Кэрен Бришо

Как бы нам расстаться

Посвящается скворцам, где бы они ни жили

Благодарности

Высказывать свою благодарность, мне кажется, бессмысленно, потому что простое «спасибо» не в состоянии передать признательность за какой-нибудь намек, за нахмуренный лоб, за смех, за сочувствие — за те незначительные вроде бы вещи, которые и делают друга другом. Но все-таки я попробую.

Спасибо вам, Б. Дж. Роббинс и Элен Эдвардс, за вашу эрудицию и компетентность. Спасибо Джерри Коргайету, собрату по перу, самоотверженно страдавшему вместе со мной, — за все сразу. Спасибо Джейд, которая учила меня терпению, помогала с компьютером и была со мной, когда я была так одинока… и когда одинока не была. Спасибо Марку Кнопфлеру за его способность всегда видеть необычное в обыденном. И большое спасибо Дейву за все (и даже больше), а особенно за то, что он много лет назад познакомил меня с «Алхимией», и за воспоминания о том, как мы с трудом продирались к нашему собственному (неудачному) переложению «Двух молодых влюбленных».

Глава 1

— Мама говорит, что скворцы совсем как люди, — сообщаю я Джоне, откинувшись назад и положив локти на шероховатую спинку парковой скамейки. — Что они жадные, все время дерутся, но все равно держатся вместе.

Джона смахивает на землю остатки раскрошенного хот-дога. Скворцы бросаются к ним, визгливо, пронзительно орут и клюют хлеб и друг друга.

— А мне скворцы нравятся, — говорит он. — Они похожи на тебя.

Я открываю рот, но он меня опережает:

— Я хочу сказать, тебя и меня. Мы всегда вместе и всегда ссоримся. — Он смеется.

Я тоже смеюсь, но я знаю: что-то изменилось. Не между нами. Не в нем. Во мне.

Мне скворцы не нравятся.

В Чикаго ранняя весна, и Ветреным городом его прозвали не смеха ради. Мартовские ветры — это невидимые демоны, стремящиеся отколоть кирпичи от зданий и выдуть все тепло из ваших легких. Пока мы возвращаемся в музей — на работу, — мимо нас проносится уйма всякой бумаги (хватило бы на целую тележку продавца газет). Низ лица я заматываю шарфом, а на уши натягиваю шапку. Слишком холодно, чтобы говорить. Да я и не знаю, что сказать, даже если бы было можно. Можно порвать с парнем, можно развестись с мужем, но нет общепринятого способа расставания с другом. Приходится просто постепенно от него отходить.

* * *

В первый раз я встретила Джону, когда мне было шесть. В первый день в первом классе.

— Уичита Грей! — кричала учительница поверх толпы. Она произносила это так: «Уи-чи-та-а-а-а».

Я ковыряла носками туфель жесткий сине-зеленый ковер.

— Уи-чи-и-и-и-та, — поправила я.

Я терпеть не могла свое имя — ведь я была единственным ребенком, которого звали как город. Город, название которого все как один произносили неправильно. Мамин священник — тогда она ходила в католическую церковь — говорил, что Бог слышит все мои молитвы и сделает то, о чем я его попрошу. И я каждый вечер молилась о том, чтобы мне сменили имя. Но месяц проходил за месяцем, и я поняла, что Бог меня не слышит.

— Что? Я тебя не слышу. — Учительница приложила к уху ладонь чашечкой. — Ребята, замолчите! Трещите, как белки.

— Уи-чи-и-и-и-та, — повторила я чересчур громким в наступившей тишине голосом.

Кто-то хихикнул.

— О! — сказала учительница. — Как мило. Это настоящее индейское имя, так ведь?

Я покачала головой.

— Нам надо будет разобраться, — заявила она. — Уверена, что это интересно всем.

Может быть, и всем, хотя я в этом сомневалась. Мне-то это было неинтересно. Мне хотелось провалиться сквозь землю. Но я пережила этот свой первый день, и даже сквозь землю не провалилась. Дожила до того хорошо организованного ада, который назывался перерывом на обед.

— Уи-чи-та но-сит лиф-чик, — нараспев продекламировал Беркли. Беркли ходил в тот же класс воскресной школы, что и я, и считал себя вундеркиндом, потому что мог разговаривать белыми стихами. Свою заунывную дразнилку он закончил тем, что попытался ущипнуть меня за бок.

Я бросилась прочь и бежала до самого турника со множеством перекладин. Я взобралась на него и стала раскачиваться с закрытыми глазами; каждый раз, перелезая с одной перекладины на другую, я молила Бога о том, чтобы он дал мне другое имя.

— Чи-и-и-и-та, — вдруг услышала я голос Бога. Вообще-то священник никогда ничего не говорил о том, что голос у него, как у первоклассника. Он скорее должен был низринуться с неба, как гром и молния. Или тихонько проникнуть ночью в комнату и дважды назвать человека по имени: «Самуил, Самуил!» Ну, или что-то в этом роде…

Я открыла глаза. Внизу, у моих ног, стоял мальчик, который сидел за партой в соседнем ряду. Я узнала его, потому что у него не хватало обоих передних зубов и волосы падали на лицо.

— Быстрая ты, — сказал он. — Прямо как гепард[1]. Наверное, поэтому тебя зовут Уи-Чита.

— Уичита — это город, — ответила я. — В Канзасе.

— Да, я знаю.

Он подошел к карусели и раскрутил ее. Я соскочила с турника на песок.

— Иди сюда, — предложил он. — Давай покатаемся.

Я покачала головой.

— Лучше ты один.

Мне не хотелось объяснять ему, что в последний раз, когда я каталась на карусели, меня стошнило.

Он бежал вдоль крутящегося края этого садистского изобретения, этого монстра из дерева и железа. Он мчался по кругу, толкая карусель изо всех сил, а потом запрыгнул на нее и откинулся назад, и голова у него запрокинулась так, что оказалась перевернутой. И он ездил так круг за кругом… А потом спустил ногу в грязь и остановил эту вращающуюся камеру пыток.

— Давай, — опять сказал он. — Я подтолкну, а ты покрутишься.

Я опять покачала головой.

Он протянул мне руку:

— Давай же. Не бойся!

Я опять стала трясти головой, но потом схватила его руку и вскочила на карусель. Ладошки у меня вспотели, и я чувствовала запах ржавчины от металла, сжатого моими пальцами там, где я мертвой хваткой вцепилась в прутья карусели. Площадка подо мной качалась из стороны в сторону в такт движению.

— Залезай сюда, залезай! — завопила я, испугавшись, что он раскрутит карусель до предела и убежит. Беркли сделал так на детской площадке в церковном дворе.

Он вспрыгнул на площадку рядом со мной.

— Я тебя не брошу, — сказал он. — Я Джона.

И меня стошнило прямо на него.

Как можно освободиться от друга? С мужем можно развестись. С парнем — порвать. Из дома можно убежать. Но от друга можно только постепенно отойти. А ведь я даже не знаю, сумею ли я постепенно отойти от Джоны. Как можно постепенно отойти от друга, которого знаешь столько же, сколько помнишь саму себя?

— Пойдем сегодня в Клуб? — спросил Джона поверх шарфа. — Или, может, хочешь пошататься по улицам и поглазеть на окружающий мир?

Он видит, что мне плохо. В последнее время мне всегда плохо. И я вижу, что его беспокоит то, что мне плохо. Вообще-то я не молчунья… Когда мне плохо, я кидаюсь на пол, бью по нему руками и ногами в приступе ярости, и обуздать меня трудно. Этот способ выражения гнева я унаследовала от матери. В детстве я столько времени просидела на заросшем сорняками пустыре позади нашего дома именно потому, что мама проводила уйму времени на полу, молотя по нему кулаками и вопя. Обычно на отца. Или на бабушку. Иногда это случалось в продовольственном магазине, потому что у них всю неделю не было рассыпчатого печенья с орехами пекан… Из-за этой своей генетической особенности я не молчу, когда мне плохо. Джона это знает. И я знаю, что он это знает. И я знаю, что он просто сходит с ума от того, что я не кричу в голос, хотя мне плохо.

— В Клуб, — говорю я, игнорируя его попытку завязать разговор и отдавая предпочтение его попытке продолжать притворяться, что у нас все в порядке.

Я кожей чувствую, как Джонз хмурится:

— Ну хорошо.

Клуб — это не просто клуб. Вы не увидите его в каком-нибудь идиотском телевизионном шоу, посвященном жизни города. И это не тот клуб, где все знают, как тебя зовут. Это грязная дыра в центре Чикаго с работающим всю ночь свободным микрофоном. Мы с Джонзом узнали о Клубе, когда у Кенни был период увлечения роком и он мечтал стать рок-звездой. Кенни нравилось, что там есть свободный микрофон, открывающий ему дорогу к осуществлению мечты. Таких голосов, как у Кенни, не так уж много (о чем бы там ни шептались по углам): он издает наполовину йодль[2], наполовину прерывистый крик, — а в Клубе, как правило, просто пускали по стереосистеме песенки Роберта Джонсона или «Сан-Хаус». Кенни привел нас как раз перед тем, как ему запретили приходить. А мы с Джонзом все ходим туда — в основном чтобы не встречаться с Кенни.

— Нам не обязательно идти туда, — говорит Джонз. — Можем не ходить, если не хочешь.

— В Клубе хорошо, — отвечаю я, продолжая игру в шарады.

Он останавливается посреди тротуара. Я делаю несколько шагов вперед, прежде чем сдаться и повернуться к нему.

— Что? — спрашиваю я.

Он делает шаг и с высоты своего роста смотрит мне в лицо. Глаза у него такие темно-карие, что кажутся черными. В их коричнево-черной глубине я вижу свое отражение: нескладная, растрепанная, просто Шалтай-Болтайка какая-то. То, что Джона продолжал расти, когда я остановилась на пяти футах шести дюймах[3] или около того, было для меня постоянным поводом для огорчения. Он вырос до шести футов с небольшим[4], и теперь мне приходится смотреть на него снизу вверх. Чтобы быть с ним на равных и смотреть глаза в глаза, мне надо вставать на цыпочки. Но мне все равно, что я смотрю на него снизу вверх… Нет, маленькое уточнение: мне было все равно. Сейчас меня это бесит.

— Да что с тобой? — спрашивает он.

Я пожимаю плечами. Но этот жест теряет свою выразительность из-за высокого воротника-хомута, свитера и тяжелого пальто из грубого драпа.

— Ничего.

Наше внимание привлекает какой-то шум. Это два скворца дерутся из-за обертки от хот-дога, по очереди стараясь вытащить ее из-под упрямо сопротивляющейся крышки мусорного бака на углу.

Джонз качает головой и улыбается себе в шарф.

— Пошли, Чита, — говорит он, обнимая меня за плечи.

Горячее тепло от его руки и бока постепенно проникает через толстую шерстяную ткань, через свитер, через скрученный воротник, пока наконец не достигает самой середины моей грудной клетки.

* * *

Когда появилась Морган, я училась в одном из старших классов. В то время мы с Джонзом еще не жили в Чикаго. Мы жили в Хоуве, городке в Иллинойсе, который с большим трудом втиснулся в «Дорожный атлас» Рэнда Мак-Нелли. Девушка с ковбойским именем приехала из Нью-Йорка и была слишком высокой, слишком светловолосой, слишком классной для «дерьмового городишки в прериях», как она охарактеризовала наш город. Все парни немедленно в нее влюбились. Морган была капитаном болельщиц, она махала своими красными помпонами и все время вертела бедрами. Когда Морган в зеленом «вольво» проносилась мимо единственной городской закусочной «Бургер Кинг», у мужиков вываливались на стол размякшие языки. Нью-йоркский папаша Морган сделал состояние на Уолл-стрит и вывихнул себе мозги. Жена привезла его в город, где прошли ее юные годы, и кормила через соломинку, держа на жидкой диете, пока Морган держала остальных хоувских мужчин на сухом пайке постоянного возбуждения. Бедные местные парни! Они никогда не видели даже живого жирафа, а он куда менее экзотическое животное, чем эта Морган.

— Это отвратительно, — в сотый раз сказала я, когда Морган на своей машине пролетела мимо окна «Бургер Кинг» и все мужчины, как по команде, проводили ее глазами. — Просто отвратительно, как все мужики слюни перед ней распускают. Никакого чувства собственного достоинства!

— М-м-м, — промычал Джонз с полным ртом, жуя жареную картошку.

Это было в среду. В среду у нас был бургер-кингский день (равно как и в понедельник, вторник, четверг и пятницу). Мы с Джоной потихоньку удирали из школы и обедали в «Бургер Кинг» вместе со всеми учениками старших классов.

— Это не кажется тебе отвратительным? — спросила я.

— Это просто физиология, — ответил Джонз. — Она новая самка в стаде, поэтому все самцы сразу насторожились. Их нельзя за это винить. Виноваты миллионы лет эволюции.

Я почувствовала гордость от того, что сидела рядом с единственным парнем, который мог спокойно рассуждать о физиологии и о Морган — и о том, и о другом — с таким солидным, почти ученым видом.

Гордилась я до субботнего вечера, пока не увидела Джонза, несущегося в зеленом «вольво» вместе с Морган.

Сидя наискосок от Джонза в нашем отсеке в Клубе, я откидываюсь назад, в уголок между спинкой, обитой потрескавшейся кожей, и стеной. В хороший день я, возможно, не стала бы прислоняться к стене, но сегодня день у меня совсем нехороший. Люди в Клубе еще не разогреты — в прямом смысле слова — и сидят в своих закутках, съежившись и не снимая пальто. Через час или два тепло человеческих тел и дыханий превратит это место в парилку. И тогда мы скинем пальто и шапки, как змеи — старую кожу.

Джонз облокачивается о стол и прижимает ладони к кофейнику с «Лучшим кофе Клуба». Это единственное, что в Клубе хорошо готовят. Кофе такой крепкий, черный и горячий, что поднимает на ноги и мертвецки пьяного.

— Холодно, — жалуется он.

— Ты о кофейнике? — удивленно спрашиваю я.

— Нет. Там, снаружи, — он смотрит вверх и наклоняет голову набок, — и внутри. У тебя все хорошо?

К потолку, покрытому листами тисненой жести, клубясь, поднимается дым. У меня просто руки чешутся. Вы поймете, как велика моя решимость бросить курить, если я вам скажу, что в кармане у меня при этом лежит пачка сигарет. Лежит, может быть, даже с прошлой недели, когда я выбросила остальные… Нет, с тех пор я надевала это пальто каждый день, поэтому вряд ли… Наверное, я все же купила ее в приступе безникотинового отупения. Сидя на столе, я щелчком достаю из пачки сигарету и прикуриваю от свечи (они горят на каждом столике — попытка Клуба создать «атмосферу»).

— Я думал, ты бросила, — говорит Джонз.

— Маньяна[5], — выдуваю я вверх облачко, отправляя его к остальному кружащему под потолком дыму.

Он смотрит на меня. По морщинкам, собравшимся у глаз, я понимаю, что мы вспомнили об одном и том же.

* * *

В тот вечер всю дорогу домой я бежала (в тот вечер, когда увидела, как Джона и Морган несутся вместе в зеленом «вольво»). В глазах у меня стояли красные помпоны болельщицы, валявшиеся за задним стеклом машины. И пока я бежала, они подпрыгивали, подпрыгивали, подпрыгивали при каждом ударе моих каблуков о мостовую.

Когда, толкнув наружную дверь с сеткой от комаров, я ворвалась в кухню, мама еще не спала. Она макала пекановое печенье в чашку кофе без кофеина. После пяти вечера никакого кофеина, никогда! Я схватила кока-колу и устремилась к себе в комнату, но меня остановил ее голос:

— А она без кофеина?

Я протянула баночку, чтобы она смогла посмотреть сама, но так, чтобы она не увидела моего лица. Грязь и слезы вызовут вопросы, а я знала, что грязь там есть. Слезы?.. Не помню.

— Хватит шататься с этим парнем, — сказала мама. — Я бы уже давно это прекратила, но твой отец и слышать не хочет. Говорит, что это не принесет вреда. — Она хмыкнула. — Не принесет вреда! Вы только посмотрите на нее: уже почти полночь, а она только-только заявилась!

Я не раскрывала рта, уставившись на лестницу, ведущую наверх, в спальню. В другой ситуации я бы начала визжать и орать по поводу этого «вреда», но в тот момент мозги у меня совершенно не работали из-за помпонов.

— Ну и видок у тебя! — продолжала мама. — Таскалась, наверное, по всему городу. Перед людьми стыдно — опять будут говорить…

Люди говорили, что правда, то правда. Говорили о маме: о том, как она ходит в продовольственный магазин за печеньем. И о папе: о том, как он ходит на почту к Долорес. Обо мне пока не говорили. Я еще не сделала ничего хотя бы наполовину такого же занимательного, как мама или папа.

— Спокойной ночи, мам, — сказала я, не давая ей времени на то, чтобы хорошенько завестись.

— Когда-нибудь ты пожалеешь, что не слушала меня, — ответила мама. — Когда забеременеешь и будешь думать, куда же это он подевался, твой красавчик.

У себя наверху я сдернула крышечку с банки колы и уставилась в окно. Еще до того, как я прикончила газировку, в стекло ударился камешек. Я подождала. Еще камешек, еще… Я все ждала. Может быть, я хотела немного помучить его, заставить поволноваться, почему я не выглядываю.

А ведь он мог просто подойти к двери и спросить, дома ли я. Несмотря на свои слова, мама разрешила бы ему войти и посидеть со мной (если только мы останемся внизу, а она будет поблизости). Но как-то в одном из фильмов, которые показывают в субботу вечером, мы увидели, как бросают камешки в окно, и решили, что теперь это будет нашим единственным способом общения. Нашим тайным способом. Как то секретное рукопожатие, которым, как принято считать, обмениваются масоны.

Я толкнула створку и открыла окно.

— Ну?

— Ну. — В свете, падавшем из окна, я видела, что лицо у него красное. Но не знала, из-за Морган это или из-за того, что он нагибался, подбирая камешки.

Подняв голову, он откинул волосы с глаз. И я решила простить его, хотя он и оказался таким же тупым, как все эти уроды. Именно из-за этого меня всю внутри корежило: как оказалось, мой лучший друг — урод.

Я перекинула ногу через подоконник и потянулась к ближайшей ко мне ветке дерева. Когда я хорошо ухвачусь за что-нибудь, то могу долго-долго висеть на руках. Ветка клонилась и клонилась вниз до тех пор, пока я не оказалась в четырех футах от земли. Тогда я отпустила ее и спрыгнула рядом с Джоной. Глаза у него были закрыты.

— Я внизу, — сказала я.

Его глаза открылись. Он не мог смотреть, как я это делаю: я не выношу катания на карусели, а Джона не выносит высоты.

Я понюхала воздух.

— От тебя несет Морган, — сказала я ему. — Вы что, проводили эксперимент по физиологии? — И я коротко рассмеялась, чтобы он понял, что мне это безразлично.

Он посмотрел на меня и нахмурился, как обычно — чуть-чуть. Я знаю, когда он хмурится, хотя могу этого и не видеть. Уголки глаз у него сужаются, как когда он улыбается, но по-другому, и лоб морщится. Насчет лба можно только догадываться, потому что он у него всегда закрыт черными волосами.

— Может, это и был эксперимент, — сказал он, — но только она об этом не знала.

— Что, даже не заметила? — спросила я.

— Да пошла ты, — ответил он, такой взрослый и безразличный, пахнущий потом Морган. Затем он достал пачку сигарет.

— Это она тебе дала? — спросила я опять.

— Нет. Вот, возьми — Он щелкнул по пачке и протянул мне сигарету.

Я взяла.

— Разве не с ней ты должен вот так стоять?

— Я же стою с тобой, — ответил Джонз.

Я выпускаю облачко дыма, которое сливается с клубами под потолком. Джонз смотрит на меня. По морщинкам вокруг глаз я догадываюсь, что он вспоминает о том же, о чем и я.

Глава 2

Но пока мы еще не погрузились в сентиментальные воспоминания, звонит мой сотовый телефон. Джонз подмигивает, и я тушу сигарету и роюсь в пальто в поисках телефона.

— Я хочу уйти, — произносит женский голос, но говорит он это в тот момент, когда Майк — владелец и бармен Клуба — ставит какую-то песню Джимми Хендрикса. Это означает, что Майк и его теперешняя девчонка вконец разругались. Когда все хорошо, Майк крутит блюзы. А когда плохо, то звучит «По всей сторожевой башне».

— Подождите минуту, — говорю я в телефон. — Я сейчас вернусь, — говорю я Джонзу. — Похоже, это Джина.

На улице ветер сразу же выдувает из меня весь дым и никотиновую одурь. Я прижимаюсь спиной к стене и засовываю свободную руку под мышку, чтобы не замерзла.

— Джина? — спрашиваю я. — Теперь я слышу.

— Я хочу уйти, — опять говорит Джина. И начинает плакать.

Джина — это моя младшая сестра, результат последней попытки мамы и папы наладить «нормальную жизнь». Интересно, что люди под этим понимают? Наверное, это блины, ветчина, улыбающиеся губы со следами сладкого сиропа, разлитого на обеденном столе… По крайней мере, мама и папа именно это считают нормальным. Потом мама забеременела и повалилась на пол в третьем проходе супермаркета, крича и жалуясь на плохой выбор печенья. Живот у нее становился все больше, а папины улыбки за завтраком — все реже. Но мне было двенадцать, и все это меня не очень волновало.

Блины я не люблю.

Джине сейчас шестнадцать, то есть мне… Господи Боже! Двадцать восемь.

Я роюсь в пальто в поисках сигарет, потом вспоминаю, что у меня нет с собой ни зажигалки, ни спичек — ничего, от чего можно было бы прикурить.

— Уйти откуда? — спрашиваю я Джину. Слезы у нее подсохли, и она в состоянии говорить.

— Отсюда, — шмыгает она носом. — Я хочу уйти и жить с тобой.

Ладно. Никотин мне не так уж и нужен. Предложение, мягко говоря, неожиданное. Я люблю Джину, она же моя сестренка. Она прямо куколка: рыжие волосы, веснушки и ноги, как у Барби. Но я не готова играть в мамочку, живя вместе с вечно недовольным подростком. И эта мысль до смерти пугает меня.

— Жить со мной? — переспрашиваю я.

— Даю слово, что пойду работать, буду помогать платить за квартиру и все такое.

— М-м-м… — Как ей объяснить, что я не единственная, кто живет в этой квартире. У меня есть соседка, Индия. Возможно, Индия сочтет, что семейные узы вовсе не такое уж веское оправдание тому, что в раковине будет валяться косметика Джины, а сток душа будет забит ее волосами. — Я живу с соседкой, — говорю я. — Мне надо спросить у нее, можно ли тебе немного пожить с нами.

— Я хочу жить с вами, — тянет Джина.

— Послушай... — Я сдаюсь и спрашиваю: — Что там у вас происходит? — Но, честно говоря, спрашивать нет необходимости.

— Я тебя ненавижу.

Такими были последние слова, вырвавшиеся у меня перед тем, как я хлопнула дверью дома в «дерьмовом городишке в прериях». И я до сих пор слышу, как кричит за дверью мама, пока я сбегаю по ступеням крыльца. За неделю до того я взяла половину денег, которые отложила из своей жалкой зарплаты в «Бургер Кинг», и купила машину. Машина эта была не лучше самого городишки, но стоила она как раз половину всех моих денег. А из второй половины я смогла бы оплатить жилье и первый семестр учебы в Чикагском университете. По чудесной случайности как раз тогда мне пришло письмо, в котором говорилось, что я — неплохой начинающий писатель. Так почему бы мне не смотаться в Чикаго и не попытать счастья?

Когда я спустилась вниз с чемоданом, мама просто взбесилась.

— Так ты все-таки уезжаешь? Оставляешь меня тут одну с пятилетним ребенком, за которым надо присматривать?

— Ребенок же у тебя, а не у меня. Это твой ребенок.

— Я родила, чтобы отец был дома, чтобы у тебя была нормальная жизнь.

— В следующий раз пользуйся презервативом, — орала я, выплескивая все, что услышала и пережила за последние дни накануне своего восемнадцатилетия. Мне так хотелось, чтобы мной гордились, радовались вместе со мной… Только вот гордость за меня — это не то, чего стоило ожидать от мамы и папы, которые, узнав о письме, только и сказали: «Посмотрим».

— А что ты знаешь о презервативах? — спросила мама, и глаза у нее сузились.

— Да уж побольше, чем ты.

И я уехала, бросив ей на прощание через плечо свой счет за все, что мне пришлось пережить.

— Я ее ненавижу, — говорит Джина. — Я его ненавижу.

Вы, может быть, думаете, что после неудачной попытки создать «нормальную жизнь», увенчавшейся рождением ребенка, отец оставил маму со всеми ее печеньями и ушел к Долорес? Вовсе нет. Наверное, они нужны друг другу. Может быть, они не в состоянии найти себе никого другого, способного поглощать весь тот гнев, который они испускают?

— Ладно, но временно, — говорю я. — И мне надо поговорить с Индией. Но можешь приехать на некоторое время.

Джина шмыгает носом в телефон.

— Я хочу жить с тобой, — опять говорит она.

И я прикусываю язык, чтобы не сказать: «Посмотрим».

Мы оговариваем какие-то мелочи, как пройти и как проехать, а потом она вешает трубку. Джина и не подумала устроиться на работу в Хоуве, поэтому неудивительно, что машины у нее нет. Ее привезет некто по имени Дилен. Я представляю себе двух подростков, вопящих на всю прерию на скорости девяносто миль в час и упивающихся неограниченной свободой. Маме бы это понравилось. Это дало бы ей еще один повод взвалить на меня вину за все: «Ну вот, она погибла в аварии, когда ехала к тебе: она была в той сгоревшей машине».

Да. Конечно. Во всем виновата я.

Большим и указательным пальцами я сжимаю переносицу. Я замерзла, сбита с толку, беспокоюсь за Джину и думаю о том, что мне сказать Индии. И о том, как бы мне потихоньку отойти от… Я возвращаюсь в Клуб.

Джонз сидит там, где я его оставила. Мне хочется, чтобы он обнял меня за плечи, хочется вновь испытать то теплое чувство в самой середине грудной клетки… Но вот поэтому-то нам и надо отдалиться друг от друга. Он смотрит на меня и улыбается. Но когда он улыбается, морщинок в уголках глаз у него нет.

Мы сидели на кровати Джоны, скрестив ноги. Его мать отказалась включать кондиционер на верхнем этаже их дома, и волны жаркого воздуха тихо влетали через открытое окно, и занавески шевелились.

— Сделай так еще раз, — попросил Джона.

Я высунула язык и дотронулась им до кончика носа.

Было лето. После того как эйфория от обретенной свободы истощилась и отступила, лето превратилось в череду дней, когда тринадцатилетние подростки только и делают, что все время мусолят и пережевывают свои проблемы, а интерес к собственному телу открывает им неизвестные ранее возможности. В моем случае это была способность дотронуться языком до кончика носа.

— Зачем такие сложности? — спросил Джонз.

— Кому что, — ответила я. — А еще можно плеваться, оттянув язык назад. Вот это действительно сложно.

— Ну, это-то каждый сделает.

— Я не сделаю. — Я открыла рот, прижала низ языка к верхним зубам и резко плюнула в него.

— Я так и думал, что сможешь.

— Тоже мне всезнайка.

— У тебя уши дергаются, когда ты смеешься.

— Да? А у тебя у глаз складки. — Я вытянула руку и дотронулась до кожи у его левого глаза. — Вот здесь.

Он отдернул голову от моей руки.

Я положила руку себе на внутреннюю сторону бедра.

— Здесь очень горячо, — сказала я.

— Джо-на, — донесся голос его матери снизу. Стены дома содрогнулись, как будто что-то упало, и по лестнице прокатилось ее сдавленное «Черт!»; сразу вслед за этим раздался звук стекла, бьющегося о твердую древесину и разлетающегося в пятидесяти разных направлениях.

— Тебе лучше уйти, — сказал Джона и поднялся с кровати. — Похоже, сегодня она слишком рано начала.

Его голос заставил меня вздрогнуть. Может быть, потому, что мне уже тринадцать и я поняла, что окружающий мир гораздо больше глобуса в школьном холле…

— А ты как же?

Он улыбнулся:

— Без проблем. — Но кожа у глаз в складочки не сложилась.

Я сажусь и прикидываюсь, что не вижу, что глаза у Джоны не улыбаются. Перегнувшись через стол, я забираю у него кофе и делаю несколько глотков горячего напитка, одновременно рассказывая ему, зачем звонила Джина.

— А почему она хочет приехать сюда? — спрашивает Джона.

Я закатываю глаза.

— Она же живет с моей матерью.

Уголок рта у него подергивается.

— И что с того? Я ее ни в чем не обвиняю, просто спрашиваю.

— Она говорит, что ненавидит маму и папу и что она и какой-то парень, которого зовут Дилен, приедут сюда. Индия меня убьет.

— Может быть, мне забрать твои компакты? — спрашивает он, весь воплощенные забота и сочувствие.

— Нет. Я завещаю их моргу, вместе с твоими органами. — Я прижимаюсь лбом к столу. — Не хочу я быть матерью, — говорю я.

— Ей же шестнадцать, — говорит Джона. — Ты уехала, когда тебе было семнадцать. У тебя здесь никого не было, а ты все-таки устроилась. И не думаю, что ей нужна мать.

— «Ты была у меня», — начинаю подпевать я, но потом замолкаю. — Надоела мне эта «Сторожевая башня», — говорю я вместо того, чтобы продолжать петь. — У Майка опять облом?

Джона откидывается на спинку стула, молча давая понять, что признает мое право на некоторую свободу в том, что касается игры под названием «Мама Джины».

— Я сам брал кофе, — говорит он. — С ним не разговаривал.

— Я хочу пива, — говорю я и выскальзываю из-за стола. — Принести тебе еще кофе?

Он протягивает мне свою чашку.

Никогда не давала себе труда спросить у Джонза, почему он такой трезвенник. Я не видела, чтобы его мать пила что-то, кроме воды из водопроводного крана. Думаю, что единственным намеком на «что-то другое» был звон разбитого стекла в то жаркое лето и небрежное Джонино «Сегодня она рано начала». Но спрашивать я никогда не спрашивала. Глядя сверху вниз на пустую чашку из-под кофе, я думаю, не является ли это знаком того, что мы с Джоной не так уж сильно связаны. Ну, то, что я его не спрашиваю об этом…

Джонз наблюдает за мной с таким же пристальным вниманием, с которым разглядывал ту картину, на которой был изображен старый орех с глазом. Или с ухом? Меня это нервирует, поэтому, чтобы он ничего не подумал, прежде чем отойти, я пожимаю плечами и улыбаюсь ему.

— Привет, Майк, — кричу я лохматому парню за стойкой. Мотнув головой, он откидывает волосы назад через плечо и кивает, давая понять, что услышал мое приветствие, заглушаемое исступленным пением Джимми Хендрикса. Майк напоминает мне одного из средневековых аскетов, которые прятались от мира в пещерах Святой Земли. Одного из тех, кто десятилетиями не знал мыла и бритвы. Внешняя сторона вещей Майка не особенно беспокоит. Наверное, этим можно объяснить потрескавшуюся кожу на диванах Клуба и стены, состояние которых не выдерживает никакой критики.

— Опять «Сторожевая башня»? — говорю (кричу) я, протягивая ему чашку Джонза и показывая на кран, прежде чем поднять один палец.

Наливая мне стакан пива, Майк качает головой:

— Сбежала ведь, с моим лучшим другом.

— Ну, значит, он не был твоим лучшим другом, — говорю я.

Он смотрит на меня так, как будто эта мысль ему в голову еще не приходила.

— Пожалуй, ты права, — говорит он, ставя пиво на угол стойки. — С кофеином или без?

— С кофеином.

Поставив рядом с пивом кофейник, он упирается своими большими руками в прилавок.

— С тебя два пятьдесят. В том числе и за ту чашку, которую взял твой дружок, когда я отвернулся.

Он говорит это с улыбкой. Кофе в Клубе бесплатный. Майку просто нравится неназойливо подчеркивать это. Бесплатный кофе — это старая традиция в таких пивных. Хотя многие новые клубы, ну, те, где разноцветные огни и слишком много телевизоров, не особенно беспокоятся о старых традициях. Вот в «Старбаксе», например, за чашку кофе берут больше, чем в других местах за порцию виски высотой в два пальца. И пошли они, эти традиции, сами знаете куда. Но Майку традиции нравятся. И нравится подчеркивать, что традиции ему нравятся.

— Спасибо за кофе, — улыбаясь говорю я и расплачиваюсь за пиво.

Он засовывает доллары в выдвижной ящик кассы.

— Не слишком громко? Может, сделать потише? — спрашивает он, показывая себе за плечо, на проигрыватель.

Это что-то новенькое. Майк всегда заканчивает разговор после намека на бесплатный кофе. Несколько раз я моргаю, потом смотрю на проигрыватель и на пляшущие зеленые огоньки небольшого индикатора громкости. Джимми Хендрикс тонет в визге и зубовном скрежете гитарных струн.

— М-м-м… Да. Неплохо бы.

— Может… — Он рывком опускает голову. — Может, что-то не так?

Я нагибаюсь, чтобы видеть его лицо. Оно все красное.

— Майк, ты всегда ставишь Хендрикса, когда от тебя уходит девушка.

— Да, но…

Я перегибаюсь через стойку и стаскиваю со стеллажа диски «Блюзовой коллекции».

— Поставь вот эту, — говорю я, показывая на первую песню.

— Билли Холидея? — спрашивает он. Потом смотрит на название и улыбается.

Неся кофе и пиво, я возвращаюсь к своему столику, а Билли Холидей начинает петь про то, как девчонка «все испортила, и ничего хорошего в этом нет».

Джонз пристально смотрит на меня.

— Фея, где твоя волшебная палочка? — спрашивает он меня.

Согнувшись пополам, чтобы залезть в наш отсек, я смотрю поверх столиков в сторону Майка — как раз вовремя, чтобы увидеть, как он опять опускает голову и краснеет. Затем он принимается неистово возить тряпкой по стойке с почти религиозным фанатизмом.

— Это что, та штуковина, с помощью которой исполняются добрые и злые желания? — спрашиваю я Джону. — Может быть, она мне скоро понадобится, когда он опять будет ставить Джимми Хендрикса.

— Тогда тебе не придется целовать его, желая спокойной ночи, — отвечает он.

— Кого, Джимми?

Джона смеется, но на его лице мелькает что-то, не сочетающееся с морщинками вокруг глаз.

Глава 3

В конце концов я бросила пытаться заставить людей правильно произносить мое имя. А может, и неправильно — как посмотреть. После множества перекличек в течение семестра-двух я поняла, что преподаватели, так или иначе, всегда рифмуют «Уичита» с «пустота», а не с «нарочито». И я перестала поправлять людей: наверное, этим и отличается жизнь в большом городе от обитания в городишке в прериях. И уже было странно, когда Джонз называл меня «Уичи-и-та», но и к этому я привыкла.

— Вам домой? «Универсальные перевозки» к вашим услугам! — говорит Джона, когда мы выходим на ночной холод.

Это наша старая шутка. Как-то мы поспорили, что он не сможет пронести меня до конца квартала. Он смог. Я проиграла. Но в последнее время меня ужасает даже мысль о том, чтобы прикоснуться к нему.

Я слишком в нем нуждаюсь.

Я слишком от него завишу.

Когда у меня трудности, я иду к Джонзу. Когда мне грустно, я звоню Джонзу и он приходит и успокаивающе похлопывает меня по плечу, пока я вздыхаю и жалуюсь. Когда я злюсь… Ну что же, Джонз хоть не смеется, когда я срываю кожу на руках, молотя по предметам, чересчур твердым, чтобы бить по ним со всей силы.

Если у меня и начнутся трудности с Индией, то только по моей вине. Она лучшая соседка из тех, что у меня были. Моет за собой посуду… Не бог весть что, конечно, но предыдущая моя соседка считала себя ценительницей изысканной пищи и пачкала уйму посуды, делом доказывая, как велики ее кулинарные таланты. У талантливых поваров, помимо многочисленных кастрюль, тяжелых сковородок, ножей и разделочных досок, обычно есть и посудомоечные машины. А в моей квартире только мойка-раковина без всякой хитрой автоматики. Индия не отличит гурмана от грубияна — питается она готовыми салатами и хлопьями, — зато знает, как открыть кран с горячей водой и как пользоваться моющими средствами. Так что мне есть с чем сравнивать, и я не жалуюсь.

Однажды, когда Джона ворвался ко мне, наотмашь ударил меня по щеке, а затем выбежал из квартиры, Индия сказала:

— Ну, ребята, можно подумать, что вы женаты или что-то вроде того. Вы что, срослись друг с другом?

Вот так.

А потом я увидела по телевизору репортаж о сиамских близнецах, сросшихся головами. Они были откуда-то из Афганистана, или Казахстана, или еще из какого-то «стана» и ехали в госпиталь «Джон Хопкинс»[6] или какую-то другую больницу… В общем, я не помню подробностей; важно, что это были два маленьких ребенка, и у них срослись черепа, и врачи не знали, достаточно ли там мозга, чтобы при разделении они оба выжили, или у них один мозг на двоих. И я сидела, смотрела на экран и думала: «О Господи, а у меня-то есть собственный мозг?»

Или я просто часть Джоны? Я имею в виду, мозга Джоны.

А все из-за Индии, из-за того, что она сказала, будто Джонз и я срослись друг с другом. Наверное, именно так нисходит озарение — кажется, так называется, когда люди вдруг что-то понимают, — а потом появляется подтверждение тому, что это озарение соответствует действительности. Вот, например, жене вдруг приходит в голову: «Боже! Он мне изменяет!» А потом она начинает находить какие-то квитанции за цветы, которых она в глаза никогда не видела, и за номера в гостинице в квартале от дома… Индия говорит: «Вы что, срослись друг с другом?» — и я смеюсь, но когда вижу репортаж о сиамских близнецах, то начинаю задумываться, не общий ли у нас с Джонзом мозг. Бывают у меня собственные мысли? Могу я, скажем, самостоятельно пошевелить мизинцем или надо, чтобы сперва Джонз подумал об этом? Могу ли я пойти? И так далее.

Ну в общем, вы понимаете, о чем я.

Поэтому, когда Джонз спрашивает, не нужно ли доставить меня домой, я не могу без содрогания коснуться его, потому что боюсь, что тогда мы окончательно сольемся и я уже не в состоянии буду даже дышать самостоятельно. Печально, когда оказываешься в таком положении в двадцать восемь лет, прожив одиннадцать лет вдали от дома. А у тебя уже степень магистра искусств, полученная за писательское творчество, и ты убиваешь себя, строча просьбы о грантах для заштатного музея… И отношения с мужчинами ни к чему не приводят, потому что у всех мужиков мозги загустели.

Так вот, во всей этой каше мне надо изображать мудрую женщину перед своей младшей сестрой и каким-то парнем по имени Дилен. Ну может, не мудрую женщину, а помесь приветливой хозяйки с психотерапевтом… А может быть, — черт, опять эта мысль! — милую мамочку.

— Эй! — говорит Джонз, водя рукой у меня перед носом.

— Надень перчатки, — наставительно заявляю ему я, репетируя роль мамочки.

Он щиплет меня за нос, сводя на нет всю мою родительскую солидность.

— Ладно тебе, — говорит он, шаря в карманах в поисках перчаток. — Мамочка из тебя никакая.

— Да знаю я.

Роль мамочки — это одна из тех вещей, от которых у меня с души воротит. И цветы в волосы вдевать я не умею, а еще я не… Но об этом надо рассказывать отдельно.

Как-то я пошла гулять с Неряхой Джефом Скалетти. Он каждое утро сидел на покрытом красным ковром помосте у входа в столовую, чтобы просто сказать мне: «Привет, Уичита». Он был одиноким изгоем, и мне было его жалко.

Джеф не мылся. Как и все мы, он ходил на занятия по физкультуре, но никогда не принимал душ после того, как обливался потом на этих занятиях. Его подмышки были предметом шуточек всей школы. А в ушах Джефа было столько серы, что это бросалось в глаза, так что следовало быть осторожной и не смотреть на него сбоку.

Неряха Джеф… Мне было его жалко. Ни с кем нельзя вести себя так, как будто он кусок дерьма. Ни с кем! Тем более если он пока не сделал ничего такого, чтобы считать его куском дерьма… Жизнь и так лепит на человека много всякой грязи. Но почему-то всяким гадам всегда хочется добавить.

Я сказала, что пойду с ним на танцы старшеклассников. Я была в восьмом, поэтому с его стороны не было таким уж подвигом пригласить меня. Может быть, он просто решил, что я не смогу сказать «нет». А может быть, я была единственной, кто каждое утро в ответ на его приветствие тоже говорил «Привет!»…

Мама была довольна, что ее девочку пригласили на свидание. Малышка Джина вопила где-то в задней комнате, пока мама пыталась вплести мне в волосы цветы (это никак не получалось). Волосы у меня — просто русый шелк. Я не хвалюсь. Боюсь, это единственный приличный способ выразить ту мысль, что волосы у меня были — и есть — такие тонкие, что в них ничего не держится. Цветы все время повисали головками вниз и потом выпадали из прически.

— Не вертись, — приказала мне мама, когда Джина на минутку замолчала, чтобы набрать в легкие воздух, и она могла не сомневаться, что я наверняка ее услышу.

— Идиотские цветы, — ответила я, уклоняясь от ее рук.

Мама схватила мои волосы в кулак и потянула назад.

— Ты будешь красивой, даже если я тут трупом лягу. Твоему мальчику понравится.

Вся кожа у меня на голове болела.

— Они же не будут держаться, — сказала я. — Брось ты это.

Джина опять принялась кричать.

Мама воздела руки к небу.

— Замечательно. Давай продолжай в том же духе. Пусть все старшие девочки издеваются над тобой. Ты, наверное, этого хочешь?

Я выбежала из комнаты.

Уж и поиздевались надо мной «старшие девочки»! Но не потому, что в волосах у меня не было цветов.

Джеф принял ванну.

Любопытно, что мытье может послужить поводом для безудержного веселья, но в данном случае чистота тела была чем-то почти анекдотическим. Как Бог.

— Эй, Джеф, — сказала одна девочка, — здорово ты почистился. — Тут она и ее подружки хихикнули, изображая красоток-недотрог, как принято на таких сборищах.

Джеф лишь посмотрел на нее. Озадаченно. Как охотничья собака, которая не понимает, почему охотник хочет, чтобы она убила этого милого пушистого енота.

— Пошли, Джеф, — сказала я и, схватив за локоть, потащила его к столу с едой. Он принялся черпать какой-то пунш, но я его остановила.

— Он же с градусами, — сказала я, дернув подбородком в сторону боковой двери гимнастического зала, где Клайв, сторож, потягивал нечто из маленькой бутылочки. — Клайв подливает в него спирт после каждого танца.

Джеф наклонился и понюхал пунш.

— А пахнет приятно, — сказал он.

Я не стала говорить ему, что сквозь то количество одеколона, которое он вылил на себя, почувствовать запах хоть чего-нибудь еще просто невозможно.

— Уж поверь мне, — ответила я.

Эти слова заставили меня подумать о Джоне. О том, как Джона сложился пополам от смеха, когда я сказала ему, что иду на бал старшеклассников с Неряхой Джефом. Иногда мне очень хотелось сбить с Джоны спесь. Он мог быть таким уродом… А в то утро мама выгнала нас обоих с крытой веранды, потому что он все твердил, что мне надо будет поцеловать Неряху Джефа, а я во весь голос возражала, что поцелуи повесткой дня не предусмотрены.

— Вы, два чертовых скворца, — кричала мама нам вслед, когда мы, надувшись, потащились в школу, — опять клюете друг друга!

Вот тогда-то мама и узнала, что у меня свидание с Неряхой Джефом, в результате чего я и оказалась сидящей на кровати (за неимением в доме парикмахерского кресла), и цветы вываливались у меня из прически и рассыпались вокруг.

Я все еще не простила Джоне ту боль от натянутой на голове кожи и цветы вниз головками, бьющие меня по глазам. И я просто не могу представить себя, суетящуюся по поводу цветов, мальчиков и вопящих младенцев. Похоже, мне стоит перескочить стадию младенцев и сразу перейти к подростковому возрасту. Все зависит от того, насколько выросла Джина по сравнению с тем, когда я видела ее в последний раз. Четыре года, а может, и пять лет назад…

Не могу я с этим свыкнуться.

— Все еще раздумываешь об «Универсальных перевозках»? — спрашивает Джона.

Я пытаюсь улыбнуться и не думать о слиянии тел и душ.

— Нет, — говорю я, лихорадочно стараясь подыскать приличную отговорку. — Я… я думаю, что хорошо бы прийти домой до того, как Индия ляжет спать, чтобы поговорить с ней о Джине.

По лицу видно, что он хочет возразить, — явный знак, что понимает: меня укусила какая-то муха, и он разочарован тем, что я не прибегаю к услугам знакомого специалиста по дезинсекции, — но ограничивается тем, что просто пожимает плечами.

— Хорошо.

— Я возьму такси, — говорю я, зная, что такой расход в моем бюджете не предусмотрен.

— Хорошо.

«Хорошо» — и только. Не предлагает взять такси на пару или подвезти меня, или убедить, что мне это не по карману…

— Тогда пока, — говорю я и размахиваю рукой, голосуя. И не предлагаю взять такси на пару, или подвезти его, или защитить свое право на такое проявление экстравагантности…

Он кивает.

— Увидимся завтра.

Затем он поворачивается и уходит.

Я влезаю в машину, называю водителю адрес и откидываюсь на спинку, чтобы подумать. Что-то не то я делаю. Веду себя с Джоной так, будто он кусок дерьма, а он не сделал ничего… ну, если только в тот раз… Нет. Он не сделал ничего такого, чтобы с ним обращались, как с куском дерьма. А я все-таки обращаюсь с ним именно так, потому что не знаю, как мне с ним себя вести.

Вообще-то обычно я знаю, как и что делать. Когда я принимаюсь за что-то, чего я никогда раньше не делала, я сначала исследую проблему. Иду в библиотеку, нахожу книги, когда-либо написанные по этому вопросу, прочитываю их все. Или, по крайней мере, просматриваю, в зависимости от того, сколько всего написано по этой теме. И только потом, до зубов вооруженная мнениями специалистов, я выхожу на поле брани и вступаю в битву.

После озарения по поводу сиамских близнецов я тоже пошла в библиотеку. Библиотека — это именно то место, где можно найти книги специалистов. Полок с художественной литературой в последнее время сильно поубавилось, поскольку всем нужны в основном новейшие популярные издания, где излагаются мнения специалистов. Так что романы и стихи уступают место книгам, посвященным тому, как сбросить вес (десять фунтов за тридцать дней!), как удержать мужчину, как уйти от мужчины, излагающим систему из двенадцати шагов к успеху, систему из восьми шагов к обретению популярности, способ покончить с подмышечным грибком, питаясь в течение шести недель только гамбургерами и йогуртами и т. д. и т. п. А мировая художественная литература лежит невостребованная где-то в самых дальних уголках библиотек.

Но никто из специалистов не дает квалифицированного совета, как расстаться с другом. Они дают массу советов, как привлечь друга, но ни единого совета, как оттолкнуть его от себя. Или как разделить сиамских близнецов, если уж на то пошло.

Поэтому мне приходится действовать на свой страх и риск. А знаний по этому вопросу у меня маловато.

— Сюда? — спрашивает меня таксист.

— Что?

— Сюда, что ли? — тычет он большим пальцем в сторону бокового окна, у которого сижу я.

Я выглядываю и вижу свой дом.

— Ах, да. Спасибо. Я тут задумалась о том…

— С вас двадцать пять.

— Черта с два. Десять. Что там на счетчике?

Он улыбается. Почти так, как надо по системе из восьми шагов.

— Счетчик сломан.

Ошибка наивного новичка. Можно подумать, я в первый раз такси беру. И почему я не проверила счетчик, когда садилась? Но я была слишком погружена в свои размышления. Я бросаю десятку на сиденье рядом с ним и выскальзываю из машины. Дверь моего многоквартирного дома всего в шести футах, я знаю, что мы не накатали больше чем на десятку, и я никогда особенно не интересовалась системой из восьми шагов.

— Пошла ты… — говорит таксист и отъезжает. Но звучит это не обиднее, чем «Простите, мы не поняли друг друга». Нет накала. Без этого в Чикаго не прожить, не то что в каком-нибудь Хоуве. Если, чтобы как-то прожить, надо все время работать, небольшая схватка по армрестлингу не сможет выбить человека из седла, поскольку у каждого руки уже и так вывернуты теми, кто разбогател, ничего не делая, просто имея акции какой-нибудь компании.

Когда я открываю дверь, Индия смотрит какую-то программу, что-то вроде «Где гаснут звезды рока?».

— У меня плохие новости, — говорю я.

— Тебе звонила сестра, — одновременно говорит она. — Они заблудились где-то в районе Джолиета и не могли дозвониться до тебя по сотовому.

— Это и есть моя плохая новость, — говорю я, принимая удар. Джина, когда звонила, даже не сказала мне, насколько близко она от Чикаго.

— Новость о чем? Что у тебя в мобильнике сели батарейки? — спрашивает Индия, выключая телевизор как раз вовремя, чтобы спасти нас от «рока на стадионах в восьмидесятые».

— Джина хочет жить с нами.

Индия опускает глаза на телевизионный пульт.

— Я сказала ей, что она может пожить с нами некоторое время, но я не говорила, что она может жить здесь постоянно.

Индия не отрывает глаз от пульта.

— У нее был скандал с мамой и с папой, — говорю я, и в животе у меня появляется чувство отчаяния. — С ней парень, которого зовут Дилен.

— Да? Именно из-за него они и заблудились. По крайней мере, так я поняла из того, что она говорила. — Индия смотрит на меня. — Это же квартира только с двумя спальнями.

— Я знаю.

— Не с тремя и не с четырьмя.

— Я знаю.

Она качает головой.

— Могла бы меня спросить.

— Я как раз и собиралась это сделать, — говорю я, понимая теперь, что мне надо было сразу же позвонить ей, но я была слишком озабочена своими мыслями о том, как бы мне не стать мамочкой, и о том, как бы мне оттолкнуть от себя Джону. — Конечно, мне надо было сразу тебе позвонить.

— Да уж.

— Ты моешь за собой посуду, — говорю я. — Лучшей соседки мне не найти.

Индия смеется.

— Я же не съезжаю, — отвечает она. — Но мне бы не хотелось заставлять съезжать тебя.

— Ха-ха-ха. Мне тоже не хочется, чтобы она жила здесь, но…

— Она твоя сестра, — говорит Индия, и в ее голосе звучит слишком явный упрек. — Ты же не можешь сунуть ей в руки чемодан и выставить на улицу.

Я чувствую, как к шее подкатывает волна жара.

— Нет, конечно, но…

— Ну, так дай ей неделю на поиски работы…

— Она никогда не работала. Я уверена, что она ничего не умеет делать, разве что красить ногти.

Индия пожимает плечами, что напоминает мне о Джонзе.

— Дай ей неделю, а потом она и Дилен съедут и найдут себе другое жилье или сбегут домой, как нашкодившие щенки.

