Леонов Николай Иванович

Макеев Алексей Викторович

Бриллиантовая пуля

Николай Леонов, Алексей Макеев

Бриллиантовая пуля

Гуров телевидение не любил, да и телевизионщиков, за редким исключением, – тоже. Если у него выдавалась свободная минута, а случалось это очень редко, он предпочитал проводить ее в кресле с книгой, благо родители, уезжая на Украину, оставили библиотеку ему. Причем с книгой не электронной, а самой настоящей, с пожелтевшими от времени страницами, потрепанным коленкоровым переплетом и очень специфическим запахом. Так что телевизор Гуров смотрел только в силу крайней – понимай, служебной – необходимости. А вот слушать его Льву Ивановичу в последнее время невольно приходилось каждое утро.

Дело в том, что его жена Мария Строева, между прочим, народная артистка России, с некоторых пор взяла за правило вставать раньше его, а сам он поднимался в шесть часов утра. То ли заклятые подруги ей посоветовали, то ли начиталась модных нынче глянцевых журналов, пестрящих советами, как удержать мужа, но она решила, что Гуров ни в коем случае не должен видеть ее неприбранной, вот и встречала его по утрам на кухне не только завтраком, но и свежим макияжем вкупе с уложенной прической. И, сколько ни говорил ей Гуров, чтобы она не истязала себя, а лучше поспала лишний часок, а то и два, что он ее любит и непричесанной, и ненакрашенной, она продолжала издеваться над собой, а заодно и над ним, потому что, как входила в кухню, так тут же включала телевизор. И работал он вроде бы негромко, но его постоянное бубнение здорово действовало на нервы. Утренние, якобы развлекательные, передачи, перемежавшиеся новостными выпусками, никакого удовольствия Льву Ивановичу не доставляли, но он их вынужденно терпел – должна же получать Мария хоть какое-то удовольствие от своего идиотского подвижничества.

Вот и сегодня, занимаясь утренней гимнастикой, Гуров автоматически слушал телевизор, но вдруг насторожился, резко бросил отжиматься от пола и быстро вошел в кухню. Его настроение, и так далеко не лучезарное, испортилось еще больше, потому что диктор сообщил, что сегодня днем было совершено покушение на жизнь губернатора Новоленской области Михаила Михайловича Косолапова. Ну, днем – это по их местному времени. И находился сейчас губернатор в больнице, где был уже прооперирован, и его состояние оценивалось как критическое. От каких-либо прогнозов врачи воздерживались, что переводилось на русский язык однозначно: «надежд на выздоровление нет».

– Маша, а собери-ка ты мне сумку с учетом их погоды, – попросил Лев Иванович.

– Думаешь, без тебя не обойдется? – погрустнела она.

– Это вряд ли.

– Так я с некоторых пор постоянно держу ее наготове. Мне только теплые вещи туда доложить.

Лев Иванович пошел в ванную, и, пока стоял под душем, туда заглянула жена и сказала:

– Лева! Там Петр!

Генерал-майор Петр Николаевич Орлов был не только непосредственным начальником Гурова, но и его давним другом, так что можно было не церемониться.

– Маша! Скажи, что я ему перезвоню, – попросил Лев Иванович.

– Лева, ты не понял – он уже у нас, – объяснила Мария.

– Тогда он не «там», а здесь, – поправил ее Гуров, поняв, что «земля уже горит под ногами». – Скажи, что я сейчас выйду.

В авральном порядке приведя себя в порядок, он вышел из ванной и прошел в кухню, где, судя по голосам, и был Орлов.

– Я все правильно понял? – вместо приветствия спросил его Лев Иванович.

– Если ты слышал экстренное сообщение, то да, – кивнул тот.

– Надо посмотреть хоть, где это, – направился в зал Гуров, чтобы включить компьютер.

– Не стоит, я тебе и так могу сказать, что это Якутия.

– Ну, спасибо, Петр! – поклонился ему Лев Иванович.

– Кушай на здоровье, причем в буквальном смысле, – невозмутимо ответил Орлов и объяснил: – Времени у тебя только на чашку чая и бутерброд, а потом кое-куда поедем.

– Как я понимаю, не на работу, – ерническим тоном заметил Гуров.

– Потрясен твоей догадливостью. В темпе, Лева, в темпе! Начальство ждать не любит!

– Маша! Посмотри в Интернете, что там с Якутией, – крикнул в сторону зала Гуров и, наскоро сжевав бутерброд, запил его остывшим кофе из ее чашки.

Выйдя в зал, он увидел, что дорожная сумка уже стоит на столе, а рядом с ней высится гора из шерстяных носков, свитеров и прочих теплых вещей, включая даже пакет с новым термобельем, которое Маша совершенно непонятно зачем ему купила, но поскольку он никогда в жизни ничего подобного не носил, то оно так и валялось в шкафу.

– Лева, ты сам отбери, что тебе укладывать, – попросила, не оборачиваясь, сидевшая за компьютером жена.

– Только не это, – ткнул пальцем в сторону термобелья Гуров.

– Даже не думай! – решительно заявила Мария, поняв, что он имел в виду. – Между прочим, у них уже за тридцать, и обещают дальнейшее понижение температуры! Это у нас тут не декабрь, а не пойми что, а там – Сибирь! И морозы соответствующие!

– Ну, а носки шерстяные я как носить буду? Я же в них все равно в сапоги не влезу.

– В гостинице походишь, не думаю, что там будет очень уж тепло, – не унималась она. – И дубленку наденешь! Даже не спорь!

Дубленка Гурова добила. Неизвестно, чем руководствовалась Маша, покупая ее, но это чудо, а точнее, чудовище канадского производства, мало того, что было на отнюдь не маленького роста Льве Ивановиче по самые щиколотки, так еще и толщину имело такую, что он выглядел в ней, как вставший на задние лапы медведь-гризли. О том, чтобы водить в ней машину, и речи быть не могло, а пешком Гуров передвигался по Москве крайне редко, да и погода совсем не способствовала ее эксплуатации, вот и пылилась дубленка в шкафу.

– Маша права, – поддержал ее Орлов. – Климат там далеко не ласковый, так что не ерепенься, а то отморозишь себе все, что только возможно.

– Черт с вами! – сдаваясь, пробурчал Гуров.

– Да собирайся ты, в конце концов! Нас уже ждут! – поторопил его Петр.

– Ну, и где нас ждут? На работе? Или уже в аэропорту?

– Вам забронированы билеты на шестнадцатичасовой рейс на Якутск, а там пересядете на местный самолет. Вылет из Домодедова. Так что еще успеешь и за вещами заехать, и пообедать перед дорогой.

– Так с какого перепуга эта порка-гонка? – удивился Гуров.

– Рыбовод нас у себя дома ждет, – объяснил Петр.

А вот это уже что-то новенькое! Рыбовод, а в миру Андрей Сергеевич, был заместителем министра, и отношения у них с ним складывались не самые теплые, особенно у Орлова, потому что разносы он получал с завидной регулярностью, но и до Льва Ивановича доносились их отзвуки. А Рыбоводом они его называли за глаза потому, что тот не так давно завел у себя в кабинете очень большой аквариум с самыми разнообразными рыбками, за которыми трепетно ухаживал.

Гуров удивленно уставился на друга, и тот ему подтверждающе покивал:

– Именно так! Он меня с постели поднял. Причем я в отличие от тебя даже бутерброд слопать не успел. А вот подробности, как говорится, письмом.

– Значит, прижало его под самое под не могу, – хмыкнул Гуров. – Ну, а ты по нисходящей уже за нас взялся!

– Скажи спасибо, что хоть немного поспать тебе дал, Стаса-то я еще раньше разбудил и взбодрил, – обиженно заявил Орлов и усмехнулся: – Ну, куда же вы друг без друга?

– И где он?

– Вот он-то как раз и будет тебя в аэропорту ждать, а пока на дачу за тулупом поехал.

Станислав Васильевич Крячко был, как и Гуров, полковником-важняком и их третьим другом, стаж этой дружбы исчислялся не одним десятком лет.

В коридоре Мария сунула им наспех сделанные бутерброды и сказала:

– Левушка! Я тебе сумку соберу, но только очень прошу ничего из нее не выкладывать.

– Да уж понял я, что ты мне туда положишь.

– У меня днем репетиция, а вечером спектакль, так что давай сейчас попрощаемся. К Новому году хотя бы вернешься?

– Да если бы я это сам знал! – пожал плечами Лев Иванович.

В результате этих препирательств-прощаний вышли они из дома довольно скоро. Дорога много времени не заняла, и, к удивлению Гурова, оказалось, что Рыбовод жил в самом обыкновенном доме в районе Новых Черемушек. Лет двадцать, а то и больше, назад он, несомненно, относился к категории элитных, но теперь, на фоне новостроек, таковым уже не являлся. Открыл им сам хозяин, причем в тренировочном костюме, и с ходу предложил:

– Пойдемте на кухню.

Там хозяйничала, судя по возрасту, его жена, причем зареванная до такой степени, что лицо опухло, а от глаз остались только щелочки.

– Ну, хватит уже, Лиза, – попросил ее Рыбовод. – Бог даст, обойдется!

– Вы садитесь и покушайте, – рыдающим голосом предложила она гостям. – Андрей же вас спозаранок поднял, наверное, и кофе даже попить не дал. Я тут наспех кое-что скулемала, так что не обессудьте. Вы уж его извините – горе у нас!

– Ну, все, Лиза! Иди! Дай нам поговорить! – выпроводил ее муж, и она, хлюпая носом, ушла.

– Садитесь и не стесняйтесь, – показал им на накрытый стол Рыбовод, – а я пока объясню, что к чему.

– А вы? – удивился Орлов. – Разве вы с нами не поедите? А то неудобно как-то получается!

– А мне, Петр Николаевич, кусок в горло не лезет! – Хозяин дома отошел к окну и, приоткрыв его, закурил, выпуская дым на улицу. – Так что ешьте и не обращайте на меня внимания, а если какие вопросы появятся, то спрашивайте.

Орлов с Гуровым присели к столу, на котором никаких разносолов не наблюдалось, а были обыкновенные оладушки, а в отдельных вазочках лежали мед и сметана.

– Вы мед берите, он дикий, сибирский. Говорят, самый полезный, – предложил им Рыбовод.

– Когда пристав говорит – садись, как-то неудобно стоять, – процитировал шепотом Гуров, и они с Орловым начали есть оладушки с медом, причем и то, и другое оказалось необыкновенно вкусным.

– Короче, ты, Гуров, все равно на месте все узнаешь, так уж лучше я сам тебе скажу, – приступил к разговору Андрей Сергеевич. – Косолапов – мой зять, муж моей родной старшей сестры Татьяны.

– Простите, что перебиваю, Андрей Сергеевич, но это он вам звонил по поводу Савельева? – спросил Гуров.

– Он, – кивнул тот. – У него в области их отделение есть. А теперь, когда с Мишкой такое случилось, мне уже Татьяна позвонила и попросила направить туда именно тебя, потому что ты лучший из лучших. – Гуров мгновенно вскинулся и хотел было сказать, что он не слесарь, чтобы по вызову являться, но Андрей Сергеевич не дал ему и рта открыть: – Ты мне свой характер не показывай! Я его и так хорошо знаю! И то, что ты меня не любишь, тоже. Так что считай, что я тебя просто прошу помочь как человек, чей родственник попал в беду. Очень прошу! И довериться в этой ситуации я могу только тебе, причем из-за твоего же характера, потому что ты никаких авторитетов не признаешь и до сути докопаешься, несмотря ни на что. Такой расклад тебя устраивает?

Лев Иванович, соглашаясь, кивнул. Он увидел, что замминистра, который, едва затушив одну сигарету, тут же закурил другую, изо всех сил старается держать себя в руках, а на самом деле здорово нервничает. И было это не только из-за того, что случилось с его зятем, но и потому, что просить подчиненных о чем-то он явно не привык – раньше-то только приказывал.

– Может, тебе это и не пригодится, но ты просто должен знать, с какими людьми придется дело иметь и чего от них ждать, потому что сибиряки – народ особый, – продолжил Андрей Сергеевич.

Рассказанная Рыбоводом история была сугубо домашней, не для посторонних ушей, но она прояснила ситуацию, заодно в корне изменив отношение Орлова и Гурова к этому человеку, которого они, мягко говоря, недолюбливали.

Итак, родители Андрея и Татьяны были врачами, в черт знает каком поколении, и работали в Кремлевке, хоть и на рядовых должностях, но ведь в Кремлевке же! Совершенно естественно, что Татьяна пошла по их стопам и училась в Первом «меде», планируя стать, как отец, хирургом. И вот после пятого курса она поехала врачом со стройотрядом и познакомилась со служившим в стройбате недалеко от их общежития восемнадцатилетним парнем-сибиряком, это и был Косолапов, а образование у него тогда было всего восемь классов. Что она в нем нашла, неизвестно, но влюбилась насмерть, а он в нее – еще сильнее, несмотря на то что она была старше его, красавицей отнюдь не являлась и к тому же имела баскетбольный рост – 185 сантиметров, так что ее с детства дразнили «дылдой».

Понимая, что родители ни в коем случае не одобрят ее выбор, Татьяна изо всех сил скрывала и свои чувства, и свою с ним переписку. А поскольку Андрей был в то время по уши влюблен в девочку из параллельного класса, то понимал ее, как никто, и хранил письма Михаила в своем столе среди старых учебников. Он вообще очень любил свою сестру, которая, будучи на десять лет старше, его и вырастила, потому что мать, поступив в заочную аспирантуру, решила писать диссертацию, и тут выяснилось, что она беременна. Отец и Татьяна уговорили ее оставить ребенка, который в тот момент был ей совсем не ко времени, и она сдалась, но поставила условие, что они будут ей всячески помогать. Отец, конечно, обещал, но в результате все заботы о малыше легли на плечи Татьяны. Диссертацию, кстати, мать так и не написала.

Окончив интернатуру, Татьяна стала полноправным хирургом. Родители никак не могли понять, почему она изо всех сил отбивалась и отбилась от ординатуры, а объяснение было простое – в ординатуре учатся два года, а в интернатуре – один год, вот она и подгадала так, чтобы к моменту, как Михаил демобилизуется, уже высшее образование получить. Наступил час Х – Михаил пришел к родителям Татьяны знакомиться.

– Впечатление было незабываемым, – вспоминал Андрей Сергеевич. – Ростом под два метра, белобрысый, голубоглазый, а главное, абсолютно невозмутимый и уверенный в себе на двести процентов. Как там у О’Генри? «Свеж, как молодой редис, и незатейлив, как грабли». Родители были в шоке! А когда они узнали, что у него даже полного среднего образования нет, да он еще родом из глухого таежного поселка, мама забыла о том, что она интеллигентная женщина, и скандалила, как базарная баба. Самыми приличными выражениями были: «лапоть деревенский» и «валенок сибирский», а уж о том, что он не по себе дерево рубит и все остальное в этом духе, я вообще молчу. А Мишка был непробиваемо спокоен и только повторял: «Мамаша! Не волнуйтесь вы так! Я вашу дочку люблю и всю жизнь любить буду! Я ее никогда ничем не обижу! Я в жизни всего достигну, чтобы она мной гордиться могла!» Мама на это огрызнулась, что медведица из леса ему мамаша, а не она. Надо заметить, что отец себя посдержаннее вел, но тоже за словом в карман не лез. А потом мама поставила вопрос ребром: Татьяна, если окончательно с ума сошла, может уезжать с этим мужланом, но тогда пусть забудет о том, что у нее есть родители, а уж порог их дома она никогда в жизни больше не переступит. Михаил совершенно спокойно повернулся к сестре и спросил: «Что скажешь, Танюша?» А она в ответ улыбнулась ему: «Куда муж, туда и жена». Потом повернулась к родителям и сообщила: «Вообще-то мы уже зарегистрировались». Ну, это они еще как-то пережили, потому что разводы законом не запрещены, но папа предупредил, что Миша пропишется в их квартире только через их, родительские, трупы, не раньше! А мама добавила, что только сибирской родни в тулупах и валенках с мешками и баулами им в доме и не хватало. Татьяна же неожиданно заявила, что это она из квартиры уже выписалась, потому что отказалась от распределения в Москву и отправляется по направлению в распоряжение Новоленского облздравотдела. Как в этот момент родителей удар не хватил, до сих пор не пойму – они ведь столько сил приложили, чтобы организовать ей целевое распределение к ним в Кремлевку, кланялись, унижались, чтобы персональный запрос на нее организовать. И вдруг все это прахом пошло! Причем из-за какого-то деревенского увальня из глухого сибирского медвежьего угла! Этого мама выдержать уже не смогла! Белая стала как мел, а потом металлическим голосом произнесла: «Делай что хочешь, но запомни, что дочери у нас больше нет!», ушла в спальню и дверью хлопнула, а отец – за ней. А Мишка на это сказал: «Танюша! Я тебе своей жизнью клянусь, что ты никогда об этом не пожалеешь!» В общем, собрала сестра свои вещи, что потеплее, шепнула мне, что будет писать на Главпочтамт, до востребования, а родителям ничего говорить не надо, если сами не спросят, и ушли они. Наверное, родители все-таки надеялись, что этого не случится, потому что, когда я за Татьяной и Михаилом дверь захлопнул, оба из спальни выскочили и, увидев, что ни дочери, ни нежеланного зятя в квартире нет, так на диван и рухнули. «Чтобы я больше имени Татьяны в этом доме не слышала!» – только и прошептала мама.

– И долго продолжалось это молчание? – спросил Орлов.

– Семь лет. Но, как потом оказалось, имя Татьяны не произносилось только при мне, а вот между собой родители о ней частенько говорили. А тогда я через день на Главпочтамт бегал – все письма ждал. Первое не скоро пришло, я уже волноваться начал. Сестра писала, что побывали они в Мишкиной деревне и тут же в Новоленск уехали. Мишка на завод пошел и в вечерний техникум поступил, который, между прочим, за два года окончил, Таня по специальности работала, а жили они в общежитии. Это уже потом мы узнали, что не больно-то ласково ее Мишкина родня приняла, а в Танькиных письмах все было просто чудо как хорошо. Я их в том же тайнике держал, где раньше Мишкины письма хранил – она их с собой забрала. Потом у них Мишутка родился – точная копия отца, и она с ним дома сидела, денег, естественно, меньше стало. Она мне об этом не писала, но я ведь и сам все понимал, поэтому стал им деньги посылать. Мне родители на буфет школьный давали, а я из дома бутерброд захвачу и сыт. На кино и все такое деньги возьму, а сам никуда не хожу. А как поднакоплю немного, так сразу Тане отправляю. Ругалась она, конечно, но, видно, нелишними они у них были, потому что обратно ни разу не отослала. Фотографии частенько вместе с письмом присылала, и их с Мишкой, и детей – они у них подряд идут: Степан, Емельян и наконец Наташка, на этом решили остановиться. Мишка – и как он умудрялся? – еще и учиться успевал, потому что после техникума на заочный в институт поступил. Я к тому времени уже на юридическом учился и теперь отправлял им свою стипендию.

– А почему вы в медицинский не пошли? – поинтересовался Гуров.

– Из духа противоречия. Родители решили на мне отыграться, раз уж из Таньки великого врача не получилось, к тому же школу я окончил с золотой медалью. А потом Танька написала, что не надо больше деньги посылать, потому что Мишка стал начальником цеха и им на жизнь хватает. И это при том, что он в тот момент еще институт не закончил! Кстати, он и там всего четыре года учился, большинство предметов экстерном сдавал. Как-то я с занятий возвращался и вдруг вижу, от нашего подъезда «Скорая» отъезжает. Непонятно почему, но я сразу понял, что она у нас была. Взлетел по лестнице, в квартиру ворвался и услышал голоса родителей из спальни. Мама рыдала и все повторяла: «Ну, как она может быть такой бессердечной? Ну, хоть бы телеграмму прислала с одним-единственным словом «Жива»! Нам бы и этого хватило! Ведь нет больше сил в неизвестности жить!», а папа ее утешал, говорил, что, если бы с ней что-то случилось, то Михаил обязательно нам сообщил бы, что не похож он на подлеца, и все в этом духе. Ну, тут уж я не выдержал, вошел и сказал, что все у Таньки нормально, что четверо детей уже у них, что она мне регулярно пишет и фотографии присылает. Что тут началось! – Рыбовод даже головой покрутил.

– Представляю! Крайним стали вы! – усмехнулся Гуров.

– Кто же еще? Оказалось, что я не сын, а выродок и исчадие ада! Что решил родителей в гроб вогнать! Что мог бы и раньше сказать, что у сестры все в порядке, а не заставлять отца с матерью ночами в подушку рыдать. Я заикнулся было, что мама сама запретила имя сестры в доме произносить, а потом махнул рукой, принес им все Танькины письма и фотографии, на кровать бросил и ушел от греха подальше. Потом до самого вечера слышал, как они там внуками восхищались, письма читали и перечитывали, удивлялись, что Михаил смог таких высот всего за несколько лет достичь, и все в этом духе. Затем полночи письмо Татьяне писали – телефона у них тогда еще не было, его поставили, когда Мишка директором завода стал. И после всего этого родители начали требовать, чтобы Татьяна со всем семейством погостить приехала. Но тут ведь нужно было подгадать, чтобы и отпуска у нее с мужем совпали, и дети старшие на каникулах были, так что приехали они только через два года, как раз под Новый год, когда Мишку уже главным инженером назначили. Родители к их приезду готовились, как к приему коронованных особ: квартиру до блеска отдраили, продуктов закупили, детям билеты на Кремлевскую елку достали, а Таньке с Мишкой – на самые новомодные спектакли. Свою спальню решили им отдать, сами в мою комнату перебрались, меня на раскладушку выселили, а детей решили разместить на диване в зале, благо тот раскладывался до неимоверных размеров. В общем, дурдом был настоящий. Поехали мы их в аэропорт встречать на двух машинах: на нашей и еще такси заказали. Они наконец появились: на Таньке – шуба до земли из непонятного меха и шапка соболья, на Мишке – дубленка, что тогда редкостью было, и шапка-ушанка тоже из соболя, да и дети одеты соответственно. А уж багажа-то! Мама стоит, плачет и не знает, к кому первому бросаться: то ли к дочери, которая тоже слезами заливается, то ли к внукам, а потом начала от одних к другим метаться. Постепенно все немного успокоились, и папа спросил, показывая на Танькину шубу: «Это что?», а Наташка, она тогда еще не очень хорошо говорила, ему ответила: «Это лысь! Папа настлелял! А теперь соболя бьет маме на субу!» Танька и объяснила, что зима в Москве не то что у них, вот она и надела, что полегче, а на морозы у нее волчья, потеплее. А уж как домой приехали и они стали гостинцы доставать, так отец с мамой сели возле стола и молча провожали глазами каждую банку и сверток, потому что слов подходящих подобрать не могли. Одна трехлитровая банка красной икры чего стоила! Да и все остальное ей под стать было. Мы такого даже в продуктовых наборах, что родителям к праздникам выдавали, не видели. Среди прочего они достали кедровые орехи, а мы их в глаза не видели и не знали, что с ними делать. А Мишутка солидно так нам объяснил, что они очень полезные и что они нам их сейчас почистят. Сели вчетвером вокруг журнального столика и, как проворные белки, целую тарелку нашелушили, причем Наташка тоже изо всех сил старалась. А когда уже за столом сидели, мама, расплакавшись, начала у Мишки прощения просить за все те гадости, что ему тогда наговорила, что ей нужно бы получше в людях разбираться, что должна была сразу понять, какой он серьезный человек. Он ее слушал-слушал, а потом заявил: «Бросьте вы, мамаша! Я же еще тогда сказал, что всего достигну, чтобы Танюша мной гордиться могла. Чего ж вы на меня удивляетесь? Вы лучше сыну своему удивляйтесь, который много лет все деньги, что скопить мог, нам отправлял. И за это ему наша великая благодарность и скромный подарок». И Мишка достал настоящий японский видеомагнитофон – по тем временам редкость необычайная, у спекулянтов он стоил столько, что за эти деньги можно было и «восьмерку» подержанную купить. Родители у меня были советской властью пуганные и тут же всполошились – откуда, мол? А Мишка объяснил, что был в командировке в Японии по вопросам закупки оборудования, вот там-то мне подарок и купил.

– В общем, Михаил положил ваших родителей на обе лопатки, – констатировал Орлов.

– Это была только присказка, потому что на следующий день родители, встав пораньше, чтобы завтрак на всю ораву приготовить, застали Михаила уже на кухне, где он мясо через мясорубку прокручивал, а племянники мои вокруг крутились и очень деятельно ему помогали: Мишутка мясо резал, Степан, обливаясь слезами, лук чистил, Емельян муку просеивал, а Наташка с самым серьезным и сосредоточенным видом ему помогала, из-за чего половина муки была на полу, а вторая – на ней. Ну, Мишка и объяснил, что решил настоящих сибирских пельменей налепить. Мама в ступор впала, а папа только растерянно спросил: «А Таня что же?» А Наташка ему серьезно так: «Мама у нас хилулк. В ее луках зизнь теловека, поэтому ей ничего луками делать незя!» А тут и сама сестрица появилась в японском кимоно и тапочках каких-то затейливых с помпонами, заспанная и довольная, как кошка. Мишка увидел ее и, глядя на детей, только укоризненно головой покачал: «Ну вот! Разбудили маму!» А она подошла к мужу, прижалась, потерлась об него щекой и в ванную поплыла. Посмотрел на все это отец и ехидно так маме сказал, ее же передразнивая: «Ох, пропадет наша дочка в Сибири! Ох пропадет!» А Мишка им на это добродушно так: «Да бросьте вы! Что нам, трудно, что ли?» Тут мама вконец растерялась: «Мишенька! А кто же готовил, стирал, убирал, пока детишки маленькие были, а ты учился?» Он в ответ расхохотался: «Угадайте с трех раз!» Вот такой у меня зять! Но это он только с Танькой и детьми такой добрый, а на самом деле – кремень! У него вся область по одной доске ходит!

– Как же он губернатором стал?

– Когда все разваливаться начало, он уже давно был директором завода. Посмотрел Мишка на этот бардак и понял, что помощи ждать неоткуда и спасение утопающих – дело рук самих утопающих. Собрал команду из таких же, как он, людей, и начали они область спасать. И спасли! Так что, когда губернатора выбирали, люди за него все, как один, проголосовали. Вот с тех пор он и правит там единовластно. Правда, была одна попытка его сместить, но ничего из этого не вышло, из-за чего на него даже покушались. Но все обошлось, и его снова назначили губернатором. А поскольку теперь опять начнут губернаторов выбирать, то альтернативы ему нет. Конечно, если он выживет и решит потом на прежней должности остаться, – поправился Рыбовод.

Гуров хотел спросить, что это значит, но тут за дверью кухни раздались какие-то непонятные звуки, потом она открылась, и в кухню пулей влетел рыжий, необыкновенно пушистый и уже не совсем маленький, месяцев пяти от роду, котенок сибирской породы. Он застыл, выгнув спину и подобрав лапы, но, поняв, что противников не предвидится, сразу успокоился.

– А-а-а! Явился, бандит! – буркнул Андрей Сергеевич, а на самом деле в его голосе послышалась какая-то даже родительская любовь к котенку.

Тот же, начисто проигнорировав как его самого, так и его тон, запрыгнул на подоконник, уселся там и стал по-хозяйски осматривать то, что стояло на столе.

– А ну, Ермак, марш отсюда! – приказал Андрей Сергеевич.

– За что же вы такого красавца не любите? – спросил Орлов, любуясь котом. – Вам же его, наверное, сестра в подарок привезла?

– Она, – подтвердил Андрей Сергеевич. – Если б я тогда знал, что из того пушистого комочка вырастет, то отправил бы его с ней обратно или отдал кому-нибудь.

– Чем же он так плох?

– А всем! Вот у нас до него Васька жил – от старости умер. Так он был и ласковый, и добрый. Бывает, с работы придешь, так он навстречу бежит и заранее мурчит, об ноги трется. А этот? Характер у него независимый, на колени никогда в жизни сам не запрыгнет и ласкаться тоже не будет. Спит исключительно на нашей постели рядом с женой, она ему даже специальную подушку сделала. У нас в зале пальма стоит – еще от родителей жены осталась, так этот паразит об нее когти точит, а с остальных цветов листья обгрызает. А главное, рыболов чертов, повадился из моего аквариума рыбок таскать. Я сначала удивлялся, куда они деваются, а потом его прямо на месте преступления застукал. Стоит, паршивец, и с неописуемо брезгливым выражением морды лапой в аквариуме шарит. Охотничек! Оказывается, жена его и до этого за подобным занятием заставала, и даже вылавливала оттуда пару раз, когда он, не удержавшись, в воду сваливался, а мне ничего не говорила. Так и пришлось рыбок на работу перевезти, а то бы всех извел. Одно хорошо – мышей ловит мастерски, еще совсем крохой был, а уже ловил, но не ел ни разу, а приносит, чтобы похвалиться, прямо к нашей кровати. Один раз мне в тапочек положил, но это он мне мстил за то, что я его газетой отходил. Между прочим, за дело – а нечего было на стол во время ужина запрыгивать! А ну, марш отсюда! К маме иди! Утешь ее, а то ей сейчас плохо.

Или котенку надоело сидеть на подоконнике, или он, решив, что ничего нового и интересного в кухне нет, заскучал, или действительно понял, что «маме» он нужнее, но тут же спрыгнул на пол и убежал.

– То есть с вашей женой он ладит? – спросил Петр.

– Еще бы он с ней не ладил, если она его все время защищает и кормит на убой.

– Андрей Сергеевич! Вы сказали, что вашей жене плохо. Это из-за ранения Михаила Михайловича? – вернулся к делу Гуров.

– Не только. Таня серьезно больна – ревматоидный артрит у нее, но знаем об этом только мы с женой. Она же тогда, когда чертенка этого привезла, в Москву не просто погостить приезжала, а обследоваться.

– То есть мужу она не сказала? – удивился Орлов.

– Нет. Ей нужно срочно менять климат, потому что холода Татьяне категорически противопоказаны. Если Мишка об этом узнает, то он, естественно, все ради нее бросит – у него же в любом застолье, даже на Новый год, первый тост всегда за нее. А она знает, что для него вся жизнь в этой области, которую он из дерьма вытащил и конфеткой сделал, вот и молчит. И нас заставила пообещать, что ничего ему не скажем.

– По-моему, это неразумно, – покачал головой Орлов. – Я не специалист, но точно знаю, что с этим заболеванием шутки плохи, тем более что оно неизлечимо.

– Просто вы не знаете, как они любят друг друга, – объяснил замминистра.

– Андрей Сергеевич, что вы можете сказать о Косолапове именно как о губернаторе? – спросил Гуров. – То, что он пользуется уважением в своей области, и так понятно. Но что еще?

– Сильный, властный, жесткий, умный, самостоятельный, – перечислил Рыбовод и нехотя добавил: – Даже слишком самостоятельный!

– То есть даже не удельный князь, а самодержец местного значения? – уточнил Лев Иванович, и тот в ответ согласно кивнул. – Андрей Сергеевич! Вы меня не первый день знаете, и о том, что я не дипломат, тоже, поэтому выскажусь напрямую. До нашего рейса времени еще много, а вы не только Петра Николаевича, но и меня спозаранок сюда пригласили. Почему именно домой? Все, что мы от вас узнали, вы могли бы рассказать нам и в своем кабинете. Отсюда вывод: вы хотите сказать что-то такое, что не решились бы произнести там. Вы и сейчас сомневаетесь, говорить или нет, хотя именно от меня зависит расследование этого дела. Так я вам помогу. Вы подозреваете, что за покушением на вашего зятя стоит Москва? Что его самостоятельность перешла все границы и его решили остановить таким способом?

– Да! – отвернувшись, тихо проговорил замминистра и объяснил: – Если бы некоторые заинтересованные люди в соответствующих структурах знали о болезни Татьяны, то Михаилу просто сообщили бы об этом, и вопрос с его, причем добровольной, отставкой решился бы быстро и бескровно, но они этого не знали. Отсюда и покушение.

– И ваша жена теперь переживает по поводу того, что сдержала слово и не сообщила Косолапову или кому-то из их детей о болезни Татьяны? – спросил Орлов.

– И меня в этом упрекает, – вздохнул замминистра.

– Как сейчас самочувствие Михаила Михайловича?

– Как я понял, балансирует на грани жизни и смерти.

– Кто же его оперировал? Татьяна Сергеевна? – поинтересовался Гуров.

– Да, никому не доверила. Вообще-то она главврач областной больницы, но по-прежнему оперирует, а сейчас возле него дежурит – ей в его палате кровать поставили, да и все дети с внуками возле него.

