающего во дворе стул и курившего старую обмотанную проволокой трубку.

Он сел в красное такси, маленькую тесную машину, ударившись при этом головой.

— Улица Берри.

— Какой номер?

— Гостиница…

До чего глупо! Забыл!

— Название какого-то цветка…

— А, знаю. «Гардения»…

Он ехал, словно по чужому городу, совершенно не понимая, куда везет его шофер. Улицы были сплошь залиты солнцем, и, словно через увеличительное стекло, он видел светлые платья, сливающиеся лица.

Машина остановилась. Он заметил полицейского в мундире перед стеклянной дверью, защищенной навесом. Вокруг не было любопытных, не было ни газетчиков, ни фотографов; только две маленькие полицейские машины стояли у тротуара.

Небольшой, но светлый холл с выложенными мрамором стенами, со стойкой красного дерева и зелеными растениями по углам, на ступеньках прикрепленный медными прутьями ковер красивого красного цвета.

Когда вошел Жанте, инспектор Горд стоял у стола и беседовал с дамой в черном шелковом платье с посеребренными волосами.

— Идите сюда, Жанте… Чтобы выиграть время, я попросил моего коллегу позвонить вам… Я был дома, когда мне сообщили…

— Это она?

— Думаю, да.

На голове у него, как всегда, была шляпа, во рту — обычная трубка, но в выражении лица, в глазах, пристально смотревших на Жанте, было что-то новое: казалось, он чего-то не понимает.

Черная решетка лифта захлопнулась за ними, они плавно поднялись на пятый этаж, где на площадке и в коридоре трое или четверо мужчин и две горничные в полосатых блузах молча смотрели друг на друга.

— Сорок четвертый… — тихо подсказал ему инспектор.

Гостиница была невелика, но вся ее атмосфера показалась Жанте изысканной, исполненной уюта. Номера на белых дверях были медные или бронзовые, и здесь тоже лежал красный ковер, стояли комнатные растения.

— Полицейский комиссар этого округа прибыл уже давно.

Горд остановился.

— Я разослал уведомления по всем округам и просил известить меня… К сожалению, это не было сделано сразу… Судебно-медицинский эксперт уже ушел…

Он взглянул на своего спутника, как бы желая убедиться, что тот сможет выдержать ожидающее его потрясение. Прежде чем отворить дверь, он и сам отер пот, снял шляпу.

— Мужайтесь!.. Зрелище не из приятных…

Из-за сильного запаха пришлось распахнуть все окна. Но во избежание любопытных взглядов людей, живших напротив, ставни были опущены и пропускали лишь тоненькие полоски света. Под потолком горела люстра. Сильное дезинфицирующее средство было разбрызгано вокруг.

Первое, что увидел Жанте, было отражение кровати в большом зеркале, и таким образом на секунду зрелище показалось ему каким-то нереальным, словно на нечетком фотографическом снимке. Когда же он, наконец, медленно повернулся к широкой кровати, то застыл без движения, без звука.

Он увидел незнакомое белое платье, ноги, обутые в новые, очень изящные туфли, руки какого-то неописуемого цвета с темно-синими ногтями, а в руках — букет увядших роз. Другие цветы были разбросаны по постели, словно мимо нее проходило торжественное шествие, и кое-где облетевшие лепестки, слипшись, лежали целой кипой.

Ему хотелось сказать:

— Это не она…

Не сказать, а выкрикнуть и убежать, размахивая от радости руками. Но, увы, полицейский комиссар поднял полотенце, закрывавшее лицо, и Жанте замер, глядя на Жанну. Это была она — открытые глаза, волосы, разделенные пробором и лежащие по обе стороны подушки, — Жанна, вся вздувшаяся, с губами, подбородком, залитыми густой темной жидкостью.

— Идемте…

Кто-то взял его за руку. Кто-то вел его. Он заметил на лестничной площадке носилки, какой-то грубый мешок. Лифт спускался. В холле зеленые растения задевали его по пути. Они вышли на улицу, на солнце — Горд и он — и Горд, все еще державший его за локоть, толкнул его в темный маленький бар.

— Два коньяка!

Жанте выпил свой стакан.

— Еще?

Он отрицательно покачал головой.

— Гарсон, еще один — для меня.

Горд выпил, расплатился, повел своего спутника к черной машине.

— Они отдали эту машину в мое распоряжение до двенадцати… Воспользуемся ею… У меня в кабинете будет лучше…

За всю дорогу он не задал ни одного вопроса, все время курил и то и дело менял положение своих толстых ног.

Они не стали проходить по комнате с длинным барьером, где виделись в предыдущий раз. Инспектор повел его по пыльной лестнице, они прошли через комнату, где работало несколько человек без пиджаков, и открыл какую-то дверь.

— Садитесь. Я предупредил вас, что зрелище будет не из приятных. Она не подумала о том, что цветы ускорят разложение. Женщины никогда не думают о подобных вещах. Но вы все же узнали ее?

Жанте не подходил близко к кровати, он позволил увести себя, не успев даже молча проститься, — так тяжело было ему видеть это распухшее лицо на подушке.

— Как вы себя чувствуете?

— Не знаю.

— Сказать, чтобы принесли вина?

— Нет, спасибо.

Он еще мог сказать «спасибо», и сам мысленно отметил это.

— Вы рассердились на меня в тот вечер?

— За что?

— За то, что я вам сказал.

— Она умерла.

— А вы знаете, как?

Он покачал головой.

— Она приняла содержимое целого тюбика снотворного. Тюбик нашли потом в ванной комнате, а в стакане на ночном столике — несколько капель очень крепкого раствора.

Он слышал свой голос:

— Когда?

— Это будет известно после вскрытия.

Слово «вскрытие» не резануло его, не вызвало никакой реакции.

— Самоубийство. Это, во всяком случае, не подлежит сомнению.

— Почему?

— Потому что в комнате она была одна.

— С какого дня?

— Со среды.

— С которого часа?

— Она пришла туда в три часа.

Жанте переспросил:

— Одна?

— Одна. В пять часов она заказала бутылку шампанского.

Он перестал что-либо понимать. Кабинет, несмотря на казенную обстановку, начал казаться ему нереальным. Какая-то декорация, окруженная туманом. Пятна, линии, звуки. Он повторил:

— Шампанского?

Это было смехотворно. Они никогда не пили шампанского вместе, даже в день их свадьбы. Ему и в голову тогда не пришло заказать шампанское.

— Если бы вы посмотрели в левый угол комнаты, вы бы увидели почти пустую бутылку, а на столике — один единственный бокал. Люди из Восьмого сидят над этим делом с девяти часов утра.

В пять часов, в среду, он был еще в типографии Биржи, сидел, согнувшись над своей чугунной доской, а Жанна в этот самый момент должна была спуститься на улицу, чтобы купить ему вечернюю газету и то, чего не хватало к обеду.

— Платье… — проговорил он, подняв голову, хмуря брови.

— Которое? Если вы говорите о черном…

— Она была в черном платье…

— Она отдала его горничной вместе со своими старыми туфлями.

— Когда?

— Этого я не знаю. Спрошу у коллег. Они, разумеется, пригласят вас в полицейский участок VIII округа.

— А белое платье?

— Это было ее платье. И другие — тоже.

— Другие? Что другие?

— Другие платья. В шкафу нашли четыре. И белье, халаты, чулки, несколько пар обуви, две или три сумочки.

Ему хотелось встать, возмутиться, крикнуть этому толстяку, который, впрочем, говорил с ним мягким тоном, без всякой иронии: — Вы лжете!

Все происходящее было совершенно неправдоподобно. Уже самое отсутствие Жанны не вязалось с тем ее обликом, который он знал. Что же до ее смерти, то все, что ее окружало, казалось все более и более нелепым.

— Видите ли, Жанте, ваша жена уже давно жила в этой комнате. Больше года!

— Жила?

— Ну, занимала ее, если хотите, держала там свои вещи, регулярно там бывала.

— Она была снята на ее имя?

Он чуть было не поправился: «На мое имя?»

— На имя одного мужчины.

— Чье?

— Я еще не уполномочен назвать его.

— Это был ее любовник?

— Судя по словам гостиничной прислуги, они встречались там раз в неделю.

— Но она всегда ночевала только дома.

— В «Гардении» не обязательно проводить ночь. Это хорошо известная нам гостиница, многие пары встречаются там днем.

— Если так, этот человек мог…

— Нет! Я догадываюсь, что вы хотите сказать. Все слуги опрошены. Его ноги не было там ни в среду, ни тем более сегодня… Ему звонили. Его сейчас нет в Париже… И даже во Франции… Он очень далеко. Никто не входил в сорок четвертый, кроме посыльного, который принес цветы, заказанные лично вашей женой, и официанта, который в пять часов принес ей шампанское. Она приказала, чтобы никто ее не беспокоил… На следующий день, то есть вчера, в четверг, поздно утром, горничная все-таки постучала к ней, но, не получив ответа, решила, что клиентка еще спит. Днем ее сменила другая горничная. Но так как ей не оставили никакого распоряжения, она не входила в сорок четвертый, считая, что там никого нет… И только сегодня утром первая горничная забеспокоилась…

— Так что, возможно, она умерла еще в среду вечером?

— Это мы узнаем сегодня к вечеру, самое позднее — завтра утром.

Инспектор выколотил пепел из своей трубки прямо на пол.

— Это все, что я могу вам сказать. Возможно, мои коллеги из VIII округа сообщат вам что-либо еще. Возможно, что вы, со своей стороны, просмотрите ее вещи и бумаги…

— Какие бумаги?

— Ее переписку… Записную книжку с адресами…

— Она никому не писала.

— Это еще не значит, что никто не писал ей.

— Она никогда не получала писем.

Как могла бы она в их квартирке, где каждая вещь лежала на определенном месте, как могла бы она скрыть от него что бы то ни было? Они жили вместе с утра до ночи и с ночи до утра. Дверь между их комнатами всегда оставалась открытой, и каждый слышал малейшее движение другого, знал о каждом его жесте.

Он вспомнил, например, как однажды, часов около пяти, Жанна сказала ему из соседней комнаты:

— Хватит, Бернар. Это у тебя уже девятая папироса.

Она не видела его. Только слышала чирканье спичек, и, как видно, до нее доходил запах табачного дыма.

Он встал. Лицо его ничего не выражало.

— Я вам больше не нужен?

— Сейчас нет. Повторю лишь то, что уже говорил вам: мужайтесь!

И, провожая его через соседний кабинет, он добавил:

— Помните мои слова… Один случай на тысячу. Да и то…

Неправда! Жанте не стал возражать, зная, что это бесполезно, что никто ему не поверит. Но у него было свое мнение, и он был уверен, что ошибаются они, а не он.

Возможно, что Жанна приняла снотворное. Это было правдоподобно — ведь она умерла. Возможно также, что для храбрости она выпила в одиночестве бутылку шампанского. Возможно также и то, что ей пришло в голову украсить покрывало розами, взять в руку букет, прежде чем…

На лестнице он остановился. Она умерла. Он только сейчас начал понимать это. Даже утром, в комнате на улице Берри, это еще казалось ему нереальным.

Переступая порог, перед которым выстроился ряд велосипедов, он чуть было не сбил с ног входившего в полицейский участок низенького человека и обернулся, чтобы удостовериться, что это был тот самый иностранец с разноцветными бумажками. Этот шел на свой пост один против всех, против законов, против правил, против всей этой канцелярской машины, упорный, уверенный в своей правоте, в своей, только ему одному понятной логике.

Странная вещь — Жанте не думал о любовнике. Из всего того, что ему сообщили, любовник произвел на него наименьшее впечатление. Больше всего его волновало платье, черное платье и старые туфли, которые Жанна отдала горничной. Ему хотелось бы получить их, и если бы он осмелился, то побежал бы в отель, чтобы потребовать их, чтобы выкупить, в случае надобности.

Она оделась в белое. Она умерла в платье, которого он никогда на ней не видел, и причесала волосы по-другому, не так, как при нем.

Она могла бы оставить черное платье в шкафу или где-нибудь в уголке. Не все ли ей было равно, в конце концов?

И вдруг другая мысль поразила его. Он подошел к автобусной остановке, занял место в очереди. Было время завтрака. Ему все еще не хотелось есть. Необходимо было сию же минуту вернуться на улицу Берри, чтобы потребовать письмо. Ибо он был убежден, что Жанна не могла уйти, не написав ему. И тогда все объяснится.

Ему просто забыли отдать это письмо. Возможно, что служащие гостиницы даже не знали, кто он такой. Он остался стоять на площадке, почти успокоившись, — ведь сейчас он все узнает, — и, сойдя с автобуса, вновь обрел свою прежнюю медлительную походку.

У дверей уже не было полицейского. Он вошел. На месте женщины с посеребренными волосами, которая была здесь утром, сидел молодой человек с напомаженной головой и проверял счета с видом хозяина.

— Что угодно?

— Меня зовут Бернар Жанте.

Имя, по-видимому, не произвело на того никакого впечатления.

— Ну и что?

— Я приходил утром вместе с полицией, чтобы опознать тело…

— Вы что-нибудь забыли?

— Та, которая умерла, моя жена.

— Понимаю. Извините меня.

— Я почти уверен, что она оставила для меня письмо, записочку, поручение…

— Вам бы следовало обратиться в полицию, потому что эти господа составили опись того, что было в комнате. Они унесли довольно много вещей и опечатали дверь.

— Вас при этом не было?

— Меня вообще не было в гостинице.

— Вы знаете, кто был там, когда приходила полиция?

— Разумеется, горничная этого этажа — ведь именно она…

— Она еще здесь?

— Сейчас я вызову ее.

Не сводя с него глаз, молодой человек сказал что-то по внутреннему телефону.

— Сейчас она придет, — объяснил он.

Это была одна из тех женщин в форменных платьях, которых Жанте заметил утром на лестничной площадке.

— Господин Жанте желал бы задать вам один вопрос.

— Я узнала господина.

— Вы не знаете, нашла полиция в той комнате какое-нибудь письмо?

— Или записку… Какую-нибудь записку?.. Ведь вы вошли туда первая, правда?

— Да… И даже… Но мне не хочется говорить об этом, я еще не вполне оправилась… Вы говорите — письмо?.. Я была в таком состоянии. И все-таки. Да, теперь, когда вы заговорили об этом, мне кажется, что… А вы спрашивали у тех господ из полиции?..

— Нет еще.

— А вам следовало у них спросить… Там стояло ведерко из-под шампанского… И, мне кажется, перед ним, на подносе, лежало что-то квадратное, белое, вроде конверта… Погодите!.. Я вспомнила жест одного из инспекторов — он взял его, посмотрел и сунул в карман…

— Не помните, кто именно?

— В тот момент их было в номере восемь человек…

— Благодарю вас.

Жанте направился к выходу, потом вернулся и сунул горничной в руку чаевые.

— Ах, что вы! Не нужно…

Теперь ему оставалось только пойти и потребовать свое письмо. Он не ошибся. Она написала ему, скоро все станет ясно.

4

Он был бы очень удивлен, если бы двумя часами раньше, когда он выходил из всего этого кошмара сорок четвертого номера, или еще накануне, когда, сидя у себя дома, он неподвижно ждал решения своей судьбы, шепотом умоляя, чтобы это решение пришло скорее, — он был бы удивлен и возмущен, если бы ему тогда сказали, что в этот день он будет завтракать на террасе приятного на вид и, оказалось, довольно дорогого ресторана на улице Понтье.

Это произошло случайно. Сначала он явился в полицейский участок квартала дю Руль, в двух шагах от гостиницы «Гардения» на улице Берри. Здесь он нашел точно такую же атмосферу, как и в полиции своего квартала, с той разницей, что здесь было восемь посетителей — пятеро очень юных, почти одинаково одетых парней и три девицы, сидевшие на скамье.

В первый момент он испугался, что его тоже пригласят сесть на скамью, где было свободное место. Колеблясь, он подошел к барьеру, опасаясь, как бы его не приняли за человека, который пришел с какой-нибудь жалобой.

— Меня зовут Бернар Жанте. Я муж той…

— …самоубийцы, знаю. Вы что, уже получили повестку?

Все начиналось снова.

— Какую повестку?

— Кажется, я только что видел повестку на ваше имя. Велосипедист увез ее вместе с остальными. Если не ошибаюсь, инспектор ждет вас завтра утром.

— Я пришел не к инспектору. Мне надо только сказать несколько слов полицейским, которые занимаются этим делом.

— Они ушли завтракать. Разве только Совгрен… Минутку.

Он крикнул в сторону полуоткрытой двери, откуда доносился стук пишущей машинки:

— Совгрен еще здесь?

— Пять минут назад ушел вместе с Массомбром.

— Скажите, господин Жанте, у вас к ним личное дело?

— Пожалуй, да… Мне нужно узнать об одном обстоятельстве, связанном с тем, что произошло в той комнате…

Бригадир нахмурил брови и проворчал:

— Ах, так…

И поскольку это дело его не касалось, сказал:

— Тогда приходите в два часа. Или даже лучше — чуть позднее. У них сегодня было тяжелое утро.

И вот тогда-то, оказавшись на улице, он вдруг ощутил голод, чего не было с ним уже три дня. Шагая по тротуару, он сам удивился, заметив, что бросает жадные взгляды на рестораны, и на улице Понтье поддался искушению, увидев площадку, где все столики были покрыты красными скатертями. Тот факт, что там сидели только три посетителя — трое мужчин, успокоил его.

Дома у него не было никакой еды. Свидание, назначенное ему в полиции на два часа, не оставляло времени вернуться к воротам Сен-Дени и сделать необходимые покупки. Кроме того, он еще не организовал свой быт вдовца, даже еще и не подумал об этом.

Это был пустой час, антракт, завтрак, который не шел в счет. Садясь в одиночестве за столик, рассматривая листок меню, которое подал ему официант, он испытывал какое-то странное чувство. Цены просто поразили его, но ведь это опять-таки было исключением из правил, нечто из ряда вон выходящее, нечто непохожее ни на то, что было, ни на то, что предстояло. Опасности создать прецедент не было.

Уже давно, несколько месяцев, он не ел в ресторане, потому что ему было неприятно, а, быть может, даже немного страшно нарушить сложившийся ритм их жизни, выйти за рамки привычного распорядка, который мало-помалу превратился для него в некую непереходимую границу.

Чувствуя себя неловким, возможно, даже смешным, он заказал различные закуски.

— С дыней и пармской ветчиной?

Он не посмел сказать «нет», так же, как не посмел отказаться от жареных почек, которые ему предложил официант.

Трое мужчин за соседним столиком беседовали о поездке, которую собирались предпринять двое из них в тот день. Они уезжали в Канны, и речь шла об американском автомобиле, который при каких-то загадочных обстоятельствах надо было обменять в определенном пункте их следования. Возможно, автомобиль был краденый? Обернувшись и посмотрев в глубь ресторана, он заметил, что и у остальных посетителей был подозрительный вид, а одна из женщин, сидевших на табурете в баре, взглянула на него так, словно ждала его сигнала.

Он испытал странное ощущение, вновь оказавшись в том мире, о котором почти забыл, который, в сущности, и знал-то лишь по газетам.

Сколько людей знает он в Париже из тех миллионов человеческих существ, среди которых жил в течение долгих лет? Он знал своего брата Люсьена и свою сестру Бланш, когда они были еще детьми. Впоследствии он увидел Люсьена женатым, уже отцом семейства, в его домике в Альфорвиле. Люсьен так гордился им. Бланш замуж не вышла и стала акушеркой, окружив себя ореолом какой-то таинственности.

За последние восемь лет он ни разу не был у них, хотя они и не ссорились. Пожалуй, он просто забыл, что можно съездить их повидать.

На улице Франциска Первого, в журнале «Искусство и жизнь», он каждую среду встречается с газетчиками, с критиками, с чертежниками, иногда с известными писателями, которые, как и он, сидят в приемной. Большинство из них знакомы между собой и дружески беседуют, тогда как он неподвижно сидит в уголке, поставив на пол портфель или большой картонный рулон рядом со своим стулом.

Он ждет своей очереди быть принятым секретарем редакции — господином Радель-Прево. Это красивый элегантный мужчина, который сидит в роскошном кабинете, где повсюду развешаны фотографии его жены, сына и дочери в посеребренных рамках. Семья, также как журнал, это его страсть, и, закончив работу, он мчится к ней за тридцать километров от Парижа.

Некоторые фотографии были сняты у пруда — по-видимому, на его вилле.

Они пожимают друг другу руки, обсуждают оформление статьи, равномерное распределение красок на развороте страницы, но никогда не касаются в разговоре никаких интимных вопросов. Только однажды г-н Радель-Прево спросил:

— У вас есть дети?

— Нет.

— А-а…

Жанте поспешил добавить:

— Но мне бы хотелось их иметь.

Может быть, он сказал правду. Он и сам не был в этом уверен. Жанна — даже если ей и хотелось иметь детей — все равно не смела сказать ему об этом, так как знала, что он не может дать ей ребенка.

Здесь, в двух шагах от Елисейских полей, он чувствовал себя таким далеким от своего квартала, словно был в чужой стране. Он мог бы поклясться, что прохожие — мужчины и женщины — иначе одеты, что они говорят на другом языке, принадлежат к иной расе, нежели жители бульвара Сен-Дени. Временами он посматривал на часы, боясь опоздать, точно шел на свидание.

Он, конечно, знал еще и мадемуазель Кувер, знал, что она самая старая обитательница их дома, что она живет там сорок один год. Но не знал, какие узы связывают ее с мальчиком, фамилия которого была ему неизвестна.

В предместье Сент-Оноре, где рекламировались многие торговые предприятия, изготовляющие предметы роскоши, он лишь изредка, случайно, мимоходом встречал главных владельцев фирмы — братьев Блюмштейн. Все попросту называли их — господин Макс и господин Анри. Он ограничивался тем, что время от времени в глубине коридора, вдали от контор и кабинетов, где принимали клиентов, встречался с маленьким лысым человечком, который прежде был журналистом, а теперь редактировал тексты и рекламные призывы, которые оформлял Жанте. Его звали Шарль Николе, и он превратился для всех в господина Шарля.