— Думаешь, сбегут?

— Скорее всего, нет. Но помечтать-то можно. — Она потягивается. Вся она — воплощение кошачьей грации и, кажется, состоит из одних костей. Она из тех гибких, худых женщин, способных носить кожу и меха так, как будто это неотъемлемая часть их тела. Я-то выгляжу немного по-деревенски, как будто меня выращивали на ферме и кормили зерном. На самом деле это несправедливо. Если меня кормили зерном, то и кожа на мне должна смотреться вполне естественно. В конце концов, коровы же едят зерно. Или кожу получают только от холощеных быков? Но и быки едят зерно, так ведь? А кому из них дают гормоны роста? Никогда не могу запомнить подробности…

— Прости, — говорю я, покончив с коровами. — Я постараюсь отвязаться от них побыстрее.

Она машет рукой.

— Забудем об этом. Но, наверное, тебе бы хотелось вытащить их из этого Джолиета. — Ее передергивает. — Бр-р… Эти пригороды…

Я звоню по номеру, который оставила Джина. Телефон какого-то Денни. Я описываю ему мою сестру, и только потом до меня доходит, что ей уже не двенадцать лет.

— А теперь постарайтесь представить, как она растет, — говорю я ему. — Как в той мультяшке, рекламирующей детское питание.

Человек на другом конце провода на минуту замолкает, а потом я слышу голос Джины:

— Уичи-ита?

Слышать, что мое имя произносят правильно, настолько непривычно, что я едва удерживаюсь, чтобы не сказать, что она не туда попала. Но я все же отвечаю:

— Да, я.

— Мы заблудились где-то рядом с Джолиетом, — говорит она.

— А вы спрашивали, в каком направлении ехать?

Молчание.

— М-м-м… Знаешь, нам хотелось есть, и мы…

Я щиплю себя за переносицу и жалею, что у сестры нет компаса, указывающего шкодливым щенкам дорогу домой. Было бы неплохо.

— Прости, — говорит Джина. Она прикрывает рукой трубку и спрашивает кого-то — вероятнее всего, человека с ментальной программой, позволяющей воссоздавать возрастные изменения внешности, — знает ли он, как добраться до Чикаго.

Я еще сильнее щиплю себя за переносицу.

— Мы будем у вас, — говорит Джина, — примерно через час.

Если только вы опять не заблудитесь или не остановитесь, чтобы купить пончиков.

— Ладно, — говорю я. — Теперь вы поняли, куда ехать?

— Да. — И она вешает трубку.

— Ну что, все в порядке? — спрашивает Индия.

— Вроде бы.

— Тогда пойду приму ванну. Видимо, в ближайшем будущем за горячей водой у нас будет очередь.

Глава 4

Давным-давно, в колледже, у нас был профессор (какой курс он читал, не помню, помню только, что это было что-то из обязательной программы), и он на какой-то лекции сказал, что мы лишь сумма наших генов, не более того, но и не менее. Все реакции, все решения так или иначе запрограммированы в нас с помощью молекул ДНК, доставшихся нам от предков. Потом он использовал этот довод для того, чтобы оспорить «эту ахинею Юнга о коллективном бессознательном», и усыпил всех слушателей. И во сне я видела, что у меня развилась потребность в пекановом печенье и эмоциональном насилии. Эта мысль была такой пугающей, что я заставила себя проснуться. Я открыла глаза и обнаружила, что привлекла всеобщее внимание. Глаза всей лекционной аудитории были направлены на меня. Оказывается, я испустила такой душераздирающий крик — не один даже, а два, — что в мою честь можно было сразу же устанавливать золотую звезду.

Нет, мы не просто набор ДНК. Ну да, в какой-то степени это так. Но не в том смысле, какой имел в виду профессор. Мы — набор воспоминаний. И от этих воспоминаний зависит то, кто мы такие, что мы думаем, как реагируем на стрессовые ситуации, как проявляются у нас испуг, боль, радость, любовь, зависит наше половое поведение…

Воспоминания. Все дело в них. Каждый из нас не более чем коробка с воспоминаниями.

Индия не замедлила выполнить свое обещание израсходовать всю горячую воду. Я лежу на диване, слушаю, как бежит вода, и притворяюсь, что смотрю какую-то комедию, а на самом деле с беспокойством думаю о том, что Джина заблудилась в этом Джолиете, как щенок. Потом кто-то из знаковых фигур нашего города говорит с экрана: «Мои воспоминания — это не то, что было на самом деле». Может быть, другими словами, но смысл именно такой. И я погружаюсь в размышления о том, что может случиться с коробкой из-под сигар, где мы храним наши воспоминания.

Коробка из-под сигар оказалась в нашем с Джоной распоряжении не совсем обычным образом. Где-то во втором классе, под конец учебного года, мы шли из школы домой и вдруг услышали, что за деревьями кто-то тихо плачет. Мы чуть не прошли мимо. В тот день нам не повезло: на занятиях была контрольная по таблице умножения, а в столовой — запеканка с мясом (что, может быть, звучит не так уж плохо, если не думать об огромных, искусственно выращенных картофелинах для пюре, о кашице из бобов и об анаэробных бактериях). Не то чтобы нас очень уж беспокоили анаэробные бактерии… Но я отвлеклась.

Мы чуть не прошли мимо того, кто плакал.

— Там кто-то есть, — сказала я.

А Джонз уже перелезал через кучу коробок и мусора.

Я полезла за ним, но вначале мне пришлось снять огромный, не по росту, рюкзак, поэтому, когда я наконец перебралась через коробки и всю эту дрянь, щенок уже сидел у него на коленях. Это он плакал. Щенок. И я, когда увидела щенка, заплакала тоже.

Щенок был весь сплошная рана. Наверное играя, он побежал за машиной и потерялся. И никому не пришло в голову его поискать.

— Надо отнести его к ветеринару, — сказала я, дотрагиваясь до коричневого, покрытого шерстью лба.

Джона шмыгнул и вытер нос пальцем.

— А где ветеринар?

Я задумалась.

— Я знаю.

Мы несли щенка почти милю. Я вывалила все книги из рюкзака и спрятала их под коробку на улице, поэтому у нас было, куда его положить.

В нашем городишке работал вечно раздраженный деревенский ветеринар, одетый в хирургическую форму, дополненную сигарой, зажатой в коричневых зубах. Он не собирался лечить мелких животных. Его учили работать со скотом: овцами, лошадьми, свиньями — с сельскохозяйственными животными. Но если ты единственный ветеринар во всем городке, то… Город есть город, и в нем у людей живут кошки и собаки, а не овцы с лошадьми. В общем, этот ветеринар уже привык ко всему.

И он сразу понимал, когда помочь уже нельзя.

Несколько часов спустя я плелась домой, и под ногтями у меня была грязь. Меня выпороли за то, что я забыла забрать книги, и за то, что папе пришлось ехать за ними в девять вечера.

Меня выпороли и за то, что я не пришла к ужину. А мы с Джоной потратили все это время на то, чтобы похоронить щенка.

Между прочим, если уж на то пошло, есть мне совсем не хотелось.

Звонит мобильник, прерывая мои воспоминания. Не знаю даже, почему именно сейчас я вспомнила о том щенке… Ах, да. Коробка из-под сигар. Воспоминания. Сестренка, потерявшаяся, как бездомный щенок. И у меня болят ноги, потому что я лежу на диване, скорчившись.

Мартовский туман размывает уличные огни в окне над кухонным столом. Уже несколько часов, как Индия отправилась спать, разгоряченная после ванны и благоухающая экзотическим ароматом крема. Сама я пахну, как какой-нибудь охранник, и никак не могу согреться — я ведь не подождала, пока нагреватель подготовит новую порцию горячей воды.

Сотовый все звонит, пока я ищу его и нахожу в кармане пальто.

— Алло!

— Уичита?

А, пропащая сестрица и ее дорогой. И кто-то еще?

— Мы… — она делает паузу, потом спрашивает кого-то, видимо последнего из выживших «Потерявшихся парней»: — Где мы?

Какое-то бормотание.

Их занесло на север. Я пытаюсь направлять их по телефону, но недостаточно хорошо знаю город и окрестности. Я еду туда, куда мне надо, но право выбора пути оставляю за водителем Чикагского управления транспорта. Минуты через три-четыре сконфуженного молчания эти голубки подъезжают к бензозаправочной станции.

Опять бормотание.

Я зеваю.

— Мы будем минут через двадцать, — говорит Джина мне в ухо.

Я смотрю на часы.

— Сейчас уже два часа ночи, — отвечаю я. — Постарайтесь опять не заблудиться.

Но она уже отключилась.

Я опять валюсь на диван. Не мигая, смотрю на движущиеся по экрану фигуры. На нем появляется какой-то человек и начинает рекламировать разработанную им программу улучшения памяти.

Я нажимаю кнопку на пульте, и экран гаснет.

Потерявшиеся щенки и коробки из-под сигар…

Через три дня после того, как мы похоронили щенка, мы пришли к нему на могилку. Я принесла несколько петуний, потихоньку сорванных в оконных ящиках, где мама их выращивала. Джона принес собачье печенье. Мы похоронили щенка на заросшем сорняками участке, которых в городке под названием Хоув было столько же, сколько и людей, если не больше. Должно быть, ветеринар увидел нас, проезжая мимо.

— У меня для вас двоих кое-что есть, — сказал он, опустив стекло запыленного окна своего грузовика. — Залезайте.

В приемной (она же кабинет) ветеринара мы обнаружили коробку с семью толстенькими кудрявыми черными щенками.

— Их кто-то выбросил, — сказал нам ветеринар, когда мы опустились на коленки рядом с коробкой. Щенки тыкались мордочками, лизали и царапали нам пальцы и пахли тем сложным щенячьим запахом, в котором ощущаешь и теплое молоко, и младенческие какашки.

— Им одиноко, бедняжкам, — продолжал ветеринар. — Пока я не нашел им хозяев…

Он так и закончил фразу, с вопросительной интонацией, и мы оба закивали головами, хотя знали, что нам никогда не разрешат взять щенка. У Джоны уже была собака. А я… Я могла и не спрашивать.

Ветеринар покашлял.

— Значит, так. До тех пор, пока я не пристрою их, им нужны любовь и внимание. И я подумал, что, может быть, вы двое смогли бы мне помочь.

И за следующие три дня, зарываясь пальцами в шелковистый щенячий мех, мы с Джоной забыли об израненном тельце, которое похоронили. На третий день отдали последнего щенка, и он покинул нас, высунув язык на плечо какого-то другого ребенка. Мы долго смотрели ему вслед и с трудом удерживались, чтобы не заплакать.

— Вы хорошо поработали, — сказал ветеринар. — Думаю, что мне надо как-то вам отплатить. — Ему не приходило в голову, что он уже дал нам больше, чем мы когда-нибудь получали в жизни. — Что же мне вам дать… — пробормотал он себе под нос, протягивая руку за новой сигарой, чтобы заменить окурок, торчавший у него в зубах.

Джонз ткнул меня локтем и показал на коробку из-под сигар на столе ветеринара.

— Посмотри на нее, — прошептал он.

Мы оба наклонились вперед и стали с восхищением разглядывать женщину на картонной крышке коробки: пышнотелую черноволосую красавицу в шелках и бархате. Джона всегда был неравнодушен к живописи. Он вытянул палец и стал водить им по контуру фигуры. Кожа пальца терлась о картон, издавая шероховатый звук.

— Вам нравится эта картинка? — спросил нас ветеринар.

Потом он высыпал оставшиеся сигары и протянул коробку Джонзу. Слишком удивленные этой неожиданностью, чтобы его поблагодарить, мы выскочили из комнаты.

Пробежав немного по улице и остановившись, чтобы еще раз полюбоваться женщиной, мы открыли коробку и вдохнули запах табака.

— Она пахнет воспоминаниями, — сказала я.

— А вот, — сказал Джонз, — и воспоминание. — И он снял со своей рубашки несколько черных шерстинок и заключил их внутри картонных границ. — Теперь ты, — добавил он. Минуту или две я растягивала ткань своей одежды и в конце концов нашла жесткий щенячий усик. Я положила его на дно коробки с таким же благоговением, с каким священник в церкви Святой Марии выкладывал облатки.

Интересно, если бы я стала рыться в коробке с воспоминаниями, нашла бы я там те черные шерстинки и щенячий ус или — по прошествии стольких лет с тех пор, как мы последний раз клали туда что-нибудь, — эти волоски затерялись в спутанном клубке памяти? Не знаю. И нет у меня коробки из-под сигар, чтобы выяснить это, потому что через месяц или два коробка оказалась у Джоны, да так у него и осталась. Не знаю, как это произошло и почему. Просто так случилось. Может быть, потому, что свои воспоминания я храню в голове. Там, где они и должны быть, чтобы делать меня тем, чем я являюсь, и не давать мне забывать об этом.

Три часа спустя кто-то стучит в дверь. Я просыпаюсь на диване, закоченевшая и скорченная, но настолько расслабленная, что едва нахожу силы доковылять до двери и открыть ее. Как только мне удается отодвинуть засов и снять цепочку, Джина, как в мелодраме, бросается в мои объятия. Я ловлю ее и притягиваю к себе ее потерявшееся тельце.

— Я беременна, — сообщает она.

Глава 5

Мне было девять лет, когда мама усадила меня на свою кровать и рассказала о мальчиках и об их «штучках», которые они хотят в меня засунуть. К тому времени о сексе я знала уже… Ну, точно не скажу… Года два или три. И разговор с мамой был неловким и неприятным. Я ерзала, сидя на розовом шерстяном одеяле, и старалась думать о чем-нибудь другом, но мама схватила меня за плечи и встряхнула.

— Ты слушаешь меня? — спросила она. — Лучше слушай, потому что мне в доме не нужен ребенок, у которого появится свой ребенок. А учитывая то, что ты со своими дружками мотаешься по всему городу…

И затем этот разговор превратился в сцену, напоминавшую игру Джимми Хендрикса на гитаре: одни завывания и скрежет зубовный. И почему я не могу быть как другие маленькие девочки, милые и хорошие, играющие с Барби? Почему я болтаюсь с этим мальчишкой, как будущая шлюха? Разве я не знаю, что мальчишкам от девочек нужно только одно? Девочка никогда не сможет просто дружить с мальчиком: он обведет ее вокруг пальца, засунет ей свою «штуку и бросит ее.

В этой части разговора я уже не ежилась от неловкости. Я закатила глаза за маминой спиной — осторожно, чтобы она не увидела меня в огромном квадратном зеркале над комодом (предварительно я как можно сильнее нагнулась, чтобы убедиться, что она не увидит) — и подождала, пока она не выплеснет из себя все подходящие для данного случая клише. И когда мы вернулись к «…и почему ты не играешь с Барби?», я уже знала, что мы прошли полный цикл и на горизонте замаячила свобода.

Свобода означала возможность убежать за несколько кварталов — туда, где я и столкнулась с Джоной.

— Ты что так долго? — спросил он в тот день, когда мне исполнилось девять и когда я выслушала лекцию по теме «половое воспитание».

Я уперла руки в боки и неотрывно уставилась на него, изо всех сил подражая маме.

— Я слушала о твоей «штучке».

Широко открыв рот, Джонз воззрился на меня.

— Что?

Театральным жестом я показала ему куда-то между ног.

Он покраснел.

— Ничего себе.

— Да? В том-то и дело, что «чего». Так мама говорит.

Его румянец побледнел.

— Вот оно что. Мама разговаривала с тобой о сексе…

Мы уселись на кромку тротуара. Я взяла палочку и стала тыкать ею в лист, но потом поняла, что делаю, и отбросила ее.

— Она сказала, что хотела бы, чтобы я играла с Барби, — сказала я, вытирая запылившуюся руку о брюки.

Джонз и это переварил.

— Ей бы на Джолин посмотреть, — сказал он.

Я рассмеялась. И втайне пожелала, чтобы мама и в самом деле смогла увидеть, что Джолин заставляет делать Барби и Кена, играя с ними в мужа и жену.

Я просыпаюсь, потому что совсем замерзла. После того, как Джина объявила мне свою новость, и после того, как я поняла, что остается всего полтора часа до звонка моего будильника, уже глупо было стелить двум молодым любовникам на полу. И мне ничего больше не оставалось, как лечь на диван, опять принять позу эмбриона и удивляться, как я могла впутаться в эту историю, к которой никакого отношения не имею. Но в какой-то момент — вероятно, когда мои ноги занемели от того, что я подтянула их к груди, — я, наверное, все же отключилась, потому что смутно припоминаю свой сон, в котором мальчишки со своими «штучками» гонялись за мной по всему школьному двору.

Я просыпаюсь совершенно заледеневшая и чувствую, что умираю — хочу кофе. Слышу знакомые звуки — Индия плеснула воды в кофеварку — и в душе благословляю ее и ее предков.

— Привет, — говорит она, когда я нетвердой походкой вваливаюсь на кухню и сажусь за стол.

— Привет. — Я уютно укладываю лицо в ладони. Руки у меня холодные, но этот холод, по крайней мере, смягчает жжение в глазах. — Она беременна, — бормочу я, все еще пряча лицо в ладонях.

Молчание.

Я смотрю сквозь щелку между пальцами.

Индия в середине процесса приготовления кофе. Она не отрывает глаз от мерной ложечки.

— Сколько я положила, одну или три?

— Я не смотрела.

— Тогда дальше придется на глаз. — Она подсыпает еще несколько ложечек и включает кофеварку.

— Просто не знаю, что делать, — говорю я, наблюдая, как она убирает мешочек с кофе и вытаскивает пакет с хлопьями.

— Дать тебе тоже чашку?

— Да. Устрою себе сахарную передозировку, хоть кровь разогреется.

— Зачем тебе что-то делать? — спрашивает Индия, ставя на стол молоко и передавая мне чашку и ложку. — Беременна-то ведь она. Тебя это никаким боком не касается. Если только в плане жилья…

Я от души насыпаю себе в чашку хлопья, высший сорт «Кэп'н Кранч». Касается ли это меня?

— Наверное, затем, что мама ничего сделать не сможет, я-то знаю, — говорю я. — А Джине нужен кто-то. Она приехала ко мне, поэтому это меня касается.

Индия кивает головой.

— Хорошо. Но как быть с этим парнем, который с ней?

Я отрываю взгляд от молока и смотрю вверх.

— Ты его уже видела?

— Наткнулась, выходя из ванной. Это он отец ребенка?

— Хороший вопрос. Я не спросила. Если и он, то все равно он отцом быть не может.

Индия смеется.

— Ты только послушай, что ты говоришь. Можно вырваться из провинции, но устаревшие взгляды из головы не выветриваются. — Совершенно не реагируя на мой пристальный взгляд, она на пробу берет в рот ложку молока. — Ну есть у него несколько татуировок и колечки в сосках. Это совсем не значит, что он не сумеет быть отцом.

Она права.

Я проснулась с мыслями о матери, а сейчас сама говорю, как она.

Я роняю голову на стол, не обращая внимания на молоко, выплеснувшееся из чашки с хлопьями.

— Я превращаюсь в свою мать, — говорю я, ни к кому конкретно не обращаясь.

Индия опять смеется.

— Да нет же. Судя по тому, что ты о ней рассказывала, она не умеет смеяться. А ты, — тычет она мне в макушку своей ложкой, — ты любишь похохотать.

— Спасибо за комплимент.

— Всегда к вашим услугам. — Она задвигает стул. — Мне надо идти, а то опоздаю.

— Индия, — говорю я, останавливая ее, пока она не вышла из кухни.

— Что?

— Спасибо тебе. За то, что разрешила им остаться. Я понимаю, какая это обуза и все такое…

— Не за что, — прерывает она меня. Она уже выходит, но потом просовывается в дверь. — Но только на несколько дней, пока они не найдут себе другое жилье.

Я выбрасываю остатки хлопьев в мусорное ведро, затем проскальзываю в свою комнату, чтобы взять одежду. В комнате темно. Я обычно не закрываю занавески, чтобы просыпаться с первыми серыми бликами рассвета, но Джина и Дилен задернули шторы до полной герметичности. В комнате темно, и в ней пахнет немытыми телами подростков и сигаретным дымом. Этот запах меня раздражает. Когда я сама курю, то открываю окно и высовываюсь на морозный воздух, потому что мне не нравится, когда от меня потом весь день разит сигаретным перегаром. К тому же, по дороге к стенному шкафу я натыкаюсь на пару ботинок, лежащих поверх кучи одежды, и опрокидываю сумку.

Плевать мне на радушие и гостеприимство. Я раздвигаю занавески.

Джина отворачивается.

— Погаси свет, — говорит она и натягивает одеяло на голову. — Мы пытаемся заснуть.

Она, конечно, этого не знает, но, если бы я не видела, как Дилен во сне притянул к себе это жалкое, жалующееся существо, я дала бы ей в руки коробку из-под сигар и показала ту улицу.

Будь они неладны, эти родственные узы.

— А вот и твоя маленькая сестренка, — сказала мне мама в палате для рожениц городской больницы Хоува.

Отец сжал мне плечо и наклонился к моему уху:

— В том розовом одеяльце не мартышка, хотя выглядит она именно так.

Ни мне, ни маме смешным это не показалось.

Мне захотелось быть в этот момент вместе с классом под мостом. Собирать мусор в это субботнее утро было бы гораздо приятнее, чем стоять здесь, неловко переминаясь с ноги на ногу.

— Ну давай, — потребовала мама, не обращая внимания на замечание отца, — скажи «здравствуй» нашей маленькой Джине.

— Уродское имя, — ответила я. В тринадцать лет я знала об именах все. — Все решат, что ты назвала ее в честь той актрисы.

— Ее зовут Джина, — произнесла мама сквозь растянувшиеся в улыбке губы. — И она твоя сестра.

Будь они неладны, эти родственные узы!

Я выхожу из автобуса на квартал раньше в надежде, что мартовский ветер выдует запах дыма из моих волос и одежды. Глупо, конечно. Я добираюсь до музея, уже заледенев до костей. Ветер проносит меня через стеклянные двери, вдувая вслед обрывки бумаги и последние осенние листья, запрыгавшие по всепогодному ковру и дальше, по покрытому плиткой полу вестибюля. Но стоит двери закрыться, как музей обволакивает меня знакомым запахом мастики для пола и ветхих льняных тканей с ручной вышивкой. Здесь всегда пахнет чопорностью, старостью и воспоминаниями.

Музейчик маленький. Одно из миллионов историко-краеведческих учреждений, обосновавшихся в старинных зданиях и с помощью взимаемых за посещение долларов и разных грантов пытающихся не дать запереть историю Чикаго в ящике комода. И моя задача, как составителя запросов о грантах, в том, чтобы наскрести достаточно денег, чтобы эта история оставалась открытой для обозрения. Составитель запросов… Звучит куда солиднее, чем есть на самом деле.

Оказавшись в своем кабинете, я останавливаюсь, чтобы освободиться от шарфа, пальто и сумки и вынуть кофейную чашку. На ней остался ободок от высохшего вчерашнего кофе. Я раздумываю, стоит ли мне идти в туалет, чтобы ее вымыть, но потом пожимаю плечами и иду к вестибюлю — на звуки сирены, вырывающиеся из кофейной комнаты.

Говоря «сирена», я использую это слово вовсе не в том же смысле, что и в древнегреческих мифах. Я имею в виду сигнальную сирену.

Сегодня Кенни в отличной форме. (Кенни — это тот парень, который внес огромный вклад в создание в Клубе такой атмосферы свободного микрофона, когда он свободен «для всех, кроме Кенни».) Когда я говорю, что Кенни в отличной форме, я хочу сказать, что он демонстрирует свои последние достижения в вокальной технике. Только Кенни может произвести такой звук. И я иду на звук по полутемному коридору и обнаруживаю, что половина сотрудников музея столпилась вокруг Кенни, как крысы вокруг дудочника.

Тут и Дороти, которая проходит болезненный курс акупунктуры. И Тимоти — он директор музея, по сути, наш начальник, но, глядя на него, этого не скажешь: челюсть у Тимоти на одном уровне с верхней пуговицей его фланелевой рубашки. И Джонз. Джонз делает вид, что наливает себе кофе, но на самом деле он смеется.

С тех самых пор, как я впервые увидела, как показываются его верхние зубы, я считаю, что улыбка у него… ну, скажем, обворожительная. «Обворожительная» — это, конечно, глупое слово, но ничего более подходящего мне в голову не приходит. И это не потому, что у него белые или очень ровные зубы. И ямочек на щеках у него нет. Но, если он улыбается, — улыбается по-настоящему, когда кожа возле глаз собирается в складочки, — солнце светит ярко, вокруг весна, и ты думаешь, что Бог все-таки существует.

Джонз ставит чашку себе на ладонь и оборачивается.

Видит меня.

Зов сирены, издаваемый Кенни, слабеет и замолкает где-то вдали. Снаружи мартовский туман все еще держит город в своих ватных объятиях, но здесь, внутри… из глубины неспешной улыбки Джоны солнце светит мне, только мне.

Господи, почему меня так волнует, что мы с ним срослись — боками, головами или сердцами?

К благородному аромату кофе примешивается тошнотворный запах пекановых орехов, и у меня сжимает желудок, разрушая чары Джоновой улыбки. Кенни берет верхнее ми, и в этот момент щелкает и открывается дверца микроволновки, извергающей из своего нутра кусок кофейного торта с пекановой добавкой. Дороти хватает этот торт и свою кружку.

— Ну вот, — говорит она, тыча мне в пустую руку свою полную кружку. — Возьми мой кофе и пошли из этого дурдома.

Я все еще смотрю на Джонза, и сердце мое успевает сделать несколько ударов, прежде чем я понимаю, что она имеет в виду Кенни.

— Затягивает, как в воронку, правда? — спрашиваю я и, отводя взгляд от глаз Джоны, стряхиваю с себя внезапно накативший озноб.

Она кивает головой, стискивает мое предплечье и тянет его к выходу из кофейной комнаты.

— Я решила, что кто-то мучает кошку, и пришла, чтобы вмешаться.

Пока мы идем к двери, Кенни переходит на какую-то песенку Элвиса Пресли. Эта — не из тех его веселеньких песенок на высоких нотах. Это та, о Лас-Вегасе. Мы с Дороти демонстративно движемся к двери.

— Посмотрите, — говорит Кенни в самой середине песни, — как этим женщинам не хочется уходить. Девчонок всегда тянет ко мне, как магнитом.

У Тимоти челюсть все так же прижата к рубашке.

— Как же тебе это удается? — спрашивает он Кенни, когда мы с Дороти выходим.

— Если вы не поете, — слышу я, как отвечает Кенни, — то пробуйте все новые и новые сорта одеколона. В конце концов они полетят к вам, как пчелы на мед.

— Никогда не знаешь, серьезно он или у него и вправду большое чувство юмора, — говорит Дороти. Теперь, когда мы уже вне досягаемости магнетизма Кенни, она отпускает мою руку.

— Тебе было смешно? — спрашиваю я, жалея, что руки у меня заняты и я не могу растереть то место, где ее пальцы, сжимавшие мою руку, прервали ток крови.

— Нет.

— Ну вот тебе и ответ на твой вопрос.

— Может быть, и так. — Она качает головой и идет мимо двери моего кабинета, оставляя меня с двумя кофейными чашками.

За ней шлейфом струится тошнотворный запах пекановых орехов.

Когда мама опустилась на стул рядом со мной, хрустнул пакет с печеньем. Тротуар прямо за запыленным окном нашей гостиной раскален воскресным утренним солнцем добела. Перед моими глазами мелькали картинки мультфильма.

— Радость моя, ты всегда можешь поговорить со мной, если нужно. Я всегда здесь, рядом с тобой. — Мамино дыхание пахнет пеканом и сливочным маслом.

Потом она начинает плакать.

— Ты никогда со мной не разговариваешь. Сидишь и молчишь. И он сидит и молчит. Почему никто не хочет со мной поговорить?

Поговорить. Это нехорошее слово. И это нехорошее слово может обозначать столько разных вещей, что и простым его тоже не назовешь.

— Потому что ты никогда не слушаешь.

Это не я сказала. Это сказал папа. Он натягивал на себя футболку, собираясь в воскресное утро прогуляться до почты. Не уверена, что маме когда-либо приходила в голову мысль, что почта по воскресеньям закрыта.

— Я слушаю, — ответила мама.

Я не отрывала глаз от мультфильма, но ничего не видела. Мне хотелось оказаться в нашем переулке и жариться на тротуаре или на участке, заросшем сорняками, живой или зарытой в землю. Где угодно, только не сидеть на этом стуле и притворяться, что я смотрю мультфильм.

— Никогда в жизни не слушала. — Папа нагнулся, чтобы заглянуть под мой стул в поисках своих ботинок.

Мама резко выпрямилась и плотно запахнула халат.

— Ты никогда со мной не разговариваешь. Говоришь мне о водопроводном кране на кухне, о том, что надо вызвать сантехника. Что я могу взять машину на завтра. Говоришь, что уедешь на следующей неделе. Ты говоришь мне много всего… Но ты никогда со мной не разговариваешь.

Папа вытащил из-под стула ботинки. Коричневые с белым. Как будто туфли для гольфа спарились с обычной обувью и дали вот это потомство.

— «Говоришь», «неговоришь»! — повторил отец. — Говоришь всегда ты. И ни слова не слышишь из того, что тебе отвечают.

Я соскользнула со своего стула и побежала к двери.

— А вы, юная леди, немедленно идите сюда, — завопила мама мне вслед. — Мне нужно с вами поговорить.

Но я туда не пошла. Я выбежала из дома, перепугав стайку скворцов, допивавших остатки воды из поилки для птиц. Птицы смотрели на меня сверху вниз с электрических проводов. Внезапно я почувствовала ненависть к ним. Из-за того, что они ничего не могут делать в одиночку, друг без друга.

— «Говоришь», «не говоришь»! — закричала я, хлопая руками, как крыльями.

Скворцы расправили крылья и слетели с проводов, образовав изящную дугу.

Домой я не возвращалась несколько часов.

Мама со мной так и не поговорила.

Не знаю, сколько времени я стою в вестибюле. Не так уж долго, потому что кофе в кружке Дороти еще не остыл, но достаточно для того, чтобы запах пеканов рассеялся.

— Чи-ита, — говорит Джонз за моей спиной. Я даже не вздрагиваю. Я знала, что он там. Не обычным знанием. Скорее, на том уровне, на котором ощущали мир пылинки и крупинки, разлетаясь в разных направлениях после Большого Взрыва. Все дальше и дальше, в черную пустоту, но, всегда ощущая присутствие звезд, планет и астероидов — рядом с собой, над собой, под…

Я знала, что Джона там.

— Можно с тобой поговорить? — спрашивает он.

— Конечно. — Чтобы открыть дверь, я передаю ему пустую чашку.

Мне нравится мой кабинет. Как-то я сказала Индии, что согласилась на эту работу потому, что мне предложили отдельный кабинет с дверью, дубовым столом и окном. На самом деле я согласилась на эту работу потому, что надо было выплачивать студенческий заем на учебу потому, что Джонз замолвил за меня словечко перед Тимоти, и, потому, что составление запросов и отчетов по грантам — это все же писательский труд. Даже творческий: все зависит от того, насколько точно музей выполняет требования заказчика.

Мне нравится мой кабинет, но руки у меня дрожат. Этот пекановый запах… Наверное, он просочился сюда из-под двери. Он воскрешает образ матери, пристающей со своими жалобами и упреками, цепляющейся, наскакивающей на отца…

«Вы двое прямо как пара скворцов. Все время наскакиваете друг на друга».

И я вспоминаю, почему мне недостаточно его наполненной солнцем улыбки. Почему стремление достать звезду… Но углубляться в это мне не хочется.

— Так о чем ты хочешь поговорить? — спрашиваю я Джону, предварительно скользнув за свой письменный стол, мою надежную защиту. — Садись.

Я горда тем, как небрежно у меня все это вышло.

Молчание.

Я поднимаю глаза.

Он не отрываясь смотрит на стул перед моим письменным столом, темные волосы упали вниз, и я не вижу его лица. Я только знаю, что…

— Джона, — шепчу я.

Боже мой, я не хочу тебя обижать, но я не могу…

Он ловит мою мысль еще до того, как я успеваю ее закончить.

— Потом, — говорит он. И поворачивается, чтобы выйти.

— Джонз! — в этот раз это скорее крик о помощи.

Он останавливается, но не оборачивается ко мне. И я не знаю, что сказать, поэтому жду, что он обернется, и тогда мне не придется ничего говорить.

* * *

— Мама жалуется, что с ней никто не хочет разговаривать, — сказала я Джонзу.

Это было во второй половине дня того воскресенья, когда я убежала из дома и мы сидели на качелях в центре парка и ели фисташки. Мы обычно запускали руку в глубину пакета, выбирали там орех побольше, разламывали скорлупу пополам, чтобы достать зеленоватую мякоть, и потом соревновались, кто сможет прожевать свою добычу как можно громче и неопрятнее. Обычно выигрывал Джонз, но и я изо всех сил старалась жевать так, как, по словам мамы, жевать было нельзя ни в коем случае. То есть с широко открытым ртом, так что видно, что ты ешь, и хлопая губами. Совсем здорово было, если изо рта свешивалась ниточка слюны или даже две, но мне никогда не удавалось достичь нужной вязкости.

— Но ты же с ней говоришь, — сказал Джонз, подбрасывая пустые скорлупки.

— Нет, не говорю. Все время говорит она. Она — говорит — мне.

— Родители всегда так. — Он даже набрал в грудь воздуха, слегка выпятив ее, как будто мысль, которую он высказал, была очень глубокой и важной. Затем он выпустил воздух. Грудь опала, и он потянулся к пакету за фисташкой. — Другие они только по телевизору. Но это все враки.

Я поковыряла носком песок. Джона закрутил цепи своих качелей так, что его ноги оторвались от земли, и стал вертеться вокруг своей оси. Чтобы не вытошнить съеденные фисташки, я закрыла глаза.

— Прости, — сказал Джонз, когда его качели перестали вертеться.

— Да ничего. Но с тобой-то мы разговариваем. Почему?

Он посмотрел на меня.

— Потому, что нам можно и не говорить.

Я нахмурилась.

— Нет, правда. — Он закрыл глаза. — Вот о чем я сейчас думаю?

— Тебе хочется еще фисташку, и потом тебе хочется опять покрутиться на качелях, пока я не блеванула на тебя.

Он открыл глаза.

— Вот видишь. Нам не обязательно говорить. Мы и так знаем друг друга.

Я жду, пока Джонз обернется ко мне, и тогда мне не придется ничего говорить.

На какой-то момент я становлюсь планетой, бешено вращающейся вокруг собственной оси и готовой врезаться в соседнюю планету и взорваться, разлетевшись на миллион миллиардов частиц… Затем он оборачивается и смотрит на меня.

И улыбается.

— Это тебе. — Он роется во внутреннем кармане куртки и бросает мне пакетик фисташек фабричной расфасовки.

Я наклоняюсь вперед и ловлю его. Пока — пока! — ничего не меняется.

Глава 6

Во всем виноват Юджин Шиффелин — поклонник Шекспира, нью-йоркский производитель лекарств, решивший, что в небе Нового Света должны парить все птицы, упомянутые великим бардом. Но это никак не получалось: то погибали дрозды, то жаворонки… А потом, году в 1890, Шиффелин ввез в страну скворцов.

У Шекспира скворцы упоминаются не так уж часто. Да что там — всего в одной строке. В одной из пьес о Генрихах, кажется, в «Генрихе IV». Но одной строки Шекспира было достаточно, чтобы в Нью-Йорк привезли сотню скворцов. Пернатые иммигранты поселились на задворках Американского музея национальной истории. Сначала все решили, что это мило, но потом они изгадили весь музей. К сегодняшнему дню первая сотня скворцов превратилась в двести миллионов, а то и больше птиц.

Пятьдесят лет назад скворцы уже водились на всем пространстве от Аляски до Флориды. Клевались, вопили, гадили, дрались, плодились и размножались. Как и их человеческие собратья, они душу вытрясали из тех птиц, которые осмеливались заявлять права на их законную североамериканскую собственность, разносили болезни, дрались за места для гнезд, пожирали все, что попадало в поле их зрения, и от этого гадили еще больше.

Департамент сельского хозяйства даже обнародовал рецепт пирога из скворцов. Но напрасно: думаю, для людей это было бы сродни каннибализму или чему-то в этом роде.

Стоя у окна (один из плюсов моего кабинета — неплохой вид из окна), я перебрасываю пакетик фисташек из одной руки в другую и сквозь покрытое морозным рисунком стекло смотрю на скворцов, прилепившихся к выступу стены. Из-за холода они нахохлились, и в солнечных лучах их черные перья отливают багряным, розовым, голубым и серым. Один скворец откидывает голову назад и разражается песней, чем-то напоминающей пение Кенни. Сидящий рядом хватает его за перья на спине.

Пространство за окном взрывается черными крыльями, и скворцы, как лемминги в тундре, густой волной срываются с выступа. Но, в отличие от леммингов, они благополучно садятся на страховочную сетку из деревьев, окаймляющих улицу.

— Уичита!

Я оборачиваюсь и вижу в дверях Дженет, охранницу музея.

— Привет, — говорю я.

Она входит и закрывает за собой дверь.

— Я просто хотела узнать… Я хочу сказать, у меня к тебе вопрос. Может быть, ты сможешь мне помочь.

Я с трудом сдерживаю вздох. Два часа комканого сна — недостаточная подготовка к такому разговору. Интересно, кем мне сегодня предстоит стать? Вчера я была Ральфом Лореном. На прошлой неделе была особая комбинация: дама из «Спросите Эми» плюс отец-исповедник, в комплекте. Возможно, сегодня мне придется отрастить бороду и сменить имя на «Зигмунд». Фрейд, естественно.

Дженет поправляет ремень, как у Бэтмена, и пистолет на нем и садится на стул, который проигнорировал Джонз.

— Как тебе эти сережки? — спрашивает она.

А-а. Сегодня я опять Ральф Лорен.

Я смотрю на ее серьги и так сжимаю пакетик с фисташками, что многие из них оказываются задавленными насмерть. Ральфу Лорену такое терпеть не приходится. Серьги квадратные, с темно-красными камнями, все завитые-перевитые, как лабиринт. Они свисают у Дженет до плеч.

— Миленькие.

— Ты правда так думаешь? Они идут к форме?

Коричневые хлопчатобумажные брюки и красный лабиринт в ушах… Я пожимаю плечами: мне не хочется размазывать по столу эту женщину с пистолетом на боку.

— Ну…

— Нет, ну правда? Идут?

— Ты знаешь, я не особенно в этом разбираюсь.

— А Кенни они понравятся, как ты думаешь?

— Кенни? — Разговор будет об отношениях с мужчиной? И я мысленно влезаю в шкуру психоаналитика и становлюсь доктором Рут, доктором Лорой… кто там еще по этой части?

— Я просто хотела узнать… — Она прокашливается. При каждом ее движении на стуле скрипят ботинки, упирающиеся в пол. — Про… Кенни.

Так, Кенни. На прошлой неделе это был…

— А как же Тимоти? — спрашиваю я. — Я думала…

Она машет рукой, и на минуту становятся видны и другие украшения. Кольцо с красным камнем, например, под пару к серьгам.

— Он, похоже, гей.

— Он не гей.

— Он сказал, что он гей.

Тимоти не гей. Я чуть не подвела его, уничтожив его алиби. Если он узнает, то убьет меня.

— Хм… Наверное, я ошиблась.

Дженет хихикает:

— Закоренелый педрила.

— Что?

— Ну, педик. Сама знаешь. — Она опять поправляет кобуру с пистолетом. Я и сама догадывалась. Ну, что Тимоти — гей.

Я киваю головой и решаю не вступать в дискуссию.

— Вот как.

Молчание. Она скребет себе плечо, и царапающий звук эхом отскакивает от стен.

— Это будет событие месяца, — наконец говорит она. — Я в ударе.

Я улыбаюсь. Довольно кисло. Безнадежного пациента вывезли на солнышко.

— Черт, — продолжает она. — Если бы вы с Джоной не были такими не-разлей-вода, я занялась бы им.

Безнадежный пациент кашляет и отходит в мир иной.

— Это у тебя фисташки? — спрашивает Дженет.

Я заставляю себя кивнуть. Затем протягиваю ей пакетик.

— Спасибо. Пойду посмотрю, где Кенни. — В дверях она останавливается и опять поворачивается ко мне. — По-моему, у него отличное чувство юмора, как ты считаешь? В последнем номере «Космополитена» писали, что мужчины с юмором в постели что надо.

— Точно. Еще бы.

Она кладет ладонь на пистолет и поглаживает его.

— Знаешь, девушке бывает нужен не только такой пистолет.

Фрейд отдыхает!

Потом она уходит, унося мои фисташки.

Надеюсь, у Кенни помимо юмора есть еще и дубинка.

За окном пролетают скворцы, и их тени проносятся по моему письменному столу.

— Клянусь, я их всех когда-нибудь потравлю, — сказала мама как-то утром в марте одиннадцать лет назад. — Только посмотри. Они же повсюду!

Из кухонного окна я посмотрела на ковер из скворцов и подумала о том, что осталось два месяца до того, как я уеду из этого городишки. Два месяца до того, как у меня будет достаточно денег, чтобы купить себе что-нибудь на четырех колесах, которое вывезет меня за пределы Хоува.

— Они делают только то, что в них заложила природа, — ответила я.

— Они опять заняли все домики для ласточек, — сказала мама.

— У нас ласточки никогда и не жили.

— Ты на это посмотри, — и она показала на существо с куцым хвостом, запихивающее солому в бутыль из тыквы, висящую на шесте. — Вот поэтому я их и потравлю.

— А им, может быть, хотелось бы отравить тебя, — сказала я. — Ведь ты только и делаешь, что разрушаешь их дома. Ты же вытаскиваешь солому и траву и разбрасываешь по земле.

Мамины пальцы стиснули край раковины.

— Ты хочешь сказать, что я местный специалист по разрушению чужих домов? — спросила она.

Это был единственный раз, когда она сказала хоть что-то о Долорес.

* * *

Скворцы проносятся мимо моего окна. Такая черная туча. Я слежу за фигурами, которые они образуют в полете, и мечтаю о том, чтобы оказаться в своей кровати, закутаться в шерстяные одеяла… Но моя кровать занята. Мечта с легким шипением испаряется, и я думаю, не поможет ли мне сигарета… если, конечно, удастся открыть окно.

Я — без особого усердия — тяну вверх раму окна, и тут звонит телефон.

— У вас здесь нет ничего, кроме сои и готовых завтраков, — говорит Джина, когда я беру трубку.

— Есть молоко, — замечаю я.

— Обезжиренное. Такая гадость.

— Тогда купи пирожков в магазине на улице.

— Я не люблю пирожки.

— А что ты любишь?

— Не знаю.

— Сделай себе бутерброд с арахисовым маслом и желе. В одном из навесных шкафов есть арахисовое масло.

— Я не люблю арахисовое масло.

Я представляю себе, как хватаю ее клювом за перья на затылке и изо всех сил трясу. Это помогает.

— Спустись вниз и пройди два квартала направо, там есть супермаркет, — громко говорю я, мысленно выплюнув изо рта перья. — Купишь там, что тебе хочется.

— А вы с ней хоть когда-нибудь ходите в гастроном?

— Только раз в две недели — по вторникам в полнолуние.

— Что?

— Да ничего. Удачной охоты. На продукты. — И я вешаю трубку, пока не выдернула провода и не отстегала эту маленькую сучку.

Телефон звонит опять.

— Ты прямо как мама, — говорит Джина. — У тебя даже голос был такой же, как у нее. Плаксивый. Такой: «А-а-а, а-а-а, а-а-а».

И вешает трубку.

Я неотрывно смотрю на телефон. Это что — шестнадцать лет? Я тоже так себя вела в шестнадцать?

Но я не моя мать.

— Я не разрушаю чужие дома, — сказала мама. Кожа на костяшках пальцев у нее побелела от напряжения.

Я протянула руку к буфету, чтобы взять один из бесплатных стаканов «Бургер Кинг», которые я притащила с работы, и налила себе воды.

— Тогда почему ты не уйдешь? — спросила я. — Ноги у тебя есть?

— Почему ты так на меня злишься? — сказала она. — Что толку в твоей злости?

Я вышла и пошла подальше от дома. То есть сделала то, чего, как я уже понимала, мама не сделает никогда.

Я не моя мать.

Я знаю, как уйти.

Джонз просовывает голову ко мне в кабинет.

— Что с Дженет? — спрашивает он, как будто утром у нас не было никакого молчаливого разговора.

— У нее очередной брачный период.

Его лицо передергивается. Невольное проявление беспокойства и отвращения.

— Она взяла мои фисташки, — говорю я, но думаю совсем не о зеленоватых орешках. Я думаю о том, что сказала Джина.

— Пошли поедим? — предлагает Джонз.

Я моргаю.

— Что-то не хочется… Я плохо спала.

— С каких это пор утомление стало влиять на твой аппетит?

— С тех пор, как Джина явилась ко мне беременная, — бормочу я.

В его мозгу разом вскипают два чувства. Я ощущаю это, хотя выражение его лица совсем не меняется. Первое — это удивление. Второе… Это смесь грусти с тревогой и с небольшой порцией ревности. Потому, что я опять не впустила его в свой мир.

Я с повышенным вниманием рассматриваю степлер на своем столе.

— Могу предположить, что она была уже далеко от Хоува, когда позвонила тебе, — говорит он.

— Да, она была в Джолиете, — отвечаю я.

— А что насчет ее беременности?

— Она привезла папашу на буксире.

— А, этот таинственный Дилен.

Я киваю.

— Ну пошли, — говорит он. — Поешь, и будет лучше.

— Лучше не будет.

Почему я не ухожу, ведь ноги же у меня есть? Почему не могу перестать быть скворцом и начать новую жизнь? Например, жизнь одинокой перелетной птицы? Звучит неплохо. Я бы парила над лесами и пела что-нибудь красивое… Одна. Гордая. Свободная. Без этих птичьих разборок, без ссор из-за пустяков, без песен, звучащих на манер сломанного аккордеона, без злости и раздражения. И никакой памяти о коллективном бессознательном. Никакого сращения. Никаких сиамских близнецов.

Была бы только я.

Может, дорогая, ты просто не умеешь ходить?

Я смотрю вниз, на свой письменный стол, и вижу побелевшие костяшки, проступившие на пальцах. Я постепенно, очень осторожно ослабляю хватку и отпускаю крышку стола.

— Нет, — говорю, — я не моя мать.

Брови Джоны исчезают под волосами.

— Никто этого и не говорит.

Джина говорила.

И я говорила.

Я надеваю пальто и оставляю свои мысли. Я устала. Уйти можно и завтра. Маньяна. Завтра никуда не денется.

Закутанные до самых глаз, мы направляемся к киоску с хот-догами на углу.

Человек, жарящий на углях открытого гриля свиную плоть, выглядит, как хряк-каннибал, пожирающий себе подобных.

— Как ты думаешь, он по утрам ест из корыта? — шепчет мне Джонз, пока мы стоим в очереди. Это дежурная шутка постоянных покупателей.

— Вне всякого сомнения.

Но, несмотря на свиноподобную внешность, мозги у продавца есть. Поэтому его дело и стало процветать. Мы стоим тут в очереди именно потому, что хотдоги здесь вполне терпимые. Да ни один улыбчивый и приветливый продавец и не открыл бы магазин на этом углу.

— С вас еще двадцать пять центов за халапеньос[7].

И все-таки я, пожалуй, с большим удовольствием пошла бы к улыбчивому и приветливому продавцу, особенно если бы за ту же плату он давал еще что-то.

— Спасибо, — говорю я ему. — Ты настоящий друг. Не то что другие.

Можете считать это сарказмом. О-хо-хо.

Свиные глазки сужаются.

— Если не нравится, иди в другое место. — И он сгибается пополам, хохоча над этой своей как бы шуткой.

— Ты, как всегда, прав.

Сражаясь с ветром, мы с Джонзом идем на нашу скамейку. Скворцы ее уже всю уделали.

— Учитывая количество булочек с хот-догами, которые я им скормил, можно было бы ожидать от них большей благодарности, — говорит Джонз.

— Может, им не нравятся булочки с хот-догами.

Где-то в середине ланча мой желудок начинает бунтовать. Мысли тоже не всегда послушны. Они возвращаются, когда ты их не ждешь, когда не в состоянии ими заниматься… Я заворачиваю остатки хот-дога и передаю Джоне.

— Не хочешь?

Я пожимаю плечами. Наблюдаю, как скворцы сражаются за какое-то забытое в коричневой траве сокровище.

— Как ты думаешь, скворцы когда-нибудь устают друг от друга? — спрашиваю я.

Несколько секунд он молчит. Старается понять, что я имею в виду на самом деле.

— Возможно, — отвечает он. Но он говорит это так, как другой сказал бы: «Ну и так далее» — давая понять, что высказывание завершено и спорить больше не о чем.

Я делаю вид, что не замечаю, как он выбрасывает остатки двух недоеденных хот-догов.

Глава 7

— Потуши сейчас же! — говорю я, входя в квартиру.

Джина выпускает в потолок длинную струю дыма.

— Почему? Разве ты сама не куришь?

Я хлопаю дверью.

— Иногда курю. Но я не беременна. Вам в школе что, не показывали кино про то, как никотин убивает плод?

Она нагибается и тушит сигарету.

— Что-то не припомню, — ее тон перестал быть вызывающим.

Тряхнув плечами, я сбрасываю с себя пальто и вешаю его на стоячую деревянную вешалку у двери. Потом открываю окно, чтобы впустить в комнату свежего — фигурально выражаясь — воздуха.

— Где Дилен?

— Он пошел за пиццей, — говорит она, перелистывая один из журналов Индии.

— А как насчет той еды, которую принесла я? — Можете считать меня полной идиоткой, но я притворилась, что сегодня как раз тот вторник, что бывает раз в две недели в полнолуние, и сделала остановку рядом с гастрономом.

— Я не люблю овощи, — снова поднимает она журнал. — Ты в гороскопы веришь?

— Нет, — говорю я, садясь наискосок от нее и размышляя, как мне начать разговор о беременности и правильном питании. И, конечно, о том, что не нельзя быть такой свиньей, не чувствующей благодарности за то, что тебя подвезли, к тому же так далеко и совершенно бесплатно…

— Тут написано: «У вас будут новые приключения».

Я все еще думаю об овощах. И о преднамеренном убийстве. Или это называется «родственным убийством»? Убийство сестры…

— Приключения так приключения, — говорю я, погруженная в свои преступные намерения. Может быть, приключения — это побег в Мексику, чтобы скрыться от правосудия?

— Это в моем гороскопе, не в твоем.

— Вот как. — Мексика отменяется. По крайней мере, для меня. — Тебе везет. Послушай-ка…

— А в твоем гороскопе написано: «Вы непостоянная возлюбленная и можете потерять друга». — Она смеется. — Ты права, все это чушь.

— Тебе надо есть овощи, — говорю я на автопилоте.

— Мне хочется только грибов, — говорит она. — А Дилен грибы терпеть не может.

Я открываю рот, чтобы объяснить ей разницу между свежими овощами и грибами, но тут в комнату влетают Индия и Дилен. Вид у мальчишки глуповато-смущенный.