– То есть они никому не верят и охраняют его сами, опасаясь, что его могут попытаться добить, – понял Лев Иванович. – Ну, что ж, если это все, что вы хотели нам сказать, то мы, пожалуй, пойдем. Обещаю вам, что обязательно разберусь в этом деле, кто бы за ним ни стоял.

– А я сейчас позвоню Тане и скажу, что тебе можно верить, тогда и она, и дети будут с тобой откровенны, – пообещал Андрей Сергеевич и протянул Гурову листок бумаги. – Вот тебе номер телефона, по которому можно говорить совершенно откровенно, и звони мне в любое время дня и ночи. Если нужна будет какая-нибудь помощь – сделаю все, что смогу. И что не смогу – тоже, несмотря ни на что, – твердо заявил он. – У меня, кроме этой семьи, родни нет, потому что родители мои уже ушли, а нам с женой детей бог не дал. Я очень надеюсь на тебя, Гуров.

– А когда было по-другому? – пробормотал Лев Иванович так тихо, что замминистра его не услышал. Или сделал вид, что не услышал.

Они втроем вышли из кухни, и Гуров, увидев свет в зале, заглянул туда. Жена Андрея Сергеевича сидела в кресле, на коленях у нее, пузом вверх и растопырив лапы, балдел котенок, животик которого она машинально гладила, а сама в это время смотрела на стоявшую перед ней на столике большую фотографию, где в окружении детей и внуков были сняты супруги Косолаповы. Почувствовав его взгляд, она повернулась, и Лев Иванович, подойдя к ней, сказал:

– Спасибо вам большое за вкусные оладушки, и не беспокойтесь ни о чем, я обязательно во всем разберусь. – Она благодарно ему покивала, а Гуров, взяв в руки фотографию, стал рассматривать тех, с кем ему предстояло иметь дело.

Потом, попрощавшись с хозяевами, Орлов и Гуров вышли из квартиры и переглянулись – таким они замминистра не видели никогда, оказалось, что Рыбовод нормальный человек, который тоже умеет чувствовать и переживать, а не отдающий приказы робот, запрограммированный на разносы. Они не стали вызывать лифт, а пошли вниз по лестнице – им нужно было поговорить наедине, потому что даже при водителе Орлова не все можно было сказать – мало ли что?

– Петр! Мне нужно все, что сможешь найти на новоленского генерала и вообще на все их управление, – начал Гуров.

– Немедленно запрошу из кадров его личное дело да и об остальных справки наведу, – пообещал Петр.

– Если успею, то посмотрю его до отъезда, а если нет, то ты мне потом все очень подробно перескажешь. И возьми у аналитиков справку по этому региону. Далее. Потряси смежников на предмет того, что творится в области, но только очень аккуратно.

– Ты думаешь, что в Новоленске бушуют сепаратистские настроения? Что там зреет заговор по поводу отделения Сибири от России? – спросил Орлов.

– А как еще можно понять слова Рыбовода о том, что его зять слишком самостоятелен? – спросил его в ответ Лев Иванович. – Хотя, – пожал он плечами, – может быть, он имел в виду как раз его хозяйственную деятельность? Ладно! На месте разберусь! Следующее. Связываться со мной будешь по второму телефону – береженого, как говорится, и бог бережет.

Спустившись, они сели в машину и поехали в управление, а по дороге говорили все больше о ненормально теплом в этом году декабре и в связи с этим прогнозах на произрастание садово-огородных культур на даче у Орлова.

У себя в кабинете Гуров вытащил из сейфа все свои записи и, перебирая их, прикидывал, что может пригодиться в этом деле, но ничего не нашел, потому что бывать в том регионе ему еще не доводилось, связей никаких у него там не было, а уж кто из криминальных авторитетов или законников мог там обосноваться – одному богу ведомо. Было там, правда, отделение ЗАО «Сибирь-матушка», главу которого, того самого Савельева, о котором он спрашивал у Рыбовода, Лев не так давно здорово выручил, так что было к кому обратиться за помощью. Но сделать это Гуров собирался только в самом крайнем случае, потому что при мысли о том, как эти чертовы сибиряки «обошли его на вороных», подсунув Марии джип, потому что он сам наотрез отказался от любых видов благодарности, у него тут же портилось настроение. Включив компьютер, Лев начал изучать сайт Новоленской области, но досмотреть до конца не успел, потому что Петру принесли документы, и он отправился их смотреть. Справка аналитического отдела ситуации не прояснила, уровень преступности в области был до того низкий, что просто не верилось, да и преступления в основном были не тяжкими: «хулиганка» и «бытовуха». Как ни странно, но наркоты не было начисто, хотя по всей Сибири этой заразы, причем самой разнообразной, хоть пруд пруди, а в связи с отсутствием на территории области колоний побегов тоже не было. И тогда он стал читать личное дело начальника Новоленского областного управления внутренних дел генерал-майора Юрия Петровича Тарасова, который и пребывал-то в этой должности всего три года. Ну, что сказать? Служака как служака. Милиционер потомственный. Звезд с неба не хватал, через ступеньку не перескакивал, досрочно званий не получал, но и особо значительных проступков за ним не числилось.

– Петр, узнай поточнее, что он за человек, – закрывая дело, попросил Гуров. – Поищи общих знакомых. Если сам знаешь кто прав, то мимо него это дело пройти не могло – должен же был кто-то тылы прикрывать. За ним самим, судя по документам, ничего не числится, но могли прихватить через кого-то из близких: дети, отец с матерью, бабушка с дедушкой, жена, ее родственники… Словом, не мне тебя учить.

– Да, я эту папку уже листал. Остались у меня кое-где свои люди, так что попробую позвонить и поговорить, – пообещал Орлов.

– Как только что-то узнаешь, тут же сообщи, – поднимаясь, попросил Гуров. – Ладно! Пойду я, а то уже время поджимает. Сначала домой за вещами заеду, а оттуда уже в Домодедово.

– Ты, Лева, там поаккуратней. Главное, себя не подставляй. Если это действительно то, о чем мы думаем, то вони будет много, а уж последствия – самые непредсказуемые. Ну, ни пуха ни пера!

– Пошел к черту! – ответил Гуров.

– Вообще-то, я, собственно, у себя в кабинете нахожусь, но некоторые аналогии все же просматриваются, – хмыкнул Петр. – Дежурку возьми!

– Только до дома, а то что же, она будет ждать, пока я поем? А в аэропорт я на такси доберусь.

– Ничего! Подождет! Рокфеллер нашелся!

Дома Гуров наскоро похватал, не разогревая, то, что приготовила ему жена, и, схватив сумку, в которую даже не заглянул, чтобы заранее не расстраиваться, сел в дожидавшуюся его дежурную машину. В Домодедово он успел вовремя исключительно благодаря мастерству и наглости водителя, который, наплевав на все правила, несся сломя голову – ну, кто же из гаишников будет своего тормозить? Так что регистрацию прошел буквально в последнюю минуту.

В накопителе его уже дожидался взвинченный Стас, который попытался было высказать другу все, что он думает о его пунктуальности, но не успел, потому что при виде Крячко Лев Иванович не выдержал и расхохотался. И было от чего: потрепанный тулуп, за которым Стас ездил на дачу, где зимой чистил в нем снег и занимался прочей хозяйственной деятельностью, выглядел крайне непрезентабельно, а на голове у него была большая собачья шапка – он уверял, что она теплее. Рядом с ним стоял объемистый чемодан, переживший вместе с хозяином все его командировки, можно сказать, неодушевленный ветеран милицейской службы, а к нему был прислонен пакет, из которого нагло выглядывал далеко не новый и даже подшитый валенок. В руках же Крячко держал дивно пахнущий чем-то очень вкусным пакет. Так что парой они оказались весьма примечательной, потому что на Гурове были надеты барская дубленка и норковая шапка, да и дорожная сумка была под стать: дорогая и элегантная. Вот и косились на них люди, кто – с откровенной усмешкой, а те, кто был экипирован не лучше Стаса, – понимающе.

– Младшенького завсегда обидеть просто, – привычно огрызнулся Стас. – Только посмотрю я, как ты, Лева, будешь в своей навороченной дубленке там казачка плясать – Новоленск ведь расположен гораздо севернее Якутска. Да и сапоги у тебя для их морозов не предназначены, а я вот соответствующе оделся!

– Ну, во-первых, дубленка эта канадская и, по идее, для морозов как раз должна сгодиться, а в сапоги я термоноски надену, которые мне Маша купила, так что как-нибудь обойдусь. А во-вторых, скажи, ты с собой ничего пожевать в дороге не прихватил? А то лететь нам долго, поесть я толком не успел, а на особую пищевую ценность аэрофлотовских обедов я бы надеяться не стал.

– Зачем мою жену обижаешь? – возмутился Стас. – Она мне тут целую сумку провизии собрала и даже термос с чаем не забыла. Будет чем перекусить. А лететь нам, кстати, всего около семи часов.

– Ладно, давай по делу. Как я выяснил, в Новоленске существует отделение фирмы Савельева, которое возглавляет Александр.

– Да, я с ним уже созвонился, и он нас будет встречать.

– А вот теперь звони ему и скажи, чтобы не высовывался, – потребовал Гуров. – И вообще, мы с ним не знакомы. Он у нас будет своеобразным засадным полком, который выступит в нужный момент, но никак не раньше.

– Есть основания? – насторожился Крячко.

– И очень существенные, – выразительно проговорил Лев Иванович. – Так что предупреди его, что мы с ним свяжемся уже на месте, а встречаться, если в этом возникнет необходимость, будем только конспиративно.

Стас удивленно вытаращился на друга, но, зная, что тот практически всегда оказывается прав, спорить не стал и позвонил.

– Кстати, а как его имя и отчество? – спросил Гуров. – Не буду же я обращаться к нему «Сашка» и на «ты»!

– И зря! Хотя «Сашка» для тебя, конечно, перебор, но Александром звать вполне можешь. А по поводу того, что они все друг другу «тыкают» и к тебе так же обращались, так ты просто не так понял. Видишь ли, для них то, что они стали говорить тебе «ты», это не панибратство, а признак того, что они приняли тебя в свой круг, это, если хочешь, проявление уважения и предложение дружбы, знак того, что ты свой.

– Не подводи под панибратство философскую платформу, – скривился Гуров.

– Да ну тебя! – отмахнулся от него Стас. – А полностью его зовут Александр Александрович Романов. Так что можешь звать его «Санычем».

– Ух ты! Полный тезка Александра Третьего. А «Саныч» мне подходит.

– Ты подробностями поделиться не хочешь? – спросил Крячко.

Очень кратко, в нескольких словах, Гуров ввел его в курс дела.

– Хреново, однако! – задумчиво почесал затылок Стас. – Давненько мы в такое дерьмо не влипали!

– Брось! – вздохнул Лев Иванович. – Мне иногда кажется, что мы как вляпались в него много-много лет назад, так до сих пор в нем и барахтаемся.

– Какая жизнь, такая и служба, – философски заметил Крячко. – Как работать будем? С нас же там глаз не спустят!

– Как всегда работали, так и будем. Нам не впервой!

И Гуров был совершенно прав, потому что за долгие годы совместной службы-дружбы их взаимопонимание дошло до того, что им не то чтобы поговорить, а даже переглядываться не нужно было. Они по одному поведению друг друга уже знали, и о чем каждый из них думает, что собирается делать и что надо делать в этой обстановке самому.

– То есть я, типа, «подай-прими», включаю дурака, налаживаю контакт и отвлекаю на себя, а ты будешь думу думать.

– Только не заиграйся! – предупредил его Лев Иванович.

– Обижаешь, начальник, – скорчил плаксивую рожу Крячко.

Объявили их рейс, и они, подхватив свои вещи, направились к выходу. Чтобы облегчить другу жизнь, Лев Иванович взял у него пакет с провизией, хотя Стас пытался его отстоять, подозревая друга в досрочном покушении на их будущий обед и объясняя, что он ему не мешает, потому что чемодан он подталкивал ногой.

В самолете оказалось довольно тепло, и друзья, убрав одежду и ручную кладь в ящики, не стали дожидаться, когда пассажиров начнут кормить, а, распространяя по салону чарующие ароматы домашней еды, перекусили под насмешливыми взглядами остальных пассажиров, что их нисколько не смутило – их вообще уже давно ничего не смущало. Устроившись поудобнее, они задремали – а что еще оставалось? Обсуждать новое дело было бесполезно из-за недостатка информации, читать – так не то освещение, а вставить в уши наушники, чтобы музыку слушать, – этого в привычке не было.

Разбудило их движение по проходу, когда стюардессы повезли коробки с едой. Вот тут-то остальные пассажиры, сравнив запахи, и приуныли – наши родные авиалинии еще не скоро научатся готовить, как дома. Тем не менее Гуров с Крячко отказываться от обеда не стали, потому что неизвестно, когда еще поесть придется, и отдали должное жесткой аэрофлотовской курице с невразумительным гарниром, а потом снова задремали.

Аэропорт Якутска недаром считался международным – оборудован он был весьма достойно, но друзьям некогда было его рассматривать, потому что выяснилось, что регистрацию на их рейс на Новоленск уже объявили, и они бросились к стойке.

В самолете местной авиалинии оказалось совсем не так тепло, как в «Боинге», на котором они прибыли из Москвы, так что Крячко, плюнув на приличия, переобулся в валенки прямо в салоне. И оказался совершенно прав, потому что в отличие от Гурова, у которого начали очень чувствительно подмерзать ноги, чувствовал себя прекрасно. Лев Иванович молча терпел, чтобы не нарваться на насмешки друга, и старался незаметно разминать ступни, потому что даже если бы захотел, то термоноски надеть не смог бы – они были в сумке, а сумка в багаже. Так что, когда их самолет приземлился в аэропорту Новоленска, Гуров был зол, как сто тысяч чертей, естественно, на себя, но на вопросы и реплики Стаса старался отвечать предельно лаконично, чтобы не сорваться на ни в чем не повинного Крячко. К счастью, их встречали, прямо у трапа стояла самая обыкновенная «Газель».

– Капитан Кравцов, прибыл за вами, – лихо откозырял им полицейский, бросив руку к форменной шапке с опущенными ушами, а пар у него изо рта валил, как у закипавшего чайника. – Давайте быстрее в машину! – с ходу оценив совершенно неподходящую одежду Гурова, предложил он.

Лев Иванович сильно сомневался, что в «Газели» будет намного теплее, чем на улице, но выбора не было, и он первым шагнул в сторону машины, причем чувствовал себя при этом так, словно на нем вообще ничего не было надето и он стоял на морозе совершенно голый – хваленая канадская дубленка для сибирских морозов не подходила начисто, а уж о том, что ног он практически не чувствовал, и говорить нечего.

– У нас вещи в багаже, – сказал ему хозяйственный Крячко, потому что Лев Иванович сейчас готов был не то что о сумке забыть, а дьяволу душу продать, лишь бы оказаться в тепле и оттаять.

– Не волнуйтесь, все получим, – заверил его Кравцов.

Гуров с трудом – и из-за необхватной дубленки, и из-за замерзших ног – втиснулся в микроавтобус и очень удивился – там было не то что тепло, там было даже жарко. Он осмотрелся и увидел, что изнутри машина была в несколько слоев обита какой-то тканью, да и печка работала на полную мощность. По телу начало разливаться блаженное тепло, и больше всего сейчас Гуров боялся элементарно заснуть, опозорив навек в глазах местных ментов столичных сыскарей. Он изо всех сил боролся со сном, когда в машину сели Крячко, с дорогим его сердцу пакетом с едой, и нагруженный их багажом Кравцов.

– Ничего, товарищ полковник, – мгновенно поняв состояние Гурова, сказал капитан. – Сейчас чайку, крепенького, горяченького, с лимончиком, выпьете и взбодритесь. А если кофе любите, так и его сготовим.

Ехать им пришлось недолго, да и сам город оказался совсем не крупным. Областное управление внутренних дел находилось в двухэтажном кирпичном здании явно дореволюционной постройки, с высоченными потолками и чудом сохранившимися следами былой роскоши: покрытой позолотой лепниной, огромными двустворчатыми дверями, паркетным полом и облицованными причудливыми изразцами печами.

– Тут до революции золотопромышленник один жил, – объяснил Кравцов. – А потом чего тут только не было!

– Странно, что все это сохранилось, – недоуменно заметил Стас, показывая рукой вокруг.

– А чего же красоту рушить? – удивился капитан. – Она-то чем виновата? У нас и мебель кое-какая с тех пор осталась – качество тогда было не в пример современному, на века делали.

– Почему так пусто? – вяло удивился Гуров.

– Так рабочий день еще не начался, – объяснил Кравцов. – Время-то у нас совсем другое.

Они поднялись на второй этаж и, миновав пустую приемную, вошли в кабинет начальника управления. Генерал-майор Юрий Петрович Тарасов оказался мужчиной лет под шестьдесят, невысоким, с выпирающим животиком и совершенно лысым, причем был он без кителя, в одной форменной рубашке с галстуком, потому что в кабинете было жарко, что с удовольствием отметил Лев Иванович. Тарасов вышел к ним навстречу из-за большого старинного стола и, представившись, радушно сказал:

– С приездом, товарищи полковники! Душевно рад видеть здесь московских сыщиков, хотя повод для знакомства не самый приятный.

Гуров и Крячко тоже представились и стали с помощью Кравцова снимать верхнюю одежду.

– Сейчас мы самовар взбодрим, вы чайку попьете, чтобы согреться, а там и поговорим за завтраком – проголодались небось в дороге, – продолжал говорить генерал, включая электрический самовар. – Чай у нас хороший, настоящий китайский.

Слушая его, Гуров подошел к печке и прислонился к ней спиной, чтобы окончательно оттаять.

– Да, товарищ полковник, дубленка у вас замечательная, но не по нашим местам, – заметив это, сказал Тарасов. – Мы вам тут тулупы и валенки дадим – я с военными уже загодя договорился, только размеры уточнить надо, а то замерзнете вы у нас или, не приведи бог, заболеете. Как я тогда Москве отвечать буду, что вас не уберег? Мне же за вас голову снимут, потому что позвонили и предупредили, что лучшие из лучших приедут. Да и как иначе? Дело-то из ряда вон выходящее! Это же с ума сойти надо, чтобы в нашего губернатора стрелять! Если народ этого ненормального раньше нас поймает, то ему не жить! У нас в Сибири, что морозы, что характеры, крепкие! Так, какие у вас размеры-то?

Гуров и Крячко ответили, и Кравцов тут же вышел в приемную, чтобы позвонить, а Лев Иванович, вопреки своему обыкновению никогда не одалживаться во всех смыслах этого слова, воспринял эту заботу хозяев с благодарностью, потому что уже понял, что иначе он тут просто не выживет.

– Ну, вот и самовар поспел! Прошу откушать! – пригласил генерал, подхватывая его и перенося на стол для заседаний, с которого успевший уже вернуться Кравцов вовремя снял белоснежную скатерть, закрывавшую приготовленные для завтрака приборы и тарелки с разнообразной мясной и рыбной нарезкой и колечками лимона и апельсина. – Тимофей! Скажи Семеновне, чтобы горячее несла. – Кравцов быстро вышел и очень скоро вернулся, кивком дав понять начальнику, что все в порядке. – Ну, тогда садись с нами – мало ли какие вопросы у полковников появятся.

– Юрий Петрович! Подскажите, который час, – попросил Гуров. – Нам надо местное время поставить.

Тот посмотрел на свои наручные часы и ответил, а полковники перевели свои часы.

– Я смотрю, Юрий Петрович, что вы совсем сибиряком заделались? – заметил Лев Иванович, с большой неохотой отлепляясь от печки, но желание выпить горячего чая пересилило.

– Так я здесь уже три года.

– За что же вас сюда сослали? – спросил Гуров, садясь к столу и наливая себе чай покрепче, да еще два кружка лимона положил, и стал, обжигаясь, понемногу пить, чувствуя, что начинает просыпаться.

– Не поверите – сам попросился. Ну, рассудите, где бы я еще генерала получил? Так и служил бы в полковниках до самой пенсии. А тут новоленского начальника управления как раз сняли, место освободилось, а наплыва желающих сюда ехать как-то не оказалось. Вот я и подсуетился! Жена, как узнала, так в крик кричала, а потом посидела, подумала, и желание стать генеральшей перевесило. А сейчас ничего, освоилась уже.

– Да, чай у вас действительно знатный, – похвалил Лев Иванович. – Не такой уж я его ценитель, но подобного никогда не пробовал.

– Так я же говорил, что он настоящий, – довольно усмехнулся генерал.

– Я, с вашего позволения, похожу немного, чтобы ноги размять, а то из самолета в самолет, они совсем затекли, – сказал Гуров.

– Да бога ради! – ответил генерал.

Лев Иванович начал прохаживаться по кабинету, потом остановился у письменного стола Тарасова и кивнул на стоявшую на нем большую фотографию, на которой были сняты, прижавшись щеками, смеющиеся женщина и девушка:

– Генеральша и генеральская дочка?

– Они самые, – гордо подтвердил Тарасов. – Дочка в Благовещенске учится. Поздняя она у нас, выстраданная! Сколько лет моя супруга лечилась, прежде чем ее родила. Дочка хотела в Москву ехать, да я запретил. Вы уж меня простите, москвичи, но город ваш для молоденькой домашней девочки не годится – уж очень там много соблазнов и соблазнителей.

– Ну, Благовещенск на женский монастырь тоже не особо тянет, – возразил Крячко.

– Зато намного ближе, вот мы с матерью туда каждый месяц к ней и наведываемся: месяц – она, месяц – я. И проверить, все ли в порядке, и деньжат подбросить, и вещи привезти какие-нибудь. А в Москву не наскачешься! У меня, грех жаловаться, оклад приличный, но ведь и цены на самолет тоже немаленькие.

Еще немного походив по кабинету, Гуров сел за стол, где Стас, наложив себе полную тарелку всего понемногу, уже уплетал за обе щеки, и тоже начал есть.

– А за что предыдущего начальника сняли? – поинтересовался Крячко.

– Это вот Тимофей расскажет, потому что я подробностей не знаю.

– Вы кушайте, товарищи полковники, а я вас в курс дела введу, – охотно согласился Кравцов, откладывая вилку.

– Капитан! Я думаю, будет гораздо лучше, если мы все будем обращаться друг к другу по имени-отчеству, – предложил Гуров. – Не возражаете, Юрий Петрович?

– Конечно, нет, – согласился тот.

– В общем, дело так было, – начал свое повествование Кравцов. – Потапыч для всех нас, местных, бог и царь!

– Это, как я понимаю, Михаил Михайлович? – уточнил Гуров.

– Ну да! Только вы не подумайте, что это от пренебрежения какого-нибудь его так зовут! Исключительно из уважения! Если бы не он, то мы так бы и остались сидеть в… Не к столу будет сказано, но вы сами понимаете, в чем. Это же при нем наша область по-настоящему зажила, а до него черт-те что было: на всю область один его завод и куча артелей. А у нас ведь чего только нет! Только осваивать все это денег у государства не хватало, и были мы дотационной областью. А в конце восьмидесятых все у нас стало рушиться, после того, как некоторые…

– Что-то ты уж очень издалека начал, – строго заметил Тарасов, видимо решив, что его подчиненный сейчас много лишнего наговорить может.

– Извините, товарищ генерал, увлекся, – тут же поправился Кравцов. – В общем, Потапыч и своему заводу рухнуть не дал, и всех, кого только можно было, под свое крыло взял. И хоть жилось тогда нелегко и решения он принимал очень жесткие, но постоянно с народом разговаривал, по цехам ходил и объяснял, отчего, почему и зачем делает. Да и на улице к нему люди часто подходили, а он никого не чурался, от ответов не увиливал. Вот и получилось, что народ сам ему предложил нашим губернатором стать, и он согласился. Подобрал достойную команду, и начали они постепенно осваивать все, что разведано уже было, да применения не нашло. У нас сейчас все свое! И нефть, и газ, и уголь, и руды всякие, и цветные металлы. О золоте и алмазах я и не говорю, как и о лесе с пушниной – Сибирь всегда ими славилась. Все это уже освоено, люди работают и зарплату получают такую, которая, прошу прощения, Москве вашей и не снилась!

В этот момент раздался стук в дверь – причем явно ногой, и Кравцов бросился ее открывать. В кабинет, держа в руках поставленные друг на друга полные подносы, вошла пожилая женщина в белоснежном поварском колпаке и таком же халате. Капитан стал ей помогать расставлять все на столе, а она добродушно приговаривала:

– Кушайте, гости дорогие! Все свое, все здешнее! Чистенькое, без всяких нитратов и прочей гадости. По тарелкам-то вы уж сами все себе разложите, кто сколько захочет, а как съедите, я еще принесу!

В результате на столе оказалась огромная сковорода жаренной с луком картошки, посыпанной свежей зеленью, еще одна сковорода с домашними, пахнувшими чесноком котлетами, в большой плошке горой высился салат из свежих помидоров с огурцами и зеленым луком под шапкой густющей сметаны, а в отдельных тарелках лежали соленые помидоры, огурцы, грибы, квашеная капуста и еще что-то непонятное, но очень вкусно пахнувшее.

– Что значит «все свое, здешнее»? – удивился Стас.

– Газ, – кратко ответил генерал. – У нас вся область на нем живет. Есть здесь один предприниматель, который целый городок под Новоленском выстроил, но там из домов – только общежития, а все остальное – теплицы и оранжереи. Так что у нас действительно все свое.

– И лимоны с апельсинами тоже? – недоверчиво спросил Гуров.

– Да, а еще мандарины, – подтвердил Тарасов. – И все это в свободной продаже в любом магазине, а излишки – в соседние регионы уходят.

– Ну, при ваших зарплатах… – начал было Крячко, но Кравцов не дал ему продолжить:

– Станислав Васильевич! Зарплата ни при чем! Цены низкие! У нас и коммуналка копейки стоит!

– Ну, не копейки, – поправил его генерал. – Но за квартиру мы платим деньги действительно смешные, по сравнению с остальными в нашем регионе, конечно, а все потому, что попутный газ очищаем, а не сжигаем его, как в других местах. На нем-то все и держится: и ТЭЦ, и электростанция, и все остальное. Да и бензин у нас дешевый. А все прочее на уровне хорошего современного города. Потому-то весь город после покушения на губернатора и вздыбился. Беспорядков у нас нет… Пока нет, – уточнил он. – Но, если мы в этом деле быстро не разберемся, возможны варианты.

– В одном Зазеркалье я уже побывал, а теперь попал в другое, – покачал головой Гуров.

В этот момент он вспомнил о Чернореченске, где расследовал дело о покушении на мэра, местного отца-благодетеля, о том, как по всей области митинги проходили, как в церквах молебны за его здравие служили, а потом оказалось, что сволочью он был распоследней. Конечно, после рассказа Андрея Сергеевича о своем зяте о Косолапове думать так не хотелось, но как знать, может, и придется.

– Вы кушайте, пока не остыло, – начал потчевать гостей Тарасов. – А если кто под горячее желает… – и он выразительно посмотрел на стоявший у стены старинный шкаф, намекая на то, что у него там припрятано кое-что спиртное.

– Пока воздержимся, – ответил за них обоих Крячко. – Работать же еще!

Гуров посмотрел на все это изобилие и, махнув рукой, горестно вздохнул:

– Да пропади оно все пропадом! – и полез в карман за таблетками, с которыми с некоторых пор не расставался.

– Лева, может, не надо, – попытался остановить его Крячко.

– Однова живем! – отмахнулся от него Гуров.

– У-у-у, Лев Иванович! – сочувственно протянул Тарасов.

– Увы, Юрий Петрович! – развел тот руками и запил таблетки остывшим чаем.

– Да, наша клятая работа ни для кого бесследно не проходит, – вздохнул генерал. – Ну, бог даст – обойдется!

Наложив себе от души на тарелку картошки и выбрав котлету порумянее, Лев Иванович начал есть, тихонько, но совершенно искренне постанывая от удовольствия – Семеновна была поварихой от бога. А вот Крячко смотрел на друга с неприкрытой тревогой и, встретив взгляд генерала, удрученно покачал головой, а потом напомнил капитану:

– Так, что там дальше с начальником управления было?

– А-а-а! – спохватился Кравцов. – Извините, отвлекся. Ну, в общем, когда мы по-настоящему на ноги встали, то есть все у нас заработало, деньги хорошие пошли, люди зажили, как люди… Тут, в общем… – он замялся. – Ну, губернатора нашего, Потапыча то есть, решили снять, а на это место другого человека поставить. Потапыч ведь грабить область не давал, сколько положено, Москве отдавал, а все остальное – извини-подвинься. Пришлых всяких на порог не пускал, а охотников много нашлось! И из Москвы, и из Питера приезжать стали. Небось золотые горы ему обещали, откаты, подкаты да взятки разные, да только Потапыч не берет! Ему эта область родная, он тут всех пусть не по имени-отчеству, так хоть в лицо знает. Только где были все эти дельцы, когда мы область поднимали? По столицам отсиживались! А тут слетелись на все готовенькое!

– Естественно, – поддержал его Крячко. – В девяностые готовых предприятий было пруд пруди, бери – не хочу, причем за гроши. Кто бы в то время стал с производством связываться? Деньги вкладывать? Тем более в вашем регионе, где не каждый человек выдержит? А когда другие люди все уже создали, появились желающие все это отнять.

– Правильно говорите, Станислав Васильевич! – охотно согласился с ним капитан. – Вот Москва и решила Потапыча снять и поставить такого, кто не своим умом, а их жить будет, во всем соглашаться и не перечить. Да только Потапыча, видать, предупредил кто-то, а может, сам понял, откуда ветер дует, и приготовился он. Точнее, они все, кто вместе область поднимал. Я в этих делах мало что понимаю, но только в области у нас ничего государственного не осталось, все в частных руках.

– Так не бывает, – возразил ему Гуров. – Все равно какая-то часть акций должна принадлежать государству.

– Ну, я же предупредил, что мало что понимаю, – виновато пожал плечами Кравцов. – Знаю только, что наши отцы города свои головные офисы в другие регионы перевели, у нас тут с налогового учета снялись, а там встали, да еще и счета свои в местном банке закрыли. А Потапыч все деньги, что у областной администрации были, быстро на разные нужды пустил, и там почти ничего не осталось.

– Очень действенный способ – бить по карману, – заметил Лев Иванович.

– Вот-вот! – покивал ему Кравцов. – В общем, приехал сюда этот мальчишка…

– В розовых штанишках, – не удержался Тарасов. – Кажется, так их Примаков назвал?

– Да это вроде Черномырдин был? – начал припоминать Крячко.

– Какая разница! – махнул рукой Гуров. – Главное, что суть верно схвачена, – и обратился к Кравцову: – Ну, Тимофей? Приехал он и что?

– Да не один приехал, а со своими людьми. А только где им жить, если гостиница в городе всего одна, и хозяин ее на ремонт поставил.

– Один из отцов города? – понял Лев Иванович.

– Ну да! – охотно подтвердил Тимофей. – У него вся бытовуха! То есть бытовка! Нет!.. В общем, все бытовое обслуживание. Он и ресторан закрыл, и пельменные, и бани, и все прачечные с химчистками… короче, все, что ему принадлежало, а работников в оплачиваемые отпуска отправил. Ну, и куда было пришлым из аэропорта деваться? Ни побриться, ни умыться, ни в туалет сходить. Решили они тогда квартиры в городе снять, а люди-то уже предупреждены были, вот им никто и не сдавал! Так они в областной администрации на стульях спали. Ходили, как бомжи! Мятые, грязные! Злые, как черти! Но терпели!

– Так когда впереди хорошие деньги маячат, чего ж не потерпеть? – усмехнулся Стас.

– А Потапыч дела передает, но не торопится – куда ему спешить? Тут и холода подоспели! – посмеиваясь, продолжал Кравцов. – А все теплые вещи из магазинов как корова языком слизала. Пришлые-то на это никак не рассчитывали! Вот вы, Лев Иванович, душевно вас прошу, не обижайтесь, но поняли, что даже самая распрекрасная дубленка не по нашим морозам, а у них-то и этого не было – на что уж надеялись, не знаю. А на ТЭЦ нашей очень не вовремя авария случилась. Для нас, сибиряков, десять градусов в доме – нормально, особенно когда знаешь, что это для дела надо. Мы-то и снегом умоемся, да и частных домов со своими банями у нас в городе большинство, всегда найдется где помыться, а им-то каково?

– Саботажники! – не выдержав, рассмеялся Гуров.

– Вот именно! – охотно согласился с ним капитан. – И сновали они по городу голодные, холодные и грязные! В куртейках своих, рыбьим мехом подбитых, да ботиночках, в которых только в машине и ездить! Да, забыл сказать! У нас же еще и с бензином перебои начались! Так что машины служебные по гаражам загрустили.