Расставшись с ним, Жанте всякий раз переходил в другой коридор и стучал в окошечко кассы, где кассир, прежде чем выдать ему чек за работы, сданные на прошлой неделе, требовал, чтобы он дважды поставил свою подпись.

Мог ли он утверждать, что знает господина Шарля? Тот принимал пилюли от болей в желудке, пучки рыжих волос торчали у него из носа и ушей. Где и как он жил, с кем, почему, какие питал надежды, — об этом Жанте не имел ни малейшего представления.

Что до типографии Биржи, здесь царили незнакомые люди другого рода. Эти люди в длинных серых блузах, с лицами, серыми, как тот свинец, с которым они возились весь день, проявляли к Жанте известную симпатию, но симпатию, продиктованную исключительно интересами общего дела.

Вот для них он тоже был не господин Жанте, а господин Бернар. Они относились к нему с уважением, но, конечно, и с завистью — ведь ему не приходилось, как им, целыми днями сидеть взаперти за мутно-зелеными стеклами окон. После одного-двух часов работы он имел право разгуливать по улицам.

В сущности, он не знал никого. Силуэты. Лица. Молочница — госпожа Дорен, и ее муж с бурыми усами, который ежедневно в пять утра уезжал на рынок, их румяная служанка, разносившая молоко, мясник, сварливая булочница, хозяин пивной — эльзасец… Множество лиц, да, конечно, но лиц зыбких, неясных, как на фотографиях выстроившихся шеренгой школьников, которые снимаются в конце учебного года.

Он знал Жанну. И вот некто, кто вовсе ее не знал и кто, в силу искаженных представлений, выработанных его профессией, разбивал человеческие существа на определенные категории, считает, что знал ее лучше, чем он, Жанте.

Но ведь она умерла, разве не так? А еще в среду вечером инспектор Горд уверенно заявил, что она жива. Так что уж тут говорить?

Сегодня утром он выказал себя более человечным, потому что люди всегда разговаривают с теми, у кого произошло несчастье, определенным образом. И все-таки в последний момент он не смог удержаться, чтобы не намекнуть на свой пресловутый «один случай на тысячу».

Жанте ел. Он следил взглядом за прохожими. Он продолжал слушать, не подавая вида, разговор трех мужчин, заказавших к своему кофе арманьяк. Сам он обычно пил очень мало, но на этот раз выпил, не замечая, запотевший графин белого вина.

Он еще запрещал себе думать о тех трудностях, которые возникнут перед ним, как только он вернется к воротам Сен-Дени, в свою квартиру, где ему придется, если можно так выразиться, вступить во владение своим одиночеством. Прежде всего ему надо выяснить вопрос о письме.

В пять минут третьего он явился в полицию. Бригадир, с которым он уже говорил, взглянул на стенные часы.

— Вы пришли немного раньше…

На скамье он застал все тех же людей, сидевших в том же порядке. Один молодой человек спал, прислонясь головой к стене, раскрыв рот, расстегнув ворот рубашки.

— Идите сюда… Я провожу вас в их кабинет.

Он прошел через маленькую дверцу, и его ввели в большую комнату с шестью столами. Там не было никого. Ему указали на стул.

— Садитесь. Теперь уже недолго…

На одном из столов с отодвинутой в сторону пишущей машинкой он с удивлением увидел какие-то платья, белье, туфли, причем все это было свалено в одну кучу, словно при переезде на другую квартиру или перед дорогой. Он не посмел встать и рассмотреть вещи поближе. Дверь осталась открытой, и ему не хотелось показаться нескромным. Неужели это те самые вещи, о которых ему сказал Горд, — те, что найдены в шкафу?

Они были так же непохожи на вещи, которые Жанна носила обычно, как тот ресторан, где он только что завтракал, был непохож на ресторан шоферов на улице Сент-Аполлин. Все платья были шелковые, легкие, светлые, цветные. Они больше напоминали о фотографиях в журналах или об актрисах на сцене, чем о тех женщинах, каких ежедневно встречаешь на улице.

Туфли с такими высокими, такими острыми каблучками, что, наверное, на них невозможно было ходить; одна пара, вышитая серебром, комнатные туфельки, бархатные, нежно-розовые, отделанные белым лебяжьим пухом.

Он отер пот с лица, хотел закурить папиросу, но не решился, хотя пепельницы на столах были полны окурков.

Где-то сбоку послышался голос:

— В кабинете вас ждут…

— Кто?

Шепот. Говорили о нем, о муже, о вдовце. Вошли двое мужчин, которых он, почти наверное, видел сегодня утром. Он встал.

— Инспектор Массомбр, — представился один, садясь за свой стол, в то время как второй подошел к стенному шкафу, чтобы повесить пиджак. — Начальник вызвал вас на завтра к девяти часам. Повестка, вероятно, уже у вас — ее послали с велосипедистом.

Инспектор взял папиросу, протянул Жанте пачку.

— Курите?

— Спасибо, да.

Жанте, в свою очередь, предложил ему зажженную спичку. Полицейский был моложе Горда, изящней, — своим изяществом он напомнил Жанте соседей по ресторану.

— Кажется, вы хотели навести у меня какую-то справку?

— Вы были в гостинице сегодня утром?

— Мы с Совгреном пришли туда первыми.

По-видимому, Совгрен был тот самый полицейский агент, который, сняв пиджак, начал что-то выстукивать двумя пальцами на машинке.

— В таком случае, письмо, очевидно, находится у вас?

Жанте сидел почти спиной к инспектору Совгрену. Лица его он не видел. Для него это был просто силуэт в поле его зрения. И тем не менее у него осталось отчетливое впечатление, почти уверенность в том, что Совгрен машинально ощупал свои карманы. К тому же, и стук машинки на минуту умолк.

Что до Массомбра, то этот явно удивился.

— О каком письме вы говорите?

— О том, которое было на круглом столике рядом с ведерком от шампанского.

— Ты что-нибудь слышал об этом?

— Слышал? О чем?

Не для того ли он повторял слова, чтобы выиграть время?

— О письме, которое нашли рядом с ведерком от шампанского.

— Кто нашел?

— Кто его нашел? — повторил Массомбр, вновь обращаясь к Жанте.

— Не знаю. Но я уверен, что жена написала мне.

— Возможно, она отправила письмо по почте?

— Нет. Его видели на круглом столике.

— Кто его видел?

— Горничная.

— Которая?

— Имени ее я не знаю. Брюнетка, довольно полная, немолодая, говорит с иностранным акцентом.

— Так это она рассказала вам о письме? Вы что, приходили в отель «Гардения» еще раз?

— В двенадцать часов… Через несколько минут после двенадцати… А потом я сейчас же пришел сюда, но бригадир сказал мне, что…

— Опись у тебя, Совгрен?

— Я как раз печатаю ее. Хочешь черновик?

Листки, исписанные карандашом. Губы инспектора шевелились, когда он просматривал список. Можно было угадать слова. Столько-то платьев. Столько-то сорочек. Столько-то пар туфель. Столько-то панталонов, бюстгальтеров. Три сумочки…

— Тут ничего нет о письме.

В эту минуту Жанте обернулся и заметил, как инспектор Совгрен, стоя у стенного шкафа, роется в кармане своего пиджака. Случайно ли это было? Не пытался ли он обмануть его, делая вид, будто ищет носовой платок?

— Мне очень жаль, господин Жанте. Я совершенно не понимаю, что хотела сказать эта горничная. У тебя есть показания? Женщина, говорящая с акцентом, это, конечно, итальянка. Кажется, ее зовут Массолетти…

Ему принесли еще несколько листков, и его губы снова зашевелились.

— Нам она ничего не говорила о письме. Что именно она вам сказала? Подождите. Вы, как я полагаю, попросили вызвать ее? И вы первый упомянули о письме?

— Я был уверен, что жена…

— Ну если так, вполне возможно, что она ответила вам утвердительно, чтобы не огорчать вас…

— Она видела, как один из инспекторов сунул конверт в карман.

— Она знает, кто именно? Она описала вам его наружность?

— Нет.

— Она определенно сказала вам, что письмо было в конверте?

Пот выступил на лбу у Жанте, который при каждой реплике чувствовал, что теряет почву под ногами…

— Не вполне определенно, но…

— Послушайте! Нам совершенно незачем, — тем более, что вы являетесь мужем, — скрывать от вас что бы то ни было. Когда вы регистрировали брак, была у вас договоренность об общности имущества? Этот самый вопрос задаст вам завтра утром и начальник.

— У нас нет брачного контракта.

— Следовательно, общность имущества. Если так, все, что вы видите здесь, на этом столе, принадлежит вам.

И он указал на груду платьев и белья.

— Как только формальности будут закончены, вы сможете…

Жанте покачал головой.

— Меня интересует только письмо.

— Мы поищем его. Сделаем все возможное. Совгрен! Посмотри, не затерялось ли письмо среди этих тряпок?

Вошел третий инспектор.

— Как ты кстати, Варнье. Скажи, ты не видел сегодня утром письма там, в «Гардении»? Одна горничная уверяет, что на столе лежало письмо.

— На круглом столике, возле ведерка от шампанского, — уточнил Жанте, чувствуя, что здесь пытаются сделать это письмо как можно более невероятным, никогда не существовавшим.

— Не видел.

Совгрен, ощупав шелковые тряпки, тоже заявил:

— Ни клочка бумаги.

— А в сумочках?

— Ничего, там нет даже удостоверения личности.

— А между тем жена носила его с собой.

— В одной из этих сумочек?

— Нет. В ее собственной.

— А где же та сумка?

— Не знаю.

— Она не оставила ее дома, когда уходила?

— Нет.

— В ней было много денег?

— Несколько сотен франков.

— Тебе бы надо записать это, Совгрен.

— Записал.

— Пометь это и в отчете.

У Массомбра был вид человека, который ждет неприятностей, и он смотрел на Жанте вежливым и в то же время недружелюбным взглядом.

— Будьте уверены, что мы найдем это письмо, если только оно существует.

— Оно существует.

— Раз уж вы здесь, не скажете ли вы, есть у вашей жены родственники?

— У нее есть родители, братья и сестры.

— В Париже?

— В Эснанде, около Ларошели.

— Ты записал, Совгрен?

— Да. Как это пишется?

Он назвал место по буквам.

— А как их фамилия?

— Муссю… Отец — ракушечник.

— А что это такое?

— Он разводит съедобные ракушки на колышках, на берегу моря.

— Вы знакомы с ним?

— Я никогда не видел ни его, ни его жену.

— А где зарегистрирован ваш брак?

— В мэрии II округа.

— Родители не приезжали?

— Нет.

— Они были против?

— Они письменно прислали свое согласие.

— А дочь не ездила навестить их?

— Ни разу за последние восемь лет. А раньше — не знаю.

— А в Париже у нее нет родных?

— Она говорила мне, что есть брат, зубной врач. Он как будто работает где-то в окрестностях.

— К нему она тоже не ездила?

— Насколько мне известно, нет.

— И больше никого?

— Четыре или пять сестер и второй брат — все в Шарант Маритим.

— Родных надо известить относительно похорон. Вы можете взять это на себя?

Об этом он еще не думал. При слове «похороны» он нахмурился, потому что это вызвало у него мысль о тех осложнениях, которых он боялся.

— А как все это будет происходить? — спросил он.

— Что именно?

— Завтра… После того, как…

— После чего?

— Инспектор Горд сказал мне, что будет вскрытие.

— Да. Оно состоится сегодня вечером. С завтрашнего утра, после того, как вы увидитесь с начальником и подпишете кое-какие бумаги, тело будет в вашем распоряжении.

Ему было неприятно чувствовать на себе взгляды этих трех мужчин. Все трое смотрели на него, как на некий феномен, и время от времени переглядывались с видом сообщников.

Он вполне мог бы ответить:

— К чему?

Но он молчал. Этот вопрос читался, однако, в его глазах. Руки его были влажны от пота. Он ощущал себя таким же растерянным, как в тот день, когда, совершенно голый, стесняясь своего громоздкого, слишком белого тела, он стоял, осыпаемый насмешками, на осмотре в воинском присутствии.

— Вы родились в Париже?

— В Рубе.

— Стало быть, у вас нет закупленного места на каком-нибудь парижском кладбище?

Он озадаченно покачал головой.

— Это будет зависеть от вас и от ее семьи. От вас — в первую очередь, поскольку как муж вы имеете все права. Если вы позаботитесь об этом, ее могут похоронить на кладбище Иври, и в этом случае советую вам как можно скорее обратиться в похоронное бюро, которое и займется всеми формальностями. Если же семья пожелает отвезти ее в Шарант и вы дадите согласие, придется вам принять меры к транспортировке, а сейчас, летом, при такой жаре да еще в период отпусков, это будет нелегко. Боюсь даже, что, принимая во внимание состояние… состояние…

Он не решался произнести слово «труп».

— …принимая во внимание обстоятельства, железная дорога может не согласиться…

Теперь Жанте плохо видел его — пот застилал глаза.

— Что до выноса тела, то это не будет зависеть от того, где именно состоится погребение — в Иври или в провинции. Выбор предоставляется вам. Вы намерены взять его домой?

Совершенно неподготовленный, он с трудом понимал, чего от него хотят. Он все еще жил в прошлом, в их квартирке у ворот Сен-Дени, он думал о письме, а ему задавали какие-то определенные вопросы, на которые он не находил ответа.

— Я не требую, чтобы вы решили все сию же минуту, да это и не мое дело. Если я позволил себе об этом заговорить, то единственно для того, чтобы у вас было время подумать. Как правило, родственники не любят, когда тело вывозится прямо из Института судебно-медицинской экспертизы.

Массомбр встал и протянул ему руку. Остальные двое продолжали сидеть. Выходя из комнаты, Жанте постарался встретиться взглядом с Совгреном, но тот опустил глаза на пишущую машинку, нарочно, Бернар в этом не сомневался.

Во время завтрака он чувствовал себя сносно, почти и согласии с внешним миром, и ему начало казаться, что переход будет не так уж труден. Отныне он вдовец и постарается приспособиться к своему новому положению, не вполне теряя при этом Жанну, — ведь ее место не будет занято. Он даже не стал пытаться объяснять им это, так как был уверен, что его не поймут.

Сейчас ему нанесли еще один удар. К счастью, у него был ряд неотложных дел, и это помешало ему окончательно потерять почву под ногами. Прежде всего он зашел в почтовое отделение и разборчивым почерком написал телеграмму:

Господину и госпоже Жермен Муссю в Эснанде

ШАРАНТ МАРИТИМ

Жанна скончалась тчк Жду совета о погребении тчк

Бернар Жанте

Ему больше нечего было сказать им, нечего добавить. Он их не знал. Он направился в предместье Сент-Оноре, как и в прошлую среду, но на этот раз не зашел в особняк, где конторы братьев Блюмштейн занимали два этажа.

Он обещал сделать им к следующей среде срочный заказ, и ему необходимо было выполнить его, — разумеется, не завтра, поскольку предстояла встреча с начальником со всеми ее последствиями, — но хотя бы в воскресенье.

Вспомнив о похоронном бюро на Бульварах, он зашел туда на полчаса и вышел с полными карманами проспектов и прейскурантов.

Он не поддался никаким их уговорам, решился только заказать дубовый гроб, и служащий обещал, что сам зайдет в Институт судебно-медицинской экспертизы, чтобы снять мерку с тела, что, видимо, было для него привычным делом.

Люди говорили «тело». Говорили «покойница». Эти слова казались ему странными, но не задевали его, не вызывали у него никакого волнения. Все это было нереально. Это не касалось его. Точно так же могли говорить и о совершенно незнакомой женщине.

Только что в полицейском участке на улице Берри, когда ему как бы предлагали выбор между двумя кладбищами, он готов был с раздражением ответить им:

— Ах, да делайте, что хотите!

А уполномоченный похоронного бюро несомненно решил, что Жанте — человек сухой, черствый и, быть может, очень рад, что избавился от жены.

И тут и там на него смотрели, как на какого-то чудака, оригинала, как на феномена, и поскольку у него не хватило мужества сопротивляться до конца, было вполне вероятно, что завтра могут привезти труп прямо в его квартиру.

Это было ему неприятно, он сам не знал, почему.

Не из-за этой истории с гостиницей «Гардения» и с самоубийством, — как они, конечно, могли подумать.

Быть может, если бы Жанна умерла в его объятиях, на бульваре Сен-Дени…

Но даже и в этом случае, нет!.. Служащий показал ему фотографии освещенных свечами катафалков, портьеры с вышитыми серебром инициалами для дверей дома. Для какой двери из двух? Для мрачной двери возле кафе, со стороны Бульвара? Или той, что ведет с улицы Сент-Аполлин и находится напротив гостиницы?

Говорили ему еще и о столе определенных размеров для гроба, тут же добавляя, что если у Жанте нет такого стола, ему могут доставить козлы.

В какой комнате они разместят все это? В его мастерской? В столовой, что казалось более логичным, раз это была комната Жанны? Но ведь столовая была, пожалуй, слишком мала.

И кому это нужно? Ему? Ведь он один будет бог весть сколько времени ходить вокруг гроба, освещенного двумя свечами…

Ему уже почти не хотелось возвращаться домой. Он не забывал о письме. Напротив, он думал о нем еще больше с тех пор, как у него возникли подозрения, если даже не определенные улики.

Правда, горничная-итальянка не сразу вспомнила об этом письме — бумажке или конверте, — она не знала точно, что это было. Но ведь она сама, по собственному почину, припомнила жест одного из инспекторов, который взял эту бумагу возле ведерка от шампанского, бросил на нее взгляд, как бы читая ее, и сунул в карман.

Жанте не усматривал в этом факте ничего подозрительного. Он никого не обвинял. Разумеется, жест этот был естественным, непроизвольным. Комнату обыскивали несколько человек, они искали улики, откладывали в сторону то, что могло пригодиться им для отчета. Ведь увезли же они платья, белье, туфли, сумочки. Отослали стакан и тюбик от лекарств в лабораторию. Письмо они найдут позже…

Доказательством того, что он не ошибся, что это не было игрой воображения, служило то, что у Совгрена там, в полиции, был, когда возник вопрос о письме, смущенный вид. Что он дважды заставил повторить вопрос, хотя, безусловно, расслышал его. Он поднес руку к карману, а немного погодя Жанте заметил его около стенного шкафа, где он якобы искал носовой платок.

Ясно, что это он унес письмо и забыл, куда его поло жил. Он не захотел признаться в этом. И, конечно, он будет везде искать письмо, но если не найдет, видимо, будет категорически отрицать его существование.

Жанте твердо решил вынудить у него признание. В случае надобности, он сумеет свести его с горничной, и есть все шансы рассчитывать, что она узнает его.

Пусть они держат тело у себя, если им угодно, но пусть отдадут письмо. Оно принадлежит ему. У него нет ни одной фотографии Жанны. Он уже никогда не увидит ни ее черное платье, ни старую сумочку, которая исчезла вместе с удостоверением личности.

Он согласен на все, лишь бы получить письмо.

Он шагал своей медленной, вялой походкой, не замечая, что прохожие оборачиваются ему вслед. Он смотрел прямо перед собой, никого не видя, и взгляд его был так пристален, устремлен так далеко вперед, что некоторые с удивлением пытались проследить, на что это он смотрит, и разочарованно обнаруживали вместо какого-нибудь необычайного зрелища только ряд домов, грозовые облака в небе, автобусы, легковые машины, тысячи человеческих существ, высоких и низких, толстых и худых, одетых в темные или светлые костюмы и двигающихся в разные стороны.

Все это внезапно исчезло, словно провалилось в люк, когда он миновал темный двор, где муж консьержки все еще возился со своим стулом, и поднялся по лестнице, каждую ступеньку которой наизусть знали его ноги.

Повестка, подсунутая под дверь, была желтого цвета. Он поднял ее, повесил шляпу на обычное место, над плащом, сел в кожаное кресло и, вытянув ноги, уставился в стену.

5

Эту ночь он уже спал в своей постели раздевшись, на простыне — теперь ему больше не нужно было ждать.

Если бы не мадемуазель Кувер, он и обедал бы дома, как намеревался сначала — надо же было ему снова привыкать самому себе готовить, есть в одиночестве. Он как раз собирался выйти за покупками в соседние лавки, когда Пьер постучал в дверь. А он еще сидел в своем кресле, соображая, что докупить к обеду и что отвечать г-же Дорваль, булочнице, колбаснику, если те вздумают его расспрашивать.

— Входи, Пьер.

Мальчик остановился на пороге и, не выпуская дверной ручки, с любопытством глядел на него, словно видел совсем незнакомого человека.

— Мадемуазель Кувер просила… не будете ли вы добры подняться к ней, — проговорил он каким-то беззвучным голосом и тут же стремглав бросился назад, вверх по лестнице. Медленными шагами Жанте пошел за ним. Дверь была только притворена, однако он счел нужным постучать.

— Войдите.

Голос старой девы тоже звучал необычно, не так как всегда. Он чувствовал, что сейчас произойдет что-то очень тягостное. Она только что плакала, он понял это — она все еще шмыгала носом, в руке ее был платок. На развернутой газете лежали ее очки в стальной оправе, с толстыми стеклами.

Ему всегда неприятен был запах этой квартиры, да в сущности неприятна и сама ее хозяйка, но из-за Жанны, а также из-за Пьера он старался скрывать это. Она не смотрела на него, демонстративно отвернувшись к газете — она принадлежала к тому типу людей, которые ничего никогда не делают просто.

— Когда вы об этом узнали? — спросила она.

— Сегодня утром.

— И вы не могли подняться сюда, чтобы сказать мне об этом?

Она поднесла платок к носу, потом к глазам.

— И я узнаю об этом из газеты… Нужно было, чтобы Пьер прочел мне это вслух…

Прижавшись в уголочке около окна, мальчик смотрел на Жанте все с тем же любопытством, в котором, однако, сквозила теперь откровенная враждебность.