— Я наткнулась на него, когда он слонялся по улицам, — говорит Индия.

— Здесь все дома одинаковые, — заявляет он одновременно с этим.

— Ладно, — говорит Индия прежде, чем Джина успевает что-то произнести (а Джина явно хотела сказать что-то по поводу Дилена; может быть, что его стоит подключить к глобальной сети спутникового слежения). — Люблю я этот журнал. Не прочтешь мой гороскоп? Я Телец.

Джина захлопывает рот и смотрит в журнал, лежащий у нее на коленях:

— «Не бойтесь. У вас все в порядке».

— Ну вот, опять, — зевает Индия. — Неужели у меня не может хоть раз быть неудачи в любви?

— Неудача в любви у меня, — говорю я.

— Нет, — вставляет Джина. — Ты непостоянная возлюбленная. А неудача у тебя в дружбе.

Дилен открывает коробку с пиццей и предлагает Индии.

— Хотите? — спрашивает он, протягивая и мне кусок, весь в сыре и соре. Желудок мой дергается, как полудохлая рыба, но кусок этот я беру.

* * *

В Клуб я еду по привычке, все еще на автопилоте. Индия ведет машину молча. Не знаю, думает она о том, что ей лучше было бы принять теплую ванну и провести вечер с Чедом, или о том, что пора бы моему спинному хребту затвердеть — настолько, чтобы я все же смогла сказать своей сестре и Дилену, что нельзя спать целый день, а все ночи проводить вне дома и жить на всем готовом до тех самых пор, пока не подойдет время отправляться в роддом.

— Конечно, они только недавно приехали…

Ага, второй вариант.

— …Но ведь надо же как-то планировать свое будущее.

— Завтра я поговорю с Джиной, — обещаю я.

Она останавливает машину рядом с Клубом. Печка у нее не работает, и стекла запотели изнутри от нашего дыхания. Я протираю окно со своей стороны.

— Не хочется мне быть сукой, или как там это называется, — продолжает она. — Просто у нас стало… слишком тесно.

— Я понимаю. Я поговорю с Джиной. — Я начинаю вылезать (она припарковалась во втором ряду), но потом останавливаюсь. — Слушай, а как разделяют сиамских близнецов?

Она поджимает губы.

— Понятия не имею. Скальпелем.

Я киваю головой, как будто ответ вполне исчерпывающий:

— Спасибо.

В Клубе тепло. По сравнению с салоном машины Индии. Сейчас середина недели, и далеко не во всех отсеках сидят люди, поэтому тепла тел и дыхания не хватает, чтобы обогреть помещение. А значит, как только щеки у меня оттают и из носа перестанет течь, мне опять станет холодно. На сцене блюзовая группа из трех человек. «Робкие ребята». По крайней мере, так написано на большом барабане. Оглядевшись, я вижу Джону, сидящего на нашем обычном месте.

Гитарист наклоняется к микрофону:

— Ну что, может, хоть кто-то из вас выйдет потанцевать? Мы же здесь из сил выбиваемся. Вы что, не видите, что мы робкие? Давайте выходите, мы так больше не можем!

Классно. Давление на жалость как рекламный ход…

Я подхожу к Джоне и, бросая пальто на скамью напротив, ловлю след чего-то. След черной дыры. Черной дыры в его глазах. А это еще хуже, чем магнит: она захватывает меня, засасывает… И я говорю первую глупость, какая приходит мне в голову:

— Пошли потанцуем? А то как-то неловко перед этими «Робкими ребятами».

Он моргает, и черная дыра мгновенно исчезает в изгибе уголков его губ.

— Издеваешься? Я же идиот идиотом, когда танцую.

— Это медленная песня. Тебе надо просто шаркать ногами по полу. Сделаем вид, что тебе лет девяносто, а я — стариковские ходунки, на которые ты опираешься.

Он отрицательно качает головой, но вылезает.

— Вот, правильно, — говорит гитарист, когда мы идем к сцене. — Спасибо вам, люди.

— Слышишь, мы люди, — говорю я Джоне, пытаясь сделать вид, что не дрожу. — Я — человек. И ты человек.

Он как-то странно смотрит на меня, но я все же делаю шаг в его объятия и кладу холодную щеку на его рубашку. Погружаюсь в запахи «Тайда», дезодорирующего мыла и… в общем, Джоны. В аромат, который знаком мне практически с тех пор, как я стала понимать, что такое запах. Все это связано с травой, и звездами, и с жаркой комнатой на втором этаже, и с «Бургер Кинг»… И мы шаркаем по полу, более или менее попадая в ритм того, что играют эти трое.

Потом Джонз выдыхает — в первый раз с тех пор, как я к нему прикоснулась. Я чувствую, как под моей щекой опадает и поднимается его грудь. На протяжении нескольких тактов, пока мы медленно дрейфуем туда-сюда, вычерчивая по полу неуверенный треугольник, его подбородок просто лежит на моей макушке. Я почти сплю — я слишком вымоталась, чтобы понять, насколько мне уютно вот так медленно переминаться с ноги на ногу, — когда он вдруг опускает губы к моему уху, и его дыхание шевелит мне волосы:

— Ты веришь в Бога? — спрашивает он.

— Не думаю, что Бог мне понравился бы, — говорю я в звенящую от цикад ночь, — если бы я его встретила.

— Почему? — спрашивает Джона. — Я хочу сказать, что, может быть, он наказывает только плохих людей.

— Иов не был плохим. Мне кажется, Богу просто нравится быть злым. Надо бы мне прочитать свой гороскоп…

— Ну, это-то сплошная лажа.

— Ничего не лажа! — Я показала вверх, на звезды: — Гороскопы зависят от них.

— Это же только звезды. Что они могут сделать?

Но я не хотела просто так сдаваться.

— Луна очень даже может. С океанами. Почему же тогда звезды не могут ничего сделать с людьми?

— Да ладно тебе. Все это лажа. Хочешь, я предскажу тебе будущее?

Я перевернулась на живот. Это было интересно. Джона-оракул…

— Давай.

Он взял мою руку и закатил глаза.

— Мы будем дружить до самой смерти…

— Да неужели? Вот никогда бы не подумала!

— … И Неряха Джеф будет говорить тебе «Привет!» весь следующий год. — Он отпустил мою руку.

— Ты же все высосал из пальца. Как та тетка, что составляет гороскопы для газеты. «Венера входит в созвездие Скорпиона» или что-то типа того.

— Да? Ну, мое предсказание, по крайней мере, соответствует действительности.

Я ущипнула его за руку.

— Ты веришь в Бога? — шепчет Джона мне на ухо.

Я откидываюсь назад. Но не вижу ничего выше пульса у него на горле. Такой крохотной пульсирующей жилки. Толчки крови при каждом ударе сердца. Наверное, Майк прибавил отопление. Здесь жарко, как летом. И уже где-то под сценой начинает петь цикада…

Нет, это усилитель. И он дымится.

— А, черт! — говорит гитарист. — Эй, Майк, у тебя есть огнетушитель?

Мы будем дружить до самой смерти.

Все не так. Нельзя постепенно отойти от друга. Сиамские близнецы не отходят друг от друга. Один из близнецов не может просто встать с дивана в субботу утром, сказать: «Пока, еще увидимся» — и выйти из двери. Нельзя отойти. Нужно… скальпелем.

Я высвобождаюсь из рук Джоны и иду назад, к нашему отсеку.

Джона идет за мной.

— Я устала, — говорю я.

Мне страшно.

Я сглатываю. Пытаюсь заговорить снова:

— Я… устала, и это…

Мне страшно, что я стану, как моя мать.

— Это все из-за того…

Я не хочу совершать те же ошибки, что и мои родители. Я не хочу растрачивать жизнь на ссоры из-за блинов и…

И не хочу боли. Ни для тебя, ни для себя.

Он хмурится.

— Хочешь закончить?

Я моргаю. Вот он, момент истины.

Слишком, слишком скоро.

Страх на вкус такой же, как ржавые поручни на карусели.

— Если хочешь поехать домой прямо сейчас, то пошли.

Домой. Хочу ли я домой? К Индии. К Джине. К Дилену.

Я-то думала, что он протянул мне скальпель.

— Я… конечно, — мямлю я. — Да.

Нет.

Нет, это совсем не то, чего я хочу. Почему он не может меня понять? Как же так: он понимает, что мне хочется фисташек, но не может понять, что я хочу сказать…

И тут до меня доходит.

Потому, что он не хочет этого понимать!

Я как будто надела на себя утяжелители, которыми Индия пользуется на утренней зарядке. Кисти моих рук, лежащие на столе, и лодыжки отяжелели и вздулись. Ремни от утяжелителей, сдавливающие грудную клетку, наверное, заставляют так же учащенно биться ее сердце. На меня они действуют именно так.

— Да нет, ничего, — говорю я. — Я просто подумала… что выпила бы чашечку кофе.

Он уже надел пальто и смотрит на меня.

— Ну и хорошо, — говорит он. И ничего больше.

Я затаиваю дыхание.

— Увидимся завтра, — говорит он.

И эти слова звучат небрежно, как те, которые он, должно быть, сказал, вылезая из зеленого «вольво».

Я почти не чувствую холода, когда дверь за ним захлопывается.

Думаю, что я верю в Бога. Мне просто не хочется с ним встречаться.

Джона не бросил меня на карусели. Даже после того, как меня стало рвать на него. Томатным супом и морковью. У мамы тогда был период увлечения бета-каротином… Джона просто все смотрел на свою фланелевую рубашку, до тех пор, пока я не разревелась.

— Да ладно, это того не стоит, — сказал он. Он остановил карусель, а потом снял рубашку и зарыл ее в песок. — Сегодня у меня в первый раз закружилась голова, — добавил он, дрожа, потому что футболка уже не защищала его от студеного сентябрьского ветра.

Я сидела на краю карусели, чувствуя себя полным ничтожеством.

— Прости, — сказала я. — Я не хотела.

— Тебя просто вырвало, — ответил он. — Людей тошнит не потому, что они этого хотят. С собаками по-другому. Мне кажется, моей собаке это очень нравится.

Я снова шмыгнула носом.

— У тебя есть собака? — Я так хотела собаку. Любую. Просто собаку. Хоть таксу. Только не пуделя. Пудели же не совсем собаки…

— Да. Хочешь на нее посмотреть? Ну, после школы.

Я кивнула головой.

— А как же твоя рубашка?

Он улыбнулся, показав отсутствие некоторых зубов.

— Издеваешься?

— Тогда забудем о ней.

— Твой друг ушел?

Я вздрагиваю. Поднимаю глаза и вижу Майка, сидящего наискосок от меня.

— Да.

— Прости за пожар.

— За что?

Он хмурит брови.

— За пожар. Не видела? На сцене.

— Ах, это. Пустяки, без проблем.

Его пальцы барабанят по столу.

— С тобой все в порядке?

Я киваю.

— В полном.

Снова барабанная дробь пальцами.

— Может… может быть, если бы ты захотела… Я хочу сказать… — Он набирает в легкие побольше воздуха: — Не хотела бы ты пойти куда-нибудь посидеть и выпить кофе? — Он опускает глаза на почти допитую чашку на столе и краснеет. Что-то бормочет. Что-то вроде «глупо», но я не уверена.

Я смотрю на него. По-настоящему. Сквозь его волосы и неряшливую внешность. И вижу белый стол в операционной. Огни ламп. Сестер в масках. Сверкающие ряды хирургических инструментов, приготовленных для операции. Все яркое, белое, острое…

— Конечно, — говорю я. — С удовольствием.

Глава 8

Однажды я проснулась ночью вся окоченевшая и мокрая (вода к этому отношения не имеет). Я не помню, сколько мне было лет, но я с трудом видела что-то выше крышки кухонного стола. В таком возрасте не очень-то приятно лежать в мокрой постели…

В комнату ко мне влетела музыка, вместе с лучом света, проникшим сквозь щель под дверью. С трудом выкарабкавшись из-под одеял, я стащила брючки пижамы и пошла на звук. Если я найду музыку, то найду маму, и хотя она, наверное, рассердится на меня из-за мокрой постели, зато она все исправит.

Свет и музыка шли снизу. Спускаться по лестнице было непросто, особенно ночью, поэтому я обе ладони плотно прижала к стене и босой ногой нащупывала скрытые полумраком ступеньки. Стена под руками была прохладной и шероховатой из-за бугорков, оставленных валиком, которым наносили краску. Здесь, на лестнице, музыка казалась мягче, чем когда она просачивалась ко мне под дверь. Нежный джаз с оттенком кантри… Я скользила руками по крашеной стене, нащупывала ступеньки и чувствовала, как по моим голым ногам ползут мурашки.

Внизу кофейный столик был отодвинут со своего места и плотно прижат к дивану, а на свободном пространстве в лучах света танцевали мама и папа. Щека мамы лежала на плече папы. Лицо ее было повернуто ко мне, но глаза были закрыты, а в уголках губ притаилась улыбка (не могу вспомнить какая). Я открыла рот, чтобы позвать ее, но не успела сказать ни слова.

Папа резко выпрямился и схватил ее за запястья. Косточки его пальцев побелели, и он отступил на шаг.

— Что ты пытаешься сделать, Мэгги? — спросил он.

— Я танцую, Брэд. Как тебе мой танец?

Лицо его передернулось, и он отбросил ее руки — оттолкнул их от себя, швырнул вниз.

— Не играй со мной в эти игры.

— Я не играю!

Но он уже повернулся к ней спиной. Я отпрянула в тень. Даже будучи высотой всего лишь с кухонный стол, я понимала, что здесь мне не место. Папа прошел мимо меня. Думаю, что он меня не видел. А из гостиной доносились звуки плача и музыки.

Прижав руки к стене, я стала карабкаться назад, вверх по ступеням, пока не оказалась под защитой стен своей спальни. Остаток ночи я провела, лежа рядом с кроватью и завернувшись в клубок из одеял, не в силах унять дрожь.

— А сегодня холодно, — сказал Майк, когда мы вышли в объятия ветра. И через несколько шагов навстречу пробирающим до костей порывам добавил: — Прости, у меня нет машины.

— И у меня нет, — ответила я поверх заледеневшего шарфа.

— Они делают отличный кофе. В той лавочке. И там теплее, чем в других местах. — Он смеется. Коротким, прерванным дрожью смешком.

Мой ответный смешок дрожит не меньше.

Возможно, в этой лавке и в самом деле делают великолепный кофе, но она закрыта. По крайней мере, так написано на табличке на двери. «ЗАКРЫТО НА РЕМОНТ». Майк складывает ладони чашечкой и, приложив их к стеклу, вглядывается внутрь, стараясь обнаружить признаки жизни. Потом сдается и переминается с ноги на ногу.

Его неловкое смущение на вкус кисловато-вяжущее. Во рту как будто пересыхает. А может быть, это вкус воспоминаний о маминых слезах и о выражении лица отца, когда он отбросил от себя ее улыбку?

Уйти или остаться — зависит только от меня.

Закончить раньше, чем дело дойдет до танца в гостиной…

Я не моя мать!

Я сглатываю слюну, прижимаю ладони к стене на лестнице и вытягиваю носок, чтобы нащупать первую ступеньку.

— Послушай, — говорю я, — можно пойти ко мне. Не могу гарантировать, что будет хороший кофе, ну, если только ты его приготовишь… Соседка по квартире говорит, что мой кофе на вкус как грязь из-под автобуса.

Майк перестает переминаться и одаривает меня широкой улыбкой потерявшегося щенка, которого кто-то нашел.

Мы садимся в автобус. Поддерживаем вежливый разговор о том о сем. Но пустые, повседневные слова не помогают мне избавиться от ощущения неустойчивости, и я прижимаюсь к стене и думаю о том, где следующая ступенька и какой она может быть.

— У тебя очень мило, — говорит Майк, когда я открываю дверь.

— Здесь слишком много народу, — отвечаю я. — У нас ненадолго остановились моя сестра с… другом.

Он оглядывается по сторонам.

— Они в кино.

— Ах, вот как!

— Кухня там. — Звучит это по-идиотски, потому что кухня просто бросается в глаза. Не заметить ее невозможно.

Я показываю на навесной шкафчик:

— А кофе там.

— Хорошо, — говорит Майк.

Я улыбаюсь ему и вижу — возможно, потому, что здесь больше света, — что он побрился и, похоже (если мне не кажется), даже слегка подстригся. Понять трудно, потому что он стянул свои длинные волосы в конский хвост.

Он тоже улыбается в ответ.

— Принимаюсь прямо сейчас, — продолжает он.

— Я хорошо знаю, как это делать, — сказал Джона, помешивая в кастрюльке на плите.

Скосив глаза, я посмотрела на него.

— Го-осподи! — протянула я. — Ты же не положил сахар!

Мы делали какао. Джонзу было шестнадцать, он считал себя взрослым и был полон презрения к растворимому кофе. А в шкафу у мамы был только растворимый. Это потому, говорила она, что по ночам ей бывает нужно быстро приготовить кофе, куда она макает пекановое печенье, когда приходит на его волшебный зов. А я думаю, что это из-за того, что отцу было жалко денег на кофеварку для нее. К сожалению, любовь мамы к быстрорастворимым напиткам не распространялась на какао. Его готовили старомодным способом: молоко, сахар, какао и плита.

— Вот тебе какао, — сказал Джонз. — Его пьют маленькие дети. — И он посмотрел на меня так, как будто хотел подчеркнуть, что мне-то все еще пятнадцать.

— Это всего лишь кофе, — смеясь говорит Майк.

— Хороший.

Я моргаю и улыбаюсь. Что-то я сегодня много улыбаюсь… «Улыбка на лице — и на душе радостнее», — это мамина максима. Доведенная до моего сведения в тот день, когда она в первый раз простилась со мной у дверей школы.

— Спасибо, — говорит Майк.

— Он лучше, чем твое пиво.

— Не уверен, что мне стоит снова говорить «спасибо», — отвечает он, делая вид, что хмурится.

Когда он смеется, вокруг его глаз не собираются складочки. Смех у него идет глубоко изнутри. Не могу отождествить его с тем Майком, которого я видела в Клубе, слушая «По всей сторожевой башне». Сейчас он не производит впечатления парня, которого бросают женщины. Скорее, он похож на того, за кого выходят замуж и от кого рожают шестерых детей.

— Как так получилось, что ты до сих пор не женился? — спрашиваю я его.

Он опять смеется.

— А я женился.

— И?

— Больше не хочу.

— Что, так плохо?

— Даже хуже.

Интересно, а они танцевали тот медленный танец?

Я встаю, иду в гостиную и нахожу журнал.

— У тебя какой знак? — спрашиваю я.

— Не знаю. Кажется, Рыбы.

Я смотрю в журнал и читаю гороскоп для Рыб: «Оглянитесь, Рыбы, не прячется ли кто-то у вас за спиной».

— Ну, что там? — спрашивает Майк.

— «Не беспокойтесь. У вас все хорошо».

— Тогда ладно, — говорит он. — Но вообще-то, все это сплошная лажа.

— Все это сплошная лажа, — сказал Джонз. — Давай я скажу, что ждет тебя в будущем.

Я переворачиваюсь на живот…

— Может быть, и так, — говорю я Майку, отбрасывая журнал на кофейный столик вместе с воспоминаниями. Я отчаянно хочу курить. Я продержалась целый день. Была хорошей девочкой. Что плохого сделает мне одна сигарета? Как скажется на будущем моих легких то, что я брошу курить не сегодня, а завтра?

Я протягиваю руку к пачке, но…

— Разве не с ней ты должен вот так стоять?

— Я же стою с тобой, — ответил Джонз.

…Мои пальцы нащупывают пачку, однако рука падает.

— Моя бывшая всегда читала свои гороскопы, — говорит Майк. — У нее были хрустальные шары и прочая мура. Она все время увлекалась то одной, то другой религией.

Я иду обратно в кухню, опираюсь о косяк и смотрю на него.

Мозги у меня пухнут от мыслей о Джонзе. Я-то ведь эти чертовы Близнецы… И, похоже, не только по гороскопу.

— «Скальпелем», — произносит у меня в голове голос Индии.

— Майк… — начинаю я. А потом решаюсь и целую его.

— Bay! — говорит Майк, откидываясь назад. — Неужели это мой кофе действует так сильно?

Я усмехаюсь, смущенная собственной смелостью.

— Ты же его целовала, так ведь? — спросил Джона после того, как Неряха Джеф проводил меня домой. Джона бросил мне в окошко несколько камешков и потребовал отчета о танцах.

— Нет.

Наглая ложь. Неряха Джеф потоптался-потоптался и попросил-таки разрешения поцеловать меня, а мне было интересно — как это, целоваться с парнем.

Это было мокро.

И я так и не поняла, почему все так с этим носятся.

Джонз посмотрел на меня, потом покачал головой:

— Нет, ты с ним целовалась.

Я усмехаюсь, смущенная тем, что никак не могу выбросить Джону из головы и воспользоваться тем, что рядом со мной Майк.

— Да, — говорю я, — твой кофе — это особый способ постижения мира.

Помешивая в чашке, Майк разыгрывает удивление.

— А я ведь забыл добавить медвежьей спермы, — говорит он. — Надо разлить это в бутылки и продавать как афродизиак.

Я смеюсь, уже с усилием. Мне хочется провалиться сквозь пол в квартиру подо мной, но в ней, кажется, обитает пожилая пара с двумя или тремя незаконно живущими там чи-хуа-хуа. «Ты посмотри, Милдред. Краснорожая дикарка. Свалилась с потолка и до смерти перепугала наших маленьких Фидо, Пушка и Злюку». Еще неизвестно, где хуже…

Майк поднимает на меня глаза и смеется.

— Ты с ним целовалась, — сказал Джона.

— Не целовалась.

— Конечно целовалась. Ты пахнешь по-новому.

Я закатила глаза.

— Я пахну этим вонючим одеколоном. Мы же танцевали.

— Ты целовалась с ним, — нагнулся вперед Джонз. — Одеколоном пахнет от твоего рта, поэтому, если только ты не пила его…

Я почему-то задержала дыхание. Джонз был так близко от меня, и ощущение было каким-то необычным. В животе у меня стало тепло. Как от виски. Уж я-то знаю, как это. Накануне я отхлебнула из бутылки, припрятанной отцом в ящике письменного стола…

Я рывком отодвинулась от него.

— Ничего подобного!

Джонз засмеялся, но вокруг глаз у него не было морщинок.

Я смотрю на Майка, но вижу только улыбающийся скальпель.

— Может быть, если только…

Я опять целую его.

На самом деле это не похоже на сцену соблазнения. Ну, вы понимаете, о чем я. Не так, как в кино: кто-то идет к полкам с компакт-дисками и ставит медленную песню, кто-то зажигает свечу, потом двое исполняют нерешительное танго на диване. Сцена соблазнения…

Мы действительно на диване, но не более того. Мы оба чувствуем себя неловко и скованно. Майк сидит, закинув руки на спинку дивана, а я не знаю, что делать со своими. Я целую его. Он целует меня. Мы неуклюже стукаемся носами, пока наконец не понимаем, как этого избежать.

Я всеми силами стараюсь не запаниковать. Пытаюсь сконцентрироваться на Майке. И на кофе. И на том, холодный у меня после прогулки нос или уже согрелся…

— Черт, а здесь холодно, — сказал как-то Джонз в ту первую зиму, когда мы жили в аэродинамической трубе под названием «окраина Чикаго». — Я, наверное, нос себе отморозил.

— Шарф надо надевать… — Я тянула его к остановке. — Слушай, давай я сделаю тебе рождественский подарок заранее! — И я вытащила из сумки только что купленный для него шарф и обернула вокруг его шеи и подбородка.

И над кремовым шарфом из искусственного кашемира вокруг его глаз собрались складочки.

Я отталкиваю от себя образ Джоны и плотнее прижимаю свой рот к губам Майка. Майк, похоже, не возражает. Он гладит мне спину ладонью, которая, кажется, ничего общего не имеет с рукой, лежащей на диванной спинке. Я чувствую, как эта ладонь потихоньку пробирается мне под свитер и, наконец, касается голой кожи.

Голая кожа. Прикосновения к ней поднимут нас с дивана и заведут в спальню, где до сих пор слегка пахнет немытыми юношескими телами и сигаретным дымом. Голая кожа…

Если уж вы решились приступить к операции, то без прикосновений к голой коже не обойтись.

Майк чуть отодвигается от меня.

— Вообще-то на первом свидании я обычно этого не делаю, — говорит он, и голос звучит довольно жалобно.

— И я тоже, — говорю я, но в моем голосе звучит отчаяние. — Может, нам пойти в спальню?

Он моргает, и вид у него обеспокоенный. Все, что ему обо мне известно, — это то, что я знаю кое-что о блюзах и что мне надоела «Сторожевая башня». Ах да, и то, что мне нравится, как он варит кофе, но и в этом он не совсем уверен, потому что выяснилось это только полчаса назад. А может, я втыкаю в мужиков булавки или превращаю их в рабов и держу в чулане, скованных цепями?

И я целую его, чтобы он мне поверил. Ну по крайней мере, чтобы ему стало все равно.

— Конечно, — отвечает он.

Если на диване нам было неловко, то в спальне стало просто невыносимо. Стягивая свою зимнюю амуницию, мы стараемся не смотреть друг на друга. Три рубахи, джинсы, носки — кто бы мог подумать, что на это нужно столько времени. Уф! Наконец мы залезаем в кровать в одном белье. У постели прокуренный запах. Мне хочется думать, что Майк этого не замечает.

Он снимает с меня лифчик и начинает водить языком вокруг соска. Я ежусь, потому что мне щекотно…

— Хватит! — сказала я Джонзу. Я сидела на нижней ветке вяза в их дворе. Я забралась на нее, чтобы доказать, что, хотя меня и может вырвать при виде качающихся и вращающихся под ветром верхушек деревьев, высоты я все-таки не боюсь… не то что некоторые. В ответ Джонз сорвал травинку и стал водить ею по моей босой ноге, потому что выше дотянуться не мог. — Хватит. Щекотно же!

* * *

Я крепко сжимаю веки и протягиваю руки к Майку, беру его лицо в ладони и тяну к себе, чтобы поцеловать. В одно и то же время я испытываю чувство вины, испуг, беспокойство и неловкость. Неужели так и должно быть? Не знаю. Сейчас мне все равно. Это операция.

Рука Майка скользит вниз по моему животу, протискивается между ног. Первая моя реакция — сжать бедра, но он целует меня, и я расслабляюсь, позволяю теребить себя, и я уже мокрая, и мне уже на все наплевать.

Потом он поворачивается на другой бок и начинает нашаривать что-то на полу. А я думаю, зачем это он вдруг стал скатывать шарики из пыли, бросив меня дрожать от холода, оставив с ощущением чего-то отвратительного, что невозможно простить.

Презервативы.

Идиотка.

«Ты с ним целовалась?»

«Разве не с ней ты должен вот так стоять?»

«Я же стою с тобой».

Майк тянет меня на себя, но только я не знаю, что мне надо делать, поэтому мы перекатываемся обратно, и он между моих ног… И я никогда не думала, что это так больно.

Теперь, возможно, моя недогадливость насчет презервативов уже более простительна.

Теперь, возможно, вам стало ясно, почему я решила применить именно этот скальпель, чтобы разрезать пополам свою жизнь, жизнь Близнецов. Именно этот скальпель, который прорезал мне путь к освобождению, дав возможность покинуть остальных скворцов.

Ну да, правильно. Я последняя дожившая до наших дней двадцативосьмилетняя девственница.

Точнее, была ею.

Глава 9

Как же так получилось? Нет, не то, что этот волосатый бармен вдруг оказался в моей постели и храпит рядом со мной. Это-то произошло исключительно по моей собственной воле, это можно проследить шаг за шагом от моего высказывания о волшебной палочке («Ею исполняют добрые и злые желания») до приобретения несколько минут назад в известном смысле болезненного опыта.

Из-за чего я в двадцать восемь лет была девственницей?

Даже не знаю. Не из-за болезни. Не из-за опасности. Не потому, что ждала «своего единственного мужчину». И уж конечно, не по каким-нибудь политическим или религиозным соображениям (вроде испытания прелести воздержания).

Как-то так… получилось.

В основном из-за моего убеждения, что мозги у мужиков слишком загустели, чтобы справиться с моим не таким уж и острым (а скорее, просто тупым) сексуальным желанием.

Взять хотя бы Неряху Джефа. Ему достался только один пропитанный влагой поцелуй. После этого я умудрялась ежедневно обходить стороной его помост у входа в столовую, придумывая для этого тысячи разных способов, и каждый следующий был более изощренным, чем предыдущий. Один из них включал карабкание на улицу через окно уборной для девочек, пока Джона потихоньку доставал мою одежду из шкафчика…

Но это уже другая история.

Неряхе Джефу достался только один мокрый поцелуй.

А Бену удалось дотронуться до моей обнаженной груди.

А Скотту — запустить руку мне в трусы, после чего я его ударила.

А с Тимоти — да, с Тимоти, моим музейным начальником, — мы исступленно ласкали друг друга разгоряченными руками в тот вечер, когда стало известно, что моя филигранно выполненная просьба о гранте принесла нам наличные, которые были просто необходимы, чтобы музейный корабль остался на плаву. Мы оба тогда упивались успехом и шампанским, и нам обоим на следующий день было очень неприятно. И с тех пор ни он, ни я об этом не вспоминали.

Вот, собственно, и все, что касается работы руками. За исключением сегодняшней ночи, конечно.

Что же касается густоты мозгов у мужиков… Здесь можно сказать гораздо больше, а список голов с загустевшими мозгами будет не меньше «списка непослушных мальчиков», который ведет Санта Клаус. Если я еще вспомню все имена…

Но все это не отвечает на вопрос «почему?».

Не знаю почему.

Может быть, потому что не хочу знать.

Что-то ударяется об оконное стекло.

Я в полусне, но веки у меня резко поднимаются, а сердце начинает колотиться, как будто я смотрю фильм ужасов с его пугающе таинственными стуками и шорохами.

Тук.

«Это просто дети балуются», — бормочу я в подушку. На боку у меня собирается пот, образуя щекочущую лужицу, и тихо проливается на простыню.

Тук.

Майк выкатывается из постели. Я слышу, как он неумело возится со шторами и защелкой. Он раздвигает шторы, и в комнату волной вливается серый ночной свет.

Тук.

Он поднимает окно.

— Эй, — орет Майк, — пошел ты…

Он с треском захлопывает окно, и шторы возвращаются на исходные позиции, вновь погружая комнату во мрак. Кровать немного прогибается, когда он в нее залезает. Он гладит мне руку.

— Это какой-то мужик, — говорит он. — Он уже ушел.

Я верю в Бога. Мне просто не хочется с ним встречаться.

Как раз позади дорожного плаката с надписью «ДОБРО ПОЖАЛОВАТЬ В ХОУВ (НАСЕЛЕНИЕ 4 300 ЧЕЛОВЕК)», — в которой болельщики футбольной команды, соперничавшей с нашей, «Хоув» ежегодно исправляли, меняя «х» на «г», убирая «у» и прибавляя в конце еще две буквы, — стояла ветряная мельница — последнее, что осталось от фермы, бывшей там до того, как город так разросся в восточном направлении. Основу мельницы составляла крестообразная конструкция из дерева и металла. Часть древесины насквозь прогнила, поэтому вскарабкаться к кругу из крыльев и написать свое имя на видном месте было довольно опасным предприятием. В тот июнь, когда я увидела, как Джонз и Морган несутся в зеленом «вольво», я решила бросить вызов судьбе и написать там свое имя.

Я заставила Джону пойти со мной.

— Ты спятила, — сказал он, глядя вверх на двадцать пять футов старой древесины и ржавого металла, — так высоко ты не заберешься.

— Посмотрим.

В карман шорт я втиснула баллончик с аэрозольной краской, который купила специально для этого случая. Я уже вскарабкалась на две перекладины, когда Джонз схватил меня за лодыжку.

— Чита…

— Все в порядке, — сказала я, глядя на него сверху вниз и усмехаясь.

На самом-то деле я очень сомневалась, что все будет в порядке. Но по какой-то непонятной причине с тех самых пор, как он протянул мне сигарету, у меня появилось чувство, что, «если что», обо мне никто и не вспомнит. Я была тенью — тенью, о которой никто не вспоминает, когда исчезает то, что ее отбрасывало. И как раз накануне вечером мне в голову пришла эта гениальная идея — написать на ветряке свое имя. Не на одной из лопастей, а на хвосте.

Для того чтобы написать свое имя на лопасти, совсем не надо было перелезать на нее с остова мельницы. Нужно было просто вытянуть руку и, распыляя краску из баллончика, расписаться на ближайшей лопасти — на той, которую ветер поставил в самое нижнее положение, а потом спуститься вниз. Написать имя на хвосте ветряка было куда сложнее. Чтобы дотянуться до него, нужно было как-то вскарабкаться на прогнившую верхнюю площадку и подтянуть к себе этот хвост.

Джона думал, что я буду писать на лопасти. Знай он, что я задумала, он привязал бы меня к дереву и не выпускал, пока эта дурь не вышла бы из меня.

Я взглянула назад, вниз. Джонз смотрел на меня, вверх. На его лице сменяли друг друга различные оттенки зеленого цвета. Каждый раз, когда я забиралась на новую крестовину, зелень на его лице приобретала все более и более насыщенный оттенок.

— Ты бы лучше закрыл глаза или не смотрел, — сказала ему я.

Джонз покачал головой:

— Ты упадешь.

Я потянулась к крестовине над головой.

— Тогда ты услышишь, как мое тело ударится о землю, — ответила я, — и тебе не придется…

Мои слова были прерваны какими-то звуками — это в кустах рвало Джону.

— Я же говорила, что тебе не надо смотреть, — сказала я, когда звуки затихли.

Ответа не последовало.

Я снова посмотрела вниз. Странно, но я не чувствовала обычной на высоте тошноты. Необычным был и вид Джоны, смотревшего на меня снизу вверх. Так он казался еще дальше… Я постаралась не показать, насколько сильно у меня кружится голова, и усмехнулась.

— Нет, правда, — сказала я, — со мной все в порядке.

— Нет, правда. Она из тех, кто может просто вышвырнуть нас пинком под зад.

Я вздрагиваю и просыпаюсь, не понимая, где нахожусь, все еще раскачиваясь на ветряке.

Это Джина и Дилен.

— Ладно тебе, Уичита, — говорит Джина, но голос ее идет с другой стороны кровати.

— Что ты меня трясешь? — бормочет Майк.

Джина взвизгивает.

И продолжает визжать.

— Господи Иисусе, — говорит Майк, натягивая одеяло на уши. — Это что, моя бывшая?

Я сажусь на постели, совсем забыв о том, что на мне, само собой, ничего нет. Дилен сглатывает слюну. Я рывком натягиваю на себя простыню.

— Джина! Замолчи! — говорю я громко, чтобы перекрыть ее визг. То есть очень громко.

Джина затихает. По крайней мере, она больше не визжит.

— О, — говорит она. А потом: — Какого черта вы здесь, в нашей постели?

Я оглядываю комнату, как бы видя ее в первый раз.

— Что? А разве это не моя комната? Я попала в чужую квартиру?

— Вы занимались сексом в НАШЕЙ ПОСТЕЛИ? — Похоже, ген сарказма у Джины отсутствует. В ДНК, доставшейся ей от нашей матери, на этом месте дыра.

— Эй, Джина… — говорит Дилен. — Им, наверное, надо одеться…

Умный мальчик.

Я не испытываю к ним никаких теплых чувств, у меня нет даже желания вести себя благопристойно, поэтому я просто хватаю одеяло, лежащее в ногах, и оборачиваю его вокруг себя.

— Пошли, — говорю я этой милой парочке. — Выйдем в гостиную.

Позади я слышу, как Майк шарит вокруг себя в поисках одежды. Из-за этого незначительного события у меня появляется чувство неловкости, но это не так уж плохо по сравнению с тем, что было бы завтра, когда я проснулась бы по звонку будильника и обнаружила Майка у себя в постели. Что говорят в таких случаях в шесть тридцать утра? «Эй, а у тебя красивая задница… Неплохая была ночка?»

Я дрожу в своем одеяле.

В кино девушка всегда встает с постели и набрасывает на себя шаль, и ей не приходится краснеть, когда она, неслышно ступая, во всем блеске, дозволенном фильмами «после тринадцати»[8], легко идет к окну полюбоваться на луну или сделать еще что-нибудь не менее слащаво-сентиментальное. И она при этом не мерзнет. И шаль с нее не спадает, элегантно прикрывая все самое главное. А это одеяло вовсе не стремится слиться со мной в единое целое. Оно все время соскальзывает с плеча, а когда я наматываю его вокруг себя поверх груди на манер бального платья, оно немедленно сваливается. Но все же я дохожу до мягкого кресла без дальнейших потерь и не даю Дилену возможности увидеть больше того, что он уже видел. Хотя по большому счету это все равно. Он же видел все у моей сестры, а я только ее более старая, потрепанная генетическая версия, этакий увеличенный муляж… от которого у некоторых все-таки перехватывает дыхание.

Я сажусь в кресло и жду, пока Джина и Дилен сядут на диван.

— Это моя кровать, — говорю я, когда они наконец укладывают свои задницы на его поверхность. — И это моя квартира.

— Да пошла ты… — говорит Джина. — Мы уходим.

Она встает, но Дилен сидит и не рыпается.

— Пошли, Дилен.

— Эй, Джина…

Этот парень, похоже, каждое предложение начинает с «Эй, Джина». Я смотрю на реакцию своей младшей сестры. И я его не виню.

— Что? — спрашивает его Джина.

— У меня совсем нет денег.

Ах, вот оно что. Настал момент истины.

Джина пожимает плечами.

— У меня есть немного.

— Нет, и у тебя нет. Ты истратила их на кино.

Она кусает губы.

Она садится обратно.

Из спальни выходит Майк. Впитывает атмосферу.

— Похоже, вам всем надо выпить кофейку, — говорит он и направляется на кухню.

Когда он возвращается в гостиную, мы все еще сидим и молчим. Он наклоняется и целует меня в щеку.

— Четыре человека — это уже слишком много, — говорит он. — Особенно в семейных делах. — Он начинает говорить еще что-то, но потом просто пожимает плечами. — Ладно, еще увидимся.

Оглядываясь по сторонам и улыбаясь, я стараюсь справиться со своим смущением, неловкостью, чувством вины — ну как я могу не чувствовать себя виноватой? — и хочу сказать что-нибудь нейтральное, вроде «увидимся в Клубе». Но слова застревают у меня в горле, потому что до меня вдруг доходит, что в Клуб я, вероятнее всего, больше не пойду. Поэтому я проглатываю эту ничего не значащую фразу, киваю головой и с трудом выдавливаю из себя:

— Спасибо за кофе.

Он открывает дверь и уходит. Дилен всем телом тянется за ним.

— Так не пойдет, ребятки, — говорю я Дилену. — Вы с Джиной смешали свои гены, поэтому, думаю, к вам можно обращаться, как к семье.

Он еще глубже вдавливается в диван.

— Откуда ты знаешь, может, это не от Дилена? — спрашивает Джина, складывая руки на животе.

— Вот как? Так мне ожидать в гости кого-то еще? Может быть, хоть у него будут деньги, и вы все сможете переехать в отель «Ридженси»? Я слышала, у них там прекрасный сервис…

— Пошла ты! — опять говорит Джина.

Бурлит закипевшая кофеварка.

— Дилен, не нальешь нам кофе? — прошу я.

Дилен исчезает так быстро, что вызывает у меня головокружение и приступ тошноты.

Глядя вниз, на Джону, я чувствовала кружение в голове и в животе. Я подняла голову, и кружение прекратилось.

— Ты сможешь дотянуться до хвоста уже оттуда, где стоишь, — закричал он.

— Смогу, — ответила я, подтягиваясь и залезая на площадку.

— Чи-и-ита-а-а! Какого черта ты все это делаешь?

Внизу, в той стороне, где стоял Джона, лопасти ветряка радостно затрещали — как скворцы по весне, — и застонали, и зашлись в истерическом хохоте, как будто какую-то твердокаменную девчонку парень бросил как раз накануне самого главного бала года. Хохочущая грусть. Хохочущее одиночество.

Я не осмеливалась взглянуть вниз. Там, подо мной, скрипели и трещали прогнившие доски. А еще ниже досок что-то кричал Джонз… Я протянула руку к хвосту ветряка и потащила его к себе. Сначала его заклинило, но потом он пошел легко, чуть не сбив меня с ног, и я чуть не полетела — вниз, вниз, вниз.

Я порылась в кармане, ища баллончик с краской. Сдернула крышечку, и та свалилась. Полетела — вниз, вниз, вниз.

Джону снова вырвало.

Я взболтала баллончик. Доски трещали. Я начала писать, но потом случилось нечто, изменившее мои планы.

Крестовина, за которую я держалась, подломилась, и я, пролетев десять футов, приземлилась прямо на спину, у самых ног Джоны.

— Господи, Чита… — хлопнулся он на колени рядом со мной.

Я не отрываясь смотрела вверх, на ветряную мельницу, и пыталась втянуть в себя воздух, выбитый из легких при падении. Июньский ветерок змеился над горячей землей, закручивал травинки и вдруг привел в движение лопасти мельничных крыльев.

— Ты только посмотри, там мое имя, — сказала я Джонзу. — Теперь я останусь в веках!

Уичита Грей. Золотой краской.

— С тобой все в порядке? — спросил он, вместо того чтобы смотреть на мое имя.

— Все в порядке. Правда. — И я рассмеялась.

— Я думала, что мы и правда можем рассчитывать на тебя, — говорит Джина, складывая руки и плотно прижимая их к груди.

На кофейном столике сиротливо стоят три чашки с остывшим кофе. Вернее, две. А третью Дилен крутит пальцами. По часовой стрелке. Против часовой стрелки. Вокруг оси, туда-сюда. Мне страшно хочется сказать ему, чтобы он оставил эту чертову чашку в покое, но ведь ничего плохого он не делает.

— Рассчитывать на что? — наконец спрашиваю я у Джины. — На бесплатную комнату и еду?

— Мы прожили здесь всего два дня, — говорит она.

— Да неужели? — Я смотрю по сторонам — на кучи грязной одежды, на почти (но не совсем) пустые коробки из-под пиццы, на отброшенные в угол пустые банки из-под кока-колы.

Джина краснеет.

— Прости за беспорядок, — говорит Дилен. — Я сейчас все это уберу.

— Сиди, — говорю я ему. — Через минуту вы оба все это уберете.

У Джины дрожит нижняя губа. Сейчас она совсем как мама.

У мамы задрожала нижняя губа.

— Ты меня больше не любишь, — сказала она.

Отец опустил газету.

— Ради Бога, Мэгги! Неужели ты не видишь, что я читаю?

В центре стола стояли блины. По бутылке ползла капля сиропа, тяжелая, как слеза.

— Ешь свой завтрак, Уичита, — сказала мама. — Остынет.

Уже остыл.

Губа у Джины дрожит.

— Ты хочешь, чтобы я замерзла и умерла на улице?

К чести Дилена надо заметить, что он не говорит, что согреет ее. Он лишь неотрывно смотрит на меня. «Какое же она чудовище, если может выгнать сестру на улицу!» — написано на его лице.

— Я не собираюсь выбрасывать ее на улицу, — говорю я ему. — Не бойся. — Я смотрю на рот Джины. — Слушай, хватит дергать губой.

Губа перестает двигаться.

— Сегодня вы спите в моей кровати. Завтра ищете работу. Находите работу и ищете квартиру. — Если продолжать в том же тоне, то закончить предложение мне, наверное, надо так: «Усекли?» Такая вот я, Уичита Грей. Гангстер из банды Аль Капоне. Гангстерша. Как лучше?

— Но я же беременна, — тянет Джина.

Я саркастически смотрю на нее.

— Беременные женщины работают и живут в своих квартирах, — говорю я. — Знаю, тебе трудно поверить, но я видела это собственными глазами. А в прошлом году Дороти, одна женщина из нашего музея, родила близнецов прямо на работе, в кофейной комнате. Тебе бы на это посмотреть!

— И она завернула младенцев в пеленки и продолжала работать, таская их на спине? — подхватывает Джина, выдавая те капли юмора, на которые все же способна.

— Хоть иронию освоила, и то хорошо, — говорю я.

Она еще глубже засовывает руки себе под мышки.

— Я не буду спать на этой постели, — говорит она. — По крайней мере, пока тут эти простыни.

— Ладно, — говорю я. — Помоги их сменить.

Мы стягиваем простыни, и Джина видит на них кровь. Не много, но вполне заметно.

— Ого, — говорит она, наклоняясь пониже. — Чем же это вы с ним тут занимались? — Она снова поднимает на меня глаза. И не может не заметить, что лицо у меня красное.

— Ты что, раньше не…? — Она начинает смеяться. — Знаешь, что самое смешное? — спрашивает она, останавливаясь, чтобы отдышаться. — Мама ведь все время говорила мне, какой шлюхой ты была в моем возрасте.

А ветряную мельницу повалило бурей — в июле, сразу после того, как мы с Джоной уехали в Чикаго.

Глава 10

— Тебе совсем необязательно было это делать, — говорит Джонз.

Мои пальцы стискивают дверной косяк его кабинета.

После того как голубки отправились баиньки, я устроилась на диване, где и провела остаток ночи. Я даже не потрудилась притвориться, что сплю. Когда около половины шестого домой вернулась Индия, то перепугалась до полусмерти. А не спала я потому, что Дилен и Джина, скрывшись в моей комнате, оставили после себя обволакивающее ощущение настороженности и вины. И оно сидело во мне, как чудище под кроватью, истекающее слюной в ожидании момента, когда я закрою глаза. Когда можно будет вонзить в меня когти. Я закрыла глаза и увидела то, чего не видела никогда. Я увидела лицо Джоны в тот момент, когда Майк открыл окно. Поэтому глаза я больше не закрывала. И приход Индии был как луч восхода, проскользнувший ко мне под дверь и выгнавший чудище.

Но оно все-таки не сдохло.

В музее я даже не потрудилась остановиться возле кофейной комнаты. Не потрудилась я и снять с себя пальто.

Я пошла к Джоне.

И встала как вкопанная у дверного косяка, когда нашла его.

Измена любовнику — ничто по сравнению с изменой другу.

— Тебе совсем необязательно было это делать, — говорит он.

Под «этим» он подразумевает события прошедшей ночи.

Мои пальцы сжимают косяк.

Сегодня утром Кенни запоздал, и в зале нет людей и того шума, который люди производят, когда появляются на работе. Мы здесь одни. В полном одиночестве.

— Могла бы просто сказать мне.

Его руки лежат на подлокотниках скрипучего кресла. Старого, деревянного, с откидной спинкой. Мы спасли его от гибели в мусорном контейнере. Кто-то решил, что пользоваться им уже нельзя. А Джона подумал, что оно очень красивое. Шлифовальная шкурка. Состав для удаления краски. Лак. Мы скоблили и терли это чертово кресло по вечерам в течение недели, пока Джона наконец не посчитал, что мы его достаточно отчистили, чтобы покрывать лаком. А скрипеть оно не переставало никогда. Даже целая бутылка машинного масла не смогла заставить этого дряхлого мебельного старика прекратить выражать свой протест, и с каждым движением седока он судорожно скрипел, как от боли.

— Могла бы просто сказать мне, — говорит Джона. Говорит так тихо, что даже кресло не скрипит.

Я стискиваю косяк. Еще сильнее.

— Я не знаю, как мне говорить с тобой, — мямлю я, как бы извиняясь, все еще не отрывая глаз от его рук, лежащих на подлокотниках. — Я не знаю, как… говорить с тобой.

— Но мы же говорим, — возражает он, и губы у него подергиваются. — Мы просто не произносим слов.

— В этом-то все и дело, разве не так? — отвечаю я. — Если бы мы пользовались словами, я могла бы что-нибудь сказать. Но раз мы говорим без слов, то ты можешь просто не обращать внимания на то, что я пытаюсь тебе сказать.

Голова Джоны рывком поднимается, и кресло испускает протестующий вопль.

— Так это я во всем виноват? — спрашивает он. И он уже имеет в виду не Майка. Он имеет в виду нас. Ту дистанцию между нами, которая все увеличивается.

— Ты не слушал меня.

— А ты ничего не говорила.

— Нет, говорила.

— Ты была не в духе, сказала мне, что все прекрасно, сделала из меня посмешище, опять закурила, а потом ушла и оттрахала бармена. — Он фыркает. — Просто чудесно. Вот эти слова и в самом деле кое-что значат.

— Да неужели? Ты вот так просто сидишь, уставившись на меня, и хмуришь брови, и, не делая ничего, корчишь гримасы и притворяешься, что ничего плохого…

— Я не из тех, кто притворяется, что ничего плохого не происходит.

— …И ждешь, что я что-нибудь сделаю, потому что ты не хочешь слышать ничего из того, что я говорю.

— А ты ничего не говоришь! Если ты что-то и делаешь, то трахаешься с Майком. На это-то что ты скажешь?

— Скажу, что мне нужен был скальпель, — говорю я. Или ору. Называйте как хотите.

Он рассматривает мое лицо, но его руки все еще сжимают подлокотники спасенного кресла, видимо причиняя им невыносимую боль. По крайней мере, креслу было бы больно, если бы человеческая плоть была тверже плоти деревьев.

— Скажу, что хочу быть от тебя подальше, — говорю я. И сама едва слышу вылетающие из моего рта слова.

Но он их слышит. Его руки отпускают подлокотники.

— Хочу быть подальше от тебя, — снова говорю я.

Он начинает смеяться. Возникает странный звенящий звук. Как будто зимний ветер крутит металлические лопасти старого ветряка.

И я вдруг понимаю. Понимаю нечто, что я чувствовала, но никак не могла принять.

— И ты тоже, — говорю я. — Я-то думала, что это только со мной так. А оказывается, и с тобой то же самое.

Кожа, покрывающая его лицо, натягивается… плотно-плотно натягивается на череп.

— Что ты хочешь сказать?

— Это не только со мной так, — говорю я, подыскивая подходящие слова. — Ты хочешь, чтобы все было… по-другому. Я-то думала, что это все из-за того, что я… не хочу быть одной из этих проклятых птиц. Но ведь и у тебя то же самое.

Волосы падают ему на глаза. Он смотрит на письменный стол, а потом поднимает взгляд на меня… Я не могу почувствовать слова. Только ощущаю то, что говорят его глаза. А говорят они что-то такое неистовое, такое яростное, такое обжигающее…

Меня отбрасывает назад. Нет, я все еще стою, прижавшись к косяку, но чувствую себя так, как будто меня отбросило назад, назад, назад, через стену позади меня, и зашвырнуло куда-то в далекое будущее. Я макаю пекановое печенье в кофе и клюю, клюю и клюю его, а он все равно сбегает от меня к своей любовнице-почтальонше…

Не собираюсь я становиться такой, как моя мать.

— Нет, — говорю я, и голос скрипит, как ржавое железо. — Нет, я не хочу… Не хочу ссориться и обижать тебя… не хочу быть… такой примитивной. Но мне нужно… Я не хочу…

Он кивает головой, прерывая меня.

— Думаю, я уже все понял.

Я принимаюсь трясти головой, потому что он все понял неправильно. Я не хочу чувствовать вину, ничего не сделав. Я хочу объяснить, что все не так, сказать ему… Но я уже зашла слишком далеко.