– Ну, и чем дело кончилось? – поторопил Кравцова Стас.

– И наступил великий день! – торжественным и напевным тоном древнерусского баяна проговорил Тимофей. – Созвал Потапыч то, что раньше называлось партхозактивом. И были там все, так что я подробности от верных людей хорошо знаю.

– Подожди, в каком году это было? – спросил Лев Иванович.

– Гу-у-уров! – укоризненно протянул Крячко, недовольный тем, что его друг перебил капитана и сбил тому нужный настрой. – Какую песню испортил!

– Осенью 2008-го, – ответил Гурову нимало не смутившийся Кравцов. – То есть это, по-вашему, осень была, а у нас уже зима вовсю хозяйничала, – и продолжил: – Потапыч народу разъяснил, что Москва его работой недовольна и вот прислала ему на замену своего человека – он хитрить не умеет, говорит всегда то, что думает. Представил он этого «розовоштанного», а у того рожа до того победоносная была, что аж противно, и принялся он все, что Потапычем было сделано, хаять. И освоено все не так! И деньги из областного бюджета непонятно куда потрачены! И предприниматели от такого его бездарного руководства разбежались кто куда! И все в этом духе! А потом начал планами делиться, что и как он будет обустраивать, на что деньги тратить и так далее. Выслушали его люди в полном молчании, а потом поднялся Романов… Есть тут у нас один такой из отцов города, у него лес, лесопереработка, пушнина, то есть зверофермы, да и весь поселок Тепличный ему принадлежит.

– То есть тот, где теплицы и оранжереи? – уточнил Лев Иванович.

– Да, только у него еще много чего есть, но это основное, – кивнул Кравцов. – Встал он, значит, и говорит, а откуда, мол, деньги на все эти новшества возьмете? Тот ему отвечает, что налоговые поступления будут, да еще Москва поможет. Романов – ему: а какие налоги, если в области уже ничего не осталось? И с какой стати Москва нам помогать будет, если мы уже давно из дотационной области в донора превратились? Мальчишка в ответ: это, мол, временные трудности, мы их преодолеем, кредиты возьмем и все такое. Посмотрел на него Романов, головой покачал и сказал, чтобы съезжал этот мальчишка обратно в Москву, потому что ему здесь не работать. Парнишка тут же взвился: вы что, думаете, я на вас управу не найду? А Романов ему на это: «Ищи! Бог тебе в помощь!» Повернулся и пошел из зала для заседаний, а остальные отцы города – за ним.

– Смело, однако! – восхищенно произнес Крячко, как будто и знать не знал этого Романова, который был для него просто Сашкой.

– Мы, сибиряки, такие! – горделиво ответил Кравцов. – Ну, воцарился этот парнишка, а того не учел, что все отцы города у нас в областную думу входят.

– И встала эта дума ему поперек горла, – понял Гуров.

– Точно! Все его предложения заворачивала на раз! Да еще и санэпидемнадзор бухтеть стал, что из здания областной администрации общежитие устроили, что там уже и тараканы, и мыши, и крысы водятся, и под эту сурдинку закрыл напрочь столовую. А ТЭЦ, заметим, так и не работала, только к этому еще и перебои с электричеством прибавились, с телефонной связью, водопровод барахлить начал.

– И сколько же продержалась эта новая власть? – с интересом спросил Стас.

– Четыре месяца. А потом они поняли наконец, что на сибиряков где сядешь, там и слезешь! В Москве, видно, тоже не ожидали, что мальчишка денег просить будет, а на дворе-то кризис был, откуда их взять? Тем более что он, наверное, пообещал, что сам Москву деньгами завалит, вот и отказали ему. И тогда мальчишка этот, не иначе как от отчаяния, к нашему тогдашнему генералу обратился за помощью, чтобы тот как-то на отцов города повлиял, компроматом припугнул, чтобы они деньгами ему помогли.

– Эдакая современная экспроприация экспроприаторов, – понимающе покивал Гуров.

– А генерал ему ответил, что компроматом на этих людей не располагает, а если их тронуть, они могут и производство остановить, люди тогда без работы останутся, на улицы выйдут, и начнутся беспорядки. У мальчишки то ли от голода, то ли от холода, но в голове явно что-то перемкнуло, потому что он ляпнул, а вы, мол, на что? Или у вас автоматы игрушечные? Или в Сибири, которая всегда своими охотниками славилась, люди стрелять разучились? А у генерала тогдашнего с характером все в порядке было, хоть он и не наш, а приезжий, вот и ответил, что он не ельцинский прихвостень, чтобы по своему народу стрелять. С тем и ушел! Не знаю уж, что этот мальчишка в Москву доложил, но генерала сняли, а его обязанности стал заместитель выполнять, а он-то у нас как раз из местных, ему со своими бодаться никак нельзя. Вот тогда мы всем управлением рапорта на увольнение и подали. Тут уж, видимо, в Москве сообразили, что нас лучше в покое оставить, а то ведь и до бунта недалеко. Да и люди в столице, наверное, за Потапыча хлопотали, вот его на прежнюю должность и вернули! Ну, тут уж и мы свои рапорта назад позабирали.

– Почему же исполняющего обязанности начальником управления не поставили? – поинтересовался Стас.

– Так он только незадолго до этого полковника получил, видать, посчитали, что не дорос еще до генеральской должности. Вот к нам Юрия Петровича и назначили.

– А что за покушение тогда на Косолапова было? – спросил Гуров.

– А-а-а! Так они же тогда в аэропорту столкнулись. Ну, в смысле, мальчишка со своей командой и Потапыч. А уж как этих пришлых провожали! Под свист и улюлюканье уезжали! Им даже автобус выдали, лишь бы побыстрее убрались отсюда к чертовой матери и перестали глаза мозолить. А Потапыч как раз из Москвы возвращался после переназначения. Вот они личико в личико и встретились. Посмотрел на них Потапыч и сказал: «Что, оккупанты? Раззявили рот на нашу Сибирь, а она вас пинком под зад вышибла? Обломали об нее зубы? Вот и зарубите себе на носу и другим передайте – нам здесь варяги не нужны! Своим умом живем и впредь жить будем!» Я же предупреждал, Потапыч у нас такой: что думает, то и говорит. А у мальчишки этого был начальник охраны. И вот он, то ли сам, то ли по приказу хозяина, пистолет выхватил и начал стрелять – не стерпел, видать, унижения.

– И Косолапова ранило, – перебил Крячко.

– Да нет! – отмахнулся Тимофей. – В него-то как раз ни одна пуля не попала, потому что его мужик один, что в аэропорту на бензовозе работал, собой закрыл. Еле-еле потом его Татьяна Сергеевна вытащила. Можно сказать, с того света вернула, золотые у нее руки! Он с тех пор им как родной. Как поправился, так стал Потапыча возить.

– Сколько же мог получить этот стрелок? – начал рассуждать Лев Иванович. – Состояние аффекта… Тяжких телесных не было, раз потерпевший снова водителем работает… Не бывший ли начальник охраны, вернувшись, решил отомстить?

– О чем вы говорите, Лев Иванович? – воскликнул капитан. – Да его тогда же, прямо на месте насмерть забили. Да и мальчишку того с его людьми не пожалели бы, только Потапыч народ от смертоубийства и удержал. Так что улетели они все, правда, видочек у них после этого был весьма живописный.

– А какова судьба бывшего начальника управления? – поинтересовался Крячко.

– Слышал, что служит где-то, но вот где именно, не знаю, – ответил Тарасов.

– Ну, а теперь давайте по этому покушению, – предложил Гуров. – Что у нас есть? Пулю эксперты осмотрели?

– А нет у нас пули – у Потапычей она, – ответил капитан.

– То есть у кого-то из детей Косолапова?

– Вот именно. Они сказали, что отдадут ее только московскому следователю.

– Ну, раз так, то я сам у них ее заберу да и поговорю заодно. Откуда стреляли, выяснили?

– Да! Было это в одиннадцать с минутами, – начал рассказывать Кравцов. – Губернатор из здания областной администрации вышел и к машине направился. Тут-то в него и выстрелили. Он упал, к нему люди бросились, в машину на руках затащили и в больницу отвезли.

– Что же охрана не чухнулась? – спросил Гуров и вдруг, скривившись, приложил руку к левому боку.

– Да у него отродясь ее не было! – удивился Кравцов, а вот Тарасов встревоженно воскликнул:

– Лев Иванович! Что с вами? Может, врача? Или лекарство какое-нибудь?

– Не надо! Сейчас отпустит! По крайней мере, я на это надеюсь. Давайте не отвлекаться.

– Ну, нельзя же вас в таком состоянии оставлять! – возмутился генерал.

– А где наши вещи? – спросил Гуров.

– Так уже в гостинице, – растерянно ответил капитан.

– Ничего страшного, дотерплю – у меня лекарство в сумке. Продолжайте, что дальше было?

– Ну, я мигом всех на ноги поднял, – сказал Тарасов.

– И стали мы все соседние дома обходить, – подхватил Тимофей. – Вот в одном из них возле окна на лестничной площадке и нашли охотничий карабин «Тигр-9». Судя по запаху, из него только что стреляли, да и гильза рядом валялась.

– Серьезное оружие. Он какой модификации был? Складной? – спросил Стас, и Кравцов на это только помотал головой. – А кто нашел?

– Я. Товарищ генерал и дело мне поручил вести, под своим присмотром, конечно. Голыми руками я карабин не трогал – в варежках был, да только криминалисты наши на нем никаких следов вообще не нашли, – с виноватым видом закончил капитан.

– Ну, преступники нынче ушлые пошли, про отпечатки пальцев не меньше экспертов знают, – заметил взявший инициативу в свои руки Крячко, потому что Гурову было явно не до этого – он сидел с закрытыми глазами, перекосившись на правый бок, и продолжал держаться за левый. – Что дал поквартирный обход?

– Да это не жилой дом, а бизнес-центр метрах в пятидесяти от администрации. Народ туда то и дело шныряет. На первом этаже парикмахерская, меховое ателье и химчистка, а начиная со второго – офисы, в том числе и турфирма, – объяснил капитан.

– Значит, стрелок мог просто войти в здание с большой сумкой, – предположил Стас.

– Карабин, кстати, могли и под тулупом пронести, – тихо заметил Гуров.

– Согласен, – не стал возражать Стас. – Но рисковал он крупно – его же кто-то увидеть мог. Да и звук выстрела трудно не услышать.

– В том-то и дело, что вероятность этого довольно мала, – возразил Кравцов. – Потому что там, где я нашел карабин, место для курения отведено, а смолить в наших краях не модно, так что народ практически весь некурящий. А по поводу шума от выстрела – так мало ли где что упасть могло? Да и телефоны звонят, и прочие звуки раздаются, так что могли просто не обратить внимания.

– Ну, кто-то мог выйти посекретничать, – сказал Крячко.

– Как бы там ни было, но стрелка никто не видел, – категорично заявил Тимофей.

– Хорошо, зайдем с другого края, – подал голос Лев Иванович. – Откуда, по-вашему, у этого покушения ноги растут? Каковы мотивы?

– Из местных на это ни один человек не пошел бы! – уверенно ответил Тарасов.

– Намекаете, что это приезжий? Так я не о том спрашивал. Из-за чего вообще могли в Косолапова стрелять?

Тарасов с Кравцовым переглянулись и замялись, а потом Тимофей повторил:

– Так я же сказал, Лев Иванович, что никто из наших на это не пошел бы.

– Иначе говоря, вы подозреваете, что за покушением стоит Москва, то есть потребовалось место губернатора освободить, или некие предприниматели, которые хотят таким манером местный бизнес к рукам прибрать. Так?

– Скорее первое, – тихо произнес Тарасов, – потому что нашим отцам города палец в рот не клади – всю руку по плечо отхватят. Они и без поддержки Косолапова от любых олигархов отобьются! Еще и их самих поделиться заставят!

– Не очень я верю в такой расклад, но предположим. Итак, стрелок пришлый. Ему надо было сюда прилететь, где-то жить, выбрать место, откуда стрелять, а главное, достать оружие, потому что в самолет его с ним не пустили бы. Отсюда вопрос: на кого зарегистрирован карабин?

– В том-то и дело, что у нас такой на учете не стоит, – развел руками генерал. – Скажу больше, ни в одном оружейном магазине нашего города он даже в продаже не был. Мы в Ижевск запрос послали, чтобы узнать, куда был отправлен карабин с таким номером, но ответа еще нет.

– Ладно, подождем, что оттуда ответят. Итак, что мы имеем? – задал риторический вопрос Гуров. – Либо покушение имеет иногородние корни, либо это все-таки кто-то из местных. И не возражайте! Такой вариант со счетов тоже сбрасывать нельзя. Как я понял, Косолапов мужик нрава крутого, миндальничать ни с кем не будет. Кому он в последнее время хвост прищемил?

– Лев Иванович! Губернатор у нас действительно не кисейная барышня, да вот только повода ему никто не дает, – ответил капитан. – Он как область нашу на рельсы поставил, изначальное ускорение придал, так и катится она по ровному пути без сбоев и аварий. Люди все по много лет на своих местах работают, дело знают, так чего на них срываться? Другое дело, если бы он кого-нибудь на воровстве или еще чем-то таком поймал. Но тогда просто выгнал бы тут же с позором! А с тех пор, как на свою должность вернулся, от него никто не уходил, да и скандалов в городе не было. У нас тут все про всех знают, так что шила в мешке не утаишь.

– Хорошо, но работать все равно будем по двум направлениям, – настойчиво повторил Лев Иванович. – Как я понял, к вам сюда только самолетами местных линий можно добраться? – Тарасов кивнул. – А как же тогда отгружают руду, уголь и все остальное?

– Железнодорожная ветка проложена до основной магистрали, но она даже близко мимо города не проходит, не говоря уж о том, чтобы сюда заходить – у нас и вокзала-то нет, – ответил Кравцов.

– Значит, только самолетом, – подытожил Крячко, с беспокойством смотревший на Гурова и временами удрученно качавший головой.

– Или вертолетом – у наших отцов города у каждого по вертолету, – добавил Тарасов. – Да и у меня есть, как же иначе область инспектировать? Здесь без него никак.

– Значит, стрелка с оружием вполне мог привезти кто-то из них, а уж досматривать, я думаю, ни у кого бы духу не хватило, – предположил Крячко.

– Упаси вас бог, Станислав Васильевич, где-нибудь такое сказать! – воскликнул Кравцов. – Во-первых, они все вместе область поднимали, и каждый в результате получил то, что хотел. Уж если они за столько лет не поссорились, то теперь-то им вообще делить нечего, тем более что они почти все с губернатором в родстве. Они даже скинулись и пообещали три миллиона рублей тому, кто сообщит информацию, которая поможет преступника найти. И потом, у них у всех собственная служба безопасности такая, что никаких посторонних стрелков не надо. Там ребята или охотники, которые белку в глаз бьют, или бывшие военные, все на свете уже прошедшие. Да если бы кто-то из них стрелял, Косолапов ни за что не выжил бы. И из местных у нас каждый первый – охотник, тоже не промахнулся бы. Так что не там ищете.

– Хорошо, убедили, – сдавленным от боли голосом произнес Гуров. – Итак, что нам предстоит сделать? Нужен список всех прилетевших в Новоленск за последний месяц и всех тех, кто вылетел отсюда с момента покушения на губернатора.

– То есть человек сделал дело и уехал? – уточнил Тарасов. – Но Косолапов-то жив.

– Давайте уточним – пока жив, – поправил его Лев Иванович. – Насколько мне известно, врачи даже прогнозировать что-либо не решаются, а это говорит о том, что дело очень серьезно. И потом, стрелок мог на момент отъезда просто не знать, что губернатор еще жив. А если, предположим, он был на сто процентов уверен, что нанес смертельное ранение и делать ему в Новоленске больше нечего? Или же у него была цель не убить губернатора, а, например, попугать, чтобы стал посговорчивее? Откуда мы знаем? Мы же о мотивах ни малейшего представления не имеем! Так что списки мне приготовьте! Дальше, кто-нибудь кабинет Косолапова обыскивал? Может, там в одной из папок и лежит отгадка?

– Ну, Лев Иванович, вы даете! – всплеснул руками генерал. – Да кто бы нам дал в его бумагах копаться? Так, посмотрел я влегкую на столе, а за мной в это время секретарша наблюдала, прямо в затылок дышала, и каждое мое движение таким взглядом провожала, что я чуть дымиться не начал. Но ничего интересного я там не нашел.

– А откуда, Юрий Петрович, мы с вами можем знать, что представляет для расследования настоящий интерес? – спросил Гуров. – Значит, я сам в кабинете посмотрю. А с женой губернатора кто-нибудь разговаривал? Вдруг было что-то такое, за что мы сможем зацепиться? Сказал он, например, что-то, или звонок был странный.

– Да как поговоришь, если она от мужа не отходит? – воскликнул Тарасов. – Сунулся я к ней было, так меня их старший сын – тот еще медведь, весь в папашу – только что за шкирку не выволок. А что я могу с ним сделать? И что я с ней могу сделать, если они со мной разговаривать не хотят? Мне тут еще работать и работать, и заиметь таких врагов я совершенно не хочу!

– Ну, со мной у них такой номер не пройдет! – разозлился Лев Иванович. – Я ни с ней, ни с ним церемониться не буду! И с секретаршей тоже! Пусть попробует мне в затылок подышать! Так что вы, Юрий Петрович, распорядитесь приготовить несколько камер.

– Лев Иванович! – в ужасе заорал Тарасов.

– Да, я – Лев Иванович! – жестко ответил Гуров. – И мне в отличие от вас здесь не жить! А поведение тех, кто отказался с вами разговаривать, лично я квалифицирую как противодействие следствию! Так что сорок восемь часов – это святое! А потом, если не поумнеют, в соответствии с УПК! – все больше и больше раздражаясь, говорил Гуров, временами страдальчески постанывая и по-прежнему держа руку у левого бока. – И пусть жалуются на меня хоть господу богу! Мой характер в Москве всем хорошо известен, так что ничего нового они не узнают!

– Лев Иванович! Может, все-таки врача вызвать? – предложил генерал, не в силах больше безучастно смотреть на мучения Гурова.

– Я же сказал, что выпью таблетку, полежу с часок, и все пройдет, – прошептал тот. – Так что мы сейчас в гостиницу, чтобы переодеться и привести себя в порядок, а списки прилетевших и улетевших вы прямо туда к нам привезите – надеюсь, это много времени не займет?

– Ну, что вы! Тимофей мигом обернется! – Генерал повернулся к Кравцову и приказал: – Глянь там в приемной, полушубки с валенками привезли?

Кравцов быстро вышел и, вернувшись минут через пять, доложил, что все на месте и соответствующего качества, которое он лично проверил.

– Далее, я хотел бы поговорить со свидетелями, – продолжал тем временем Гуров, – то есть с теми людьми, которые бросились к упавшему Косолапову, и с его водителем, потом съезжу за пулей в больницу, а оттуда – в администрацию, чтобы кабинет губернатора посмотреть – авось что-нибудь найду. А пока я там буду, пулю вам водитель на экспертизу привезет. А вот Станислав Васильевич займется бизнес-центром, и Тимофей ему в этом поможет: где лежал карабин, и все прочее. Ну, не может быть такого, чтобы никто ничего не видел! Видели люди человека, просто нужно помочь им его вспомнить! Уличных камер видеонаблюдения у вас в городе, случайно, нет?

– Да что вы! – Тарасов даже руками замахал. – Это же не Москва!

– Ладно! – сказал, с трудом поднимаясь, Гуров. – Будем работать по старинке. Машиной меня обеспечите?

– Конечно! Можете хотя бы мою взять! – охотно предложил Тарасов.

– И вас безлошадным оставить? – возразил Лев Иванович. – Нет, закрепите за нами «Газель» – в ней в тулупах как-то сподобнее ездить.

– Ну, как знаете, – согласился генерал. – Только, если передумаете, берите мою «Волгу» – мне сейчас не до разъездов, а пообедать я и здесь могу – сами видели, как наша Семеновна готовит!

Привезенные тулупы с шапками и валенки действительно ждали их в приемной – это были совершенно новые белые офицерские полушубки, и даже валенки выглядели очень симпатично. Одевшись, причем Стас всячески помогал другу, которому становилось все хуже и хуже, они с Кравцовым все на той же «Газели» поехали в гостиницу, до которой оказалось совсем недалеко. Предназначенный для них двухместный номер был вычищен до блеска, постельное белье даже накрахмалено, а полотенца в ванной висели совершенно новые. Первым делом Лев Иванович бросился к сумке, вынул оттуда несессер, достал из него таблетку и выпил, и все это под сочувствующим взглядом удрученно качавшего головой Тимофея. Затем прилег на кровать и сказал ему:

– Ну, отправляйся за списками и постарайся обернуться побыстрее – хочется это дело поскорее закончить. А потом собери всех, кто видел сам момент покушения, прямо на том самом месте, то есть возле областной администрации. Хотя это, наверное, перебор – нечего людей морозить, пусть внутри ждут.

– Я мигом! – с готовностью заверил его Кравцов и почти выбежал из номера.

– Что, Лева, доигрался? – скандальным голосом начал выговаривать Гурову Крячко. – Ты какого черта жареную картошку и котлеты с чесноком жрал? А соленья кто лопал? А о том, что крепкий чай тебе нельзя, забыл? Или тебе понравилось по больницам валяться? Тебе куриные бульончики с сухариками, мясо отварное да кашки с пюре картофельным есть надо! А ты? Когда наконец за ум возьмешься? Когда начнешь здоровье беречь?

– Стас! Угомонись! – слабым голосом перебил его Гуров. – Да знаю я, что уже не мальчик и с собственной поджелудочной на «вы» разговаривать надо, но вот не удержался. Да и потом, откуда здесь чему-нибудь диетическому взяться? Ты думаешь, в столовке было бы лучше? Семеновна, по крайней мере, из свежих и чистых продуктов готовила, а даже в самом лучшем в этом городе ресторане ты прозакладываешь голову за доброкачественность продуктов? Или мне там по спецзаказу, без перца, лаврушки и прочих специй, готовить будут? Ты что, предлагаешь мне с собой овсяные каши возить, которые залил кипятком и лопай сколько влезет? Так я на таком питании в два счета свалюсь! Но ты прав! Пора! Пора за ум браться!

Крячко задумчиво уставился в потолок и стал загибать пальцы.

– Ты чего? – удивился Лев Иванович.

– Да вот пытаюсь подсчитать, сколько лет я эту песню слышу, – язвительно ответил Стас и зловеще пообещал: – А вот я на тебя сейчас Петру нажалуюсь! И по возвращении тебя возле трапа уже будет «неотложка» дожидаться!

– Ты разницу во времени учти и не беспокой человека! – попросил Гуров. – Обещаю, что, как только домой вернемся, тут же сяду на диету!

– Ничего! Не все мне одному с тобой страдать! Пусть тоже помучается! – Стас достал свой сотовый, набрал номер и сказал: – Привет, это я! Докладываю: добрались нормально, встретили нас, как положено, накормили, напоили, а вот спать нам еще долго не придется – работы полно… Нет, ясности пока никакой… Да, свалился наш каменный идол! Нажрался чего ни попадя, а теперь лежит и за бок держится. Было бы где, так я бы ему сухариков насушил, и грыз бы он их со слабеньким чайком. Или каши манной на воде, без масла и сахара, наварил бадью на несколько дней сразу, чтобы жизнь медом не казалась… Чего?! Ты с ума сошел?!.. Знаешь, я и так при нем как нянька, всю жизнь! А ты хочешь из меня еще и кухарку сделать?!.. Ну, согласен, что свалиться он вполне может, но это еще не повод, чтобы мне такое предлагать!.. Хорошо, но ты гарантируешь мне премию в размере оклада?.. Ладно! – горестно вздохнул он. – Шедевров не обещаю, но на куриный супчик моих способностей хватит. Ну, все! Как будут новости, я позвоню.

– Ты чего задумал? – встревоженно воскликнул Гуров, вопрошающе глядя на друга.

– Получишь готовенькое! – тоном, не предвещавшим ничего хорошего, пообещал Крячко.

– Нет, ты скажи, что ты задумал, – настаивал Лев Иванович.

Но Крячко только хитро улыбался и с самым хищным выражением лица обещал, что теперь он отыграется на Гурове за все многолетние издевательства над ним, беззащитным.

Кравцов появился довольно быстро, и Гуров, которому стало значительно лучше, с Крячко принялись изучать списки пассажиров, чтобы найти в них одного и того же человека, который сначала прилетел, а после покушения улетел из города. Такого не оказалось, и Лев Иванович предположил, что стрелок еще в городе, а также поручил Стасу отрабатывать в дальнейшем всех вылетающих.

– Кажется, отпустило, – сказал он, прислушиваясь к своим ощущениям. – Давайте утепляться.

Они со Стасом стали одеваться, точнее, переодеваться, и Гуров добрым словом помянул жену за то, что она настояла на своем и положила ему термобелье и такие же носки.

– Ну, по коням! – скомандовал он. – Где свидетели?

– В зале заседаний дожидаются, – доложил Тимофей.

– Значит, мы сейчас все вместе туда, а потом разделимся.

Они втроем спустились вниз и поехали в областную администрацию, хотя могли бы и пешком дойти – до нее было буквально два шага. Войдя в здание, Гуров даже полушубок не расстегнул, а прямо так прошел в находившийся на первом этаже зал заседаний, оказавшийся на самом деле просто большой и соответственно обставленной комнатой. Его встретили настороженные взгляды нескольких человек, сидевших рядком на стоявших вдоль стены стульях, а их верхняя одежда лежала рядом с ними.

– Я – полковник полиции Гуров Лев Иванович, приехал из Москвы, чтобы расследовать покушение на вашего губернатора. А сейчас прошу вас одеться, и мы с вами пойдем непосредственно на место преступления.

Люди недоумевающе переглянулись, в том числе и Кравцов, который тоже ничего не понимал, но никто возражать не стал.

– Итак, представьте себе, что я Косолапов, – сказал на улице Гуров. – Ростом и габаритами мне с ним не сравниться, но вы уж постарайтесь. Кстати, на сколько я ниже его?

– Сантиметров на десять, – ответил немолодой и очень массивный мужчина, значительно посмотрев ему в глаза, и Тимофей поторопился представить его:

– Это водитель губернатора.

– Тот самый, который его собой закрыл? – уточнил Лев Иванович.

– Тот самый, – подтвердил шофер. – Только на моем месте каждый поступил бы так же, просто я ближе оказался. Меня здесь все Кузьмичом зовут.

– Где стояла машина? – поинтересовался Гуров.

– Где сейчас стоит, там и тогда стояла, – ответил тот и показал на «Волгу». – Это мое место, его никто никогда не занимает.

– А что же машина не в гараже? – удивился Стас.

– Так я сейчас Татьяну Сергеевну вожу, – объяснил водитель.

– Значит, вы сидели в машине и ждали губернатора? На дверь смотрели? Как он из здания вышел, видели? – спрашивал Лев Иванович.

– Все видел, – кивнул Кузьмич.

– Хорошо. Я сейчас тоже выйду, а вы будете мне говорить, как он шел: быстро или медленно, не останавливался ли, – попросил Гуров.

– Степенно он ходит и в тот день не торопился – времени еще много было.

– Времени до чего? – быстро спросил Стас.

– Так в аэропорт он собирался, чтобы в область вылететь.

– А зачем, не в курсе?

Кузьмич на это просто пожал плечами. Лев Иванович вернулся в здание, а потом вышел и увидел, что Кузьмич сидит в машине и через открытую переднюю правую дверь смотрит на него. Гуров медленно и, как ему казалось, важно шествовал к машине, когда шофер вдруг крикнул:

– Стой! – Лев Иванович послушно замер. – Вот именно на этом самом месте был Потапыч, когда в него выстрелили.

– Стоял он точно так же? Или, может, правое плечо было вперед? Или левое? Сутулился? Нагнулся? Резко остановился? – допытывался Гуров.

– Сейчас, погоди. – Кузьмич вышел из машины и, подойдя к Гурову, стал бесцеремонно его вертеть, чтобы поставить так же, как в тот день стоял губернатор. – Вот! А остановиться он точно остановился. Наверное, сотовый в кармане пиджака оставил, потому что шубу расстегнул и спиной к ветру повернулся. Тут-то в него и выстрелили.

– Значит, в момент выстрела он стоял именно так? – уточнил Гуров и, когда водитель кивнул, повернулся к Крячко: – Стас! Ты все снимаешь?

– Да, на сотовый, – подтвердил тот.

– Что же вы меня не предупредили? – всполошился Тимофей. – Я бы камеру взял.

Но Гуров от него просто отмахнулся и попросил Кравцова:

– Покажите мне то окно, откуда стреляли.

Тот, подскочив к нему, потыкал пальцем в сторону стоявшего метрах в пятидесяти дома и соответствующего окна. Гуров довольно долго рассматривал дом, потом попросил Кузьмича:

– А теперь скажите, как губернатор падал.

– Да чего говорить, я показать могу, – и Кузьмич с грацией раненого медведя повалился на снег.

– Не так! – тут же вмешалась какая-то женщина. – Я напротив работаю и через окно все видела! – И начала бесцеремонно двигать ноги и руки лежавшего водителя.

– А вот как раз не так все было! – выступил вперед молодой мужчина в тулупе. – Вы через окно видели, а я к Потапычу первый подбежал! Вот как он лежал! – Теперь уже он поправил руки и ноги водителя.

– Где была рана? – спросил Лев Иванович.

– Вот тут! – Мужчина показал место на спине водителя и гневно проговорил: – Последнее это дело – человеку в спину стрелять!

– Да, это подло, – согласился с ним Гуров. – В человека вообще нельзя стрелять! Ни спереди, ни сзади! – Говоря это, он снова очень внимательно осмотрелся по сторонам, а потом сказал: – Большое спасибо вам, Кузьмич! Вы нам очень помогли.

– Тебе спасибо, – ответил тот. – Вставать-то можно?

– Нужно, а то еще простудитесь.

– Это я-то? – хмыкнул, поднимаясь, шофер.

– И всем вам тоже большое спасибо, можете быть свободны, – обратился Гуров к остальным.

Люди быстро разошлись, а Лев Иванович, вопреки своему первоначальному плану поехать в больницу, предложил:

– Стас! Ты с капитаном идешь в бизнес-центр и без результата тебе лучше не возвращаться! А я пойду, осмотрю кабинет губернатора.

– Лев Иванович, если там у вас чего не заладится, вы уж не лютуйте, – попросил Кравцов.

– По обстоятельствам, – сухо ответил ему на это Гуров.

На самом деле по многозначительному взгляду Кузьмича он понял, что команда оказывать ему всяческое содействие уже прошла и секретарша примет его если не с распростертыми объятиями, то уж мешать точно не будет. И он оказался прав. В приемной сидела за компьютером отнюдь не молоденькая фифа, а женщина лет шестидесяти, которая совсем не стремилась выглядеть моложе. Оторвав взгляд от монитора, она внимательно поверх очков посмотрела на Гурова, и взгляд ее голубиной кротостью не светился. Но, едва Лев Иванович представился, с ней произошла разительная перемена, выйдя из-за стола, она с огромным облегчением сказала:

– Ну, слава богу! Наконец-то прилетели! Уж вы-то во всем разберетесь! Меня Анна Павловна зовут, – и засуетилась: – Снимайте тулуп – нечего в нем париться! Сейчас я вам чайку сделаю!

– Спасибо, но только дел у меня много, – отказался Гуров и спросил: – А почему вы не любите Тарасова?

– Уже наябедничал, – поджала она губы, но ответила: – Ну, во-первых, он пришлый…

– Так я тоже не сибиряк, – усмехнулся Лев Иванович.

– Зато какие люди о вас с восхищением говорят! – возразила секретарша. – А во-вторых, он просто ни рыба ни мясо! Пустое место! Толку от него как от козла молока! Зато напора и нахрапистости – хоть отбавляй! Ну, вот представьте себе! Михаила Михайловича раненого только-только в больницу увезли, а он уже тут как тут! Решил в записях губернатора покопаться!

– Анна Павловна! Это называется – по горячим следам, – объяснил Гуров.

– Да мало ли что и где у Михаила Михайловича может быть записано? И каждому это показывать? – продолжала возмущаться она. – Я с него здесь глаз не спускала, даже на телефонные звонки из кабинета отвечала! А ему все как с гуся вода!

– Он выполнял свою работу, – попытался оправдать действия генерала Гуров и предложил: – Давайте делом займемся. – Он подошел к двери, ведущей в кабинет губернатора, но она оказалась запертой.

– Чем я могу вам помочь? – тут же спросила секретарша.

– Для начала откройте мне кабинет Михаила Михайловича, – улыбнулся ей Лев Иванович.