— Я тут волнуюсь, без конца посылаю ребенка вниз узнать, нет ли каких известий. И вот вдруг…

— Простите. Я был очень занят. Меня почти весь день не было дома.

— Что вам сказали — очень она мучилась?

Ему стыдно стало, что об этом он не подумал спросить, он не знал, что ответить, и продолжал неуклюже оправдываться:

— Простите, столько всяких формальностей…

— Очень она изменилась?

Он взглянул на мальчика и не ответил. Может быть, она объяснила это бесчувственностью?

— Когда ее привезут?

— Ничего еще не известно. Завтра утром мне надо быть в полицейском участке у начальника. Я телеграфировал ее родителям.

— А брату ее вы сообщили?

— Я даже не знаю, где он живет.

— В Исси-ле-Мулине.

— Вы это от нее знаете?

— Да, она много рассказывала мне и о нем, и о сестре, той, что замужем в Англии.

— У нее есть замужняя сестра в Англии?

— Да, она-то удачно вышла замуж. Крупный землевладелец… У них псовая охота…

Он не имел об этом ни малейшего понятия, а старая дева вместо того, чтобы сочувствовать ему, казалось, еще негодует, что он этого не знает. Может быть, все это и выдумка — эта история насчет брата и сестры. Ему ведь она тоже вначале порывалась рассказать что-то в этом роде.

— Вам она о себе больше говорила, чем мне… — тихо сказал он, думая, что это доставит старухе удовольствие.

Он ошибся. Лицо ее приняло еще более ожесточенное выражение, будто ей и не такое известно, только она предпочитает молчать.

— Я делал все, что мог, чтобы она была счастлива…

Он словно оправдывался. И это было ошибкой. Острый взгляд Пьера быстро перебегал от нее к нему, казалось, мальчик все понимает. Мадемуазель Кувер промолчала немного, как бы подыскивая слова, потом сказала:

— Она даже и не пыталась быть счастливой…

Вероятно, и это тоже было ошибкой с его стороны, но он не спросил, что она хочет этим сказать. Не зря же она так сказала. Должно быть, ожидала от него вопросов, — бог знает, чего она там не договаривает. Он все стоял и молчал, и она вздохнула:

— Ну, да что уж теперь говорить…

Затем, указывая на газету:

— Читали?

Ничего он не читал. Ему и в голову не приходило развернуть газету за эти последние три дня. Он прочел несколько строк внизу третьей страницы, посвященные происшествию: Жанна Жанте, в девичестве Муссю, замужняя, бездетная, проживавшая в Париже по бульвару Сен-Дени, двадцати восьми лет, кончила жизнь самоубийством в номере гостиницы на улице Берри, проглотив тюбик гарденала.

Ни о шампанском, ни о платьях ничего не говорилось. Впрочем, газета сообщила еще: прежде чем лечь на смертное ложе, самоубийца устлала его розами, ее нашли с букетом роз в руке.

Оп недолго оставался у старухи, та и не пыталась его удерживать. Она высказала ему все, что хотела, и он почувствовал, что отныне отношения между ними будут становиться все холоднее.

Само по себе это его нисколько не огорчало, однако в этом он почувствовал некий сигнал. По непонятной причине к нему относятся с неприязнью, на него словно возлагают ответственность за то, что случилось.

Ему вдруг страшно стало при мысли, что сейчас придется разговаривать с хозяйкой молочной, с булочницей. У нее такой непреклонный вид и оловянно-серые глазки на неестественно бледном лице… Все они, должно быть, уже прочли газету и слышали разговоры о происшествии.

Ведь вот и полицейские смотрели на него как-то странно, словно подозревали в чем-то. Может быть, он держался не так, как принято держаться в подобных обстоятельствах.

Он предпочел пообедать в маленьком ресторане в районе площади Республики. Дежурное блюдо было написано мелом на грифельной доске, у официантки были грязные ноги, черное платье неряшливо обвисало на усталом теле. Он проглотил что-то вроде рагу с фасолью, прокисший сливовый компот. Ему было все равно. Он продолжал сосредоточенно глядеть прямо перед собой, словно задумавшись. На самом деле он ни о чем не думал. В сущности, даже не сознавал, где находится. Он существовал как бы вне реальности, где-то между прошлым и будущим. Настоящее для него еще не наступило.

Он разобрал постель, разделся, задвинул занавески на окнах. На противоположной стороне стучали по тротуару каблучки проституток, все время одно и то же количество шагов — в одну сторону, потом в другую…

Его угнетала мысль о похоронах, она вырастала в его сознании в нечто ужасное, она заслоняла собой все остальные мысли. Тем не менее, в конце концов он заснул, и, когда в семь часов утра прозвонил будильник, у него не оставалось никаких воспоминаний о пережитой ночи.

В баночке еще было немного молотого кофе, как раз на две чашки. Хлеб и молоко он нашел за дверью, на площадке лестницы. Масла в буфете не оказалось, взамен он взял немного абрикосового джема, который Жанна покупала для себя, он его обычно не ел.

Небо теперь уже почти сплошь затянуло серой пеленой. Должно быть, где-то далеко гремела гроза, но над Парижем она пока не разразилась, было еще более знойно и душно, чем обычно. Отвратительно жужжа, летали мухи, невозможно было отогнать их, они словно прилеплялись к коже.

Проходя через двор, он нагнулся к окошку консьержки, которая разбирала только что полученную почту.

— Мне телеграммы нет?

— Кабы была, вам бы ее принесли.

Он собрался идти дальше, но консьержка вышла на своей конурки. И она тоже успела прочитать газету.

— Когда ее привезут?

— Не знаю.

Она не выражала ему соболезнования. Никому не приходило в голову соболезновать ему. У него умерла жена, и в то же время он не был настоящим вдовцом. Неужели люди, знавшие его только в лицо, это чувствовали?

Полицейский комиссар квартала дю Руль держался с ним учтиво, но подчеркнуто холодно. Очевидно, его предупредили, что этот Жанте способен поднять скандал из-за пресловутого письма, то ли действительно существующего, то ли воображаемого.

Перед ним лежало заключение судебного врача: «Отравление в результате приема значительной дозы барбитуратов, смерть наступила в среду, между семью и девятью вечера».

В общем, около восьми, значит в то самое время, когда в полицейском участке своего квартала он разговаривал о ней с инспектором Гордом.

Для него все это тогда началось, для нее уже было кончено.

Справка лаборатории при муниципалитете: «В стакане, найденном на ночном столике, обнаружены следы концентрированного раствора гарденала»; отдел криминалистики, где этот стакан потом обследовался, подтверждал, что никаких других отпечатков пальцев, кроме отпечатков покойной, на нем не обнаружено.

— Как видите, г-н Жанте, в том, что это было самоубийство, нет никаких сомнений. Принесли вы брачное свидетельство, как указано в вызове?

Он пробежал глазами свидетельство.

— Поскольку персонал гостиницы подтверждает, что вещи, обнаруженные в номере, действительно принадлежали вашей жене, они по праву принадлежат теперь вам и могут быть вручены под расписку, когда вы этого пожелаете. Теперь вам остается еще проследовать в мэрию вашего района, чтобы сделать заявление о смерти. Вот этот листочек отдадите тамошнему служащему, это облегчит вам дело.

Наконец-то Жанте дождался возможности задать свой вопрос:

— А письмо?.. Нашли его?

— Ах да, мне уже говорили, что вы требуете какое-то письмо, я сам опросил своих инспекторов. Вчера утром я самолично был на месте происшествия. Я приехал одним из первых вместе с моим секретарем и могу вас заверить, что до моего приезда никто там ничего не трогал, — никакого письма я не видел.

— Но ведь горничная…

Тот явно предвидел этот вопрос и прервал его:

— Да, знаю. У свидетельницы Массолетти вчера, во вторую половину дня, нами были взяты показания.

Начальник замолчал, глядя на него.

— И что она вам сказала?

Жанте понимал, что разговор этот был подготовлен заранее.

— Что вы дали ей большие чаевые, и она просто сказала вам то, что вам хотелось.

— Чаевые я дал ей уже потом…

— Из ее показаний это отнюдь не вытекает. Во всяком случае, она подтвердила, что ничего об этом не знает и не видела, чтобы кто-нибудь из моих подчиненных позволил себе похитить в сорок четвертом номере какое-то письмо.

— Да ведь я никого не обвиняю. Я только думаю, что…

— Знаете что, оставим это. Меня ждут другие посетители, я не располагаю больше временем.

Вот тут ему пришлось снова и снова ставить свою подпись, он уже не помнил сколько раз.

— Вещи вы заберете с собой?

— Нет.

— Когда же вы за ними явитесь?

— Я вообще не собираюсь их брать.

Все это очень его расстроило. Более чем когда-либо был он тверд в своем намерении добиться правды. Но прежде всего надо было покончить с делами, связанными с тем, что они называют «тело».

Он ожидал, что ответная телеграмма от ее родителей придет еще накануне вечером, их молчание его беспокоило. Правда, служащий похоронного бюро сказал ему, что все хлопоты по организации — катафалк, вынос, захоронение на кладбище Иври — лежат на нем, разве что родители выразят желание…

Прежде чем отправиться в мэрию II участка, он сделал крюк, чтобы забежать домой.

— Телеграмму так и не приносили?

Мужа консьержки во дворе не было — он, очевидно, пошел отнести стул заказчику. В их коморке, как обычно, горел свет. Консьержка чистила картошку.

— Нет. Тут к вам приходили двое, мужчина и женщина. Спрашивали вас.

— Они не назвали себя?

— Сказали только, что они родители вашей жены.

— Где они?

— Они довольно долго стояли на площадке лестницы, потом во дворе, все шептались чего-то. Потом ушли. Спросили только, почему покойница не доставлена сюда. Я не знала, что отвечать. Они вроде бы недовольны.

— Собирались они сюда вернуться?

— Про это они ничего не сказали.

Он пешком отправился на Банковскую улицу, вошел в огромное здание мэрии, следуя указателям на стенах, добрался до отдела гражданских состояний и наконец обнаружил дверь, на которой была надпись: «Заявления о кончине».

Перед этой дверью, словно на часах, стояла пожилая пара, мужчина и женщина, оба коротенькие, коренастые и чем-то неуловимо похожие друг на друга. Чувствуя, что они рассматривают его с ног до головы, он толкнул дверь, вошел в небольшой узкий коридорчик и подошел к окошечку, врезанному в перегородку из потускневшего стекла.

Пожилая пара вошла туда вслед за ним, и, когда он назвал служащему свое имя, женщина громко сказала:

— Говорила же я тебе, это он и есть.

Служащий, по-видимому, был уже в курсе дела.

— Эти господа уже давненько вас дожидаются, — сказал он. — Как видно, вам придется договориться между собой, прежде чем оформлять документы.

Весьма нелюбезным тоном женщина отрекомендовалась:

— Мы — родители Жанны.

И, толкая локтем мужа:

— Поговори-ка с ним ты, Жермен.

У него было загоревшее на солнце, задубевшее от морской воды лицо. Видно было, что он чувствует себя неловко в своей новой черной паре, крахмальной рубашке и лаковых туфлях, которые, видимо, ему очень жали.

— Мы, значит, как утром приехали, так сразу прочли в газете… — начал он, — а ехали мы, значит, ночным поездом, оттого что раньше было не выехать, и потом, если другим поездом — пришлось бы делать пересадку в Пуатье…

Она прервала его и почти угрожающим тоном:

— Короче говоря, только здесь мы узнали, что дочка наша сама на себя руки наложила, такого в нашей семье сроду не бывало. И никто вам теперь не поверит, что она была с вами счастлива, коли ей понадобилось бежать убивать себя где-то в гостинице. А я-то себе голову ломаю, почему это она нам не пишет, почему в гости не едет. Ну уж теперь, во всяком случае, никто не скажет, что мы оставили ее в этом проклятущем городе, который принес ей одни несчастья…

Она выпалила все это залпом, бросая на мужа торжествующие взгляды, и прибавила, как бы призывая в свидетели служащего в окошке:

— Я же говорила давеча этому месье и еще скажу: мы до высокого начальства дойдем, чтобы ее отдали нам, пусть похоронена будет как полагается, в родной деревне, будет хоть кому на могилку прийти, кому цветочков принести…

— Хорошо, — только и произнес Жанте.

У него пересохло горло. Служащий удивился:

— Как? Вы согласны?

Он пожал плечами.

— И тем не менее, заявление о кончине надлежит сделать вам.

— Да, я принес документы.

Совсем как тогда, в среду, повторял тот иностранец в полицейском участке, только и разница, что у него-то документы в порядке. Кажется, одна бумага оказалась даже лишней, и служащий, заинтересовавшись необычным случаем и боясь ошибиться, стал звонить в комиссариат VIII участка, прося разъяснений.

Заполняя бланки, Жанте тихо сказал, обращаясь к супругам Муссю:

— Да, гроб я уже заказал.

— Ну и что? О чем же тут разговаривать?

— Так куда мне его доставить?

— Куда доставить?.. Она сейчас где? Все в этом институте, как его там, а, Жермен?

— Запамятовал название…

— Да, она все еще там.

— Ну тогда… Я думаю, там все это и сделают.

— А потом?

— Что потом? Вы отправите тело к нам, в Эснанд, и дело с концом. Разве мы с вами не договорились?

Несколько минут назад, говоря о перевозке тела, она сказала:

— Пусть это дорого обойдется, наплевать.

Не встретив, против ожидания, никакого сопротивления с его стороны, она уже воспользовалась этим, чтобы отнести перевозку на его счет.

— Хорошо.

Спорить он не стал, но почувствовал облегчение уже от того, что гроб не придется привозить домой и не будет всей этой церемонии похорон, которая привлечет внимание всего квартала.

— А как же ее вещи? С ними как будет?

— Какие вещи?

— Ну все ее добро, всякие платья, все, что у нее было? Это может пригодиться ее сестрам.

Она была зла на мужа, что он все не решается заговорить о том, о чем они заранее условились.

— Кажется, ты собирался о чем-то спросить, Жермен?

Муж густо покраснел, делая вид, будто роется в своей памяти.

— Ах да! Это насчет денег.

— Каких денег?

— Должны же были быть у нее какие-то деньги… И мебель… Словом, как водится у приличных людей….

— Когда она пришла ко мне, у нее было одно платье, то, что на ней.

— Но ведь к тому времени она уже два года как работала…

Что было на это отвечать? Служащий подозвал его к окошку, чтобы он расписался в нескольких местах.

— Не угодно ли будет и вам расписаться в качестве свидетеля? — спросил он отца.

— Расписаться мне, как ты думаешь?

— Ну, раз месье тебе это предлагает…

Она доверяла служащему, но не доверяла Жанте, этому зятю, которого они никогда в глаза не видели, из-за которого умерла их дочь.

Он вышел в вестибюль, супруги последовали за ним. Они неотступно шли за ним, ни на шаг не отставая до самого выхода, и Жанте недоумевал, что им от него еще нужно.

— Ну, так как же насчет платьев?

— Идемте со мной…

Втроем они гуськом зашагали по тротуару; по дороге госпожа Муссю бросала осуждающие взгляды на витрины магазинов; поднимаясь по лестнице дома на бульваре Сен-Дени, она неодобрительно качала головой.

Квартира не произвела на нее никакого впечатления, взгляд ее тотчас же приковала к себе швейная машинка.

— Это, надо думать, ее машина? Ее сестре, той, что вышла замуж в Нейи, она пригодится…

Она заявила, что заберет машину вместе с платьями, — с критическим видом она пересмотрела их и осталась недовольна.

— И это все, что было у нее из одежи?

И, обращаясь к мужу:

— Стоило ради этого жить в Париже!

Жанте не решился предложить им отправиться на улицу Берри, чтобы забрать вещи, найденные в номере гостиницы. Сестрам, должно быть, они пришлись бы больше по вкусу.

— Как же мы все это унесем, а, Жермен?

— Я думаю, надо пойти за такси.

— Здесь на бульваре, как раз напротив, есть стоянка.

Как только муж вышел, она повела атаку с другой стороны.

— Надеюсь, вы не собираетесь ехать в Эснанд на похороны?

— Об этом я еще не думал.

— В наших краях не больно-то станут сочувствовать мужу, который будет лить слезы над гробом жены после того, как довел ее до такого состояния, что она жизни себя решила…

Он усмехнулся — впервые с той среды, с тех шести часов…

Безрадостная это была усмешка, но она, тем не менее, привела женщину в страшное негодование.

— И это все, что вы можете ответить матери?

Вошел запыхавшийся муж.

— Пошли, Жермен! Скорее вон отсюда, не то я здесь сейчас задохнусь! Бери машину, я понесу остальное…

Он смотрел, как они уходят, унося свою добычу, и женщина в последний раз обернулась, чтобы бросить ему угрожающий взгляд.

— Смотрите же, тело отправьте немедленно. Большой скоростью!

Этажом ниже, с правой стороны, принимал какой-то судебный исполнитель, в квартире напротив — какие-то девушки делали искусственные цветы, возможно, для погребальных венков. Никогда прежде это не приходило ему в голову. Та полуслепая старуха, что живет над ним, не любит его за то, что Жанна, как она выразилась, «даже не пыталась быть счастливой».

Тогда он просто запомнил эти слова и только. Теперь он спросил себя, что же мадемуазель Кувер хотела этим сказать… Впрочем, не было у него сейчас времени разбираться в этом. Лучше сначала покончить со всеми формальностями, сделать то, что он обещал этим людям из Эснанда — своей теще, своему тестю…

Служащий похоронного бюро был разочарован — фирма теряла заказ и на панихиду, и на организацию похорон в Париже. Он не скрывал своего недовольства.

— Это ж, если действительно такова воля ее семьи…

Не очень-то он этому верил, подозревая, что клиент попросту хочет избавиться от неприятных хлопот.

Пока Жанте в зале ожидания просматривал какой-то журнал, этот человек успел созвониться с Отделом железнодорожных перевозок, связаться с представителем фирмы в Ларошели и под конец — с Институтом судебной медицины.

— Они там, на железной дороге, немного поартачились, но, в конце концов, мы договорились. Так что считайте, что вам повезло. Только гроб теперь обойдется дороже, он должен ведь соответствовать определенным требованиям. Его отправят сегодня, в семнадцать ноль-ноль, большой скоростью, завтра утром он будет уже в Ларошели, а оттуда погребальным транспортом его доставят в Эснанд. Есть у вас точный адрес?

— Нет. Напишите так: Жермену Муссю, ракушечнику. Эснанд. Думаю, этого достаточно.

— Я вынужден просить вас уплатить вперед. Одну минуточку… Вы позволите?

Он занялся подсчетами, заглядывая в какие-то таблицы, звонил в какие-то учреждения, снова связывался с Отделом перевозок, добавил какие-то налоги, чаевые.

Наконец он протянул Жанте длинный счет.

— Платить будете чеком?

— Нет.

Деньги у него при себе были, он пересчитал купюры, служащий пересчитал их в свою очередь.

— Вы отправитесь этим же поездом, в семнадцать ноль-ноль?

Он отрицательно мотнул головой и ушел. Ему безразлично было, что тот о нем подумает.

Теперь можно было считать, что с этим действительно покончено, он освободился от «тела» и может, как прежде, остаться с глазу на глаз с Жанной. И, однако, он сам, по собственной воле, еще немного отдалил желанное это мгновение.

Только что, при помощи суммы денег, оказавшейся значительно больше той, на какую он рассчитывал, он пустил в ход некий механизм, который теперь уже без дальнейшего его участия препроводит на кладбище деревни Эснанд девушку, десять лет назад уехавшую оттуда в Париж.

Теперь все подписано, все расходы предусмотрены, вплоть до оплаты мальчика в церковном хоре. Отныне он, Бернар Жанте, уже не имеет к этому делу никакого отношения, и, как только что дали ему понять, лучше ему вообще держаться подальше.

Он шел по Бульвару, где-то далеко погрохатывал гром, ветер гнал вдоль тротуаров клубы пыли, и он вдруг почувствовал, что хочет быть там, на платформе, стоять незамеченным среди толпы провожающих, когда станет отходить поезд.

Он чуть было не повернул обратно, чтобы спросить у служащего похоронного бюро, уверен ли тот, что вагон с гробом прицепят к пассажирскому поезду.

Потом раздумал. Не было у него сил ждать до пяти часов, а, главное, присутствовать при том, как тесть и теща, влезают в вагон со швейной машинкой и платьями Жанны.

Он все шел и шел, пот катился по его лицу, он не останавливался, чтобы обтереть его. Вчера тоже он вот так без конца ходил, но сегодня у него была определенная цель.

Он добрался до набережных, пошел вдоль Сены и, дойдя до Аустерлицкого моста, остановился против нового здания, в котором находилось то, что прежде именовалось моргом, а теперь было Институтом судебной медицины.

С фасада здание можно было принять за крупное коммерческое предприятие или же высшее учебное заведение. Какой-то грузовик непривычной модели стоял у входа. Никто из здания не выходил и туда не входил. За телом Жанны еще не могли приехать, должно быть, привезли кого-то.

А что, если попросить, позволят ему войти туда, хотя бы побыть в коридоре? Он поколебался. Нет, лучше не надо. Начали падать крупные капли дождя, они отскакивали от поверхности Сены, стучали по мостовой. Прохожие бегом бросились искать, куда спрятаться от дождя. В несколько минут тротуары стали блестящими, из-под колес машин во все стороны летели брызги.

Он стоял и улыбался. Это была безрадостная улыбка, та самая, которую хорошо знала Жанна и которая всегда вызывала у нее недоумение.

— Чему ты улыбаешься?

— Ничему, — отвечал он.

— Словно насмехаешься.

— Никогда я над тобой не насмехался.

— Над кем же тогда?

— Ни над кем.