— Лучше уйди, — говорит он.

И я ухожу.

И чувствую себя так, как будто отрезали часть меня, и из меня хлещет кровь, растекается по полу, по всему залу… Но это, кажется, уже что-то из прошлой ночи…

И когда я ухожу, то слышу, как что-то фарфоровое разбивается о стену кабинета Джонза. Слышу, как по полу разлетаются осколки.

Я иду к себе в кабинет. Он выглядит так же, как вчера, когда я ушла из него. Снаружи, за окном, солнце заливает благостной позолотой стекло и камень. Но внутри меня…

Я сажусь, так и не сняв своего шерстяного пальто. Мой стул не скрипит. Стандартное промышленное изделие. Как и все остальное в этой комнате. Уперев локти в стол, я надавливаю на глаза основаниями ладоней.

Одна из самых странных вещей в христианстве — это Библия. Там столько всего накручено. Например, в одном месте написано что-то вроде «если глаз твой обратился к греху, вырви его, если рука твоя тянется к греху, отруби ее». Цитата неточная. Запомнить точно у меня не получается. Из-за этого я так и не смогла получить золотую звезду в воскресной школе.

…Я ушла и отрезала часть себя. Сиамские близнецы разъединены. Они стали Близнецом и Близняшкой. Остается только посмотреть, смогу ли я дышать, думать, смогу ли выжить, став половиной человека.

Нет, это оговорка по Фрейду. Я же целый человек. И Джонз — целый человек. И теперь мы будем жить как отдельные друг от друга люди. Можно даже считать, что я оказала ему услугу. Он меня не любит. По крайней мере, так, как он думает. Он думает, что любит меня, просто потому, что привык, что я всегда рядом. А теперь он сможет пойти и найти себе кого-то другого. Кого-нибудь вроде…

— Эй!

…Дженет.

Нет, не вроде Дженет. Просто Дженет вошла ко мне в кабинет.

— Эй, — говорит она, — что такое с Джоной? Он выглядит… плохо.

— Да ничего такого, — отвечаю я сквозь ладони.

— Вы что, поругались?

— Нет.

Она садится. Я слышу, как стандартное промышленное изделие прогибается под ее весом. Слышу поскрипывание кожаной обивки, о которую трется ее «пушка». Возможно, вы поняли, что мое нежелание говорить говорит само за себя. Но только не Дженет.

— Ты что, порвала с ним? — спрашивает она.

Я вздыхаю и отнимаю руки от глаз.

— Нам нечего было рвать, — говорю я.

— Вы не… — она замолкает. — Вы что, так и не были вместе, так сказать?

— Мы не «вместе», — я в первый раз говорю это вслух. — Мы просто друзья. — Слово «друзья» причиняет боль. Друзья не делают друг другу больно…

— О! — Она грызет ноготь указательного пальца на правой руке. — Так, значит, мне можно пригласить его пообедать… или еще что-нибудь?

Джона и Дженет? Два «Дж»? Потрясающее совпадение! Мне хочется перегнуться через стол и удавить Дженет. Убить ее сейчас, не дав ей шанса связать себя с Джоной и высосать из него жизнь.

Сука.

— Конечно, — отвечаю я, беря карандаш, чтобы занять руки. — Возможно, он согласится.

— А как тебе эти сережки? — Она качает головой из стороны в сторону, заставляя крошечных коровок из жести прыгать через желтые лунные серпы.

Заставляя мой желудок перевернуться и замереть.

— Симпатичные, — говорю я. Опускаю глаза и вижу, что от моего карандаша остались две половинки. По одной в каждой руке.

— Как ты думаешь, Джоне понравится…

— Да, конечно. Конечно, — говорю я, все еще глядя на карандаш. Это мой любимый карандаш… был. «Ему нравятся стихи для детей. Всегда нравились. То есть, ему нравится их читать. Он к ним привык. Еще со школы. Может быть, еще с подготовительного класса, хотя в то время я его еще не знала».

К счастью, телефонный звонок прерывает мое мысленное суесловие. Я поднимаю трубку в надежде, что Дженет уйдет и даст мне переживать мою отделенность в одиночестве. Но она все сидит. Тупая, как деревенская девка, присевшая на бревно (а может, и как само бревно). Со значком охранника.

— Алло!

— Что там у вас с сестрой? — Голос матери врезается мне в ухо.

— А что?

— Дай-ка мне, — слышу я голос отца на заднем плане.

— Нет! — отвечает мама. Какое-то время идет борьба за обладание телефонной трубкой. Давно бы поставили второй аппарат…

Я закрываю трубку рукой и говорю Дженет:

— Это надолго.

Она улыбается и кивает головой. И остается сидеть. Поправляет свой пистолет. И правда деревенская девка на бревне со значком охранника и огнестрельным оружием!

— Это родители, — говорю я.

Она улыбается.

— Это очень личное.

— О! Прости. — Она поднимается с бревна. То есть со стула. — Тогда я пойду поищу Джону.

Сука.

— Сестра у тебя? — спрашивает отец. После борьбы с мамой за трубку он дышит тяжелее обычного.

— Скажи ей, что я не хочу, чтобы мой ребенок путался там с ее дружками! — говорит мама. — Скажи ей!

— Она здесь, — отвечаю я отцу, не считая нужным задавать сами собой напрашивающиеся вопросы. Например, как так получилось, что ее исчезновение они обнаружили только на третий день.

— Скажи ей, чтобы она немедленно отправила девочку домой, — говорит мама.

Очевидно, у нее нет ни малейшего сомнения в том, кто совратил с пути истинного ее ребенка, сбежавшего из дома.

— Значит, она у тебя, — говорит папа. — А то мы думали, что она уехала на экскурсию с классом.

Это кое-что объясняет.

— Но она не вернулась вместе с остальными, — продолжает он.

— Вот как, — говорю я. — Да, она здесь.

— Скажи ей, чтобы отправила девочку домой! — говорит мама.

— Отошли ее домой!

— М-м-м… Мне кажется, она не хочет уезжать, — говорю я. — Мне кажется, ей нужно некоторое время…

— Ты скажешь ей, чтобы она немедленно подняла свой зад и убиралась туда, где живет, или я…

— Поднимайте свой зад и отправляйтесь домой, юная леди, — сказал папа.

В квадратном пятне света в проеме кухонной двери я видела, как мама выглядывает через его плечо во двор, где мы с Джоной приканчивали сигареты, которые он принес с собой после той поездки в зеленом «вольво» с Морган. Я спрятала сигарету за спину и попыталась уронить ее и затоптать прежде, чем мама и папа заметят, что я делаю. На маме было ее розовое домашнее платье. То, с лилиями-каллами и вшивным поясом.

— Видишь? — сказала мама папе. — Видишь, я говорила, что это случится. А ты мне не верил. Тебе надо дать ей…

— Уичита! — сказал папа, не давая маме закончить ее монолог. — Давай шевелись! Сейчас же!

— Увидимся, — сказала я Джонзу.

Он кивнул головой.

Папа схватил меня за плечо и потащил в дом, а потом вернулся во двор, где все еще стоял Джона:

— Какого черта ты еще здесь?

— Просто хочу поговорить, — ответил Джона.

— Никто в вашей семье просто так не говорит, — ответил папа. — Ваши вообще не говорят, они сразу делают. Ты кончишь так же, как твой отец. Черт меня подери, если я…

Мама уволокла меня прежде, чем я дослушала, но все же я увидела, как Джона отшатнулся от удара, нанесенного ему словами моего отца.

Я боролась с мамой, рвалась обратно во двор. Я хотела посмотреть папе в лицо. Сказать ему, что Джона совсем не похож на то, что папа о нем думает. Но мама держала меня крепко.

— А теперь ты поднимешь свой зад на второй этаж и останешься в своей комнате, — сказала она.

Я выдернула руку из ее цепких пальцев и схватилась за дверную ручку.

Только под деревом было уже пусто.

— Нельзя так поступать, — сказала я маме. — Нельзя нас разлучать. Он мой друг. А друзья не бросают друг друга.

Она ткнула рукой в звезды на небе.

— Отправляйся к себе. Немедленно.

— Ей лучше поднять свой зад и убраться домой, — говорит отец.

В сериалах гнев и угрозы отца всегда вырастают из глубоко запрятанных в колодце его души любви и заботы о ребенке, которые в самый напряженный момент фильма выплескиваются наружу. Он прыгает в обжигающий ад замерзшей реки или просто вносит залог, чтобы «этого щенка» освободили из тюрьмы… В кино все просто. На уровне понимания пятилетних детей.

Папа мне угрожает и приказывает не потому, что он любит нас. Он угрожает и приказывает потому, что мы не считаемся с его мнением. Мама запилила его до того, что у него развился комплекс ущемленной мужской гордости, и он стремится упрочить свой родительский авторитет прежде, чем дочь (или дочери?) поставят его в неловкое положение его перед людьми. То, что он сам немало потрудился, чтобы поставить себя в такое положение, похоже, ему в голову не приходит. Хотя, может быть, эта его связь с Долорес, Прекрасной Дамой Почтовой Службы, тянется уже так долго, что никто больше не обращает на нее внимания?

— Я поговорю с ней, — обещаю я. — Дайте ей немного времени.

— Времени? Никакого времени ей не требуется. От нее требуется только, чтобы она вернулась домой.

— Она ведь еще ребенок, — говорит мама на заднем плане. — Она еще слишком молода, чтобы уезжать так надолго.

Как бы ни хотелось мне выпроводить Джину из своей квартиры, мысль о том, чтобы отправить ее назад в Хоув, в любящие руки родителей, заставляет меня содрогнуться. Поэтому я уклоняюсь от прямого ответа — сказанное является синонимом к «я вру».

— Давайте я поговорю с ней, — вновь повторяю я. — Мы… хорошо поладили, и я… постараюсь, чтобы она уехала домой.

— Да уж, постарайся, — говорит папа. Потом он кладет трубку, но я успеваю услышать еще одно мамино: «Скажи ей…»

Я прижимаю основания ладоней к глазам. Голова болит и никак не проходит.

Нельзя так поступать. Нас нельзя разлучать. Он мой друг. А друзья не бросают друг друга.

Мне приходит в голову: что будет, если во Вселенной разверзнется черная дыра и поглотит половину созвездия Близнецов? Оставшийся близнец угаснет и тихо сгинет в печали одиночества?

Глава 11

— С этого и начинаются «проблемы в семье», — сказал Джонз, открывая дверцу холодильника. Была вторая половина дня, и в Хоуве стояла жара. Оставалось три недели до того, как мы пойдем учиться в первый из старших классов. Ничего особо интересного в этом не было, потому что в нашем городке младшие и старшие классы посещали одно и то же школьное здание.

— С чего «с этого»? — спросила я, перегибаясь через его плечо.

Он вытащил бумажный пакет. Его старшая сестра Кэро написала на нем черным фломастером: «Кэро. Не трогать!»

— Что это? — спросила я.

Он открыл пакет.

— Апельсины. Плохо то, что я люблю апельсины.

— Не надо!

— Кэро у нас в последнее время — сплошная головная боль. — Он поднял пакет и потряс его.

— Почему?

— Она создает «проблемы в семье».

Хихикая, мы вышли из дома и пошли в парк. За неделю до того я подарила Джонзу на день рождения набор инструментов для резьбы по дереву. Небольших. Таких, которые удобно лежат в ладони. А в парке было дерево, на котором все вырезали свои инициалы, или старые рок-н-ролльные символы, или лаконичные высказывания по поводу родословной мэра. Это вошло в обычай, и, даже если бы вас поймал за этим занятием полицейский, все равно никаких неприятностей из-за порчи общественной собственности у вас бы не было.

Когда мы подошли к дереву, я повисла на одной из нижних веток и стала болтать в воздухе босыми загорелыми ногами. Джонз закрыл глаза и не открывал их, пока я не спрыгнула вниз.

— Да тут высоты-то всего несколько футов, — сказала я.

Он подошел к карусели, стоявшей неподалеку, и крутанул ее.

— Она вращается всего лишь со скоростью двадцать два оборота в минуту, — крикнул он мне.

Я скорчила гримасу.

— Прости.

Он кинул мне апельсин.

— Давай-ка лучше натяни Кэро нос, и я прощу тебе твою непоследовательность.

Я бросила в него кожурой от апельсина.

Проблемы в семье.

Что-то ударяется об оконное стекло моего кабинета, и я вздрагиваю и возвращаюсь к действительности. Нажав на глаза основаниями ладоней, чтобы не впустить в них чудище своей вины, я заснула, и из-за долгого давления на глаза зрение у меня сейчас затуманено.

Окно.

Поднявшись, я смотрю в окно. На карнизе лежит на боку скворец, клюв у него открыт, а глаза закрыты. Он, должно быть, ударился о стекло и разбился насмерть. Если бы он упал с такой высоты на землю… Я стараюсь справиться с разбухшей оконной рамой. Если мне удастся взять птицу в комнату, то, может быть, она (он?) сможет выжить после контузии. Рама потрескивает, стонет и не поднимается ни на миллиметр. Я толкаю ее изо всех сил, которые у меня еще есть.

Окно приоткрывается на пять дюймов. Этого достаточно.

Когда я встаю на колени и тяну руку, стараясь достать до карниза, вокруг моих ног вьется ледяной ветер. Руки не хватает. Я протискиваю сквозь щель плечо и шарю на ощупь, пока мои пальцы не натыкаются на кучку перьев. Я протаскиваю птицу сквозь щель и кладу ее на сложенный шарф.

Окно не закрывается.

Пока я спала, на работе появился Кенни. Он что-то репетирует внизу, в кофейной комнате, для какой-то музыкально-театральной постановки. Надеюсь, это роль пароходной сирены. Ему бы очень подошло. Но при таком раскладе Тимоти может уволить его в любую минуту.

— Уичита! — затягивает Кенни, когда я вхожу в нашу комнату отдыха. — Не покидай меня, дорогая Уичита!

— Можно попросить тебя помочь мне закрыть окно? — спрашиваю я.

Вой прерывается. Кенни идет за мной в мой кабинет. Все бы ничего, но чудище вины обрело жизнь и все крушит в моей комнате.

Скворец.

— Как сюда попала эта птица? — спрашивает Кенни.

— Она ударилась об окно, — отвечаю я. — И я взяла ее в комнату.

Скворец летит к окну, бьется крыльями о стекло. Снаружи летает другой скворец, держась от стекла ровно на таком расстоянии, чтобы его нельзя было поймать. Я беру свой шарф. После нескольких неудачных попыток мне удается набросить его на воскрешенную птицу и вышвырнуть ее в окно. Кенни налегает всем своим туловищем на разбухшую раму, и она резко захлопывается.

Скворцы улетели.

— Спасибо, — говорю я, вешая шарф на спинку запасного стула. Пальто все еще на мне, и из-за этой охоты на скворца я вспотела. Я начинаю выкарабкиваться из своей шерстяной бани.

— Послушай, — говорит Кенни, все еще опираясь на подоконник, — что это с Джоной?

Я пожимаю плечами.

— Он уволился.

Я уже наполовину выбралась из своего пальто, но Земля вдруг перестала вращаться.

— Что?

— Только что. Сказал Тимоти, что уходит.

— Почему?

— А ты не знаешь?

Я качаю головой.

— И я не знаю. Не открывай ты это окно. — Он выпрямляется и выходит из моего кабинета.

— Где Тимоти? — спрашиваю я, но Кенни уже снова вполголоса затянул свой плач. Что-то из готовящегося представления.

Земля завершает перерыв во вращении. Комната наклоняется и начинает медленно кружиться. Кабинет становится огромной каруселью. Я роняю пальто на пол и бегу в туалет — как раз вовремя, чтобы спустить в унитаз небогатое содержимое своего пустого желудка.

Я полощу над раковиной рот, когда из кабинки выходит Дороти. Она бледная, как и я.

— У-у-у, — стонет она. — А ведь после близнецов я дала себе слово больше не рожать. — Она подает мне бумажное полотенце. — Когда ты-то должна?

— Никогда, — отвечаю я. Но она не слушает.

— Постарайся не рожать раньше срока, а то все кончится кофейной комнатой. Господи, как было стыдно.

— Да уж. — И я ухожу прежде, чем она успевает сказать еще что-нибудь.

Прямо за дверью я сталкиваюсь с Тимоти.

— Это ты, — говорит он. Затем наклоняется совсем близко к моему лицу: — Что это с тобой?

— Приболела немного, — отвечаю я. Черт, пришлось соврать. Но я действительно выгляжу больной: белая, в липком поту, дрожащая.

— Плевать я хотел на то, больна ты или нет, — говорит Тимоти. — Что ты сделала с Джоной? Я никогда не найду другого сотрудника с таким художественным чутьем. Ты что, думаешь, я смогу найти кого-нибудь с таким опытом работы, как у него? Мне объявление в газету давать, что ли?

Я пристально смотрю на него.

— Я с удовольствием прямо сейчас уволил бы тебя, если бы мне не было достаточно этой головной боли с Джоной. Ты меня достала, — продолжает Тимоти, ткнув в меня пальцем. — Завтра приезжает выставка тканей, и мне нужен Джона, чтобы… — Он обрывает себя и опускает руки.

Наш музей — это второй дом для нас, если вы понимаете, что я имею в виду. Мы все своего рода суррогатная семья. Обычно счастливая суррогатная семья. Но не сегодня. Поэтому если некоторым и показалось, что Тимоти немного перебарщивает, то это не так — у нас такие разговоры в порядке вещей.

— Ну, и что…

— Что мне теперь делать с вами двумя? — обрывает меня Тимоти своим вопросом. — Неужели нельзя выяснять свои любовные отношения где-то в другом месте?

— У нас нет любовных отношений, — отвечаю я.

— Профессионалы так не поступают, — продолжает он, игнорируя мои слова.

— Это не было выяснением любовных отношений.

— И теперь мне придется размещать всю эту чертову выставку самому. Если бы ты не была мне нужна, я бы тебя уволил.

— Увольняй, за чем же дело стало? — говорю я, и голос мой звучит скорее как пароходный гудок Кении, чем как мой собственный голос.

— Ну уж нет, — кричит мне в ответ Тимоти. — Ты у меня будешь размещать эту выставку!

— Я не бакалавр искусств.

— Правильно, — соглашается он. — Ты причина, по которой у нас теперь нет искусствоведа.

— Я же ничего не сделала! — говорю я, зная, что это ложь, но сейчас мне наплевать.

— Да, надо было бы тебя уволить!

— Так увольняй!

— Не уволю!

— Да сделаю я вам эту выставку, — говорит из-за моей спины Джонз.

Я так быстро оборачиваюсь, что меня опять тошнит. Джона выглядит больным и бледным. Как будто его только что рвало в мужском туалете за залом.

Мы неотрывно смотрим друг на друга.

В течение длинного, длинного мгновения.

Разделенные близнецы.

Он первый отводит глаза и смотрит на Тимоти.

— Я сделаю эту выставку, — снова говорит он, затем проходит мимо нас через зал — в свой кабинет.

— Ну ладно. Хорошо, — говорит Тимоти. Я чувствую, что он смотрит на меня, но я смотрю в спину Джоне. — Ты нездорова, — говорит мне Тимоти, — иди домой. — Потом проходит мимо меня и идет через зал в другую сторону.

Джона проходит к себе в кабинет, не взглянув на меня.

Я изо всех сил бью кулаком по массивному, очень твердому бетонному блоку стены.

— Да не переживай ты так, — говорит Дженет, проходя мимо меня с чашкой кофе. — Что такого, в конце-то концов?

Я не отвечаю. Я согнулась пополам и нянчу свою ушибленную руку.

Я стояла возле большого дуба во дворе перед домом и, согнувшись и ловя ртом воздух, прижимала к груди руку.

— Отойди, — сказала я Джоне, услышав, что он подходит ко мне сзади.

Но он не отошел.

Я растирала руку. Несправедливо, что злость причиняет такую боль, что для избавления от нее нужно ударить по чему-то и причинить себе этим еще большую боль.

Мама застала нас за приготовлением какао.

— Какую грязь вы развели на кухне, — сказала она. — Неужели вы ничего не можете сделать как полагается?

— Но мы же только какао делаем, — ответила я, не думая о том, что говорю, и забыв о том, что мама весь вчерашний вечер и большую часть дня только и делала, что возилась с начинавшей ходить малышкой Джиной.

— Вы делаете его на моей кухне, — сказала она. — А уже пять часов. Нельзя есть шоколад после пяти. Никакого кофеина после пяти часов!

— Это же просто какао, — опять сказала я, но мама уже выплеснула его в раковину.

— Пошли вон отсюда, — сказала она. — Выметайтесь! — Она отшвырнула кастрюльку в сторону, и темные капли какао прочертили на полу траекторию ее полета.

Я бросилась вон из дома и побежала к дереву.

— В следующий раз выбери что-нибудь гладкое, — сказал Джона, скользя спиной по дереву вниз, чтобы сесть. — Чертова кора.

Я посмотрела вниз — на него.

— Становится легче, если потрясти руками. — Он показал, как это делается, тряся кистями, как какой-нибудь малахольный.

Я попробовала, и часть боли ушла, но от движения воздуха засаднили ободранные костяшки пальцев. Я помотала руками еще немного, а потом села рядом с ним. Меня заливала краска стыда. Я ничуть не лучше матери. Бросаешься ты кастрюлями или бьешь по дереву — особой разницы нет.

— Прости, — сказала я, ковыряя носком грязь. — За какао и за… — Я взмахнула опухшей рукой.

Он поймал мою руку и стал растирать пальцы.

— Все в порядке.

Я сразу же выдернула руку — не хотела я быть маленькой.

Я трясу рукой, стараясь избавиться от боли. Бетонная стена — это плоская поверхность, но она ничуть не лучше коры дерева.

Из двери туалета выглядывает Дороти. Видит меня и закрывает дверь.

— Все в порядке, — говорю я. — Я ухожу.

— Это гормоны, — отвечает она из-за закрытой двери. — Во время беременности вырабатывается больше гормонов.

— Я не беременна, — говорю я, проходя по залу к себе в кабинет.

С гормонами у меня проблем нет. Проблемы у меня с генами.

Я сажусь на стул рядом с письменным столом. Сосу ободранные костяшки пальцев. Руку дергает. В кармане раздается звонок.

Я пристально смотрю на пальто. Звон прекращается, потом начинается снова. И снова.

— Джина ушла, — говорит Дилен еще до того, как я произношу «алло».

— В каком смысле «ушла»? — спрашиваю я.

Он шмыгает носом.

— Забрала все вещи. Я вышел… Она сказала, чтобы я купил пончиков. Не знаю, где она взяла деньги…

Перед моим мысленным взором встает копилка в форме Эйфелевой башни на туалетном столике. Та, куда я бросаю четвертаки, остающиеся от прачечной.

— …Она вытащила горсть мелочи и выпроводила меня. А когда я пришел… — Он слегка постанывает, и я буквально вижу его, схватившего себя за волосы и упершего локти в колени.

Нет, то был Джона. А это Дилен.

— Правильно, — говорю я, изгоняя из своей головы видение Джоны. — А машина там?

— Подождите. Я посмотрю.

Рука у меня опять стала кровить. Я вновь засовываю кулак в рот. Кровь соленая, как моя вина.

— Машина здесь, — говорит он.

Какая-то частица меня надеется, что Джина, возможно, упаковала вещи и сбежала домой к маме и папе, прожив два дня со своей злодейкой-сестрой.

Но скорее всего это не так.

— Я скоро приеду, — говорю я Дилену. — Оставайся там и никуда не уходи. — Две заблудшие души на руках — это последнее, что мне сейчас нужно.

В зале я сталкиваюсь с Тимоти.

— У меня… проблемы в семье, — говорю я.

Он пожимает плечами.

— Это не новость.

Я уже говорила, что Тимоти может придираться к людям по мелочам, когда у него самого штаны в дерьме? Так вот, такое случается.

— Я серьезно.

— И я тоже, — говорит он. — Джона уходит после этой выставки, тебе приспичило получить отпуск… А что будет со мной? Обо мне ты подумала?

Вина опять наносит мне удар в спину — на этот раз не слишком сильный.

— Слушай, — говорю я, — я поговорю с Джоной, ладно?

Он пожимает плечами.

— Делай что хочешь. Хочешь — собирай вещи и уезжай.

Ну вот, музей может быть и неблагополучной суррогатной семьей. Это я о нас. Такая большая, счастливая, но неблагополучная семья. Ха-ха.

Я надеваю пальто, хватаю сумку и иду в кабинет Джоны. Его там нет. В конце концов я нахожу его в южном выставочном зале.

— Не думай, что тебе нужно уходить отсюда, — говорю я, минут пять подождав, пока он обратит на меня внимание. Я обвожу рукой вокруг помещения, хотя он не смотрит на меня и не может увидеть этот жест. — Тебе не нужно уходить из музея из-за меня.

— А кто сказал, что я ухожу из-за тебя? — спрашивает он. Потом делает заметку в блокноте с зажимами, который держит в руке.

Я не знаю, что отвечать.

— Никто.

— Может быть, я оставался здесь только из-за тебя, — говорит он. — Могу я наконец уйти?

Он так и стоит спиной ко мне, намеренно на меня не глядя. Раньше я и внимания на это не обратила бы, но сейчас я еле сдерживаюсь.

— Я думала, тебе здесь нравится.

— Может быть, и так. — Он оборачивается и улыбается мне. Такой совсем-не-джоновой улыбкой. По крайней мере, не такой, какой он раньше мне улыбался.

— Я ухожу, — говорю я, хотя до этого момента мысль об уходе мне в голову не приходила. — Совсем не нужно уходить нам обоим.

— В самом деле? А куда?

Я открываю рот, чтобы рассказать ему о Джине, но потом закрываю его. Я же хотела вырваться из стаи, так ведь? Самостоятельный человек решает свои проблемы… самостоятельно. Один из двух Близнецов.

— Никуда, — произношу я вслух. — Может быть, это я оставалась здесь из-за тебя.

Он смеется.

— Можешь никуда не уходить, — говорю я. — Это ведь твое. Тебе не надо уходить.

— Знаешь, — говорит он, размещая подставки по обе стороны двери зала, — хотя говорить ты и не умеешь, все-таки ты много говоришь другим, как и что им следует делать.

Я не отрываясь смотрю на него, но он прикидывает, ровно ли стоят подставки у двери.

— Пошел ты… — говорю я. И ухожу.

* * *

— О, — сказал Джона, растирая предплечье и в шутку делая вид, что ему больно. Мы лежали на траве футбольного поля и смотрели на звезды. — Ты за что меня ударила?

— За твое дурацкое предсказание, — сказала я.

— Ты что, не веришь, что мы с тобой друзья на всю жизнь? — спросил он.

— Конечно верю, — ответила я. — Поэтому оно и дурацкое. И так все знают, что мы всегда будем друзьями.

— Ты считаешь, что это глупо, потому что это правда?

Мне захотелось снова ударить его.

Звезда прочертила небо, оставив красноватый след.

— Загадай желание, — сказал Джона.

«Пусть мы всегда будем друзьями», — подумала я, наблюдая, как тает след упавшей звезды. Так. На всякий случай.

На улице идет снег. Пролетая перед глазами, в которых стоят слезы, снежинки оставляют после себя красноватые следы.

Глава 12

Жизни не хватает кнопки «пауза». Чтобы перевести дыхание и подумать минуту-другую. Может быть, мне надо попросить об этом Бога? В конце концов, дал же он мне новое имя?

Тяжело переставляя ноги, я поднимаюсь по лестнице к себе в квартиру и пытаюсь думать, несмотря на сумятицу, которая царит у меня в голове. Поиски шестнадцатилетней беременной девицы, делающей все, чтобы погибнуть в Чикаго, можно сравнить с поисками пресловутой иголки в стоге сена. Нет смысла впадать в панику и бегать по улицам, хватать каждую рыжеволосую веснушчатую девчонку и поворачивать ее к себе лицом, чтобы посмотреть, не Джина ли это. И не стоит удивляться, что я перехватываю выходящего из моей квартиры Дилена, который собирается заняться именно этим.

— Я же сказала, чтобы ты никуда не уходил, — говорю я, и он, испуганный, возвращается в квартиру.

— Она же где-то там, совсем одна… — начинает он.

—.. Потому что она так решила, — заканчиваю я за него.

Это звучит грубо и бестактно, и он смотрит на меня с выражением «ты-с-удовольствием-сунула-бы-ей-чемодан-в-руки-и-вышвырнула-ее-на-улицу», которое я начинаю ненавидеть.

— На улицу я ее не выбрасывала, — говорю я.

— Я этого и не говорю.

Я бросаю сумку на диван и снимаю пальто.

— Это что, из-за того, что я сказала, что ей надо найти работу?

Он падает на диван рядом с моей сумкой и начинает подвывать:

— Это из-за того, что вы сказали родителям, что отправите ее обратно к ним, домой.

И тут срабатывает кнопка «пауза», и время останавливается с резким скрежетом тормозов.

— Уа-уа-уа! Хватит! Я сказала родителям — что?

— Что вы отошлете ее обратно. — Он складывает руки на груди (ну прямо Брюс Ли) и подпирает ладонями свои бицепсы с татуировкой. Я смотрю на подрагивающего дракона. Дракон мне подмигивает.

— Я ничего такого… — начинаю я, но вдруг останавливаюсь.

Не говорила или говорила? Все так перепуталось… Я прокручиваю время назад, к телефонному звонку, и слышу, как говорю что-то о том, что поговорю с Джиной, но говорила ли я…

Нет. Не говорила.

— Я ничего не говорила о том, что заставлю Джину уехать обратно в Хоув. Они что, звонили сюда снова?

Он кивает головой.

— Прямо перед обедом.

Мне хочется придушить родителей. Нет, мне хочется придушить Джину за то, что она им поверила. Но чего еще следовало ожидать? Я уехала из дома, когда Джине было пять лет. Откуда ей знать, что я не собираюсь отвозить ее обратно, прямо в любящие руки двоих людей, обитающих в доме, где она родилась? Ладно, пусть родилась она не прямо в этом доме, а в городе под названием Хоув, но вы понимаете, о чем я. Она меня не знает. Так чего мне ожидать от нее?

Скорее всего она будет действовать, следуя, как минимум, инстинкту самосохранения. Но если человек собирает вещи и уходит, чтобы бродить по улицам Чикаго в самом начале марта, то беречь себя он, похоже, не намерен. Ворвалась ко мне в марте, как лев[9], и все такое…

Дилен делает еще одну попытку ускользнуть.

— Что ты собираешься делать? — спрашиваю я его. — Мотаться по улицам и ждать, что через пять минут наткнешься на нее, пока сам не потеряешься?

Дилен неплохой мальчишка, но у меня и правда сегодня тяжелый день.

Ну ладно, в том, что у меня сегодня тяжелый день, виновата я сама. Но другие постарались сделать его еще тяжелее. И глупо пытаться выпороть саму себя, легче выпороть кого-то другого.

— Прости, — говорю я Дилену, сидящему на диване и надувшемуся на мои слова. — Давай будем действовать вместе, хорошо? В кармане сумки у меня ручка. Первое, что надо сделать, это понять, куда Джина могла пойти со всеми этими вещами… — Я останавливаюсь, чтобы подумать. Сколько у меня было четвертаков в копилке? Не так уж много. В прачечную я ходила на прошлой неделе. — Сколько денег дала тебе Джина сегодня утром?

— Примерно десять баксов.

— Десять? — Могу поклясться, что там было не больше пяти…

В мои затуманенные мозги заползает понимание того, насколько все плохо. Я открываю дверь в комнату Индии и… обнаруживаю там еще одну проблему.

Керамическая кошка Индии, японская Манеки Неко, та, которая моет себе за левым ушком на счастье, лежит на туалетном столике, разбитая на куски. Копилка в виде кошки — та, куда Индия последние девять месяцев (с тех пор, как переехала ко мне) складывала все крохи и остатки, вступила в свою следующую кошачью жизнь, разбитая на мелкие кусочки, а ее денежные внутренности украдены.

Моя сестра — воровка.

И у меня большие неприятности.

— С вами всегда большие неприятности, юная леди!

Это голос мамы. Она только что остановила рядом со мной машину. Я была так рада видеть ее, что не обратила внимания на то, что она мне сказала. Почему-то я не смогла найти дорогу домой. Все было каким-то другим, и я не узнавала улицы.

— Где ты была? — спросила она, когда я залезла в «импалу» и попыталась захлопнуть своими шестилетними ручонками тяжелую дверь. В конце концов мне это удалось.

— Я ходила посмотреть на собачку, — ответила я. И мысль об этом заставила меня позабыть о том, как мне было страшно, когда я шла мимо незнакомых домов в зарослях сорняков и среди бутылок, валяющихся в придорожных канавах.

После занятий, после того, как меня вырвало на карусели, чего я очень стыдилась, Джона вспомнил о своем обещании и повел меня посмотреть на свою собаку. Шеп и в самом деле был очень милым псом. Черно-белый, лохматый, он лизал тебе лицо, если позволишь.

— Давай заведем собачку, — попросила я.

— Какую собачку? Куда ты ходила? — спросила мама, не ответив мне.

— К Джоне. — Только тогда я заметила, что лицо у мамы красное, а волосы на шее висят взмокшими от пота прядями. — Он учится в нашем классе, — добавила я, потому что уже знала, что на тебя, может быть, не накричат, если ты добавишь к рассказу какие-то важные правдивые детали.

— Так ты не пришла домой после школы, потому что пошла смотреть на эту проклятую собаку? — «Импала» издала горестный звук, когда мама повернула ключ зажигания, хотя мотор уже работал.

— Прости меня, — прошептала я, забиваясь в угол между сиденьем и дверью.

Она дала газ, но потом резко затормозила.

— Джона? Это Джона Лиакос? Так ты была в доме Лиакосов?

— Н-нет. — Я попыталась вспомнить. Разве у Джоны есть фамилия? — Я не помню, — сказала я, выдав все сведения, какие могла.

— Черт-те что! — ударила мама ладонью по рулю. Потом стукнула еще раз.

Я еще глубже забилась в угол, но она схватила меня за руку и вытащила из этого, как мне казалось, безопасного места.

— Никогда, — сказала она, выдыхая жаркий воздух прямо мне в лицо, — слышишь, никогда больше не ходи смотреть на эту собаку!

Затем она зажала меня между грудью и рулем и стала шлепать до тех пор, пока я не разревелась.

У меня большие неприятности.

Моя сестра — воровка.

И она слишком большая, чтобы ее просто выпороть. Хотя не думаю, что это остановило бы меня, будь она здесь.

Дилен подходит, останавливается у меня за спиной и осматривает комнату Индии.

— Что случилось? — спрашивает он. Потом видит бедную керамическую кошечку. — Ох… Уичита… Вы думаете?..

— А ты как думаешь? — прерываю я его, чувствуя отвращение и злость. Затем глубоко вздыхаю. Дилен ведь не виноват. Просто под руку попался.

Нет. Это не совсем так.

Из моего горла вырывается истерический всхлип (только один и не сильный). Дилен пристально смотрит на меня.

— Надо позвонить Индии, — говорю я, — и выяснить, сколько у нее там было. — Я надеюсь, что там было несколько десятков долларов, а не сотни или — не дай Бог! — тысячи. Мне никогда с ней не расплатиться…

Что за жизнь! Почему я вообще должна платить? От праведного гнева спина у меня выпрямляется и каменеет, но потом я понимаю, что если я хочу умилостивить Индию, то надо срочно вернуть ей ее деньги. И уж конечно, возвращать их будет не Джина, эта бестолковая лентяйка и воровка.

«Ты же только что уволилась с работы», — нашептывает в моей голове мерзкий голосок. «Замолчи сейчас же», — отвечаю ему я.

Я набираю номер сотового телефона Индии, и мне отвечают, что она вне зоны доступа. Я оставляю сообщение телефонистке в типографии, где работает Индия, но сомневаюсь, чтобы эта бестолочь, которая одновременно отвечала по трем линиям и к тому же жевала бутерброд, в ближайшие тридцать шесть часов передала Индии, что я звонила.

Я усаживаюсь напротив Дилена и даю ему клочок бумаги и ручку, вытащенную из сумки.

— Теперь дело за тобой, — говорю я ему. — Ты знаешь ее лучше меня. Куда, по-твоему, она могла пойти?

Он беспомощно смотрит на меня.

— Не знаю, — говорит он, — если бы мы были в Хоуве, она пошла бы в «Бургер Кинг» или к озеру, но в Чикаго… я не знаю.

— И она не знает.

На его лице появляется выражение «надо бежать, все равно куда».

— Сделай глубокий вдох, — говорю я. — Я имею в виду, что и у нее нет никакого тайного источника информации. Просто напиши обо всем, что она любит делать, и о том, куда она может пойти.

Он принимается писать.

Я пытаюсь сообразить, как далеко она могла уехать на такси, если в копилке-кошечке было не больше пятидесяти долларов. Не так уж и далеко, если ей попался водитель, прошедший подготовку по программе из восьми шагов под названием «Счетчик у меня не работает». Я представляю, как Джина плюхается на сиденье и спрашивает, куда он может отвезти ее за пятьдесят долларов. «В соседний квартал», — отвечает ей водитель, в соответствии с шагом номер шесть показывая в обворожительной улыбке все свои зубы.

Воображение мне не очень-то помогает.

Глядя в составленный Диленом список, мне только и остается, что надеяться, что Джина все-таки не полная идиотка. Я читаю вслух. «Пицца Хат», «Бургер Кинг», набережная, гостиница «Сонные глаза»? Я смотрю на него, и он весь сжимается и краснеет.

— Они сдавали вам номер?

Он утвердительно кивает, все еще красный, как вареный рак.

— Да, и в Хоуве все меняется, — говорю я. — Где же были местные блюстители нравственности? — Ответа я не жду, поэтому продолжаю читать: — Дом Марты…

— Я просто записал здесь все места, куда она могла бы пойти, — перебивает он меня. — Они все в Хоуве.

Это я уже поняла. Я мысленно вношу Дилена в «Список плохих мальчиков с загустевшими мозгами», имеющийся у Санта-Клауса.

Звонит мой сотовый. Это Индия. Надо же, телефонистка все-таки передала ей сообщение…

— У меня плохие новости, — говорю я и рассказываю ей о том, что Джина сбежала с содержимым ее разбитой Манеки Неко.

Индия остается спокойной. Даже слишком спокойной.

— Я верну тебе все до последнего цента, — обещаю я. — И куплю тебе новую кошечку. Это все из-за недостатка понимания между нами. Она подумала, что я…

— Ладно, — отвечает Индия. — У меня тоже есть маленькая сестренка. Тебе бы она не понравилась.

— Маленьких сестренок у меня нет. По крайней мере, на сегодняшний день, — прибавляю я, поймав угрюмый взгляд Дилена. — Ты знаешь, сколько там было?

— Неточно. — Мысленным взором я вижу, как Индия пожимает своими кошачьими плечами. — Семьдесят пять долларов. Может быть, сто. Я давно не пересчитывала.

Я-то рассчитывала на пятьдесят, а то и меньше. Черт.

— Послушай, — говорит Индия, — сегодня у нас нет запарки, поэтому, если надо, я могу приехать и помочь вам искать ее.

Я просто обожаю эту женщину. К тому же она прекрасно умеет лгать — ведь я слышу на заднем плане вопли и крики, из которых можно заключить, что у них там как раз самая запарка.

— Спасибо, — отвечаю я. — Оставайся там. Мы с Диленом уже уходим.

Дилен одаривает меня вызывающим взглядом подростка. Так, наверное, в шестнадцать лет смотрела на взрослых я.

Глава 13

Через пять минут после того, как мы с Джоной въехали в Чикаго, ржавый инвалид, который стоил мне половину скопленного за время работы в «Бургер Кинг», окочурился. С тех пор я так и не купила новую машину. Пешеходные прогулки полезны для здоровья… Друзья, у которых есть машины, в дождливый день соглашаются подвезти, только если у тебя сердечный приступ или собеседование по поводу работы (автобусам Чикагского управления транспорта в дождливые дни на тебя тоже наплевать). Сегодня я вспомнила о том проржавевшем калеке в первый раз после того, как увидела его погруженным на эвакуатор, увозивший бедолагу в последний путь. И случилось это потому, что мы с Диленом сейчас на своих двоих кругами прочесываем улицы.

Хождение кругами обычно связывают с ситуацией, когда человек потерялся или делает что-то совершенно бессмысленное. Мы не потерялись, но надо признать, что наши усилия прекрасно подходят под определение «бессмысленные». По сути, мы ходим по все расширяющейся спирали, центром которой служит моя квартира.

— Нам надо разделиться, — уже в который раз говорит Дилен.

И я терпеливо объясняю ему, что совсем не жажду искать двоих потерявшихся подростков. Уже в который раз объясняю.

— Джина не потерялась, — говорит он. — Она никогда не теряет дорогу.

И я терпеливо спрашиваю его, почему она звонила мне из Джолиета, если никогда не теряет дорогу.

Дилен умолкает и зарывается подбородком в шарф. Это его движение напоминает мне о Джоне, и мерзкое чудище вновь впивается когтями в грудь.

Когда-то я прочитала о парне, который попал в аварию (на мотоцикле, или на «феррари», или на какой-то другой машине), и ему ампутировали ногу. По ночам он просыпался от того, что у него чесалась пятка, которой не было. Чесалась, хотя была уже где-то на больничной свалке или в печи для сжигания отходов, или еще где-то, где они уничтожают ненужные части тел, не подлежащие повторному использованию.

Нога была отрезана, но в его мозгу она все еще была на месте.

Сколько же еще Джона будет сидеть в моей голове?

Наше хождение по кругу явно не имеет смысла. Но я сделала что могла. И как после каждого решения, после каждого действия, я, конечно же, буду волноваться, и жалеть, и думать о том, что не получилось. Самое главное — не обращать внимания на эти волнения и сожаления, бороться с ними, когда они приходят.

— Что случилось? — спросил Джона, открыв окно.

Я пожала плечами.

— Подожди. — Он захлопнул раму. Через несколько минут он выскользнул из входной двери и подошел туда, где я стояла и ждала его. — Тебе не надо приходить сюда ночью, — сказал он.

Я подбрасывала камешки, которые все еще держала в руке, и они падали на землю.

— Это же Хоув, — ответила я. — Здесь ничего не происходит. — Мне было двенадцать лет, и я была уверена в себе.

Джонз нахмурился и бросил взгляд в сторону дома, но ничего не сказал. Там внутри что-то упало, и я услышала, как засмеялась женщина.

— У мамы будет ребенок, — сказала я.

— Да?

— Она говорит, что это из-за меня.

Мы пошли к железнодорожным путям. Там, вдалеке, за травой и канавами, завыл паровозный гудок. Он достиг нас, прилетев по влажному воздуху ночи.

— Почему? — спросил Джонз, когда мы уже шелестели гравием, насыпанным под рельсы.

— Потому что она пытается удержать папу. — Я ударила носком по, как мне показалось, пустой банке из-под пива и ушибла ногу, а банка покатилась от нас, расплескивая по гравию темную жидкость.

— Ты не виновата, — сказал он и подождал, пока я разотру ушибленные пальцы и верну им чувствительность. Я терпеть не могла ходить в туфлях, и когда меня никто не видел, всегда разувалась.

— Я знаю. Но попробуй скажи это маме.

— Она просто нервничает.

— Нет, — сказала я, вновь принимаясь идти. — Она чувствует себя виноватой.

— Может быть, она попыталась сделать так, чтобы всем было хорошо, а вышло так, что всем плохо.

Ее злость нанесла мне удар ниже пояса. Мама винила меня в том, что станет толстой, пузатой и беременной. Сама заварила кашу, а теперь все валит на других.

— Почему ты ее защищаешь? — спросила я его.

Он остановился.

— Я ее не защищаю. Просто ты все равно ничего с этим не сделаешь. Я имею в виду ребенка. Что толку заводиться из-за того, что она сказала?

Я свирепо посмотрела на него.

— Я не об этом.

— Да? — Он ковырял каблуком гравий.

Мы стояли рядом с железнодорожным переездом. Было тихо. И когда вдруг шлагбаум опустился, перегородив дорогу, когда зазвенели колокольчики и загорелись огни, я вскрикнула.

— Нельзя же переживать по каждому поводу, — сказал Джонз.

И встал в середине железнодорожной колеи.

У меня отвисла челюсть. Я слышала стук колес поезда, перекрывавший звуковые сигналы и колокольчики.

— Не будь идиотом, — завопила я.

— Суть в том, чтобы не реагировать на вещи, которые все равно не исправишь, — сказал Джона. — На вещи, которые тебя нервируют.

— Уходи с путей! — Но он не обращал на меня внимания, поэтому я пролезла под шлагбаум и схватила его за руку. — Пошли отсюда!

Он потянул назад. Он был сильнее. И смог остаться там, где решил стоять.

— Джона, — стала просить я, — ну пожалуйста!

Но меня все равно никто не услышал бы за шумом идущего поезда. А особенно тот, кто должен был услышать, потому что он стоял с закрытыми глазами, расставив руки над рельсами. Иисус на переезде, ждущий, что его собьет миллион тонн несущегося железа.

Я схватила его за протянутую руку и дернула. Сильно. Засмеявшись, он дал себя утащить, повалившись на меня как раз в тот момент, когда поезд влетел на переезд.

— Ты все еще переживаешь? — спросил он.

— Ты сукин сын, — крикнула я, перекрывая бешеный стук колес.

— Значит, помогло, — сказал он.

Суть в том, чтобы не реагировать. Это помогает. Безразличие дешевле, чем роль жертвенной овцы перед паровозом.

Мы с Диленом стоим перед закусочной «Кентуккские жареные цыплята». Мы здесь уже были. Это конец нашего последнего круга. Змея проглотила свой хвост. Звонит мой сотовый.

— Помоги мне, — говорит Джина мне в ухо.

— Где ты, черт тебя подери? — спрашиваю я.

— Меня забрали копы, — говорит Джина. — Можешь ты взять меня отсюда под залог?

Дилен старается вырвать у меня телефон. Я отворачиваюсь, закрывая от него трубку своим телом. Мелькают тени мамы и папы.

— Где ты?

— В полиции, — отвечает Джина. — Меня забрали. Решили, что я… хочу подцепить клиента.

— Где ты? — спрашиваю я опять.

Джина отвечает кому-то, а потом продолжает:

— Меня забрали копы, — повторяет она и, могу поклясться, плачет. Моя твердая как сталь шестнадцатилетняя беременная сестра-воровка плачет в полицейском участке.

Я убираю из голоса напряжение, и он звучит немного ниже.

— Ладно, — говорю я ей. — Я приеду и заберу тебя. Но мне нужно знать, где ты.

— Я не знаю, — завывает она.

Закрыв глаза, я, чтобы не потерять терпения, делаю глубокий вдох и отражаю новую попытку Дилена завладеть телефоном.

— Как далеко ты уехала, когда сбежала от нас? — спрашиваю я, подходя к делу с другой стороны.

— Не знаю. Наверное, на несколько миль.

— Хорошо, — говорю я. — Наверное, я знаю, где ты. Я — мы, — мы приедем как можно скорее. — И я отдаю телефон Дилену.

И пока двое юных любовников облегчают друг другу душевные тяготы, я осознаю, насколько счастлива, что хоть эта проблема свалилась с моих плеч.

— Значит, помогло, — сказал Джонз. Мы держались за руки, а поезд проносился мимо нас, извергая вопли гудков, и мы тоже вопили и смеялись, и я больше не думала о том, что мама во всем винит меня, потому что мы оба были живы и кровь билась в наших венах.

— Эй! Что вы здесь делаете, ребята?

Мы обернулись и оказались в лучах фар, направленных на нас полицейским. Свет приближался. Мы опять принялись смеяться.

Полицейский вылез из машины и, оказавшись между нами и световым пятном, отбросил на нас тень, двигаясь к нам и затыкая за пояс свою полицейскую дубинку. Он посветил фонариком Джоне в лицо.

— Ха. Очередной Лиакос. Хочешь поскорее расстаться с жизнью? Может быть, это было бы неплохо.

По мере того как от вздоха опускалась моя грудь, улыбка Джоны тоже все опускалась и таяла. Луч полицейского фонарика перескочил на меня и ударил мне в глаза:

— А ты кто такая?

— Он просто провожал меня домой, — сказала я. — Мы ничего не делали. — Я постаралась выдать как можно больше сведений, чтобы на нас не ругались.

— Как мило. А где же твой дом?

Я назвала ему адрес.

— Что же, садись в машину, и я отвезу тебя туда. А ты, — и он посветил фонариком на Джону, — ты поскорее уноси отсюда свой зад, пока я не забрал тебя за нарушение правил.

Кажется, я забыла упомянуть, что Хоув — это один из таких вызывающих… скажем, раздражение городишек, где подростков держат под замком после девяти часов вечера. Им удобно, чтобы вы сидели дома и не выходили. А вдруг в десять часов вечера вы совершите что-то предосудительное?

Но, конечно, чтобы запереть вас под замок, вас надо сначала поймать.

Я залезла на заднее сиденье патрульной машины и смотрела, как Джона становится все меньше и меньше по мере того, как мы удалялись.

— Ты должна радоваться, что я не забрал вас обоих, — сказал полицейский, глядя в зеркало заднего вида.

— Пусть скажет спасибо, что я не посадил ее в «обезьянник», — говорит мне офицер О'Рейли, когда я наконец нахожу нужный полицейский участок. — Она сказала, что это недоразумение. — Он ни на секунду не верит этому, но его тронули слезы Джины. Равно как и Дилена, прижимающего к себе мою сестру, рыдающую у него на плече.

— Ее забрали за приставание на улице, — продолжает О'Рейли.

Я представляю себе, как некто сует мне в руки какой-нибудь рекламный листок или афишку. Потом я понимаю, что он имеет в виду. Вспоминаю, что сказала мне Джина по телефону. О! ТАКОЕ приставание… Хм. Я поднимаю брови и смотрю на Джину.

Она перестает плакать лишь для того, чтобы сказать:

— Я не приставала. Не приставала. — Но взгляд ее скользит мимо моих глаз, куда-то за левое плечо.

— Угу.

— Я просто спросила дорогу, — говорит Джина.

Не сомневаюсь в этом.

— Хорошо, — произношу я вслух, — тебя просто неправильно поняли.

— Я должен вызвать представителя отдела по надзору за подростками, — говорит О'Рейли. Мне требуется около минуты, чтобы понять: он разговаривает со мной.

— Отдела по надзору за подростками?

— Ей же шестнадцать. Она бродила по улицам со своими сумками, так ведь? — И он смотрит на меня взглядом, говорящим: «Вы, мамаша, плохо смотрите за ребенком».

— Я ее сестра.

Полицейский краснеет:

— О!

— Она приехала… ко мне погостить, — говорю я. — Неужели я не говорила тебе, что прачечная есть и в нашем доме? — обращаюсь я к Джине. — Совсем не обязательно было тащить все вещи куда-то еще. — Секунды три я боюсь, что она не схватит с лету, но она все понимает.

Она шмыгает носом.

— Нет, не говорила. Я спросила того… того жуткого мужика, где здесь прачечная самообслуживания, а он решил, что я… — Она хлопает ресницами и смотрит на полицейского: — Он решил, что я веду себя… предосудительно.

Хлопанья ресницами, пожалуй, слишком много.