Секретарша без малейших возражений отперла замок, и они вошли внутрь, причем Гуров, пропустив ее вперед, закрыл за собой дверь. В довольно небольшой комнате царила идеальная чистота, на столе все было аккуратно разложено по папкам.

– С вашего позволения, – сказал Лев Иванович и сел за стол губернатора. – А помочь вы мне можете своей откровенностью и хорошей памятью. Не было ли в последние дни перед покушением чего-то необычного? Звонков странных? Писем каких-нибудь или визитеров? Ну, не бывает так, чтобы на пустом месте вдруг покушение произошло. Что-то должно было этому предшествовать!

– Лев Иванович! Да я уж себе только что голову не сломала, об этом думая, – развела руками секретарша. – Поверьте, ничего не было! Как изо дня в день шло, так и шло! Михаил Михайлович занимался текущими делами – конец года же, отчеты надо готовить, итоги подводить, так он допоздна засиживался.

– А Михаил Михайлович часто вылетал?

– Он каждую неделю в область наведывался, бывало, что и не по одному разу – вертолет-то ему по должности положен, – объяснила секретарша. – За один день успевал побывать на нескольких предприятиях, но они обязательно должны были рядом находиться, чтобы по всей территории не мотаться, – масштабы-то у нас ой-ой какие! Возвращался уставший, вымотанный! Когда довольный, когда злой.

– А куда конкретно он в тот день собирался лететь?

– Сейчас скажу. – Она взяла со стола ежедневник начальника и, открыв его на нужной странице, положила перед Гуровым. – Вот!

Лев Иванович попытался прочитать, но почерк у губернатора был такой, что он очень скоро бросил это занятие ввиду его полнейшей бесполезности, а Анна Павловна принялась объяснять ему, что к чему. Оказалось, что в тот день губернатор собирался посетить три предприятия.

– Вот смотрите, – подошла она к висевшей на стене большой карте. – Михаил Михайлович всегда так планировал, чтобы сначала в самое дальнее от Новоленска место полететь, а потом уже по дороге домой все остальные посетить. Первыми в тот день у него были шахты, потом лесовики, как мы их называем, а это – НПЗ, нефтяники.

– А вот это что? – спросил Гуров, показывая на четвертую запись. – Здесь сокращение какое-то. То есть он собирался еще где-то побывать. Посмотрите, вы же его руку знаете.

Анна Павловна взяла ежедневник и принялась рассматривать две невразумительные закорючки, но, сколько ни билась, так и не смогла понять, что это значит, а потом растерянно сказала:

– Да не планировал он больше ничего. Я бы знала. Я же сама с людьми по рации связывалась и просила документацию подготовить.

– Анна Павловна, очень вас прошу, постарайтесь хотя бы расшифровать мне, что это за буквы, – попросил Гуров.

Но, к сожалению, этого не смогла сделать даже она.

– Давайте смотреть в других записях, вдруг там разгадку найдем, – предложил Лев Иванович и стал листать ежедневник. – Анна Павловна, а как часто он посещал предприятия?

– Ну, раз в месяц на каждом точно бывал, а что?

– Почему же он планировал после этой поездки всего через два дня снова туда лететь? Я имею в виду те три предприятия, а вот по поводу четвертого никаких закорючек там нет.

Подскочив к Гурову, секретарша буквально выхватила у него из рук ежедневник и, посмотрев, рухнула на стул и закрыла лицо руками.

– Что с вами? Вам плохо? – бросился к ней Гуров.

– Старая я калоша! Голова дырявая! – причитала Анна Павловна. – Все! Хватит людям головы морочить! На пенсию! Вот, как только Михаил Михайлович на работу выйдет, тут же на пенсию!

Постепенно она успокоилась и рассказала, в чем дело.

– Я из-за этого покушения совершенно обо всем забыла! Он же только накануне покушения днем решил туда лететь, и я начала людей обзванивать. Помню, они еще ругались, что у него семь пятниц на неделе и теперь им придется до ночи сидеть, чтобы успеть документацию подготовить. Да и пилот тоже бухтел, что о таких вещах заранее предупреждать надо. Ну, я на него прикрикнула, чтобы место свое знал, объяснила, куда Михаил Михайлович лететь собрался, и он заткнулся.

– Почему же Михаил Михайлович перенес свой вылет на более ранний срок? – спросил Гуров, но она в ответ только пожала плечами. – Ладно, разберусь. А вы, Анна Павловна, постарайтесь хотя бы разобрать, что ваш шеф написал! Судя по всему, раз это непонятное стоит последним пунктом, оно должно находиться между нефтяниками и городом.

– Да нет там ничего! Тайга! – объяснила она, но взяла ежедневник, подошла с ним к карте и начала усиленно соображать.

Гуров же принялся листать густо исписанный перекидной календарь – Косолапов, как человек старой закваски, пользовался им больше, чем ежедневником. Лев Иванович просматривал записи и вдруг обратил внимание, что одного листка не хватает, хотя все другие были на месте, причем дата на отсутствовавшем листке предшествовала дню покушения. Он взял календарь в руки, подошел к окну, чтобы попытаться разобрать оттиски на соседних листках, и невольно залюбовался – на улице шел густой снег, казавшийся настоящей белой стеной. Но отвлекаться на такую красоту времени не было, Гуров сразу понял, что оттисков на листках много, а вот что именно было написано, еще предстояло расшифровать. Вернувшись к столу, он включил настольную лампу, взял из стаканчика простой карандаш и стал осторожно, один за другим, заштриховывать листки.

Закончив и мысленно чертыхаясь по поводу ужасающего почерка Косолапова, принялся изучать их и увидел уже знакомые ему закорючки, а рядом с ними совершенно непонятное число «313111—4».

– Анна Павловна! Что могут значить эти цифры? – повернулся он к секретарше.

Она подошла, взяла в руки календарь, долго изучала записи, а потом недоуменно пожала плечами:

– Лев Иванович! Я с Михаилом Михайловичем работаю с тех пор, как он начальником цеха стал, всю его жизнь не хуже своей знаю. Но я представления не имею, что это может значить.

– Семь цифр, это может быть номер телефона в любом крупном городе, причем не обязательно в России. Если бы перед ними стоял код города, то и проблем бы не было, а так придется проверять все возможные комбинации. Я сейчас позвоню в Москву, пусть они там этим займутся, чтобы мне здесь на это время не терять.

– Подождите, давайте я сначала у Тани спрошу, – предложила секретарша. – Если уж и ей это ни о чем не скажет, тогда и будете людей беспокоить.

– Звоните, – согласился Гуров.

Анна Павловна набрала сначала один номер, потом второй, третий, но безуспешно.

– Наверное, она у Михаила Михайловича в палате и поэтому свой сотовый отключила, а домашний с рабочим не отвечают, потому что живут-то они сейчас только вдвоем, а в кабинете она одна сидит. Даже не знаю, что и делать, – расстроилась она.

– Ничего страшного, я сейчас как раз в больницу поеду и там с ней поговорю, – успокоил ее Гуров. – Если же она не знает, что это за цифры, тогда озадачу людей в Москве. А все остальное на этих листках вы прочитать можете? Михаил Михайлович записывал какое-то ключевое слово, которое могло ему о чем-то напомнить – вдруг оно и нам что-то подскажет?

Секретарша начала читать вслух все, что было записано, и, когда дошла до слова «музей», Гуров удивленно поднял брови:

– У вас здесь есть музей?

– Есть, только он небольшой и посвящен истории нашего края, но экскурсии там проходят каждый день, с утра до вечера.

– Если он небольшой, что там можно с утра до вечера показывать?

– Понимаете, Михаил Михайлович и сам очень любит свою родину и хочет, чтобы у детей воспитывали чувство любви и гордости за нее. Поэтому каждый период истории Советского Союза, а потом России привязывается к истории нашего края. Например, как отразились на жизни Новоленской губернии события Первой мировой войны.

– Сколько же человек там работает?

– Только один – Самойлов Иван Георгиевич. Настоящий подвижник! Он ведь наш музей и создал – раньше-то все в Якутск отправляли. Ходил по домам и просил людей передать в музей вещи, связанные с историей края и знаменитыми земляками, по деревням и поселениям ездил.

– И люди отдавали? – поразился Гуров.

– Да, потому что он объяснял, что все это для будущих поколений, чтобы не выросли Иванами, родства не помнящими. Из якутского музея тоже сумел кое-что сюда вернуть. Так что он един во всех лицах: и директор, и экскурсовод, и уборщица. Кстати, я вспомнила: он в тот день к нам приходил и о чем-то с Михаилом Михайловичем долго беседовал. Наверное, просил в чем-то помочь.

– Где находится музей? – спросил Лев Иванович. – Любопытно было бы посмотреть.

– А прямо напротив нас одноэтажный деревянный старый дом – его еще до революции построили, вот его-то под музей и отдали. Только вы поближе к закрытию идите, тогда там людей поменьше будет.

– Непременно зайду, – кивнул Гуров.

– Лев Иванович, я вас очень прошу, разберитесь вы с этим делом! – почти со слезами на глазах попросила Анна Павловна. – Ведь Михаил Михайлович для всей нашей области отец родной! И у какой нелюди рука поднялась в него стрелять?

– Сделаю все, что смогу. Обещаю! – заверил ее Гуров. – Скажите, куда это окно выходит?

– На площадь! Куда же еще окна у губернатора могут смотреть?

– Тогда объясните мне, как до больницы добраться, а то машина то ли есть, то ли нет.

Они подошли к окну, и Гуров замер от восхищения – красота была неописуемая. Снег сыпал уже не так густо, крупные пушистые снежинки медленно опускались на склонившиеся под их тяжестью ветви голубых елей, образовывая белоснежные шапки.

Анна Павловна объяснила Гуров, куда ему надо идти, и они вышли в приемную. Оказалось, там его уже ждал Кравцов, поднявшийся при их появлении со стула.

– А я за вами, Лев Иванович. Увидел здесь ваш полушубок и понял, что вы еще не ушли. Вот и решил подождать, чтобы в больницу отвезти, а то чего же вам пешком идти? – объяснил свое появление капитан.

– Спасибо, Тимофей.

Одевшись и попрощавшись с секретаршей, они вышли из приемной.

– Как у вас успехи в бизнес-центре? – поинтересовался Лев Иванович.

– У меня – никаких. Да я же вам говорил, что мы там всех уже опросили, – напомнил Кравцов. – А вот как у Станислава Васильевича, я не знаю, потому что мы с ним разделились. Кажется, он все еще там.

У ворот больницы Гуров увидел уже знакомую «Волгу» с Кузьмичом за рулем, а входя в здание, почти столкнулся с высокой полной женщиной в собольей шубе, которая, повесив сумку на плечо, как раз надевала варежки.

– Это Татьяна Сергеевна, жена губернатора, – шепнул Гурову Кравцов.

Лев Иванович, который сразу же узнал ее по фотографии в доме Андрея Сергеевича, решил проявить умеренный интерес, чтобы не выдавать своей осведомленности, и обернулся, но она уже садилась в «Волгу».

– Ничего, я с ней потом поговорю, сейчас пуля важнее.

В гардеробе они оставили свои тулупы с шапками, надели выданные им белые халаты и бахилы поверх валенок и пошли наверх. Идя по коридору хирургического отделения, Гуров увидел дверь с табличкой «Ординаторская».

– Тимофей, ты иди и посмотри, на месте ли кто-нибудь из Косолаповых, а я пока с врачом поговорю, узнаю, нельзя ли все-таки с самим губернатором побеседовать.

Кравцов пошел дальше, а Лев Иванович, постучав, вошел в ординаторскую. За столом сидел и что-то писал мужчина лет сорока. Услышав, как открылась дверь, он поднял голову и посмотрел на вошедшего. Гуров представился, предъявил удостоверение и спросил:

– Скажите, кто оперировал Косолапова?

– Татьяна Сергеевна, а я ей ассистировал, так что все вопросы – к ней, – мгновенно ответил мужчина. – Предупреждаю сразу, что к Михаилу Михайловичу нельзя.

– Мне к нему и не надо. А еще не надо морочить мне голову. Я в своей профессии больше тридцати лет, и обмануть меня очень трудно. Тем более что я встретил Татьяну Сергеевну в холле и обратил внимание на ее руки – у нее же все суставы распухли. Она никогда в жизни не рискнула бы оперировать мужа такими руками. Так что операцию проводили вы, а она просто присутствовала, консультировала или контролировала, в общем, наблюдала за вашей работой, чтобы все было нормально. – Мужчина попытался было что-то возразить, но Гуров жестом остановил его: – Меня не интересуют тайны вашего медицинского двора. Меня интересует только одно: раневой канал! А именно – угол вхождения пули в тело! Вот! Изобразите! – Он взял со стола отложенную врачом ручку и сунул ему в руки.

Поколебавшись, врач, держа ручку двумя пальцами, поставил ее острием на лист бумаги и показал, под каким углом пуля вошла в тело.

– Пулю взяла Татьяна Сергеевна? – спросил Лев Иванович, и мужчина кивнул. – Что это была за пуля? Вы мне хотя бы ее длину можете назвать?

– Да я вам и калибр назову: 7,62.

– Точно? Вы ничего не путаете? Вы в этом разбираетесь?

– В Сибири в этом все разбираются, – сухо ответил мужчина и вернулся к своему занятию, от которого его оторвал Гуров.

Лев Иванович поблагодарил его макушку, потому что тот даже головы не поднял, и отправился искать палату, где лежал Михаил Михайлович. Он не знал ее номера, но собирался определить ее по наличию охраны. Палата оказалась прямо за углом, и возле двери на стульях сидели два подростка, державшие между колен по помповому ружью «Мосберг». Одному на вид было лет шестнадцать, а второму – чуть меньше. Они были очень похожи, два эдаких молодых медведя, рядом с которыми топтался Тимофей.

– Взрослые есть? – подойдя к ним, спросил Лев Иванович, поняв, что на них двоих деда ни за что бы не оставили.

Парни мгновенно насупились и помрачнели – они-то с этими ружьями считали себя необыкновенно крутыми.

– Значит, есть, – понятливо кивнул Гуров. – Зовите!

Один из парней скрылся в палате и вскоре вышел оттуда с мужчиной лет сорока, которого Лев Иванович тоже видел на семейной фотографии. Гуров в очередной раз представился, услышав в ответ, что разговаривает с Михаилом Михайловичем – средним, что подразумевало присутствие еще и младшего.

– Вы обещали отдать пулю следователю из Москвы, так вот он я, – сказал Лев Иванович.

– А мы ее потеряли, – ехидно проговорил один из парнишек и тут же словил крепкую затрещину. – Папа, ты че? – обиженно пробурчал он, и Гуров понял, что это и есть Михаил Михайлович – младший.

– Не умеешь разговаривать со взрослыми людьми, так молчи, сойдешь за умного, – цыкнул на него отец, а потом обратился к Гурову: – Мы ее не потеряли. Просто она лежала у Наташки в вазочке в серванте, а Сашка, ее младший сын, полез туда за конфетами, увидел, наверное, что-то блестящее и взял поиграть. Когда она хватилась, было уже поздно, причем паршивец и сам не помнит, куда он ее дел. Сейчас братья с металлоискателем по всему дому ходят. Как только найдут, тут же передадим вам.

– И сколько лет ребенку? – поинтересовался Лев Иванович.

– Пять. Да разве за ними в таком возрасте уследишь? – извиняющимся тоном объяснил сын губернатора.

– Это точно. Правда, другие вот и за котенком уследить не могут, а он, бандит, рыбок из аквариума таскает, – как бы между прочим заметил Гуров, давая понять, что разговаривал с его дядей.

– Коты, они такие, – согласился с ним Михаил Михайлович – средний. – Особенно если сибирские и рыжие. Тогда от них вообще никакого спасу нет.

– Ну, хорошо! Обойдемся пока без пули, но вы уж с поисками не тяните, – попросил Лев Иванович.

– Конечно-конечно! Мы все понимаем! – охотно заверил его тот. – Как только, так сразу.

– А как мне с вашей мамой поговорить?

– Вы уж ее, пожалуйста, не беспокойте, – настойчиво попросил сын. – Она же все это время от отца не отходила, только сейчас Наташке доверила себя сменить и домой поехала, чтобы немного поспать.

– Я бы и рад не беспокоить, но дело заставляет. Вы уж ей позвоните, предупредите о моем приходе, а я постараюсь ее долго не задерживать, – произнес Гуров тоном, не допускающим никаких возражений.

Поняв, что от его звонка по большому счету все равно ничего не зависит, Михаил Михайлович достал сотовый и позвонил матери, чтобы предупредить ее о предстоящем визите московского сыщика. Гуров и Кравцов пошли на выход, и Тимофей возмущенным шепотом заявил:

– Лев Иванович, но они же врут!

– Конечно, врут, – согласился с ним Гуров. – Только я пока не понимаю, зачем им это надо. Ничего, сейчас я поговорю с Татьяной Сергеевной, и, может, тогда ясность появится.

Дом губернатора не отличался от соседних ни размерами, ни внешним видом – такими стандартными двухэтажными кирпичными домами была застроена вся улица.

– Здесь все отцы нашего города живут, – объяснил капитан.

– Ты меня не жди, езжай по своим делам, – предложил Лев Иванович. – Я думаю, у тебя в производстве не только дело о покушении на Косолапова. А я, как с губернаторшей побеседую, пешочком пройдусь – в полушубке и в валенках не замерзну, зато хоть немного прогуляюсь, а заодно и взбодрюсь, чего-то в сон тянет – мы же с Крячко, считай, уже больше суток на ногах. Кстати, найди его и поинтересуйся, какие у него успехи.

Если Тимофей и надеялся, что Гуров возьмет его с собой в дом губернатора, то виду, что разочарован, не подал, покорно вернулся в машину и уехал. А Лев Иванович нажал на кнопку звонка, висевшего на калитке, и стал ждать. Вскоре за высоким забором раздался скрип снега под чьими-то ногами, калитка открылась, и Гуров увидел девушку лет семнадцати-восемнадцати, которая очень серьезно, по-взрослому, смотрела на него. Он сначала удивился такому и хотел спросить, не страшно ли ей впускать во двор совершенно незнакомого мужчину, тем более что улица была совершенно пуста, но тут заметил у нее за спиной огромного пса без намордника, очень уж недружелюбно посматривавшего на него, и вопрос отпал сам собой. Поэтому он просто представился:

– Моя фамилия Гуров, я – полковник полиции. Вашу бабушку предупредили, что я приду.

– Пойдемте, – пригласила его девушка и успокоила: – Не бойтесь, Бек без команды не тронет.

– Наверное, именно с такими псами раньше ходили на медведя, – заметил Лев Иванович, стараясь завязать разговор, но она только кратко ответила:

– Не знаю, – а потом очень настойчиво попросила: – Не задерживайте надолго бабушку, пожалуйста. Она очень устала и плохо себя чувствует.

– Конечно, – согласился Гуров.

В доме, который и внутри не блистал роскошью, он снял в прихожей полушубок, шапку и валенки и прошел за девушкой в большую комнату на первом этаже. Там на диване полулежала, укрытая пледом, жена губернатора, а возле нее млела под ее рукой рыжая пушистая кошка, которая при появлении нового человека лениво приоткрыла глаза, но, поняв, что ничего интересного не предвидится, снова погрузилась в блаженную дремоту.

– Бабушка! К тебе пришел полковник Гуров. И еще, тебе чего-нибудь надо? – спросила девочка.

– Нет, Танюша, – тихо ответила та. – Ты лучше пойди на кухню и чай поставь – гость у нас.

– Не беспокойтесь, Татьяна, мне ничего не надо, – отказался Гуров и, с улыбкой кивнув на кошку, спросил: – Как я понимаю, это мамаша Ермака?

– Да, и в молодости была такой же хулиганкой. – Женщина слегка погладила кошку, и та громко замурчала. – Как они там?

– Очень переживают из-за вас с мужем, Андрей Сергеевич себе места не находит, а его жена от слез не просыхает.

– Да, мы с ними очень дружим, а наших детей и внуков они любят как родных.

– Татьяна Сергеевна! Прекратите над собой издеваться! Вам нужно срочно сменить климат, потому что эти морозы вас погубят! – и в ответ на ее недоуменный взгляд объяснил: – Я знаю о вашей болезни.

– Андрюшка разболтал, – поняла Татьяна. – Лев Иванович! Ну, как я могу уехать? Ведь для Миши вся жизнь в его работе, а он будет вынужден ее бросить.

– Да, ваш брат говорил мне, что муж вас очень любит.

– Я знаю, он же, можно сказать, мой второй ребенок.

– Первым, как я понял, был Андрей Сергеевич, которого вы вырастили?

– И вынянчила. У Миши очень непростая судьба. Он же из глухой деревни, а там нравы патриархальные, как родители решат, так и будет. Вот и поженили его родителей против их воли – его мать другого человека любила, а отец вообще о женитьбе не думал. Миша в пятидесятом году родился, а его отец еще до его рождения в тайге пропал, потому что у них в деревне все мужчины – охотники.

– Сам пропал или помогли? – уточнил Гуров.

– Миша всегда считал, что второе, потому что его мать очень быстро вышла замуж за человека, которого любила, и Миша получил отчима. Этот человек не то чтобы его ненавидел, но относился очень прохладно, а ведь для мальчика так важно иметь настоящего отца. Да и мать тоже не особенно о Мише заботилась, несмотря на то что со своими детьми у них не ладилось – умирали во младенчестве, так что у Миши даже сводных братьев и сестер нет. А потом они его в интернат в Новоленск отправили, с глаз подальше, и даже на лето не всегда забирали.

– Ну да! Мы любим людей за то добро, которое им сделали, и ненавидим за то зло, что причинили. А ваш муж был для них постоянным напоминанием о собственной подлости – ведь они лишили его родного отца. Но почему они не дали ему закончить полную среднюю школу? Андрей Сергеевич сказал, что, когда вы поженились, у Михаила Михайловича было только восемь классов.

– Добытчик в доме потребовался – у отчима что-то случилось с ногой, развилась гангрена, и ее ампутировали ниже колена – тут уже не до охоты, – объяснила Татьяна Сергеевна. – Вот они его из интерната и забрали. И стал он охотиться наравне со взрослыми. Потом армия, стройбат – куда же ему еще с таким образованием?

– Там-то вы с ним и познакомились.

– Да, на танцах, хотя я до сих пор, честно говоря, танцевать не умею, – улыбнулась она. – Меня тогда девчонки в первый же день, как мы приехали, в клуб затащили за компанию, и Миша танцевать не умел, тоже за компанию со своими друзьями пришел. Вот так, стоя рядом возле стены, мы с ним и познакомились, а потом гулять пошли – чего нам было в клубе делать? Знаете, я на него только посмотрела и тут же поняла, что это просто очень большой ребенок с грустными глазами, которого в детстве недолюбили и недоласкали. А я, сами видите, не красавица, да и рост мой к тому же – он там единственный выше меня был. И вот как-то потянуло нас друг к другу, а потом поняли, что жить друг без друга уже не сможем. Ну, а дальше вы, наверное, от брата все знаете.

– Да, он вас тоже очень любит, – кивнул Гуров. – А ваш муж, как я понял, всю жизнь доказывал вам, что вы тогда в нем не ошиблись, вот и брал одну вершину за другой.

– Это нормально для мужчины – достигнув одной цели, ставить перед собой другую, потому что, если он остановится, ему очень скоро станет скучно жить, а это обычно ничем хорошим не заканчивается.

– Татьяна Сергеевна, я и вашему сыну, и вашей внучке обещал, что долго вас мучить расспросами не буду – вам отдыхать надо, так что давайте перейдем к делу, – предложил Гуров.

– Хорошо, только могу вам сразу сказать, что мотивов покушения на Мишу я не знаю, он вообще никогда не обсуждает дома деловые вопросы. Точнее так: он их не обсуждал при мне, а уводил людей к себе в кабинет для разговора. А личных причин, чтобы его убить, ни у кого быть не может – Миша никогда никому не причинил зла.

– Скажите, а что может значить вот это? – спросил Гуров, протягивая ей листок с непонятными цифрами. – Мы с Анной Павловной, как ни гадали, так ничего и не поняли.

– Это для него значит очень много, только записано это не так.

Она повела глазами по комнате явно в поисках ручки, и Гуров быстро предложил ей свою. Татьяна Сергеевна подправила запись, и Лев Иванович невольно застонал – ведь все лежало на поверхности.

– Не переживайте, у Миши ужасный почерк, который разбираем только мы с Анечкой. Дело в том, что три месяца назад мужу на работу позвонили из его родной деревни и сказали, что его мать слегла, уже не встанет, вот и хочет с ним попрощаться. И он полетел, а я осталась дома. Я видела эту женщину только один раз в жизни, выслушала от нее, что я уродина ростом с корабельную сосну, которая молодого парня окрутила, потому что иначе на нее никто бы не позарился, и все в этом духе. Знаете, я за эти слова на нее зла не держу, но вот того, как она обошлась с родным сыном, я ей не прощу никогда, хотя ее уже нет в живых. Когда Миша вернулся, он мне кое-что рассказал.

И, слушая ее, Гуров теперь до конца все осознал, потому что кто стоит за преступлением, он знал с самого начала, но не понимал мотива.

– Да, представляю себе, как это ударило по нервам вашего мужа. Скажите, а как он в действительности себя сейчас чувствует?

– Должна сознаться, что мы специально сгустили краски, чтобы была причина к нему никого не пускать. А чувствует он себя нормально – Слава очень хороший хирург, да и ранение было не очень тяжелым. Полежать Мише, естественно, еще придется, хотя он рвется работать хотя бы в больничной палате.

– Я так понимаю, что Вячеслав вам позвонил и рассказал о нашем разговоре, – усмехнулся Лев Иванович.

– Конечно! Очень переживал, что не смог сохранить мою тайну.

– Я, с вашего позволения, сделаю один телефонный звонок. – Лев Иванович достал второй телефон и набрал номер Андрея Сергеевича, который тот ему дал специально для связи с ним. – Здравствуйте, это Гуров. Если я все правильно понял, пуля уже у вас. Что говорят эксперты? – Выслушав ответ, он спросил: – Когда мне перезвонить, чтобы узнать подробности? Хорошо, я буду ждать вашего звонка на этот номер. Подождите секунду, – сказал он и повернулся к Татьяне Сергеевне: – Брату ничего сообщить не хотите? По этому телефону можете говорить максимально откровенно.

Она обрадованно кивнула и взяла его сотовый:

– Андрюшенька! Вы там не беспокойтесь – у нас все нормально. Миша себя хорошо чувствует, кушает с аппетитом и рвется на работу, а все, что говорят по телевизору, – неправда.

И тут даже до Гурова донесся разъяренный рев замминистра:

– Совести у тебя нет! Ты что, раньше не могла это сказать?! Лиза слезами изошла! Ночей не спит!

– Андрюшенька! Меня предупредили, чтобы я никому ни по телефону, ни лично не сообщала о реальном состоянии Миши. А Лев Иванович сказал, что по его телефону можно говорить все, как есть.

– Ну, слава богу! – все еще раздраженно, но уже с заметным облегчением выдохнул Андрей Сергеевич, и они попрощались.

– Лев Иванович! Вы даже не представляете себе, какую тяжесть сняли с моей души! – проговорила Татьяна Сергеевна, возвращая телефон Гурову. – Я ведь так мучилась оттого, что не могу Андрею с Лизой правду сказать, а они там от волнения с ума сходят.

– Передайте Михаилу Михайловичу, что я постараюсь разобраться с этим делом в максимально короткий срок, и тогда он сможет руководить жизнью губернии из больницы, – пообещал, поднимаясь, Лев Иванович. – До свиданья, Татьяна Сергеевна! Отдыхайте дальше!

– Ой, Лев Иванович! Как неудобно получилось, что я вас так и не смогла ничем угостить, а ведь время обеденное.

– Ничего страшного, я найду где поесть, – успокоил ее Гуров. – Тем более что завтрак был плотным, и я еще просто не успел проголодаться, – соврал он.

В этот момент со двора до них донесся басистый лай пса, но при этом, как ни странно, лай радостный.

– К вам кто-то приехал?

– Судя по голосу Бека, это Кузьмич приехал за обедом для Миши, – ответила губернаторша.

– Кто же готовил, если вы все время были в больнице? – удивился Гуров.

– Оленька, жена Мишутки – они в соседнем доме живут, а Бек знакомый звук мотора услышал, вот и обрадовался, подумал, что это хозяин вернулся. Он все Мишу ждет, тоскует без него – они такие друзья.

– Скажите, а Кузьмич не мог бы подбросить меня до музея?

– Конечно, сейчас я ему скажу. – Она начала подниматься с дивана и невольно сморщилась от боли.

– Лежите, Татьяна Сергеевна! – остановил ее Гуров. – Я думаю, ему будет достаточно того, что я передам ваши слова.

Тут в комнату вошла девушка и спросила:

– Бабушка! Мама спрашивает, ты сейчас будешь кушать или сначала все-таки, – выделила она, неодобрительно посмотрев на Льва Ивановича, который, по ее мнению, слишком уж засиделся, – отдохнешь?

– Отдохну, – улыбнулась Татьяна Сергеевна.

– Ну, тогда она попозже тебе обед принесет, чтобы горячим был.

– Не сердитесь, Татьяна, я уже ухожу, – тоже улыбнулся Гуров. – Проводите меня, пожалуйста.

– И скажи Кузьмичу, чтобы он Льва Ивановича отвез, куда ему надо, – добавила Татьяна Сергеевна.

Если Кузьмич и сгорал от любопытства – а кто бы не хотел знать, как продвигаются дела у столичного сыщика? – то до расспросов не опустился. Он высадил Гурова возле музея и поехал в больницу, а Лев Иванович вошел внутрь и стал осматриваться по сторонам. Да, это был маленький провинциальный музей, но несмотря на это, там для всего нашлось место – экспонаты были везде: стояли на полу, висели на стенах и потолке и даже стояли на окнах.

Экскурсовод, пожилой мужчина в очках и душегрейке, рассказывал младшим школьникам о том, что собой представляла Новоленская область в далеком прошлом, какой там был климат и какие животные водились. Все это было Льву Ивановичу неинтересно, и он, расстегнув полушубок, стал медленно бродить по четырем комнатам, из которых и состоял музей, ожидая, когда экскурсовод освободится.

Кроме него и детей в зале был еще один посетитель – парень лет двадцати пяти, едва взглянув на которого Лев Иванович тут же понял, что тому все эти музейные экспонаты до самой высокой лампочки. Гуров подошел и встал рядом – парень тут же сделал шаг в сторону и резко повернулся к нему, но он отнесся к этому маневру совершенно спокойно и только пристально посмотрел парню в глаза – уж что-что, а посмотреть так, что мало не покажется, Гуров умел. Парень тут же отвел глаза и направился к выходу, а Лев Иванович провожал его недобрым взглядом, заставлявшим ускорить шаг.

Услышав, как хлопнула входная дверь, Гуров вернулся к своему прежнему занятию. Кроме древностей, в музее были картины местных художников, на отдельной полочке стояли книги местных писателей и поэтов, словом, все было, как у «больших». Неожиданно внушительной оказалась экспозиция, посвященная действовавшим на территории области в сталинский период ГУЛАГам, где были различные документы, фотографии, вещи заключенных и предметы их быта.

– Простите, молодой человек, у вас к тому периоду истории личный интерес? Или вы зашли просто погреться? – раздался у него над ухом мягкий интеллигентный голос. – Нет-нет, я вас не тороплю, экскурсий сегодня больше не будет, а до закрытия музея еще есть время.

– Сколько же горя пережили эти люди, – кивнул Гуров в сторону стенда, где были выставлены письма и фотографии лагерной жизни.

– Наверное, с моей стороны это несправедливо, что я столько места отвел под эту экспозицию, но есть боль, которая никогда не утихает, ведь многие из этих вещей принадлежали моему отцу. Да-да! – кивнул Гурову экскурсовод. – Он, профессор высшей математики Ленинградского университета, был осужден по знаменитой 58-й статье и отбывал здесь наказание. Ему повезло выжить, но вот возвращаться домой он не стал. Да и возвращаться-то ему, собственно говоря, было уже некуда и не к кому – его родные по тогдашней традиции от него отреклись, а в глаза своим бывшим коллегам, которые всячески клеймили и поносили его, он бы взглянуть не смог – знаете, есть люди, которым бывает очень неудобно за совершенную другими людьми подлость. Вот он здесь и осел, женился на местной уроженке и стал преподавать математику в школе, здесь я и родился. И его рассказы не только о Ленинграде, университете, а вообще обо всем, что было до и после, то есть о допросах, побоях, лагере, издевательствах уголовников над политическими заключенными, я с самого детства помню. Кто-то может сказать, что не следовало говорить ребенку о таких вещах, но папа считал, что люди должны из поколения в поколение помнить об этом, чтобы такое никогда не повторилось. К сожалению, папа очень рано ушел из жизни, и мне его до сих пор не хватает. Наверное, именно для того, чтобы лучше узнать тот страшный период, я и поступил на истфак, а потом вернулся сюда и стал преподавать в школе историю. Видя, как люди стараются забыть о сталинизме, я начал собирать материалы о том периоде, а потом, увлекшись, собирал уже все, что связано с историей края – весь дом был забит до потолка разными вещами. Ну, а потом Михаил Михайлович выделил мне этот дом под музей. Ой, вы уж меня извините, что я вас заговорил, – спохватился он. – Просто у вас очень интеллигентное лицо, и было приятно вам все это рассказать. Ну, смотрите дальше, не буду вас отвлекать, а если захотите что-нибудь спросить, так я здесь недалеко буду.