Ему захотелось снять шляпу, чтобы дождь мог свободно струиться по его волосам, пока он вглядывался в окна этого огромного здания — так делают родители в начале учебного года, пытаясь угадать, где, за каким окном находится класс, где учится их дитя…

Жанна была здесь, за этими стенами, уже недолго оставалось ей до того путешествия, которое она проделала лишь один-единственный раз и которое теперь ей предстоит проделать в обратном направлении.

— Бернар, ты счастлив?

Всегда она задавала ему этот вопрос в ответ на его странную улыбку.

— Почему ты не отвечаешь?

— Потому что не знаю, что отвечать.

— Значит, несчастлив?

— Я не несчастен.

Она настаивала:

— Но и не счастлив?

Он молчал.

— Из-за меня, да?

— Нет.

— Ты в этом уверен?

— Уверен.

— И не жалеешь?

— Нет.

В такие дни, немного позже, он слышал сморкание в соседней комнате. Она старалась плакать беззвучно.

Оба они проявили много терпения друг к другу. Их совместная жизнь потребовала от них огромного усилия, вернее, множество маленьких, чуть ли не ежедневных усилий.

Должно быть, полицейский в мокром дождевике, регулировавший движение, недоумевал — что он делает здесь, этот большой, неуклюжий человек, неподвижно стоявший на краю тротуара под дождем. Откуда было ему знать, что это последнее их свидание. Через стену. Другого им не позволили. Впрочем, если бы и было другое, какой бы в нем был смысл?

— Ты счастлива, Жанна?

Она поспешно улыбнулась ему, слишком поспешно. Уж на это она была мастерица — в одну минуту могла зажечь искорки в своих глазах.

— Почему ты спрашиваешь?

— Потому что не уверен, что ты со мной счастлива.

— Ты же знаешь, ты самый-самый лучший человек на свете.

Нет, не так она говорила…

— Когда ты со мной — счастлива…

«Когда ты со мной!» Он часто думал над этой фразой. Восемь лет он наблюдал за ней. Иной раз ему казалось, что все в ней ему понятно. А иногда вдруг брало сомнение — может быть, он заблуждается, не понял ее с самого же начала?

— Тебе никогда не бывает скучно?

— С чего это мне будет скучно?

Из своей мастерской он, бывало, прислушивался, когда они с Пьером сидели в столовой. До него доносились взрывы смеха, отдельные фразы, которые ничего особенного не значили, но говорились таким веселым тоном…

Иногда по вечерам, когда она лежала на своей кровати, ее вдруг охватывало какое-то смятение, — он научился распознавать это по тому, как она ворочается с боку на бок и еще по какому-то ее особенному прерывистому дыханию.

— Тебе не спится?

— Да.

Он не спрашивал, почему. Шел в ванную комнату, приносил ей таблетку гарденала и стакан воды, чтобы запить.

— На, пей.

— Ты устал от меня, да?

Он молча проводил рукой по ее волосам.

— Когда-нибудь устанешь… Волей-неволей… И тогда…

Его куртка уже вся пропиталась водой, рубашка прилипла к телу, туфли насквозь промокли.

В последний раз он взглянул на окно, мысленно прощаясь с ней. Грузовик неподвижно чернел у входа. Вышел какой-то человек, раскрыл зонтик и стал махать руками, подзывать такси.

Надо уходить. Не к чему ему дольше здесь стоять. Он зашагал прочь, и у него достало твердости ни разу не оглянуться. Он рад был, что приходится преодолевать порывы ветра, и шел вперед всегдашней своей раскачивающейся походкой, по которой его узнавали издали.

— Да мне достаточно за двести метров увидеть одни только твои ноги…

Она ведь тоже постоянно наблюдала за ним, знала его привычки, его странности, его причуды, она сразу же замечала то едва заметное подергивание верхней губы, которым сопровождается у него всякое волнение. Не обязательно сильное и не обязательно по серьезному поводу. Напротив, этот тик обычно возникает из-за какого-нибудь пустяка — промелькнувшей мысли, воспоминания, сказанного слова, случайного взгляда прохожего.

— Что с тобой, Бернар?

— Да ничего…

— О чем ты думаешь?

— Я вообще ни о чем не думаю.

Она старалась догадаться — молча, упорно. Это раздражало его. Он знал, что в девяти случаях из десяти она в конце концов догадается, и даже если ничего не скажет, все равно ему это было неприятно, — не любил он, чтобы ему лезли в душу.

А он не ошибся, он знал, что так будет: теперь, когда все это — тело, похороны, документы, полиция, родные — уже позади, он вновь стал чувствовать себя наедине с ней.

Мимо проходил автобус, он вдруг прыгнул в него на ходу, прочитав маршрут. Пассажиры отшатывались от него, он был насквозь мокрый. Попытался было закурить, но папироса тут же развалилась в его мокрых пальцах.

Ну ничего, ничего. Все равно он узнает правду, он ведь не потерял надежду найти письмо. Сегодня суббота. Завтра воскресенье, с утра он засядет за работу для «Искусства и жизни». Хоть бы и завтра тоже был дождь, он любит склоняться над своей чертежной доской перед окном, выходящим на бульвар, когда по стеклу зигзагами струится дождь.

Он не будет больше обедать в ресторанах, даже сегодня уже не будет. Он должен немедленно вернуться к тому распорядку жизни, который был заведен у него прежде, до Жанны.

С первых своих дней в Париже, в ту пору еще, когда он случайно обнаружил у ворот Сен-Дени эту квартирку, до того запущенную, что никто не решался ее нанять, он положил себе за правило: готовить самому. Утром ходил в магазин, покупал мясо, вареные овощи, сыр, фрукты, иной раз что-нибудь печеное. Вернувшись, зажигал газ, наливал в кастрюлю воды, накрывал для себя на стол.

Он почти никогда не оставлял после себя грязной посуды, а для уборки подрядил женщину, которая приходила всего на полдня один раз в неделю. Теперь, должно быть, ее уже не найти. Она была вдовой полицейского. Если даже она еще и жива, то, должно быть, слишком стара и уже не работает.

Что отвечать, если мадемуазель Кувер снова станет спрашивать его насчет похорон? Ему не хотелось оскорблять ее чувства. И консьержки тоже. Он всегда старался не оскорблять ничьих чувств.

Он скажет им, что семья его жены настояла, чтобы Жанна была похоронена в родной деревне. Ведь это почти правда. Хотя и не совсем. Стало правдой, как ни странно. И тем не менее, ведь было же у него право привезти Жанну сюда…

Он вошел в сверкающую чистотой молочную лавку госпожи Дорен, у которой пышная высокая грудь доходила до самого подбородка. Она скорбно глядела на него.

— Подумать только, господин Жанте, ну кто мог этого ожидать?

Он пытался придать своему лицу такое же скорбное выражение.

— А правда, что сегодня утром приехали ее родители? Какой удар для них! Бедные люди!

Лучше уж сразу покончить с этим.

— Да, они настояли, чтобы она была похоронена в Эснанде… — торопливо проговорил он.

— Я их понимаю. Я тоже ни за что на свете не согласилась бы, чтобы меня похоронили на каком-нибудь из этих новых кладбищ, которыми теперь окружают Париж. И где это?

— В Шарант Маритим.

— Я думала, она родом из Байонны.

— Нет.

— И когда же похороны?

— Завтра.

— Так вы, значит, едете сегодня вечером?

— Еще не знаю. Пожалуйста, фунт масла, полдюжины яиц, один камамбер… Да, и еще полфунта фасоли…

Он зашел к бакалейщику, к мяснику. У него не было с собой хозяйственной сумки, и он шагал, прижимая к груди мокрые свертки.

Дождь все усиливался; в набегающих порывах ветра он бил прямо в лицо, вдоль тротуаров текли ручьи, широко разливаясь по мостовой. Гром гремел над самыми крышами, и то здесь, то там при свете молнии в полутьме магазинов на секунду возникала вдруг фигура какой-нибудь старой женщины, осеняющей себя крестом.

Он поднимался по лестнице. На площадке перед своей дверью с трудом, стараясь не уронить свертки, вытащил из кармана ключ. Он пришел домой, он был дома.

Швырнув покупки на кухонный стол, он скорей бросился закрывать окна — на полу уже стояли большие лужи.

Потом снял пиджак и принялся хозяйничать.

II ЖИЗНЬ ДРУГИХ

1

Она не так уж сильно отличалась от прежней, его новая жизнь. И шла приблизительно в том же самом ритме. По-прежнему определенное количество часов в день он проводил за чертежной доской, работал медленно, ибо был нерешителен и часто отвлекался — чинил карандаши, чистил кисточки, перья, подолгу глядел в окно, а то вдруг начинал пристально смотреть на какое-нибудь пятно на обоях или на первый попавшийся предмет в квартире.

Может быть, он только больше времени, чем при Жанне, стал проводить в своем кресле, и ему случалось тогда терять ощущение времени.

Дни следовали за днями, пустые и как будто спокойные. Со стороны можно было подумать, что он живет ровной ленивой жизнью, ибо никто, кроме него, не знал о той подспудной работе мысли, которая в нем беспрерывно шла.

Внешне ничего не происходило, однако самые незначительные жизненные события теперь привлекали его внимание, он словно ничего не хотел пропустить, всему вел учет. Он вдумывался в них, анализировал, приводил в систему и часто, извлекая из своей памяти мелкие факты прошлого, сопоставлял и сравнивал их между собой.

Это не был непрерывный внутренний монолог, последовательная цепь рассуждений, ведущих к некоему логическому выводу. За столом, в кресле, на улице у него возникали внезапно обрывочные мысли, он поворачивал их на все лады и так и этак и откладывал на потом, подобно тому, как дети, составляя картинку из цветных кубиков, откладывают некоторые из них в сторону, чтобы в конце концов найти им соответствующее место.

Он не торопился. Скорее, напротив, оттягивал время, страшась додумать до конца.

Он ходил за продуктами, готовил, мыл посуду. Продавцы уже привыкли видеть его каждое утро в один и тот же час — очень вежливый, он скромно дожидался своей очереди, устремив рассеянный взгляд на прилавок, на банки консервов или на мясную тушу, висящую на крюке. Он знал, что женщины за его спиной подталкивают друг друга локтем, обмениваясь понимающими взглядами, а когда он уходит, дают волю языкам.

Он ведь стал знаменитостью — ну как же, вдовец, муж той самой женщины, что отравилась в номере гостиницы на Елисейских полях.

Он легко мог избежать любопытствующих взглядов. Для этого достаточно было бы ходить за продуктами на двести метров дальше, покупать их, например, на другой стороне Севастопольского бульвара. Там он был бы в другом квартале, где его никто не знает.

Но это ему не приходило в голову. Он избегал всего непривычного, ему важно было видеть кругом одни и те же знакомые лица. Всю жизнь ему необходим был некий стереотип существования, и он всегда с отвращением подчинялся необходимости менять его.

Ему пришлось дойти до самого начала предместья Сен-Дени, пока он не нашел женщину для уборки. Он долго расспрашивал консьержек и лавочниц, раз двадцать взбирался то на шестой, то на седьмой этаж. Женщинам, на которых ему указывали, было кому за пятьдесят, а кому за шестьдесят. Все отказались — либо все часы у них уже заняты, либо им трудно так далеко ходить.

С последней, госпожой Бланпен, он наконец договорился — она согласилась приходить раз в неделю по пятницам в утренние часы. Была она уже в годах, высокая, широкоплечая, почти как он, только более полная и мускулистая. Она жила вместе с дочерью, которая готовилась поступать в консерваторию.

О самоубийстве она ничего не знала. Фамилия Жанте не вызывала у нее никаких ассоциаций с сообщением, промелькнувшим в газете, должно быть, оно ей не попалось.

В первую же пятницу она решила навести полный порядок в кухне, затем взялась за чуланы.

— Уже не знаю, что за дама хозяйничала тут до меня, и не мое это дело, одно могу сказать: не больно-то она надрывалась…

И тут же прибавила, испугавшись, не обидела ли его:

— Может, она ходила на службу и на домашние дела у нее не оставалось времени?..

Отодвигая шкафы, она находила то головную шпильку, то сломанный гребешок, даже старую домашнюю туфлю, — Жанте не помнил, чтобы он видел такую на Жанне.

А он никогда не замечал, чтобы она была неряшлива.

— Если на будущей неделе мне удастся освободиться на весь день и если, конечно, вы желаете, я вымыла бы здесь стены, очень бы это нужно. Сразу станет светлее.

Она так и сделала. Во время уборки столовой ей все время приходилось перетаскивать складную кровать из угла в угол, — она мешала ей.

— Она что, нужна вам? Ведь это старье, а занимает так много места. Я знаю в нашем доме одного человека, который как раз ищет кровать, к нему родственница приехала из провинции. Если вы возьмете за нее не очень дорого…

Она распорола матрац по шву на несколько сантиметров, чтобы посмотреть, чем он набит.

— Настоящая шерсть, только давненько в чистке не был…

За кроватью явился какой-то старичок с ручной тележкой. Это напомнило ему ту тележку, которую он видел перед красным светом светофора тогда, в среду, перед тем, как нашел квартиру пустой.

Одно воспоминание набегало на другое. Вспомнилась ему еще другая тележка — это было в Рубе, ему тогда было лет двенадцать, он вез на ней кухонный шкафик, купленный матерью на дешевой распродаже.

Брат позвонил ему по телефону в то, первое, воскресенье. Это было утром, он работал, как и собирался, перед окном, по-прежнему шел дождь, не такой густой, как накануне, но достаточно сильный, так что струйки его узорами текли по стеклу. Он вздрогнул, когда раздался звонок. Все, что угодно, мог он предложить: что звонят из полиции, из похоронного бюро, из отдела перевозок, но звонок брата был полной неожиданностью.

— Алло, это говорит Люсьен. Я узнал обо всем из газеты. Мы с женой хотим выразить тебе соболезнование.

— Спасибо, Люсьен.

— Ну, как ты?

— Ничего…

— Мы не получили никакого извещения и удивляемся… Может быть, похороны уже состоялись?

Эту фразу ему подсказала жена.

— Ее родители предпочли увезти тело в свою деревню.

— Очень ты расстроен? Может, как-нибудь в ближайший вечерок заедешь к нам?

— Что ж, может быть…

— Бланш, по-видимому, ничего не знает, она ведь сейчас в отпуске, находится в Дивон ле Бэн. Виделся ты с ней в последнее время?

— Нет.

— Мы тоже. Она по-прежнему ведет какую-то непонятную жизнь. О том, что она отдыхает в Дивоне, мы узнали только из открытки, которую она послала нашим детям… Так, значит, до скорого?

— До скорого!

Вскоре после своей женитьбы на Жанне, в одно из воскресений, они поехали вдвоем навестить брата и невестку в их домике в Альфорвиле. Это было в декабре, и Франсуаза все повторяла, что нельзя судить о доме зимой, тем более о доме, который находится в пригороде. Он помнил, что комнатки там были крошечные — впору задохнуться. В то время их трое детей были совсем еще маленькие — старшему лет восемь-девять, младший еще ползал.

Жена Люсьена сочла необходимым принять их в гостиной, которой, судя по всему, никогда не пользовались и где все было каким-то тусклым и чопорным. Она извинилась перед гостями и бросилась в ближайшую кондитерскую, чтобы их угостить. Дети орали. Она быстро спровадила всех, кроме младшего, во двор поиграть и, наблюдая за ними через окно, продолжала разговаривать, вернее, задавать вопросы.

Люсьен, тот больше молчал, он явно чувствовал себя неловко и наблюдал за братом и невесткой, никак не проявляя своего к ним отношения.

— Так, значит, вам удалось-таки склонить моего зятя к браку, — с деланным воодушевлением щебетала Франсуаза, — ведь он всегда так боялся женщин! И давно вы с ним знакомы?

Она сыпала вопрос за вопросом:

— Где вы встретились? Как он вам объяснился? Любите вы детей? А скольких вы хотели бы иметь? Вы что, были продавщицей в магазине? Так, значит, машинисткой? Тоже нет? Кем же вы работали? И ваши родители отпустили вас в Париж одну? Родственников у вас здесь нет? Трудно вам пришлось поначалу?

В тот день Жанте впервые понял, какой недобрый человек его невестка. За легкомысленной ее болтовней явно скрывался заранее обдуманный план. Она твердо решила выяснить правду, и он уверен был, что через полчаса этой жестокой игры она обо всем догадалась.

Жанна, совсем растерявшаяся, с трудом сдерживала слезы и умоляюще смотрела на него.

Люсьен не произнес ни слова. Казалось, он раз навсегда купил себе покой молчанием.

Несколько дней после этого Жанна ходила подавленная и, должно быть, не раз впоследствии вспоминала об этом визите. Уже гораздо позднее, когда речь однажды зашла о его родичах, она в упор спросила его:

— Почему ты не посмел тогда сказать им правду? Тебе стыдно было, да?

Он ответил, что промолчал не ради себя, а ради нее; ему показалось, что она ему не поверила. А ведь он сказал правду. Он не стыдился ее прошлого.

— Сознайся, иногда ты жалеешь…

— Нет.

Он говорил это искренно. Теперь, когда ее не было, он сознавал это больше, чем когда-либо.

Несколько раз у него чуть было не вырвалось, когда они мимоходом касались ее прошлого:

— Понимаешь, наоборот, именно поэтому…

Но вовремя останавливался. Это трудно было объяснить, еще труднее понять. Он и сам не был уверен, что до конца понимает.

К Люсьену он отправился в следующее воскресенье. Брат располнел, живот бочонком выпирал под белой рубашкой, руки стали еще более волосатыми, чем прежде. Жена его была теперь рыжей и держалась в высшей степени кокетливо. Принимали его в садике, где прежде Люсьен разводил овощи; теперь здесь росли одни цветы.

— Маргарита и Жак в плавательном бассейне.

Маргарите, единственной их дочери, было, должно быть, уже лет тринадцать. Жаком звали того малыша, который тогда, в первый их визит, был еще в пеленках.

— А Жюльен в армии. Решил призваться досрочно, чтобы попасть в авиацию. Ему это удалось, сейчас он в Сен-Рафаэле, в авиационной военной школе.

Через раскрытые окна он видел гостиную в современном стиле и прекрасно обставленную кухню.

— Изменился наш дом, правда? Только вот беда — напротив нас вздумали строить доходные дома. Прежде здесь была почти что деревня, отсюда видно было Сену… А теперь нас, того и гляди, выселят — на этом месте будет архитектурный ансамбль…

Люсьен смотрел на брата, курил свою трубку. Потом сказал:

— А ты мало изменился. Кстати, сколько тебе лет? Тридцать девять, да?

— Сорок.

— Ах, правда, ты ведь родился в июне…

Он пошел в дом, чтобы принести вина. Франсуаза тотчас воспользовалась этим:

— Как же это случилось, а? Как ты узнал? Тебе полиция сообщила?

Он ответил неопределенным жестом.

— Понимаю, это было для тебя такой неожиданностью. Только знаешь, что я тебе скажу? Что бы там Люсьен ни говорил, всегда случается то, чему суждено случиться, и все мы в конце концов убеждаемся — что ни делается, все к лучшему. Прости за откровенность, но, по-моему, эта женщина была попросту не совсем нормальна. Она совершенно не подходила ни тебе, ни твоему образу жизни. Я поняла это сразу, как только ее увидела, и тогда же сказала это твоему брату. Она видала виды, а? Видишь ли, Бернар, прошлого не скроешь, как ни старайся…

Вернулся Люсьен с бутылкой и стаканами.

— Вы о чем тут говорите?

— Да вот я говорю Бернару, что, в сущности, ему это только на пользу. Помнишь наш разговор тогда, восемь лет назад. Меня еще удивляет, что это столько времени длилось. Что-то такое было у нее в глазах…

Люсьен искоса взглянул на брата, ожидая увидеть его удрученным или рассерженным, и был немало удивлен, обнаружив улыбку на его губах.

— Ну, хватит! Не будем больше об этом. Что прошло, то прошло!…Как идут твои дела? Доволен ты?

— У меня много работы.

Много лет назад он начинал свою трудовую жизнь подмастерьем в небольшой типографии в Рубе, и его родня почему-то по-прежнему представляла его себе в сером халате за наборной кассой.

— Я, можно сказать, сам себе хозяин. Работаю для журналов, для издателей…

— И хорошо платят?

— Неплохо.

— К маме ты не ездил?

— Нет.

— А мы ездили туда на Рождество вместе с ребятами. Мама совершенно не меняется, право же, не стареет, а молодеет. Вот Пулар, тот потихоньку угасает. Когда мы там были, он уже не вставал со своего кресла, по вечерам сосед приходил помочь перенести его в постель. И знаешь, кто это? Сын Мэро, ты еще в школу с ним ходил, теперь у него магазин радиоаппаратуры. Помнишь Мэро?

— Такой рыжий?

— Да. Он живет рядом с тем ресторанчиком, который скоро будет уже принадлежать маме. Да фактически он и сейчас ей принадлежит.

— Но ведь у Пулара, кажется, была дочь?

Речь шла о втором муже их матери.

— Да, была и есть. Бросила мужа, детей и обосновалась в Париже.

— Значит, часть имущества должна унаследовать она.

— Да, но не основной капитал, Пулар передал его маме в прижизненный дар, уж этого она от него добилась.

Затем речь шла не о Пуларе, не о Жанне, а о нем самом.

— Очень тебе одиноко одному?

— Привыкаю.

— А кто ведет у тебя хозяйство? Нашел кого-нибудь?

К чему было признаваться, что шесть дней из семи он занимается этим сам?

— Пообедаешь с нами? Дети вот-вот явятся. Они уже почти не помнят тебя и рады будут познакомиться, наконец, с родным дядюшкой.

— Мне нужно вернуться пораньше в город.