Я затаиваю дыхание, но О'Рейли либо попался на удочку, либо решил на нее попасться.

— Сожалею обо всем случившемся, — говорит он мне, Джине, Дилену, успокаивающе поглаживающему Джину по плечу с самым покровительственным видом, какой только может быть у семнадцатилетнего подростка. Особенно когда он смущен и перепуган.

— Это простое недоразумение, — продолжает О'Рейли. — Конечно, вы можете забрать ее домой.

Это недоразумение.

— Ну, вот и приехали, — сказал полицейский, подъезжая к моему дому. Я попыталась выйти, однако дверь не открывалась. Полицейский не спеша обошел вокруг машины, чтобы выпустить меня. Потом он положил холодную ладонь мне на затылок и повел меня по нашему переулку, а потом постучал в дверь, сдвинув с места венок из виноградных листьев с шелковыми анютиными глазками.

Отец открыл дверь. Он перевел взгляд с полицейского на меня.

— Уичита? Почему ты не наверху, в своей комнате?

Я прижала носок босой ноги к своду стопы другой ноги.

— Я… — начала я, но полицейский перебил меня. Я услышала фамилию Лиакос. Слово «поезд». За спиной отца появилась мама. Волосы у нее были распущены и висели вдоль лица, падая на плечи. Полицейский перестал говорить, когда мама схватила меня и поволокла через черный ход на кухню.

— Где ты была? — спросила она. — Что ты делала?

— Ничего, — ответила я.

— Ты сбежала из дома и была с этим мальчишкой. Дерьмо ты маленькое.

Потом она дала мне пощечину.

До этого она меня никогда не била. Да, они пороли меня, но по лицу никогда не били. Мы уставились друг на друга. В жаре кухни щека у меня горела. Волосы у мамы прилипли к шее.

Отец вошел на кухню сразу же, как только мама схватила меня за плечи.

— Этого мальчишку ты больше никогда не увидишь. Если только…

— Все это просто недоразумение, Мэгги, — сказал отец. — Оставь ее.

Я взглянула на него снизу вверх, благодарная за поддержку против маминого гнева. Начинались его обычные придирки к маме.

Мама окаменела в самой середине движения (она уже трясла меня за плечи). Во внутренних уголках глаз у нее стали собираться слезы, а губы затряслись. Она опять ударила меня по щеке. Дала пощечину отцу.

— Пошел ты, Брэд… — сказала она и вышла из кухни.

От второй пощечины следа не осталось, но в этот раз было больнее — из-за этих слез.

Насвистывая, отец быстро взял баночку кока-колы с кофеином и вышел, чтобы досмотреть игру.

Простое недоразумение.

— Все это просто большое недоразумение, — говорит Джина. — Она сидит на диване, вся надувшись, с дрожащими губами.

Я сажусь наискосок от нее.

— Дилен, ты нам кофе не сделаешь? — прошу я его. Думаю, он приложит все силы.

— Да сделай же что-нибудь со своей губой! — говорю я Джине. Губа перестает дергаться. Странно, но злости я не чувствую. Я чувствую себя усталой и больной. Слишком усталой и больной, чтобы рассуждать здраво. Но я все же делаю попытку. Пытаюсь составить членораздельные предложения, но отбрасываю их одно за другим еще до того, как произнести.

— Итак, когда же ты решила стать малолетней проституткой, к тому же будучи беременной? — спрашиваю я после того, как все остальные вопросы отброшены как несущественные. Речь моя вполне естественна и нейтральна, как будто я говорю с ребенком хозяев на какой-нибудь вечеринке: «Итак, Джонни, почему ты хочешь стать пожарником?»

— Кем-кем? — Глаза у нее округляются и округляются, пока не становятся такими же круглыми, как у кошки. Например, у Манеки Неко. — Я просто спросила дорогу. Я же тебе сказала.

— Нет, это ты сказала мистеру Сбитому-с-толку-офицеру-полиции.

— Ты мне не веришь? — Глаза у нее открываются еще шире (если такое возможно), и губа опять принимается за свое. Потом, как будто сообразив, что этот ее фокус с губой на меня не действует, она расправляет плечи и откидывается на спинку дивана, скрестив руки на груди. — Ты мне не веришь!

— Трудновато поверить в собственную ложь, — отвечаю я ей.

Она еще крепче стискивает себе грудную клетку и не отрываясь смотрит на кофейный столик. Хорошо бы она смогла разглядеть в его стеклянной поверхности свое будущее, но сомневаюсь, что она на это способна.

— Но это на самом деле так, — говорит она. Ну конечно, увидеть будущее она не в состоянии.

— Хватит, Джина, — говорю я, уже начиная злиться, несмотря на крайнюю усталость, — я же сама выдумала историю про эту прачечную самообслуживания.

— Да? Ну и что, все равно это правда. По крайней мере то, что я всего лишь спросила дорогу. — Она вскидывает на меня глаза из-под ресниц. Совершенно ясно, что так она привыкла разговаривать с отцом. На отца всегда действовало, когда с ним говорили на манер Лорен Бейкол, глядя из-под густых ресниц. — Почему ты мне не веришь?

— Наверное, потому, что ты украла семьдесят пять баксов из комнаты моей соседки и разбила ее кошку-копилку, — говорю я.

Я просто вижу, как в ее мозгах заработала печатная машина, готовящаяся выпустить свежее издание какого-то нового оправдания, новой лжи.

— Я взяла всего… — взгляд ее вновь скользит поверх моего левого плеча, — только двадцать долларов.

— Семьдесят пять.

Она принимается жевать кончик пальца.

— Ну, может быть. Не помню.

— Господи, Джина, — говорю я.

Раздражение берет верх над усталостью. Заяц догнал черепаху.

— Ты не понимаешь, — говорит она. — Мне же надо было выбраться отсюда. Она ерзает на диване. — Ну что, все? Я писать хочу.

И тут я срываюсь.

Глава 14

Я вовсе не оправдываю истерик. Иногда где-нибудь в супермаркете я натыкаюсь на ребенка с покрасневшим лицом, намертво вцепившегося в прилавок с конфетами и изо всех сил старающегося своим криком разрушить великую китайскую стену родительского терпения. В таких случаях я обычно съеживаюсь от отвращения и иду по другому проходу, даже если там и нет ничего, кроме вкусовых добавок к гамбургерам и консервированных анчоусов. По той же причине я не хожу и в спортивные бары. В последний раз когда я была там, какой-то парень (а может, мальчишка?) швырнул в сорокадюймовый экран телевизора кружку, когда какой-то мазила умудрился не забить гол на футбольном поле. За этим последовала жуткая сумятица, прямо ад кромешный.

Когда я уехала из дома, то решила, что с истериками покончено. Я больше не бросалась на пол, не била ни по чему кулаками, не выпускала на волю ничего из своего генетического набора… ну, месяцев шесть или девять.

С тех пор я капитально срывалась дважды.

Один раз — на Джону.

Второй раз — на сестру.

Я вопила. Орала, как полоумный дикарь.

Дикарь? Ха-ха. Дикари так не орут. Как моя мать!

Джина не сводит с меня глаз. Рот у нее широко открыт. Мне приходит в голову, что я стою над ней, как жаждущая отмщения валькирия. Подождите… Не так. Валькирии, кажется, выносили с поля боя смелых воинов и доставляли их в Вал… Вал-что-то-там. В общем, в рай. На небо. А у меня нет ни малейшего желания нести свою сестру в рай. Наверное, я одна из ворон, парящих в небе в ожидании падали.

Нет, я не ворона. Хуже.

— Я хочу домой, — говорит Джина. Она закрывает лицо руками и начинает всхлипывать.

Дилен влетает в комнату, в которую побоялся бы сунуться даже самый последний идиот.

— Вы только расстраиваете ее! — Он садится рядом с Джиной и пытается оторвать ее руки от лица.

Неловкость положения и остатки гнева делают меня холодно-высокомерной.

— Вот как? А ее нельзя расстраивать?

— Я хочу домой, — говорит она сквозь пальцы.

Спасает ее звонок телефона. Спасает, потому что у меня еще целый запас (величиной с Библию, никак не меньше) того, что можно сказать о людях, сбегающих из дома, ворующих деньги у соседки своей сестры, на первом же углу откалывающих штучки с мужиками, врущих, что это не так, а потом говорящих, что они хотят домой.

Наверное, телефонный звонок спасает и меня. Догадываюсь, что мои библейские наставления превратились бы в увесистый том визгливых упреков и нотаций. А с меня и так уже довольно.

С меня довольно, но не с мамы.

— Она там? — говорит мне в ухо мама, когда я снимаю трубку. Даже металлический призвук на линии между Чикаго и Хоувом не может скрыть того, как мамин голос напряжен и вибрирует на высоких, тонких нотах. — Джина у тебя?

Я почти поддаюсь искушению перехватить инициативу и сказать, что Джина охотится за счастьем где-то на чикагских панелях, но я не поддаюсь мелочному желанию отомстить сестре.

— Это тебя, — говорю я и передаю ей телефон.

Завывания на высоких тонах, идущие из телефона, доносятся до середины комнаты. Дилен опять смотрит на меня тем взглядом: «ты-бы-точно-выкинула-ее-на-помойку».

— Я не гоню ее на улицу, — снова говорю я ему. — Она это заслужила, но я ее не гоню. Понятно?

Он смотрит на меня, нахмурившись.

— Я думал, вы другая, — говорит он. Я не совсем понимаю, что он имеет в виду, но он поясняет, прежде чем выйти на кухню: — Я думал, вы будете с ней подобрее.

Обычно говорят: «Будут у тебя такие же дети, как ты сейчас!» Вообще-то я не слышала, чтобы какая-нибудь мать говорила это в реальной жизни, но по телевизору и в комиксах они все время так говорят. Обычно ребенок отвечает на это остроумно: «А бабушка говорит, что ты в моем возрасте была точно такой же». Главная цель этого сложного клише — навязать нам мысль, что, как бы мы ни старались, изменить ход вещей нам не под силу. Plus ça change, plus c'est la même chose. «Чем больше перемен, тем меньше все меняется». Вот так-то. Так что и не пытайтесь: только повторите старые ошибки.

Тогда, в свои шесть лет, я решила, что раз мне больше не разрешают ходить смотреть на собаку Джонза, то мы будем проводить время у меня дома. Джонз — хотя в то время я еще не называла его Джонзом, — Джона выглядел таким потерянным, какой выглядела бы и я, если бы меня увели домой из его дома, но старался все же не подавать виду.

До этого я никогда никого домой не приводила, поэтому решила, что надо сделать что-нибудь особенное. Мы уже съели полпакета печенья «Оренос» с молоком, когда в дверь вошла мама, держа под каждой подмышкой по пакету из продовольственного магазина.

Она уставилась на нас.

А мы на нее.

Вокруг рта у нее побежали морщинки, и я засомневалась, полагается ли угощать гостей молоком и печеньем.

— Это Джона, мама, — сказала я. — Это моя мама, — сказала я Джоне.

Он наклонил голову:

— Приятно с вами познакомиться.

Это прозвучало так по-взрослому. Я была горда.

Мать бросила покупки на рабочий стол.

— Иди-ка ты домой, — сказала она. И голос у нее звучал так же, как тогда, когда она ногой сгоняла бродячую собаку с цветочной клумбы. — Иди-иди. Иди.

— Мама!

Джона соскользнул со стула.

— Увидимся, Чита, — сказал он мне.

После того как захлопнулась дверь с сеткой от мух, мама повернулась ко мне.

— По-моему, я тебе уже говорила…

— Могла бы быть с ним и подобрее, — закричала я в слезах, оттолкнулась от стола и побежала к себе наверх. Я видела, как упал на пол мой стакан с молоком, но мне было уже все равно.

«Можно было бы быть с ней и подобрее».

Так что бывает, что клише себя оправдывают. Так или иначе. Вообще-то, это не совсем справедливо, ведь я не рассчитывала выступать в роли мамочки, так почему же я сейчас должна все это выносить? Неужели никак нельзя проскочить?

Еще хочу сказать, что я вдруг обнаружила, что небо — это одеяло с дыркой, и порвалось оно еще вчера.

Джина протягивает мне трубку. Происходит обратный вариант борьбы мамы и папы за телефон. Я прячу руки за спину и стараюсь не прикасаться к этому предмету, испускающему демонические завывания. Джина подносит его к моему лицу…

…И отпускает.

Рефлекторная реакция и страх потерять сорокадолларовый телефон заставляют меня поймать трубку на лету. Я смотрю на сестру долгим взглядом. Она одаривает меня не менее долгим.

Я держу телефон на расстоянии шести дюймов от уха и кричу:

— Мам, это Уичита. Прежде чем говорить, вдохни поглубже.

Вопли в телефоне прекращаются.

Я рискую поднести его к уху.

— Вот и хорошо, — говорю я ей. — У нас все в порядке. Мы только что прикончили пиццу.

Подозрительное молчание.

— А Джина сказала, что у вас были жареные куры.

— Хм… Это были крылышки. Их можно заказать с пиццей.

— Привези ребенка домой. Она перестанет расти, если ты будешь кормить ее всякой дрянью.

Я сажусь на свой стул, свободной рукой обнимаю колени и принимаюсь раскачиваться взад-вперед, чтобы хоть как-то удержаться от смеха. Ребенок сам ждет ребенка, так о чьем же росте следует беспокоиться?

— Ты хочешь, чтобы я отправила их, то есть ее, домой?

— Я хочу, чтобы ты привезла ее. И того мальчишку, с которым они всегда вместе. Уверена, что и он там. От меня ты этого не скроешь.

Она права.

— Мам, но я же работаю.

— Нет, не работаешь.

— Как так?

— Я звонила в музей. Какая-то женщина, Дженет, сказала, что ты уволилась.

Вот дерьмо. Если эта Дженет встретится мне где-нибудь без своего пистолета, я ее…

— Официально это еще не оформлено, — неопределенно говорю я.

— Тебе придется привезти их домой, — говорит она. — У этого мальчика нет водительских прав. И у твоей сестры тоже.

Я начинаю раскачиваться еще сильнее.

— Я подумаю об этом, — говорю я.

— Ты это сделаешь!

— Ты это сделаешь! — сказала мама. — Будешь держаться подальше от этого мальчишки.

— Он же мой друг! — ответила я. Если бы в этот момент я подумала о том, что мне помогут катание по полу и вопли, я бы пустила их в ход. И почему это родители всегда считают, что им можно приказывать другим людям, что им делать?

— Слышу милые сердцу звуки родного дома, — сказал отец, хлопая внешней дверью с сеткой. Мы с мамой были так поглощены нашей… беседой, что и не заметили, как к дому подъехала его машина. Было уже темно, и, если бы я была способна думать о чем-то кроме того, что мама выгнала Джону из-за стола, как бродячую собаку, и о том, как несправедлива жизнь, я бы, наверное, удивилась, что ужин еще не подогрет.

— Как мило, что ты к нам заехал, Брэд, — съязвила мама. — Может быть, папочка хоть немного займется воспитанием дочки?

— «Папочка», вот как? — сказал отец, шаря в холодильнике в поисках пива. — Что ты натворила?

— Я хочу дружить с Джоной, — ответила я.

Отец откупорил банку с пивом.

— По мне, звучит неплохо, — сказал он, пожимая плечами. — Ладно, пойду посмотрю игру.

Мама схватила меня за предплечье.

— Неужели ты не можешь…

— Да в чем дело, Мэгги? — спросил отец, глядя сверху вниз на ее руку. — Ты что, боишься, что с ней будет так же, как с тобой?

Она отпустила мою руку.

Молчание.

Было слышно, что в гостиной начался футбольный матч. Я стояла, не зная, чего ожидать.

— Мам, — спросила я, когда молчание длилось уже вечность, — можно мне…

— Да делай ты, что хочешь, — ответила мама. Голос у нее был усталый.

— Да делай ты, что хочешь, — говорю я.

— Я. хочу уехать домой, — отвечает Джина.

Мы сидим за столом, и я делаю вид, что пью кофе, приготовленный Диленом. Никогда не думала, что отыщется кто-то, кто готовит кофе хуже меня.

— Ну как, ничего? — спрашивает Дилен, показывая на кофе. — Я не был уверен…

— Просто великолепно, — отвечаю я ему. — Спасибо. — И я пытаюсь улыбнуться, смакуя этот «кофе».

— Ты меня слышала? — спрашивает Джина.

— Я тебя слышала, — отвечаю я. — Все дело в том, что я не хочу везти тебя в Хоув.

Она складывает руки на груди:

— Я хочу уехать домой.

— Тогда почему ты оттуда сбежала?

Она начинает хныкать:

— Ты не знаешь, какие они.

— Конечно, не знаю. Я же прожила с ними всего семнадцать лет.

Мой сарказм проходит мимо ее ушей.

— По крайней мере, они ко мне добрее, чем ты.

— Ну конечно же. На следующей неделе их будут фотографировать для плаката «Самые любящие родители года». Давай через двадцать лет встретимся и обменяемся воспоминаниями о нашем счастливом детстве.

— Ну и сука ты, — говорит Джина.

— Кому и знать, как не тебе, — отвечаю я. Очень по-взрослому.

— Эй! — прерывает нас Дилен. И тут я понимаю, что он уже давно пытается завладеть нашим вниманием, но мы были слишком заняты, чтобы это заметить.

— Послушайте, — говорит он, когда мы обе поворачиваемся к нему, — вы можете хоть пять минут не ругаться?

По моей шее ползет краска стыда. Сейчас самое время показать сестре, что я и в самом деле на двенадцать лет старше нее, девчушки, которая была слишком мала, чтобы давать сдачи, когда я уезжала из дома.

— Прости, Джина, — говорю я ей. — У меня был тяжелый день. Конечно, тяжелый день — это не оправдание, но… — мой голос постепенно замирает.

— Это У ТЕБЯ был тяжелый день? — начинает Джина, но Дилен хватает ее руку и сжимает в своей.

— Джи, — тянет он, и в голосе слышится просительная нотка.

Она покусывает губу.

— И ты прости, — говорит она так, что ее почти не слышно.

Дилен поворачивается ко мне:

— Уичита, вы не могли бы отвезти нас домой? Ну пожалуйста! Ваша мама права. Мне еще нельзя водить машину…

Я слишком удивлена этой вежливой просьбой, чтобы спросить его, почему тогда он поехал в Чикаго, если у него нет прав, и чья это машина стоит у меня под окнами.

— Ладно, — вместо этого говорю я. — Я вас отвезу.

Но я уже знаю, что пожалею об этом.

— Я не хочу, чтобы меня прижимали к обочине, — говорю я.

— Тебя и не прижмут. Во всяком случае, не здесь.

Мы находились на проселочной дороге в трех милях от Хоува. Джона, только что получивший права и очень гордый по этому поводу, учил меня водить машину. Поскольку я была единственным шестнадцатилетним учеником нашей школы, которому еще не разрешили получить ученические права, то, что я сидела за рулем древнего «олдсмобиля» Лиакосов, наполняло меня ощущением свободы, которая на вкус была как шоколадно-молочный коктейль. Просто потрясающе вкусная!

До того момента, когда я чуть не устроила аварию, нажав на газ вместо тормоза.

Я сидела в машине, стоявшей поперек дороги и смотрела на столбы ограждения, а внутри меня росло недовольство собой и неверие в свои силы.

— Я никогда не выберусь из этого городишки, — сказала я.

Джона не рассмеялся.

— Я тоже так ошибся в первый раз, — сказал он. — Тут аварией и не пахнет. Дай задний ход и попробуй снова.

Я дала задний ход и развернула нос машины в нужном направлении — вдоль дороги, а не поперек.

Говоря, что мне «еще не разрешили» получить права, я немного покривила душой. Отец сказал, что мне можно садиться за руль, но дело так и не пошло дальше обещаний, что он научит меня, «какая сторона дороги какая». Мама сказала, что у меня есть две ноги и что я знаю, как ими пользоваться. Формально это тоже не было запретом. Поэтому, разрешив Джоне учить меня водить, я ничего не нарушала, но если бы я угробила машину и нас бы поймали… Это была бы уже совсем другая история.

Впереди, на вершине холма, показался огромный трактор, грозно возвышавшийся над гусеницами длиной, казалось, в целую милю. А дорожка была маленькая, шириной не более нескольких футов. И я запаниковала.

— Выезжай на обочину и остановись, — сказал Джона в ответ на мой невысказанный вопрос.

И я нажала на газ.

— На тормоз, — застонал Джона, когда мы, накренившись, понеслись навстречу блестящим гусеницам.

Я нажала на тормоз. И съехала — ну, совсем чуть-чуть — в канаву, поросшую травой.

Трактор прополз мимо, и фермер осуждающе покачал головой.

Джона побледнел — самую чуточку, но, когда трактор исчез за следующим невысоким холмом, засмеялся.

Я крепко вцепилась в руль. Выступы на внешней его стороне проступили у меня между пальцев.

— Как только научусь водить, — сказала я, — я уеду отсюда. И никогда не вернусь.

«Никогда» не учитывает таких тонких материй, как чувство долга перед семьей, которое раз в несколько лет может возвращать человека в город, где он родился. Он может приехать на похороны. Или на Рождество (ну, в тех редких случаях, когда исчерпаны все приличные отговорки, чтобы не приезжать). Как раз дважды я и приезжала в Хоув. И «никогда» — опять это слово — не оставалась там дольше чем на сорок восемь часов.

И вот я веду машину — чью-то чужую машину (я так и не выяснила, чью именно) — и проезжаю мимо развалин упавшей ветряной мельницы и мимо многострадального указателя, как всегда исправленного с подчеркнутой тщательностью.

ДОБРО ПОЖАЛОВАТЬ В Г…

Я возвращаюсь в город, который не могу назвать родным.

Я знаю, что еще пожалею об этом.

Глава 15

Давным-давно, когда я наливала себе кофе в комнате отдыха нашего музея, я случайно услышала разговор Кенни и Дороти об их планах на День Благодарения. Из того, что я услышала — а я совсем не собиралась подслушивать, — было ясно, что у обоих семьи живут далеко, и не так-то просто поехать навестить их.

— Хотя у меня есть Джоуи и близнецы, — сказала Дороти, — я чувствую себя одинокой. Я вижу машины с людьми, несущиеся по скоростной дороге, и понимаю, что все они едут куда-то, чтобы провести праздник со своими семьями, и мне становится так одиноко.

Кенни только крякнул.

— У них такой счастливый вид, я им просто завидую — они ведь могут сесть за стол вместе со всеми своими, съесть фаршированную индейку…

— А моя мама делает самый вкусный тыквенный пирог, — сказал Кенни.

Подъезжая к белому дому моего детства, с его неизменным частоколом из окоренной древесины, я подумала, что хорошо бы поменяться ролями с Дороти. Я могла бы ходить по музею и блевать в туалете, а она бы сидела и слушала рассказы моей мамы.

— Как ты могла так со мной поступить? — говорит мама. Вернее, визжит.

Милый старый дом. Ничего-то тут не изменилось. Хотя нет, не совсем. Волосы у мамы стали немного белее, и она сменила свои розовенькие домашние платьица на розовую спортивного вида одежду. На ее трикотажной рубашке красные сердечки вьются вокруг оркестра Чарли Брауна[10]. А зад — для зада такого размера — обтянут слишком плотно. Провинциальный стиль, типичный образец…

Когда мы подъезжаем и останавливаемся, мама спускается по ступенькам. Эти сердечки — как туча красноватой саранчи. Пока она меня не заметила, я прячусь за крышкой багажника, делая вид, что копаюсь в нем, вытаскивая оттуда сумки.

Джина подбирает свой рюкзак — я снизошла до того, чтобы плюхнуть его на тротуар, прямо ей под ноги.

Я все еще жалею, что вынуждена была приехать сюда.

— Да никак я с тобой не поступала, — отвечает она маме.

— Это ты во всем вино… — говорит мама.

На автомате я думаю, что она говорит со мной, и уже готова защищаться, но тут я вижу, что она обращается к Дилену.

— Это ты во всем виноват!

Я сидела на стуле в кухне и пыталась остановить кровь, которая струей текла по ноге и дальше по полу.

— Оставь его в покое, мама, — сказала я.

Жаркий летний вечер, разговор о звездах, о Боге и о гороскопах привели к тому, что я стала носиться вверх и вниз по скамейкам на футбольном поле, перелетая с одного ряда на другой. Это было потрясающе — до тех пор, пока носок моей ноги не проскочил мимо одной из деревянных перекладин и я не поскользнулась и с треском не провалилась между сиденьями. Ногу крепко заклинило на уровне икры, и расколотый в щепу конец доски — по ощущению, это было бревно, никак не меньше, — глубоко впился в мою плоть, сильно ее разодрав.

— Тебе лучше бы было поверить в то, что Бог есть, — сказал Джона, помогая мне выкарабкиваться и хромать к дому. — Ведь надо же, чтобы кто-то о тебе позаботился.

— Для этого у меня есть ты.

Он не улыбнулся.

Если здесь и было что-то от шутки, то очень немного.

Я надеялась, что мама уже легла. Но мне не повезло. Она ела пекановое печенье (малышка Джина сидела рядом с ней в коляске, все еще раскачиваясь по инерции взад-вперед, уже укачав себя этими движениями и крепко уснув) и смотрела телевизор.

— О Боже! — сказала мама, увидев мою ногу. Потом она повернулась к Джонзу: — Это ты во всем виноват.

— Оставь его, мама, — сказала я. Но прозвучало это глуповато, потому что я только что с помощью плоскогубцев, взятых из ящика со всяким инструментом, вытащила из своей ноги целое бревно. На пол хлынула кровь.

— Вот что случается, когда ты шатаешься по всему городу, — сказала мама, протягивая мне полотенце. — Бывает больно.

— Больно мне, — ответила я. — Только мне.

Говорить этого было нельзя. Я не пыталась защититься, но, как бы то ни было, теперь мама повернулась к Джонзу. Она кричала прямо ему в лицо что-то о… грязи и разврате. Не помню, что она ему говорила, но помню, что ее тон привел меня в ярость, и я встала между ними и отпихнула ее…

Ну, не совсем отпихнула. Я не собиралась толкать ее, но вся моя нога была покрыта кровеостанавливающим гелем, пол был скользким от крови, а я бросилась к ним, стараясь встать между ней и Джонзом.

Она наклонилась назад и упала на стол. Мы уставились друг на друга; наверное, выглядели мы ужасно глупо, потому что рот у нее был открыт, да и у меня тоже.

— Ты понимаешь, что ты только что сделала? — спросила она, но это был один из тех вопросов, ответ на которые давать не требуется.

Я вся сжалась в ожидании пощечины, которой так и не последовало.

Не из-за того, что мама сдержала себя. Нет. Она бы непременно ударила меня. Но ее остановил Джонз, встав у нее на пути. Он уже был выше ее, но он ничего ей не сделал, даже не угрожал. Просто сделал шаг вперед, загородив меня, и сказал:

— Миссис Грей… Прошу вас. Ей же и так больно.

И мама пристально посмотрела на него снизу вверх, и лицо у нее было белым, напряженным и… испуганным.

— Во всем виноват только ты, — прошипела она, но это прозвучало так, как будто говорила она совсем не с Джоной.

— Во всем виноват ты, — говорит мама Дилену.

— Оставь его, — вопит Джина, идеально имитируя мамин крик. — Оставь его в покое.

— Джина, — говорит Дилен, касаясь ее плеча, — все в порядке.

— Уходи, — говорит ему мама. — Иди домой. Здесь из-за тебя слишком много неприятностей.

Он уходит, но перед этим Джина хватает в ладони его лицо и целует. Мама становится такой же красной, как сердечки на ее рубашке. Этот вызов подростка родительскому авторитету по наглости равнозначен высунутому в церкви языку. Но вот наш переулок освобожден от подростков, и открывается сезон охоты на Уичиту.

Но ничего не происходит.

Мама смотрит на машину.

— Это что, «шеви» Олсонов? — спрашивает она.

Я хлопаю крышкой багажника.

— Не знаю. Это та машина, в которой они приехали в Чикаго.

Тут мама наконец обращает внимание на меня.

— А ты подросла, — говорит она.

— Нет. Я такая же, как пять лет назад.

— Ты стала выше.

Я отрицательно качаю головой:

— Может быть, это из-за туфель.

Она смотрит вниз, на мои туфли на платформе.

— В таких нельзя водить машину, — говорит она. — Это опасно.

Я пожимаю плечами.

— Мы нормально доехали.

— А теперь, я думаю, тебе лучше развернуться и уехать, — говорит она. — И оставить меня расхлебывать всю эту кашу, которую заварила твоя сестра.

Вот, значит, как она все это себе представляла.

В голове у меня крутятся слова, просятся на язык, но я не даю им выйти наружу. Вокруг глаз у мамы морщинки, а под подбородком обвисла кожа — она вымоталась и постарела.

— А где папа? — спрашиваю я, вместо того чтобы уйти.

— На работе. Кому-то ведь надо оплачивать счета за все это. — Но это последнее сказано с оттенком (едва заметным)… чего-то. Эти слова обычно говорит отец, когда его золотые руки мастера-универсала должны послужить оправданием для ухода из дома. Кому-то ведь надо оплачивать счета за все это… Раньше мама такого никогда не говорила.

Я киваю:

— Да.

— Холодно, — говорит она, — я пойду в дом.

Я беру свою сумку и иду за ней.

Сколько бы времени я ни отсутствовала, наш дом в Хоуве никогда не кажется мне меньше, чем был раньше. Индия много раз говорила мне, что теперь, когда она выросла, все в родительском доме кажется ей маленьким. Раньше раковина была у нее над головой, а теперь она где-то чуть ли не у колен. И она чуть не проваливается в унитаз, потому что он оказался слишком низким. Когда я уезжала из дома, кухонная раковина была на уровне бедер. Там же она и осталась. И стол такой же пустой, и гостиная все так же заставлена мебелью, и все ступеньки на лестнице все на том же расстоянии друг от друга… Похоже, все равно, сколько я отсутствовала и на какой высоте раковины в тех квартирах, где я жила, — дом на Мейпл-стрит не меняется.

Даже занавески все те же.

Я ставлю сумку на пол рядом с кухонной дверью — может быть, в расчете на скорое бегство, не знаю, — подхожу к так и не изменившей своего положения раковине и наливаю себе полный стакан воды. В один из тех зеленых пластмассовых стаканчиков, которые так нравились мне, когда я была еще пятилетней девочкой. Потягивая воду, я задумчиво смотрю через окно на задний двор. Сегодня в сереньком штате Иллинойс очень серенький день. Серая пожухлая трава вдоль серого внутреннего забора, отражающаяся в серых лужах, окрашенных в цвет серого неба.

Чикаго… обратно в Чикаго, где Джонз сейчас размещает экспонаты выставки ткацкого ремесла. У сынов и дочерей этого бурно растущего города серый — далеко не самый популярный цвет[11]. Красные, голубые, желтые, зеленые нити… и руки Джоны, копающиеся в этой тканой радуге.

Пробуждаясь к жизни, взревел обогреватель, и поток воздуха над головой заколебал розовые занавески, окаймляющие окно. Я моргаю и возвращаюсь в серый хоувский мирок, где полы застелены пятнистым линолеумом и где мама разговаривает по телефону с кем-то по имени Дженевьев Олсон. Она вешает трубку.

— Они говорят, что машина их. Дилен взял ее у них напрокат. Оказывается, он стриг у них траву.

Я не в курсе, но киваю и в попытке скрыть свое замешательство отхлебываю воду.

— Отвезти ее им?

— Они пришлют за ней Тодда.

Я опять киваю, хотя не имею ни малейшего представления о том, кто этот таинственный Тодд. Или о том, как я теперь выберусь из Хоува. Скорее всего мне придется взять машину напрокат, и это больно ударит по моему карману, если вообще не превысит кредит.

Что не сулит на будущее ничего хорошего, если учесть, что я, вероятно, скоро стану завсегдатаем очереди на бирже труда.

— Хочешь есть? — спрашивает мама.

При мысли о том, как я буду выкручиваться, стараясь оплатить счета за будущий месяц, у меня к горлу подкатывает тошнота, но…

— Еще бы, — произношу я вслух. Потому что приготовление еды займет нас на какое-то время.

— Тогда давай шевелись, — отвечает она, слегка прикасаясь к моей руке, чтобы, подвинув меня, подойти к раковине.

Она в первый раз прикасается ко мне.

Я сбежала из Хоува в семнадцать лет и не подъезжала к нему ближе чем на сто миль, пока мне не исполнилось двадцать три года. Но и тогда я приехала только потому, что меня попросил Джона. У него умерла мать, и он не хотел отправляться на похороны один. Я допустила ошибку, остановившись у своих родителей на те сорок восемь часов, что мы провели в городе. Надо было остановиться в мотеле. В номере с пропахшим сигаретным дымом покрывалом на кровати и унитазом, запечатанным бумагой с надписью «подвергнуто санитарной обработке», мне было бы спокойнее и уютнее.

— Можешь остановиться в своей старой комнате, — сказала мама, — но спать тебе придется на диване внизу.

— Хорошо, — согласилась я.

— Теперь я использую твою комнату для шитья.

— Да? Как мило.

Я даже не спросила почему. Мама не шьет. Никогда не шила и шить не будет. Она едва может прикрепить на место отлетевшую пуговицу. Но то, что в моей комнате теперь шьют, я запомнила.

Наверху все было по-другому. Стены в моей комнате были выкрашены в матово-розовый цвет. Книги исчезли. Не было и кровати. В чулане от пола до потолка — полки, заставленные коробками. Исчезла вся мебель, кроме туалетного столика, на котором пылилась швейная машинка.

Окно, через которое я выбиралась, чтобы встретиться с Джоной, было наглухо заколочено.

— Я отдала все вещи в благотворительный центр, — сказала мама из-за моей спины.

Я пожала плечами и попыталась не замечать жгучего перченого рассола, разъедающего мне глаза.

— Надеюсь, они им пригодились.

— Ну, ты-то все равно всем этим уже не пользовалась.

— Конечно. — Я не смогла удержаться и уставилась на окно. Конечно, я не жалела обо всех этих мягких игрушках (только один медвежонок до сих пор сидел у меня на постели в Чикаго). Я ничего не имела против того, что их отдали. Я ничего не имела против того, что и книги мои отдали в этот благотворительный центр, — может быть, какой-нибудь ребенок вдруг возьмет да и прочтет одну из них. Я не жалела даже о том, что закрашены потайные надписи, нацарапанные мною в детстве на двери чулана.

Но мне было жалко окна.

— Можешь повесить то, что тебе нужно из вещей, внизу, в прачечной, — сказала мама. — Здесь, в чулане, места нет.

— Хорошо, — ответила я.

— Всегда надо иметь запасную комнату. Для гостей.

— И для шитья.

Молчание.

— И для шитья тоже, — сказала она после паузы.

И после того как мы таким образом убедили друг друга в том, что нам обеим нет никакого дела до пустых комнат, она оставила меня «устраиваться». На такое «устройство», когда негде спать и негде повесить иссиня-черное платье, которое я приготовила для похорон, много времени не нужно. Поэтому я подошла к туалетному столику и выдвинула средний ящик. Я не просто открыла его, я вытащила его из стола. Потом встала на колени и заглянула внутрь, посмотрев поверх опорных планок на нижнюю сторону столешницы.

Она все еще была там.

Пачка сигарет, аккуратно приклеенная лентой в том месте, где ее никто бы не заметил и где она не упала бы в ящик.

В первый раз после пересечения границ Хоува я улыбнулась.

— Что ты там делаешь? — спросила мама, появившись в дверях.

Я просунула руку между планками и потянула за пожелтевшую высохшую ленту, отклеив ее от древесины. Встав, я прошла через всю комнату и, коснувшись руки матери, положила пачку ей на ладонь.

— Вот, это ты пропустила, — сказала я.

Так мы коснулись друг друга в первый раз за шесть лет.

— Ладно, шевелись, — говорит мама, слегка касаясь моей руки, чтобы подвинуть меня и пройти к раковине.

Так мы в первый раз касаемся друг друга.

— Почему ты не отнесла сумку к себе в комнату? — спрашивает она, моя руки.

Я колеблюсь.

— Может быть, я останусь здесь, внизу. Раз уж я буду здесь спать…

С тех пор как я положила пачку сигарет в мамину руку, я уже не видела, как выглядит моя комната. Года четыре назад, а может быть, пять, я приезжала в Хоув на Рождество — если это можно так назвать. Это было большой ошибкой, но в Чикаго стояла холодная, сухая зима, и из-за того, что день за днем мне приходилось жить при минусовой температуре, но без снега, я впала в слезливую сентиментальность. Проштудировав популярную книжку по психологической самопомощи «Как победить уныние», взятую в библиотеке, я решила посмотреть, смогу ли я «открыть себя» путем «погружения в вибрации своего детства».

И, решив ковать железо, пока горячо, я сорвалась и поехала.

Вернувшись в Чикаго, я «погрузила» эту книжку в «вибрации» огня, горевшего в бочке какого-то бродяги. За удовольствие «потерять» эту бесполезную бредятину в библиотеке с меня содрали шестьдесят долларов.

Я тихо улыбалась, подписывая чек на эти шестьдесят долларов и внося в строку памяти на чеке эту свою улыбку.

Никогда больше не буду ни во что «погружаться»!

— Мне удобнее будет спать внизу, — говорю я.

— Пожалуйста, если хочешь, — говорит мама, при этом из холодильника торчит только ее затянутый в розовое низ, а верх глубоко погружен в овощной контейнер. — Но тут тебе будет беспокойно, потому что на этой неделе много ответных игр.

Сказанное относится к Финальной четверке. Иначе говоря, к баскетболу.

— И сегодня тоже? — спрашиваю я.

— И сегодня, и завтра.

— Но я не собираюсь оставаться здесь завтра.

— Как устроишься, — говорит мама, не обращая на меня внимания, — возвращайся и порежь сельдерей, хорошо?

Все свое недовольство жизнью я вымещаю на пучке ни в чем не повинного сельдерея, всаживая нож глубоко в разделочную доску, положенную поверх кухонной раковины, и мысленно слыша вопли этого зеленого страдальца. За окном на заднем дворе черно от скворцов, дерущихся за место в луже, лед на которой солнце позднего дня превратило в воду. Люси, не подвластная времени кошка из соседнего дома, крадется под живой изгородью из барбариса. Почти прижавшись животом к земле, она быстро перебегает к пучку высокой травы — очередному укрытию на пути к добыче. Сидящий на нижней ветке скворец видит ее и поднимает крик. Остальные скворцы взлетают с земли — закрученной в штопор волной, — и Люси набрасывается на нервного кардинала, слишком глупого, чтобы понять намек, очевидный для скворцов.

Я слышу, как позади меня в кухню входит Джина.

— Ты замечала, что Люси никогда не удается поймать скворца? — спрашиваю я ее.

— Нет. Делать мне нечего.

— Вполне вероятно. — Я отрубаю еще несколько сельдерейных голов. Зовите меня просто Дама Червей. Или ее звали Дамой Пик? Ну, ту, что играла в крокет птицей вместо клюшки[12]…

— А где мама? — спрашивает Джина, сдергивая крышечку с банки колы. Чисто автоматически я бросаю взгляд на часы. Старые привычки изживать непросто. Сейчас одна минута шестого, но ко мне это не имеет никакого отношения.

— Я знаю, сколько сейчас времени, — говорит Джина, правильно поняв мой взгляд.

— Надо же, какие способности! — И я сбрасываю порезанный сельдерей с доски в глубокую сковородку, где шипят лук и сливочное масло. Оливковое масло в Хоуве не признают. По крайней мере, в этом доме.

— Я спросила, где мама, — повторяет она.

Снаружи хлопает дверца машины.

— Отлично, — говорит Джина. — Приехал отец.

Я ставлю доску в мойку и открываю кран, чтобы смыть вовремя не сбежавшие сельдереинки.

Отец хлопает кухонной дверью, и они с Джиной обнимаются. Затем он трясет пальцем перед ее носом и говорит:

— Ты так напугала мать, что она чуть не умерла.

Его голос — прямая противоположность тому, что я слышала вчера по телефону. Но в этом весь отец. Всегда сух. Всегда отстранен. И всегда готов убедить вас, что все в порядке.

Выглядит он все так же. Те же коричневые брюки, тот же коричневый галстук, те же русые волосы. Только теперь прическа приобрела оттенок «краски для мужчин». Интересно, его красит Долорес или он сам втирает в волосы краску, стоя перед зеркалом в посеребренной раме в ванной комнате наверху?

Отец сжимает мне плечи и целует в щеку. Все аккуратно, все прилично, все как полагается.

— Ну, как ты, Уичита? — спрашивает он, как будто только сегодня утром мы с ним вместе ели блины.

— Привет, пап.

И тут он меня удивляет.

— Как хорошо, что ты вернулась, — говорит он. И не дав мне даже осознать свое удивление, он поворачивается к Джине: — А кто хочет посмотреть представление перед матчем?

— Я! — кричит она. И улыбается самой широкой улыбкой, какую я видела за последнюю неделю.

Позже, жуя перед телевизором спагетти и хватая стакан чая (без кофеина!) со льдом каждый раз, когда наша команда забрасывает мяч в корзину, а Джина с отцом своими воодушевленными ударами чуть не опрокидывают карточный столик, я чувствую себя так, как будто я смотрю на свое детство в каком-то жутком реалити-шоу. Не то чтобы я любила спорт или — тем более — смотрела игры вместе с отцом. Но каждый раз, когда стаканы подпрыгивают и вот-вот упадут, в комнату влетает мама и смотрит на ковер. Джина делает вид, что она ничего не замечает. А отец притворяется, что не бьет по столику нарочно.

Да, в доме ничего не изменилось.

За исключением окна в моей комнате.

Глава 16

После того как матч заканчивается и все расходятся по кроватям, я сую нос в телефонный справочник и нахожу номер ближайшей конторы по прокату автомобилей. Единственной конторы. С каким-то зловещим названием. Она принадлежит некоему Скалетти. Похоже, Неряха Джеф или кто-то из его родственников решил поддержать экономику города. Контора откроется завтра утром, в восемь, и я смогу выбраться из этого дома и из этого города еще до того, как кто-нибудь проснется и сможет меня остановить.

Диван-кровать проржавела, и ее заклинило, потому, подергав и потянув ее туда-сюда и несколько раз прищемив пальцы, я, задохнувшись, рухнула на так и не разложенный диван. Мне точно надо бросать курить. Ни один двадцативосьмилетний человек не должен задыхаться после непродолжительной борьбы с упрямой мебелью. Я лежу на спине, не отводя глаз от потолка и представляя в разных видах почерневшие легкие или что там еще страдает у курильщиков.

В моем случае «положительные утверждения» не работают. Ну, все эти психологические установки, направленные на выработку уверенности в себе, типа: «Я замечательная женщина», «У меня нет никотиновой зависимости», «У меня ровное, глубокое дыхание и белые зубы». Это никогда не срабатывало. Никогда и никак.

«Отрицательные утверждения» тоже пустая трата сил и времени, потому что и воображаемая картина черных легких результата не дает. Пальцы у меня подергиваются, и я не могу отделаться от желания вновь испытать привычные ощущения от приема дозы никотина. Может быть, следовало бы научиться вызывать у себя воображаемый никотиновый кайф? «Итак, господа, — говорит нагловатый парнюга в плотно облегающих тренировочных штанах, — представьте себе, как никотин входит в вашу кровь. Давайте, давайте! Вды-хаем! Пошло тепло». Да…

Завтра же брошу курить.

Мне не хочется зажигать свет, поэтому я вслепую нашариваю засов на кухонной двери. Главное — найти его, остальное просто. Мои пальцы сразу вспоминают знакомую форму замка и все осязательные ощущения. И, сидя на леденящих зад бетонных ступенях, я пытаюсь получить удовольствие от дозы никотина, возвращающей мне душевное равновесие. Но это сложно, потому что с того места, где я сижу, я вижу дерево, которое служило мне лестницей при возвращении домой через окно, когда оно еще не было наглухо забито. Если свести глаза на переносице, то сквозь дым можно увидеть меня и Джонза, курящих первую в своей жизни сигарету. Ну, может быть, для него эта сигарета была и не первая, но для меня-то она точно была первой. Это первая и последняя дурная привычка, которую привил мне Джонз, потому что трудно перенять такую дурную привычку, как ожидание на рельсах несущегося прямо на тебя товарного поезда.

При мыслях о Джонзе у меня начинает щемить в груди. Наверное, это из-за дыма или из-за холодного, сухого воздуха, но кажется, что у меня удалили сердце. Я хотела только освободиться. Не повторять ошибки своих родителей. Существовать как самостоятельная личность. Вот-вот, именно это я сейчас и делаю. Существую.

— Ты когда-нибудь задумывалась, почему мы? — спросил Джонз в тот день, когда я написала свое имя на ветряной мельнице и таким образом оставила свой след в веках.

Мы сидели на его кровати, слушая, как дождь барабанит по крыше у нас над головами. Когда мы шли домой от ветряка, голубое небо заволокло черными тучами, и стали сверкать молнии. Остановившись на минутку у автоматов, тянувшихся вдоль всей стены продовольственного магазина, чтобы купить две баночки кока-колы, мы промокли насквозь. Я терла выданным мне полотенцем голову и думала над его вопросом.

— Ты имеешь в виду, Бог так распланировал или это результат эволюции? — спросила я, обмотав полотенце вокруг головы и опершись спиной о стену, оклеенную выцветшими обоями в полоску.

За окном из черных туч полыхнула молния, и по стеклам побежали целые реки воды. Я закрыла глаза и вдохнула запах комнаты Джоны, так отличавшийся от запаха моей комнаты. Окна от пола до потолка, отстающие обои, скрипучая медная кровать, деревянный пол и белый комод. Ничего больше. По сравнению с моей она казалась такой чистой… Мама все время покупала розовые занавески или что-нибудь из беленько-розовенькой мебели, продававшейся специально для девчоночьих комнат. Наверное, она думала, что, окружая меня соответствующими предметами, сможет сделать меня именно такой девочкой, какой ей хотелось.

— Ну, не так сложно, — ответил Джона. — Скорее, так: есть ли у нашего существования изначальная цель или все зависит только от нас?

Я сделала глоток колы из банки.

— По-моему, это то же самое. Направляет ли нас Бог или мы живем для того, чтобы жить.

Он закинул руки за голову, потом сцепил пальцы за шеей.

— Нет, не так. Не то же самое. Если бы это было так, то твое существование имело бы цель только в том случае, если бы ты верила в ту или иную форму божественного вмешательства.

Я подумала над этим.

— Так ты хочешь узнать, могут ли наши жизни иметь цель, если это не входит в какой-то высший план?

— Да. Что-то в этом роде.

— Как ты думаешь, Гансу нужен какой-нибудь божественный план? — спросила я. Ганс был метисом немецкой овчарки, который сменил лохматого и вечно блевавшего Шепа из нашего раннего школьного детства. У Ганса была отвратительная привычка кусать всех, кроме меня и Лиакосов, поэтому он не был нашим постоянным спутником в прогулках по городу, каким был старик Шеп, но тогда он лежал на кровати между нами и посмотрел на меня, когда я произнесла его имя.

Джонз не ответил: «Ганс ведь только собака». Он не сказал ни одной из тех глупостей, которые обычно говорил пастор из маминой церкви, когда кто-то из детей спрашивал, попадают ли собаки в рай. Пастор всегда отсылал домой плачущего ребенка, которому отвечал, что у собак нет души, и поэтому, когда они умирают, они просто перестают существовать. Что это не так, как с людьми, у которых душа есть и которые после смерти живут с Иисусом. Если только они не были плохими. Тогда они попадают к дьяволу. И все в том же роде. Ничего такого Джонз не сказал. Он просто посмотрел на Ганса.

— Не знаю, нужен ли ему план или у него он просто есть. Я хочу сказать, как так вышло, что он оказался здесь? — спросил он.

— Мне кажется, он сюда запрыгнул, — ответила я.

Джонз посмотрел на меня долгим взглядом.

— Я не шучу, — сказала я. — Мне кажется, он принял решение запрыгнуть к нам, поэтому он и здесь.

Ганс перевел взгляд с меня на Джону, а потом обратно. Помахал хвостом.

— Вот видишь? Он соглашается со мной, — сказала я, показывая своей банкой с колой на собачий хвост.

— Значит, ты думаешь, что все равно, почему мы здесь. Мы все равно должны сами принимать решения?

— Да, — сказала я. — Вот только к хорошему или к плохому это приведет?

Я удалила Джону из своей жизни не для того, чтобы сделать ему больно. И не потому, что хотела, чтобы мне вырезали сердце. Я просто хотела посмотреть, смогу ли я существовать без него.

Я сама приняла это решение, не зная, приведет это к хорошему или к плохому. Живи я в совершенном мире, я, наверное, была бы только рада принимать самостоятельные решения…

Я тушу сигарету, придавив ее каблуком, и по привычке хороню окурок в мульче среди маминых роз. Если бы можно было сделать археологический срез слоев земли на глубину одиннадцати лет, то там обнаружились бы сотни окурков, оставшихся от сигарет, выкуренных мною потихоньку летними вечерами на этих самых ступеньках. Встав, я сквозь дверь проскальзываю назад и плотно заворачиваюсь в одеяло, раскопанное в недрах чулана в зале еще до того, как я попыталась разложить диван. Я даже не даю себе труда раздеться, прежде чем рухнуть на этот самый диван. Утро в Хоуве наступает рано. А к утру меня здесь уже не будет.

* * *

Когда внутренние часы пробуждают меня от беспокойного сна, скорее даже ночного кошмара, еще темно. Наверное, можно назвать ночным кошмаром курящих собак, дающих мне напрокат машину… Просто путаница из сумасшедших образов.

Вещи я упаковала еще вечером, сразу после ужина, хотя глагол «упаковала» чересчур солиден, потому что на самом деле я из сумки и не вытаскивала ничего, кроме зубной щетки и пары носков. Я складываю одеяло, натягиваю туфли и в неясной мути зимнего рассвета проскальзываю на кухню.

И останавливаюсь.

Вы когда-нибудь слышали о чувстве, что вы не одни в каком-то месте? Вы идете домой поздно ночью, ваши каблуки цокают по тротуару, и внезапно где-то на затылке появляется ощущение, что за спиной кто-то есть… Так вот, в кухне кто-то был. Кто-то сидел в темном пятне за маленьким столиком у окна. Мое все же не полностью удаленное сердце начинает колотиться о ребра, и я пытаюсь разобрать, кто или что это там сидит. «Всегда смотри на контур того, что ты хочешь разглядеть», — не раз говорил мне Джонз. Так. Темное в темноте чуть пошевелилось.

— Мама? — произносит тихий голосок, который я узнала только потому, что когда-то слышала его изо рта одной маленькой девочки.

— Джина? — спрашиваю я, включая свет и жмурясь. — Это я, Уичита.

— Мне нехорошо, — говорит Джина, и голос у нее все тот же, как у совсем маленькой девочки.

Я смотрю на дверь, выходящую на задний двор. Она манит, предлагает выйти отсюда на дорогу, ведущую к свободе. Так, значит, Джина подцепила грипп. «Ну, и что, ты-то здесь при чем?» — спрашивает меня зовущая к себе дверь.

Я перевожу глаза обратно на Джину. Она положила голову на сложенные на столе руки. Она такая бледная… По-настоящему пугающе бледная.