– Вообще-то я к вам, Иван Георгиевич, – сказал Гуров и в очередной раз представился, предъявляя удостоверение.

– Понимаю, это в связи с покушением на нашего губернатора. Но чем я могу вам помочь?

– Проконсультироваться у вас хочу.

– Конечно-конечно, все, что я знаю, к вашим услугам.

– Тогда, если вы не возражаете и поскольку экскурсий сегодня, как вы сказали, не будет, давайте закроем входную дверь, чтобы нам никто не помешал, и поговорим, – предложил Лев Иванович.

– Да-да! – тут же согласился Самойлов. – Тогда, может быть, и чаю попьем? Он у меня хороший, с нашими сибирскими травами. Заварку я из дома в термосе приношу, а чайник у меня электрический, мигом закипит.

– С удовольствием. Где можно тулуп повесить?

– А там, возле двери, вешалка есть.

Самойлов запер дверь, Лев Иванович снял тулуп с шапкой, и, когда они прошли в маленький закуточек, где помещался-то только один письменный стол и два стула, Иван Георгиевич сразу начал возиться с чаем.

– Так что же вас интересует? – спросил он, разливая чай по обыкновенным граненым стаканам в дешевых подстаканниках, которые так любит наша железная дорога.

– Вот это, – положил перед ним листок бумаги Гуров.

– И вас тоже? – удивился Самойлов. – Меня Михаил Михайлович вызывал и тоже об этом расспрашивал.

– То есть вы не по своей инициативе к нему ходили?

– Нет, он позвонил и сказал, что я ему срочно нужен, мне пришлось даже экскурсию отменить. Каюсь, грешен, подумал было, что он решил под музей другое помещение выделить, потому что очень большая часть экспонатов здесь на чердаке и в подвале хранится, а крысам ведь не объяснишь, что это история, они кушать хотят, – улыбнулся Иван Георгиевич. – А оказалось, что нашему губернатору, как и вам, проконсультироваться надо было. Ну, что же, Лев Иванович, вы пейте чай, а я вам пока рассказывать буду.

А рассказывал Иван Георгиевич, можно сказать, профессионально, очень увлекательно, говорил без всякого эканья и меканья, и слушать его было бы одно удовольствие, если бы речь шла о чем-нибудь другом. Когда Самойлов закончил, было уже совсем темно, и он смущенно улыбнулся:

– Простите меня, Лев Иванович, увлекся – вон как вас задержал.

– Да нет, это вы меня извините, Иван Георгиевич, что я вас задержал, вас уже, наверное, дома заждались.

– Да некому ждать, – пожал плечами Самойлов. – Моя жена, к сожалению, не разделяла моей страсти к истории родного края, хотя для нее он куда роднее, чем для меня, и мы расстались. Ее можно понять – ну, разве это нормально, когда муж на все летние каникулы уезжает в область и возвращается только осенью, нагруженный массой совсем ненужных, на ее взгляд, вещей, которыми захламляет дом. К счастью, дом достался мне от родителей, поэтому она просто забрала нашего сына и ушла, а потом вообще из города уехала, так что сына своего я с тех пор не видел. Даже не знаю, где они живут, – грустно улыбнулся он. – Понимаете, я просил жену сообщить мне их адрес, а она отказалась, объяснила, что, если я буду хоть так общаться с сыном, из него вырастет такой же неудачник, как я.

– Иван Георгиевич, а ведь вам нужен помощник, трудно же весь день на ногах, – сочувственно произнес Гуров.

– Когда человеку интересна его работа, ему ничего не трудно, – возразил Самойлов. – Это же радость, когда видишь, как у детей глазенки загораются, и слушают они тебя, открыв рты. Но вы ведь хотели сказать не помощник, а преемник, да вот только постеснялись.

– Ну, и преемник со временем, – вынужден был сознаться Лев Иванович.

– Понимаете, в эту работу нужно всю душу вкладывать, а в современном прагматичном мире таких энтузиастов мало, даже у нас здесь, где люди живут в массе своей по старинке. А оставлять дело всей своей жизни равнодушному человеку – больно и горько, – с тоской в голосе произнес Иван Георгиевич, который, наверное, и сам не раз думал над этим.

– Ну, неужели нет ни одного подходящего человека? – удивился Гуров.

– Есть одна девушка, вот ей-то я бы со спокойной душой все оставил, потому что ей небезразлично, ей, как и мне, все это интересно. Но!.. – Самойлов развел руками.

– Есть какое-то препятствие, – понял Лев Иванович.

– Это старшая внучка Михаила Михайловича, Танечка! – объяснил тот. – А он вряд ли одобрит такой ее выбор.

– Вы знаете, я ее видел, она производит впечатление очень серьезной девушки. А вот по поводу того, одобрит или нет, я бы не был так уверен. Если решение Татьяны найдет понимание со стороны бабушки, то все препятствия будут сметены в считаные секунды, если они, конечно вообще, существуют, – подбодрил его Гуров и пообещал: – Я сейчас сделаю несколько звонков, а потом мы с вами пойдем.

Он не стал дожидаться звонка Андрея Сергеевича, опасаясь, что тот может прозвучать не вовремя, да и Орлова следовало поторопить, а то что-то запаздывала от него информация. К счастью, и у того, и другого уже было что ему сообщить, и услышанное очень естественно ложилось в уже созданную им схему.

Когда они собрались, Гуров, переложив пистолет из наплечной кобуры в карман полушубка, решительно сказал:

– Иван Георгиевич! Я вас до дома провожу. И не возражайте! А еще попрошу никому ночью дверь не открывать! Считайте это приказом!

– Ну, что вы, Лев Иванович! – удивился Самойлов. – У нас очень спокойный город, и фонари кругом горят. Да и кому я нужен? Кроме того, живу я далеко.

– Не спорьте, мне виднее, – настаивал Гуров. – А прогуляться по морозцу – одно удовольствие.

– А вот я хоть и родился здесь, а к морозам так и не привык, – виновато признался закутанный до ушей Иван Георгиевич.

Он запер дверь, и они пошли по действительно хорошо освещенным улицам, причем Гуров шел по ближней к домам стороне, потому что от проезжей части Самойлова закрывали огромные сугробы, за которыми его из-за небольшого роста было совсем не видно. Лев Иванович не вынимал руку из кармана, сжимая там рукоятку пистолета, и основания для такой предосторожности у него были. Иван Георгиевич рассказывал что-то по дороге, показывая на дома, мимо которых они проходили, – должно быть, об их истории, но Гуров его не слушал, а внимательно контролировал улицы и особенно перекрестки. Когда они должны были свернуть на улицу, где находился дом Самойлова, оказалось, что она-то как раз и не освещена. Света полной луны вполне хватало, чтобы не заблудиться и не упасть, но идти дальше было опасно совсем по другой причине. Остановившись на самом углу и достав из кармана пистолет, Гуров прижал Самойлова к стене, закрыв собой, и, сняв ушанку, осторожно высунул ее из-за угла.

– Не псти, Кулоф, – раздался вдруг оттуда очень знакомый голос. – И сапку отень, а то плостутисся.

Льву Ивановичу даже напрягаться не надо было, чтобы вспомнить, кто это сказал. Это Тихий, очень заслуженный и уважаемый в уголовных кругах вор-рецидивист, получивший такую кличку вовсе не от фамилии, а от любимого выражения: «Серьезные дела шума не любят. Серьезные дела нужно делать тихо», и еще потому, что даже самые лихие его дела обходились без стрельбы, и на его совести не было ни одного трупа. Но при этом вопреки кличке характер он имел довольно беспокойный и авантюрный, и дикция у него была такая, что врач-логопед из известного фильма ему и в подметки не годился. Увидеть его здесь Гуров никак не ожидал, потому что годков Тихому было уже многовато, где-то под семьдесят. Лев Иванович, непонятно для чего, повертел в руках шапку, отогнул козырек, потом начал поправлять воротник полушубка и, закончив возиться, сказал:

– Привет, Тихий. Ты что тут делаешь?

– Ну, плин, и память у тепя! Покулять, плин, высел. Сифу я стесь, вот чефо! Итите тальсе спокойно! Фпелети фсе тисто!

– А что там было? – спросил Лев Иванович.

– Я, плин, Кулоф, от тел отосол, мне косуталстфо пенсию платит – не сля се я столько лет лес фалил. А сфоих я никокта не стафал.

– Значит, не отошел, раз сказать не хочешь, – заметил Гуров.

– А сто ты мне плисить мосешь? А нитефо! Я тепе доплое тело стелал, а ты исе нетофолен.

– Ты не мне сделал, а Самойлову, – поправил его Лев Иванович. – Ради меня ты и пальцем бы не пошевелил, не то что в мороз на улицу выходить. Я не в обиде, у меня работа такая. Но рассуди, я Ивана Георгиевича провожу, а вдруг к нему домой придут? Или через окно выстрелят?

– Ифан Кеолкиефич телофек сфятой, оп этом фесь колот снает. Ефо никто никокта не тлонет.

– То-то я сегодня одного лихого парнишку из музея шуганул! – усмехнулся Гуров. – А ты говоришь – не тронет!

– Как это? – удивился Тихий. – Ты хотес скасать, сто это за ним присли? Его хотели упить? Нет, Кулоф! Такоко пыть не мосет!

– Может, Тихий! Кстати, за Косолаповым тоже особых грехов не числится, для всей области – отец родной, а в него стреляли. Как думаешь, кому его смерть выгодна?

– Фсем не ф масть, – уверенно ответил Тихий. – Мы тут ни с какоко пока.

– Иван Георгиевич, вам сегодня дома ночевать нельзя, – решительно заявил Гуров. – У кого вы можете на несколько дней остановиться?

– Как нельзя? – всполошился Самойлов. – Мне обязательно домой надо! У меня кошка там!

– Она что, в доме заперта?

– Нет, она по вечерам ко мне покушать приходит, – объяснил Иван Георгиевич.

– Ничего с ней не случится! – успокоил его Гуров. – Раз она где-то завтракает и обедает, то и поужинать там сможет. Так, куда мне вас отвести?

– Да некуда, – растерянно ответил тот.

– Зато я знаю, куда. Тихий, до дома губернатора отсюда далеко?

– Лев Иванович! Да что вы такое придумали? – в ужасе воскликнул Самойлов. – Я – и в дом к губернатору? Кто меня туда пустит? Да и неудобно это – у людей такое горе, а тут я явлюсь!

– Ничего! Я их попрошу, и они будут вам очень рады, – заверил его Гуров. – А я буду за вас спокоен, потому что уж там-то вас точно никто не тронет. Тихий, так далеко?

– Та не осопо. Плокуляться лешил?

– И заодно с тобой побеседовать, – добавил Гуров.

– Сля! Не о сем нам с топой кофолить!

– А это как посмотреть! Ну, куда нам идти?

– Телт с топой! Пловосу! – вздохнул Тихий и свистнул.

Они пошли в обратную сторону, причем Самойлов шел впереди, потому что по расчищенной части тротуара втроем было не пройти.

– Тихий, ты понимаешь, что один мой звонок в Москву – и здесь высадится такой десант, что от вашей спокойной жизни даже помину не останется. Так что молчать тебе совсем невыгодно.

– У меня тейстфительно тихая сиснь. Сифу – хлеп сую.

– А кто же тогда дорогу нам с Самойловым расчистил? Ты один? – язвительно спросил Гуров.

– Ну сто ты са телофек такой! Ну, есть тут у меня палниски, – и Тихий мотнул головой назад.

Гуров быстро обернулся и увидел, что в некотором отдалении за ними шли четыре мужские фигуры.

– Их и послал, та и сам посол, стопы на тепя посмотлеть, как ты клутиться путешь, как телт в лукомойнике. А потом потумал, сто не стоит лисковать, вот мы тех и тулнули, опьяснили, сто они атлесом осиплись.

– Значит, позлорадствовать решил? Ничего, это я переживу. А вы их точно только турнули или…

– Сатем обисаесь? – действительно обиженно спросил Тихий. – Мы люти милные.

– Ну, про тебя я это и так знаю, а вот твои парнишки? Я так понимаю, что это твоя ОПГ?

– Чефо кофолишь! Какая клуппиловка! – возмутился уголовник. – Плосто палнишки сителые, фот мы фсе фместе и тершимся. Есть о чем покофолить, чефо фспомнить.

– Так чего ж ты их послал? Просто так? Или информацию получил?

– Телт с топой! – поняв, что ему от Льва Ивановича уже не отвязаться, сказал Тихий и даже сплюнул. – Сакасали тепя, Кулоф!

– Так не впервой! – усмехнулся Лев Иванович. – Я уже и считать бросил, сколько раз это было. Зато теперь понятно, почему ты не поверил, что это Самойлова убить хотели. Ну, и кто меня заказал?

– Слух такой, что москфити, – неопределенно ответил уголовник.

– Очень интересно! И они к тебе обратились? Зная, что ты от дел отошел? – недоверчиво спросил Гуров. – Нет, здесь что-то не так! Темнишь ты, Тихий!

– Не ко мне. Меня помоть поплосили! Хотели, стопы я лютей тал, – объяснил тот. – А я откасал! Я са сфою сиснь сону холосо потоптал, и лепят тута фосфлащать не хотю. Та и снаю я, сто ф колоте путет, если тепя коньтят. Ефо се в плин ласкатают. А мне оно нато? Это тут никому не нато. Фот и я послал палнисек к мусею, кте тепя встлетить долсны пыли, а они мне посфонили и скасали, сто ты с Ифаном Кеолкиевисем в столону еко тома итес. А там тля сасаты место – лутсе не плитумать, потому сто он в сталой тасти колота сивет. Токта я лютей тута послал и тосе посол.

– Понятно. И сколько же человек нас там ждали?

– Тлое, все пли фолынах и пельях.

– Интересно, и сколько же в Сибири за меня дают?

– Пятьтесят тысять.

– Долларов? – уточнил Гуров.

– Луплей! – раздраженно объяснил Тихий. – На сто нам тут толлалы? Мы по сакланисам не естим.

– Ну, знаешь, это для меня даже оскорбительно и унизительно! Так дешево меня еще никогда не ценили! И кто же к тебе обратился? Очень уж мне, понимаешь, хочется поспрошать у этого человека, сколько он скрысятничал. Мне в Москве цену знают и столько за меня никогда бы не дали.

– А фот тали! – стоял на своем Тихий. – А исе хотели, стопы все пыло, как путто нестястный слутяй или хуликанка. То есть напали на тепя какие-то люти и полесали насмелть. Стопы на сакасуху похосе не было.

– А то, что я в рукопашной не новичок, да и ствол при мне, это как? – удивился Лев Иванович. – Нет, Тихий, что-то тут концы с концами не сходятся.

– Са сто купил, са то и плотаю, – ответил тот.

– Вот и назови мне имя того, у кого купил, – потребовал Гуров.

– Не скасу! – решительно проговорил Тихий.

– Да куда ты денешься? Или ты меня не знаешь? Я ведь из тебя это имя все равно вытяну. Так чего же время терять?

– Плафильно кофолят, сто ни отно толпое тело не остается пезнакасанным, – вздохнул Тихий, а потом решился: – Телт с топой! Колень это!

На несколько секунд Гуров завис, потому что из-за дикции Тихого не смог сразу сообразить, о ком он говорил, но потом до него дошло:

– Корень? А разве он еще жив? Ему же под девяносто!

– А кута он, на хлен, денется? – ответил уголовник. – У нефо-то ланьсе лепятиски пыли, а потом мнокие, фитать, съехали, потому сто не слысыл, стобы их сасали, а лапоты стесь тля них софсем не стало. Хотя с тех пол, как тут Потапыть и ефо люти поляток навели, ее, по польсому стету, и не пыло. Сейсяс у Кольня фсефо-то и осталась тли-четыле селовека. А лаз я откасался, он только сфоих и мок послать. Фот я и посол со своими мальтисками, стопы педы не слутилось – сасем нам лисняя колофная поль?

– Значит, говоришь, три-четыре человека, – задумчиво произнес Гуров. – Ну, одного я в музее видел, такого, с наглыми глазами. – Тихий кивнул, показывая, что понимает, о ком идет речь. – Он явно ждал, когда школьники уйдут, чтобы Ивана Георгиевича убить. Там у него обломилось, и он стал караулить на улице. Потом он увидел, что мы с Самойловым вместе идем и расходиться в разные стороны не собираемся. Вот тогда-то Корень ему подмогу и направил, чтобы уже нас двоих разом кончить. Вы их турнули, но далеко они наверняка не ушли, а следят за нами издалека. Так, сейчас мы Ивана Георгиевича до места назначения доставим, куда они ни за что не сунутся, сам я в доме губернатора задерживаться не собираюсь, а значит, пойду в гостиницу, потому что больше мне идти некуда. И, как только они это поймут, тут же передислоцируются туда. Тихий! У Корня или его людей машины есть?

– Конесно!

– Значит, я прав, как всегда! Нет, я этих подонков разочаровывать не буду! Я с ними обязательно встречусь! – угрожающим тоном заявил Гуров.

– Тулак! – обреченно махнул рукой Тихий. – Хотя, если теловек умелеть хотет, ефо не остановись!

– Ничего, я еще поживу! – пообещал ему Лев Иванович. – А когда у Корня народишко разъехался?

– Та кота тли насат, а мосет, суть меньсе. Та что я, са ними слетил, сто ли? У них сфоя сфатьпа, у нас – сфоя.

– Значит, отношения ты с ним не поддерживаешь?

– Кулоф! Я, конесно, понимаю, сто он фол заслусенный, патлиалх, мосно скасать, исе пли Сталине сител, но я ефо не люплю и не уфасаю – он слой отень. Он понатялу хотел со мной сколеситься, кокта я стесь осел, а мне это нато? Я сам по сепе. А ус кокта я увител, сто он мальсисек в панту сколативает, наси пути совсем ласослись. Я, Кулоф, не сфятой, но никому не поселаю плосить такую сиснь, как у меня пыла. Пусть ус мальсиски ее не повтоляют. Потому и телсу их пли сепе, стопы к нему не усли.

– Благое дело делаешь, Тихий. Вот за это тебе от всей души спасибо, – искренне проговорил Гуров. – А когда ты здесь осел?

– Как послетный лас откинулся, так в Сипили и остался, исе пли Ельсине.

– А Корень здесь уже был?

– Ну та! Он тафно тут. Сфой том у нефо. Польсой! Фот ты мне скасы, сатем отному телофеку такой польсой том? Та исе с салаями, поклепами и каласом?

– Может, решил пошиковать на старости лет? – предположил Гуров.

– Та ему усе о тусе тумать нато! И потом, кому он фсе это остафлять путет? Ни сены, ни тетей!

– А у тебя-то самого?

– У меня сена есть! – гордо заявил Тихий, чем донельзя удивил Гурова. – Холосая сенстина! Хосяйственная! Ис насых, тосе ситела! Мы с ней по пелеписке поснакомились. А как я откинулся, так к ней на лотину и плиехал, тут мы и посенились. И тети у нас есть – ее, конесно, но они меня уфасают. Фон, ссати, отин ис них итет. И фнуки усе есть, такие сапафные.

За этим разговором они незаметно дошли до дома Косолапова. Тихий со своими парнями благоразумно остались в стороне, и к калитке подошли только Гуров и Самойлов. Лев Иванович позвонил, и тут же раздался громкий и злой лай Бека. «Странно, днем он на мой звонок никак не отреагировал. Должно быть, с наступлением темноты в нем просыпается охотничий или сторожевой инстинкт».

– Кто там? – послышался чей-то мужской голос, а когда Гуров назвался, сразу последовал встревоженный вопрос: – Что-то случилось?

– Вот для того, чтобы ничего не случилось, я и пришел.

Калитка распахнулась, и в ней показался старший сын губернатора, с которым Лев Иванович уже сталкивался.

– Михаил Михайлович, я вас попрошу приютить на несколько дней Самойлова, – сказал Гуров. – Он важный свидетель, и ему опасно находиться дома, тем более что он живет один. И из дома его нельзя выпускать ни под каким видом. Так надо!

– Вы меня извините, пожалуйста, но Лев Иванович привел меня сюда почти насильно, – начал оправдываться Самойлов. – А еще у меня завтра экскурсии, и я никак не могу людей подвести.

– Вам что, экскурсии дороже жизни? – спросил его Гуров таким тоном, что тот не посмел ответить, да и что можно ответить на такой вопрос?

– Конечно! – охотно согласился Михаил Михайлович – средний. – Нас это совсем не стеснит, да и поговорить ему будет с кем – дочка ведь и так из музея не вылезает, каждую свободную минуту там проводит. Это сейчас она при бабушке из-за всех этих событий. А экскурсии провести и она сможет.

– Ну, тогда я оставляю Самойлова в надежных руках, – сказал Гуров, почти пропихивая в калитку упиравшегося Ивана Георгиевича.

– А вы что же? Поужинайте с нами, если уж пообедать отказались, – пригласил его сын губернатора.

– Спасибо, но дела не позволяют, – отказался Лев Иванович.

Калитка закрылась, и он спокойно подошел к ожидавшим его людям.

– Значит, это и есть знаменитый Гуров? – спросил, судя по голосу, молодой парень, потому что лиц за шапками и поднятыми воротниками было не разглядеть.

– Он на всю Лоссию отин такой. Только теловым лютям и ефо однофо са класа хфатает, – ответил Тихий. – Никакофа спасу от нефо нет.

– Интересно, сколько бы мне заплатили по старым временам, если бы я его грохнул? – продолжал парень.

– Ты и сейчас можешь попробовать это сделать, но за последствия я не отвечаю, – невозмутимо произнес Лев Иванович.

– Тулак! Сто с нефо фосьмесь? – пожаловался Тихий на парня. – Ты не опластяй внимания – суткуют мальсиски, я феть им, кокта ты сюта плилетел, ласскасывал, сто ты са теловек. Как ты самофо Эфенти плоститал и застлелил – мы, сталики, холосо тот слусяй помним. Суму следи насых было мноко.

– Вот и вспоминайте «предания старины глубокой», а мне некогда. Подскажите, как лучше к гостинице пройти?

– Мы тепя плофотим, – пообещал Тихий.

– Э, нет! Я уеду, а вам тут жить, – возразил Гуров. – Еще неизвестно, каким боком вам выйдет то, что вы тех парней, что нас возле дома Ивана Георгиевича ждали, турнули.

– Ты, Кулоф, не вытелывайся! Тепя сюта сасем плислали? Стопы ты насол тофо, кто в Попапытя стлелял. А если с топой сто-нипуть слутится, кто этим саниматься станет? Та и всему насему колоту путут польсые неплиятности. Оно нам это нато? Лутсе ус мы тепя пловодим – нам так спокойнее.

– Дело ваше, но хоть рядом не идите.

– Фот и холосо! Токда ити сейтяс плямо тута, а потом мы тепе скасем, где наплаво сволативать.

И Гуров пошел. Настроение у него было не самое лучезарное, но он мысленно посмеивался над собой – это надо же! В первый раз в жизни у него был почетный эскорт из бывших уголовников. Но потом его мысли переключились на дела более важные и насущные, и он задумался настолько, что очнулся только тогда, когда его кто-то сзади схватил за плечо. Реакция, выработанная годами тренировок в спортзале и многократно выручавшая на практике, не подвела и на сей раз, несмотря на то что полушубок здорово сковывал движения, и человек мгновенно оказался в сугробе с вывернутой назад рукой, а вот в руке у самого Льва Ивановича уже был пистолет.

– Кулоф! Ты песеный! – заорал на него Тихий. – Мы тепе клитяли-клитяли, сто усе сфолатифать пола, а ты не слысыс!

– Прости, парень, – извинился Лев Иванович, помогая тому подняться на ноги. – Это уже не от меня зависит – на автомате срабатывает. Рука-то как?

Тот подвигал плечом, отчего стал похож в своем тулупе на танцующего медведя, и буркнул:

– Ничего, работать смогу.

Когда и остальные подошли, один из парней спросил:

– Ну, в рукопашной вы, может быть, и справились бы с одним-двумя, а вот что вы стали бы делать, если бы вас из снайперской захотели снять?

– От хорошего снайпера спастись невозможно. Не зря говорят: «Чего его догонять? Его пуля догонит!» Но вот максимально обезопасить себя вполне реально. Вот, например, здесь. Откуда смогли бы стрелять? – спросил Гуров.

– Да из любого дома, – ответили ему.

– Ответ неправильный. Смотри! Я иду вдоль забора, а он не меньше двух метров, то есть выше меня, значит, с этой стороны я прикрыт. А что у нас на другой стороне? Что мы прошли?

– Ну, сначала были дома…

– Не просто дома, а дома, как мне сказали, отцов города, – поправил парня Гуров. – Кто-нибудь оттуда будет в меня стрелять, если люди знают, зачем я приехал? Или кто-то из них заинтересован в смерти Косолапова?

– Да нет, они не разлей вода!

– Вот именно, а дальше что?

– Школа, ясли, детсад… – перечислял парень.

– То есть места, в этот поздний час гарантированно безлюдные.

– Но когда вы направо свернете, то там с другой стороны как раз жилые дома будут.

– И человек будет стрелять в меня из своего собственного дома и из своего собственного ружья? – спросил Гуров. – Нет, он не сумасшедший. Хотя, предположим, винтовку он как-то смог достать, а вот в своем доме грешить не будет. Теперь по поводу того, что туда мог посторонний человек залезть. Но в каждом дворе – по собаке, которая, почуяв чужого, тут же залает и не успокоится до тех пор, пока тот не уйдет. Снять ее пулей – значит, самому поднять тревогу, потому что на выстрел в собственном дворе каждый хозяин выскочит, и не с пустыми руками. Да и соседи всполошатся. Убить таких зверюг, что я видел, ножом? Так она к себе не подпустит, а уж лаять начнет еще громче. Метнуть нож? Но любая собака на подсознательном уровне знает, что, если человек на нее замахивается, то в руке у него может быть камень, палка или еще что-то подобное, и увернется. Ну, и откуда здесь в меня могут стрелять?

– Значит, вы сначала специально эту сторону дороги выбрали? – догадался один из парней.

– Я ничего не выбирал, просто это тоже на автомате происходит, уже независимо от меня. Вот здесь, – постучал себя по лбу Гуров, – все заложено и срабатывает в нужный момент.

Парни переглянулись, и видно было, что хотели порасспрашивать его еще, но Лев Иванович сказал:

– Люди! Я – холодный, голодный, уставший и занятой, поэтому очень хочу наконец-то оказаться в гостинице. Обещаю, если у меня будет свободное время, устрою встречу с широкой общественностью. Так, куда сворачивать?

– Направо, – разочарованно ответил один из парней.

Гуров направился в ту сторону и услышал, как сзади кто-то сказал:

– Да, от такого действительно никакого спасу нет.

– А я сто кофолил! – произнес Тихий с такой гордостью, как будто выдающиеся сыщицкие способности Льва Ивановича были его персональной заслугой.

Гуров же на ходу достал секретный сотовый и позвонил Орлову:

– Это я! Срочно подними из архива любое дело Корнеева Савелия Игнатьевича, он же Корень. Помнишь такого?

– Этого садиста и захочешь, так не забудешь. Он что, жив? – удивился Петр.

– Как выяснилось, причем еще и активно делами занимается, исключительно противоправными. Мне нужен его послужной список с самого начала, с самой первой ходки! Где и в какие годы отбывал! Это очень срочно и очень важно! – настойчиво повторил Лев Иванович. – Так что звони в любое время.

И вот впереди показалась гостиница. Увидев ее, Гуров остановился и стал ждать, когда к нему подойдут остальные, а потом сказал им:

– Спасибо за заботу, но дальше вам ходить не надо. И еще, будьте сами повнимательнее, а то как бы Корень вам отомстить не решил.

– Обломится ему! – буркнул один из парней.

– Мы отсюта посмотлим, как ты фнутль фойтес, – сказал Тихий. – А са нас не песпокойся, мы са сепя постоять мосем.

– И все-таки будьте осторожны.

Гуров пошел к гостинице, стараясь держаться подальше от фонарей и внимательно посматривая по сторонам, но или Корень своих людей отозвал, или они спрятались так, что их невозможно было увидеть, или же сами ушли, поняв, что засветились, и не стали рисковать. Как бы там ни было, он никого подозрительного не увидел, да к нему никто и не стремился подойти.

Несмотря на полушубок и валенки, Гуров все-таки здорово промерз и поторопился в номер, надеясь сразу же встать под горячий душ, чтобы прогреться. Да и поесть не мешало бы, потому что у него с самого утра маковой росинки во рту не было, а чай Ивана Георгиевича хоть и был вкусным, но на обед никак не тянул. За Крячко, который, по идее, уже должен был быть в гостинице, Лев Иванович не волновался – он ведь все оттянул на себя, а Стасу предоставлялась полная свобода действий, чтобы наладить отношения с людьми и попытаться выведать как можно больше. Как он и предполагал, Крячко был уже в номере.

– Явился – не запылился! – съязвил Стас. – Поздненько ты, однако. Ну и где тебя черти носили? Я решил без тебя не ужинать, а то ты опять, как дите неразумное, все, что под руку подвернется, в рот потянешь.

– Да нет, я уже ученый. Сейчас вот тулуп скину, и пойдем поедим, – ответил Лев Иванович, снимая полушубок и валенки. – Кстати, ты в ресторан не заглядывал? Чем там сегодня кормят?

– Шиш тебе, а не ресторан! – выразительно произнес Стас. – Я нам комнату снял и вещи наши уже туда отвез, а теперь тебя дожидаюсь. Хозяйка – женщина совершенно необыкновенная…

– Уж не роман ли ты собрался здесь закрутить? Смотри, я твоей супруге нажалуюсь, – шутливо пригрозил Гуров.

– Язва ты, Лева! Я, конечно, возраст уважаю, но не до такой же степени! Это весьма почтенная старушка, которая к своей пенсии небольшую прибавку организовала – две койки сдает заочникам, которые на сессию в местный техникум приезжают. Квартира двухкомнатная, чистенькая, ухоженная, клопов нет, мы с тобой будем в зале спать – там диван и кровать есть, а хозяйка – в спальне, причем она еще и готовить нам согласилась, а то от моей стряпни ты можешь не хуже чем от столовской еды загнуться. Так что пошли!

– Дай хоть отогреться, изверг! – возмутился Лев Иванович.

– А я жрать хочу!

– Я, между прочим, тоже, но в таком заледенелом состоянии тебе придется меня нести, – огрызнулся Гуров.

– Черт с тобой! Оттаивай! А то я с таким боровом не справлюсь. Расскажи хоть, что узнать успел, – попросил Крячко.

И Лев Иванович начал сообщать новости, периодически посматривая на Стаса, который кивал ему в ответ:

– Потапычи говорят, что пулю потеряли, но врут! Точно врут! Только не пойму, зачем им это надо. Пытался я у губернаторши выяснить, чего они затеяли, но она притворилась, что вообще не понимает, о чем разговор идет. В кабинете губернатора я нашел одну запись, но оказалось, что она нам ничего не дает. Я у знающего человека проконсультировался и точно это выяснил. А больше ничего сделать не успел. Кстати, я тут Тихого встретил, у него вроде бы и не группировка, но мальчишки на подхвате есть.

– Это у которого фефект фечи? – уточнил Крячко.

– Точно. Говорил, что на покой ушел, но слабо мне в это верится. А у тебя как успехи?

– Тоже по нулям. В бизнес-центре никого чужого не видели или не увидели, потому что это, как говорят в Одессе, две большие разницы. Между прочим, именно там мне адресок этой бабульки и подсказали, я тут же к ней наведался, обо всем договорился, а потом за вещами сюда смотался и даже в магазин успел заскочить и продуктов купить, так что холодильник там полный – неизвестно же, насколько мы здесь застрянем.

– И это все, что ты успел сделать за весь день? Уж не знаю, что и думать! То ли у тебя мозги здесь замерзли, то ли ты вконец обленился и нюх потерял, – раздраженно проговорил Гуров.