Он не мог бы точно сказать, чем именно, но визит этот не прошел для него даром, даже был ему определенно полезен, он чувствовал это. Кое-что в словах невестки заставило его вспомнить фразу мадемуазель Кувер: «Она даже и не пыталась быть счастливой…»

В течение восьми лет Жанна жила рядом на небольшом пространстве в нескольких квадратных метров, отгороженном стенами и отделенном от мира еще полом и потолком. И вот ему уже трудно вообразить себе ясно ее лицо, мысленно вновь увидеть ее силуэт в тех местах квартиры, где он обыкновенно видел его.

Образ ее как-то расплывался, становился нереальным. Он видел, например, ее черное платье, белую кожу, прядь волос, прикрывавшую одну щеку, голые ноги в домашних шлепанцах, видел ее сидящей за швейной машинкой. Пьер спускался сверху со своими тетрадками и книгами.

— Можно, господин Бернар?

Из своей мастерской он слышал гудение швейной машинки, голоса Жанны и мальчика. Пьер читал вслух условие арифметической задачи, речь шла о винных бутылках — столько-то бутылок по стольку-то франков литр и столько-то бутылок по…

Жанна возникала в проеме двери с задачником в руках: «Можно тебя на минутку? Слушай, может быть, ты разберешься в этой задачке?»

Он старался вызвать все это в памяти, увидеть ее такой, какой она бывала в эти минуты.

По утрам она иногда голой выбегала из ванной комнаты — ей нужно было снять что-нибудь на плите прежде чем начать одеваться. Он помнил контуры ее тела, его цвет, он помнил его на ощупь, но все это казалось уже нереальным.

Она не поняла тогда, в тот вечер, в первый раз, когда хотела скользнуть к нему под одеяло, думая доставить ему этим удовольствие. Не поняла, почему он оттолкнул ее.

— Простите… — пробормотала она, подбирая с пола куртку его пижамы, которую он дал ей надеть.

Тогда они еще говорили друг другу «вы». Это было до посещения инспектора Горда, они не знали тогда о его существовании. Шрам на щеке Жанны был еще свежим.

Было, должно быть, около полуночи. Уже погасли уличные фонари, и лишь мигающие неоновые буквы на вывеске часового магазина освещали комнату.

Он схватил Жанну за руку, удерживая ее, и все же заставил ее сесть на краешек его дивана.

— Нет, не потому… — шепнул он.

Она не верила, она старалась сдержать слезы, но они и конце концов потекли по ее щекам, одна слеза упала ему на пальцы.

— Вы это из вежливости говорите. Это я виновата, нечего было мне… Завтра я уйду. Вы были добры ко мне, мне сразу надо было понять…

Если бы не этот странный мигающий полусвет, никогда бы он не решился.

— Лягте со мной…

— Но ведь это вы ради меня, да?

— Нет.

Он начал шептать ей на ухо и через несколько мгновений он и сам уже не знал, от чего мокры его щеки — от ее ли слез, от его ли собственных…

Избегая называть вещи своими именами, он пытался объяснить, что не уверен в себе, он боится, что ничего у него не получится, только поэтому и оттолкнул ее, ему ни разу не удавалось это ни с одной женщиной…

Он не видел ее лица, но чувствовал в ней — сначала недоумение, затем жалость, потом, немного позже, что-то вроде нежности к нему. Они лежали, тесно прижавшись друг к другу.

— А вы пробовали?

— Да.

— Часто?

— Довольно часто.

— Там? С…

Он догадался, что она указывает на дверь гостиницы на противоположной стороне улицы.

И она тоже не решалась называть вещи своими именами.

Они замолчали. Потом она шепнула:

— Тсс! Ничего больше не говорите… Дайте мне…

Ему было стыдно. Раз десять делал он попытку оттолкнуть ее. Никогда еще не чувствовал он себя до такой степени вне всего. Париж, улицы, дома, прохожие, звуки — ничего этого больше не существовало. Не существовало больше Бернара Жанте. Было только тело, слившееся с другим телом. Он слышал не свое дыхание, он ощущал биение не своего сердца.

Ему хотелось сказать ей:

— К чему? Ведь все равно ничего не выйдет…

Все прежние, уже позабытые унижения вновь вставали в его памяти, вызывая чувство дурноты.

Нет, скорей зажечь свет, скорей вернуться в реальность, в повседневность…

Но каждый раз, как он делал попытку отстраниться, она вновь цеплялась за него, повторяя:

— Тсс!

И мало-помалу словно все больше проникала в него, вливая свою волю, свою уверенность, свою жизнь, подчиняя его тело ритму своего тела.

При каждой новой осечке он пытался вырваться, но она продолжала упорствовать, словно делала это ради самой себя.

Это длилось три часа — сотни раз было у него ощущение, будто он падает в какую-то темную бездну, в которой лишь на мгновение прорезаются слабые проблески надежды, чтобы тут же потухнуть, — самые мучительные, самые счастливые три часа его жизни…

Он всегда будет помнить охрипший, торжествующий женский крик:

— Вот видишь!..

Он плакал, на этот раз от радости. Она тоже, но она плакала еще и от усталости, от нервного напряжения. Впервые сказала она ему «ты» и продолжала лежать рядом, припав щекой к его щеке.

— Ты рад?

Тогда он потихоньку, с нежностью, которой и сам в себе не подозревал, несмело протянул в темноте руку и на ощупь, боясь задеть раненую щеку, стал гладить ее волосы.

Они долго молчали. Потом он шепнул чуть слышно:

— Ты не уйдешь?

И она пожала ему кончики пальцев, как бы скрепляя этим некий молчаливый договор.

— А ты уверена, что сможешь жить со мной?

— Да.

— Несмотря на то, что я…

Она засмеялась.

— Ты же только что доказал…

— Да, но…

— Молчи! Тебе спать пора. Ведь завтра тебе с утра работать.

Она высвободилась из его рук, поцеловала в лоб с таким видом, будто вкладывает в этот поцелуй особый смысл, затем светлый ее силуэт скользнул к двери.

В его сознании это была их ночь, самая важная ночь в его жизни.

Утром, проснувшись, он долго лежал с закрытыми глазами, боясь их открыть. Он слышал рядом ее шаги в узкой кухоньке. Она надела свое черное платьице. Она была умыта, причесана, только одна прядь волос, та самая, падала ей на раненую щеку. Она принесла ему в постель кофе с робкой улыбкой, словно и она тоже боялась, что это не будет иметь продолжения.

Она чуть было не обратилась к нему на «вы», и это могло бы все испортить. Но вовремя почувствовала это и заставила себя сказать:

— Ты хорошо спал?

Все гадкое, все постыдное, все тягостное — все это ушло куда-то, остался только этот добрый, радостный крик победы в человеческом тепле постели.

— Вот видишь!..

Никогда больше не говорили они об этом. По каким-то особым признакам, которых он сам не знал, она безошибочно определяла те вечера, когда можно было прийти к нему. Может быть, не случайно в такие вечера она дольше, чем обычно, ходила мимо него полуодетой. Как всегда, желала ему спокойной ночи, а он еще какое-то время читал, сидя в кресле.

И когда он, наконец, ложился, до слуха его тотчас же доносился еле слышный скрип ее складной кровати. Шагов ее он никогда не слышал, и тем не менее, знал, что она стоит неподвижно за дверью, готовая ретироваться, если он не позовет ее.

— Иди ко мне! — говорил он.

Это была их, только их тайна. Так, во всяком случае, он думал. Но разве не сказала ему невестка в то последнее воскресенье:

— Твое счастье, что ты не можешь иметь детей! Подумай, ведь ты мог остаться с ребятами на руках!

Не оттого ли так испытующе всматривался он в людей, с которыми ему случалось иметь дело, и даже иногда просто в прохожих на улице?

Он уже смирился к тому времени, как встретил Жанну. Только иногда вечерами подолгу простаивал у своего окна, наблюдая за тем, что делается на улице Сент-Аполлин. Он не намеренно поселился именно здесь, квартиру эту он нашел случайно. Тогда он еще не знал. Во всяком случае, не был уверен.

Это была первая парижская гостиница подобного типа, куда однажды вечером он вошел с женщиной-блондинкой в розовом платье — и откуда четверть часа спустя вышел с опущенной головой, давая себе клятву никогда больше не возобновлять попыток.

Каждый вечер в доме напротив в окнах зажигался свет. В левом окне второго этажа занавески задвигались неплотно, и была видна постель.

Это окно Жанна заметила, должно быть, позднее, уже два или три месяца спустя после того, как они поженились. Она вообще редко смотрела в ту сторону, и потом, чтобы догадаться, нужно ведь было еще, чтобы комната в это время была занята. Она повернулась тогда к нему, словно внезапно пораженная догадкой, словно наконец нашла ключ к тайне, которая не давала ей покоя.

Разве в тот первый их вечер не заподозрила она что-то в этом роде?

Теперь ей все становилось понятнее. Он перестал быть для нее незнакомцем, подобравшим ее на улице. Она знала его лучше, чем кто-либо на свете.

Между ними возникла тогда минута неловкости. Если бы он мог разуверить ее, убедить, что она ошиблась, что не было этого и что никогда не стоял он долгими вечерами у этого окна, ожидая, чтобы осветилась комната в доме напротив.

Все это было, конечно, раньше, до Жанны, он ведь все еще продолжал надеяться. И часто дело кончалось тем, что он устремлялся вниз, на улицу. Ему известны были и другие полутемные улицы в других кварталах, с точно такими же гостиницами и женщинами, которые также стучали каблучками по тротуару.

И он тоже заглядывал им в лицо, как это делали другие, те, за кем он наблюдал из своего окна. Ему неважно было, красивы ли они, какая у них фигура. Он вглядывался в их глаза, рот, выражение лица. Он научился распознавать с первого взгляда, кто станет насмехаться над ним, кто будет бранить его, кто проявит нетерпение, а кто парализует его своей материнской жалостью.

Неужели Жанна поняла все это? Неужто возможно, что кто-либо способен понять это, кроме него самого?

Еще прежде, до того как он стал вдовцом, у него было смутное ощущение, что в их квартале к нему относятся как к человеку, не похожему на остальных, и часто думал — не догадываются ли они? Он чувствовал с их стороны какое-то недоброжелательное любопытство, эти люди словно старались понять, что же у него неладно.

Жанна вошла в его жизнь случайно. У него не было никакой задней мысли, когда он бросился поднимать ее с тротуара и оказался, в сущности, вынужденным привести ее к себе.

Случилось это совершенно неожиданно. Потом была их ночь, а после этого он свою жизнь построил вокруг Жанны, — не могла же она этого не чувствовать. Она была самым ценным его достоянием. Он хотел, чтобы она была счастлива. Это было самым главным делом его жизни.

И не ради себя, не для того, чтобы чувствовать себя ее благодетелем, не из благодарности. Ему нужно было знать, что на свете есть человек, который счастлив, благодаря ему.

Теперь он спрашивал себя: понимала ли она это? Он не был уверен, что понимала. Он и в самом себе начинал сомневаться.

Каждый день с утра он работал, чинил свои карандаши, мыл кисти, чистил перья, потом еще немного работал, а после, сидя в своем кресле или за столом, за одинокой трапезой, он думал о Жанне. И у него было странное чувство, что ее образ становится все менее четким, что он как бы отодвигается на второй план и что в конечном итоге человек, которого он страстно стремится постигнуть, это он сам, Бернар Жанте.

А может быть, все эти восемь лет он жил не столько с ней, сколько с самим собой? Разве не было для него самым главным — самый факт ее присутствия? Не была ли она лишь дополнением, а может быть, необходимым свидетелем?

Но свидетелем чего?

Однажды днем она ушла от него, чтобы умереть в номере какой-то гостиницы, о существовании которой он никогда не слышал, где-то в другом квартале. Какой-то горничной она подарила платье и туфли, в которых ходила здесь, на бульваре Сен-Дени. При ней не нашли ни сумочки, ни удостоверения личности, ничего, что шло бы от него, что имело бы отношение к нему.

Это-то он сразу понял там, на улице Берри, об этом свидетельствовали цветы, они откровенно выражали ее волю — отрешиться от всего, что было связано с ним. Он ей цветов никогда не дарил. Как-то она принесла с рынка букет, он не смог скрыть своего неудовольствия, она стала его расспрашивать, и он в конце концов сознался, что цветы его раздражают.

Это была правда. Они напоминали ему о деревне, которую он не любил, о чинных садиках предместий, вроде садика его брата Люсьена, один вид которого внушал ему какой-то непонятный страх.

Смерть Жанны была бегством, и бежала она от него.

Он должен знать — почему. Имеет же он право знать это.

Ему это необходимо, от этого зависит вся оставшаяся ему жизнь, вот почему так важно было то письмо.

Даже если она написала всего несколько строк, он хоть узнает, каким он ей казался, каким его видят люди, каким он был в глазах той, которая восемь лет подряд была рядом с ним, наблюдала его жизнь.

В «Искусстве и жизни» господин Радель-Прево пропустил две среды и только на третью сказал ему несколько смущенно:

— Ах, да, Жанте, я узнал о том, что у вас случилось, позвольте выразить вам мои соболезнования.

Чувствовалось, что он не уверен, должен ли говорить это, и ждет реакции собеседника.

— Благодарю вас. Я очень тронут.

— Вы все еще так расстроены? Начинаете понемногу приходить в себя?

Затем, случайно взглянув на портрет дочери:

— Я хотел спросить, как вы теперь устраиваетесь с детьми, но вспомнил — у вас их ведь нет. Когда вы в этом году поедете в отпуск?

— Я не собираюсь уезжать из Парижа.

— Может быть, вы и правы, сейчас повсюду столько народа. А моя жена с детьми в Эвиане, собираюсь к ним недельки на три, уеду в пятницу…

Париж постепенно пустел. В издательствах, для которых он работал, то и дело отсутствовал кто-нибудь из сотрудников.

Некоторые отделы вовсе закрывались. Потом он стал свидетелем обратного движения — началось возвращение в город, сначала служащие, начиная с самых мелких, а потом, уже в конце сезона, — патроны, те и после возвращения продолжали еще проводить воскресенья на море или в собственных виллах.

В одну из сред, возвращаясь с улицы Франциска Первого, он неожиданно повернул на улицу Берри. Он всегда знал, что еще вернется сюда. Он долго стоял на тротуаре против гостиницы «Гардения», видел, как туда вошла парочка. Женщина смеялась, у мужчины был самодовольный вид, он немного напоминал господина Радель-Прево…

Горничной-итальянки не было. Он попытался вычислить, в котором часу она должна смениться.

Он собирался еще вернуться сюда.

В этот день он долго шагал по улицам и думал. А когда лег, не мог никак заснуть, хотя и очень устал, и часа два пролежал с открытыми глазами.

И никто уже не стоял за дверью, ожидая его зова!..

2

Как-то днем, часов около двух, его удивило непривычное движение наверху. Это шумел не Пьер. Это были шаги взрослого человека, временами топчущегося на одном месте, как это бывало в тех случаях, когда мадемуазель Кувер примеряла платье какой-нибудь заказчице. Теперь это случалось все реже — с тех пор, как зрение ее стало катастрофически ухудшаться, ей уже мало кто доверял шить новое, и она пробавлялась лишь починкой и перелицовкой.

Через некоторое время он услышал шажки старой девы уже на лестнице, а примерно четверть часа спустя, случайно взглянув в окно, увидел ее на противоположной стороне бульвара на автобусной остановке.

Она была при полном параде, в перчатках, шляпке, в туфлях, которые никогда почти не надевала и из которых выпирали распухшие ее лодыжки.

Почему его вдруг так заинтересовало, куда она собралась? Может быть, ей надо навестить какого-нибудь родственника, заболевшую подругу или получить где-то деньги? Они давно уже жили в одном доме, но, в сущности, он ровно ничего не знал о ней.

Со времени смерти Жанны маленький Пьер явно избегал его. Он ни разу не зашел к нему, а когда им случалось встретиться на лестнице, мальчик бросался бежать, словно ему сразу становилось некогда.

Он не заметил, в котором часу старуха вернулась. Но вечером она была уже дома, он понял это по характерному скольжению ее домашних суконных туфель над его головой.

Однажды Жанна, слыша наверху этот легкий, словно трепетание крыльев, шорох, улыбаясь сказала:

— Наш добрый призрак укладывается бай-бай.

Он подозревал, что между нею, мадемуазель Кувер и ребенком существуют какие-то очень близкие отношения, к которым его не допускают. Возвращаясь оттуда, с четвертого этажа, где она проводила немало времени, Жанна никогда не рассказывала, о чем они там говорили.

И в непринужденной болтовне Жанны с мальчиком он тоже иной раз улавливал намеки на какие-то события их жизни, о которых не знал. В то время это его не беспокоило. Он не понимал детей. Они немного пугали его, меньше, правда, чем животные, но совершенно так же, а может быть, по тем же самым причинам, и он старился держаться подальше от них.

На следующий день после путешествия мадемуазель Кувер в город произошло уже нечто более определенное. Около четырех часов наверху, на четвертом этаже, открылась дверь и кто-то начал спускаться по лестнице. Мелкие шажки старой девы нельзя было спутать с походкой какого-либо другого жильца. С тех пор, как глаза ее стали плохо видеть, она вставала на каждую ступеньку двумя ногами, тяжело дышала, цепляясь одной рукой за перила, а другой шаря по стене.

Лестница была крутая, и на поворотах ступени с одной стороны образовывали острый угол. Другая старуха, прежде жившая на пятом этаже вместе с мужем, таким же старым, как она, на таком повороте упала и сломала себе шейку бедра. Умереть она не умерла, но больше года пролежала в гипсе, и с тех пор ее в доме никто уже не видел, ее отправили в богадельню.

Он слышал, как мадемуазель Кувер медленно спускается, останавливаясь через каждые две ступени, затем спускается дальше. Потом шаги ее достигли площадки перед его дверью и остановились.

Ему казалось, что это длится целую вечность. Она не стала спускаться ниже. Но и не стучалась к нему в дверь. Им овладело нетерпение, потом беспокойство, он подумал, не стало ли старухе дурно, но тут вдруг вновь услышал ее шаги — на этот раз она карабкалась обратно, на свой четвертый этаж.

Он подошел к двери, распахнул ее и на пороге увидел мелькнувший кусок темной юбки.

Это было в четверг. Разгадка последовала только на следующий день, в пятницу, приблизительно в то же время дня. Он сидел в своем кресле, когда на лестнице послышались шаги и, как накануне, затихли перед его дверью. Неужели она снова, как вчера, постоит какое-то время в темноте и снова повернет назад?

С полминуты за дверью было совершенно тихо, потом, наконец, раздался стук в дверь.

Он тотчас же отворил и был поражен серьезным видом старой девы. На ее всегда бледном лице было выражение человека, решившегося на какой-то важный шаг, и даже одета она была хоть и не столь торжественно, как два дня назад для выезда в город, но и более строго, чем обычно одевалась дома.

— Я вам не помешала?

Она недоверчиво оглядела комнату, как бы удостоверяясь, что он один.

— Нисколько. Входите, пожалуйста.

Он указал на свое еще теплое кресло. Она отрицательно покачала головой.

— Это слишком низко для меня. Я предпочитаю стул.

Она внимательно оглядывала белые стены, чертежи букв, кисти, мокнущие в стакане, затем незаметно бросила через полуоткрытую дверь взгляд в столовую, которая столько времени была резиденцией Жанны.

Должно быть, она знала квартиру в мельчайших подробностях по ее рассказам, да, вероятно, и многие подробности их жизни тоже. А может быть, она уже бывала здесь в его отсутствие?

Не решаясь сразу начать разговор, она скрестила руки на животе. И он понял, что разговор будет долгим. Словно какой-то механизм внутри нее медленно приходил в движение; потом все же он заработал, и бледные губы зашевелились.

— Поверьте, не от хорошей жизни я к вам пришла…

Неподвижный взгляд ее был устремлен не на него, а на окно. Она помолчала немного, по-видимому, ожидая, что он придет ей на помощь, будет задавать вопросы.

— Вы не догадываетесь, зачем я к вам пришла?

— Нет.

— Да, выходит, она была права.

— Вы о Жанне говорите?

Он не чувствовал в ней никакой симпатии к себе, напротив. Казалось, ее даже покоробило, что он так просто произнес имя покойной.

— Если бы не мои глаза, а из-за них у меня все меньше заказчиц, и не начало учебного года…

Он начинал уже понимать, что речь пойдет о каких-то деньгах, но даже отдаленно не представлял себе всей правды. Между тем, при жизни Жанны, у него иной раз возникали некоторые вопросы относительно старухи, но он не пытался искать на них ответа, это вообще было ему не свойственно.

— Ведь за лето он еще подрос, мне придется одеть его заново с ног до головы.

Перед ним сидела статуя, каменное изваяние. Она не двигалась. Лицо оставалось неподвижным. Только губы после продолжительных интервалов, во время которых глаза ее по-прежнему были устремлены в окно, медленно начинали шевелиться.

— Теперь, когда ее нет и некому о нем позаботиться…

Ему показалось, что он понял.

— Вы хотите сказать, что Жанна помогала вам?

Это не удивило его. И все же тут было что-то неприятное: где же она брала на это деньги?

— Ну само собой, это она платила мне за его содержание…

Она обратила на него сердитый, недоверчивый взгляд.

— Поверьте, я предпочла бы воспитывать его дальше одна, не так-то приятно было мне идти к вам…

— Значит, Пьер…

— Любая женщина догадалась бы сразу. Если бы вы, как всякий мужчина, не так были заняты собой, вы бы тоже это поняли… Я собиралась идти с этим не к вам, а к господину Жаку… Я ходила в полицию, туда, на улицу Берри, где они занимались ее делом, спрашивала у них его фамилию и адрес… Они отказались дать мне его…

Так вот, значит, зачем она позавчера надевала свое лучшее платье и ожидала автобус на углу бульвара…

— Я и в гостиницу «Гардения» ходила. Они были со мной очень любезны, но сказали, что не имеют права сообщать адреса своих клиентов. Хоть бы она, уходя туда, шепнула мне, что я теперь должна делать…

Пьеру сейчас нет и десяти. Значит, ему было года полтора, когда Жанна вошла в жизнь Жанте. Она никогда не говорила, что у нее есть ребенок. Дождалась, чтобы ему исполнилось шесть лет, когда надо было идти в школу, и поселила его в этом же доме у старой девы.