И тут я вижу кровь.

— Господи! — говорю я, потому что ничего другого мне в голову не приходит.

* * *

— Наверное, мне бы понравилось, — сказал Джонз. — Знать, что все решения были только моими, пусть даже они и оказались совершенно неверными.

Я пожала плечами, и позаимствованное у Джоны полотенце сползло с моей головы и мокрой кучей упало на хвост Гансу. Ганс взглянул на меня с укором.

— А я думала, что ты не веришь в разных там богов и в гороскопы, — сказала я Джоне, похлопывая Ганса и прося у него прощения.

— Я и не верю.

— Тогда с чего бы твоим решениям быть не твоими?

Он посмотрел на меня и задержал взгляд на секунду. На две. Я бы знала, о чем он думает, если бы мысли в его глазах не были так перепутаны.

— Потому что я боюсь, — сказал он наконец, — что мне придется повторять все ошибки моих родителей.

Я нахмурилась:

— Полный бред.

— Джина! — трясу я сестру за плечо. На ощупь она холодная.

Господи ты Боже мой! Что же происходит?

— Мама! — ору я, надеясь, что мой голос взлетит по лестнице наверх и прорвется сквозь маленькую машинку, звуки которой позволяют маме заглушить храп, свисты и стоны, по милости отца наполняющие наш дом по ночам. Наверху, над головой, что-то валится на пол. Как будто тело упало с кровати. — Мама, — зову я опять, — помоги, мама!

Я ищу раны. Это что, самоубийство? Но запястья Джины гладкие и белые. Значит, кровь идет из…

Ах, черт!

— Уичита? — кричит мама сверху вниз. — Это ты?

— Да. Я на кухне. — Я тянусь к телефону.

Мама спускается как раз в тот момент, когда оператор службы «911» берет трубку.

— Боже милостивый! — говорит мама, падая на колени перед Джиной.

— Нужна немедленная медицинская помощь, — говорю я в ответ на вопрос оператора. Адрес? И я начинаю диктовать свой чикагский адрес. Нет, минутку. Мейпл-стрит. Буду ли я здесь, когда приедет «скорая»? Да, черт подери. Я ее сестра. В любом случае кто-то здесь будет.

Мои знакомые, которым доводилось попадать в чрезвычайные ситуации, говорили мне, что в такие моменты время растягивается. Должно быть, я белая ворона, потому что передо мной все события того утра проносятся как при ускоренной перемотке видеопленки. Люди говорят, а головы у них дергаются из стороны в сторону, и рты двигаются слишком быстро. И всем приходится по два раза повторять мне сказанное: повторять эпизод с нормальной скоростью, чтобы я сумела понять, что происходит.

— Это выкидыш. Она не приходит в сознание, — говорит мне мама уже во второй раз, пока мы сидим в зале ожидания отделения «скорой помощи» в центральной больнице Хоува. Я прошу ее повторить, хотя догадалась, что случилось, еще тогда, когда звонила в службу спасения.

— Откуда ты знаешь? — спрашиваю я.

Мама смотрит вниз, на линолеум пола. Он белый в голубую крапинку.

— Это же ясно.

Ясно что? Я тоже смотрю на пол. Наискосок от меня на стуле ерзает отец. Эти стулья нарочно делают такими неудобными, чтобы в них надолго оставались только те, кто уже истекает кровью или впал в кому. А другие бы вставали и уходили, решив, что воспаление легких или сломанная рука причиняют им все же меньше мучений, чем сидение на этих стульях в ожидании приема врача.

Я кидаю взгляд на камеру слежения, нацеленную прямо на меня. Где-то наверху, возможно, в комнате отдыха, там, куда подает изображение эта камера, врачи, наверное, наблюдают, как больные ерзают и корчатся на этих стульях. Бьюсь об заклад, что это так. А расхожая шутка у них, наверное, такая: «Этот лох еще не сдох?» А может, они делают ставки у букмекера в этой своей комнате отдыха: «Вон, та деваха, на третьем стуле. Спорим, она не протянет больше полутора часов?»

Отец опять меняет положение. Скрещивает ноги. Снова вытягивает их. Я перевожу взгляд с его ботинок на лицо. Он смотрит на маму. Уголок рта у него дергается, меняя улыбку на угрюмую ухмылку, а потом на совсем уж хмурое выражение. Он ловит на себе мой взгляд и встает. Это движение такое быстрое, что я упираюсь глазами в пряжку его ремня, и я не вижу, что делается в уголке его рта, когда он говорит:

— Ну, я, наверное, пойду. Надо работать. Кто-то же должен оплачивать счета за все это.

— Сегодня суббота, Брэд, — говорит мама. Очень спокойно говорит.

Идущая на центральный пост сестра останавливается и смотрит отцу в лицо. Она стоит между мамой и отцом, а иначе, наверное, мама бросилась бы на него, как не подвластная времени кошка Люси на ничего не подозревающего кардинала…

— Работы полно, — отвечает отец. — И на субботу хватает. Позвони, когда будут новости.

И он уходит. Но я все же успеваю заметить спрятавшийся в подергивающемся уголке рта негасимый огонь раздражения и злобы. Это не из-за боязни, что на него может накинуться мама. Это из-за страха перед чем-то еще. Перед больницами, например. В больнице я видела его всего два раза: когда родилась Джина и когда умерла бабушка. Нет, правда, я не знаю, боится он больниц или нет. Может быть, он просто такой бесхребетный…

— В следующий раз, — сказала бабушка, — выбирай мужчину, у которого хребет потверже. Или сама такого воспитай.

Я потрясенно уставилась на нее.

Бабушка — мамина мама — страдала от болезни Альцгеймера. Мы не знали, что это так, до тех пор, пока мне не исполнилось десять лет. До этого мама считала, что бабушка нарочно все забывает, чтобы разрушить ее, мамину, жизнь. В то время все хотели разрушить мамину жизнь. От продовольственного магазина, где кончилось печенье, до почтового отделения, нарочно приносившего письма, адресованные папе, на Мейпл-вуд-драйв вместо Мейпл-стрит…

Всегда все сводилось к папе.

Десять лет — это в промежутке между тем возрастом, когда мама прочла мне лекцию о сексе, и временем, когда я пошла на свое первое свидание с Неряхой Джефом. В эти несколько коротких лет я была ничем, фикцией. Слишком маленькой, чтобы попасть в действительно трудное положение. И слишком большой, чтобы за мной постоянно присматривать. И каждую неделю воскресным вечером мы с мамой отправлялись к бабушке.

«Бабушкин дом» на самом деле был квартирой в корпусе для людей, нуждающихся в уходе, находившемся на южной окраине города. «Домашний уют» там мог бы составить конкуренцию разве что уюту тюремных камер. Бабушка не всегда жила там. У меня сохранились смутные воспоминания о маленьком домике, окруженном деревьями и пропахшем старыми тканями и мылом для деревянных кухонных столов. И менее смутные — о флакончиках из голубого, зеленого, желтого и красного стекла, стоявших на подоконнике. Мне нравилось, как они играли разными цветами, когда в окно заглядывало солнце. Возможно, эти воспоминания остались от бабушкиного дома, но у меня не хватало смелости спросить маму, похоже это на что-то реальное или это воспоминания о сне.

Я никогда не видела этих ярких разноцветных флакончиков в бабушкиной квартире. А пахло в ней рвотой и освежителем воздуха для туалетов с запахом убойной силы. Таким, какие стоят в сортирах придорожных забегаловок для шоферов-дальнобойщиков…

— Привет, мам, — всегда говорила мама и целовала бабушку в щеку.

А бабушка не отрывала глаз от телевизора.

Я дергала маму за руку:

— Можно мне пойти поиграть в комнату отдыха?

В комнате отдыха был бильярд. Мне нравилось катать шарики вперед-назад, закидывать их в сеточки. А однажды я попробовала даже играть кием. Но он содрал кусок дерна с зеленого поля стола. Испугавшись, что меня накажут (или еще хуже — запретят появляться в комнате отдыха), я оставила кий на столе и побежала обратно в квартирку бабушки. Но никто так и не обнаружил содранный кусочек сукна. И я больше не боялась катать шары, но кием при этом никогда не пользовалась.

— Скажи бабушке «здравствуй», — произнесла мама вместо того, чтобы ответить на мой вопрос.

— Привет, бабушка.

Бабушка посмотрела на меня и сказала:

— Мать у тебя слабая, а отец трус. Жаль мне тебя, девочка! — Потом она улыбнулась: — Как ты, малышка?

Все это напоминало разговор не с родным человеком, а скорее с медиумом на спиритическом сеансе. Правды ровно столько, чтобы было во что поверить.

— Отлично, — ответила я.

— В следующий раз, — сказала бабушка, — выбирай человека, у которого хребет потверже. Или сама воспитай.

Я удивленно уставилась на нее.

— Нет, не ты, — продолжала она, выгнув шею, чтобы посмотреть на меня. Потом она взглянула на маму: — Ты мне что-нибудь принесла?

В машине на обратном пути я спросила маму, что имела в виду бабушка, когда говорила о «хребте потверже».

Но мама мне не ответила.

Не сводя глаз со стула, опустевшего после ухода отца, я вспомнила, что сказала тогда бабушка, и подумала, об отце ли она говорила.

— Отец боится больниц? — спрашиваю я маму.

Она ведет себя так, как будто не слышит меня. Так, будто этот линолеум — самый замечательный линолеум, который она когда-либо видела. Я уже собираюсь повторить свой вопрос, но между нами садится та сестра, благодаря которой в самый напряженный момент отец остался цел и невредим.

— Мэгги, — говорит эта сестра, — я не видела тебя целую вечность. Как живешь?

«Даже не знаю, что и сказать. Вот, мы тут сидим, а врачи делают на нас ставки в тотализаторе». Я слышу, как мои зубы щелкают, когда я прикусываю себе язык, чтобы не дать этим словам выскочить изо рта, работающего в ускоренном режиме.

Но вообще-то сестра не за этим пришла.

Мама переносит свое внимание с линолеума на сестру. Она не двигается, как бы силясь узнать это нагловатое лицо под белой шапочкой.

— Прямо как в старые времена, да? — говорит сестра, похлопывая маму по колену. — С ней все будет в порядке. Все обошлось.

И, несмотря на то, что я пребываю в искривленном временном поле, я все же успеваю заметить нехороший блеск в голубых глазах этой сестры.

Прямо как в старые времена, да?

— Уичита, — говорит мне мама, все еще глядя в поблескивающие глаза медсестры. — Сходи позвони Дилену.

Глава 17

Дилен.

Время ускоряется, потом замедляется, оставляя у меня ощущение тошноты.

Как же я могла забыть о Дилене?

Я почти дохожу до таксофона, когда вспоминаю, что не знаю номера Дилена и даже его фамилии. Я поворачиваю назад. Сестра уже ушла, а мама плачет.

Я видела, как мама плачет — по любому более или менее подходящему поводу.

Обычно в этих случаях я старалась выйти из комнаты. Я не люблю, когда люди манипулируют другими.

— Ты меня не любишь, — сказала однажды мама, когда все мы сидели за ужином.

— Бога ради, Мэгги! — ответил отец. — Я ведь только попросил пюре.

Две слезы покатились по маминым щекам. Я прекратила жевать свою морковную палочку и следила, как эти две слезы соревнуются между собой, которая быстрее добежит до подбородка. Две мокрые скаковые лошади, галопом несущиеся к финишной черте.

Момент был напряженный. Слезы подбежали к самому краю маминого подбородка, соединились там, повисли и упали. Их место заняли другие. И все это в тишине. В мертвой тишине.

Отец шлепнул себе на тарелку ложку картофельного пюре. Одну полную ложку, вторую, третью… До тех пор, пока влажная кучка не стала свешиваться через край тарелки.

— Послушай, — сказал он, делая все возможное, чтобы его слова прозвучали, как шутка. — Я ведь ем твое пюре. Значит, я тебя люблю. Ну, все? Перестань плакать.

Но капли на маминых щеках все продолжали обгонять друг друга.

Отец бросил свою ложку:

— Ну что такое? Что я на этот раз сделал не так?

— Ты меня не любишь. Если бы ты любил меня, ты был бы счастлив.

— Я счастлив! — он буквально выплюнул эти слова.

Морковная палочка было горькой и сухой. Я не могла проглотить кусок, поэтому наклонилась и выплюнула его в салфетку.

— У нас ведь ребенок, — сказала мама. — Ты должен быть счастлив.

— Я счастлив, — сказал отец, глубоко вздыхая. — Ну когда же ты перестанешь реветь?

Но мамины слезы уже прекратили свой бег. Она победила.

Мама плачет. И я не знаю, что мне делать с этими слезами.

В этот раз они льются из-за реального горя.

Садясь, я не сразу решаюсь, но потом делаю попытку и обнимаю ее за плечи.

Она сбрасывает мою руку.

— Уходи.

Я убираю руку.

— Да уходи же!

Несмотря на это, я говорю, очень мягко:

— Мне нужен номер Дилена. Иначе я не смогу ему позвонить. Мне нужен номер его телефона. Или хотя бы его фамилия.

— Томас, — отвечает она, все еще не глядя на меня. — А его отца зовут Ричард… или Рик, или что-то в этом роде.

Я отправляюсь было обратно к телефону, но…

— Мам, — спрашиваю я, стоя перед ней, — он Дилен Томас? Ты уверена?

Она зло смотрит на меня красными глазами:

— Что ты имеешь в виду?

— Его отец — тот поэт?

Некоторое замешательство.

— Какой «тот»?

— Нет, ладно, ничего, — говорю я.

— Сегодня суббота. Дилен где-то убирает снег. Наверное, в восточной части города. Вы новый или старый клиент?

— Снег? — спрашиваю я.

— Его навалило с фут. Разве вы не видели?

— Я… сестра… Джины… его девушки, — говорю я. — У Джины… Она в больнице. — Я не уверена, что родители Дилена знают о Джине. И о ее беременности. Разговаривая, я про себя отмечаю, что трясогузка перехитрила койота[13]. Вопит ребенок. Женщина, с которой я беседую — по голосу она слишком молода, чтобы быть матерью Дилена, — что-то говорит ребенку. Потом мне: — Джина заболела?

— М-м-м, да.

— А ребенок? С ребенком все в порядке?

— А вы знаете о ребенке? — спрашиваю я.

— Конечно, я знаю о ребенке. Это же будет мой первый внук. Почему же я не должна о нем знать?

Значит, не такая уж она молодая.

И ничего общего с моей матерью.

— У Джины выкидыш, — говорю я, стараясь, чтобы голос звучал помягче, пусть даже слова довольно жесткие.

— Благодатная Мария, матерь Божия, — говорит мать Дилена. — Мы сейчас же приедем.

— Как так получилось, что у меня нет ни теть, ни дядь? — спросила я маму как-то вечером, помогая ей пересаживать рассаду петуний из плоских лотков в ящики на окнах, выходящих на улицу. Может быть, это произошло после одного из наших еженедельных визитов к бабушке… Кажется, это было весенним днем, как раз в тот период, когда мне было между девятью и двенадцатью (Джина тогда еще не родилась). В те самые неопределенные годы…

— Это потому, что у бабушки не было других детей, — сказала мама, садовым совком делая в земле дырки.

— А у папы тоже нет братьев и сестер?

— Нет.

Я ткнула в ямку петуниевую затычку.

— Не так, — сказала мама. — Криво. Посади ее, чтобы она была прямой и высокой, так, чтобы она видела солнце.

Я пересадила петунию.

— Я бы хотела, чтобы у нас была большая семья, — сказала я. — Такая, как у Джоны. У него есть братья и сестра, и тети, и дяди, и двоюродные братья и сестры…

Мама воткнула совок в грязь.

— Почему бы тебе не пойти заняться чем-нибудь еще и не надоедать мне тут?

Всю дорогу к дому Джоны я бежала. И ветер высушивал слезы, которые, наверное, наперегонки катились по моим щекам.

— Уичита?

Вначале мне кажется, что я слышу голос Джоны, но когда я оборачиваюсь, оказывается, что это Дилен. На нем куртка и джинсы, и его запорошил снег. Его грудь тяжело вздымается, и я понимаю, что снег он чистил действительно где-то на окраине.

— С ней все в порядке? — спрашивает он, хватая ртом воздух.

Я киваю.

— Сейчас все нормально. Мама там, с ней.

— А ребенок?

Я пытаюсь придумать, что сказать, но в голове у меня болезненная пустота. Мать ему не сказала? Потом я вижу, что сказала. Просто он хочет, чтобы это оказалось ошибкой.

— О Боже! — Он садится. Капли тающего снега и слезы падают на пол.

Я сажусь рядом с ним, нахожу его холодную руку без перчатки… Не знаю, стоит ли мне к нему прикасаться…

Он обхватывает меня руками и, всхлипывая, утыкается носом мне в грудь.

— С ней все хорошо, — говорит он. — Я так боялся… Я думал, что, может быть…

— С ней все в порядке, — говорю я ему в намокшие от снега волосы, чувствуя запах льда, страха и печали.

— Дилен, дорогой! — Маленькая женщина, на вид не старше меня, садится по другую сторону от него. Она быстро улыбается мне, потом вновь сосредотачивается на Дилене.

Поверх головы Дилена и плеча незнакомки — видимо, его матери — я вижу толпу людей, отдаленно напоминающих мальчика, которого я обнимаю. Взрослые, дети, бабушка, даже две. Один за другим, они все обнимают Дилена или — если не могут обхватить его целиком — протягивают руку, чтобы похлопать его по спине или колену.

— А как Джина? — спрашивает меня мать Дилена. — Можно нам ее увидеть?

Я знаю, что маме это очень не понравится — даже больше, чем та нахальная сестра с недобрыми глазами, которая у двери палаты Джины машет руками, чтобы они не входили, но понапрасну: я впускаю их всех.

Они же семья Джины.

Даже если она сама об этом еще не знает.

— Я хочу, чтобы у нас была большая семья, — сказала я Джоне, оставив маму сажать петунии в одиночестве и пробежав всю дорогу до его дома.

— Нет, не хочешь, — ответил он.

Он соскребал грязь с земли у корней дуба. Дерево росло на холмике, возникшем, когда прокладывали подъездной путь к дому Лиакосов. На срезе в темной земле его корни образовали целую сеть извилистых горных дорог, по которой ездили наши игрушечные машинки, пластмассовые джипы и грузовики. Мы одолжили — ну хорошо, стащили — из ящика с серебром матери Джоны старую ложку, и я использовала ее, чтобы посыпать эти дороги тонкой струйкой песка из пожарного ящика. А Джона расчищал путь своим перочинным ножиком.

— Нет, хочу, — возразила я. — Мне бы хотелось жить в большой семье. Даже больше твоей. У тебя ведь только Зик, Кэро и Крейг…

— Конечно… И ты хочешь донашивать чужую одежду, хочешь, чтобы на день рождения тебе не дарили велосипеды и все такое, хочешь утром по субботам драться из-за того, что смотреть по телевизору…

Я подумала над этим.

— Мне не пришлось бы донашивать чужую одежду. Я же старшая.

— Фу ты ну ты, ножки гнуты. Подсыпь сюда песка, — он показал на отвесный склон.

Я насыпала песок и потом разровняла его пальцем.

— Прямо как настоящая дорога. Особенно если скосить глаза.

Мы отступили назад и скосили глаза.

— Ладно, — сказала я. — Мне не нужны братья и сестры. Но все же мне хотелось бы иметь много двоюродных братьев и сестер, теть и дядь, которые бы дарили мне подарки на Рождество. А то Рождество празднуем только мы с мамой и папой.

Джонз раскапывал грязь над следующим корнем.

— Ты понимаешь? — спросила я его. — Тогда по субботам я смотрела бы то, что мне хочется. Да и вообще почти всегда. Ну, кроме Рождества.

Он все продолжал рыть.

— Ну что?

Он отбросил ножик и побежал в дом.

Я подняла нож и счистила с него грязь. Это была любимая вещь Джоны, и он огорчился бы, если бы нож испортился или потерялся. Я пошла за ним в дом. Джона сидел в большом кресле перед телевизором и смотрел какое-то детское шоу.

— Ты уронил ножик, — сказала я.

— Уйди и оставь меня одного.

Прижатая толпой родственников к стене рядом с туалетом в палате Джины, мама зашептала, обращаясь ко мне:

— Кто эти люди? Джина еще слаба. Врач сказал…

— Эти люди ее семья, и они любят друг друга, — ответила я, воплощенный сарказм и язвительное раздражение. Но уже в следующий момент я об этом пожалела, потому что увидела, как на ее лице появилось горестное и обиженное выражение. — Это родственники Дилена.

Она какое-то мгновение раздумывает над смыслом моих слов, а потом вновь шепчет:

— А они знают? Ну, о... — И она неопределенным взмахом руки показывает куда-то в направлении кровати.

Мне требуется секунда или две, чтобы понять: она имеет в виду ребенка. Мама все еще — несмотря на то, что персонал отделения «скорой помощи» только что закончил переливать кровь, чтобы спасти ее дочь и привести ее в чувство, — не в состоянии произнести «ребенок». Как будто само это слово, не освященное обрядом бракосочетания, неприлично.

— Они знают, — отвечаю я. Потом, еще сильнее усугубляя ситуацию, добавляю: — И раньше знали.

Она становится такой же красной, как тот кардинал, которого поймала Люси. Пыхтит так, что вот-вот выскочит из своих красных перьев.

— Она сказала им и не сказала мне? Своей матери?

Одна из бабушек слышит громкий голос мамы и, оборачиваясь к нам, улыбается. Наверное, она не поняла того, что говорила мама, просто услышала голоса и заметила, что и мы здесь. Она делает маме знак рукой. Что-то вроде «присоединяйтесь к нам».

— Может быть, Джине не хватало любви, а не твоих лекций, — отвечаю я матери, улыбаясь этой бабушке.

Это последнее я добавляю, просто чтобы побольнее уколоть маму. Я устала, я раздражена, мне хочется обратно в Чикаго.

Если мама и проиграла, какое мне до этого дело?

После того как Джонз сказал, чтобы я ушла, я побежала к разлому. Разлом — это две каменные глыбы, выдавленные из земли корнями деревьев и вымытые водой. Мы обнаружили его, исследуя холм на дальней окраине города. Если вам нравилось чувство опасности, можно было заползти в темное, покрытое землей пространство, оставленное этими камнями, так рвавшимися к солнечному свету, позади себя. Обычно я этого не делала. Мысль о том, что я могу быть похоронена под несколькими тоннами известняка, меня совсем не привлекала. Прежде я забиралась туда только один раз. Чтобы доказать Джонзу, что я не сопля и не мокрая курица. Но сегодня я была никому не нужна. Они только обрадуются, если меня навеки поглотит земля.

Приподнимаясь и ложась на живот, я проползла в щель. Весна была сухой. Это было очень кстати, иначе мне пришлось бы сидеть в воде. Там было достаточно места, чтобы сесть, подтянув колени к груди, а если прижать к коленям подбородок, то можно было смотреть в отверстие, через которое я только что проползла. В раме, образованной этими камнями, вдалеке, вниз по холму, были видны трава и вершины деревьев, колеблемые весенним ветром.

Никому я не нужна.

У меня нет семьи.

Есть только люди, которые хотят, чтобы я умерла и оставила их в покое.

В самый разгар моего горестного самоедства я услышала, как снаружи кто-то царапается. Потом в раме из глыб появился силуэт Джоны.

Мы смотрели друг на друга. Лица его мне было не видно, потому что он стоял спиной к заходящему солнцу. Наверное, из-за тени внутри и он меня толком не видел. Но мы смотрели друг на друга. И, хотя я и не видела его лица, я запомнила, как он выглядел. Как будто я на самом деле его видела.

— Прости, Чита.

Я крепко зажмурила глаза. Эта его просьба о прощении не помогла. Было так же больно, как и тогда, когда он сказал, чтобы я ушла. Отец всегда говорил, что он жалеет о том, что произошло, но на самом деле никогда так не думал. Ему просто хотелось, чтобы все улыбнулись, а он смог пойти посмотреть баскетбол и не чувствовать себя виноватым. Может быть, Джоне тоже просто хочется смотреть телевизор и не чувствовать себя виноватым?

— Я совсем не хочу, чтобы ты оттуда выходила, — сказал Джонз.

Я все не открывала глаз.

— Ты хочешь выйти? Или я могу залезть к тебе, если хочешь.

Может, мне и хотелось, чтобы земля навеки поглотила меня, но мне не принесло бы никакого морального удовлетворения, если бы мы умерли вместе с Джоной.

Я вылезла наружу.

Мы сели на один из камней, который скатился с земляной кучи, выдавленной вверх корнями дерева, как раз рядом со входом в пещерку. На нем было что-то вроде сиденья. Предплечье Джоны прижалось к моему. Я была вся покрыта старыми листьями, обломками веток, грязью и пометом каких-то зверей. А по Джоне тек пот.

Он открыл кулак, и я увидела, что в нем перочинный ножик. Он вытащил блестящую спиральку штопора и вонзил ее острый конец себе в большой палец. Показалась капелька крови. Потом он протянул руку и взял меня за кисть.

Не помню, испугалась я или нет. Не помню даже, было ли больно, когда он проткнул мне большой палец этим штопором. Но ладонь его была теплой, и маленькие шарики земли и щепочки перекатывались между его кожей и моей.

Когда появилась капля моей крови, он прижал наши большие пальцы друг к другу.

— Вот мы и семья, — сказал Джонз. — И никто нам больше не нужен.

Я вымотана, раздражена и хочу уехать обратно в Чикаго.

Если мама и проиграла, то при чем тут я?

Я сказала своей семье, что она (вернее, он) мне больше не нужна.

Я выбираюсь из больничной палаты, иду по залу и выхожу из двери. Снегопад прекратился. Судя по тому, как выглядят улицы, снег перестал еще до того, как я нашла Джину на кухне. Я просто не заметила белые сугробы высотой в фут у дверей отделения «скорой помощи».

Путь в дом на Мейпл-стрит неблизок, особенно если идешь пешком. На ботинках у меня появилась каемка от соли, которую набросали домовладельцы, принявшиеся очищать свои владения от снега, и снегоуборочные машины городского хозяйства. Где-то я читала, что вернуть прежний вид обуви, испорченной солью, может шампанское. Или коньяк? Ладно, все равно и то и другое — слишком дорогое лекарство для моих купленных на распродаже мокроступов.

Я тяну на себя калитку, сделанную в нашем заборе из окоренных колышков. Забор на фоне навалившего ослепительного снега кажется еще грязнее. Во дворе у кормушек толкутся птицы, и небольшая стайка — кучка? выводок? — скворцов дерется за остатки сала в корзинке. Отсюда их крики звучат как визг свиней, дерущихся за вкусные объедки в помоях, налитых им в корыто. Вообще-то свиней я не видела со времени учебы в начальной школе, когда нас водили на местную свиноферму, но этот звук легко определить и трудно забыть.

В кладовке я нахожу зерно и насыпаю в кормушки, кладу новый кусочек сала в корзинку и наливаю воду в ванночку. Я смотрю, как скворцы толпятся около воды, и тут звонит Индия.

— Ну, слава Богу, — говорит она, когда я отвечаю на звонок. — Ты хоть не застряла где-то на дороге.

— У Джины выкидыш… — говорю я, все еще наблюдая за скворцами.

— Как она?

— …А мне, наверное, надо постараться поскорее уехать, все равно, есть на дороге снег или нет.

Индия молчит.

И я молчу.

— Что бы я ни делала, — говорю я спустя некоторое время, — я все время причиняю людям боль. И я ничего не могу с этим поделать. Она потеряла сознание, но сейчас с ней все в порядке. У нее же есть семья.

— Уичита… — начинает Индия, но обрывает себя. — Рада, что с ней все хорошо.

Я киваю головой своему отражению в оконном стекле.

— Звонил какой-то парень, Майк, — продолжает она. — Он хотел, чтобы я сказала, где ты.

Я опять киваю.

— Уичита?

— Спасибо, — произношу я вслух. — Я ему позвоню.

— Тебе нужны деньги? — спрашивает Индия. — Я имею в виду, чтобы добраться домой? Ведь ты же уволилась с работы…

— А ты откуда знаешь? — спрашиваю я. — Нет, все в порядке. Просто интересно.

— Звонила Дженет. Она сказала, что ты уволилась. И оставила тебе сообщение. Подожди… — Она шуршит бумажками и булавками. Я вижу, как она стоит перед пробковой доской для записок, которую мы повесили рядом с телефоном. Забивая гвоздь, я тогда попала молотком по большому пальцу. Посмотрев вниз, я вижу на большом пальце маленький шрам. Не от молотка.

«Вот мы и семья. И никто нам больше не нужен».

«Я не хочу, чтобы ты уходила». — Но это не голос Джонза. Это мой голос.

— Вот она, — говорит Индия. — «Спасибо. День «Д»[14] — в понедельник!» Очень загадочно. И еще она хотела узнать, можно ли на первое свидание надевать красное. Ты знаешь, что это может значить?

— Понятия не имею, — отвечаю я.

Наступает тишина. Только шуршит милая записочка от Дженет, которую Индия скатывает в комочек. Такое впечатление, что возбужденная предводительница команды болельщиц помахала у меня перед носом своими помпонами.

— Ты уверена насчет денег? — спрашивает Индия. — Я бы могла…

— Со мной все будет в порядке, — отвечаю я. Пробы ради я посылаю улыбку своему отражению в стекле, чтобы узнать, удастся ли придать моему голосу приятное звучание, прикрыв улыбкой всю ту кашу, которая у меня на душе. «Улыбка на лице — и на душе радостнее…» — Жаль, у меня при себе нет губной гармошки и кружки. Ты бы послушала и не сомневалась.

— Ну что же, — отвечает Индия. — Я буду их беречь. На тот случай, если ты пойдешь просить милостыню, когда приедешь.

Глава 18

Повесив трубку, я представляю себе картину: я сижу в среднестатистическом городе на среднестатистическом тротуаре, в одной руке держа кружку, а другой играя на губной гармошке. Звук гармошки напоминает сирену товарного поезда, надо только прислушаться. Я облокачиваюсь на раковину и думаю: на какой гармошке я бы играла? На деревянной? На китайской фарфоровой? И смогла бы музыка товарного поезда унести меня на своих крыльях? За окном голодные птицы подбирают насыпанное мною зерно и набирают полные клювы воды. Час счастья в доме Греев. Ну, вы знаете где. На Мейпл-стрит. Там полно воды, да к тому же бесплатной. И ничего не надо бояться и взвешивать все за и против.

Интересно, откроет ли Майк Клуб сегодня вечером. Звонить ли мне ему? Вернее, позвонить прямо сейчас или сделать вид, что я никогда его не знала. Я вспоминаю, как первый раз перегнулась через стол, чтобы поцеловать его, и жар стыда обдает меня до самых корней волос.

Чтобы остыть, я наливаю себе воды.

Разудалая шайка птиц улетает, потому что на дорожку к дому въезжает отец. Вылезать из машины ему теперь труднее, чем раньше. Приходится немного раскачать тело, чтобы, придав ему ускорение, сделать движение наружу и выдернуться из ковшеобразного сиденья. Это почти стариковское раскачивание резко контрастирует с ровным русым цветом волос.

— Уичита, — говорит он, захлопнув за собой дверь черного хода на кухне. Он стискивает мне плечи, потом снимает пальто: — Мать позвонила мне в контору. Ей нужно кое-что из вещей.

— Они останутся в больнице на ночь?

Он похлопывает себя по груди.

— Они там неплохо все придумали. Без помощи мою девочку не оставят. — Покопавшись в кармане рубашки, он передает мне клочок бумаги: — Вот список.

Я опускаю глаза и вижу целый перечень. Одеяло. Мягкая игрушка-зверюшка. Кружка. Библия. Список составляла явно не Джина.

Отец вытаскивает из холодильника пиво. И только тут я понимаю: мама позвонила отцу, чтобы передать этот список, но собирать вещи будет не он.

— Так ты еще раз был в больнице? — спрашиваю я, хотя и без этого знаю ответ.

— Что? — Он срывает крышечку с банки. — Нет. Я только подъезжал туда. — Затем он бочком выскальзывает из кухни (по-другому просто не скажешь). Секунду спустя телевизор уже включен, и я слышу голоса эксгибиционистов, участвующих в вечернем ток-шоу на эту тему.

Эти голоса звучат так… одиноко. Как крики гусей ночью, в темноте, поздней осенью пролетающих у вас над головой, на высоте тысячи футов. Только в этих визгливых голосах отсутствует романтика осеннего перелета — осталось лишь невыносимое одиночество.

Весь день таращусь в окно. Вот машина. Вот стая птиц.

Пожатие. Похлопывание. Три фразы. Потом голоса людей за тысячу миль от меня теряются в осенней ночи.

Я не отрываю глаз от пальто и кейса, лежащих на кухонном столе. Маме что, приходится каждый вечер убирать эти пальто и кейс, прежде чем приступить к приготовлению ужина?

Я беру телефон и звоню в больницу. Номер приклеен к стене вместе с номерами пожарного управления, пастора, полиции и даже службы «911». Мне отвечает дежурная. Я спрашиваю ее, какой номер в палате Джины.

Пожарное управление, пастор, полиция, служба «911», средняя школа, салон-парикмахерская на Четвертой улице…

В списке нет рабочего телефона отца.

— Мама, здравствуй, — говорю я, когда мама берет трубку. — Как Джина?

Молчание.

— Мама!

— Хорошо, — отвечает она. — Все хорошо.

— Папа только что вернулся, — говорю я. — Он передал мне список. — Я прочитываю ей список. — Что-нибудь еще нужно?

— Приноси что хочешь, мы всему будем рады. — Ее голос звучит так, как будто она испытывает жестокие муки: избиение камнями или что-то в этом роде. Служит живой мишенью для лучников. Ее разрывают львы. Что бы я ни принесла, они всему будут рады.

Так дело не пойдет.

Забивший было родничок жалости моментально пересыхает.

Я копаюсь в вещах, чтобы найти то, что перечислено в списке, и бросаю все это в коробку, куда добавляю несколько широких рубашек из чулана Джины. Я никогда не лежала в больницах, но читала достаточно открыток оттуда, чтобы понять, что больничные рубашки удобством не отличаются. Когда я возвращаюсь на кухню, то вижу, что на кейсе отца лежат ключи от машины, оставленные на самом видном месте. Намеренно? Я даже не спрашиваю, хочет ли он поехать со мной.

Дорога в больницу идет мимо «Бургер Кинг». В окружающий ландшафт внесено добавление: какое-то скорбное дерево и остатки погибшей растительности, покрытые снегом.

— Что ты хочешь сделать в жизни? — спросила я Джонза, когда мы с ним уселись в нашем отсеке и взяли с подноса свои бургеры и жаркое. Никто из тех, кто знал, что к чему, на подносах не ел. Не потому, что это некрасиво. Если вы видели, как двести-с-чем-то дней в году за прилавком стоит парень, засунувший пластиковые соломинки себе в нос и выпускающий через них молоко, вы не будете есть на тех подносах, протирать которые входит в его обязанности. Нормальные люди, взрослея, уже не позволяют себе такие шуточки. И то, что именно этот представитель рода человеческого никак не мог миновать этой стадии развития, было своего рода предупредительным знаком — «Осторожно! Антисанитария!».

— Мне надо решить прямо сейчас? — спросил Джонз, кладя наши подносы поверх стопки в ближайшем контейнере для грязных подносов.

— Тебе ведь уже семнадцать, — заметила я.

— И что?

— Тебе что, все равно, что говорит консультант по выбору профессии?

— А тебе?

Конечно, мне тоже все равно. Но я кое-что предприняла. Я взяла свой рюкзак, вынула оттуда и передала Джонзу письмо, которое получила накануне вечером. Оно меня испугало. И взволновало.

Джона перевернул конверт и взглянул на впечатляющую печать:

— Это прислали тебе?

Я поелозила на пластиковом стуле, затем закинула в рот кусок жаркого по-французски и кивнула головой.

— Кто бы мог подумать, — сказал он. — Не знал, что ты способна на такое.

Я пихнула его ногой под столом. Он в ответ пихнул меня. Мы оба ухмыльнулись. Я никогда не послала бы заявление о приеме в университет Чикаго, если бы Джонз не вывернул мне руку. В буквальном смысле слова. Вообще-то это был скорее армрестлинг. Если выигрывала я, то должна была подать заявление в какой-нибудь двухгодичный колледж и поставить на себе крест. А если побеждал он, то мне надо было послать заявление в какое-нибудь высшее учебное заведение, одно из тех, название которых у всех на слуху.

Может быть, я ему поддалась.

Джонз вынул из кармана не менее внушительный конверт.

— Меня приняли на два факультета, — сказал он. — На изобразительное искусство и на историю искусств.

Я схватила его письмо:

— Не может быть!

— Твоя вера в меня придает мне сил.

Дело не в том, что он тоже послал вступительное заявление, а в том, что намечался второй тур борьбы. И на этот раз выиграла я.

— Чего разбазарились? — спросил нас Мистер Соломинка-в-Носу, забирая подносы. — Ослы тупорылые.

— Эй, тупорылая! Ты паркуешься или как?

Я моргаю и возвращаюсь к действительности. Вижу, что зажглась зеленая стрелочка левого поворота. Бросаю взгляд в зеркало заднего вида и обнаруживаю, что парень позади меня — один из тех, что полны любви ко всему человечеству и ездят на пикапах, окрашенных в два цвета, — подозрительно напоминает Мистера Соломинку. Изменилось ли хоть что-то в этом городе? Или «мистеры соломинки» женятся и производят на свет новых маленьких «соломинок», идущих работать в «Бургер Кинг» и в семнадцать лет все еще выпускающих молоко из носа?

Я в бешенстве пожимаю плечами. В Чикаго меня почему-то не раздражает, когда мне в ухо гудят автомобильной сиреной, когда разные психи оскорбительно тычут вверх средние пальцы и когда ставится под сомнение мое происхождение и умственные способности. Это часть той игры, в которую мы все играем. А в Хоуве все оскорбления почему-то воспринимаются как направленные против тебя лично.

Совсем об этом забыла.

Атмосфера в больнице гнетущая и давящая. С утра в воздухе отделения «скорой помощи» висит нескрываемое отвращение к пациентам. И «мы-конечно-вас-примем-но-любить-вас-мы-не-обязаны». Однако в основном крыле — там, где вход для посетителей, — сладко до приторности. По стене над столом регистрации тянется надпись: «МЫ ЗДЕСЬ, ЧТОБЫ ПОМОЧЬ ВАМ». У входа для посетителей все вам улыбаются. На покрытом ковром полу не скрипят туфли. Можно подумать, что меня регистрирует администратор гостиницы выходного дня.

Но все меняется, стоит мне выйти из лифта на втором этаже. Здесь туфли начинают скрипеть. Сестры смотрят исподлобья, а воздух пахнет кровью и антисептиками. Коробка становится тяжелой, и я радуюсь, когда наконец могу поставить ее на пустую кровать в палате Джины. Джина лежит спиной к двери и лицом к стене. Я бы могла подумать, что она спит, если бы во время сна у человека могли быть напряжены все мышцы.

Ни Дилена, ни его родни в поле зрения не наблюдается.

Мама быстро просматривает содержимое коробки.

— Ты что, не принесла журналы?

— Какие журналы? — спрашиваю я обычным голосом. Она машет на меня рукой, чтобы я говорила потише. — Какие журналы? — повторяю я шепотом, что совершенно излишне, потому что я уже спросила то же самое во весь голос. Но я нервничаю.

— Те, что лежат рядом с Джининой постелью.

— Их не было в списке.

— Нет, были.

— Их не было в том списке, который дал мне папа.

Мама вздыхает.

— Дай я посмотрю.

— Я его выбросила.

— Ты всегда такая невнимательная?

— Мама, мне дали список. И по этому списку я собрала вещи и сложила в эту коробку. Потом я его выбросила.

— И ты не проверила, все ли положила? Нужно все делать как надо.

Все делать как надо, плохой быть не надо[15]!

— В этой коробке все, что было в списке, — говорю я. — А кроме того, еще несколько рубашек.

Она вытаскивает рубашки.

— Эти она не носит. Зачем ты их принесла? Их же не было в списке.

В больнице я не остаюсь. Наклоняюсь над напряженным телом Джины и спрашиваю ее, как она себя чувствует. Она не отвечает, поэтому я желаю ей спокойной ночи и ухожу.

На обратном пути меня почему-то тянет в «Бургер Кинг». Это не из-за того, что я проголодалась. И уж конечно, не из-за ностальгии по тем годам, что я провела здесь, принимая заказы из подъезжающих машин. Но я прохожу сквозь знакомую дверь, заказываю минимальное, что может служить оправданием моего присутствия здесь — жаркое и что-нибудь попить, — и несу свой поднос в тот отсек, где обычно сидели мы с Джонзом. Сидели мы только там и больше нигде. Если там было занято, мы ели, устраиваясь на бордюрном камне тротуара. Обед в этом отсеке был нашей традицией, нашим обычаем, нашим кредо.

Я снимаю свою еду с подноса и почти роняю его, протянув руку, чтобы поставить поднос в несуществующий контейнер. Контейнеры теперь в другом месте. Их передвинули к двери. Я кладу свой поднос поверх стопки и улыбаюсь парню за прилавком. Может, это младший брат Мистера Соломинки. Или его кузен. Я иду обратно в свой отсек. Смотрю, не наблюдает ли за мной кто-нибудь, потом опускаюсь на колени на пол и пробегаю пальцами по кромке винилового сиденья в том месте, где оно смыкается с основанием.

Одиннадцать лет прошло. Уверена, что стулья здесь уже заменили. На стене надо мной вместо краски обои в цветочек. Но все же…

— Вы что-то потеряли?

Я вскакиваю. Ударяюсь головой о крышку стола. Потирая шишку, оглядываюсь на парня, собирающего подносы.

— Вот, достала, — говорю я и протягиваю ему по счастью оказавшийся рядом со мной обрывок бумажки, который я только что заметила на полу. Я встаю и выбрасываю обертку от соломинки для питья. Парень качает головой и с усилием поднимает подносы, взвешивая на руках их тяжесть. Наверное, себе под нос он бурчит: «Вот тупорылая!»

Садясь вновь, я делаю вид, что ем, но одновременно шарю пальцами вдоль кромки сиденья. Должно быть, под моим весом щель сжалась. Но пальцы нащупали бумагу и вытаскивают ее.

— А что, если… — сказала я после того, как Мистер-Соломинка-в-Носу ушел, — …мы едим здесь в последний раз?

— Но ведь еще только март.

— Да… — И я замолчала.

— О чем ты думаешь?

Я достала свой рюкзак и вытащила из него листочек.

— Я хочу оставить здесь что-нибудь, — сказала я. — Чтобы застолбить это место.

Джонз даже положил на стол свой бургер.

— Как это?

— Здесь, в сиденье, есть дырка, — сказала я. — Не очень большая, скорее щель.

Пока я писала, Джонз прикончил жаркое. Я передала ему бумажку.

— «Эту бумагу оставили после себя Уичита Грей и Джона Лиакос», — прочитал Джона вслух. — А можно написать «Джона Джонз»?

Я отрицательно покачала головой:

— Нет, это должно быть настоящее имя.

— Почему?

— Ты дальше читай.

— «В последний день, который провели в «Бургер Кинг», учась в последнем классе». — Он фыркнул: — Это же неправда.

— Никто не узнает.

— «Если вы найдете это письмо, напишите на нем свое имя и положите обратно для того, чтобы его мог найти кто-то еще».

— Вот так, — сказала я. — Мы вошли в анналы истории.

— У тебя мания. Напиши лучше книгу или еще что-нибудь.

— Но так же интереснее, — сказала я. — Как будто какой-нибудь секретный код будет переходить из века в век.

— Ладно, я понял.

— Подпишись здесь.

— Зачем? Чтобы следующие поколения подделали мою подпись и изготовили пачку кредитных карт на мое имя? — поддразнил он меня.

Я пихнула его ногой под столом. Он застонал, изображая адскую боль. Мы были слишком счастливы, слишком полны предвкушения свободы, чтобы относиться к жизни серьезно. Он подписался. Подписалась и я. Потом я сложила бумажку и засунула ее в щель.

Так получилось, что этот день и правда оказался последним, когда мы ели в «Бургер Кинг». Я проработала там еще три месяца, но ни разу не садилась в тот отсек.

Я нащупываю бумажку. Вынимаю ее.

Она пожелтела и утратила жесткость. Она была на ощупь скорее как тряпочка, чем как хрустящий листок (расчерченный уже как в колледже, на более частые, чем в школе, линейки), который я сложила одиннадцать лет назад.

Подписи тянутся от моей вниз до самого конца листа, а потом идут вверх и вниз по другой стороне. Фамилия за фамилией. Ни одна из тех, что поднимаются вверх, мне неизвестна, но потом я нахожу две знакомые в конце четвертой колонки.

Джина Грей. Дилен Томас.

Я роюсь в сумке, ища ручку. Ручка парит над бумагой. Поток эмоций — как поток крови или чернил — захватывает меня, и я уже почти начинаю писать «Спасибо», но вдруг щелкаю ручкой, убирая стержень, складываю бумажку и засовываю ее туда, куда положила годы и годы назад.

Снаружи с заново посаженных деревьев мокрыми комьями падает тающий снег.

Внутри тающим кусочком льда я черчу на столе мокрые круги.

Я сижу в «Бургер Кинг» до тех пор, пока кто-то не начинает шлепать у моих ног мокрой тряпкой. Когда я подъезжаю, в доме на Мейпл-стрит темно. Запахнув пальто, я сажусь на ступени крытого крыльца туда, куда снег не достает, и выкуриваю целую пачку купленных в ночном магазинчике дешевых сигарет. Одну за другой, без перерыва. Пока от холода, табачного дыма и воспоминаний у меня не перехватывает дыхание.

Я слышу, как наверху, в доме, отец переворачивается и начинает храпеть.

Глава 19

Отец сжимает мне плечо. Я поворачиваюсь и почти скатываюсь с диванчика. Жмурясь на солнечный свет, пролезший в щель между занавесками, я вижу, что отец уже побрился.

— Пойду схожу в церковь, — говорит он.

Я смотрю на его футболку с надписью «Почта» (по случаю зимы — с длинными рукавами) и ботинки — гибрид туфель для гольфа и обычной обуви.

— Я не знала, что она у тебя приняла духовный сан, — говорю я.

Отец хмурится. И спустя минуту я слышу, как хлопает дверь черного хода. Шума мотора не слышно, значит, он пошел пешком. Я представляю, как он идет по переулку, который так хорошо знает, проходит мимо мертвых зимой деревьев по краям тротуаров, мимо повизгивающего пуделя на углу. Идет и идет, шлепая по снегу галошами. Идет, чтобы встретиться с Долорес, как и сотни раз до того.

Я поворачиваюсь и утыкаюсь лицом в угол между спинкой и сиденьем диванчика и не обращаю внимания на улыбчивый солнечный лучик, покалывающий мне глаз.

И я вижу во сне, что кто-то прикрепил лампу у меня над головой. Теперь может настать озарение.

Вспышка.

Момент, когда — как в мультфильме — вы складываете два и два и получаете четыре вместо трех.

* * *

Как-то летом — в те годы, когда я была ничем, и которые так или иначе все сливаются в один долгий год — в течение двух или трех недель мама пыталась сделать из меня, шатающейся по всему городу с «этим мальчишкой», девочку, с которой дружат другие девочки, красивые, как куколки Барби. А где еще найти таких подружек, если не в летнем лагере для девочек? Думаю, у нее в голове были образы хорошеньких, благовоспитанных и ухоженных девочек, нанизывающих на нитки бусинки, насыпающих в бутылочки разноцветный песок или занимающихся каким-то видом спорта, например: идущих в поход по горам или учащихся гребле на каноэ — конечно же, в спасательных жилетах, надежно закрепленных ремнями.

Возможность проведения ночных соревнований, когда все обитательницы летнего домика пукают как можно громче, ей, вероятно, даже в голову не приходила.

Первой в моем мозгу отчетливо вспыхивает мучная война того периода, когда в моей жизни появилась коробка из-под сигар. Мучная война — это обычное лагерное развлечение. Счастливых маленьких обитательниц лагеря, каждой из которых вручалось по несколько пакетов с мукой, разделяли на две команды, и они должны были пробежать через лес, играя в нечто, лишь немногим менее дикое, чем додж-бол. Выигрывала та команда, которая рассыплет меньше других муки.

Стоя в очереди за пакетами с мукой, мы толкались и пихались. Вожатая, давшая мне три маленьких кулька, наклонилась и сказала:

— Следи, чтобы мука не попала в глаза, иначе ты ослепнешь.

Я посмотрела вниз, на пакеты в своей руке. Наверное, нельзя быть более жестокими садистами, чем те взрослые, что придумали эту игру. В ней сильных и спортивных девочек натравливали на более слабых, к тому же если мука попадет в глаза, результат будет просто ужасен! Я не хотела ослепнуть. Мне нравилось, что я могу видеть.

Выбросив свои пакеты в кусты, я основную часть времени трусливо просидела за деревом. И когда Энни — известная среди более слабых как Мышца — обнаружила меня там, я прикрыла глаза ладонями и завопила: «Только не в лицо, только не в лицо». Энни удивилась, но ее стремление выиграть было таким неукротимым, что она ударила пакетом по дереву. Мука просыпалась мне на плечи, но в глаза не попала.

Поскольку в лагерь я больше не ездила — как-то за ужином я пукнула, чтобы показать, как я выиграла соответствующее соревнование после лагерного ужина с перцем чили, — то и о муке я больше не думала. Но однажды, месяц или два тому назад (правда!) я делала печенье, чтобы взять на работу, где мы должны были отмечать день рождения Кенни. Прядь волос попала мне в глаза. Я подняла испачканную мукой руку и, убрав волосы, потерла глаз испачканным в муке пальцем. В сухой, колющей, отвратительной муке, из-за которой нельзя открыть глаза, пока не пройдет острая боль. И я поняла, что имела в виду лагерная вожатая.

Вспышка.

Момент, когда — как в мультфильме — вы складываете два и два и получаете четыре вместо трех.

Денег на страховом полисе отца хватило только на одни сутки пребывания в больнице. И после полудня Джину вышвырнули из палаты. В воскресенье, никак не позже.

Проведя пять ночей в позе эмбриона, я уже привыкла и даже полюбила сворачиваться калачиком. Я все еще сплю на диванчике, когда на кухне хлопает дверь черного хода.

— …Всю эту кашу, так что это для твоей же пользы, — говорит мама и этими словами резко будит меня. Я шарю глазами по потолку, силясь понять, где нахожусь.

— Да пошла ты… — отвечает Джина. Голос у нее до предела утомленный, высокий и страшно злой.

— Не смейте говорить со мной таким тоном, юная леди, — говорит ей мама. — Вам только шестнадцать лет. И вы находитесь в моем доме. И если я говорю, что вам с ним встречаться нельзя, это значит, что вам с ним встречаться нельзя. И, пока вы живете в этом доме, вам придется слушаться.

— Папа! — кричит Джина. — Папа, ты дома?