– Ну, если ты к прямым оскорблениям перешел, то я, пожалуй, тоже перейду, только на ту квартиру, а ты потом сам добирайся, как знаешь, – обиделся Крячко. – Вот тебе адрес: улица Таежная, дом 6, квартира 9, третий, последний этаж.

– Подожди, сейчас законспектирую. – Покопавшись в кармане, Лев Иванович достал листок бумаги и начал писать, а Крячко тем временем, бурча себе под нос, что Лева окончательно загордился и других уже за людей не считает, стал надевать валенки. – Ладно, Стас, извини, – повернулся к нему Гуров. – Просто целый день на ногах, замерз, голодный, как черт, устал, как свора ездовых собак, а на выходе – ноль. А ведь работаем, можно сказать, по горячим следам.

– Младшенького завсегда обидеть просто, – затянул свою обычную песнь Крячко. – Но я коварно воспользуюсь твоим раскаянием, чтобы вытащить снова на мороз, благо здесь недалеко. Пошли, Лева, сил нет больше терпеть! Жра-а-ать хочу! Спа-а-ать хочу!

– Ты и мертвого уговоришь, – пробурчал Гуров. – Пошли!

Они оделись и вышли на улицу. Идти действительно оказалось недалеко, и попав наконец в квартиру, они сразу ощутили себя в уютной домашней обстановке, да еще сопровождаемой запахом нормальной домашней еды. Их встретила симпатичная старушка и прямо в коридоре сообщила:

– Постели я вам чистые постелила, уха на плите – ее только разогреть, а пюре с рыбкой в духовке, еще горячие. Ну, я пойду, а то у меня сериал начинается.

Она ушла в спальню и закрыла за собой дверь, а друзья, быстро раздевшись и отпихивая друг друга, бросились к раковине, чтобы вымыть руки и поскорее сесть за стол. Они ели и никак не могли наесться, успокоились только тогда, когда и кастрюли, и сковорода были абсолютно пусты.

– Ну, все! Я пошел спать! – решительно заявил Стас.

– Я посуду мыть не буду! – еще решительнее сказал Гуров. – Кто готовил, тот и моет!

Крячко же пошел в зал, включил свет, задернул шторы и стал шуметь, расстилая постели и раскладывая диван, потом демонстративно подвигал стул, потоптался и шлепнулся на скрипнувшую от такого неуважительного отношения кровать.

– А вот тебе остается диван, – торжествующе сказал он.

– Да я сейчас и на голой земле усну, – усмехнулся Гуров и тоже стал шуметь, показывая, что собирается лечь спать.

– Свет выключи, – попросил Крячко, и он щелкнул выключателем.

Когда их глаза привыкли к темноте, Стас осторожно встал и, подойдя в коридоре к большому шкафу-купе, отодвинул дверцу, а потом, повернувшись к Льву Ивановичу, сделал знак, приглашающий идти за ним. Гуров кивнул на спальню, но Стас дал понять, что хозяйка в курсе. Он шагнул в шкаф, Лев Иванович – за ним. Как оказалось, задней стенки у шкафа не было, и они вышли в коридор соседней квартиры.

– Ты уверен, что это помещение не прослушивается? – шепотом спросил Гуров Крячко, на что тот тоже шепотом ответил:

– А это уже Сашкина зона ответственности. Тут такая история: у Виталия, это один из них, – кивнул он в сторону комнаты, откуда слышались голоса, – жена давно и тяжело болеет – онкология. А он мужик, ему, сам понимаешь, чего надо. Ну, и завел себе женщину на стороне. Только человек он в городе известный, его каждая собака знает, вот и купил, чтобы не светиться, две соседние квартиры, вход в которые из разных подъездов. В одной свою дальнюю родственницу поселил, – Стас показал пальцем себе за спину на квартиру, откуда они вышли, – а любовницу – здесь, – потыкал он в пол.

– То есть он навещает родню, а сам – сюда, – понял Гуров.

– Да! Так что здесь можно говорить совершенно спокойно.

– И где сейчас любовница? Надеюсь, разговаривать придется не при ней?

– Да он ее сразу же после покушения на Потапыча отдыхать отправил – не до нее стало.

– На, держи, – тихонько сказал Лев Иванович и протянул Стасу листок бумаги. – Тут все действующие лица, которых я вычислил, тебе придется за ними бдить, чтобы не сбежали.

– Одному? – шепотом воскликнул Крячко и, посмотрев на то, что было написано на листке, удивленно уставился на Гурова, тыкая пальцем в одну из строчек, на что тот утвердительно покивал:

– Представь себе, да!

– Мне на несколько частей разделиться? – тихо возмутился Стас.

– Ничего, у своих друзей-сибиряков людей возьмешь! – съязвил Гуров. – Черт! Как спать хочется! – Он зевнул и помотал головой, отгоняя сон. – Будем надеяться, что хоть немного отдохнуть нам все-таки удастся.

– Лева! Надежды питают только юношей, а мы с тобой уже зрелые мужи, – усмехнулся в ответ Стас.

– Хорошо, что не перезрелые, – буркнул Гуров.

– Нет, Лева, мы в самом соку, – самодовольно заявил Крячко.

– Сочные! Вы там долго шептаться будете? – раздался чей-то мужской голос со стороны комнаты.

– Уже идем, – откликнулся Стас и первым пошел в ту сторону.

Гуров шел за ним и думал, как же ему обращаться к этим людям, но, как и в первый раз, когда он занимался делом Савельева, так и не смог определиться, но потом все же решился. Вошел в комнату, где Крячко, сыпя шуточками-прибауточками, уже пожимал хозяевам руки, и сказал то, чего раньше никогда не произносил:

– Здорово, мужики!

Все восприняли это совершенно нормально, и только Александр не сдержался:

– Блин! Это кто же в тайге сдох, что Гуров вдруг так «полевел»? В прошлый раз в Москве он нас своей ледяной вежливостью начисто заморозил, а здесь вдруг подобрел!

– Просто у него от ваших холодов в голове прояснилось, – невинно заметил Стас.

– Мужики! Кончайте хохмить! – попросил Лев Иванович. – Я целый день на ногах и держусь исключительно на морально-волевых.

– Э! Гуров! – обеспокоенно воскликнул Романов. – Если ты опять вырубишься, я тебя на себе второй раз не потащу!

– Сашка! А куда ты денешься? Потащишь как миленький! – отмахнулся от него Крячко.

– Ну, тогда приступим, благословясь! – сказал Александр и начал представлять людей: – Виталий!

Высокий массивный мужчина, – впрочем, они почти все здесь были такими, за исключением одного среднего роста, худощавого и черноволосого человека с темными миндалевидными глазами и большим крючковатым носом, – привстав с места, пожал Гурову руку и сказал:

– Нефть и газ.

– Геннадий! – продолжил Романов.

– Уголь, руда, цветные металлы.

– Матвей! – представил Александр третьего отца города.

– Камешки, золотишко.

– Как я понимаю, камешки не простые, – заметил Лев Иванович.

– Разные попадаются, – усмехнулся тот.

– Это Максим!

– Сельское хозяйство.

– Какое же у вас здесь может быть сельское хозяйство? – удивился Гуров.

– Животноводство и птицеводство, все исключительно на стойловом содержании, – объяснил тот.

– Ну, чем я занимаюсь, ты и так знаешь – лес и пушнина, – сказал Романов. – А это наш поилец и кормилец Борис!

– Борис Львович Либерзон, тоговля, бытовое обслуживание и все этому сопутствующее, то есть стоитесьво, дооги и все почее, – сказал тот с характерным акцентом.

– Иваныч! Не обращай внимания! Борька совершенно чисто говорит по-русски, только иногда, вот как сейчас, придуривается, – объяснил Александр.

– С кем пьиходится аботать! – воздел руки к потолку Либерзон. – Лев Иванович! Я единственный евьей на весь Новоленск! Должен же я соответствовать шиоко и глубоко укоенившимся стееотипам!

– Кончай заливать! За городом еще шлагбаум есть! – рассмеялся Матвей.

– И вот так они надо мной уже много лет издеваются! – со слезой в голосе пожаловался Борис Гурову.

– Что же ты в Израиль не уедешь? – спросил Крячко. – Там будут только рады новому богатому человеку.

– Ну, во-пейвых, я евьей только на четвейть, и то по отцовской линии, а во-втоых, что я там буду делать? Там же вокьюг одни евьеи!

– Как же тебя сюда занесло? – не унимался Крячко.

– Дед во вьемя войны после отсидки остался – знаменитая 58-я статья, – объяснил Либерзон.

– Мужики! Давайте работать! – устало попросил Гуров. – Честное слово, вот сделаем дело, сядем, выпьем, поговорим за жизнь, похохмим, анекдоты потравим.

– Совсем худо? – присмотревшись к нему, спросил Романов и, поняв, что так и есть, сказал: – Сейчас я тебе чаю покрепче сделаю!

– Чтобы я потом совсем не уснул? – возразил Лев Иванович. – Обойдусь! А сейчас я вас кое о чем спрашивать буду. Скажите, почему все природные богатства в закрома родины не оттянули?

– Хотели, но в связи с незначительностью запасов сочли нерентабельным тянуть через тайгу ветку к магистральным трубопроводам, – объяснил Виталий.

– Да и все остальное у нас в небольшом количестве, – поддержал его со скромным видом Геннадий, а Матвей согласно покивал головой.

– А на самом деле еще прапраправнукам хватит, – усмехнулся Гуров.

– Ну, об этом только господь знает да комиссии, что из Москвы приезжали и все проверили, – ответил ему Виталий.

– Только в Москву они все вернулись в собольих шубах, или еще что-то такое вы им презентовали. Да и сейчас своими щедротами не оставляете, – заметил Лев Иванович.

– Так у нас в Сибири народ хлебосольный, щедрый, – улыбнулся Романов.

– Ладно, это я так, исключительно из любопытства спросил. А теперь – по делу: откуда, по-вашему, могут расти ноги у этого покушения? Это может быть Москва?

Мужики переглянулись, и Виталий уверенно ответил:

– Нет!

– Обоснуй! – попросил Гуров.

– Там все уже не то что прикормлены, а уже перекормлены. Потапыч их целиком и полностью устраивает, а ведь именно они Самого под локоток подталкивают и соответствующие бумаги на стол кладут, потому что у него-то никаких претензий к нашему губернатору нет. Так что менять Потапыча на другого они не будут – тот может начать носить не в те кабинеты, – объяснил Матвей.

– А что будет, если он сам захочет уйти?

– Это ты про болезнь Татьяны, что ли?

– Я смотрю, это не секрет для всех, кроме ее мужа.

– А почему ты решил, что он ничего не знает? – удивился Геннадий. – Все он знает!

– Так чего же тянет? – возмутился Гуров. – Или не понимает, что сибирские морозы убивают его жену?

– Да все он понимает! – в сердцах ответил Виталий. – Потому и дергается последнее время, что уехать пока не может! А она одна, без него, никуда не поедет! Вот и живет на нервах!

– И чего он ждет?

– Второго воскресенья сентября! Чего же еще? – выразительно произнес Матвей.

– То есть дня всенародных выборов, – понял Гуров.

– Вот именно! – подтвердил Романов. – Если он сейчас уйдет в отставку, то президент назначит исполняющего обязанности, который за то время, что останется до выборов, и сам начнет область на куски дербанить, да еще и людей своих натащит. Вот и бодайся с ними потом!

– Но вы же можете подсуетиться, чтобы это был ваш человек?

– Можем! – кивнул Виталий. – Но обойдется это нам в такую сумму, что тебе ее лучше не знать. Вот и получается, что для всех будет намного выгоднее, если Потапыч спокойно доработает, сколько надо, а потом уже, когда времени останется впритык, объявит о своей отставке, а мы за это время подготовиться успеем, своего кандидата выдвинем. А теперь, когда вступил в силу закон о выборах губернатора, нам шиш кого со стороны навяжут! И никакие подтасовки у нас в области не пройдут!

– А Потапыч, между прочим, уже дом в Анапе купил, куда они с Татьяной после его отставки переедут, – будет, где внукам в море поплескаться. Крым бы ей, конечно, предпочтительнее, но это же теперь другое государство. Мало ли, что со временем случиться может? Мы тут уже все поголовно специалистами заделались, выясняя, что это за болезнь такая, – сказал Александр.

– И ремонт там идет полным ходом, и мебель уже в Италии заказали. Только она об этом не знает – любит он ей сюрпризы устраивать, – добавил Геннадий.

– Он не сюрпризы любит, он ее любит, – поправил его Матвей.

– Саныч, а если ее к Косте отвезти? – спросил Гуров.

Костей звали жившего далеко в тайге старика-знахаря, который просто чудеса творил, чему сам Лев Иванович был свидетелем.

– Да разговаривал я с ним. Не может он ничего сделать, – хмуро ответил Романов. – Потому что ревматоидный артрит – это тебе не рак! Рак где-то в одном месте сядет, и если его вовремя захватить, то вылечить можно. А ее болезнь – это системное заболевание всего… Понимаешь? Всего организма, при котором он сам себя жрет! Мужики! Давайте пластинку сменим! – вдруг предложил он, видимо, эта тема была для него очень болезненна.

– Ладно! – все поняв, произнес Гуров. – И кого же вы в преемники Косолапову подготовили, если это, конечно, не секрет?

Виталий кивнул в сторону Романова:

– Вон сидит, морда наглая!

– С кем пьиходится аботать! – горестно завопил тот, подражая Либерзону, но особого веселья в его голосе не было, так что шутка не удалась.

– Брось, Сашка! – совершенно чисто, без малейшего акцента сказал Борис. – У тебя все равно ничего не получится. Нет в тебе ощущения того многовекового трагизма, что у моего богоизбранного народа.

– Это случайно не потому, что он зять губернатора, муж его дочери Натальи? – спросил Лев Иванович.

– А при чем здесь это? – удивился Виталий. – Не только он с Потапычем в родстве. Мишка, например, на моей дочери женат, Степан – на Генкиной, а Емельян – на Мотиной, Матвея то есть.

– То есть вы взяли область на семейный подряд? – усмехнулся Гуров.

– А народу что, от этого хуже стало? – спросил Матвей. – У нас ни в ясли, ни в детсады, ни на квартиры очередей нет, в школах и в техникуме все классы с компьютерами, церковь, как игрушка, на солнце куполами сверкает, больница по последнему слову техники оборудована, в магазинах есть все, что только душе угодно, и каждый может позволить себе это купить.

– Понял, был не прав. Кстати, Саныч, а почему тогда не ты Андрею Сергеевичу по поводу Савельева позвонил, а Косолапов?

– Ну, одно дело муж племянницы, и совсем другое – любимый зять и к тому же губернатор области, на территории которой пол-Европы легко помещаются да еще полно места остается, – объяснил Александр.

– Сашка прав, то, что он зять Потапыча, здесь совсем ни при чем, просто он из нас самый молодой, дольше всех проработать сможет, – сказал Геннадий.

– Но ведь старший сын Косолапова еще моложе? – удивился Лев Иванович.

– Так-то оно так, – согласился с ним Виталий. – Мужик он умный, и с характером все в порядке – я его себе в преемники готовлю, потому что у меня одни девки. Но вот область он не потянет. Не боец он, понимаешь, Иваныч? Нас всех жизнь хорошо поколошматила, всеми колесами проехалась, мы удар держать умеем, а вот он уже домашний, а те, кто младше его, тем более.

– Я понял, что ты имеешь в виду, – кивнул Гуров. – Ладно, с этим все ясно. Значит, все сладкие кусочки в области разобраны, и делиться ими вы ни с кем не собираетесь? – Мужики кивнули. – Черные лесорубы, черные старатели, браконьеры, которые за рубеж всякие редкости толкают, и прочая нечисть в области есть?

– Исключительно крестным знамением подчистую вывели, – усмехнулся Матвей.

– Что с наркотиками? Судя по отчетности Тарасова, так сплошная лепота, – продолжал Гуров.

– Даже близко нет, – подтвердил Матвей.

– Генерал постарался?

– А! – отмахнулся Геннадий. – Нашел кого вспомнить! Это же не работник, а пустое место! Вешалка для погон!

– Сами! – значительно проговорил Матвей. – Все сами!

– И тоже при помощи крестного знамения? – иронично уточнил Гуров.

– Ну, можно и так сказать, потому что из лыж крест вполне сделать можно и из лыжных палок – тоже, – подумав, ответил тот.

– Не понял! – насторожился Лев Иванович.

– А все очень просто! Когда у нас тут этой гадости развелось столько, что уже сил не было терпеть, а ментовка – ни тпру ни ну, мы это дело в свои руки взяли. Если государство не в силах свой народ защитить, значит, самим справляться надо, – объяснил Борис. – Для начала мы собак закупили, которые на наркоту натасканные, и в аэропорту свою службу организовали.

– Потом настропалили своих бойцов, – продолжил Геннадий, – отловили всех наркодилеров, вывезли их за город, на лыжи поставили, запас продуктов в дорогу дали, направление показали и пожелали счастливого пути. Да еще предупредили, что, если кого-нибудь из них еще раз в городе увидим, то разбираться будем по законам военного времени. А уж кто куда дошел, мы не интересовались.

– То есть действовали методами насквозь неконституционными, – укоризненно покачал головой Гуров.

– А у нас тут сызмальства все на лыжах стоят, и эти сволочи тоже не новички были. Ничего, жить захочешь – выгребешь! – ответил ему на это Виталий.

– Да, немало, должно быть, трупов по весне из-под снега появилось, – заметил Лев Иванович.

– Если и появились, то скелеты – звери же подчистую объедают, – равнодушно бросил Максим и, почувствовав неприязненный взгляд Гурова, жестко добавил: – Какой ты добренький, оказывается, Иваныч! А вот каким бы ты был, если бы у тебя на глазах твой собственный, родной, единственный ребенок от ломки корчился? Если бы он на родную мать с ножом кинулся за то, что она ему денег на дозу не дала, а в тебя по этой же причине из ружья стрелял? Если бы он и тебя, и ее, и всех на свете последними словами проклинал? Если бы он деньги и вещи из дома начал воровать? Если бы он сейф топором попытался взломать, а когда не получилось, то разрубить, чтобы деньгами разжиться?

– Извини, Максим, – тихо произнес Гуров. – Ты его вылечил?

– Он умер от передоза, – отвернувшись, буркнул тот. – А все со школы началось!

– Саныч! Ну, мальчишку-то ты к Косте мог отвезти, – удивился Гуров. – Ты же сам говорил, что он от наркомании лечит!

– Я предлагал, – начал было Романов, но Максим перебил его, пояснив:

– Жена моя бывшая на дыбы встала. Орала как резаная, что не позволит, чтобы над ее единственным сыночком какой-то безграмотный дед мудрил, – зло процедил он. – У нас с ней резус-факторы разные, поэтому только один ребенок и получился. Она над ним с детства тряслась, как над хрустальным. Вот и стали лечить его здесь, а он, из больницы сбежав, на квартиру к такому же, как он, наркоману отправился. Когда я туда ворвался, друг его был крепко под кайфом, а мой сын уже… – он отвернулся. – Видно, дозу не рассчитал.

– Говорили мы тебе, что нужно было на своей жениться, а не из Хабаровска привозить, – буркнул Геннадий. – И ребенок у тебя тогда был бы не один.

– Все мы задним умом крепки, – горестно отмахнулся от него Максим.

– И где сейчас твоя бывшая жена? – спросил Гуров.

– Развелся я с ней, купил билет, дал немного денег и к родителям отправил.

– Имущество делить не пыталась? – поинтересовался Стас.

– Заикнулась было, а я доступно объяснил, что с ней будет, если она об этом еще раз хотя бы подумает. Жить ей еще не надоело. Я снова женился, и сейчас у меня уже трое: сын и две дочки, и это еще не конец. Главное, успеть их на ноги поставить, в люди вывести и дело свое передать.

– Не хотели мы тебе об этом говорить, но раз Максим сам начал… – вздохнул Матвей. – В общем, мы тогда, во время похорон Максима-младшего, над его гробом поклялись, что заразы этой в нашей области не будет! И клятву свою выполнили! Периодически бывают попытки наркоту сюда завезти, но мы свое слово всегда держим, и от курьеров этих уже и следа не осталось.

– Тоже на лыжи поставили? – спросил Гуров.

– Нет, они экстремалами оказались – полюбили из вертолета прыгать, – туманно ответил Геннадий.

– Ага! И, видимо, без парашюта, – догадался Стас.

– Это уже беспредел, – снова покачал головой Лев Иванович.

– Вы поймите, мы не нападаем! – напористо говорил Виталий. – Мы, кого надо, предупредили, чтобы к нам сюда не совались, так что их риск – их ответ.

– Более того, мы кое с кем за одним столом не один час просидели, договориться пытались, – добавил Матвей. – Предлагали ежемесячно платить, чтобы только нас в покое оставили, словно дань, что когда-то русские татарам платили! – Его голос звенел от ярости. – А они нам в лицо рассмеялись и сказали, что у нас денег не хватит, чтобы от них откупиться.

– Эти фашисты объявили нам войну до полного нашего уничтожения, а мы просто защищаемся! – сказал Борис. – Мы свой народ и детей своих спасаем! Кто это сделает, если не мы? Тарасов, который то ли есть, то ли нет, потому что толку от него никакого?

– Понял! Был не прав! Простите! – совершенно искренне покаялся Лев Иванович. – Значит, генерал вам в этом деле не помощник. Но вы ему приплачиваете?

– С какого перепуга? – возмутились мужики.

– Ясно, значит, на зарплату живет. Пошли дальше, – предложил Гуров. – Я сайт Новоленской области в Интернете посмотрел, так у вас все местное население до полумиллиона не дотягивает, кто же работает на всех ваших предприятиях? У вас ведь в области чего только нет!

– Китайцы! Но все по закону, через иммиграционную службу, – ответил Виталий.

– Нормально работают, – подтвердил Романов. – У меня и в Тепличном, и на зверофермах одни китайцы.

– Да и у меня они везде: в ателье, в столовых, в ресторанах, в магазинах, в прачечных и химчистках. И тоже претензий нет. А ювелиры они какие! Такие вещи делают, что Картье рядом не валялся! Вот, посмотри! – Борис взялся за лацканы своего пиджака и повертелся перед Гуровым. – Думаешь, это Карден или Версаче? Нет! Есть у нас тут такой умелец – Леша. Лёся, как он говорит. Я от природы сутулый, а ты в этом пиджаке это заметишь? – Лев Иванович покачал головой. – То-то же! На стандартную фигуру в наше время в любом магазине себе одежду купить можно, а если человеку не повезло и у него какой-нибудь дефект есть? Например, одно плечо выше другого? Или кривобокий он от рождения? Ну, ладно! Мужик с этим еще как-нибудь смирится, а женщина? Или того хуже – девушка молодая, которая парням нравиться хочет и свою судьбу устроить стремится? Как тогда человеку этот изъян замаскировать? И идет он к Леше! А этот умелец и по меху, и по коже работает, об остальном я уже и не говорю. И у него своя команда, тоже из китайцев. Шьют они быстро, качественно и сравнительно недорого, так что от заказов у них отбою нет, в очередь раньше записывались, а потом мы ему еще несколько ателье открыли. Так он только кроит, а все остальные у него на подхвате. И ведь вещи-то все эксклюзивные, не ширпотреб.

– Мы все у него одеваемся! – подтвердили мужики.

– И давно он у вас? – спросил Стас.

– Так уже в четвертый раз контракт продлевать будем, – вообще-то мы обычно на три года его заключаем, но для особо полезных людей, как для него, например, делаем исключение. Он даже семью свою сюда перевез. Но гражданство все равно никто из них не получит, так что Чайна-тауна в Новоленске никогда не будет.

– И как на это смотрит иммиграционная служба? – удивился Гуров.

– А она у кого со своими домочадцами одевается? – язвительно поинтересовался Борис.

– Так вот, контракт на три года, – стал объяснять дальше Романов. – Берем людей из северных провинций – они в наших условиях легче акклиматизируются, и только женатых, чтобы не было искушения здесь семью завести и остаться, и они трудятся. Условия у них нормальные: общежитие со всеми удобствами, столовая, прачечная, медпункт, комната отдыха с домашним кинотеатром. Оплата почасовая.

– И вкалывают они по двадцать четыре часа в сутки! – встрял Крячко.

– Они могут отработать восемь часов, а потом курить бамбук, никто их сверхурочно вкалывать не заставляет, – покачал головой Александр. – Но они ведь сюда приезжают деньги зарабатывать! Кто-то здесь тратит или копит, кто-то домой отсылает – это уже их дело. А как срок контракта заканчивается, так собираем их всех вместе и на родину отправляем, а им на смену уже другие рвутся.

– Значит, они у вас там сидят, как привязанные, и света белого не видят, – резюмировал Лев Иванович.

– Еще чего! – возмутился Романов. – У меня, например, из Тепличного в город автобус ходит, так что они в свой выходной вполне могут сюда приехать, с друзьями встретиться, в ресторане посидеть – есть у нас в городе несколько китайских.

– И давно у вас такая система?

– Да уж лет десять.

– И за все эти годы среди китайцев не было желающих сбежать, чтобы в России остаться?

– Почему? Бывает! Но из всей массы, что через наши предприятия прошла, это ничтожная доля процента. Только глупо это с их стороны – ведь их документы, без которых в самолет не сядешь, в конторе остаются, а до железной дороги, как до неба. Если только в тайгу уйти, так для неподготовленного человека это верная смерть. Мы в таких случаях, как положено, заявление пишем, документы прикладываем и в полицию относим. Они там уже ищут, а мы родным сообщаем, что к чему.

– И много таких набралось? – продолжал выяснять Гуров.

– Дай подумать. Да за все годы человек шестьдесят наберется.

– А когда больше бежали? Раньше или сейчас?

– Ты к чему ведешь? – удивился Александр.

– Мужики! Как говорится, есть время собирать камни, и есть время разбрасывать камни. Так вот, я сейчас их собираю, все, что попадаются на пути, потому что не знаю, какой из них мне может пригодиться, – объяснил Лев Иванович.

Они задумались, начали переговариваться, а потом Виталий удивленно сказал:

– Знаешь, Иваныч, почти все в последние годы сбежали. Странно! У них же сейчас страна на подъеме, и если с деньгами вернуться, то можно какой-нибудь свой бизнес начать.

– А точнее?

– Ну, года два, два с половиной, три. Где-то так, – пожал плечами Борис.

– И от кого больше всего сбежало? – никак не успокаивался Гуров.

– Да ото всех понемногу, но в основном из города и из Тепличного, – переглянувшись с Александром, ответил Борис.

– У меня с шахт четыре человека деру дали, – добавил Геннадий.

– У меня с молочной фермы тоже несколько человек, не помню точно сколько, ушли, – подумав, сказал Максим.

– Но хоть кого-нибудь из них нашли? – воскликнул Лев Иванович.

– Нет, ни одного человека, – уверенно заявил Виталий. – То ли действительно сумели до железной дороги добраться и потом на товарняках в глубь России уехать, то ли в тайге погибли.

– Погодите минутку, мне кое-что выяснить надо, – сказал Гуров, доставая свой второй телефон, и позвонил Орлову: – Ты чего молчишь? Я же тебе сказал, что мне срочно надо! – и, выслушав того, подытожил: – Ну, теперь можно сказать, что мне все понятно. Спасибо!

Он отключил телефон, убрал его в карман, а когда поднял глаза на мужиков, встретил их растерянные взгляды.

– Я же вам говорил, что он мигом во всем разберется, – авторитетно заявил Романов.

– Давайте сформулирую так: я понял, откуда у этой истории ноги растут, но мне нужно кое-что проверить.

– Говори, что надо делать? – потребовал Виталий.

– Скажите, у кого из вас самые хорошие отношения с начальником местного областного управления ФСБ? – спросил Гуров и объяснил: – Мне из архива надо срочно одно дело поднять и посмотреть его, но сделать это нужно так, чтобы об этом никто посторонний не знал.

– Иваныч! Ты неправильно сформулировал! Нужно было просто сказать, что тебе надо, а уж как это сделать, мы бы и сами решили, – назидательно проговорил Матвей и достал сотовый. – Когда тебе это дело надо?

– Вчера! – выразительно ответил Гуров.

– Это ты загнул! – хмыкнул Матвей. – Но завтра рано утром ты его посмотришь. Чье дело тебе надо? – Лев Иванович назвал, и тот набрал номер, а когда ему ответили, сказал: – Привет, Митяй! Как бог грехи терпит?.. Ну, если моими молитвами, то у тебя все в порядке. Слушай, мне твоя помощь требуется – нужно поднять из архива дело Корнеева Савелия Игнатьевича, 1925 года рождения, уроженца нашей области. Это нужно очень, – выделил он, – срочно!.. Ой-ой-ой, какие мы все из себя секретные! Можно подумать, что в нашей области есть хоть что-то, чего бы я не знал!.. Ты дай команду в архив, чтобы выдали дело человеку, который от меня завтра рано утром подойдет.. Нет, ты его не знаешь, но он наш мужик, – и, отключив телефон, повернулся к Гурову: – Завтра в семь тридцать утра пойдешь в ФСБ, это прямо за областной администрацией, дежурному на проходной скажешь, что ты от Матвея Семеновича Кольцова, дальше все будет, как по маслу. Что еще нужно?

– Вертолет – мне кое-что на месте посмотреть надо будет, ну и бинокль, само собой.

– Не проблема, бери у любого из нас, – предложил Геннадий.

– Да мне бы какой-нибудь маленький, незаметный.

– Я могу вахтовку дать – он с виду неказистый, но совершенно исправный, – сказал Виталий. – А бинокль у пилота всегда при себе – мало ли что?

– То, что надо. Кстати, где-нибудь отмечаются маршруты полетов?

– В аэропорту – обязательно, причем заранее, – ответил Матвей. – Даже мы, когда собираемся куда-нибудь лететь, должны сообщить, куда именно.

– И куда эти данные поступают?

– В полицию, в МЧС… Наверное, еще куда-нибудь, да мы не интересовались.

– Отклонения от маршрута возможны?

– В разумных пределах, а к чему тебе это? – удивился Виталий.

– Не хотелось бы раньше времени объявлять, куда направляюсь, – объяснил Гуров. – Да и выйти мне из дома нужно будет незаметно.

– Ну, это не проблема – выйдешь через эту квартиру, – предложил Виталий, кладя перед Гуровым ключи. – А чтобы совсем уж тебя никто не узнал, я свои шубу с шапкой здесь оставлю, их и наденешь. И машину свою сюда пришлю, она тебя и в ФСБ отвезет, и потом на аэродром. Машина – джип «Land Cruser», номер 412, водителя зовут Трифон. На аэродроме он тебя до вертолета проводит, а пилота я предупрежу, его Ерофей зовут. И обратно тем же манером вернешься.

– Спасибо! Стас, как хочешь, так и крутись, но чтобы меня никто не хватился, – обратился Гуров к Крячко.

– Обижаешь, гражданин начальник! – усмехнулся тот. – Ты у нас с приступом панкреатита завтра весь день валяться будешь! А уж я, горемычный, буду по городу круги наматывать, чтобы никто ничего не заподозрил.

– А теперь у меня к вам последний вопрос: сколько вам нужно времени для того, чтобы поднять по тревоге свои службы безопасности? – спросил Лев Иванович у мужиков, как о деле совершенно обыденном.

Вот тут они зависли, как сейчас говорят, конкретно. Некоторое время изумленно таращились на него, потом переглянулись, и наконец Виталий, который у них был вроде бы за главного, откашлявшись, проговорил:

– Иваныч! Кому войну объявлять собрался?

– Хиханьки хаханьками, мужики, но если я окажусь прав и увижу завтра то, что ожидаю, то придется вашим бойцам в тайгу десантироваться. Иначе второе покушение на Потапыча, как только он из больницы выйдет, я вам гарантирую – к бабке не ходи!

– Может, хоть намекнешь, в чем дело? – попросил Матвей.

– Да нет, Мотя, не скажет! – покачал головой Романов. – Иваныч у нас любитель кроликов из цилиндра вытаскивать, чтобы все – ах! – и в отпад, как мы тогда в Москве.

– Саныч, я на сто процентов уверен, что все просчитал правильно, – очень серьезно сказал ему Гуров. – Но в этих двух аспектах я должен быть уверен на тысячу процентов, а то наша вылазка в тайгу окажется совершенно бесполезной.

– Наша? – удивился Романов.

– Да, я пойду с вами, – решительно заявил Лев Иванович.

– Ну, Иваныч, надеюсь, ты знаешь, что делаешь, – не менее серьезно ответил ему Виталий. – А народ поднять – нам и полчаса хватит. Ты, главное, обмозгуй все так, чтобы промашки не вышло.