— Не могу понять, почему же она ничего не сказала мне… — пробормотал он.

Она ответила тоном, в котором слышалась почти ненависть:

— Да потому, что считала вас чем-то вроде господа бога и все время боялась, как бы вас не обидеть да не огорчить… Она относилась к вам, как к человеку особенному, необыкновенному, и вы это знали, и все делали для того, чтобы она относилась к вам именно так. Вы что, взяли бы ребенка к себе?

Он не знал, что ответить. Согласился бы он, чтобы в его квартире был кто-то третий? Это так осложнило бы все… Он не способен был бы выносить такую жизнь, как, например, его брат Люсьен. Правда, здесь совсем другое. Нет, по совести говоря, не мог он на это ответить.

— В этом отношении она знала вас как облупленного, будьте уверены! И потом, ей не хотелось, чтобы ребенок знал, что она его мать. Все они одинаковы! Придумают себе невесть что, а потом себя же губят…

— Он еще этого не знает?

— Я все сказала ему на прошлой неделе.

— Зачем?

— Затем, что поняла — он уже начал это подозревать, а я не хотела, чтобы это его мучило.

— Что вы еще сказали ему?

— Все. Всю правду.

Она вела себя с ним еще более вызывающе, чем вначале, у нее был вид человека, который выполняет свой долг.

— Вы, может быть, думаете, что дети плохо разбираются в подобных вещах, особенно в таком квартале, как наш? Я ему объяснила, что он родился еще до того, как она встретила вас, что она не посмела вам сознаться…

— Где он родился?

— В родильном доме, что на бульваре Пале Рояль.

В том самом, где служит его сестра Бланш! Может, он родился в ее дежурство, и она помогала Жанне во время родов, может, это она поднесла ей рожденного ею младенца?

Он не решался задавать все вопросы, которые теснились теперь в его мозгу, и жалел, что приходится добиваться ответа на них у этой враждебно настроенной старухи.

— Она в то время жила одна?

— Вот какой вы стали любопытный, теперь, когда уже поздно! Может, если бы вы раньше поинтересовались, ничего бы не случилось.

— Что вы хотите сказать?

— Вы что же, думаете, по-людски это было — жениться на женщине и тут же, недолго думая, решить, что у нее нет никакого прошлого?

Жанте густо покраснел, как тогда, в полицейском участке, в тот первый вечер, когда ему казалось, будто они с инспектором Гордом говорят на разных языках.

К нему приходят и говорят, будто из-за него Жанна была несчастна, будто она умерла по его вине. Но ведь если он молчал все эти годы, то ради нее, только ради нее.

Но так ли это? Неумолимый взгляд старухи заставил его вдруг во всем усомниться.

— Конечно, она жила с мужчиной и зарабатывала себе на жизнь в районе вокзала Монпарнас тем же способом, каким попыталась зарабатывать здесь…

Она бросила взгляд на фасад гостиницы.

— Ребенка отдала кормилице, не очень далеко, около Версаля. Стоило это дорого, люди ведь всегда норовят нажиться на чужой беде. Мужчина требовал, чтобы она сдала Пьера в приют. А она рассудила, что если будет жить одна, то сможет весь свой заработок оставлять себе и будет тогда чем платить за ребенка. И однажды вечером от него сбежала, вообразила, будто он не найдет ее, если она переменит квартал. Даже письмо ему оставила: мол, возвращаюсь на родину, в провинцию, не ищи меня, я к тебе никогда не вернусь…

— Это она вам рассказала?

— А кто ж еще? Вы что, думаете, она не понимала, что наделала? Разве такое забывается?

А стала бы Жанна говорить обо всем этом с ним, если бы он начал ее расспрашивать, разве в доме была обстановка, располагающая к откровенности?

Значит, она думала, будто он просто не хочет ничего знать о ней, не принимает ее прошлое?

— А тому понадобилось только три дня, чтобы найти ее, и вот, в наказание, он поставил ей отметину.

Так, значит, женщина, которую он привел к себе, была совсем другой, непохожей на ту Жанну, какую он себе придумал. И он тоже, общаясь с ней, говорил на чужом ей языке, потому они и не понимали друг друга.

— Когда она рассказала вам обо всем этом?

— Когда решила, что сын должен жить подле нее.

— А прежде она с ним не виделась?

— Как же не виделась! Каждую неделю, по средам, конечно. Всякий раз ей приходилось брать такси, это влетало в копеечку, но ведь надо же было успеть…

По средам! В те самые часы, которые он посвящал «обходу», как он это называл. Улица Франциска Первого, затем предместье Сент-Оноре, г-н Николе, принимающий свои пилюли против желудочных болей, мраморные стены типографии Биржи, люди в серых халатах, снующие взад и вперед… Для Жанны этот день значил совсем иное. Ей надо было успеть одеться, волнуясь мчаться туда в такси, вовремя вернуться, чтобы к его возвращению быть такой, как всегда.

А ведь не будь все его время, каждый день его жизни, каждый шаг его подчинен этому маниакально точному распорядку, — ведь он и вправду был почти что маньяком, — разве все это было бы возможно? Он непременно вернулся бы как-нибудь раньше и увидел, что ее нет дома и нет в соседних магазинах, где он, вероятно, стал бы ее разыскивать…

Он все еще не мог до конца поверить в это и все искал какие-то возражения:

— Но деньги… Откуда же…

— Вспомнил! Деньги! Да уж, нелегко было ей изворачиваться при вашей скупости.

Это было несправедливо! Он не был скуп, не был крохобором. Ведь он гораздо больше мог зарабатывать, если бы соглашался на такие работы, которые были ему не по душе. В «Искусстве и жизни» ему давно предлагали месячный оклад, и это вполне могло бы избавить его от необходимости брать всякие другие работы, он мог получить прекрасно оплачиваемые должности и в типографии Биржи и еще, по крайней мере, у двух издателей.

Он предпочел свободу. Предпочел проводить дни в тишине своей мастерской, жить неторопливо, немного ленивой жизнью в постоянном общении с Жанной, в небольшом замкнутом мирке их квартиры.

И вот, оказывается, этот мирок существовал только в его воображении, теперь ему говорят о каких-то деньгах, его обвиняют в скупости.

— Но я же давал ей денег…

— Да, вы каждое утро отсчитывали ей на хозяйство ту сумму, которую она у вас просила…

— Да ведь…

Ведь как раз из деликатности, боясь обидеть ее, клал он в ящик своего стола те деньги, которые приносил по средам. Ящик никогда не запирался. Она могла брать оттуда, сколько ей нужно.

Когда в самом начале их совместной жизни он купил ей кое-что из одежды, она была сконфужена, ей это было неприятно.

— Я словно все время что-то у тебя выпрашиваю. Я только усложняю тебе жизнь…

Она всегда приносила ему сдачу, она считала своим долгом давать ему точный отчет в потраченных деньгах.

— Нынче утром я заплатила по счету булочнику, четыреста пятьдесят три франка должна была мяснику…

Не он установил такой порядок. Он лишь подчинился тому, какой завела она, подчинился, чтобы ее не травмировать. Она все боялась, как бы ее не заподозрили в корыстности, и ему казалось, что он понимает, почему. Она покупала для себя самые дешевые вещи, она одевалась скромно, но ведь это было ее желание.

Он сказал ей тогда:

— Я люблю тебя такой, как ты есть, в этом черном платье, с твоей прядкой на щеке и ненакрашенными губами…

Сказал совсем не потому, что косметика напоминала бы ему ее прошлое… Они оба заблуждались в отношении друг друга, искренне заблуждались.

А теперь эта старая дева, никогда не знавшая, что значит любить, приходит сюда словно судья, становится на защиту Жанны и как бы от ее имени обвиняет его в чем-то неблаговидном.

— Ей все время приходилось ловчить. Несколько франков отсюда, несколько франков из счета бакалейщика… А когда Пьеру понадобилось делать операцию аппендицита и класть его в больницу…

Он никогда не слышал об этом и с тоской смотрел на старуху, ожидая, что еще произнесут сейчас эти жестокие, бесцветные губы.

— Это было еще до того, как я взяла его к себе. Он тогда еще в деревне был… Она ни за что не хотела, чтобы его положили в палату для бесплатных больных… Я забыла, во сколько это ей тогда обошлось, но, помнится, очень дорого…

Все это время они жили рядом, в каких-нибудь нескольких метрах друг от друга, не было почти часа, чтобы они не виделись, не перекинулись словом… И вот, оказывается, в голове ее в это время толпились все эти мысли, ей приходилось решать все эти проблемы, а он даже не подозревал ни о чем…

— Как же она вышла из положения?

— Вы что, не догадываетесь? Я как раз только что сшила платье одной заказчице, которая сильно похудела, шелковое, в синих цветочках, как сейчас помню… В то время я еще хорошо видела… Ну, Жанна его примерила, платье на ней словно влитое сидело. Она попросила дать ей его на пару часов и после обеда отправилась на улицу Комартен…

В среду…

— Там, оказывается, есть небольшой, очень приличный бар, а рядом гостиница. И за два часа она заработала столько, сколько нужно было, чтобы заплатить за больницу.

— Она и после там была?

— Какая вам разница, сколько раз она туда ходила — один, два или сто? И какая вам, собственно, разница, ходила ли она туда вообще? Вы что, ничего не знали, когда просили ее остаться с вами? Разве она что-нибудь от вас скрыла?

Она говорила совсем как инспектор Горд. Она тоже могла бы сказать: «Это случается один раз на тысячу. Да и то…»

— Ну вот! Теперь вы все знаете. Если бы не мальчуган и не мое безвыходное положение, никогда бы я к вам не пришла и вам, конечно, куда спокойнее было бы ничего про это не знать.

…Спокойнее…

И снова он подумал: а может, он в самом деле заслужил этот суровый тон?

— Скажите мне еще…

— Что еще вам сказать?

— Все скажите.

— Вам что, мало этого?

— Мне необходимо понять.

— Тут и понимать нечего. Ей приходилось время от времени заниматься тем, чем она прежде занималась каждый вечер. У вас она ничего не брала. Но поскольку у мужчин на этот счет свои понятия, у нее хватало мужества все это скрывать, всячески изворачиваться, хитрить, чтобы не мешать вам блаженствовать…

Блаженствовать!..

Поначалу портниха казалась ему просто ограниченной старой девой с немного допотопными взглядами, теперь он уже готов был поверить, что она знает о нем нечто такое, чего он сам в себе не подозревал. В своем озлоблении она с явным удовольствием выставляла его в самом черном свете.

— Если бы я могла выбирать, я бы, как и она, предпочла, конечно, обратиться к господину Жаку.

С трудом проглотив слюну, он спросил:

— Он знал об этом?

— О чем?

— О ребенке…

— Весь последний год это он давал деньги на его содержание.

— Где она с ним встречалась?

Он боялся услышать, что этот человек приходил сюда, в его собственный дом.

— Да все там же, на улице Комартен!

— Давно это было?

— Я уже говорила вам, больше года тому назад…

— А потом она больше туда не ходила?

— Куда?

— На улицу Комартен…

— Зачем, спрашивается, ей было туда ходить, раз он взял на себя все заботы? Уж как он настаивал, чтобы она все бросила! Он снял для нее номер в гостинице, каждый месяц платил за него, накупил платьев, белья. Ей и носить-то их почти не приходилось…

Все те же среды после обеда! А ведь он бывал почти рядом с улицей Берри, когда шел с улицы Франциска Первого в предместье Сент-Оноре.

— А кто он такой, этот человек, вы знаете?

— Очень даже приличный господин, человек деловой, у него большая желтая машина, живет где-то в районе Булонского леса.

— Он женат?

— Само собой.

— И у него есть дети?

— Двое. Из-за них он и не мог развестись. Поскольку вина-то его, суд присудил бы детей жене, а с ними он не хотел расставаться.

— Жанна развелась бы со мной?

— Этого она мне не говорила. Не думаю, но если бы развелась, я бы только сказала, что она права.

Теперь он был уже вовсе не так уверен в том, что письмо адресовано ему. Может быть, на конверте значились другое имя и другой адрес, потому те люди из полиции и уверяли его, что никакого письма не было?

Он это узнает. Непременно. Это ему по-прежнему необходимо. Теперь, когда он обо всем узнал, он иначе будет задавать вопросы. Они просто не могли понять, что ему нужно, это естественно, но теперь перед ними будет другой, совсем другой человек.

Сейчас он еще не совсем пришел в себя, но он твердо знает — это пройдет, он научится смотреть жизни в лицо. Он уже не сердился на мадемуазель Кувер, которая продолжала сидеть все в той же позе, скрестив руки на животе.

— Ну так как же насчет мальчика, что вы решаете?

— Он знает, что вы пошли ко мне?

— Нет. Я нарочно отослала его в кино. Вчера тоже, — я ведь и вчера спускалась к вам. Но в последнюю минуту…

— Почему вы не сказали ему, что идете ко мне?

— Потому что он может не захотеть, чтобы я брала деньги у вас.

— Он не любит меня?

— Прежде он просто ревновал…

— Но ведь он не знал, что Жанна его мать.

— Ну и что? Разве это может помешать ребенку испытывать ревность? А с тех пор, как это случилось, он вас ненавидит.

— Он думает, что это я виноват?

— Ну, а кто же?

Ему не хотелось оспаривать ее слова, оправдываться. Все равно он скажет не то, что нужно, и еще больше все это разбередит.

— Скажите мне, какую сумму вносила жена, я ежемесячно буду давать вам столько же…

— Но теперь этого уже недостаточно, он ведь вырос, и потом все так подорожало — одежда, рубашки, а особенно обувь…

— Я буду платить столько, сколько вы скажете.

Видно, она была разочарована столь легкой победой, подобно тому, как были разочарованы родители Жанны там, в мэрии. Теперь она смотрела на него с новым интересом, но не без некоторой доли недоверия.

И все же сочла нужным как-то извиниться на свой лад.

— Все это я рассказала не ради собственного удовольствия… Раз уж мне пришлось обратиться к вам насчет денег, я волей-неволей должна была выложить всю правду.

— Вы правильно поступили.

— Вы осуждаете ее?

— Кого?

— Да ее, конечно. Если осуждаете, то зря. Если бы она не так мучила себя из-за вас…

Он смутно чувствовал, что старуха в чем-то права, и это было самое важное.

— Не может женщина жить словно на поводке…

И вдруг он отчетливо — отчетливее, чем все эти последние недели, — вспомнил Жанну, вспомнил ее в столовой, за швейной машинкой, на кухне, и еще — ожидающей за дверью, не позовет ли он ее…

Разве не жила она все эти восемь лет в их квартире на положении домашнего животного, которое слоняется из угла в угол, прислушиваясь к настроению своего хозяина, подстерегая минуту, когда тому вздумается приласкать ее, сказать доброе слово?..

— Как мне хочется, чтобы ты чувствовал себя счастливым!

Самое удивительное, что ведь он тоже говорил ей это, он тоже думал о ней этими словами. Может быть, в конце концов ей осточертело всегда чувствовать на себе его тревожный взгляд? Она спрашивала его, заранее зная ответ.

— О чем ты думаешь?

— О тебе.

— Что же ты думаешь?

— Хотел бы наверняка знать, что ты счастлива.

Она смеялась немного деланным смехом или подходила и целовала его в лоб. Может быть, это происходило даже как-нибудь в среду вечером? Вполне возможно. А перед этим она ходила на улицу Комартен, чтобы заработать на содержание сына, или потом, позднее, на улицу Берри, к тому человеку, которого, разговаривая с мадемуазель Кувер, называла господином Жаком.

Потому что с ней-то она о нем говорила. У нее была потребность с кем-то делиться всем этим. Не с ним. С этой старой женщиной с четвертого этажа.

И о Жанте она с ней тоже говорила, но говорила только:

— Он такой добрый!

Понимала ли она, что он вовсе не добрый, что он просто человек?

А что, если бы она созналась ему во всем? Этого он не мог себе даже представить… Слишком неожиданно все это на него обрушилось. Ясно было только одно: недаром, значит, испытывал он это смутное чувство неблагополучия. Сколько раз охватывало его какое-то ощущение нереальности, непрочности…

Он окружил себя стенами и окружил ими Жанну, чтобы быть уверенным, что оба они существуют, что они вдвоем, что он и она — одно целое и что жизнь их — настоящая жизнь. Для большей верности он старался, чтобы и все вещи находились на своих местах, словно тоже играли здесь свою роль, чтобы один день в точности повторял другой и каждый час его заранее был расписан.

Таким способом, наивно думал он, ему удастся удержать ее.

Затаив дыхание, строил он таким образом некую иллюзорную, мнимую жизнь, и вот пришла эта старая женщина и задула ее как свечу…

— Так вот, за истекший месяц…

— Ах да, простите. Так сколько я вам должен?

— Включая сюда одежду, которую ему придется купить, и школьные учебники…

Она вполголоса начала перечислять статьи расхода, пристально наблюдая за выражением его лица при каждой произносимой цифре — не находит ли он ее чрезмерной.

— Спасибо за мальчика. Если мне только удастся найти господина Жака, я не стану вас больше затруднять.

— Незачем вам его искать.

— Вы хотите сказать, что собираетесь платить и дальше?

Он молча кивнул головой, проводил ее до площадки, убрав с ее пути стул, на который она чуть было не налетела. Не оглядываясь, она молча начала взбираться по лестнице неуверенными своими шажками.

Он запер за ней дверь; это привычное движение было теперь лишено того смысла, который он вкладывал в него раньше. В течение многих лет это был как бы символический, своего рода ритуальный жест. Он проходил через двор, мимо грязного окошечка, за которым горела лампа консьержки, поднимался по никогда не освещающейся лестнице, распахивал незапертую дверь и слышал, как в задней комнате Жанна встает со стула. И даже если Жанна не двигалась, все равно он знал: она тут, он чувствовал ее присутствие. Тогда он закрывал дверь, и это был словно барьер, который он воздвигал между ними двумя и всем остальным враждебным, пугающим миром.

Они оставались вдвоем в этих стенах, и уже не существовало ничего, кроме отдельных уличных звуков, случайно доносившихся до их слуха. Да еще там, внизу, — крыши проходящего мимо автобуса и снующие взад и вперед прохожие, которые не могли причинить им зла…

Он никогда не говорил Жанне, о чем он думает в такие минуты, что чувствует в самых тайниках своей души. Его мысли никогда не складывались в четкие слова. Только однажды сказал он, садясь в свое кресло и блаженно вытягивая ноги:

— До чего хорошо!..

Да неужели же она не понимала этого по его движениям, по тому, как он входил в мастерскую, вешал на место шляпу, смотрел на свои чертежные столы, буквы, написанные китайской тушью, на нее, Жанну, когда она, бросив шитье или возню на кухне, вставала ему навстречу?..

Давно, когда он был ребенком, у них в Рубе был один служащий банка, который всегда выходил из дому и возвращался домой в одно и то же время, минута в минуту. Он не раз видел, как этот человек идет по противоположному тротуару; шагах в двадцати от своего дома он вытаскивал из кармана блестящую цепочку, на конце которой висел ключ.

Этот человек тоже ходил большими шагами и почти так же медленно, как Жанте, и это придавало его походке нечто торжественное. Голову он держал прямо, лицо его было бесстрастно, неизменно спокойно, и мальчиком Жанте не раз слышал, как мать бормотала:

— Можно подумать, что он несет Святые Дары…

Может, Жанна тоже находила, что у него такой вид, будто он несет Святые Дары? Ведь сказала же только что мадемуазель Кувер с нескрываемым раздражением, что жена смотрела на него, как на какого-то господа бога?

В полном изнеможении рухнул он в свое кресло, этот господь бог.

Да, помнится, тот служащий банка, возвращаясь в один прекрасный день со службы и держа уже наготове ключ, внезапно свалился на тротуар всего метрах в десяти от своей двери…

Послышались торопливые шаги на лестнице, наверху хлопнула дверь. Это Пьер вернулся из кино, и, должно быть, прежде всего бросился сейчас к плите посмотреть, что сварено на обед.

И Жанте, пристально вглядываясь в прикрепленную к стенке букву своего незаконченного алфавита, алфавита Жанте, над которым он много лет работал, внезапно закрыл глаза — у него защипало веки.

Не было в нем ни гнева, ни злобы. Даже горечи не было. Пальцы его тихо шевелились. Он раскрыл ладонь, вновь закрыл ее, снова раскрыл и нерешительными, нежными движениями принялся поглаживать кожаную обивку своего старого кресла.

3

На этот раз он явился сюда уже не рядовым просителем и лишь мимоходом бросил рассеянный взгляд на посетителей, которые ожидали на скамейке, прислонясь спиной к стене, густо обклеенной ведомственными распоряжениями. Он обратился через барьер к дежурному бригадиру, выслушивающему сетования скромно одетой женщины, которая со слезами рассказывала ему, как на Больших Бульварах какой-то жулик — совсем еще ребенок, господин офицер, я уверена, ему не больше четырнадцати! — вырвал у нее из рук сумку.

— Я к инспектору Горду, мне назначено, — сказал он, прерывая ее монолог.

— Он ждет вас. Можете подняться. Как пройти, знаете?

Прежде чем идти сюда, он предусмотрительно позвонил Горду, который не выразил при этом никакого удивления. В первой комнате двое мужчин печатали на машинках, и какой-то алжирец сидел на стуле, ожидая приема. Жанте указали на дверь, которую он хорошо помнил.

— Постучите. Да не бойтесь, стучите сильнее, там, вероятно, открыто окно.

Горд сидел без пиджака, на столе стояла начатая кружка пива.

— Входите, Жанте. Я ведь знал, что мы с вами еще встретимся.

Инспектор смотрел на него с откровенным любопытством и не скрывал своего удивления по поводу перемены, которая произошла во всей его манере держаться.