Лежа на диванчике, я замечаю в мамином голосе кое-что, чего раньше не замечала. Такие внушения я слышала много раз. За ними обычно следовало обращение к отцу и яростный спор между ним и мамой, в котором мама неизменно терпела поражение, потому что ее коронным аргументом было «Потому, что я так говорю!», на что отец смеялся, ерошил волосы дочери — той или другой — и говорил: «Ладно, иди». И на этом все кончалось и становилось как раньше. За исключением того, что в тлеющий огонь негодования и обид добавлялось еще горячей золы, и в один прекрасный день пламя взметалось вверх, и дверь хлопала за вашей спиной, и вы сбегали в Чикаго.

Но сегодня, лежа на этой кушетке, не видя маминого лица и зная, что ее нотация обращена не ко мне, я слышу в ее голосе нечто, чего раньше не замечала.

Страх.

Снова вспышка.

Все крики из моих воспоминаний собираются под вспыхнувшей, как в мультфильме, лампочкой, и соединяются. Я знаю, что мама…

Мама боится.

Не знаю чего. Может быть, того, что ее дочери шатаются всюду с этими мальчишками, которые им совсем не пара и о которых даже говорить не хочется. Может быть, того, что дочери могут поставить ее в неловкое положение. Может быть, того, что дочери могут оставить ее одну с отцом. Потому что что еще удержит их вместе, если уедем мы обе — и Джина, и я?

Ни один из этих вариантов на сто процентов не подходит.

Но я помню отчаяние в ее голосе каждый раз, когда она говорила о Джонзе, ее слезы, попытки манипулировать нами, даже это правило «никакого кофеина после пяти часов вечера»… Все для того, чтобы привязать нас к себе и не допустить вторжения в свой мирок. Только вот привязать нас не так-то легко.

Она и отца-то привязать не может, а он связан «священными узами брака».

Мама и Джина расходятся по комнатам, где вымещают свое недовольство на подушках, и в доме, кажется, хлопают все двери сразу. Я не знаю, что мне делать, поэтому выбираю самое простое и иду делать кофе (пока еще нет пяти часов) и ужин.

Я шинкую морковь для овощного супа, когда вдруг решаю позвонить Майку. Он занят в Клубе, ожидая, когда ленивая воскресная толпа гостей начнет постепенно стягиваться к нему, посмотрев по телевизору сегодняшнюю спортивную программу. По голосу слышно, что он рад моему звонку.

— Я думал, ты меня избегаешь, — говорит он. Разговор с ним для меня — как солнечный свет и свежий воздух, потому что он — голос из моей теперешней жизни. Или, по крайней мере, той жизни, которой я жила всего несколько дней назад.

— Проигрывал «Сторожевую башню?» — поддразниваю я его.

— Немного. А где ты была все это время?

— В одном городе под названием Глубокая Задница, штат Иллинойс.

— Хм. Кажется, я бывал там.

Мы оба смеемся.

В безотчетном порыве я рассказываю ему о своих вспышках. О страхе, звучащем в мамином голосе. Не могу не рассказать и о мучных войнах, и о том, что я выяснила относительно муки…

Он смеется.

— Захватывающая история.

В оконном стекле отражается мой наморщенный лоб.

— Зря ты смеешься. Это важно, — говорю я, не переставая одним глазом следить за дверью, ведущей в остальную часть дома. Мне совсем не хочется, чтобы мама застала меня за психоанализом ее личности, да еще в ее доме, по ее телефону.

— Ну что же. Хорошо, что ты все это поняла, — говорит Майк.

Я делаю отчаянную попытку. Пытаюсь выжать из себя улыбку.

«Улыбка на лице, — произносит мамин голос у меня в голове, — и на душе радостнее».

— Правда? — спрашиваю я. Воплощенная легкость и жизнерадостность.

— Забегай, когда опять будешь в Чикаго, — говорит Майк. — Может быть, тогда и та кофейная лавка будет открыта.

— Хорошо. Береги себя.

Я кладу трубку на телефонный аппарат, висящий на стене рядом с холодильником.

Это случилось сразу же после того, как мы с Тимоти поласкали друг друга между ног. Очень быстро наступило раскаяние («О чем я только думала?!»), и я выскочила из музея, вероятно, установив рекорд скорости. Иначе говоря, я сбежала. И, летя по нашему переулку, даже не заметила, что идет снег. Набухшие, сросшиеся в хлопья снежинки. Совершенно необычные для Чикаго в январе, когда воздух слишком холодный для того, чтобы шел настоящий снег, и с неба не падает ничего, кроме ледяных иголочек, а тот снег, что все же лег на асфальт, превращается в замерзший песок.

Я не замечала, что идет снег, пока не добежала до подъезда своего дома — не того, где я живу сейчас, а другого. Тогда я снимала квартиру на пару с любительницей округлых форм. Округлые стулья, округлые столики и даже округлая кровать чрезмерной величины. Уверена, что чрезмерной, потому, что сама помогала тащить ее целых пять лестничных пролетов.

Но я отклоняюсь от темы.

Шел снег, и я шла — бежала — подальше от Тимоти и от музея. И рядом со своим домом я столкнулась с Джоной. В буквальном смысле слова. Он схватил меня за руку, и только поэтому я не плюхнулась на пятую точку. Я сказала:

— Какие у тебя хорошие сани.

— Я подумал, что, может быть, тебе захочется покататься ночью, — сказал он. — Но мисс Округлость сказала, что тебя нет дома.

— Да, правда.

— Хочешь покататься?

— Хочу.

Я даже не стала переодеваться. Просто развернулась и пошла за ним, наклонив голову, чтобы снег не попадал в глаза. Мы шли и искали подходящую горку.

— Вот эта подойдет, — сказал Джона.

Сквозь щель между замерзшим краем шапочки и шарфом я попыталась рассмотреть через заледеневшие ресницы, где мы. Но я потеряла ориентацию в пространстве. Да это было и не важно. Ведь со мной был Джона.

Он бросил сани на снег. Вообще-то это были не совсем сани. Скорее, помесь пластмассового тобогана и огромного блюдца-мутанта.

— Ты лучше садись вперед, — сказал он. — У меня перчатки толще.

Смысл в том, что управлять такими санками, когда вы делает крен на спуске, можно только воткнув руку в снег.

— На мне юбка, — сказала я. И подумала о Тимоти и о его руке. И меня чуть не стошнило.

— На тебе юбка…

Я села, прижав к груди сумку. Джонз втиснулся сзади, просунув свои большие ступни у меня под коленями.

Мы поехали. Пролагая замысловатую траекторию между деревьев и кустов, перескакивая через скрытые под снегом кочки и камни… Все это напоминало тот день, когда я вывела свою первую (и последнюю) в жизни машину за пределы города Хоува. Я стала смеяться и не могла остановиться. И смеялась до тех пор, пока мы не наскочили на что-то и не повалились в снег.

Я смотрела на свечение, идущее сверху, от городских фонарей, и на черные ветви деревьев. И в уголках глаз у меня стали собираться слезы. Не знаю даже почему.

Джонз сел. Я понимала, что и мне надо сесть, чтобы мы продолжили свой спуск вниз по холму, но тут я почувствовала, как он взял мою руку в свою. Так мы и сидели — рука в руке, — пока снег не промочил мою куртку и у меня не застыла спина. Но все это время сквозь мокрые перчатки я чувствовала, как его кожа касается моей.

И мне не надо было выдавливать из себя улыбку.

Я кладу трубку на телефонный аппарат, висящий на стене рядом с холодильником.

Выбрасываю все овощи в мусорное ведро — в Хоуве нет ни места захоронения отходов, ни средств их утилизации, нет даже компостных куч — и иду по лестнице наверх. Не знаю, куда иду. Может быть, в свою комнату. Но останавливаюсь я у двери Джины. Поднимаю руку… колеблюсь… и стучу.

— Уходи, — говорит Джина.

Но я поворачиваю ручку и вхожу в комнату. В доме на Мейпл-стрит нет замков. В случае пожара они представляют опасность. «Нам здесь не нужны замки, — сказала мне мама, когда я как-то попросила врезать в мою дверь замок. — В этом доме у нас нет секретов друг от друга». Это означало «подросткам замки не нужны», иначе говоря, «если ты будешь запирать дверь, то как я смогу обыскивать твою комнату, чтобы узнать, нет ли там наркотиков или презервативов?».

Итак, я поворачиваю ручку и вхожу.

Джина лежит на спине и неотрывно смотрит на потолок.

— Привет, — говорю я.

Она не отводит глаз от потолка.

— Можешь не отвечать, — продолжаю я.

— Уезжай отсюда.

— Не могу. Я приехала сюда на чужой машине, и сейчас машины у меня нет.

— Возьми напрокат.

— Тогда давай деньги, — говорю я, протягивая руку.

Она скашивает глаза в мою сторону. Как ленивая охотничья собака, не поворачивая головы следящая за мухой.

— Займи у папы.

— Шучу, — говорю я и сажусь на крутящуюся табуретку, стоящую перед туалетным столиком. Покачиваясь взад-вперед, я осматриваю комнату. Когда я уезжала, это была скорее детская, чем комната взрослого человека. Я провожу пальцем по уже покрывшемуся пылью вычурному белому столику с круглым зеркалом, составляющему комплект с этой табуреткой.

— Ты сама это выбирала? — спрашиваю я.

— Конечно, — отвечает она. — Все, что здесь есть, я выбирала сама. Я же обожаю белое с розовым. Прямо как ты.

— Как я? — переспрашиваю я.

— Во всяком случае, так говорит мама.

— Я хотела выкрасить здесь стены в черный цвет.

Джина издает звук. Что-то среднее между смешком и всхлипом.

Я соскальзываю с табуретки и пересаживаюсь к ней на кровать. Новое для меня ощущение: чувствовать, что Джина — это моя семья. И я ложусь на кровать и обнимаю ее.

— Уходи, — говорит она, но поворачивается ко мне, утыкается мне в плечо и начинает плакать. Поэтому я не обращаю внимания на ее слова.

До того как она отстраняется от меня, слезы просачиваются сквозь все слои моей одежды и плечо у меня становится мокрым. Я сажусь и роюсь в вещах, чтобы найти хоть что-то, куда она может высморкаться. Подбираю с пола грязную майку, один из этих коротеньких топов, он подойдет.

— Гадость какая, — говорит Джина, отталкивая от себя топ.

— Он оказался под рукой.

Джина опять ложится на спину и смотрит в потолок, но в ней уже нет той мрачной злобы, которая была несколько минут назад. Я подтягиваю колени к подбородку и просто так сижу на кровати. Жду.

— Почему ты их вчера впустила? — спрашивает она.

Это о семье Дилена.

— Потому, что они беспокоились о тебе. Потому, что Дилен тебя любит.

Она трет майкой под носом.

— Мама говорит, что больше не даст мне встречаться с Диленом, — сообщает Джина. — Она говорит, что постарается подать на него в суд за половую связь с «лицом до шестнадцати».

Я хмыкаю:

— Ему и самому еще нет восемнадцати.

Джина улыбается.

— Вообще-то да. — Улыбка исчезает. — Я потеряла ребенка, — шепчет она.

Я киваю головой.

— Я знаю.

— Конечно, знаешь, ведь ты была в больнице.

Да. Глупо, что я сказала. И так понятно.

— Я до конца не осознавала, что беременна, — продолжает Джина, не обращая на меня внимания. — Все было как-то… как будто не по-настоящему. Я, наверное, должна переживать, да?

— А ты не переживаешь?

Она перекатывает голову из стороны в сторону по подушке.

— Может, еще начнешь, — говорю я. Звучит малоубедительно, но я и в самом деле не знаю, что она должна чувствовать.

Должна чувствовать.

Я едва удерживаюсь, чтобы не ударить себя. Речь не о том, что она «должна чувствовать», речь о реальной жизни.

— Наверное, и я бы не переживала, — говорю я.

Джина хмурится на потолок, но, когда мои слова доходят до нее сквозь ее мысли (какими бы они ни были), она смотрит на меня. Удивленно.

— Я хочу сказать, — говорю я, — что я никогда не хотела иметь детей, поэтому я тебе не пример, но если бы я была на твоем месте… — Я замолкаю. Стараюсь вновь почувствовать себя шестнадцатилетней. В этом доме это нетрудно. Шестнадцать лет. Джонз. Морган. Моя первая сигарета. Как будто все это было миллион лет назад. Как будто это было вчера. — Если бы я была на твоем месте, — продолжаю я, — я бы почувствовала облегчение.

Она опять хмурится и открывает было рот, но я продолжаю говорить, и у нее нет возможности вклиниться.

— Знаю, звучит это отвратительно, особенно потому, что родные Дилена… — Я обрываю фразу, не зная, как, собственно, их охарактеризовать. — Я имею в виду, что они были так взволнованы тем, что у них появится внук, и все такое. Но, если бы я была на твоем месте, я была бы рада, что не стану матерью. Не знаю. Наверное, во мне нет этого материнского начала, что ли… И в шестнадцать лет у меня были такие большие планы…

— Какие? — вклинивается Джина.

Я моргаю.

— М-м-м… вырваться из этой Глубокой Задницы.

— Да уж… планы грандиозные! — говорит она, но не может не улыбнуться фразе, которую каждый молодой обитатель Хоува знает наизусть.

— Я просто хотела посмотреть, какой может быть жизнь в других местах, там, где люди не… — я замолкаю.

— …Где у людей на завтрак, обед и ужин не одна только ненависть, — заканчивает она за меня.

Я еще крепче обнимаю свои колени и сжимаю их:

— Да.

Должно быть, все это из-за возникшего чувства близости между нами, сестрами, потому что раньше я не могла бы даже представить себе, что буду говорить то, что говорю сейчас. Я даже не совсем верю, что понимаю, что говорю:

— Прости, я была такой стервой, когда ты приехала в Чикаго, — говорю я. — Ну полная идиотка.

— Да уж, что верно, то верно, — говорит Джина. И грубо пробивает брешь в моем чувстве тепла и неясной нежности, заставляя вспомнить мою грязную спальню, мусор, кражу из комнаты соседки, попытки обвести меня вокруг пальца… — Но и я была не подарок, — продолжает она.

— Да уж. Чуть не втянула меня в неприятности с полицией. Наверное, я была бы единственной во всей тюрьме сестрой, которую посадили за сводничество.

Она заныла:

— Я же просто хотела узнать дорогу.

— Угу. — Я ухмыляюсь. Она тоже.

Дверь открывается, и входит мама. Видит, что мы обе сидим на постели Джины. Она стоит в дверях, одна рука на ручке двери, а другая — на дверном косяке, и просто смотрит на нас.

— Уходи, — говорит Джина.

Кожа вокруг красных маминых глаз обвисла, но говорит она все тем же своим «фирменным» голосом:

— Я сейчас буду готовить ужин.

— Замечательно, — отвечает Джина. — Готовь что хочешь. — Она поворачивается на бок и ложится спиной к комнате.

Мама закрывает дверь.

Мне не по себе из-за этого диалога. Мне хочется сказать Джине, что нельзя быть такой грубиянкой, но я вспоминаю…

— Уичита, не хочешь накрыть на стол? — крикнула мама мне наверх.

Лежа на кровати, я листала страницы запрещенного «Космополитена», купленного по случаю в магазине уцененных вещей. Тема этого номера была «Как Завести Своего Парня За Семьдесят Секунд, А То И Меньше!».

— Нет! — крикнула я в ответ. Я понимала, что вопрос был не о том, хочу я или не хочу, и мой ответ был великолепным способом вывести маму из себя.

— Сейчас же поднимай свою задницу и иди накрывать на стол!

— Ты спросила меня, хочу я или нет, — закричала я ей. — Я ответила, что не хочу. — Я засунула «Космополитен» под подушку. Но надо было действовать быстрее.

Мама схватила его и вытащила наружу.

— А это что такое?

— Журнал. Ты что, ослепла, что ли?

* * *

…Я вспоминаю, какой маленькой стервой была, так что как же я могу упрекать Джину?

— Мне лучше пойти помочь ей с ужином, — говорю я.

— Зачем? — спрашивает Джина. — Не мы придумали есть всем вместе. Никто, кроме нас, так не ест.

Я думаю о семье Дилена. Наверное, она понимает, о чем я думаю, потому что говорит:

— Думаешь, они все собираются за столом?

— Именно.

Я закрываю за собой дверь и иду вниз, на кухню.

Глава 20

Говорят, что совместная еда за общим столом укрепляет семью. Не знаю, кто это придумал, но мне хотелось бы с ним встретиться. Хотелось бы мне узнать имя хоть одного человека, кто позволяет таким вот мудрым словам вылетать из своего рта. Знай я его имя, я бы выследила его в Интернете и притащила на кухню в дом на Мейпл-стрит.

Хотелось бы мне это сделать. Правда. Потому что тогда этот таинственный незнакомец нашел бы себе какое-нибудь другое любимое выражение и оставил еду в покое.

— Почему вся морковь в мусорном ведре? — спрашивает мама, когда я вхожу в кухню.

— Она испортилась, — отвечаю я.

Она засовывает руку в ведро — фу, мерзость какая! — и вытаскивает одну наполовину изрубленную морковку. Нюхает ее.

— По-моему, она вполне хорошая.

Я прикусываю язык. Хочу сказать: «Ну так помой ее и свари!», но это прозвучало бы, как слова шестнадцатилетней девочки, а мне уже далеко не шестнадцать. Я взрослая, двадцативосьмилетняя женщина. Ладно, выбросим «взрослая». Двадцативосьмилетняя. И я больше здесь не живу. Можно и промолчать.

— Она была какая-то не такая, ее трудно было чистить.

Нет, нет, нет, нет. Что за чушь.

Мама хмурит брови.

— Я была расстроена… — говорю я, пока она не завелась по поводу того, что сейчас не время для шуточек, — …всем. И в раздражении выбросила эту морковь. Конечно, не надо было этого делать.

Она смотрит на меня своими красными глазами и затем аккуратно ставит мусорное ведро обратно на место под раковиной.

— Можно выбрасывать еду, когда сама ее покупаешь, — говорит она.

— Я знаю, — отвечаю я, думая о Джине и Дилене, о том, как они заказывали пиццу, когда в холодильнике портились купленные мной продукты. — Знаю. Прости.

Она кивает головой.

— Что ты собиралась приготовить?

Я уже не помню.

— Овощной суп, — вру я, тут же вспоминая, что это не ложь.

— Неплохая мысль. Но нам придется варить его без моркови. — Она вздыхает. Как будто без моркови так же трудно обойтись, как без кислорода. Она передает мне пятифунтовый[16] пакет картошки. — Почисти это.

— Все? Нас же только четверо.

Она опять вздыхает:

— У нас же нет моркови.

— О! — Я смотрю на пакет. А грязная картошка смотрит на меня своими глазками. — Мне срезать кожуру? Но ведь под ней все витамины и все такое.

— Если правильно срезать, все останется.

Я закрываю глаза. Картошка закатывается от смеха.

— Ее можно помыть в раковине в прачечной, — говорит мама, раскладывая на доске ровный рядок хорошо воспитанных, чистеньких стеблей сельдерея.

— Может быть, нам лучше приготовить спагетти? — говорю я, глядя на кучку сельдерея и вспоминая, как я готовила здесь ужин вчера вечером и наивно думала, что скоро меня тут не будет. С тех пор прошло уже сорок часов.

— На этой неделе у нас уже были спагетти. Чтобы хорошо питаться, надо разнообразить еду. — И она обезглавливает ничего не подозревающий сельдерей. — Лучше поторопись, а то картошка не сварится к ужину.

Соскребая кожуру с издевающихся надо мной картофелин под струйкой равнодушно-холодной воды — в прачечной нет крана с горячей водой, — я думаю о том, каким неслыханным мукам нужно подвергнуть того, кто сказал, что совместная еда сплачивает семью. Это, наверное, был мужчина. Тот, кто просто садится за стол, но никогда не принимает участия в готовке. Я придумываю ему ужасные пытки — я ведь поверила ему, и поэтому совершила ошибку, спустившись вниз и добровольно подвергнув себя мукам соскребания картофельной кожуры и — что еще хуже — ее срезания.

Руки у меня заледенели от воды, поэтому только на третьей картофелине я замечаю розовые круги на воде. Раздвоенный нож для овощей почти срезал мне кожу на большом пальце, а я ничего не почувствовала. Я смотрю на кровь, каплями стекающую оттуда, где раньше был шрам от штопора, и…

Я тоскую по Джонзу.

Кровь капает на картофелины.

— Ты что, дорогая? — спрашивает мама, тряся меня за плечо и выводя из транса. — О Боже! — Это она увидела мой большой палец.

— Я порезалась, — отвечаю я. — Так глупо.

Но я имею в виду не палец.

Я думаю о скальпеле и о своем кабинете, и о том, что от меня отрезана половина. Потому что мы с Джонзом больше не одно целое, а в понедельник настанет день «Д», и Джона будет с Дженет. И нет никакой причины, по которой он должен думать обо мне, ведь я сказала ему, что…

Я хочу быть одна.

Где-то в груди у меня прерывается дыхание, но я сглатываю подступающий комок.

Мама хватает мою руку и держит ее под водой, пока кровотечение не останавливается. Осматривает порез.

— Надо отвезти тебя в больницу и наложить шов.

— Нет, — отвечаю я. — Не надо. Пройдет.

Я хочу быть одна.

Я заслужила, чтобы наша с Джоной «семейная метка» была уничтожена.

— Ничего страшного, — опять говорю я. — Я заклею пластырем, и все пройдет.

Наглая ложь.

— У тебя будет шрам, — говорит мама.

Я пожимаю плечами.

Она смотрит вниз, на картошку.

— Ты испортила… — она не договаривает: «Ты испортила картошку, залив ее всю своей кровью». — Пойду принесу пластырь, — говорит вместо этого она.

К тому времени, когда она возвращается, палец у меня начинает сильно болеть. Я вырезаю в пластыре уголки, чтобы обеспечить доступ воздуха, и накладываю его, стягивая концы пореза.

— Так не будет держаться, — говорит она.

— Может, будет, а может — нет.

— Прости меня.

— Да все в порядке.

— Нет, — говорит она. — Прости, что послала тебя сюда одну. Нам и в самом деле не нужно столько картошки, а сама я сейчас почти никогда не срезаю кожуру. Только тогда, когда готовлю пюре. Папе не нравится, когда в пюре попадается кожица, а мне кажется, что она делает пюре душистее. Не так уж это плохо.

Мы пристально смотрим друг на друга.

— Пошел он к черту, этот ужин, — говорит мама. — Давай-ка выпьем кофе с печеньем.

— Какого черта ты все это… — сказал отец, сильно хлопая входной дверью.

Я оторвалась от своего домашнего задания и подняла на него глаза. Я сидела за кухонным столом, разгадывая очередную математическую загадку, казавшуюся мне просто пыткой — кажется, это были дроби, — а солнце уже почти зашло.

— У них кончилось печенье, — ответила мама. Она положила кошелек на другой конец стола.

— …Валялась на полу, как двухлетний ребенок, била по нему кулаками и вопила, и все из-за печенья! — продолжил отец.

— Брэд…

— Они позвонили мне на работу. Позвонили на работу, чтобы я пришел и забрал тебя. Теперь все знают.

— У меня будет ребенок, Брэд.

— Черт бы тебя побрал, Мэгги, сейчас не время шутки шутить… — Он осекся. — Ты серьезно?

Она кивнула головой, водя пальцем по рисунку кошелька из голубого винила.

— …Твою мать! — сказал отец.

Мама нахмурилась:

— Не говори так.

— Буду говорить так, как захочу.

Я уткнулась в учебник математики, жалея, что цифры из него не могут схватить меня и забрать к себе.

Мама подошла к раковине и стала наливать воду в чайник.

— Что ты собираешься делать? — спросил отец.

— Вскипятить воду, чтобы попить горячего.

— Я имею в виду ребенка.

Вода перелилась через край чайника и потекла в отверстие раковины.

— Как хочешь, — сказал он. Опять хлопнула дверь черного хода. В этот раз за ушедшим отцом.

Я пыталась решить задачку о розничных ценах на пару туфель, делая вид, что не произошло ничего необычного. Мама села на другом конце стола и съела весь пакет печенья «Ореос», тщательно обмакивая каждое в чашку с быстрорастворимым кофе без кофеина.

Позже в тот вечер я услышала, как ее рвет в ванной комнате внизу.

А отец в ту ночь так и не вернулся.

Мама и я пристально смотрим друг на друга.

— Пошел он к черту, этот ужин, — говорит она. — Давай-ка лучше выпьем кофе с печеньем.

Сидя рядом с ней за столом, я раздумываю, не надо ли мне извиниться перед тем безымянным человеком, который выдумал фразу о совместной еде. Только мама ничего такого не говорит. Но ведь в той фразе говорилось о близости, а не о беседах.

Мама макает и ест.

Пальцами я обнимаю горячую кружку, стоящую передо мной, и стараюсь не вдыхать тошнотворный запах пеканов.

— А почему именно пекановое печенье? — спрашиваю я, когда кофе в моей кружке становится еле теплым.

— У бабушки была аллергия на орехи.

Я жду дальнейших объяснений, но их нет.

— А что случилось с теми разноцветными флакончиками, которые были у бабушки? — Даже не знаю, почему я об этом спрашиваю. Может быть, потому, что серый вечерний свет, пробившись сквозь запыленное окно кухни, стал еще серее.

— Отца весь день не было, — говорит мама. — И он даже не позвонил, чтобы узнать, как Джина добралась домой.

— Может быть, он думал, что ты ему позвонишь, — отвечаю я, забыв, что сегодня воскресенье. Забыв, что мобильный телефон остался у отца в кейсе в гостиной. Забыв о Долорес.

Она хмурится и смотрит на меня. Окунает в кофе еще одно печенье.

— По-моему, они на чердаке.

Итак, флакончики и маленький домик на самом деле существовали. И я могу хранить разноцветные воспоминания о том, как я играла на расцвеченном радугой паркете, в коробке из-под сигар. С чем же я играла? Я копаюсь в сокровищнице своей памяти, когда мама встает, чтобы сделать еще одну чашку кофе, и отвлекает меня.

— И те флакончики были не бабушкины, — говорит она. — Они были мои.

Я открываю рот, но она прерывает меня:

— Ой, посмотри. Папа приехал.

— Как Джина? — спрашивает отец, открывая дверь.

Мама доливает воды в чайник и ставит его на плиту. Затем накладывает в чашку растворимый кофе.

Молчание затягивается.

— С ней все хорошо, — говорю я в этот вакуум. — Она наверху. Спит.

Он кивает головой и поворачивается к маме.

— Почему ты мне не позвонила?

— И куда же это я должна была звонить? — спрашивает она.

Молчание.

Свистит чайник.

Отец протягивает руку и трясет ее за плечо.

— Мэгги! Что с тобой?

Она удивленно смотрит на него.

— Так ты все же был сегодня на работе? Когда ты не позвонил, я решила, что ты… — И она останавливается в наигранном изумлении. Потом улыбается: — Ну ладно, теперь я знаю. Хочешь есть?

Он отпускает ее плечо, как будто она вдруг превратилась в незнакомую женщину. Как будто он шел по улице, ища в Чикаго пропавшую провинциалку. Останавливал незнакомых женщин, обнимая их за плечи, и поворачивал к себе лицом, пытаясь узнать.

— Нет, — говорит он. — Я поел в городе. Кое с кем.

— Ну и хорошо, — отвечает улыбаясь мама. — Потому что мы не приготовили тебе ужин.

Лицо у него сводит судорогой, и оно покрывается морщинами, потом он кидает свое пальто на стол и идет в гостиную смотреть телевизор.

Мама спихивает его пальто на пол и садится за стол с очередной чашкой кофе. Берет шуршащий пакет с печеньем и шарит в нем в поисках последнего оставшегося лакомства.

— Можешь взять эти флакончики, — говорит она мне. — Если хочешь.

Глава 21

Летним вечером, в июне, в свой восьмой день рождения, я учила Джонза ездить на велосипеде. Мне подарили велосипед — голубой и блестящий, — и папа дал мне первые инструкции о том, как надо ездить. В тот день что-то случилось с телевизионным кабелем, и он не смог смотреть игры отборочного чемпионата по футболу. Но потом каким-то сверхъестественным образом кабель восстановился сам по себе, и отец ушел в дом, хотя я и просила его еще побыть со мной во дворе.

Он сделал вид, что не слышит меня.

Полная решимости, я продолжала сражаться с велосипедом до тех пор, пока он не покрылся черными синяками, а я — ссадинами. Вышла мама и попыталась заставить меня прекратить эту борьбу, но я стала вопить и молотить кулаками по тротуару. Думаю, что такое поведение показалось ей до боли знакомым, потому что она сразу оставила свои попытки и ушла. После весьма чувствительного столкновения с почтовым ящиком я увидела, как у меня над головой в небе завертелись звезды, и услышала приглушенный мамин голос, доносившийся из гостиной, где она разговаривала с отцом:

— Тебя ведь тоже могло не быть, — сказала она.

Лежа в канаве с разбитыми коленками, чувствуя, как в локти впивается гравий, я знала, что во что бы то ни стало научусь ездить на этом велосипеде, научусь, даже если это будет стоить мне жизни.

Потому что не хотела, чтобы мама и папа ссорились.

На протяжении полумили до дома Джоны, где я обнаружила его сидящим на переднем крыльце, я опрокинулась только один раз. Он ковырял ножом обратную сторону перил — вырезал зарубки на куске древесины, который мягко поглаживали руки стольких людей, входивших в дом и выходивших из него. Из-за занавесок раздавался женский голос, то взлетавший на высокие ноты, то падавший вниз. Такой предупреждающий паровозный гудок в форме человеческого голоса…

— Посмотри, как я умею! — сказала я Джонзу, нажимая на педали и несясь по тротуару, все еще наслаждаясь своим блестящим триумфом.

Он закрыл ножик и широко улыбнулся мне:

— Вот это да!

Обладание велосипедом было самой заветной мечтой, которую я, приближаясь к восьмилетнему рубежу, лелеяла в своем сердце. Как-то во время одного из походов в универмаг «Уол-Март», заметив, как я неотрывно смотрю на конструкцию из сверкающего металла, мама бросила мне намек: «Будь хорошей девочкой, и тогда, может быть, тебе купят велосипед».

И я позволила ей одевать меня в розовое четыре воскресенья подряд.

— Хочешь попробовать? — спросила я, но Джонз отрицательно покачал головой.

В животе у меня екнуло от разочарования.

— Не любишь кататься?

— Я не умею, — ответил он.

— Могу научить.

Он посмотрел на мои коленки.

— Сможешь?

И я, перетолковывая начальные сведения о том, как и что надо делать, заставила его сесть на велик. С которого он сразу же и сковырнулся.

— Со мной так же было, — сказала я, присаживаясь рядом с ним на корточки и испытывая некоторое волнение и самодовольство от того, что даже великий Джонз в первый раз упал.

— Нашла чему радоваться, — сказал он. Больше он не падал.

Вихляя из стороны в сторону, мы пытались ехать вдвоем, сидя на раме, когда на крыльцо вышел Зик, брат Джоны.

— Эй, Джонз, — позвал он, — иди сюда.

— Подожди минутку.

— Иди сейчас же.

Мы подвихляли к нему по тротуару, и Джонз соскочил с велосипеда.

— Ну, что случилось? — спросил он.

— Папа от нас ушел, — ответил Зик, снисходя с высот мудрости, обретенной за прожитые десять лет, до объяснений с восьмилетним братом.

— Ну и что?

— Он от нас ушел, — повторил Зик, делая на последнем слове особое ударение. — Мы никогда его больше не увидим.

Я уставилась на него. Отца Джоны я видела только однажды, давно, еще в первом классе. И о нем все время говорили, что он куда-нибудь «ушел». Но в этот раз «ушел» обрело гораздо большую стабильность, чем когда-либо раньше. В этот раз это могло означать только, что он…

— Он умер? — спросила я шепотом.

Зик скривился:

— Вот именно. Окочурился.

Джона побледнел:

— Врешь!

Его брат пожал плечами и пошел обратно в дом.

— Ты врешь! — опять сказал Джона и побежал следом на Зиком.

Следуя за Джоной, я тоже проскользнула в дверь. Я уже бывала в этом доме, хотя обычно мы бродили по огороду на задах, опекаемые Шепом. Этот дом хранил слишком много секретов. Они были спрятаны в досках пола под лестницей.

Сразу за дверью на полу лежал Шеп. Он распустил губы, и на собачьей морде написана была хандра. Я неуклюже села рядом и стала чесать его за ушами. Но собачий хвост даже не шевельнулся. В другом конце комнаты малыш Крейг в своем детском манежике вопил в полном расстройстве чувств.

Мать Джоны сидела на диване в гостиной. Она была маленькая и хорошенькая, не такая, как моя мама, которая дома носила свободные платья, чтобы скрыть складки жира на животе. Она обняла Джонза, но он сердито отпрянул от нее.

— Это все из-за тебя, — сказал он, — из-за тебя!

Его мать встала и вышла из комнаты.

— Да пойми ты, — сказала Кэро, старшая сестра Джоны. — Отец не хотел никого из нас. И тебя тоже.

Джонз вскочил и толкнул Кэро. Она с размаху села на стул. Он пробежал мимо меня и вылетел из комнаты. Я встала и побежала за ним. Оглянувшись на Кэро, я увидела, что она закрыла лицо подушкой, и плечи у нее вздрагивают.

Я колесила на своем велике по всему городу. Но так и не нашла Джону.

Когда я вернулась домой, лицо у мамы было лиловым. Я опоздала к ужину, и она волновалась, что я поехала куда-нибудь и разбилась «на этом велосипеде».

— Я искала Джону… — начала я.

— Сколько можно, одно и то же, — сказала мама.

—.. Потому что он убежал, после того как узнал, что его папа умер.

— Если я тебе говорю, что… — И мамин голос замер.

Я внимательно посмотрела на нее. Потом на отца. Он наблюдал за мамой, и уголок рта у него подергивался.

— Он не умер, — сказал отец. — Он уехал из города.

Мама схватилась за кромку стола. Я села за стол напротив своей миски с холодным овощным супом и взяла ложку, надеясь, что если я начну есть, то никто и не вспомнит о моем опоздании.

— И никого с собой не взял, — добавил отец.

Откуда он знает? Ложка с супом застыла на полпути от миски к моему рту, и я уставилась на отца, собираясь задать ему вопрос, но отец не обращал на меня никакого внимания.

— Бедная Сорока-Белобока[17].

Что-то сдавливает мне легкие, и я просыпаюсь, хватая ртом воздух. Похоже на то, как если бы во сне я задержала дыхание. И я втягиваю воздух в легкие с жалобно-визгливым звуком.

Бедная Сорока-Белобока…

Чушь какая-то!

Я не вспоминала о том дне, когда ушел отец Джоны, с… со дня похорон его матери. Мы тогда стояли в траурном зале, и какая-то женщина прошептала что-то о ее бывшем муже. Этот шепот закружил меня и понес назад, в прошлое, и я вспомнила, как сидела рядом с Шепом, вспомнила страх и ярость на лице Джонза. Я тогда старалась, чтобы Джонз был подальше от той женщины. Не потому, что я думала, что он не сможет ответить на ее вопрос об отце, пропавшем пятнадцать лет назад или около того, а потому, что при ответе на этот вопрос ему придется сказать: «Я не знаю, где мой отец». Никто не должен говорить такое на похоронах матери.

Но и на похоронах я не соединила воспоминание о том, как ездила на велосипеде в поисках Джонза, с тем, что услышала тогда за холодным овощным супом.

Лежа в темноте на диванчике, я смотрю, как морозный узор ползет вверх по освещенному лунным светом окну в гостиной. Когда батареи разогреются, узор растает и лужицей сползет на подоконник, угрожая перелиться через его кромку и закапать на ковер, если только кто-то не промокнет воду посудным полотенцем.

Бедная Сорока-Белобока.

Что-то не дает мне покоя.

Я меняю позу, но сегодня я уже слишком много спала. И в животе у меня бурчит.

Разглядывание окна напоминает мне о флакончиках, которые мама разрешила взять. Почему-то мне сейчас кажется, что нужно подняться наверх, взять эти флакончики, отвезти их к себе в Чикаго и поставить на крохотное окошечко над раковиной. Индии они понравятся.

Натянув пару свитеров, я пробираюсь по лестнице наверх, а потом вниз, в зал, к двери, ведущей на лестницу на чердак. Когда в Хоуве строились самые первые дома, в тех, что повыше классом, были чердаки — такие помещения под самой крышей, где надо ходить согнувшись. Распрямиться во весь рост там нельзя. Поэтому если не хочется сгибаться под углом в девяносто градусов, то придется ползать. Тихо пробираясь по чердаку, я нащупываю веревку выключателя и зажигаю голую лампочку, висящую на одной из балок. Здесь холодно. Настолько холодно, что я вижу свое замерзающее дыхание. Я засовываю руки под мышки и оглядываю коробки, лежащие вдоль стен чердака.

Это не такой чердак, куда любят залезать дети. Здесь не видно старинных (как с пиратского корабля) сундуков, стоячих вешалок для пальто, неясных контуров портновских болванок, нет даже старых ламп. Вдоль одной стены располагаются коробки с надписями «Детская одежда Джины», «Старые игрушки Джины» и «Первые прогулочные платьица Джины». Коробок с надписью «Уичита» здесь нет. После того как я уехала в Чикаго, все мои вещи отправились в благотворительный центр. Видны освободившиеся места, где эти коробки стояли раньше.

Легкий, но болезненный укол.

Воспоминания хранятся в моей голове. Именно там, где надо.

Я не знаю, в какой коробке эти флакончики, и начинаю копаться наугад, стараясь не шуметь. Не хочу никого будить.

Флакончики я нахожу под желтым клетчатым платьем. Фасон начала семидесятых. Время, когда одежда была бесформенной и некрасивой. Тонкая ленточка-пояс завязывается бантиком под грудью. Талия «ампир». Маленькие рукавчики-фонарики, пышность которым придает резинка. Белые босоножки на платформе, которые можно было бы даже носить, не будь они еще безобразнее, чем теперешние варианты в стиле «ретро».

Босоножки лежат, брошенные поверх бутылочек. Я вынимаю их и отставляю в сторону. Что-то скользит в одной из босоножек и показывается кончиком в ее открытом носке. Сначала я не обращаю внимания, но потом вижу, что это фотография. Это само по себе странно, потому что мама помешана на фотографиях. Любую карточку она помещает в альбом и хранит кипы этих альбомов внизу.

Я вытаскиваю фото из босоножки. Это одна из тех квадратных карточек три на три дюйма, на которых цвета уже поблекли и приобрели красноватый оттенок. Слева мама — совсем как Джина — в желтом клетчатом платье. Судя по цветам в волосах, эту фотографию сделали во время прогулки. Она стоит рядом с парнем, лицо которого плохо видно из-за отпечатка губной помады, оставшегося на фотографии после поцелуя.

Я поднимаю карточку повыше к свету. И роняю ее.

Это Джонз.

Да нет же, ты что, с ума сошла?

Я поднимаю карточку. Нет, конечно, это не Джонз. Глаза другие. И лицо помягче. И потом, он же стоит рядом с моей мамой… Даже если прибавить ей несколько дюймов платформы босоножек… нет, он ниже Джонза.

Бедная Сорока-Белобока!

Господи Иисусе!

Вспышка.

Иногда моменты озарения бывают, как зажегшаяся в ночи лампочка, а иногда — как огни на стадионе, на которые жалуются астрономы, потому что они освещают все небо и мешают им наблюдать звезды. Эта вспышка освещает своим ярким и холодным светом так много разных событий моей жизни…

Я сижу в запыленном помещении, где хранятся вещи и где передвигаться можно только ползком, и мое дыхание оседает на поверхности карточки, затуманивая изображение.

Вот я стою между мамой и Джонзом, а из ноги у меня хлещет кровь. «Это все из-за тебя».

Вот я вижу на лице мамы улыбку, которой не видела у нее никогда, и она танцует с закрытыми глазами на импровизированной эстраде, в которую вдруг превратилась наша гостиная. «Что ты пытаешься сделать, Мэгги? Не играй со мной в эти игры».

А вот я жду, решит ли папа, что мне можно дружить с Джоной. «В чем дело, Мэгги? Ты боишься, что с ней будет то же, что и с тобой?»

Вот я вижу недобрый огонек в глазах медсестры. «Прямо как в старые времена, да?»

«Бедная Сорока-Белобока».

«Он уехал из города. И никого не взял с собой».

«Бедная Сорока-Белобока».

Вот я сижу на кровати, мокрые волосы падают мне на спину, а Джонз спрашивает меня: «Неужели мы обречены повторять ошибки своих родителей?»

Знал ли Джонз о моей маме и своем отце? А может быть, — я смотрю на карточку, — это просто ничего не значащая прогулка? Такое свидание, типа «Неряха Джеф плюс цветы в волосах»?

Нет.

Озарение слишком ясное, слишком яркое, просто слепящее.

Меня передергивает. И поэтому я не слышу, как открывается дверь.

До меня долетает звук шагов на лестнице, и кто-то выхватывает карточку у меня из рук.

— Где ты это нашла? — спрашивает мама. Она шипит на меня. Или шепчет. Может быть, она тоже просто не хочет никого будить.

Я показываю на коробку.

И в эту минуту понимаю, что вещи в этой коробке стоят сотен коробок из-под сигар. Платье, пара босоножек и ряд цветных флакончиков.

— Ах, мама, — говорю я и начинаю плакать.

Этих вещей так мало… Есть в этом что-то жалкое: их слишком мало, чтобы дать представление о таком важном периоде чьей-то жизни. Только несколько вещей.

— О чем ты плачешь? — шепчет она.

— Ни о чем, — отвечаю я и вытираю кулаком рассопливившийся нос. — Кое о чем. Неважно.

Она не спрашивает, что я имею в виду.

— Пошли вниз, — говорит она. — Ты замерзнешь.

Я отрицательно трясу головой.

— Я хочу забрать флаконы.

— Я разрешила тебе их взять? — удивленно спрашивает она.

— Да. Но я беру их не для себя.

Она прижимает к груди желтое платье и босоножки. Карточка исчезла, но, даже будучи спрятанной в квадратном накладном кармане маминого домашнего халата, она все равно стоит у нас обеих перед глазами.

— Что мне с этим делать? — спрашивает она.

Я пододвигаю коробку с надписью «Детская одежда Джины». Срываю ленту, склеивавшую отвороты коробки, и вываливаю детские вещи на пол.

— Клади сюда, — говорю я, подавая коробку маме.

Она складывает желтое клетчатое платье и кладет его в коробку на белые босоножки. Я не спрашиваю, положила ли она туда фотографию, просто закрываю картонные отвороты и кладу коробку поверх других.

— Надо было отдать и это в благотворительный центр, — говорит мама, глядя сверху вниз на груду детских слюнявчиков и носочков. — Не понимаю, почему я все это храню.

Зато я понимаю, но сейчас кажется лишним и бесполезным говорить что-то вроде «Ты их хранишь, чтобы сделать мне больно, мама. Сделать больно за то, что я оставила тебя. За то, что я уехала, хотя надо было уехать тебе».

Все это и так понятно.

— Пошли вниз, — опять говорит она. И с ловкостью жонглера балансируя коробкой с флаконами, я иду за ней вниз по ступеням, а потом в кухню, где рассвет окрашивает запыленное сероватое окно.

— Я тебя ненавижу! — закричала я в серый рассвет. Затем выбежала, не придержав внешнюю дверь с сеткой, и она хлопнула за моей спиной, когда я уже бежала по проходу, мимо птичьих кормушек, через ворота в частоколе забора — он был покрыт свежим слоем белил — к своей машине, стоившей мне половину всех скопленных денег.

— Вернись сейчас же, — кричала мне мама с парадного крыльца. — Куда это ты собралась?

Я не ответила. Забросила в машину сумку — небольшую, такую, куда вошли только самые необходимые вещи, такие как фотографии и журналы, и игрушечный мишка, и письмо с уведомлением о приеме в университет Чикаго. Забросила сумку на заднее сиденье и завела мотор. Мама выскочила из открытых ворот как раз в тот момент, когда я отъезжала от обочины.

И пока я ехала по знакомой дороге, протянувшейся вдоль железнодорожных путей, руки у меня тряслись. Я подъехала к дому Джоны, но не выключила мотор, потому что не знала, смогу ли снова его запустить. Мне было бы наплевать, если бы он заглох в миле от Хоува, но я бы не вынесла, если бы он отказал прежде, чем я смогу пересечь невидимую границу.

Я кинула в окно Джоны пригоршню гравия. Тридцать секунд спустя он открыл переднюю дверь и вышел ко мне. Скрестив руки, он оперся о перила и широко мне улыбнулся.

— Этот кусок дерьма, который так тут навонял, твой? — спросил Джона.

Я рассмеялась.

— Да.

— Знаешь, масло проходит в такую маленькую дырочку под капотом, — сказал он, жестами показывая, как это происходит. — А в бензобак наливают бензин. Это тебе не двухтактная газонокосилка.

— Ты едешь? — спросила я.

— Куда?

— В Чикаго. Или туда, где эта газонокосилка решит сломаться.

— Прямо сейчас?

Я кивнула. Он опять рассмеялся.

— Подожди. — Он открыл дверь и вошел внутрь тихого, спящего дома.

Спустя пять минут он уже бросил свою сумку на заднее сиденье рядом с моей.

А я узнала, как это — стоять перед несущимся на тебя товарным поездом, расставив руки, чтобы обнять весь мир — и жизнь, и смерть, и все-все, что еще немного — и собьет тебя с ног. А может, и не собьет.

Джонз позвонил своим с заправочной станции в семидесяти пяти милях от Хоува.

Я своим так и не позвонила.

С ловкостью жонглера балансируя коробкой с флаконами, я иду за мамой вниз по ступеням, а потом в кухню, где рассвет окрашивает запыленное сероватое окно.

— Я сварю кофе, — говорит она.

Я ставлю коробку на стол и вытаскиваю бутылочки. Под прогулочным платьицем они прекрасно сохранились и были такие же чистые, как когда их туда клали. Я их не мою, просто выстраиваю в линию на верхнем подоконнике сдвоенного кухонного окна. И тут же утреннее солнце начинает играть в радуге разноцветных стекол. Обернувшись, я вижу, что мама стоит, прислонившись к длинному рабочему столу, тянущемуся вдоль стены напротив окна. Разноцветные блики окружили ее, как церковные свечи, расставленные вокруг статуи Девы Марии.

— У тебя был выкидыш, да? — спрашиваю я. Но не жду ответа. — И отцом ребенка был Джеред Лиакос?

Она роняет голову на руки, и красные, голубые, золотистые и зеленые блики играют у нее в волосах, русых с проседью.

— Мне было шестнадцать, — говорит она.

Я киваю.

— После этого мама сказала мне, что нам с ним больше нельзя видеться. Она три дня продержала меня в запертой комнате. А потом отослала пожить остаток лета к сестре в Спрингфилд.

Я жду, что последует рассказ о том, как он ее отверг. Как она вернулась в Хоув, попыталась увидеться с Джередом, но у того уже была другая девушка, более красивая, с более тонкой талией. Но рассказа так и нет.

— И что случилось потом? — спрашиваю я.

Она отстраненно улыбается.

— Я подчинилась маме. Джеред пытался поговорить со мной, но я сказала, что не хочу его больше видеть.

Я хочу отойти от тебя.

Ах ты Господи!

— Что с тобой? — спрашивает мама.

— Мы повторяем ошибки своих родителей, — шепчу я в радужный рассвет.

Глава 22

Извлекать уроки из прошлого не так-то просто. Надо не только знать, что произошло, но еще и уметь узнавать события прошлого, когда они повторяются в настоящем. Но что делать, когда прошлое отказывается разглашать подробности?

Знал ли Джонз о Мэгги и Джереде? Представляя себе, что он знал об этом и не говорил мне, как хранил это от меня в тайне, я чувствую, что мозги у меня съеживаются от страха и отвращения… Но это все ерунда. Может быть, он хотел рассказать все в тот дождливый день. Может быть, он только догадывался. А может быть, лампочка озарения у него вообще не выключалась.

Все это ерунда.

— Мне надо ехать назад, в Чикаго, — говорю я в радужный рассвет.

— Прямо сейчас? — спрашивает мама.

Я натягиваю ботинки и кидаю в сумку носки и свитеры.

— Да.

Мне наплевать на день «Д», и на Дженет, и на то, есть ли у меня право просить у него прощения. Наплевать на то, можно ли сшить обратно разделенных сиамских близнецов. Может быть, их и не надо сшивать. Но мне все равно надо домой.

Домой, к своим.

Я открываю дверь и прохожу уже половину пути, когда вдруг до меня доходит, что там, у обочины, меня не ждет никакая «газонокосилка», что нет у меня и никакой другой машины и что мне придется долго идти по холоду к конторе проката.

И что я не попрощалась.

Мама в халате стоит прямо за основной дверью, руки у нее сложены на животе, а в кармане лежит запачканная губной помадой фотография.

Я открываю дверь и целую ее в щеку.

— Дилен любит ее, — говорю я. — Они, конечно, наделают глупостей. Но дай им их наделать. Он ее любит. Не разлучай их. Ни на время, ни навсегда.

Она слегка хмурится, но кивает.

Повернувшись, я спускаюсь с крыльца и ухожу от дома на Мейпл-стрит. Дома, где мужчине никогда не было хорошо, и он вымещал свою горечь на женщине, у которой так и не хватило смелости признать, что нельзя строить жизнь на том, что кто-то кому-то что-то должен. И, как скворцы в стае, они клевали друг друга, и кричали друг на друга, и боролись друг с другом.

Но, в отличие от скворцов, они никогда не помогали друг другу в трудную минуту.

Снег скрипит под моими ботинками.

А солнце надо мной посылает вниз свои лучи, и они поют в электрических проводах.

— Ты вся промокла, — сказал Джонз после того, как помог мне выбраться из сугроба. Он нагнулся, чтобы взять санки, и его щека потерлась сзади о мое плечо. Он схватил меня за плечи и повернул спиной к свету. — Насквозь.

— Со мной все в порядке, — сказала я, уже дрожа.

Он поднял глаза кверху и посмотрел на крутящийся снег. Не знаю, смотрел ли он вверх, чтобы сориентироваться или чтобы обрести выдержку. В тот момент я уже так сильно дрожала от холода, что мне было все равно.

— Пошли, — сказал он, протянув руку, чтобы взять мою.

— Моя сумка.

Он поднял ее и повесил себе на плечо.

— Бывают же такие идиотки, — сказал он, помогая мне перелезть через железную ограду, отделявшую холм от дорожки под ним. — Если бы не я, ты бы так и закоченела в этом сугробе.

— Если бы не ты, — произнесла я сквозь клацающие зубы, — я бы мирно лежала себе на диване и пила горячий шоколад, а не скатывалась бы в полночь на санках с холмов.

— Всегда я во всем виноват, да? — В сиянии фонаря сверкнула его улыбка.

— Конечно. — Я еле передвигала ноги по снегу.

— Спорим, я пронесу тебя целый квартал, — сказал он, когда мы наконец выбрались на тропинку.

Я отрицательно покачала головой.

Брови у него исчезли в волосах.

— Не хочешь?

— Не хочу. — Мне надо было напрягаться, чтобы говорить.

— «Универсальные перевозки» к вашим услугам, — сказал он. И бросил санки в ближайший мусорный контейнер.