– Тем и занимаюсь, – пробормотал Гуров, борясь с зевотой, но не выдержал и все-таки зевнул во весь рот, успев, правда, прикрыть его рукой.

– Все, мужики! Разбегаемся! – заметив это, твердо проговорил Стас. – А то я его завтра не подниму.

Гуров и Крячко вернулись в квартиру тем же путем и на ощупь двинулись в зал. Лев Иванович случайно налетел на стул, который с грохотом опрокинулся. Стас мигом метнулся к выключателю, в комнате зажегся свет, а он возмущенно воскликнул:

– Ты можешь по дороге в туалет мебель не крушить?

– Извини, – пробормотал Гуров.

Тут из спальни появилась в накинутом поверх ночной рубашки халате хозяйка:

– Что у вас тут случилось?

– Это Лев Иванович нечаянно на стул спросонья налетел, – объяснил Крячко.

– Вы уж будьте поаккуратнее, – попросила она и даже бровью не повела, хотя оба друга были полностью одеты и явно еще не ложились – ну, видно, жизнь ее закалила и научила ничему не удивляться.

Она ушла к себе, а Гуров в автоматическом режиме разделся и рухнул на диван. Наконец-то у него появилась возможность хоть немного отдохнуть. Крячко, которому сегодня досталось гораздо меньше, чем его другу, заботливо укрыл его одеялом, поставил будильник на половину шестого, а потом лег сам – спать им оставалось совсем чуть-чуть.

На следующее утро Стас поднялся первым, чтобы дать Гурову еще немного поспать, да и будильник успел прихлопнуть, едва тот вякнул. Стараясь максимально соблюдать тишину, принял душ и пошел на кухню, чтобы чего-нибудь приготовить, благо продукты действительно закупил. Он полез в холодильник и увидел там закрытую кастрюлю, на которой лежала записка «вам на завтрак», а приподняв крышку, чуть не зажмурился от удовольствия – там лежали фаршированные, судя по запаху, мясом блинчики, которые оставалось только разогреть в микроволновке. Мысленно ругнувшись на себя за то, что не удосужился проверить все вечером и тогда можно было бы еще немного поспать, Стас достал их и, выложив на тарелки, сунул в печку СВЧ. Потом занялся чаем и бутербродами, которые собирался дать с собой Гурову, пожертвовав свой термос, – мотаться тому предстояло немало, и пошел будить друга.

Гуров наотрез отказывался просыпаться. Он бормотал что-то невразумительное, сбрасывал руку Стаса, которой тот тряс его за плечо, и Крячко ничего не оставалось делать, как брызнуть на него водой и тут же отскочить в сторону – реакция у Льва Ивановича была молниеносная. Холодная вода оказала на беспробудно спящего Гурова магическое воздействие – он подскочил как ужаленный и, поняв, в чем дело, уставился на Стаса бешеным взглядом, пробормотав нечто совсем непечатное. А тот стоял в отдалении невинный, как ребенок, и смотрел на него честными-пречестными глазами. Затем, ухмыльнувшись, участливо спросил:

– Маленькому кошмар приснился?

– Ага! Ты – собственной персоной! – буркнул Гуров.

– Раз злобствуешь с утра пораньше, значит, жить будешь, – констатировал Стас.

– Не дождешься! – зловеще пообещал Лев Иванович и пошлепал в ванную.

Позже, когда они уже позавтракали и одетый к выходу Гуров стоял возле шкафа, «злодей» Крячко демонстративно пошел досыпать, сладко зевая на ходу. На возмущенный взгляд друга он ответил фигой и полез под одеяло. Льву Ивановичу ничего не оставалось, как погрозить тому сжатым и весьма увесистым кулаком и полезть в шкаф. В соседней квартире на вешалке в прихожей висела огромная медвежья шуба, а на тумбочке рядом лежала шапка из странного меха, который Гуров никогда раньше не видел. Но раздумывать над тем, что из чего сделано, было некогда, и он надел шубу на себя. Посмотрев в зеркало, не удержался и хмыкнул, потому что, кроме него, под ней мог поместиться еще и Крячко с их квартирной хозяйкой в придачу. Оставалось надеяться на то, что наблюдавший за домом человек либо спит беспробудным сном, либо остротой зрения не отличается, потому что принять в этой шубе Гурова за Виталия мог только слепой. Шапка из непонятного меха была тоже большой и мигом съехала Льву Ивановичу на уши, да и глаза почти закрыла. Надеясь на удачу, Гуров проверил наличие ключей в кармане и вышел из квартиры.

Все было именно так, как и сказал Виталий: и машина его уже ждала, и водитель Трифон не проявил при виде него ни малейшего удивления, и дежурный по управлению ФСБ даже бровью не повел, когда Гуров сказал, что он от Матвея Семеновича Кольцова, а просто позвонил куда-то по внутреннему, и вскоре появился немолодой серьезный человек в очках, который и увел его с собой.

Вопреки ожиданиям, что в архиве он может задержаться надолго, Гуров там и полчаса не провел, но за это время успел насквозь пропитаться специфическим архивным запахом – а куда от него деваться? Только на этот раз к запахам старых бумаги, картона, коленкора примешивались, как ему казалось, запахи крови, пота и невыносимо жестоких человеческих страданий, так что настроение у Льва Ивановича было самым тягостным, несмотря на то что он, выяснив все, что только возможно, оказался прав.

На аэродроме, где Трифон подвез Гурова к самому вертолету «М-6», пилот Ерофей, солидный мужчина самого невозмутимого вида, тоже воспринял появление Льва Ивановича как само собой разумеющееся, только спросил, куда они летят, чтобы отметиться у диспетчера, и добавил, что, по правилам, это нужно было сделать еще вчера, но он сумеет договориться. Гуров достал старую самодельную карту и показал место, которое его интересовало, но при этом предупредил:

– Ерофей, вы уж сами придумайте что-нибудь, что находится поблизости или по дороге туда, потому что об этом месте, – постучал он пальцем по карте, – ни звука, ни ползвука издавать нельзя. Понятно?

– Ясно, сделаю, – кивнул пилот и ушел.

Гуров поднялся по лесенке в вертолет. Внутри не наблюдалось ни малейших признаков роскоши – это была обыкновенная рабочая лошадка. «Интересно, – подумал он, – а как выглядят изнутри те вертолеты, на которых отцы города по своим делам разъезжают? Точнее, разлетают?»

Тем временем пилот вернулся, и Лев Иванович, положив возле него карту, спросил:

– Бинокль где? – и, получив его в руки, продолжил: – Ставлю задачу. Первое. О том, что мы приближаемся к искомой точке, вы меня предупредите заранее, чтобы я мог приготовиться и еще издалека начать все рассматривать. Второе. Над этим местом следует пролететь максимально низко и медленно, но ни в коем случае не зависать. И сделать это можно и нужно только один раз. Никаких заходов на второй круг. Третье. Уходить оттуда будем не прямо в сторону города, а «козьими тропами».

– Дело нехитрое, – без всяких эмоций заметил пилот и неожиданно спросил: – Обстреливать нас будут?

– Надеюсь, что нет, – совершенно искренне ответил Гуров.

– А то я на всякий случай «калаш» прихватил и несколько запасных рожков к нему. Обращаться умеете?

– Не сказать, чтобы я был такой уж в этом деле специалист, но стрелять смогу, – твердо ответил Лев Иванович и, в свою очередь, поинтересовался: – Что? Боевой опыт есть?

– Афган, Чечня и еще кое-где, – лаконично ответил Ерофей и посоветовал: – Шубу запахните – наверху еще холоднее будет.

Вертолет поднялся в воздух, и Гуров, умудрившийся завернуться в шубу почти в два слоя, чуть не задохнулся от восторга – расстилавшаяся внизу, насколько хватало взгляда, тайга была нереально красива.

– Что, в первый раз видите? – спросил пилот.

– Да. Даже не представлял себе, что такое может на свете существовать. Это же никакими словами описать невозможно, – восхищенно ответил Гуров. – Как же она тогда летом должна выглядеть?

– Да она в любое время года хороша, наша тайга-матушка, кормилица наша, – с нежностью произнес Ерофей. – Мне вот довелось над джунглями полетать – тоже красиво, но не то, чужое это, не наше. Да вы смотрите, любуйтесь, я вам мешать не буду.

И Гуров, которому внове было абсолютно все, буквально прилип к стеклу, не отрывая взгляда от этого великолепия. Через некоторое время его вернул к действительности голос пилота:

– Подлетаем. По вашей стороне вон за той сопкой будет как раз то место, – и, сбавив скорость, он стал опускаться пониже.

Лев Иванович мигом забыл обо всех на свете красотах и, схватив бинокль, принялся смотреть вниз. Увидев наконец то, что ожидал, он обратился со словами:

– Все! Можно возвращаться, но не сразу, а так, плавно.

Ерофей, соглашаясь, кивнул и повел вертолет дальше, незаметно набирая высоту, а потом действительно плавно стал разворачиваться, но полетел не в обратную сторону, а куда-то вбок, объяснив:

– Вас на заимке ждут.

– Связь с шефом есть? – спросил Гуров.

– Как не быть? – спокойно отреагировал пилот.

– Тогда сообщи ему, что я оказался прав на тысячу процентов, он поймет. А еще сообщи координаты того места, где мы были, – пусть готовятся.

Ерофей связался по рации с начальством и повторил ему слова Гурова. Дальше они летели молча, и Льву Ивановичу было уже не до тайги с ее нереальной красотой – он прокручивал в уме все, что успел узнать к настоящему моменту, пытаясь найти в своих логических построениях хоть какой-то изъян, но не находил.

Они сели прямо в тайге на большой, расчищенной от снега поляне, на которой уже были несколько вертолетов. Возле леса стоял основательный, сложенный из цельных бревен, рубленный в лапу двухэтажный дом, из трубы которого валил дым, а вот на трубе стоявшего неподалеку такого же, но гораздо меньшего размера строения, по всей видимости, бани, лежал снег – здесь собрались явно не для отдыха. Гуров с Ерофеем вошли в дом и, раздевшись в сенях, прошли в большую комнату, где сидели и тихонько переговаривались какие-то люди, которых Гуров не знал, а вот с Ерофеем они поздоровались, как с добрым знакомым.

– Вам туда, – сказал один из мужчин, показывая на дверь, но обращался только к Гурову.

Лев Иванович толкнул дверь и оказался в столовой. Он огляделся – Крячко среди собравшихся не было, зато присутствовал незнакомый Льву Ивановичу невысокий худощавый мужчина с коротко подстриженными совершенно седыми волосами, который, единственный из всех, курил, причем никто не выказывал по этому поводу никакого недовольства. На большом обеденном столе была разложена карта, все внимательно ее рассматривали, а незнакомец что-то объяснял, водя по ней карандашом. Лица у всех были серьезные, сосредоточенные, и Гуров по-новому взглянул на этих людей: нет, они не были временщиками, дорвавшимися до власти и стремящимися урвать кусок пожирнее, пока по лапам не дали. Это были хозяева, но не жизни, а просто Хозяева, на землю которых покусился враг, которого надо найти и уничтожить, да так, чтобы впредь другим неповадно было.

– Докладывай, полковник, – потребовал незнакомец, и Гуров, оторвавшись от своих размышлений, мгновенно взбесился:

– Господин, – выделил он, – полковник!

Мужики, глядя на него, только укоризненно покачали головами, а незнакомец невозмутимо сказал:

– Тогда ко мне прошу обращаться: «ваше превосходительство», потому что я генерал-лейтенант Фатеев, хоть и в прошлом.

Гуров мгновенно прикусил язык и залился краской, чего с ним давненько не случалось – это в молодости он постоянно краснел по поводу и без, а потом жизнь его закалила. Но сейчас было от чего смутиться – перед ним стояла своего рода живая легенда для всех честных офицеров. Фатеев в Чечне собственноручно, по законам военного времени, расстрелял перед строем трех офицеров, уличенных в том, что продавали оружие боевикам, причем не что-нибудь, а ПЗРК, из которых потом сбивали наши вертолеты и самолеты. Взяли их с поличным, и вина всех трех была на сто процентов доказана. А перед этим Фатеев сказал: «Какой бы срок вы ни получили, вы, сволочи, останетесь живы, а вот ребятишки, которых вы предали, навек в землю легли. Так что нечего и вам землю топтать!» Отец Гурова, сам бывший военный, генерал в отставке, прокомментировал это совершенно неожиданно: «Я бы поступил так же!»

Фатеева, естественно, арестовали. Газеты взорвались статьями: в одних его поступок оправдывали, в других – порицали. Не сказать, чтобы в армии начались волнения, но слухи ходили очень настораживающие, поэтому осудили его очень быстро, а лишение звания и наград в таких случаях происходит автоматически, но срок он получил небольшой, потому что его действия квалифицировали как убийство в состоянии аффекта. Потом произошли не менее значительные события, и эта история канула в Лету – о Фатееве просто забыли. А он, оказывается, нашел себе пристанище в Сибири, где под крылом то ли Потапыча, то ли всех вместе мужиков отнюдь не бедствовал, а скорее всего, и являлся руководителем их службы безопасности, главнокомандующим их соединенных вооруженных сил.

– Прошу прощения, товарищ генерал. Разрешите представиться, полковник полиции Гуров Лев Иванович.

– Ивана Ивановича сын? – уточнил Фатеев, и Гуров кивнул. – Да-а-а, отец у тебя умнее был, – заметил генерал и с иронией добавил: – Докладывайте, господин полковник, – выделив, как и Гуров, слово «господин».

У того заполыхали уши, но делать нечего – сам дурак! Как ни смущен был Гуров, а все-таки всего до конца не выложил, ограничившись только самым необходимым.

– Ну, что? – сказал, выслушав его, Фатеев, обращаясь при этом к сибирякам. – Я думаю, что тянуть время не стоит. – Все согласно покивали. – Генка! Ты там к двери поближе, позови ребят и Ерофея не забудь.

Те люди, что сидели в соседней комнате, вошли в столовую и, оттеснив хозяев, встали вокруг стола. Фатеев начал отдавать скупые, но четкие распоряжения, которые принимались беспрекословно.

– Так, выдвигаемся на четырех вертолетах через полчаса. Ты сядешь здесь, ты – здесь, ты – здесь, а ты – здесь. Я лечу на пятом с Ерофеем. Таким образом, до объекта у всех будет примерно одинаковое расстояние: километров двенадцать-пятнадцать, на лыжах легко дойдем.

– Я тоже тряхну стариной, – сказал Романов.

– Будешь отставать, бросим, – сухо предупредил его Фатеев и продолжил: – Маскхалаты. Кевлар. Боекомлекты полные, и взять запасные. По рациям особо не болтать. По прибытии на место доложить. Действовать по моей команде, пленных не брать.

– Извините, товарищ генерал, но они мне нужны, чтобы допросить. Мне их показания как воздух необходимы, потому что иначе мы преступников не уличим.

– Темнишь ты, Иваныч, – покачал головой Виталий. – По-моему, ты уже все знаешь.

– У меня есть логические умозаключения, но нет пока даже косвенных доказательств вины организатора, который может все свалить на подельников и выйти сухим из воды.

– Иваныч! Ты недопонял! – жестко сказал Матвей. – Нам здесь скандал не нужен и громкие судебные процессы – тоже.

– А еще мы не хотим, чтобы нашу область по всяким желтым газетенкам как кашу по столу размазали и грязью поливали, – добавил Виталий.

– То есть вы хотите все решить келейно, чтобы за пределы вашего узкого круга ничего не вышло? – спросил Гуров, и мужики согласно кивнули. – Может быть, вы и правы, что не хотите к своей области привлекать такое внимание. Но мне все равно нужно пойти с бойцами, чтобы расколоть преступников на месте. Тогда у меня будут козыри при разговоре с организатором.

– Господин полковник, нам балласт не нужен, – отрезал Фатеев. – Или вы в детстве в войнушку не наигрались? Так сядьте за компьютер и стреляйте, сколько душе угодно. Вы когда последний раз на лыжах стояли?

– Прошлой зимой, – соврал Лев Иванович и взмолился: – Простите меня, товарищ генерал! Ну, глупость я сморозил, когда поправил вас. Ну, характер у меня такой, и ничего я собой поделать не могу.

– Ладно, повинную голову и меч не сечет. Можешь называть меня Федором Васильевичем. Но я тебя с собой все равно не возьму.

– Федор Васильевич, это моя работа, – настаивал Гуров. – Кроме того, вы же не знаете, что там искать, да и специалистов соответствующих для этого у вас нет.

– А ты знаешь?

– Знаю!

– Ну, и что же там такое спрятано, из-за чего весь сыр-бор разгорелся? – допытывался генерал.

– Вот найду и покажу! – пообещал Гуров.

– А сказать не хочешь?

– А вдруг я ошибаюсь?

– Врет он, Василич, – встрял в эту перепалку Романов. – Он никогда не ошибается.

– Значит, будешь ждать в вертолете, а когда мы объект возьмем, прибудешь и ищи, сколько твоей душе угодно, – принял решение Фатеев.

– Федор Васильевич! Ну, что вы меня за слабака держите! Что я, пятнадцать километров на лыжах не пройду?

– По трассе сможешь. А по тайге?

– Смогу! – уверенно заявил Гуров.

– Черт с тобой! Сам напросился! Но если будешь отставать, с тобой никто цацкаться не станет! – предупредил его Фатеев и приказал: – Подберите ему экипировку!

– Я к этому готов. Виталий! Ваши… Я имею в виду не тебя лично, а вас всех. Так вот, ваши люди в городе остались?

– Да, конечно! Что надо сделать?

– Их нужно придать Стасу, и пусть слушаются его, как бога. Дело в том, что, если с объекта пройдет сигнал тревоги или просьба о помощи, то организатор всей этой истории и его сообщники попытаются из города уйти, причем возможность для этого у них есть, – объяснил Гуров. – Вот я и хочу, чтобы Стас заранее расставил людей, и им не дали сбежать.

– Не проблема, пусть берет людей столько, сколько надо, я сейчас распоряжусь, – пообещал тот. – А он знает, за кем надо присматривать?

– Да, я его проинструктировал.

– Время! – напомнил Фатеев, и все стали расходиться.

Командиры групп ушли, а вот отцы города, Фатеев и Романов с Гуровым остались в столовой. Через несколько минут один из командиров принес три больших вещмешка и, сказав: «Должно подойти, а лыжи я уже Ерофею отдал», тоже ушел. Потом раздался гул поднимающихся вертолетов – это командиры отправились к своим подчиненным.

– Что стоите? Одевайтесь! – приказал Федор Васильевич и взял один из вещмешков: – Мой, родной! Вот уж не думал, что снова воевать придется.

Романов с Гуровым тоже взяли по мешку и, достав оттуда содержимое, сначала определились с размерами – тот комплект, что побольше, взял Александр, – а затем стали одеваться, причем Романов еще и помогал Льву Ивановичу, который без него никогда в жизни не разобрался бы, что и как надевать. И вот они, уже все трое, стояли, готовые на выход.

– С богом! – прочувствованно сказал Виталий. – Будь я помоложе, сам бы с вами пошел, а так только обузой буду.

Все остальные тоже пожелали им удачи, и они вышли из дома. На площадке стояли два вертолета: вахтовка, на которой прилетел Гуров, и выгодно отличавшийся от нее «Ми-8», принадлежавший кому-то из хозяев. Они залезли в свой, сели, и тут Лев Иванович увидел лыжи, широкие, охотничьи. На крошечную долю секунды у него мелькнула мысль, что, может, зря он все это затеял со своим непосредственным участием в боевой операции? Не лучше ли было бы действительно прилететь тогда, когда все будет уже закончено, чтобы со свежими силами все там обыскать и допросить преступников? Хватит ли у него сил, чтобы пройти по тайге такое расстояние, не погорячился ли? Но тут же одернул себя, потому что в противном случае он перестал бы уважать себя, да и мужики хоть и поняли бы его, но относиться стали бы чуть-чуть иначе, не как к равному. Да, эти люди были ему во многом чужды, жили они по своим правилам: «Закон – тайга, медведь – хозяин!», во многом перегибали палку, причем очень сильно. Но вот только, по большому счету, они, изо всех сил защищавшие свою малую родину, были ему гораздо ближе, чем те, кто лоббировал и принимал несуразные законы, из-за которых преступность в России не то что не сокращалась, а год от года все росла и росла. И уважение этих людей Гуров терять не хотел. «Нет! – решил он. – Хоть сдохну, но дойду!»

За этими размышлениями Лев и не заметил, как они прибыли на место, и вертолет приземлился. Снег был уже утоптан, и Фатеев, первым выйдя из вертолета, тут же надел лыжи и, сверившись с картой и компасом, указал направление. Но вот первым пошел не он, а другой человек – все-таки возраст у генерала был уже не тот, чтобы прокладывать лыжню, тронулись в путь и остальные. Романов с Гуровым тоже встали на лыжи, и Александр, сказав: «Держись за мной», пошел впереди, а Гуров – за ним.

Сначала идти было легко, специально созданная для подобных случаев одежда не сковывала движения, лыжня была проложена, впереди виднелась спина Романова, бывшего охотника, и Гуров даже получал удовольствие от этой «лыжной прогулки», размеренно работая ногами и руками. Но через несколько километров оказалось, что утренняя зарядка – все-таки недостаточная подготовка для таких марш-бросков, и он начал уставать так, что пот заливал глаза, а потом случилось то, о чем он раньше даже не думал – начало болеть травмированное в Чернореченске плечо. До этого оно вело себя прилично, и Лев Иванович совсем про него забыл, а вот сейчас, когда нагрузки превысили привычные, оно дало о себе знать – сначала стало противно ныть, дальше – больше и в конце концов разболелось так, что он стискивал зубы, чтобы не заорать. Но все равно он старался держать темп, чтобы не отстать и сохранять прежнюю дистанцию между собой и Александром, который периодически оборачивался, чтобы проверить, все ли с ним в порядке. Идти становилось все труднее и труднее, а попросить Романова двигаться медленнее Гурова не заставили бы даже под дулом пистолета. И тут он понял, что дистанция между ними сохраняется не потому, что он идет с прежней скоростью, а потому, что Александр сбавил свою.

– Саныч! У тебя все нормально? – окликнул он его.

– Нога! Мать ее! – не поворачиваясь, ответил тот.

Все ясно, если у Гурова разболелось плечо, то у Романова – сломанная нога, которую много лет тому назад собрал воедино из осколков знахарь Костя, – видимо, она тоже не выдержала таких нагрузок.

– Ну, тогда не рви из себя жилы, иди помедленнее, – предложил Лев Иванович, на самом деле радуясь, что не он послужит причиной их задержки, хотя эта мысль самоуважения ему и не прибавила, стало даже немного стыдно.

– Да я и так еле-еле плетусь, – буркнул Александр.

Вдруг впереди раздались сначала одиночные выстрелы, а потом автоматные очереди. И куда что делось? Они рванули с места, забыв о боли, а может, это второе дыхание открылось? Тут раздался чей-то властный окрик:

– Падай!

Оба тут же рухнули на снег как подкошенные, и в этот миг над их головами просвистела автоматная очередь, а чей-то злой мужской голос продолжал:

– Куда поперлись, кретины, мать вашу! Жить надоело?! Прямо на стрелка бы вылетели!

Скинув лыжи, Романов с Гуровым поползли на голос – это оказался один из бойцов.

– Что тут происходит? – спросил Александр.

А вот у Льва Ивановича, стыдно сказать, даже на такой короткий вопрос сил уже не осталось.

– Вон в том бараке они окопались, – осторожно показал направление боец. – Двух человек снайперы уже сняли, а сколько их там осталось – черт его знает. Но пуль не жалеют, поливают все вокруг, как из шлангов. Можно было бы из подствольника шмальнуть, но там же заложники.

В этот момент дверь барака открылась, и оттуда вылетела целая свора псов, таких же, как Бек, которого Гуров видел во дворе Косолапова. Огромные, мохнатые и злобные, они, задержавшись всего на несколько секунд, рванули в разные стороны.

– Вот суки! – выругался боец. – Собаки же на запах человека сейчас побегут, а их хозяевам только и останется, что огонь в ту сторону направить.

Но собаки никуда добежать не успели, их, одну за другой, сняли выстрелами. Они попадали, корчась и воя на снегу, – зрелище было до того страшное, что Гуров еле сдержался, чтобы не отвернуться или закрыть глаза, а еще заткнуть уши, только бы не слышать этот полный невыносимой боли звериный вой и скулеж. Из барака тут же направили огонь по тем местам, откуда стреляли в собак. Вдруг Гуров увидел, как по крыше барака к самому ее краю над дверью подполз почти неразличимый на фоне снега человек, замер там с гранатой в руке, ожидая, когда дверь откроется.

– Светошумовая, – кратко объяснил боец. – Нам бы их только вырубить на несколько минут, а дальше – дело техники.

Но тут произошло то, чего никто не ожидал: дверь распахнулась, и в ее проеме показался стоявший на каком-то ящике человек с поднятыми руками. В правой руке у него была граната, указательным пальцем левой он держался за кольцо, а за его спиной виднелось множество серых от ужаса лиц.

– Хитрая сволочь! – процедил сквозь зубы Гуров. – Если в него сейчас выстрелить и ранить, то он свалится назад, то есть внутрь, руки сами собой упадут или просто дрогнут, и граната взорвется. Жертв будет много.

Фатеев, который все понимал еще лучше, чем Лев Иванович, крикнул:

– Чего ты хочешь?

– Вертолет с пилотом и чтобы нам дали спокойно улететь. Время на размышление – пять минут, а потом начнем каждые пять минут убивать по заложнику.

Ситуация была патовая: преступников нельзя было отпускать, но и как их брать при таком раскладе, было непонятно. Замерли все: и боец с гранатой на крыше, и сам бандит, и все бойцы Фатеева. И тут Романов, забрав у бойца рацию, тихонько сказал:

– Василич, действуй по моему сигналу. Тому, на крыше, отмашку дай.

– Сашка, ты уж постарайся поаккуратнее, – попросил генерал.

– Все будет нормально, – заверил его Александр.

Он снял со спины двустволку и, устроившись поудобнее, стал целиться.

– Саныч! Не сходи с ума, – прошипел ему в ухо Гуров.

– Не мешай! – зло цыкнул на него Романов.

Что оставалось Гурову? Только лежать на снегу рядом с Александром и ждать, чем дело кончится, тем более что боец не делал ни малейшей попытки вмешаться: то ли субординация не позволяла, то ли понимал всю бесполезность этого занятия, то ли был просто уверен, что Романов все делает правильно. И тут прямо над ухом Гурова раздался такой грохот, что он на несколько минут оглох. Видеть, правда, мог, только глазам своим не верил: Романов одним выстрелом отстрелил преступнику палец, которым тот держался за кольцо, а вторым – перебил запястье правой руки. Причем интервал между выстрелами был настолько минимальным, что они практически слились в один, и в результате преступник оказался обезврежен, а выпавшая из его руки граната валялась на земле перед ним. Бандит не успел еще заорать от боли, как в открытую дверь одна за другой полетели две светошумовые гранаты, в бараке рвануло, а уж бойцы сорвались с места еще до взрыва гранат, за несколько секунд добежали до барака и скрылись внутри.

Засунув руку под капюшон, а мизинец – в ухо, Гуров пытался таким ненаучным способом вернуть себе хоть какой-то слух и добился некоторых успехов, во всяком случае, то, что в бараке никто больше не стрелял, он услышал.

– А белке в глаз попасть сможешь? – спросил он у Александра, пытаясь за этим не самым умным вопросом скрыть свое восхищение его мастерством.

– А ее настоящие охотники только так и бьют, иначе смысла нет, – на полном серьезе ответил ему Романов.

Поняв, что шутка не удалась, Гуров стал, кряхтя, подниматься, избегая опираться на больную руку. Александр тоже попытался, но у него ничего не получилось.

– Помоги, Иваныч, – попросил он и, не дожидаясь ответа, ухватился как раз за больную руку Гурова.

Тот взвыл от боли, а Романов, от неожиданности выпустив его руку, плюхнулся обратно, и как раз на больную ногу, огласив при этом воздух такими ядреными выражениями, что даже снег с веток стал осыпаться, а потом спросил:

– Ты чего орешь?

– Рука больная! – кратко ответил Гуров и протянул ему здоровую руку.

– Во, блин, два инвалида собрались, – хмыкнул Романов, подтягиваясь, и наконец встал. – Ну, пошли, посмотрим, как там дела.

А дела шли, как надо. Фатеев стоял с рацией и вызывал вертолеты, а когда они подошли к нему, сказал:

– Витальке я позвонил, сообщил, что среди наших даже раненых нет, а с больницей он уже сам свяжется, чтобы там срочно места освобождали.

– Так плохо? – спросил Гуров.

– Хуже, чем ты думаешь! Да за то, что они сделали, я бы этих сволочей своими руками, – скрипнул зубами Федор Васильевич. – Только смерть эта для них будет очень легкая, не заслужили они ее.

– Спросите, как дела у Стаса, – попросил Лев Иванович.

– Сам спроси, – ответил Фатеев, отдавая ему рацию.

Гуров связался с Виталием и выяснил, что, по донесениям людей, которых они направили в распоряжение Крячко, в стане врага замечена активная деятельность, граничащая с паникой, но брать супостатов будут только в самый последний момент, чтобы уж с поличным и при попытке к бегству. Вернув Федору Васильевичу рацию, он посмотрел по сторонам, увидел, что вдоль стены барака стояли в наручниках пять бандитов, причем они были даже не ранены, а два трупа их сообщников валялись рядом, и пошел туда.

– Вот и вся честная компания в сборе, – с ненавистью процедил сквозь зубы Гуров, идя вдоль них и рассматривая лица, и вдруг резко остановился напротив самого старшего: – Ба! Чук! Так вот где ты скрывался! Ну, правильно, где ж тебе еще быть?

– Что? Знакомого встретил? – спросил Романов.

– Я бы этого знакомого, если бы он мне тогда даже безоружный попался, пристрелил как бешеную собаку, и рука бы у меня не дрогнула.

– И чем же он отличился?

– Он всегда был распоследней сволочью, но в девяностые особо разошелся. Рэкетом занимался, причем эта нелюдь, чтобы заставить людей раскошелиться, не их пытал, а их детей, – не скрывая ненависти, говорил Гуров. – Тогда всю банду взяли, он один ушел. И все эти годы была у меня затаенная мечта, что встречу я его когда-нибудь, и тогда он за все ответит. У него руки не то что по локоть в крови, он в нее с головушкой нырнул! А то, что после делал, думаю, тоже праведностью не отличается.

– Мели, Емеля! – ощерился Чук. – Что ты мне сделаешь? Смертную казнь отменили, так что мечтай дальше! Сначала докажи, что я к чему-нибудь причастен, а потом уже зубками лязгай! А по этому делу ты обломаешься! Не срастется оно у тебя!

– Ошибаешься! Уже срослось! – многообещающе проговорил Лев Иванович.

– Даже если и так, то больше пожизненного мне не дадут. А люди и там живут, – рассмеялся ему в лицо бандит.

– Дурачок! – слишком уж ласково произнес Романов. – Ты что же, думаешь, что тебя судить будут? Нет, ты действительно дурачок!

– Будут, куда вы денетесь! – уверенно заявил тот. – Гуров мент правильный, закон чтит больше, чем мать родную, он вам шалить не позволит.

– Давно ты меня не видел, Чук, – усмехнулся Лев Иванович. – Времена изменились, и я изменился вместе с ними.

Раздался шум приближающегося вертолета, потом и сам он показался и, зависнув на несколько минут в воздухе, опустился на землю.

– Выводите заложников! – приказал Фатеев.

Тут из дверей барака показались первые китайцы, грязные, оборванные, закутавшиеся для тепла в какие-то лохмотья, истощенные, перепуганные насмерть, они жались друг к другу, с ужасом смотрели на вооруженных людей в белых маскхалатах и уже не знали, чего ждать. При виде их у Гурова потемнело в глазах, внутри все сжалось, кровь бросилась в голову, а рука сама собой потянулась за пистолетом, потому что у него было одно желание: расстрелять этих нелюдей прямо здесь, на месте, своими руками, и только нечеловеческим усилием воли ему удалось подавить его.

– Кто-нибудь говорит по-китайски? – крикнул Фатеев.

– Я немного, – вышел вперед один из бойцов.

– Вот и объясни им, что сейчас их на вертолете отправят в Новоленск, в больницу. Там их помоют, накормят и подлечат.

Боец сосредоточился и стал неуверенно говорить, но китайцы его поняли, они немного расслабились, некоторые даже слабо заулыбались, а некоторые зарыдали навзрыд и все, как один, закивали головами.