Жанте это польстило, ибо у него самого было ощущение, будто он стал наконец взрослым. Он держался все еще робко. Но это было скорей от неловкости, вернее сказать, с непривычки; он как-то еще не смел смотреть людям прямо в глаза.

Однако уже одно то, что он позвонил Горду, было само по себе знаменательно, и так как Горд не задавал ему никаких вопросов, он прямо заговорил о цели своего посещения.

— Я пришел просить вас об одной услуге. Мне нужно выяснить одну вещь. Вам это сделать нетрудно, а мне почти невозможно.

В глазах инспектора появилось выражение иронии, впрочем, не язвительной, а скорей доброжелательной.

— Мне нужно узнать фамилию и адрес одного человека. Вы понимаете?

Теперь Горд нахмурился и старательно стал пожелтевшим большим пальцем уминать табак в своей трубке.

Словно бросаясь в воду, Жанте продолжал:

— Мне известно, что его имя Жак. В Рульском полицейском участке они ничего мне не хотят сказать, а гостинца не имеет права сообщать адреса своих клиентов.

— Вы что, уже туда ходили?

— Был не я. Другой человек.

— По вашему поручению?

— Нет.

— Может быть, вы все-таки объясните…

— Это одна старая дева, она живет этажом выше меня. Моя жена отдала ей на воспитание своего сына…

Горд почесал себе нос.

— Так у нее был сын?

— Я узнал об этом только три дня назад.

— Прижила она его еще до вас?

— Да. Ему сейчас десять. Когда я встретил ее, он находился у кормилицы. Вам не было это известно?

— Я ведь никакого подробного дознания не проводил. Это было обычное, рядовое происшествие. Жалобы никто не подавал. Одного не понимаю — зачем вам эта фамилия и этот адрес. Главное, не понимаю, при чем тут ребенок.

— Ребенок ни при чем.

— Ну, так в чем же дело?

— Мне необходимо увидеть этого человека.

— Он знает о существовании мальчишки?

— Он никогда его не видел. Но последний год это он платил за его содержание.

Горд задумчиво покусывал чубук своей трубки. Он по-прежнему смотрел на него с любопытством, но в глазах его появилось выражение некоторого удовлетворения.

— Вам-то откуда все это известно? Это старуха открыла вам глаза?

— Да. Она тоже не нашла его адреса, а ей нужны были деньги.

— И она пришла требовать их у вас, а? Так все начистоту вам, значит, и выложила? Вот видите, говорил я вам, десять, сто раз говорил, а вы не хотели верить.

— Простите меня.

— Что же вы хотите теперь от этого человека?

— Хочу с ним встретиться и поговорить.

— О чем?

— Я думаю теперь, что письмо адресовано ему.

— Вы все еще верите, что оно было, это мифическое письмо?

— Я знаю, ваши коллеги и дальше будут это отрицать, но я совершенно уверен, что Жанна его написала.

— Вам так необходимо знать, что она написала другому мужчине?

Может быть, он подумал, что Жанте не так уж сильно изменился, как ему показалось вначале. Он все еще смотрел на него с любопытством, но это было уже скорей любопытство профессионала, нашедшего новый экземпляр для своей коллекции.

— А почему вы пришли с этим ко мне?

Жанте не осмелился сказать правду. Он просто надеялся, что инспектор окажет ему эту услугу из желания покрасоваться перед ним, доказать, что ему ничего не стоит это сделать, что он пользуется куда большим влиянием, чем думают, а также из любопытства, чтобы узнать конец этой истории.

— Как видите, когда вы в первый раз пришли сюда, вы мне не поверили, вы смотрели на меня, как на грубияна, оскверняющего святыню.

— Но вы все-таки узнаете его фамилию?

— Вы с револьвером?

— Да у меня никогда в жизни его не было, я не знаю, как и стрелять-то из него.

— И вы мне даете слово, что не станете делать никаких глупостей?

— Даю слово.

— Ну ладно, приходите сюда завтра, в это же время.

Жанте был уже у двери, когда Горд задал ему последний вопрос.

— Дали вы старухе денег?

— Дал.

— Ну, до завтра.

Жанте теперь казалось, будто он и ходит иначе, чем прежде, что он смелее глядит в лицо прохожим, у него было ощущение, будто неуклюжее его тело стало как-то тверже и весомее. Даже хозяйка молочной заметила в нем эту перемену — разве не проводила она его удивленным взглядом, когда он выходил из лавки?

На следующий день в назначенный час он пришел к Горду. На этот раз его тоже сразу пустили наверх, но ему пришлось около четверти часа ждать в первой комнате, потому что Горд допрашивал магазинную воровку. Жанте увидел ее, когда она выходила. Она немного напоминала госпожу Бланпен и была такой крупной, что в первую минуту он принял ее за переодетого мужчину.

— Входите, Жанте. Я к вашим услугам.

Он сел на еще теплый стул и закурил. Это было симптоматично, — еще неделю назад он никогда, не позволил бы себе такой вольности. Окно было раскрыто, оно выходило во двор, где стояли две полицейские машины. В одной из них, готовой вот-вот отправиться, было шесть вооруженных карабинами людей. Должно быть, где-то была драка или какое-нибудь политическое собрание.

— Вы помните свое обещание?

Он кивнул головой.

В руках у Горда была какая-то записочка, он играл ею.

— Не обижайтесь на мой вопрос. Этот человек женат, он занимает видное положение. Вы, надеюсь, не собираетесь устраивать скандала?

— Я собираюсь только попросить его со мной встретиться, я приду, куда он скажет, можно и сюда, если вы этого потребуете.

— Не об этом речь. Живет он в Нейи, адрес вам ни к чему, потому что ни писать, ни звонить туда не следует. Может, у него ревнивая жена, которая следит за ним. Никогда ведь не знаешь в подобных случаях.

Жанте понимающе кивнул.

— Так вот. Фамилия его Бодуэн, Жак Бодуэн, он родом с севера, если не ошибаюсь, уроженец Лилля.

— А я из Рубе.

— Да, знаю. Оба вы северяне. Так вот, этот Бодуэн возглавляет «Сенек», крупную фирму, производящую электронную аппаратуру, которая работает на оборону, так что Бодуэн вхож в министерство. У него филиалы в ряде районов Франции, он часто бывает за границей, особенно в США, и только неделю как вернулся из Бостона.

— Значит, он был там, когда…

— Да. И однако он в курсе дела. Мой коллега Массомбр был у него в конторе.

— Они говорили обо мне?

— Этого Массомбр мне не сказал.

— Вы по-прежнему ничего не знаете о том письме?

— Они клянутся, что никакого письма не было. Вы все еще не верите?

— Не верю.

— Ну, это ваше дело. Если будет возможность, зайдите ко мне потом. Если только вы не предпочитаете, чтобы я на днях зашел к вам.

— Милости прошу.

Это было уже нечто обнадеживающее, нечто реальное. Руки у него нисколько не дрожали, когда, придя домой, он снял трубку и набрал номер. Главная контора фирмы находилась на улице Марбеф. Это было в двух шагах от улицы Франциска Первого, а также в двух шагах от улицы Берри.

— Фирма «Сенек». Кого вам угодно?

— Простите, пожалуйста, господина Жака Бодуэна.

— Кто спрашивает?

— Бернар Жанте.

— Господин Бодуэн сейчас на совещании и до одиннадцати будет занят.

Было еще только десять. Он мог бы поработать этот час, чтобы убить время, но даже не пытался. Стоял перед окном, затем сидел в своем кресле, прислушивался к шагам Пьера там, наверху. Должно быть, тот придумал какую-то новую игру и носился взад и вперед, таская за собой что-то тяжелое.

Ровно в одиннадцать он снова набрал номер фирмы на улице Марбеф и услышал все тот же молодой, хорошо поставленный женский голос.

— Это говорит Бернар Жанте.

— Минуточку. Сейчас узнаю, кончилось ли совещание…

Он долго ждал. Он подумал было уже, что их разъединили, и собирался повесить трубку, но тут другой женский голос произнес:

— Кабинет господина Жака Бодуэна. Кто его спрашивает?

С немного насмешливой улыбкой он повторил:

— Бернар Жанте.

Не для того ли так подчеркивается значительность этого человека, чтобы дать ему почувствовать разницу между ними? Ведь для него он не более как бывший муж Жанны, вдовец, какой-то там чудак, которого он никогда в глаза не видел.

— Соединяю с господином Бодуэном.

На том конце провода кто-то кашлянул.

— Алло! Кто говорит?

И он снова, уже в третий раз, кажется, повторил, не сомневаясь, что тот превосходно знает, с кем говорит:

— Бернар Жанте.

— Да. Я вас слушаю.

— Мне хотелось бы встретиться с вами. Я звоню для того, чтобы спросить, где и когда это можно сделать.

Наступило молчание. В трубке отчетливо слышалось тяжелое дыхание.

— Вы, по-видимому, не можете изложить ваше заявление по телефону?

— Это не заявление.

— Видите ли, я очень занят.

— Знаю. Много времени это у вас не отнимет.

— В таком случае… У меня в кабинете это неудобно. Минутку. Сейчас соображу. Знаете вы бар «Плацца»?

— Это при гостинице «Плацца» на улице Монтень?

— Да, да. Бар находится в подвале. Между тремя и половиной четвертого там никого не бывает. Хотите, сегодня в три? Погодите, я только загляну в свое расписание…

Он был там не один, в своем кабинете, и Жанте услышал, как он говорит кому-то, очевидно, секретарше, не подумав даже прикрыть трубку рукой:

— Во всяком случае, много времени это не займет. Я не дам долго морочить себе голову. Позвони-ка братьям Мортон, что наше свидание переносится на четыре. На всякий случай, скажите на полпятого. Алло! Вы слушаете, господин Жанте? Значит, договариваемся на сегодня, на три часа в баре гостиницы. Спросите у бармена…

У него было ощущение, что он успел за эти два дня сделать больше, чем за все те недели, что прошли после смерти Жанны. Все шло одно за другим без всяких помех. Ему не пришлось даже нарушать привычный распорядок дня. У него было время приготовить себе еду, позавтракать, вымыть посуду, убрать в комнатах и, наконец, умыться, надеть чистую рубашку.

На углу бульвара он сел на тот же автобус, которым несколько дней назад старая мадемуазель Кувер отправлялась в комиссариат VIII-го участка, на круглой площади Елисейских полей вышел и пошел по улице Монтень, пошел медленно, потому что приехал на пятнадцать минут раньше срока.

Он теперь много курил. Это было единственное, в чем он изменился за последние три дня. Он уже не считал, сколько выкуривает папирос и, случалось, курил одну за другой.

Его не обидело то, что г-н Жак, как мысленно он продолжал его называть, выбрал для их свидания бар ресторана. Ведь не обязательно же сделал он это, чтобы покрасоваться перед ним, он просто считал, что так им будет спокойнее.

В холле гостиницы человек в сером сюртуке, с серебряной цепью на груди и в белых перчатках вежливо и в то же время сурово спросил его:

— Что вы ищете, сударь?

— Как мне пройти в бар?

— Он сейчас закрыт.

— У меня там свидание с господином Жаком Бодуэном.

— Это в конце холла, левая лестница. Господин Бодуэн еще, кажется, не приходил.

Он шел вдоль витрин, окаймленных позолоченным металлом, по лестницам с коваными железными перилами, несколько раз поворачивал не в ту сторону, видел мельком женщин в парикмахерском салоне и, наконец, оказался в большой, прохладной комнате с низким потолком и глубокими кожаными креслами. Здесь никого не было. Легкое колебание воздуха свидетельствовало о том, что в помещении кондиционированный воздух. Где-то в глубине, за полуоткрытой дверью, слышался звон вилок. Он несколько раз кашлянул, чтобы дать знать о своем присутствии. Явился официант в белой курточке, молоденький блондин, очевидно, заменявший бармена в часы закрытия. Он что-то жевал. По-французски он говорил с заметным скандинавским акцентом:

— Вы ищете кого-то?

— У меня свидание с господином Бодуэном.

— Именно сейчас?

На небольших часах, стоящих среди бутылок, было как раз три.

— В таком случае он сейчас будет. Присядьте, пожалуйста.

Он раздумывал, в какое ему сесть кресло, когда в комнату с деловым видом вошел человек без шляпы, уже изрядно полысевший.

— Господин Жанте, если не ошибаюсь?

— Да.

— Пройдемте сюда. Не возражаете? Сядем за тот столик, там нам будет удобно.

Столик стоял в углу, далеко от стойки. Человек сел, предварительно подтянув складку брюк, и вытащил из кармана золотой портсигар, на котором была его монограмма.

— Курите?

— Да, благодарю вас.

Господин Жак чиркнул зажигалкой и поднес ему огня, так что на мгновение головы мужчин почти соприкоснулись.

— Я заставил вас ждать?

— Нет. Я только что пришел.

— Я считал более удобным встретиться с вами здесь, а не в своем кабинете. Надеюсь, вам понятно — почему?

— Совершенно понятно.

Бодуэн явно чувствовал себя неловко; исподтишка он наблюдал за Жанте, очевидно, пытаясь понять, с кем имеет дело. Они были приблизительно одного возраста и родились они недалеко друг от друга. Один из них привык повелевать, привык, чтобы ему повиновались, и был здесь в своей, привычной обстановке. А между тем, из них двоих наиболее нервозно вел себя именно он — молчание собеседника сбивало его с толку.

— Могу я узнать причину, по которой вы пожелали со мной встретиться?

Он держался настороженно, опасаясь, возможно, какого-нибудь шантажа. Возможно даже, что у него, как у Горда, мелькнула мысль: не вооружен ли Жанте?

Жанте не только был безоружен, он даже не испытывал никакого враждебного чувства, пристально всматриваясь в этого мужчину, с которым каждую среду встречалась Жанна на улице Берри и который в течение года платил за содержание Пьера.

Он, по-видимому, вел очень деятельную жизнь, — несмотря на занятость, несмотря на сотни людей, которые зависели от него, находил время завтракать и обедать в ресторанах, бывать в театрах, в кабаре, принимать гостей в своей квартире в Нейи, ездить в Довиль, в Канны, осенью охотиться, водить машину и садиться в самолет так же просто, как иные садятся в автобус.

— Вы любили ее? — наконец спросил Жанте.

Он не собирался это спрашивать. Вопрос невольно сорвался с его губ, он сам с удивлением услышал его, словно собственный его голос донесся к нему откуда-то издали.

Появившийся официант избавил Бодуэна от необходимости ответить немедленно.

— Вам что-нибудь подать, господин Бодуэн?

Тот повернулся к Жанте, как к гостю.

— Бокал шампанского? Ликер?

— Стакан минеральной.

— А мне фруктового сока, все равно какого.

И когда официант отошел:

— Только это вы и хотели у меня спросить?

— Не знаю… Нет… Для меня самое важное было увидеть вас…

Теперь он увидел его, и ему показалось, что он понял. И все же спросил тихо, почти шепотом, словно даже против собственной воли, просто потому, что не мог не спросить:

— Что она говорила вам обо мне?

— Если я правильно понял ваш вопрос, она отказалась уйти от вас и ни за что не хотела, чтобы вы когда-нибудь узнали правду. Она очень боялась огорчить вас.

— Почему?

Теперь, когда Бодуэн убедился, что муж Жанны ему не опасен, в голосе его стали звучать нетерпеливые нотки.

— Да потому, что она вбила себе в голову, что необходима вам.

— И она объяснила — почему?

— Вы что же, хотите, чтобы я ставил все точки над «и»?

— Нет. Я хотел знать, действительно ли она говорила вам об этом.

— Ну что ж, если это поможет сократить разговор, который мне в высшей степени неприятен, позволю себе сказать, что мне решительно все известно и о вас, и о ней.

— Вы бы на ней женились?

— Будь это возможно… Впрочем, это мое дело…

— Она вам писала?

— Почти ежедневно.

Сейчас уже неважно было, что Жанна отправляла эти письма тайком от него, когда ходила за покупками.

— Я не об этих письмах говорю, а о том письме, которое вам передали в полиции.

— Никакого письма мне в полиции не передавали… Спасибо, Ганс…

Он отхлебнул фруктового сока. Жанте не притронулся к кружке холодного виши, которую поставил перед ним официант.

— Но ведь она же оставила письмо…

— Откуда вам это известно?

— Его видела горничная, дежурная по этажу… Один из инспекторов сунул его в карман…

— Кто? Массомбр, тот, что приходил ко мне в контору?

— Не думаю. Какой-то другой. Может быть, инспектор Совгрен.

— Письмо было адресовано мне?

— Сначала я думал, что она написала его мне.

— А теперь?

— Теперь не знаю. Теперь не уверен.

— Так вы что, об этом хотели со мной побеседовать?

Он неуверенно кивнул головой.

— И это все?

— А больше она ничего вам не говорила? Очень она была несчастна со мной?

Господин Бодуэн закурил, не предложив на этот раз папиросы собеседнику, и бросил издали взгляд на часы, стоявшие на стойке бара. Теперь он держался более сухо и напористо.

— Вы что же, не понимали, что она задыхалась от этой вашей так называемой доброты? Позвольте не поверить вам, господин Жанте, что все это вы проделывали без умысла. Вам было необходимо, чтобы она всегда чувствовала себя виноватой, придавленной своим позором, потому что нормальной женщине вам стыдно было бы смотреть в глаза…

Гнев подступал ему к горлу. Он сжимал кулаки, сидя в своем кресле напротив Жанте, который сидел спокойно, чуть ли даже не с улыбкой на лице.

— Вы зачем сюда пожаловали? Может быть, надеялись, что я пожалею вас, что я стану просить прощения за то, что жил с вашей женой? Вы-то ведь ровно ничего ей не давали. А от нее требовали всего. Неужели вы не понимаете, что не может человеческое существо, живая женщина, изо дня в день торчать в четырех стенах, ожидая, что ее повелитель, думающий совсем о другом, соблаговолит милостиво подать ей знак… что он рассеянно погладит ее по головке…

Он остановился, чтобы передохнуть, глаза его были полны презрения.

— И, если уж на то пошло, я думаю, вам даже полезно все это услышать. Мало того, что вы импотент. Вы еще и нравственный урод, вы даже в эту минуту до того собой довольны, что сидите и слушаете меня с блаженным видом. Вам, видите ли, угодно было собственными глазами увидеть мужчину, к которому ваша жена прибегала каждую неделю, потому что ее жажда жизни была сильнее всего, сильнее жалости, сильнее…

— Она говорила это слово — жалость?

— Только что я раскаивался, что пришел сюда. А теперь даже очень рад этому. А то в последнее время я ведь тоже был немного склонен жалеть вас…

Жанте по-прежнему сохранял спокойствие, и удивительное это было зрелище — этот человек, неподвижно сидящий в чужом кресле, среди чуждой ему обстановки, и пристально, невозмутимо смотрящий на другого человека, от которого его отделял целый мир.

— Вы подумали о ребенке? — тихо спросил он ровным голосом.

Этого оказалось достаточно, чтобы вывести его собеседника из себя.

— Разумеется, я по-прежнему буду за него платить. Возможно, в связи с моим отсутствием в этом месяце деньги не были внесены своевременно. Я справлюсь у своей секретарши.

— Я взял его содержание на себя.

— Я верну вам эти деньги.

— Не надо. Дело не в деньгах.

— Если я правильно улавливаю вашу мысль… поймите, я человек семейный и не могу…

— Понимаю. А я могу.

— Это значит, что…

— Еще не сейчас, мальчику ведь надо свыкнуться с этой мыслью… Мало-помалу он привыкнет… И тогда…

Бодуэн сомневался, правильно ли он понял. Не показалось ли ему в эту минуту, что он ошибся в этом человеке, что был неправ?

— Вы собираетесь его усыновить?

— Да.

— Не знаю, каким образом я мог бы помешать этому.

— А вы и не можете.

— Больше вы ничего не желаете мне сообщить?

— Больше ничего. Кроме того, что Жанну похоронили в Эснанде.

— Это я знаю. Знаю также, что вы на похороны не поехали.

— А вы?

— Я тоже. Но я — другое дело. Кроме того, я ведь был в Бостоне.

— Да…

Жак Бодуэн встал и, в последний раз взглянув сверху вниз на Жанте, ибо тот все еще продолжал сидеть в кресле, направился к стойке.

— Запишите на мой счет, Ганс.

— Хорошо, господин Бодуэн.

С этим было кончено. Почти кончено. С остальным пришлось ждать почти месяц. Жанте не хотелось подниматься на четвертый этаж. Он ждал дня, когда мадемуазель Кувер явится за деньгами.

Она спустилась день в день и постучалась в его дверь.

— Прошу прощения, сегодня тридцатое и…

— Входите, мадемуазель Кувер, деньги вам приготовлены.

Он снова изменился с тех пор, как она его видела, и это начало беспокоить ее.

— Садитесь.

— Понимаете, мальчик вот-вот вернется из школы…

— Вот о нем я как раз и хочу поговорить с вами. В последнее время, когда мы встречаемся на лестнице или на улице… Я уже начал его приручать…

— Вы подарили ему ковбойский пистолет, коробку цветных карандашей. И мороженым вы его тоже, кажется, угощали?

— Он уже не так меня ненавидит…

— Чего вы, собственно, добиваетесь?

— Мало-помалу он поймет…

— Да что он должен понять?

— Что я не враг ему и не был врагом его матери. Что он будет потом жить здесь… Еще не сейчас, не пугайтесь… На какое-то время я еще оставлю его у вас…

— Что вы такое болтаете?

— Я собираюсь его усыновить и уже говорил об этом с инспектором Гордом…

— И он что, одобряет?

— Сначала он удивлялся, но потом понял и обещал помочь со всякими формальностями.

Она не верила своим ушам и тяжело дышала от волнения.

— Выходит, мало вам матери, так теперь…

Она смотрела на стены, словно это были стены тюрьмы, словно сама эта квартира была какой-то западней, ловушкой для человеческих существ.