Я хотела было запротестовать против ликвидации санок, но на это нужны были силы, а у меня их не было.

— Давай наверх, — сказал он, помогая мне залезть на цементный выступ. Потом он повернулся ко мне спиной. Я уставилась на него.

— …Так глупо, — только и сумела я выдавить сквозь зубы.

— Залезай.

И в его голосе я услышала то, чего не слышала с того раза, когда провалилась между сиденьями на стадионе и залила всю кухню своей кровью.

— Вот увидишь, я выиграю, — сказал он.

— Да пошел ты, — пробормотала я и обхватила его руками за плечи, а ногами за талию.

И он нес меня всю дорогу, до самой двери.

Добравшись до прокатной конторы Скалетти, я вся дрожу. Машины, закрытые чехлами из снега, выстроились на площадке. В конторе горит свет и заметно какое-то движение, поэтому я начинаю барабанить замерзшим кулаком по стеклянной двери. Табличка «ЗАКРЫТО» мотается из стороны в сторону, также стуча по стеклу в такт моим ударам.

За дверью конторы показывается чья-то голова. Палец указывает мне на табличку. Я пожимаю плечами и воздеваю руки в немой мольбе. Голова придвигается ближе. Сквозь толстые модные очки меня сверлит чей-то взгляд. Ниже стекол очков раздраженно подергивается рот.

— Мы еще закрыты, — произносит человек, приоткрывая дверь. И для наглядности бьет рукой по табличке.

— Привет, Джеф, — выдаю я, стараясь говорить тем же тоном и с тем же акцентом, с которым говорила одиннадцать лет назад, когда еще не пообтесалась в Чикаго.

Он продолжает лупить по табличке, но разглядывает меня и копается в памяти…

— Уичита?

И тут он краснеет. Наверное, потому, что вспоминает тот год или два после бала старшеклассников, когда он, как пришитый, сидел возле моего шкафчика в раздевалке. Тот год или два, когда я придумывала разные хитрости, чтобы не встретиться с ним. Например, влезала через окно женской уборной.

— Мне очень нужна машина, — говорю я, помогая нам обоим преодолеть неловкость встречи.

— Мы открываемся через…

— Она нужна мне прямо сейчас. На поездку в один конец до Чикаго.

Он хмурится.

— Но…

Я уже на миллиметр от того, чтобы начать умолять его, но тут ко входу в контору подъезжает машина. Мы оглядываемся. То есть оглядываюсь я, потому что Неряха… то есть, я хочу сказать, Джеф, и так стоит к ней лицом. Подъехавшая машина — одна из этих европейских спортивных игрушек. Я их не различаю — все эти БМВ, «порше» и прочие в том же роде. А женщина, выходящая из машины, — одно из тех лощено-тощих, лишенных индивидуальности созданий, которые так подходят к этим спортивным машинам.

Так-то оно так. Только это Морган.

Та Морган, из зеленого «вольво».

Из ревущего зеленого «вольво», в котором как-то прокатился и Джонз.

В первый раз я вынуждена признать, что легкий укол зависти ничего общего не имеет с тем, что мой друг — полный идиот.

— Привет, дорогой, — говорит она, целуя Джефа в щеку. Она держит пакет из местной кондитерской и подставку с двумя стаканами кофе. — Сегодня утром у них не было без глазури, поэтому я взяла с шоколадной.

Тут она смотрит на меня. На мои волосы, одежду, ботинки. Что-то во мне говорит ей, что я не местная, но все-таки как-то тут оказалась, а люди не останавливаются в Хоуве просто так.

Она хмурится.

— Мы знакомы?

— По школе, — говорю я, прикусывая свой зловредный язык, пока он не сказал: «Эй, привет, ты помнишь Джону Лиакоса?»

Просто чтобы посмотреть, как она подпрыгнет.

А может, она и не вспомнит.

— И? — спрашивает она.

— И я хочу взять машину напрокат, — отвечаю я.

— Дай же ей машину, Джеф. На улице так холодно. — И она проскальзывает в дверь и входит в контору.

Джеф улыбается и пожимает плечами.

— Давай заходи, — говорит он мне. — Я не хотел тебе грубить, просто ты застала меня врасплох.

Я улыбаюсь и стараюсь не смотреть на его уши, потому что мне любопытно, не стал ли он, наконец, их чистить.

— Я попала в такое… — я начинаю произносить «сложное положение», но в этом случае могут последовать вопросы, на которые мне будет не очень удобно отвечать в присутствии Морган, раскладывающей на столе пончики и кофе. Вместо этого я говорю: — Я так спешу. — Оглядываюсь на Морган. Мы с ней встречаемся глазами и улыбаемся друг другу. Старая знакомая, остановившаяся в городе на одну ночь. — Надеюсь, я не мешаю вашему завтраку?

Морган протестующе взмахивает рукой и улыбается мне:

— Нисколько.

И это я слышу от женщины, говорившей мне «Куда прешь, сучка», если я оказывалась ближе, чем в трех футах от ее кожаной куртки. Если бы я могла представить себе, что такое возможно, то сказала бы, что Морган укрепила Джефу спинной хребет, а Джеф смягчил сердце Морган. Но мне все равно требуется усилие, чтобы мысленно соединить их. Как же, интересно, они познакомились? То есть был ли у них роман? Ходили ли они на свидания? Она что, напивалась, чтобы в алкогольном тумане не чувствовать его запаха и не видеть серу в ушах? Или Джеф все же сначала мылся?

— Вот здесь, — говорит Джеф, пододвигая ко мне через прилавок листок бумаги. Пальцем с превосходным маникюром он постукивает по строчке, где мне надо поставить подпись. — Старому другу лучшее что есть.

Я с удивлением поднимаю на него глаза. Он улыбается мне.

— Спасибо, — отвечаю я.

— Нет, это тебе спасибо. — И это благодарность за то, что я тогда пошла с ним танцевать и не дала ему напиться пуншем, и за мокрый поцелуй на крыльце.

— Не стоит благодарности, — говорю я.

— Не хотите пончик? — спрашивает Морган.

Но Морган в роли хранительницы домашнего очага — это для меня слишком, поэтому я улыбаюсь и отрицательно качаю головой:

— Нет, спасибо. Мне надо ехать.

Кинув сумку на место рядом с водителем, я почти удивлена, что счастливые супруги не смотрят на меня через стекло двери и не машут вслед.

Я начинаю разворачиваться, чтобы выехать на дорогу, которая выведет меня на Чикагское скоростное шоссе, но я помню, что еще мне нужно сделать.

— Прости, что я такая заноза в твоей заднице, — сказала я Джонзу. Я сидела на диване, согревшись после горячего душа, завернутая в одну из его старых фланелевых рубашек и старый вязаный плед, который он купил в магазине подержанных вещей.

Он вынул из микроволновки и протянул мне кружку с куриной лапшой быстрого приготовления.

— Зато с тобой у меня не хватает времени на лень, — сказал он.

Сквозь пар от лапши я бросила на него косой взгляд.

— Заноза в заднице? — переспросил он и описал рукой круг, как бы говоря: «Неужели и это надо объяснять?» — Это что, когда больно сидеть?

— Ладно, ты все понимаешь, — ухмыльнулась я поверх кружки. Она была как две капли воды похожа на ту, что была у меня (и есть до сих пор). Джонз сделал эту пару на уроке керамики в колледже. Кружки были тонкостенные, изысканной формы, а по их поверхности шли складки в форме ветвей дерева. Так получилось, что на Рождество после этого занятия по керамике мы оба были полными банкротами, и он подарил мне одну из этих кружек. А я подарила ему подборку своих стихов. И я до сих пор считаю, что оказалась в выигрыше.

Джонз стянул свою теплую трикотажную рубашку. Даже сейчас я вешу больше, чем кажется, а он нес меня очень долго. Размякшая в тепле и в пару куриной лапши, я только через минуту поняла, чего не хватает.

— А где ключ? — спросила я.

Ключ. Мы нашли его между корнями дуба, прорывая дороги в земле. Это был один из старых ключей-трубок с бородками, только очень маленький, как ключик от шкатулки с драгоценностями. Джонз носил его на шее так долго, что ключ стал неотделим от него.

А теперь он исчез.

Одетый уже в сухую рубаху, он пожал плечами:

— Наверное, все еще в коробке из-под сигар, — ответил он.

Я кивнула.

Я начинаю разворачиваться, чтобы выехать на дорогу, которая выведет меня на Чикагское скоростное шоссе, но я помню, что еще мне нужно сделать. Потому что я только что вспомнила еще один случай, когда видела Джонза без ключа.

Это было в то утро, когда мы с ним уехали в Чикаго. Из чего следует, что коробка из-под сигар все еще в Хоуве.

Следуя вдоль железной дороги, я на всю мощь включаю печку и пытаюсь согреться.

Дом, в котором вырос Джона, все еще стоит. Его мать поселилась в хосписе, когда в ее теле поселился рак. Кажется, Кэро с мужем какое-то время сдавали дом, но на почтовом ящике все еще видна надпись «Лиакос». Но потом и Кэро, живя далеко, уже не смогла справляться с заботами по его содержанию. И дом стоял пустой. Не знаю, почему пустой дом так быстро разрушается, когда за его обитателями в последний раз закрывается дверь. Может быть, деревянные балки растрескиваются и распадаются на части, не выдержав одиночества?

Я ставлю машину там, где парковала свою «газонокосилку» одиннадцать лет назад. Но на этот раз я глушу двигатель. Если он не заработает, Джеф и Морган отсюда на расстоянии телефонного звонка. А поскольку это их машина, то им придется прислать сюда кого-нибудь, чтобы подтолкнуть меня. Так что поездка в Чикаго на четырех колесах мне в любом случае гарантирована.

Ступени крыльца скрипят под моими ботинками, а моя рука ласкает перекладину перил, на которой когда-то делал зарубки нож обиженного ребенка. Мои пальцы чувствуют их глубину и ширину. Теперь дом принадлежит банку. Я совершаю несанкционированное проникновение. И меня подстерегает опасность быть пойманной на месте преступления. В этом доме нельзя жить, пока ему не присвоен кодовый номер.

По крайней мере, так написано на табличке на двери. Не обращая на нее никакого внимания, я задираю руку высоко вверх и шарю за облупившимся дверным косяком, когда-то окрашенным в имбирно-коричневый цвет. Запасной ключ все еще висит на не заметном спереди гвозде. Этот запасной ключ все еще входит в дверной замок. Можно было ожидать, что замки поменяют, однако меня не удивляет, что в доме ничего не изменилось. В Хоуве ничего не меняется.

Разбухшую от сырости и гниения дверь заклинило, и она никак не открывается, поэтому мне приходится налечь на нее плечом. Дом стонет и скрипит, когда я вторгаюсь в его сон. Под лестницей все еще витает дух тайны, захороненной под вздыбленными досками пола. Я сглатываю и чувствую, что в горле у меня пересохло. Я даю обещание на первой же остановке наградить себя чашечкой кофе, если смогу пройти мимо этих тайн.

Лестница кажется достаточно прочной, но тем не менее на пути в комнату Джоны я пробую ногой каждую ступеньку, прежде чем ступить на нее. Я знаю дорогу туда, но дом без выцветших ковров в зале и запечатлевших школьные события глянцевых фотографий на стенах кажется другим. Дверь в комнату Джонза закрыта. Сильно толкнув, я открываю ее и чувствую, как пол уходит из-под ног.

Нет.

Это не выдержала моя голова, куда нахлынули воспоминания.

Обои все еще те же, в поблекшую полоску, но мебель исчезла. Осталась только темная линия там, где к стене была придвинута кровать, на которой мы с Джонзом сидели, когда он спросил меня: «Неужели мы повторяем ошибки своих родителей?»…

О Боже, надеюсь, что это не так.

…А мои мокрые волосы висели по обеим сторонам головы…

Там, где стоял комод, на стене светлое пятно. Я опускаюсь на колени рядом с этим пятном и надавливаю на плинтус, закрывающий стык стены и пола. Ничего. Я нажимаю сильнее. Может быть, место не то? Но тут дерево издает легкий стон, и появляется щель. Нет, просто стена разбухла, как и двери.

Я засовываю пальцы в щель между поблекшими обоями и плинтусом и тяну. Кусок плинтуса отлетает. И я знаю, что, так же, как отлетевшую бумажную обложку толстой книги, я никогда не смогу прикрепить его обратно.

Упираясь в пол локтями и коленями, я прикладываю щеку к полу и шарю в темном отверстии, — мужественно не обращая внимания на звуки легких шагов, которые я, вне всякого сомнения, слышу, хотя, вполне возможно, лишь в своем воображении, — и вытягиваю оттуда картонную коробку.

Коробку из-под сигар.

И в первый раз за сегодняшнее утро я чувствую себя так, как будто и в самом деле совершаю вторжение без ведома хозяина.

Но мне просто хочется посмотреть, на месте ли ключ…

На месте. Лежит на самом верху. Поверх стольких вещей. Я оказалась права: в этой беспорядочной мешанине я никогда не смогла бы найти черную шерсть и усик щенка. Я бы и фотографию не нашла, если бы кто-то вдруг забыл ее здесь.

Я захлопываю крышку коробки.

А потом, на скоростной дороге, водители зажигают фары, чтобы найти общий язык с бетонно-плотным туманом, потоком, льющимся на них.

Глава 23

Несмотря на туман и снег, я добираюсь до Чикаго уже к концу рабочего дня. А это значит, что Джона все еще в музее. В том случае, конечно, если он решил не выполнять своего обещания уйти. Я смиряю гордыню и паркую машину неподалеку от старого музейного здания. Я заплатила за целый день, поэтому, уж прежде чем вернуть машину, использую ее на всю катушку. Я не решаюсь оставить коробку из-под сигар без присмотра на переднем сиденье, откуда ее могут украсть, поэтому беру ее с собой.

Первым, на кого я натыкаюсь, оказывается Тимоти.

— Наконец-то заявилась, — говорит он. — Куда пропала?

— Да проблемы в семье, — отвечаю я. — Я же говорила. Помнишь?

Вот потому-то я и не теряла присутствия духа из-за того, что могу лишиться работы. Я была немного удивлена тем, что Дженет так хорошо осведомлена о моем увольнении, но мое беспокойство не выходило за рамки допустимого, хотя я прекрасно знаю, что ожидание в очереди на бирже труда — то еще развлечение.

Потом, если уж совсем прижмет, я всегда смогу шантажировать Тимоти и заставить его вернуть меня на работу. В конце концов, он мой начальник, поэтому то, чем мы с ним однажды занимались скорее всего противозаконно. Конечно, при условии, что он вспомнит тот случай, когда мы гладили друг у друга между ног. Все-таки немало времени прошло. А Тимоти часто и фамилию-то свою вспомнить не может.

— Проблемы в семье? — переспрашивает Тимоти. — Нашла оправдание!

— А Джонз здесь? — спрашиваю я.

— Откуда я знаю, черт подери! — И он идет от меня приплясывающей походкой, но потом возвращается. — К завтрашнему дню мне нужен запрос на грант, — говорит он.

— Нет, не нужен.

Он свирепо смотрит на меня.

— Этот запрос не потребуется раньше следующего месяца.

У него подергиваются губы. Потом он указывает мне на дверь моего кабинета:

— Ладно, иди работай.

— Завтра, — говорю я.

— Хорошо. Завтра так завтра. А это что такое? — спрашивает он, показывая на коробку из-под сигар.

— Да так, ничего. Джонз здесь?

— Откуда я знаю!

— Увидимся завтра, — говорю я его удаляющейся спине.

Он взмахивает рукой над головой.

Я иду по залу в кофейную комнату. Но там пусто. Не видно даже такого непременного ее атрибута, как Кенни. Сделав шаг обратно в зал, я внимательно осматриваюсь, повернув голову налево, потом направо. Не желая признаваться в этом даже самой себе, я все-таки боюсь наскочить на Дженет. Боюсь, что выкину что-нибудь непотребное. Например, плюну ей в лицо.

«День «Д» назначен на понедельник».

Сука.

Чтобы дать себе время подумать, я ныряю в дамскую комнату. Из одной из кабинок выходит Дороти, и при виде нее меня начинает неприятно кружить приступ дежа-вю.

— Привет, — говорю я. — Как ты?

Она поворачивается и идет обратно в кабинку.

— Не знаешь, Джона здесь? — спрашиваю я, когда, по моему мнению, уже можно задать ей вопрос.

— Сегодня понедельник, — отвечает она. — И я не особенно понимаю, почему сама здесь нахожусь.

— Не напоминай, — говорю ей я. — Я пытаюсь забыть об этом дне «Д».

Дороти выглядывает из кабинки, и брови удивленно сходятся у нее над переносицей.

— Тебе надо сходить к врачу, — говорит она, по-матерински беспокоясь за меня. — Беременным не надо…

— Я не беременна, — говорю ей я. Но мои слова звучат неуверенно, потому что в этот момент, бегло взгляну в зеркало, я себя вижу. Поднимаю руку и снимаю со своей головы чердачную паутину.

— О! — Она закрывает дверь кабинки.

— Ты видела Дженет? — спрашивает она через минуту-другую.

— Нет.

— Выглядит потрясающе. У нее сегодня была жаркая ночь, или это еще что-то?

— Еще что-то, — бормочу я. — Мне надо идти.

Я приоткрываю дверь из туалета и выглядываю в щель, чтобы убедиться, что Дженет на горизонте не видно и путь свободен. Потом иду к кабинету Джоны. Он заперт. И никто не отзывается на мой стук, хотя из-под двери просачивается свет лампы. Я плетусь к выставочному залу в южном крыле. Там все так красиво… Все точно на своих местах.

Музей пуст. По крайней мере, пуст без Джоны.

Такой вот кит с пустым пузом[18].

Я иду обратно к машине.

— Когда я вырасту… — начала я как-то летним днем, обращаясь к Джоне и жуя апельсин на ветке старого дерева в парке.

— Звучит так, как будто ты ребенок, — прервал он меня. — Пару сотен лет назад ты была бы уже замужем.

— Ну ты и хватил, — сказала я.

— Тебе же четырнадцать, — ответил он. — Ты уже взрослая.

Я покраснела.

Дюймов на шесть ниже моих босых ног он вырезал на дереве чье-то лицо. Я сидела на одной из нижних веток как раз над его головой. И пальцы у меня пахли апельсинами, потому что я сдирала кожуру с фруктов, которые мы потихоньку взяли у него дома. «Потихоньку взяли» — это вежливая формула для обозначения воровства. Апельсины лежали в пакете, на котором было написано: «Кэро. Не брать!».

— Я прав? — спросил он. Потом взглянул вверх и увидел, что я покраснела. — Ладно, — сказал он, — не обращай внимания. — Какое-то время он молча работал ножиком. А я думала: зачем только я родилась девчонкой и вынуждена терпеть (или не терпеть) эти месячные!

— Так кем же ты хочешь стать, когда вырастешь? — спросил Джонз.

Я посмотрела на него сверху вниз. Он делал вид, что продолжает вырезать, но не мог сдержать улыбку. Я толкнула его ногой в макушку, и он рассмеялся.

— Тебе повезло, что ты парень, — сказала я.

— Да уж. Просто редкостное везение. Тренеры по баскетболу все время долбят тебя за то, что ты тратишь время на такую хренотень, как искусство. Учителя считают, что ты просто идиот. А девчонки пихаются грязными ногами и вытирают их о твои волосы… Куда уж лучше.

В знак сочувствия я ткнула средним пальцем вверх.

— Спускайся, посмотри, что я сделал, — сказал он, не обращая внимания на мой средний палец.

Я соскочила с ветки и посмотрела. Он обрезал нарост и наплыв по краям, и непостижимым образом нарост превратился в морщинистое лицо, а наплыв обрел форму бороды.

— Мне нравится, — сказала я, потому что не знала, как сказать ему, что это лицо одновременно и пугало, и излучало тепло.

Он ждал, и я уголком глаза взглянула на него.

— И? — спросил он.

— Что «и»?

Он вздохнул.

— Ну что же, одно мы, по крайней мере, выяснили. Художественным критиком ты не будешь.

Я фыркнула:

— Я знаю, кем я буду. Никем.

— Как это «никем»?

— У меня просто не будет свободного времени. Все свое время я буду тратить на то, чтобы не дать людям бросить тебя на съедение киту.

* * *

Но музей Джону не глотал.

Я иду назад к машине, влезаю в нее, пытаюсь подумать… и роняю голову на рулевое колесо, в своей попытке обрести душевный покой слишком близко подойдя к рыданиям.

Кто-то стучит в стекло, и я вскрикиваю.

Это Тимоти.

Я опускаю стекло.

— Он ушел, — говорит Тимоти.

— Ушел? Ты хочешь сказать, уволился?

— Уволился? Зачем ему увольняться? Ты что-то знаешь?.. Вот сукин сын! Как раз перед…

— Тимоти! — говорю я, прерывая эту тираду. — Это я тебя спросила, не уволился ли он.

— Ах, вот в чем дело. Нет. Он просто ушел. Уехал. Позвонил мне вчера вечером и сказал, что не придет сегодня. Что ему надо поехать и где-то кого-то найти.

— Где?

— Дома, в Хоуле… нет, в Хоуве, — отвечает Тимоти. — В Хоуве. Что-то в этом роде.

Дома, в Хоуве.

Мы с Джонзом в тумане проехали мимо друг друга.

— Скорее всего он выйдет завтра, — говорит Тимоти. — Они с Дженет… — И он начинает корчить рожи и жестикулировать не хуже комика Монти Пайтона.

— Спасибо, — благодарю я.

— До завтра, — отвечает мне Тимоти.

Я киваю, стираю со своих глаз туман слез и поднимаю стекло. И тут наконец вспоминаю о мобильнике. Почему-то (наверное, потому, что я провела эти несколько дней в Хоуве) я напрочь забыла о его существовании. Меня можно простить. Нет смысла звонить Джоне. Он считает, что сотовый телефон — это вторжение в частную жизнь, поэтому и не побеспокоился обзавестись им.

Я звоню Индии.

— Я взяла машину напрокат, — говорю я ей. — И мне надо вернуть ее, но я совершенно вымоталась и не могу сейчас общаться с людьми, особенно с пешеходами.

— Голос у тебя просто ужасный, — говорит она.

— Потому, что я ужасно себя чувствую.

— Ты где?

— На грани самоубийства. — Я вспоминаю о Дженет: — Или убийства. Еще чуть-чуть, и машину я им не верну.

— Давай адрес, идиотка.

Я называю ей адрес бюро проката. Потом останавливаюсь у магазина с восточными товарами.

Час спустя прокатная машина возвращена конторе, а я сижу в неотапливаемом мусорном ведре, именуемом машиной Индии, и держу в руках коробку из-под сигар.

Индия разворачивает оберточную бумагу, вынимает новую кошечку Манеки Неко и улыбается.

— Хорошенькая какая, — говорит она.

— Она такая же, как… — начинаю я, но она обрывает меня на полуслове:

— Мне очень нравится.

Молчание.

Она постукивает пальцами по колесу руля, но не выжимает сцепление и не отъезжает от обочины на покрытую снежной кашей улицу.

— У тебя… — начинает она. «У тебя все в порядке?»

— Я должна тебе деньги, — говорю я в надежде с помощью этого хитрого маневра увернуться от ответа. Мне не хочется отвечать на вопрос, ответа на который я не знаю. — Ну, моя сестра должна.

— Нет, она мне ничего не должна, — возражает Индия. — По крайней мере, не так, как ты думаешь. Перед тем как вы все уехали, она в качестве извинения оставила на моей кровати пятьдесят баксов и долговую расписку.

Я не отрываясь смотрю на женщину в шелках, украшающую крышку коробки из-под сигар. Как странно чувствовать себя автором стольких неверных умозаключений.

— Почерк был подозрительно мужской, — продолжает Индия. Она усмехается: — Все еще думаешь, что он не годится на роль отца?

Ладно уж. В конце концов, в том, что касается Джины, не так-то уж я и ошибалась.

— Если он когда-нибудь опять смешает свои гены с джиниными, — назидательно говорю я, — им надо будет прежде всего купить ребенку компас.

— Жаль, что случился выкидыш, — сказала Индия после того, как мы молча просидели в машине еще несколько минут.

— Не могу найти Джонза, — откликнулась я, как будто она задала мне вопрос, а я на него отвечаю. — Надо съездить в Клуб.

— Думаешь, он там?

— Я туда поеду не из-за Джонза.

Она опять постукивает по рулю.

— Это как-то связано с тем парнем, который тебе тогда звонил?

— Да.

— Не хочешь об этом говорить?

— Да не о чем особенно говорить: всего-то потеря девственности старой девой, применение скальпеля для разделения близнецов и чудовищная ошибка.

— Вот это да! — говорит Индия. — Больше, чем я ожидала.

— Я так и думала.

— Не могу тебя сейчас оставить, — говорит она. — Не хочу найти тебя потом где-нибудь в канаве, поэтому мы поедем вместе. Согласна? А когда ты будешь говорить с этим парнем, я выйду в туалет или еще куда-нибудь.

— Ты настоящий друг, — отвечаю я, цитируя ослика Иа-Иа. — Не то что некоторые.

И хотя, как правило, я привожу цитаты, когда хочу, чтобы мои слова звучали саркастически, — как в тот раз, когда обладатель лотка с хот-догами заявил мне, что надо дополнительно платить за жгучий перец или маринованные овощи, — на этот раз я и в самом деле так думаю.

— Значит, ты собираешься посвятить свою жизнь тому, чтобы вырывать меня из челюстей китов? — спросил Джонз, не переставая смеяться.

— Если я не буду этого делать, то китовые желудки превратят тебя в месиво и медленно переварят.

— А что, разве Бог не заставит кита выплюнуть меня?

— Ты же не веришь в Бога.

Он отвесил мне поклон:

— Уичита Грей! Спасатель-доброволец! Звучит отлично. Особенно в качестве официального наименования рода занятий.

— Мне не хватает нимба, — ответила я, оглядываясь в поисках какого-нибудь подходящего желтого предмета.

— Тебе нужны светлые волосы и тонированные стекла в автомобиле.

— Сначала нимб.

И как-то так получилось, что в самом разгаре нашего веселья и поисков нимба мы налетели друг на друга. Джонз схватил меня за руку, чтобы я не упала, а я схватилась за дерево, и в результате получилось, что мы прижались к вырезанному им на дереве лицу духа. Полуденное солнце стало еще жарче, а Джона пах «Тайдом», мылом и… Джоной. И мне захотелось, чтобы нас проглотил какой-нибудь кит… чтобы мы никогда не разлучались и чтобы я всегда могла чувствовать этот его запах.

Джона отпустил мою руку, и она упала.

— Спасателей не нужно спасать, — сказал он. Но он больше не смеялся. — Ты настоящий друг.

Считайте меня сумасшедшей, но у меня всегда было такое чувство, что невинность я потеряла именно в тот день, когда так и не смогла найти себе нимб.

Глава 24

В Клубе тягуче-скучно, и время еле-еле ползет. Удивительно, ведь сегодня понедельник. Удивительно до тех пор, пока я не обнаруживаю, что каким-то необъяснимым образом Кенни удалось проскользнуть к микрофону мимо стоящего на страже Майка, и он поет нечто, что может быть и неаполитанской песней «О, мое солнце», и «Она будет ходить по горам, когда приедет». Да, самые стойкие посетители в клубных отсеках либо совсем глухие, либо слишком уж преданы этому бару.

— Он что, и в самом деле твой друг? — спрашивает меня Майк, когда мы с Индией входим в медленно прогревающийся зал. — Он назвал твое имя, и я нарушил клубные правила.

— Мы с ним вместе работаем, — отвечаю я. Потом спрашиваю: — Можно с тобой поговорить?

Глаза Майка пробегают по пустому бару из стороны в сторону.

— Конечно. Если ты его уберешь. — И он жестом показывает на эстраду и на Кенни.

Несмотря на внешнюю развязность, я довольно робкая и застенчивая. Вышибала из меня никакой. Но уж слишком много я напортачила в своей жизни за эти последние несколько дней. Все шло так хорошо, пока Индия не заметила, что мы с Джоной «совсем срослись», а я не посмотрела тот телерепортаж…

Ладно, пусть все шло не так уж гладко, но сделаем вид, что все было именно так.

Маршевым шагом я направляюсь к эстраде и тяну Кенни за джинсы.

Он смотрит на меня сверху вниз.

— Хочу попросить тебя об одолжении, — говорю я ему. В ответ раздается дикий вопль. Потом стихает. Потом раздается снова:

— Уичита, дорогая Уичита…

— Кенни, прошу тебя! Умоляю! Майк больше не станет со мной разговаривать, если ты не перестанешь.

Он пристально смотрит на меня сверху.

— Зачем ты поступаешь так, Уичита? — спрашивает он нараспев, как в шекспировском театре. — Дженет раскинула сети, и Джона попался тотчас. Она у него отсосала, когда ты покинула нас. Зачем же ты так поступаешь?

Я сказала, что микрофон и усилитель были включены?

Дженет… отсосала?

Несгибаемые завсегдатаи бара — не глухие, поэтому все слышат и все, как один, поворачиваются ко мне. Никто и подумать не мог, что «свободный микрофон» Клуба предполагает такие импровизации.

— Кенни… — говорю я. — Пожалуйста. Очень тебя прошу, уйди оттуда. А я потом буду слушать все твои новые вещи.

Он резко выключает микрофон и спрыгивает с эстрады. По залу проносится коллективный вздох облегчения.

— Обещаешь? — спрашивает Кенни.

— Обещаю. — Я направляюсь к бару, поэтому оказываюсь к нему спиной, но потом оборачиваюсь. — А что ты имел ввиду, когда пел «отсосала»?

— То, что она сосала. Работала языком. Целовала. В выставочном зале. Вот так! — И он трясет рукой.

Под пластырем у меня начинает дергать порез на большом пальце.

— Не надо ссориться с Джоной, — говорит Кенни, пока мы оба идем к бару. — Он тебя любит.

— Да, — отвечаю я, — именно поэтому он и дал Дженет присосаться к себе.

Замечание довольно глупое и несправедливое. В конце концов, я ведь первая оттрахала бармена.

— Какая еще Дженет? — спрашивает Майк. — Так звали мою бывшую.

— Твоя бывшая носила пистолет на поясе? — спрашиваю я.

Майк скашивает глаза на ряд бокалов, висящих у него над головой.

— Что-то не припомню такого. — Он кивает на угловой отсек: — Ты хотела поговорить.

В угловом отсеке холодно. И растрескавшийся винил, покрывающий сиденья, очень холодный. Холод несет и сквозняк из окон на улицу. Для тепла я обхватываю себя руками и стараюсь, чтобы зубы у меня не стучали. Теперь, когда я оказалась здесь, я не знаю, что сказать. Знаю только, что уходить и оставлять после себя кавардак в чужом доме некрасиво.

— Я… — начинаю я.

— Ты о той ночи? — перебивает меня Майк.

Я концентрируюсь на верхней пуговице его фланелевой рубашки:

— Вроде того.

— Дело в том, что я терпеть не могу такие разговоры. Они выбивают меня из колеи.

Я моргаю — наверное, я выгляжу как идиотка или как ночное животное, на которое направили автомобильные фары — и переношу свое внимание с пуговицы на его лицо.

— Они и меня выбивают из колеи, — замечаю я. — Но я чувствую себя как заплесневевшая гуща твоего кофе.

— Из-за того, что ты привела меня домой… и… так что ли?

— Да.

Он кивает головой и сжимает губы.

— Обычно ты так не делаешь?

— Нет.

— А как? Как ты обычно делаешь?

Мне удается сложить вместе кончики пальцев и пожать плечами.

— Это все из-за того парня, да? — спрашивает он. — Того, что набирает себе чашку за чашкой бесплатный кофе и не выпивает его?

Сердце мое уже стучит барабанным боем.

— Да, — снова говорю я. — Но дело в том, что я сама все здорово испоганила.

Мне неловко, но я ничего не могу поделать: я чувствую, как по моим почти отмороженным щекам катятся горячие слезы. Стирая их, я вожу по лицу локтем, скрытым под шерстяной тканью пальто.

— Вот, — говорит Майк, протягивая мне бумажную салфетку.

— Спасибо. — Я скатываю ее пальцами, не сразу осознавая, что сижу перед парнем, которому придется подбирать все мои бумажные катышки, сбежавшие со стола на пол. — Прости, — говорю я, прихлопывая салфетку, чтобы расправить.

— А он тебя любит? — спрашивает Майк.

— Мы с ним дружим с первого класса.

— Ничего себе. — По голосу понятно, что это производит на него впечатление. — Со мной такого никогда не случалось, — продолжает он. — Никогда ни с кем так не дружил.

— Ты ни с кем не дружишь, — говорю я, — ты просто трахаешься.

Он отрицательно качает головой.

— Да и я тоже ни с кем, — продолжаю я, тяжело вздыхая. — Честно говоря, мне его… очень не хватает.

Майк почесывает между носом и углом рта. Потом протягивает руку.

— Ну что, дружим? — спрашивает он.

Я свожу брови над переносицей. Я совсем не уверена, что…

Он смеется.

— Да брось ты, — говорит он. — Дружим! Ну, ты понимаешь, платонически. Будем просто приятелями. Друзьями.

Я улыбаюсь, вкладываю свою заледеневшую кисть в его руку и пожимаю ее.

— Друзья так друзья.

Когда мы с Майком идем к бару, Индия бросает на меня скользяще-небрежный взгляд. Пытается разглядеть признаки страдания. Или близкого самоубийства. Даже принимая во внимание то, что она, может быть, и не поверила, что я близка к самоубийству, я ведь все-таки сказала ей об этом. И она лучше знает. Ведь отсутствие практической смекалки, которая позволила бы мне осуществить планы по сведению счетов с жизнью, вовсе не означает, что я не могу почувствовать близкого дыхания смерти. Поэтому, как гример какого-нибудь репортера провинциальной телестанции, ведущего трансляцию с места событий, она все время следит за моим психическим состоянием, стараясь не упустить появления любого дефекта на моем сияющем, как масленый блин, лице.

А мне нравится быть скворцом.

Клеваться, истошно орать, показывать сопернику спину.

Индия мой друг. Майк мой друг. Кенни мой друг. Тимоти мой друг. Дженет…

Нет, так далеко лучше не заходить.

Это мои друзья. Стоит позвать, и они тут как тут. Орут, клюются, дерутся и все такое. Мы — часть еще большей людской стаи, той, что оставила свои имена на истертой до мягкости бумажке из-под сиденья в «Бургер Кинг». И все мы — часть той семьи, что гораздо больше, чем два человека, ответственные за наше появление на свет. Мы — часть всего человечества и ведем себя так, как это естественно для людей, хотя иногда знание того, что для людей естественно, выколачивают из нас, называя индивидуализмом. Нам навязывают понятия о том, как «полагается себя вести». А мы — стая. Мы можем драться за хлебную крошку, но, когда на нас нападает хищник, мы объединяемся.

Никто не может жить сам по себе.

Особенно я.

А я — особая часть человечества. Потому, что у меня есть Джона.

Называйте его хоть задушевным другом, хоть моим сиамским близнецом. Какая разница. То, что было между нами, — это совершенно особые отношения. А я взяла и все изгадила. И исправить все могу только я.

Но, чтобы все исправить, мне надо его увидеть. Как только он обнаружит, что тайник в Хоуве пуст, он вернется домой. Если я буду у него в квартире…

— Поможешь мне взломать одну дверь? — спрашиваю я Индию.

Майк закатывает глаза и вновь смотрит на ряд бокалов над своей головой.

— Я этого не слышал, — говорит он.

— А я слышал, — вклинивается в разговор Кенни.

— А где? — спрашивает Индия.

Я залпом допиваю пиво из стакана Кенни.

— В квартире Джонза.

— Ну наконец, — говорит Индия.

Аминь.

Мы не просто набор молекул ДНК. Мы — собрание воспоминаний. Наши воспоминания определяют то, кем мы являемся, что мы думаем, каковы наши реакции на стресс, страх, страдание, радость, секс, любовь… И, в отличие от собраний, выставляемых в музеях, собрание воспоминаний не статично, оно все время меняется. Воспоминания не могут обрести раз и навсегда застывшую форму. И поскольку я — сумма своих воспоминаний, ни больше и ни меньше, я тоже не застыла, я тоже все время меняюсь. Я не статична. Сейчас я не смогла бы отрезать от себя Джону, как не смогла бы отрезать себе голову. Мы срослись мозгами, потому что у нас одни и те же воспоминания. И, как это бывает у сиамских близнецов, навеки соединенных друг с другом, каждый из нас — все же самостоятельный человек.

Просто мы неотделимы друг от друга.

И я могу все исправить.

Я могу все исправить.

Надеюсь, что смогу.

Когда я спросила Индию, не поможет ли она мне, парни, вероятно, решили, что это приглашение относится ко всем. Майк закрыл бар, и они с Кенни уселись на заднее сиденье машины Индии.

— Мы тебе поможем, — сказал Кенни, когда мы с Индией на них уставились.

— Что ты делаешь? — раздается у меня над ухом свистящий шепот Индии. Позади нее Майк и Кенни отталкивают друг друга, чтобы лучше видеть, что происходит.

— Пытаюсь открыть дверь кредитной карточкой, — отвечаю я. — А ты как думаешь?

— Толкай сильней, — говорит Майк, вытягивая из-за спины Индии руку и тыча пальцем в дверную стойку. — И согни немного карточку.

— Спасибо, — отвечаю я. — Что бы я без тебя делала.

Bсе мы стоим в коридоре многоквартирного дома, где живет Джона. Жуткая дыра, а не дом. Он настолько обветшал, что даже презирающие порядок хиппи и обитатели Озерных лесов при всем желании не обнаружили бы здесь никакой живописной небрежности. Стены и весь коридор заляпаны пятнами подозрительного вида. Любой, увидев это жилище, решил бы, что сотрудникам музея платят такие мизерные деньги, что их не хватает на приличное существование. Вообще-то это и в самом деле так. Но Джона не уезжает отсюда в основном потому, что обитатели дома относятся друг другу по принципу «живи сам и давай жить другим». Боже, ведь никто даже не выглянул из двери и не позвонил в полицию сообщить, что трое дураков взламывают соседнюю квартиру!

Кенни наклоняется вперед.

— Все как в плохом кино, — говорит он громким шепотом. — Он может вернуться в любую минуту и…

И тут я практически падаю, чуть не ударив Джону головой в живот.

—.. Открыть дверь, — заканчивает Кенни.

Я встаю.

— Привет, — говорю я Джонзу.

— Пока, — говорит Кенни, ни к кому конкретно не обращаясь. И, проявляя максимум дружеской поддержки, на который только способен, он направляется назад по коридору и исчезает из виду, спускаясь по лестнице. На нижних ступенях он начинает вопить что-то напоминающее «Люби меня нежно». Потом хлопает входная дверь. Где-то кричит недовольная женщина.

Индия и Майк сделаны из более прочного материала, чем трус Кенни.

Они выдерживают на пять секунд дольше.

— Ну что, похоже, здесь все в порядке, — произносит Индия. — До встречи, Уичита. Джонз, до встречи.

Майк покашливает.

— Да, все отлично. Пока.

И они с Индией поспешно ретируются вслед за Кенни.

— Не хотите кофе? — слышу я голос Майка и их затихающие шаги вниз по лестнице.

— Привет, — отвечает мне Джонз. Смотрит на кредитную карточку в моей руке. — Что, сработало?

Я прячу руки за спину.

— Похоже на то.

— Когда открываешь ею дверь, это портит магнитную полоску.

Я киваю головой. У меня имеется маленькая извинительная речь, которую я мысленно написала и заучила по дороге сюда, но, только… только когда Джонз открыл дверь, все полетело в тартарары.

— Я думал, ты хочешь со мной расстаться, — говорит Джонз. — А ты… ты здесь, пытаешься проникнуть ко мне в квартиру. — Он берется рукой за верхнюю перекладину дверного косяка, и его длинные пальцы обхватывают перепачканную древесину.

Я смотрю на его пальцы. Вспоминаю ту карусель. «Давай же. Доверься мне».

— Могла бы и постучать, — говорит он.

— И ты бы меня впустил?

Он смотрит на меня:

— Думаю, что впустил бы.

— Джона! — зовет голос, который я с трудом узнаю. — Кто это?

Дженет. Старается, чтобы ее голос звучал сексуально.

И сосательно-соблазнительно.

— Тут мне хотят продать систему сигнализации, — отвечает Джонз через плечо.

Я наклоняюсь и поднимаю коробку из-под сигар, которую я положила на пол, начав свою неудавшуюся карьеру взломщика.

— Вот, — говорю я. — Это тебе, бесплатно. Мог бы и не тратиться на поездку в Хоув.

И с силой тычу коробкой ему в живот.

Глава 25

И поворачиваюсь, чтобы уйти.

Уже почти ухожу.

Вам приходилось читать книжки, где одни только сожаления о несделанном? Где героине надо было бы твердо стоять на своем и бороться за свое счастье? Вероятно, всю оставшуюся жизнь я буду писать мемуары о том, чего не сделала. Потому, что мне не хватает смелости, потому, что мне стыдно, потому, что Джонз смотрит на меня с такой улыбкой, которой я у него никогда раньше не видела.

Почти ухожу.

Но в двух шагах от лестницы я вспоминаю свою мать, то, как она живет с отцом. Что, если бы ей удалось сделать свой спинной хребет более твердым и преодолеть страх и гордыню и все эти «так полагается»? Может быть, тогда она прожила бы оставшуюся жизнь с Джередом Лиакосом. А мы с Джоной были бы братом и сестрой. А может быть, нас вообще не было бы.

Но мы есть.

И я не моя мать.

И я не буду повторять ошибки своих родителей.

Наших родителей.

Я разворачиваюсь и делаю пару шагов к двери Джоны (он все еще наблюдает за мной и пытается восстановить дыхание, сбившееся от неожиданного тычка коробкой из-под сигар), потом, оттолкнув его, прохожу в квартиру.

— Ладно, заходи, — говорит Джонз.

Там на диване сидит Дженет. Вся в пламенеюще-красном, такая тропически-экзотическая, что совсем не к месту в этой дыре.

— Привет, — говорю я ей.

— Привет, Уичита. Это ты продаешь сигнальные системы?

— У тебя есть своя машина? — спрашиваю я.

Она недоуменно мигает:

— Д-да…

— Тогда будь добра, залезай в нее и рули домой. Знаю, это невежливо и все такое, но мне надо поговорить с Джонзом.

Это, конечно, невежливо. Но все же лучше, чем если бы я вцепилась ей в горло и задушила на месте.

Она пристально смотрит на меня. Потом на Джону. Затем скрещивает руки на груди и одаривает меня взглядом охранника: «Это ты сперла коробку печенья в кондитерском отделе?»

Это совсем не идет к ее красному платью и всему остальному.

— Все это довольно странно, — произносит она непревзойденным тоном наемного стража порядка. Ее рука начинает шарить по поясу, наверное, в поисках кобуры, но — к счастью для меня — этого украшения в ее наряде сегодня нет.

— Прости, — говорю я, подавая ей пальто. — Я тебя провожу.

— Нет уж, спасибо. Я и сама найду дорогу. — Она встает и берет пальто из моих вытянутых рук. У двери она оборачивается: — Вообще-то, ты же помнишь, я спрашивала, все ли у вас кончено. — Она улыбается Джонзу, и жестяные коровки болтаются в ее ушах. — Если не договоритесь, позвони мне.

— Спасибо, — отвечает он.

Я что-то бормочу и захлопываю дверь за ее красной задницей с подпрыгивающими помпонами. Не выношу красные помпоны, даже если вдруг оказывается, что у них достаточно ума и стойкости, чтобы не видеть серы в ушах Неряхи Джефа.

Но вот дверь закрыта, и я в полной растерянности. Вся моя бравада сходит с меня так же, как сошла вся информация с магнитной полоски на моей кредитной карте. Джонз все еще стоит там, куда я его оттолкнула, прокладывая себе дорогу в его квартиру. Опустив глаза, он смотрит на коробку из-под сигар и водит пальцем по контурам красавицы на выгнувшейся от удара крышке. Черные волосы свесились ему на лоб, и мне не видно его лица.

Но все равно.

Я слышу, как его палец трется о картон коробки.

Этот звук бежит вниз по моей спине, и мне хочется плакать. Я открываю рот, чтобы сказать, что я сожалею о случившемся и что я ухожу. Но он говорит:

— Сегодня я заходил к твоей маме.

Я закрываю рот.

— Зачем?

Он поднимает глаза, убирает волосы со лба и улыбается, потом кладет коробку на стол.

— Она задала мне тот же вопрос. Сказала, что я должен быть в другом месте.

И, произнеся эту загадочную фразу, он плюхается на диван и сбрасывает ботинки. Я сажусь на пол. Я слишком устала, чтобы искать стул.

Интересно, не повредил ли скальпель наши мозговые извилины? Может, он разрезал их, как нож на благотворительном церковном обеде разрезает двухслойный шоколадный торт? Я больше не могу этого выносить. Меня все крепче засасывают паника и двухслойная черная тоска, и я говорю первое, что приходит мне в голову:

— Извини, что испортила тебе свидание.

Но это вовсе не значит, что мне уже не хочется плюнуть на туфли Дженет. Отсосала… Тоже мне!

Молчание.

Я гляжу вверх и вижу, что Джона, нахмурившись, смотрит на меня. Похоже, он несколько смущен.

— Ты считаешь, что это было свидание? — спрашивает он.

— Разве нет?

— Она постучала. Я открыл дверь. Первое, что пришло мне в голову, — что у нее в той маленькой сумочке пистолет, поэтому я и впустил ее. Это было скорее не свидание, а насильственное вторжение в квартиру.

— И она не спросила…?

Он отрицательно качает головой и не дает мне закончить.

— Это я виноват, — говорит он. — Я поцеловал ее в тот день, когда ты уехала. Сразу после твоего отъезда.

— Вот как!

— Вот так. — Он опускает руку и начинает играть бахромой старого вязаного пледа, в который он завернул меня в тот вечер, когда я чуть не умерла от холода в сугробе. — А что ты скажешь о Майке? — спрашивает он.

Я не отрываю глаз от бахромы и от пальцев Джоны.

— О Майке?

Джона издает печальный смешок.

— Прости, — говорит он. — Может быть, в ту ночь я сделал слишком поспешное заключение. Но я подумал, что ты и он… — голос его замирает.

Я сглатываю.

— Что касается Майка, ты не ошибся. Мы… — Я делаю рукой неопределенное движение. — Мы… я… я выбрала не того мужчину.

— А!

Звук его вдоха скребет по моей спине сильнее, чем шорох его пальца по поверхности картона.

— Да. А как насчет Морган?

Кожа вокруг его глаз собирается в складочки:

— Морган?

— Да. И зеленого «вольво». И красных помпонов. И торчащих… — я прикладываю кисти обеих рук к своей груди. — …Морган.

— Морган…

— Ну да, Морган.

— Зачем копаться в прошлом?

— Вот значит как! — Я складываю руки на груди, но вдруг понимаю, что я, наверное, выгляжу не лучше Дженет.

— Преступника вывели на чистую воду, — говорит он.

— Не издевайся, — отвечаю я. — Я вас видела.

— Видела не видела, разницы никакой, — говорит он. — Я же сам тебе сказал. Даже не пытался скрыть.

— Я и не говорила, что пытался.

— Но имела в виду.

— Не имела.

— Имела.

— Не имела.

Он запускает пальцы себе в волосы, и голова его падает на спинку дивана:

— Ну, и о чем мы с тобой спорим?

— О тебе и о Морган.

— Нет, — говорит он, — о тебе и о Майке.

— Нет.

— Да.

И я начинаю смеяться в тот самый момент, когда замечаю, что плечи Джоны трясутся и что он едва может дышать от смеха.

Но вот улыбка уходит из его глаз. Он наклоняется вперед и берет мое запястье в свою ладонь.

— С Морган был только секс, — говорит он. — Мне было семнадцать, и у меня дым валил из ноздрей…

— Тебе было шестнадцать, — перебиваю я.

— Хорошо, пусть шестнадцать.

— А Майк — это скальпель, — говорю я. — Чтобы отрезать нас друг от друга, тебя и меня.

— Напомни мне, чтобы я спросил тебя, что это значит, — говорит он. — Я не совсем понял.

— Ладно, проехали.

Я слышу, как его палец шуршит по коже моего запястья, скользя по венам. Слышу через долю секунды после того, как чувствую это. Звук запаздывает, как удары молотка с дальней стройки. Молоток беззвучно ударяет по гвоздю. А когда он поднимается, слышен звук удара железа по дереву. Я чувствую, как кожа соприкасается с кожей. И только потом звук шороха достигает моих ушей. И глаза Джоны — черные дыры на полотнище неба, и я падаю, падаю…

Друзья навеки.

Я снова делаю вдох. Я вдыхаю воздух и этим прерываю свой полет в бесконечность.

— Я…

— Спасибо, что привезла эту коробку, — говорит он так тихо, что я почти не слышу.

— Я знаю, что ты поехал туда, чтобы взять ее…

Он сжимает мое запястье, и я снова оглядываюсь на прошлое и вижу бесконечность будущего.

— Я ездил в Хоув не за коробкой, — говорит он. — Я и так все помню. Я поехал туда за тобой.

Я протягиваю свободную руку, чтобы отвести упавшие ему на щеку волосы.

— Тебе еще нужен спасатель? — спрашиваю я. — У меня есть опыт такой работы.

Он улыбается, и его щека двигается под моими пальцами.

— А где твой нимб?

— Да вот же он.

Своими губами я чувствую тепло его губ.

А за окном, на кедре, на секунду проснулся скворец и сонно пропел пару тактов своей песенки другим членам стаи. А потом снова засунул голову под темное крыло и погрузился в сон.

Примечания

1

Cheetah — в переводе «гепард». (Здесь и далее примеч. перев.)

2

Стиль тирольских песен с гортанными горловыми перекатами.

3

Примерно 163 см.

4

Около 180 см.

5

Завтра (исп.)

6

Университет имени Джона Хопкинса имеет известную в США больницу.

7

Жгучий латиноамериканский перец.

8

Аналог нашего «до шестнадцати».

9

Намек на пословицу «Март приходит, как лев, а уходит, как ягненок».

10

Мультипликационный персонаж.

11

Фамилия героини «Грей» в переводе значит «серый».

12

Персонаж сказки «Алиса в стране чудес».

13

Намек на известный сюжет народной сказки.

14

День «Д» (D-Day) — в американской военной терминологии — день начала операции.

15

Намек на традиционные вопросы Санта Клауса при вручении подарков детям.

16

Фунт равен 453,59 грамма.

17

Magpie Bird (Сорока-Белобока) и Maggie (имя матери) созвучны.

18

Намек на библейское сказание о ките и Ионе, которого он проглотил — «Джона» по-английски «Иона».

Content

Кэрен Бришо
Как бы нам расстаться

Благодарности

Глава 1

Глава 2

Глава 3

Глава 4

Глава 5

Глава 6

Глава 7

Глава 8

Глава 9

Глава 10

Глава 11

Глава 12

Глава 13

Глава 14

Глава 15

Глава 16

Глава 17

Глава 18

Глава 19

Глава 20

Глава 21

Глава 22

Глава 23

Глава 24

Глава 25

Примечания