— Да что же вы собираетесь из него сделать?! — внезапно вскричала она в полной растерянности.

— А вы? Ведь не будь меня, никто не стал бы платить вам за его содержание, не забудьте!

Он одержал победу. Несколько минут спустя она уже поднималась по лестнице, бормоча что-то невнятное.

Он закрыл за ней дверь. Он был один — теперь уже ненадолго. Он не стал садиться в кресло. Подошел к чертежному столу и склонился над своим незавершенным алфавитом, который когда-нибудь будет называться шрифтом Жанте.

* * *

В своей маленькой квартирке в районе Терн белокурая, пухленькая госпожа Совгрен, с ямочками на щеках, укладывала в стенной шкаф летние вещи, которые уже не могли понадобиться до будущего сезона. Некоторые из них только что привезли из прачечной, другие из чистки. Она проверяла, на месте ли пуговицы и залезала по все карманы, чтобы убедиться, что там ничего не осталось.

Так обнаружила она в кармане светлых брюк, которые муж ее не надевал уже несколько недель, какой-то слипшийся бумажный комок, судя по всему, бывший конверт, потому что на нем еще можно было с трудом различить несколько печатных букв.

ГО…Н…ЦА Г…ДЕ…Я

Она сразу поняла, что это значит «гостиница «Гардения», ведь как раз оттуда пришел ее муж завтракать после следствия в тот день, когда там отравилась какая-то женщина. Она сказала ему тогда:

— Ты бы переоделся, прежде чем садиться за стол… Твой костюм воняет трупом…

На брюках были коричневые пятна, и, помнится, она заставила его принять душ, пока доставала чистое белье и другой костюм.

Она подумала, стоит ли говорить ему об этой находке, и в конце концов решила, что не стоит; и так уж он слишком склонен расстраиваться по поводу своих служебных дел.

Так инспектор Совгрен, который все мысленно перебрал, а об этих брюках не вспомнил, никогда и не узнал, что сталось с письмом.

И Жанте тоже так и не узнал, что был прав, что Жанна действительно написала письмо и, вероятно, ему достаточно было бы его прочесть, чтобы все понять.

Но нужно ли было, чтобы он его прочел?

ПОСЛЕСЛОВИЕ

Пишу о незащищенном в нашем обществе «маленьком человеке».

Ж. Сименон

Более полувека продолжалась активная творческая деятельность всемирно известного французского писателя, бельгийца по происхождению, Жоржа Сименона, и за это время созданный им литературный герой — полицейский комиссар Мегрэ отметил два своеобразных юбилея: в 1987 году столетие со дня своего рождения (в романе «Первое дело Мегрэ» действие происходит в 1913 году и молодому комиссару Жюлю Мегрэ 26 лет) и в 1979 году — пятьдесят лет со дня написания романа «Питер Латыш», в котором впервые появился вскоре ставший знаменитым Мегрэ.

В 1972 году Сименон прекратил писать романы. Свой отказ он чистосердечно объяснил состоянием здоровья. Внушительным оказался итог того, что было сделано за многие годы интенсивной литературной работы, — на авторском счету за подписью Сименона (в молодости он нередко пользовался псевдонимами) значилось 214 книг.[1]

Но Сименон не принадлежит к тем, кто способен жить на покое, отключившись от тревог и страстей большого мира. Почувствовав, что он устал перевоплощаться в своих вымышленных героев, испытывать их мучительные переживания и вместе с ними бороться с судьбой, — Сименон решил обратиться к анализу и пересмотру своей собственной жизни. Важно подчеркнуть, что детальный самоанализ не оторван от происходящих за стенами дома писателя политических, социальных и культурных событий, за которыми он продолжает следить, чутко на них реагирует, обсуждая вслух перед диктофоном.[2]

Знаменательно, что интерес к его творчеству среди читателей разного возраста, принадлежащих к разным общественным слоям, живущих в странах с неоднотипными государственными системами и в несхожих природных и климатических условиях, не уменьшился и в наши дни, несмотря на то, что Сименон больше романов не пишет. В чем же причина неослабевающего внимания к нему широких читательских кругов, неизменного уважения и симпатии к писателю и человеку, так же как и к его герою, комиссару Мегрэ?

На вопрос, какое удовлетворение он получает от того, что столько людей читают его книги, Сименон ответил: «То, что они меня понимают». Понимать современников и быть ими понятым — одна из самых трудных и гуманных целей, которую жизнь ставит перед художником. Огромный, непрекращающийся и по сей день поток писем к Сименону (на которые он неизменно отвечает) — неопровержимое доказательство того, как он необходим людям.

А чем объясняет сам Сименон популярность Мегрэ и преданность ему читателей во всем мире? По словам Сименона, «Мегрэ такой человек, которого каждый хотел бы иметь своим другом. Он любит и уважает людей, и люди это чувствуют».[3]

В образе Мегрэ воплотилась мечта «маленького человека» об умном советчике и смелом защитнике. Вот почему комиссар Мегрэ, сам вышедший из народной среды, не мог не завоевать его доверие. «…если бы Мегрэ не был бы своего рода надеждой для других… наверное, о нем не читали бы во всем мире, даже те, кто практически не имеет своей литературы. Я не вижу другой причины», — признает писатель.[4]

* * *

Прежде чем стать профессиональным писателем, Сименон ряд лет сотрудничал в отделах происшествий и судебных хроник газет и журналов сначала в своем родном городе Льеже, а затем в Париже, куда приехал в 1922 году. Любопытно, что Сименон начинает с отдела происшествий, где, как он считал, подводится в какой-то мере жизненный итог, завершается столкновение человека с судьбой. Схватка с судьбой станет в дальнейшем ведущим конфликтом его социально-психологических романов. Обычно в отделе происшествий сообщается о самоубийствах и всевозможных преступлениях. Сименону приходилось объяснять читателям, почему и как все это произошло. Он посещает морги, больницы, тюремные камеры, залы судебных заседаний. Самые разнообразные, даже мельчайшие, впечатления сохраняются в глубинах его прекрасной памяти, которую передал ему отец. Труд репортера вводит его в повседневную жизнь людей разных профессий. Ему приходится бывать в зловонных меблированных комнатах, населенных эмигрантской беднотой, у клошаров[5] под мостами Сены и на Центральном рынке, где по ночам собираются безработные, бездомные люди.

В начале 20-х годов большим спросом у публики пользуются «развлекательные романы» (romans populaires). Прочитав несколько с наиболее интригующими названиями, Сименон решает, что может писать не хуже и придумывать такие же захватывающие сюжеты. В 1924 году он пишет «Роман машинистки» и менее чем за десять лет публикует множество любовных, приключенческих, детективных романов. Сочиняя для заработка развлекательные романы, Сименон, в известной мере, овладевает писательской техникой. Требования издателей соблюдать определенный объем романов, а также предельную их доступность даже для самых неподготовленных к чтению читателей в известной мере определили ясность и лаконизм сименоновской прозы.

Проходит несколько лет. Накапливается опыт. Теперь Сименон уже способен писать не по заданным трафаретам, но еще не чувствует себя подготовленным к созданию серьезных романов, о которых мечтал еще в ранней юности. С 1907 по 1918 год мать Сименона сдавала по дешевой цене комнаты с пансионом учащимся. В начале века в Льеже училось много иностранцев. После поражения первой русской революции среди них появляются поляки и русские.

Студенты сыграют значительную роль в судьбе подрастающего мальчика. «Они, — вспоминает Сименон, — разбудили во мне интерес к правовым проблемам. Я присутствовал при их горячих спорах о законах, судах, преступлениях и наказаниях в современном обществе. Но главное, они приобщили меня к русской литературе». Чтение Гоголя, Чехова, Толстого, Достоевского существенно повлияло на формирование его демократических убеждений и литературных вкусов. Студенческая среда и чтение запоем побуждают подростка Сименона посвятить жизнь созданию романов о схватке человека с судьбой, которые должны помогать людям в критические периоды их жизни. Именно в ту пору у Сименона возникает замысел очень своеобразного литературного героя, черты характера которого он позднее разовьет и углубит в образе комиссара Мегрэ.

Чтобы приступить к работе над серьезным романом, Сименону надо было найти героя, который помог бы ему разрешить ряд композиционных трудностей, связать отдельные эпизоды повествования и стимулировать развитие интриги. Сименон назовет литературного героя подобного рода meneur de jeu — поводырем. Не без влияния распространенных в ту пору английских детективных романов он полагает, что сыщик вполне подойдет на роль нужного ему персонажа.

Обращаясь к этому жанру, Сименон не собирается создавать главного героя по существующим литературным образцам. Он читает труды криминалистов, мемуары знаменитых детективов, знакомится с воспоминаниями известного во Франции полицейского комиссара Масе. Он получает разрешение присутствовать при утренних рапортах начальников отделов уголовной полиции и на допросах и даже участвовать в розыске лиц, заподозренных в преступлениях. За несколько лет у молодого писателя накопился немалый запас наблюдений.

* * *

С детства Сименона, росшего в условиях города, влекла природа. Особенно полюбил он море, его пряный солоноватый запах, сутолоку портов и пристаней, быт речников, моряков, лоцманов, чья жизнь проходит на воде. Как только развлекательные романы приносили ему немного денег, Сименон на весну и лето уезжал к морю. Весной 1929 года на паруснике «Остгот» он поплыл по каналам Франции, потом по Маасу, дошел до Северного моря и остановился в небольшом порту Делфзейле в Голландии, так как на «Остготе» обнаружили пробоину. В судьбе Сименона эта стоянка стала знаменательным событием.

Пока рабочие заделывали пробоину, оглушительно стуча молотками, Сименон, ни при каких обстоятельствах не изменявший привычке писать две-три главы романа в день, отыскал у берега канала старую бесхозную баржу. Он поставил туда ящик для машинки, на втором уселся сам, и этой старой барже суждено было стать колыбелью, где родился комиссар Мегрэ. Здесь, в Делфзейле, он стал героем романа «Питер Латыш» (1929).[6]

В течение 1930 года Сименон пишет романы: «Покойный мсье Галле», «Повесившийся на вратах церкви Сен-Фольен», «Коновод с баржи “Провидение”» и «Цена головы». В феврале 1931 года издательство Фейар выпускает первые тома серии романов о комиссаре Мегрэ. Огромный успех сопутствует их появлению. Вскоре автор становится популярен во Франции, а через несколько лет к нему приходит мировое признание.

* * *

Даже ранние, обычно относимые критикой к детективным, романы цикла «Мегрэ» отличаются от большинства произведений этого жанра как в литературе XIX века, так и в современной. Основой классического детектива служит раскрытие необычного преступления. Чем оно загадочнее, чем больше напоминает замысловатую шараду или сложную шахматную партию, тем больше привлекает писателей. Расследование подобного преступления, не оставившего никаких следов и улик, под силу только очень талантливым детективам, виртуозам аналитического мышления. Такими были, к примеру, сыщики-любители Огюст Дюпен и Шерлок Холмс — герои Эдгара По и Конан Дойла. Для Сименона же главное — объяснить социальные и психологические причины преступления. Он, конечно, учел любовь публики к детективному жанру, но существенно переделал его структуру, перенеся центр тяжести с раскрытия того, как совершено преступление, на то, почему оно произошло. Своеобразие романов Сименона в том, что раскрывается в них не столько преступление, сколько трагическая судьба обыкновенного, ничем не примечательного человека, страдающего от социальной несправедливости. За небольшим исключением, действующие лица в его романах — не профессиональные убийцы, не неуловимые авантюристы или шпионы высшего класса, а рядовые люди, к искалеченным судьбам которых привлекает автор внимание читателя.

Трудная жизнь приводит героев Сименона к столкновению с законами, и в отчаянии, не видя выхода, они совершают непоправимое. Мелкие служащие и рантье, ремесленники и речники, владельцы жалких лавчонок, бистро и дешевых меблированных комнат, консьержки и полицейские инспекторы, проститутки, нищие эмигранты и бродяги, недоучившиеся студенты и лица неопределенных профессий помещены в привычную им среду, особенности которой подмечены зорким и наблюдательным автором.

«Человек развивается не в безвоздушном пространстве, — не раз повторял Сименон. — Вот почему вначале для меня столь важно было научиться передавать специфику среды, в которой существует человек. Представление о роли среды в формировании характера дала мне русская литература».

Сименон вспоминал, что еще в первых романах цикла «Мегрэ» он пытался выразить мысль, которая уже тогда не давала ему покоя: «…один ли человек всегда ответственен за содеянное и в какой мере в нашем обществе человек может быть признан ответственным»?

Для выявления обстоятельств, толкнувших человека на совершение тягчайших проступков, для определения ответственности и понимания тайных истоков вины человека, нарушившего нравственные и правовые нормы поведения, Сименону и понадобился полицейский комиссар Мегрэ.

* * *

Ни обликом, ни характером Мегрэ не похож на знаменитых детективов Эдгара По, Конан Дойла или Агаты Кристи. Сименон постоянно подчеркивает, что его Мегрэ — рядовой человек, среднего культурного уровня, с незаконченным медицинским образованием. «Я часто думал, разве не существуют врачи, которые были бы одновременно целителями и тела и духа, иначе говоря, врачи, которые знали бы о больном все — его возраст, физическое состояние, нравственные возможности; такие врачи могли бы посоветовать человеку, какой путь ему лучше избрать в жизни. Это было в 1917 году. Вот таким я и задумал Мегрэ. Именно этим и занимается Мегрэ, и поэтому необходимо было, чтобы он два-три года проучился на медицинском факультете: ведь он должен обладать в какой-то степени медицинским подходом к людям. Для меня Мегрэ нечто вроде le racommodeur des destinées (штопальщика судеб)». У Мегрэ удивительное чутье на людей. От природы он наделен здравым смыслом, к тому же долголетняя служба в полиции обогатила его огромным жизненным опытом. У Мегрэ редкий дар перевоплощения, дар вообразить себя в «шкуре» другого человека. Ему важно понять, почему человек стал преступником, а для этого он должен досконально изучить его прошлое. «Человек без прошлого для меня не существует», — утверждает он. Свою основную цель Мегрэ усматривает не в задержании преступника, а в предотвращении преступления. Он считает себя ответственным за людей, с которыми его сталкивает жизнь, и никогда не идет на сделку с совестью, несмотря на неприятности по службе и стычки с начальством, на тревожное ожидание пенсии и страх уйти из гущи жизни на покой. Сименон сумел придать редкое обаяние немолодому, некрасивому, грузному, немногословному, мрачному и порой ворчливому человеку. Мегрэ никогда не теряет веры в людей и любовь к ним: «Именно потому, что я видел много всевозможных гнусностей, я смог прийти к выводу, что они с лихвой компенсируются смелостью, доброй волей и самоотверженностью людей», — говорит Мегрэ, и этой убежденностью он особенно близок своему автору.

Уже ранние книги цикла «Мегрэ» выделялись из многих современных детективов особым живописным мастерством, умением Сименона скупыми, но сочными мазками нарисовать и сделать зримыми обстановку, природные условия тех мест, где развертываются события романа. Французский писатель Даниель Ропс еще в 1932 году отмечал: «Господину Жоржу Сименону присуще такое изображение атмосферы и психологии, которое совершенно отделяет его от англосаксонских конкурентов и придает специфически французский характер его романам… Отметим, что господин Сименон обладает такими обширными познаниями страны и людей, что многие романисты могли бы ему позавидовать… «Безумный из Бержерака» или «Покойный мсье Галле» исключительно правдиво раскрывают «скрытую жизнь» героев». Даниель Ропс подчеркнул очень важный отличительный признак первых романов о Мегрэ. Уже в них Сименона интересует «скрытая жизнь» героев. Он ищет пути, которые введут его во внутренний мир человека, такую же цель он поставит и перед своими первыми «трудными» романами, к созданию которых также приступит в начале 30-х годов. Интересно отметить, что определенный круг вопросов освещается Сименоном одновременно как бы в двух планах: в социально-психологических романах и в цикле «Мегрэ». Прежде всего это относится к проблемам, связанным с социальным антагонизмом, неравенством в правах и перед законом, разобщенностью людей и непониманием между людьми, даже близкими, распадом буржуазной семьи, судьбами молодежи на Западе и т. д.

От романа к роману характер Мегрэ непрерывно развивается и усложняется. Писатель постепенно расширяет поле его деятельности. Из бедных предместий, провинциальных городков, рыбачьих поселков он попадает в респектабельные буржуазные кварталы, в высший свет и даже в правительственные сферы. Этот новый мир внушает ему отвращение, и всякий раз он в ярости покидает тех, кто причисляет себя к верхушке общества. Снисходительный к проступкам маленьких людей, Мегрэ безжалостен к богатым бездельникам, эгоистам, стяжателям и ханжам. С каждым романом растет критическое отношение Мегрэ к действительности. Обостряются конфликты с выпускниками юридических школ, не знающими жизни франтоватыми прокурорами, консервативными судьями и следователями. Раньше Мегрэ надеялся стать «штопальщиком человеческих судеб», верил в действенность своей помощи пострадавшим. Теперь он все чаще отдает себе отчет в ограниченности своих прав, в неспособности добиться справедливости при защите простых людей, в невозможности быть «вне политики».

«Создавая образ комиссара Мегрэ… я действительно пытался отделить и даже оградить его от политики. В то время я верил, что это возможно, мне хотелось убедить читателей в праве на существование честной, независимой и одновременно социально активной личности, стоящей вне существующих политических партий и течений. И я действительно искренне верил и считал, что полиция, органы правосудия и другие институты могут существовать в нашем обществе вне политики. Но, увы, — жизнь давно избавила меня от этих иллюзий молодости»[7], — признает Сименон. Вот почему в романах 50—60-х годов все чаще «Мегрэ разгневан», «Мегрэ терпит поражение», «Мегрэ защищается», «Мегрэ в тревоге» и т. д. В этих романах Мегрэ — умудренный опытом человек, в характере которого преобладают черты, свойственные психологу и врачу.

«По существу теперь разница между романами о Мегрэ и о не Мегрэ скорее в напряженности сюжета, чем в содержании. В романах, где действует Мегрэ, я ставлю порой более сложные проблемы, чем в своих социально-психологических романах. Опыт и мудрость Мегрэ помогают мне разрешать их и делать более доступными для читателей разных стран и разного культурного уровня», — говорил Сименон в интервью с автором этих строк в 1971 году.

* * *

Сименон часто повторял, что когда бы он ни перечитывал романы Достоевского, они всегда поражали его своей удивительной человечностью, которая помогает автору понять и объяснить противоречивые действия любящих, страдающих, униженных, доведенных до исступления людей. Одним из подлинных психологических шедевров он назвал рассказ «Кроткая».

«Сколько бы я ни писал романов о семейных трагедиях, возникших на почве непонимания и отсутствия откровенности между супругами, которые лишь после непоправимой катастрофы осознают, как были необходимы друг другу, — говорил мне Сименон, — я всегда мысленно обращаюсь к “Кроткой”».

В романе «Вдовец» (1959) отсутствует широкий социальный фон, нет серьезных философских и политических проблем, предельно сжато действие и ограничено число его участников — все направлено на поиск тайной подоплеки непоправимой беды, внезапно свалившейся на Бернара Жанте, мастера по художественным шрифтам, скромного, застенчивого человека, сторонящегося людей. Жанте удалось после женитьбы создать изолированный от внешней жизни, пугающей его бурными страстями и жестокостью, тихий, уютный мирок. Но он рушится как карточный домик: из дома внезапно уходит и не возвращается Жанна — жена Бернара. После долгих мучительных часов ожидания Жанте вынужден обратиться в полицию. В одном из отелей Парижа обнаружен труп Жанны. Не подлежит сомнению — Жанна покончила с собой. После дознания полиции Жанте в дальнейшем самому предстоит провести тщательное психологическое дознание, выяснить, что вызвало уход Жанны из жизни и какую роль сыграл он в этом решении. Жанте корит себя за то, что, поглощенный работой и довольный семейным очагом, никогда не задумывался над тем, счастлива ли жена. Эгоизм мужа заставлял Жанну вести двойственную жизнь, она боялась признаться Бернару, что до встречи с ним у нее был ребенок. Чувство невольной вины перед женой заставляет Жанте отказаться от пассивного отношения к жизни, признать свой нравственный долг перед покойной. Он решает заменить отца осиротевшему малышу. Только в этом Бернар Жанте усматривает отныне цель жизни и возможность выдержать невыносимое одиночество. Так во «Вдовце» намечает Сименон выход из тупика отчаяния.

* * *

На пороге своего восьмидесятипятилетия Сименон не прекращает работу — ежедневно, если позволяет самочувствие, ведет дневник, отвечает на многочисленные письма, внимательно следит за бурными общественными событиями и активно реагирует на них.

«Опасность миру сегодня настолько остра, что человек не имеет права замыкаться в узком кругу своих личных интересов. А писатель — тем более. Ведь он несет перед обществом двойную ответственность за его будущее. Он лучше и раньше других должен видеть как наиболее острые проблемы, встающие перед человечеством, так пути и их решения»,[8] утверждает Сименон.

Э. Л. Шрайбер

Примечания

1

80 томов о Мегрэ и 134 «трудных», там их называет он сам, романов, потому что в них возникают особо сложные и трагические ситуации.

2

С 1974 по 1981 год вышел 21 том воспоминаний, объединенных общим названием «Mes Dictées» — «Я диктую».

3

«Гудок», 1983, 13 февраля.

4

Там же.

5

Клошарами во Франции называют опустившихся, обнищавших людей, не имеющих постоянного заработка и лишенных жилья.

6

В 1966 году в Делфзейле воздвигнут памятник всемирно знаменитому комиссару Мегрэ.

7

«Известия», 1987, 5 апреля.

8

«Известия», 1987, 5 апреля.

Content

Жорж Сименон
ВДОВЕЦ

I В ЧЕТЫРЕХ СТЕНАХ

1

2

3

4

5

II ЖИЗНЬ ДРУГИХ

1

2

3

ПОСЛЕСЛОВИЕ

Примечания