– Их должно быть около шестидесяти человек, – сказал, немного успокоившись, Гуров. – В один вертолет они не поместятся.

– Да нет там столько, – ответил один из бойцов. – Хорошо, если человек сорок наберется.

– Узнай у них, где остальные, – попросил Лев Иванович бойца-переводчика. – Вдруг их где-то в другом месте держат.

Тот, медленно подбирая слова, спросил. Немного осмелевшие китайцы начали отвечать все сразу, показывая кто – на бандитов, кто – на собак. Парень спрашивал, переспрашивал, а потом сказал:

– Они говорят, что другого места нет. Они все здесь были. Только многих убили, когда они ослабели и больше работать не могли, – их собаками затравили. А другие сами умерли. А еще тут над ними всячески издевались, я так понял, даже насиловали. Так что это все, кто в живых остался.

При этих словах Гуров больше не мог сдерживать себя, забыв обо всем на свете, в том числе и о больной руке, вытащил пистолет и рванул к стоявшим возле стены ублюдкам, но Романов перехватил его.

– Спокойно, Лева! – негромко произнес он, сменив свое обычное обращение «Иваныч» на имя, наверное, в надежде, что так до того быстрее дойдет.

– Пусти меня, Саныч! – яростно шептал Гуров.

– Лева! Ты уж мне поверь, что они свое получат, – успокаивал его Александр. – И получат так, как ты даже в своем самом страшном кошмаре не видел.

– Полковник! – раздался над ухом Гурова тихий, но от этого не менее резкий и властный голос Фатеева. – Прекратите истерить, как гимназистка! Вспомните о том, что вы мужчина и офицер, черт побери!

И именно этот жесткая отповедь заставила Гурова взять себя в руки. Он убрал пистолет, судорожно сглотнул и пробормотал:

– Извините, товарищ генерал.

– Не обижайся, сынок, – так же тихо проговорил Федор Васильевич. – То, что ты на своей работе душой не очерствел и боль человеческую так остро чувствуешь, это хорошо, но вести себя старайся все-таки посдержаннее. А ублюдки свое получат, это я тебе обещаю.

Тем временем первая группа китайцев села в вертолет, который взял курс на город, а его место тут же занял второй, который забрал оставшихся.

– Ну, теперь разбор полетов, – произнес Фатеев. – Твоя очередь, Гуров.

Лев Иванович, уже окончательно пришедший в себя, подошел к преступникам и спросил:

– Никто ничего добровольно сказать не хочет?

– Да пошел ты! – послышалось в ответ.

– Ну, что ж! Это ваш выбор, – покивал он головой и, отойдя от них, стал объяснять бойцам, что нужно сделать: – Мужики! Надо обыскать не только этот барак, но и всю территорию. Интерес представляет все! Любые документы, записи, ящики, коробки, свертки, кулечки и все в этом духе. Предполагаю, эти сволочи рассчитывали на то, что мы примем их условия и предоставим вертолет, поэтому все может быть сложено в одном месте, но я могу и ошибаться. Только прошу вас быть осторожными, не исключаю, что здесь могут быть и растяжки, и мины-ловушки.

– Ну, этому ты нас не учи, – рассмеялся кто-то. – Мы уже давно ученые.

– Да поснимали уже их, – успокоил его один из бойцов. – Там и было-то всего две растяжки. Мы ведь неожиданно им на головы свалились, вот они ничего больше поставить и не успели.

– Ну, с документами все понятно. Только вы скажите конкретно, что в этих ящиках должно быть, чтобы мы хоть знали, чего ищем, – попросил командир одной из групп.

– Алмазы, мужики. Там должны быть необработанные алмазы, – ответил Лев Иванович.

Кто-то удивленно присвистнул, а Фатеев покачал головой:

– Так вот из-за чего весь сыр-бор…

– Именно из-за них, – подтвердил Гуров и двинулся в сторону бойцов. – Пойдемте, я тоже посмотрю, что там внутри. Все, что найдете, несите ко мне.

В бараке совершенно нечем было дышать. Тошнотворная смесь запахов пота, испражнений, прокисшей или сгнившей еды, собачьей шерсти, нечеловеческого ужаса и страданий, которые тоже имеют свой запах, а еще запах смерти, долгой и мучительной. Электричества не было, и помещение освещалось несколькими керосиновыми лампами, но стояли они только в отгороженном закутке, где, видимо, жили сами преступники, потому что там имелась даже все еще горевшая печка-буржуйка. К стене были прислонены несколько автоматов, а в углу валялась разбитая рация – узнав, что помощи не будет и им предстоит выкручиваться самим, бандиты, наверное, в ярости шарахнули ее о стену. Вдоль нее же стояли припасы: канистры с керосином, ящики с патронами, тушенкой и другими консервами и еще с водкой. А действительно, чего было преступникам бояться? Даже если они все напились бы в драбадан, куда китайцам бежать? В тайгу? На верную смерть? Да и собаки бы их не выпустили.

Гуров взял одну из горевших ламп и пошел с ней в глубь барака. То, что он там увидел, привело его в ужас – даже рабов в свое время плантаторы держали в лучших условиях. Оказалось, что китайцы спали прямо на земле, поверх которой были набросаны ветхие, оставшиеся там с незапамятных времен и поэтому уже истлевшие матрацы, подушки и одеяла, какая-то одежда, грязная до того, что невозможно разобрать цвет. В углу свалены пустые банки из-под консервов, бутылки от воды, картонные пачки и целлофановые упаковки. Поняв, что больше не выдержит, Лев Иванович вернулся обратно к бойцам и увидел, что те активно пытаются взломать какой-то крепкий ящик.

– Мужики, вы его проверили? Не рванет?

– Все нормально! Видно, там все и спрятано, потому что замок – на совесть.

– Да вы его сначала потрясите, если там что-то есть, то загремит, тогда и пробуйте, – посоветовал Лев Иванович. – Только мне кажется, что там пусто, а заперт он для отвода глаз.

Парни, переглянувшись, подняли ящик и как следует потрясли, но, судя по отсутствию каких-либо звуков, внутри его ничего не было.

– Вот гады! – усмехнулся один из бойцов.

– Ну, тогда здесь ничего нет, потому что мы все уже обыскали, – сказал другой.

– Значит, будем обыскивать преступников, – решил Гуров, с самого начала предполагавший, что все самое ценное было у тех при себе, но желавший в этом убедиться.

– Да до них даже дотрагиваться противно, – заворчали бойцы. – На этих подонков и пули-то жалко.

– А ведь придется, – сочувственно вздохнул Лев Иванович.

Все вышли из барака, и он чуть не задохнулся от чистого, пахнувшего хвоей и еще чем-то непонятным, но очень приятным воздуха. А вот делом ему предстояло заниматься мало приятным. Он подошел к бандитам и будничным тоном сказал:

– А теперь будем вас раздевать.

– Ты охренел? На улице не лето! – огрызнулся кто-то из них.

– Да мне без разницы, значит, будем трупы обыскивать, – пожал плечами Гуров. – Приведите этих гадов в пригодное для обыска состояние, – попросил он, поворачиваясь к бойцам, и подмигнул так, чтобы бандиты этого не увидели.

Несколько парней тут же вскинули автоматы и по негромкой команде Фатеева выпустили по очереди. Бандиты тут же повалились на землю, но при этом все были целехонькие.

– Ты че творишь, сука? – заорал один из них, лежа на земле.

– Я? – удивился Гуров. – Разве это я по вам стрелял? А ребята, наверное, просто устали, вот и взяли неверный прицел, но сейчас они свою ошибку исправят.

– Все! – закричал другой подонок. – Мы сами разденемся! Черт с тобой! Только браслеты сними!

– Еще чего! Да у меня при виде вас в наручниках пир духа и именины сердца начинаются! Душа просто поет! – Гуров повернулся к бойцам: – У кого нож есть?

– У всех – он в комплект входит, – раздался в ответ нестройный хор голосов.

– Ну, вот и помогите господам бандитам. А начнем мы вот с этого, – кивнул он на того, кто показался ему самым сломленным. – Прошу в барак!

Тот понуро поплелся туда, а Гуров и парочка бойцов вслед за ним. Внутри Лев Иванович приказал ребятам:

– Режьте на нем одежду!

– Я и так все скажу! – заверещал бандит.

– А куда же ты денешься? – усмехнулся Лев Иванович.

Бойцам два раза повторять не пришлось, и через несколько минут перед Гуровым стоял совершенно голый и босой человек.

– Ребята, с трупов одежду снимите и принесите сюда, – попросил Лев Иванович, а когда все вышли, поставил на стол диктофон и сказал:

– Вот и повествуй, кто, что, почему и так далее, а я пока твою одежонку проверю. Эх, зря я резиновые перчатки не захватил, придется голыми руками до нее дотрагиваться, а ведь противно! Ты даже не представляешь себе, как противно! Ну, начинай!

И бандит, что называется, запел! Гуров, слушая, одновременно прощупывал его вещи. Отложил в сторону документы, нашел несколько припрятанных алмазов и солидную пачку денег, а когда бандит замолчал, спросил:

– Ну, деньги тебе заплатили, а вот камешки украл? У Чука скрысятничал?

Тот на это ничего не ответил, да Гурову это и не надо было, и так все уже понятно. Он позвал ребят и сказал:

– Я в дальнем конце барака железные крючья в стене видел, пристегните его там и давайте сюда следующего, а вот Чука я оставлю напоследок.

– Да я же с холода околею, – заорал бандит.

– Ничего, на земле много всякого тряпья валяется, жить захочешь – не помрешь!

Вопящего бандита пинками и прикладами погнали туда, куда распорядился Лев Иванович, а потом привели следующего, потом еще одного, и так до тех пор, пока все рядовые бандиты не были обысканы и допрошены. Всех их постигла та же участь, что и первого, стопка документов увеличилась, как и горка алмазов, в том числе и найденных в снятой с трупов одежде. А вот судя по яростным воплям, которые доносились до Гурова из глубины барака, там шла отчаянная борьба за тряпье. Наконец очередь дошла до Чука. Бойцы уже привычно начали резать на нем одежду, когда Лев Иванович попросил их:

– Вы уж поаккуратнее, потому что у него с собой документы могут быть.

И документы действительно были, но интереса для Гурова они не представляли, а вот флешка!..

– Ба! Оказывается, даже такие твари, как ты, умудрились освоить технические новшества, – усмехнулся он. – А вот камешки ты хранишь так, как привык раньше все ценное хранить, – и, сняв с шеи пленника плотно набитый холщовый мешочек, высыпал себе на ладонь несколько алмазов, которые сейчас, в необработанном виде, выглядели совсем неприглядно. – Ну и стоили они того, чтобы столько времени в этой глуши жить и консервами давиться?

– Ничего ты не понимаешь, – презрительно бросил Чук. – Я здесь хозяином был, у меня в руках власть была!

– Над этими несчастными? Да, покуражился ты над ними. Только теперь власть сменилась.

– Я тебе ничего не скажу! – решительно заявил бандит.

– А я уже и так все знаю, – ответил Гуров, показывая на диктофон. – А чего не знаю, здесь найду, – подбросил он на ладони флешку. – Да и поспрашивать мне в Новоленске есть у кого. А спрашивать я умею.

– Ничего! И на тебя найдется управа! – пригрозил Чук.

– А вот теперь я тебе скажу: помечтай! – усмехнулся Лев Иванович и крикнул: – Забирайте его к остальным!

Вошедшие бойцы погнали Чука к его подельникам, а Гуров начал прощупывать его одежду и невольно рассмеялся, обнаружив, что у того были там потайные карманы, тоже набитые алмазами. В один мешочек все это уже не помещалось, и он, встав, нашел открытую банку с кофе и ссыпал туда все найденные им драгоценные камни, потом вместе с подоспевшими бойцами вышел наружу. Подойдя к ожидавшим его Романову и Фатееву, он демонстративно тряхнул зазвеневшей банкой и устало произнес:

– У меня все! Они ваши, Федор Васильевич! – имея в виду бандитов.

– Нет тебе цены, Лева! – тихо проговорил Александр. – За два дня такое дело раскрутил! Точнее, даже за один.

– Еще не до конца, – поправил его Гуров. – Мне в город надо.

– Сейчас я вас отправлю, да и нам здесь недолго осталось, – сказал Фатеев и крикнул бойцам: – Выводите сволочей! Что с ними делать, уже знаете! – и, повернувшись к Гурову, добавил: – Я, Лева, офицер и свои обещания выполняю. Всегда! А отцу, если он еще жив, передай, что он умного и порядочного сына вырастил, но, – тут он не удержался, – с дерьмовым характером.

– Что выросло, то выросло, – ответил ему Гуров одним из своих любимых выражений. – С отцом все в порядке, они с мамой сейчас на Украине живут. И знаете, что он мне сказал, когда о вашей истории узнал?

– И что же?

– Что сам поступил бы так же!

– Я знал, что он меня поймет, – кивнул Фатеев. – Ну, двигайте потихоньку, потому что не стоит тебе, Лева, это видеть – ты же все-таки служишь.

– Нет, я останусь, – твердо заявил Гуров.

Тем временем бандитов вывели из барака, подогнали к деревьям, прислонив каждого к своему, завели им руки назад так, чтобы они обхватывали ствол, и сковали наручниками.

– Вы че творите? – заорали бандиты, которые хоть и понимали, что с ними церемониться не будут, но где-то в глубине души надеялись, что их просто пугали, а на самом деле отправят в город, а там ИВС, СИЗО, то есть практически родной дом.

– Дело к ночи, – спокойно объяснил им Фатеев. – Зверье на охоту выйдет, а запах крови оно издалека чует, вот и сбегутся все сюда. А здесь их не только трупы, но и свежатинка ждет. Так что стойте и смерти своей дожидайтесь! Вы китайцев собаками травили, так испытайте на себе, что чувствует живой человек, когда его на куски рвут.

Тут бандиты подняли такой крик, что уши закладывало: это были мольбы о пощаде и просьбы просто застрелить их вперемешку с проклятиями и самой грязной руганью. Не обращая на все это внимания, Фатеев сказал Романову и Гурову:

– Ну, отправляйтесь с богом! А я вертолетов дождусь и прослежу, чтобы все ребятишки нормально на базы вернулись.

– Федор Васильевич! Пока еще не совсем стемнело, постарайтесь найти то место, куда бандиты трупы китайцев бросали – не думаю, чтобы они для них могилы копали, – попросил Гуров. – Может быть, удастся останки этих несчастных найти, чтобы потом идентифицировать и их родным на родину отправить?

– Попробуем, – пообещал Фатеев. – А вы возвращайтесь в город и не забудьте врачам показаться, а то рожи у вас обоих до того перекошенные, что смотреть противно.

Романов и Гуров пошкандыбали к вертолету, но тут раздался громкий голос Чука:

– Гуров! Я тебе всех сдам!

– Неужели после всего того, что вы тут натворили, ты надеешься сохранить себе жизнь? – насмешливо спросил Лев Иванович.

– Нет, я уже понял, что вы нас не пощадите.

– Тогда чего ж ты такой добренький стал?

– Дай слово, что застрелишь меня! – потребовал бандит.

– А если обману?

– Не будет этого, Гуров! Ты свое слово всегда держишь! Ты же, если его нарушить, себя уважать перестанешь!

– Нет, Чук! То, что ты мне мог бы сказать, я и так узнаю, а вот такие твари, как ты, должны получить по заслугам. Счастливой охоты!

– Ты, Гуров, раньше честным ментом был, закон чтил, а теперь сам зверем стал! – крикнул Чук.

– С кем поведешься, – ответил ему Лев Иванович и залез в вертолет, который тут же поднялся и взял курс на город.

– А почему он Чук? – спросил Романов, когда он плюхнулся на скамью рядом с ним.

– По фамилии – Корнейчук он, – объяснил Гуров.

– Есть хочешь?

– Не знаю, – ответил Лев Иванович, хотя с самого утра, кроме нескольких блинчиков, ничего не съел.

Он сидел, откинувшись, с закрытыми глазами, беспредельно вымотанный и физически, и морально этим безумным, так долго длившимся и наполненным до ужаса трагическими событиями днем, и вдруг неожиданно сказал:

– Знаешь, эти подонки заслужили свою страшную смерть, но мне очень жаль собак. Они же не виноваты в том, что им такие сволочи-хозяева достались, которые их так натаскали на людей, а потом на верную смерть отправили.

– Лева! Во-первых, другого выхода не было, а во-вторых, их уже невозможно было переделать – они же человеческой крови попробовали. А вообще-то порода эта хорошая, собаки верные, умные и очень добрые со своими. Мои паршивцы нашего вообще за хвост таскают, а он даже не ворчит. А вот чужим к ним в лапы и зубы лучше не попадать.

– Да, я видел у Косолапова такого зверя. Красавец! – с восхищением произнес Гуров и спросил: – А что с найденными алмазами будете делать?

– Реализуем, а деньги отправим семьям погибших, да и другим компенсацию выплатить надо будет – это ведь наша вина, что люди сюда приехали деньги зарабатывать, а нашли свою смерть или страдания нечеловеческие.

– Это справедливо, – согласился с ним Гуров, в очередной раз удивившись тому, как он мог раньше так не любить этих нормальных русских мужиков, и закрыл глаза.

– Лева! Ты не спи! Уже к больнице подлетаем.

– А зачем нам туда? – вяло удивился тот.

– Твое плечо посмотреть и мою ногу, – объяснил Романов. – Татьяна нас там уже дожидается.

– Да укол обезболивающий, и все пройдет, – пробормотал Гуров.

– Вот она и решит, что и кому колоть.

Вертолет приземлился на площадке напротив больницы, все окна которой ярко светились, а за ними постоянно бегали туда-сюда люди. Оказалось, что их уже ждали, причем даже с каталками.

– По-моему, они нас не уважают, считая законченными калеками, – буркнул Лев Иванович, с трудом спускаясь на землю.

– Вот велю вам обоим сейчас по клизме поставить, так и будете, на соседних унитазах сидя, выяснять, кто кого уважает. – Среди тех, кто их встречал, была и Татьяна Сергеевна, и настроена она была очень решительно.

– Кажется, Фатеев на нас наябедничал, – догадался Гуров.

– Таня, это непрофессионально, – укорил ее Романов. – У нас же не запор.

– Зато я вам устрою запор в больнице до тех пор, пока в себя не придете, – бушевала она. – Счастье ваше, что вы себя не видите! Особенно в маскхалатах! Настоящие привидения! – а увидев, что Александр собирается сам идти в здание, окончательно вышла из себя: – Ну-ка, ложись на каталку! – и отвесила ему по-родственному подзатыльник, благо рост позволял.

– С тещей не поспоришь, – пожаловался Романов Гурову. – Потом жена с башмаками съест!

– С кем пьиходится жить! – через силу попытался пошутить Гуров.

– Юмористы, блин! – совершенно неожиданно для него рявкнула губернаторша, и Лев Иванович от этого даже немного пришел в себя. – На рентген обоих! Но сначала снять с них все и выдать пижамы с тапочками, чтобы не сбежали. Знаю я их! Сама за таким замужем! С вами на затылке надо глаза иметь!

– А мне-то на каталку зачем? – сделал робкую попытку возразить Гуров. – Я ходячий!

– Но с большим трудом, – не унималась Татьяна Сергеевна. – И вообще! Я в ваши профессиональные дела не лезу, вот и вы в мои не суйтесь! А то действительно клизмы назначу, а еще мочегонное пропишу, чтобы вы гарантированно из палаты не вышли.

И Гуров сдался! Но, ложась на каталку, он нечаянно оперся на больную руку и невольно зашипел сквозь зубы, что не осталось незамеченным.

– Ну, Лев Иванович! – зловеще пообещала Татьяна Сергеевна. – Не привыкла я использовать в личных целях родственные связи, но на вас я кое-кому нажалуюсь, и закатают вас в Москве в госпиталь до полного излечения!

– Не закатают, – тихонько пробурчал себе под нос Гуров. – Я незаменимый. Где-нибудь опять что-нибудь рванет, и меня даже со смертного одра поднимут.

К счастью для него, губернаторша это не услышала, а то нашла бы, что на это ответить. Вот так они и въехали в приемный покой. С Романовым было проще – стянули с него все надетые одна на другую одежки, словно капусту почистили, и все, а вот с Гуровым пришлось повозиться, потому что каждое, даже самое слабое движение рукой отдавалось в плече такой болью, что он, уже не скрываясь, постанывал.

– Да режьте вы все, к чертовой матери! – не выдержала наблюдавшая за всем этим Татьяна Сергеевна.

– Там внизу кевлар, его не разрежешь, – объяснил ей Александр.

– Ну, так осторожнее, черт бы вас всех побрал! – не унималась она.

Наконец, с огромным трудом и массой предосторожностей, с Гурова стянули все до трусов, и он, взглянув на свое плечо, загрустил – сустав опух так, что смотреть было страшно.

– И он еще сопротивлялся! – раздраженно прокомментировала губернаторша.

Натянув с помощью медсестры пижамные штаны, из-за чего почувствовал себя настоящей развалиной, Лев Иванович вслед за каталкой, на которой возлежал Романов, хлопая шлепанцами, поплелся в рентгенкабинет – тут уж он отстоял свое право передвигаться самостоятельно. Больную руку ему сразу же положили на перевязь, а второй он прижимал к себе банку из-под кофе, в которую для надежности, чтобы не потерять, положил и флешку, целлофановый пакет с документами бандитов, а еще пистолет, служебное удостоверение и диктофон.

– Это еще что? – возмутилась губернаторша, показывая на банку – все остальное она восприняла как должное.

– А это то, из-за чего мы с Санычем оказались в таком плачевном состоянии, – объяснил Гуров.

– Поняла, – покивала она, сменив гнев на милость. – Сейчас позвоню, чтобы приехали и забрали.

– Да я уже предупредил людей, – ответил ей Александр.

Результаты снимков были неутешительны для обоих, и Татьяна Сергеевна взялась за них всерьез. Она самым подробным образом расспросила Гурова о том, где и когда была получена травма, кто лечил, как лечил, а потом вынесла свой вердикт: полный покой, таблетки, уколы, физиопроцедуры, прогревания, компрессы и все в этом духе. Надо сказать, что Романову досталось не меньше. Каждый из них прямо на месте безропотно получил свою порцию уколов, а потом Гуров сказал:

– Татьяна Сергеевна, я не планирую задерживаться здесь на всю оставшуюся жизнь, так что сократите, пожалуйста, курс лечения до необходимого минимума, то есть верните мне возможность свободно владеть рукой, а остальное я уже дома как-нибудь долечу.

– За десять дней вы здесь вполне пройдете весь курс, потому что в Москве вам долечиться не дадут, – уверенно заявила она, и Лев Иванович хоть и сделал возмущенное лицо, но мысленно с ней согласился – да, не дадут. – Зато потом вы надолго забудете про свою руку.

– Таня, ты мне хоть костыли дай, что ли! – попросил Александр. – Как я тебе от койки до туалета добираться буду? На кресле-каталке? Ты же мне на ногу наступать запретила!

– А судно под кроватью на что? – невинно поинтересовалась она. – Оно ведь именно для этих целей и предназначено. А еще памперсы существуют!

– Та-а-аня-я-я! – взвыл Романов. – Ну, не позорь ты меня!

– Ага! Испугался! – ехидно воскликнула Татьяна Сергеевна, но тут же тихонько рассмеялась: – Сашка! Ну, ты сам подумай, где мы возьмем памперсы твоего размера? Не выпускают таких! Правда, можно попробовать найти те, что для крупных животных делают, типа медведей, – задумчиво пожала она плечами, но глаза у нее при этом насмешливо поблескивали. – И с судном у тебя ничего не получится по причине твоих габаритов, тут уж бельевой таз нужен! А вот где взять костыли на твой рост и вес, я не знаю, – развела она руками. – Тебя же ни одни не выдержат: ни деревянные, ни алюминиевые.

– Ты права, – подумав, согласился он, не обращая внимания на ее насмешки – наверное, привык к ним. – Ладно! Скажу мужикам, пусть что-нибудь придумают.

Татьяна Сергеевна отконвоировала их в палату, возле которой на стульях сидели с ружьями мужчина и подросток, и Гуров понял, что это один из сыновей Косолапова с сыном, то есть их собирались положить в одну палату с Михаилом Михайловичем. Словно в подтверждение этого губернаторша сказала:

– Степа! Мишка! Из палаты никого не выпускать! А то не посмотрю, что вы уже взрослые, и выпорю беспощадно!

– Есть, мать-командирша! – ответил ей сын, а внук уточнил:

– А впускать можно?

– Только своих, и не сегодня! – предупредила она.

Услышав это, уже немного взбодрившийся от всей царившей вокруг них с Романовым суеты Гуров мысленно хмыкнул – Татьяна Сергеевна явно недооценила ситуацию, потому что этих своих было очень много.

– Ну, все! – обратилась она к своим новым пациентам. – Кровати вам приготовлены, а покушать сейчас принесут – вы же, наверное, целый день ничего не ели.

– И даже не пили, – добавил Романов.

– Ну, вот! – всплеснула она руками. – А вы, Лев Иванович, еще что-то возражать пытались. Да у вас налицо физическое и нервное истощение! Вас, по-хорошему, после стационара вообще в санаторий надо бы отправить.

– Покой нам только снится, – махнул рукой Гуров и замер, почувствовав, что плечо практически не болит, а только слабо ноет.

– Даже не думайте! – все мгновенно поняв, воскликнула Татьяна Сергеевна. – Это временный эффект от обезболивающего, а вот когда его действие пройдет, все вернется на круги своя, так что вам лечиться и лечиться! И тебе, Сашка, тоже!

– А мне-то чего? Делать мне больше нечего, как только по больницам разлеживаться! Переночую здесь, и все. А уколы мне и Наташка дома сделать сможет, или ты медсестру пришлешь.

– Щас! – возмутилась губернаторша. – Нет, дорогой! Так легко ты не отделаешься! Я тебя еще когда предупреждала, чтобы ногу щадил, а ты что натворил? Смотри, нажалуюсь Наташке, и она тебе тогда покажет небо в алмазах!

– Таня, это неспортивно! Это удар ниже пояса! – пошел на попятную Романов. – Я же не отказываюсь лечиться. Готов все стерпеть, особенно в такой приятной компании, и лежать в больнице буду столько, сколько надо.

Спасая Александра, Гуров бесцеремонно влез в их разговор-перепалку:

– Кстати, об алмазах. Саныч, где народ?

– Да куда они денутся, приедут! – отмахнулся тот и попросил у тещи: – Таня, ты людей с едой поторопи, а то жрать хочется так, что спасу нет.

– Да принесут уже сейчас! – заверила она их. – Ну, идите, устраивайтесь, только не шумите – Михаил Михайлович спит.

– Не шуметь на одной ноге? Это уже какой-то цирковой трюк получается, – буркнул Романов.

– Татьяна Сергеевна, как китайцы? – тихо спросил Гуров.

– Ужасно, – сразу став предельно серьезной, ответила она. – Странно, что они вообще еще живы. Истощены так, что непонятно, в чем душа держится, обморожения у всех без исключения, избитые, покусанные, да там всего хватает. Когда Виталий мне позвонил и сказал, что надо койко-места готовить человек на сорок, я сразу же приказала на третьем этаже все левое крыло для них освободить – мало ли какую заразу они могли подцепить, а у нас ведь здесь и родильное отделение. Пижам с тапочками и прочего белья нам явно не хватило бы, так я Борису позвонила, и он со склада новые привез. Всех врачей и медсестер на работу вызвала, и тех, кто уже ушел, и тех, у кого был выходной. Работы нам здесь на всю ночь – мы еще и половину даже частично не обследовали, так что лаборатория будет круглосуточно работать, пока все анализы не возьмем. Не знаю уж откуда, наверное, от тех китайцев, что у нас тут санитарами работают, но к прибытию вертолетов возле больницы собрались все их соотечественники, что в городе работают. Господи! Сколько же было слез, воплей, рыданий, криков и от горя, и от радости! Они у меня до сих пор в ушах звенят! А уж когда эти бедняжки внутрь вошли и их в душ отправили, так санитары мне сказали, что они мылись и плакали, потом одевались и опять плакали, ели и снова плакали. Наверное, счастью своему не могли поверить, что из ада вырвались, – в ее голосе слышались слезы. – Ладно! Идите уже, а то у меня и без вас дел невпроворот.

Романов с Гуровым постарались войти в палату как можно тише, но тут же увидели, что старались они зря – мало того что Косолапов не спал, так рядом с ним как ни в чем не бывало сидел Крячко и что-то тихонько ему рассказывал, от чего тот заходился беззвучным смехом. Судя по беззаботному настроению губернатора, он был не в курсе последних событий, и Александр со Львом Ивановичем, переглянувшись, решили ему пока ничего не говорить. В самой палате, причем очень большой, как губернатору и положено, кроме трех кроватей, стоял еще и диван, наверное, для посетителей, имелись холодильник, телевизор, микроволновка, электрочайник, а еще одна дверь вела, видимо, в туалет.

– Наш пострел везде поспел, – ничуть не удивившись наличию в комнате Стаса, заметил Гуров.

– Ты как сюда попал? – обалдел Романов.

– Хотел бы я знать, есть ли на свете место, куда этот пройдоха не сумеет пролезть, – обреченно вздохнул Лев Иванович. – Тот еще прохиндей! Он и с самим чертом договорится, чтобы тот его бесплатно на себе покатал, – и объяснил: – Уболтал Степана с сыном, вот они его и пропустили.

– С кем пьиходится аботать! – возмутился Стас, приняв вид цинично поруганной невинности.

– Что ты тут вообще делаешь? – спросил Гуров. – Тебе положено за подозреваемыми бдить.

– А чего за ними бдить, если все птички уже в клетке? – сделал вид, что удивился, Крячко. – Причем каждая в своей. Взяты лично мной при посильном участии подсобных рабочих при попытке скрыться, а уж при них было! – закатил он глаза.

– Ну и где они?

– В одном укромном месте дожидаются беседы с тобой. Некоторые сникли, как сломленные лилии, а некоторые пытались права качать, но я им объяснил, что к чему, и они согласились, что погорячились.

– Не наследили? – Зная способность друга разыгрывать комедию, Лев Иванович задавал конкретные вопросы.

– Взяли без шума и пыли, – заверил его Стас. – Комар носа не подточит!

– Об этом можно было и по телефону сказать, – сварливым тоном заметил Гуров.

– Да кто же тебя, горемычного, кроме меня, покормит? – со слезой в голосе начал причитать Крячко, одновременно доставая из холодильника какие-то плошки и ставя их в печку СВЧ. – Кто тебе бутербродиков с собой соберет? Кто чаю в дорогу нальет? – И тут же спросил уже совсем другим, не менее сварливым, чем у Гурова, тоном: – Кстати! Где мой термос? Он у меня любимый! Металлический! Я с ним, можно сказать, сроднился!

– Прости, Стас, где-то оставил, но где, не помню, – спохватившись, начал извиняться Лев Иванович. – Я тебе новый подарю, большой и красивый, а то тот был уже весь облупившийся.

– Ах я, бедолага! Да за что мне судьба такая разнесчастная досталась? Господи, чем же я тебя прогневил? – на полном серьезе причитал Стас. – Мало мне было такого напарника, от которого я, ни в чем не повинный, ничего, кроме поруганий, унижений и притеснений, никогда в жизни не видел, так он, изверг рода человеческого, умудряется еще и собственность мою разбазаривать! – Чего-чего, а валять дурака Крячко умел профессионально, но при этом умудрился очень сноровисто накрыть на стол.

Косолапов и Романов ржали уже в голос, а Гурову только и осталось заметить:

– Не обращайте внимания, это у него сезонное обострение.

– Младшенького завсегда обидеть легко! – принялся за него с новой силой злыдень Крячко. – Ведь дня не проходит, чтобы этот упырь из меня кровушку не пил! Утробушка ненасытная! И когда же тебе надоест надо мной измываться? Ведь силушки больше нету терпеть!

Но тут дверь в палату чуть-чуть приоткрылась, и мальчишеский голос из коридора негромко крикнул:

– Атас!

Крячко тут же замолчал и мигом скрылся в туалете. Не прошло и минуты, как в палату вошли Татьяна Сергеевна и медсестра.

– Я решила, что не стоит откладывать до утра, и кровь на анализ у вас возьмут уже сейчас, – сказала губернаторша и, увидев проснувшегося мужа, укоризненно покачала головой, глядя на Романова и Гурова: – Все-таки разбудили.

Они не стали ей ничего отвечать, а просто предъявили медсестре свои руки, чтобы она взяла из вены кровь, а поскольку бралась она вакуумным способом, то много времени это не заняло. Пока та занималась ими, Татьяна Сергеевна обвела взглядом палату и заметила почти накрытый для ужина стол. Ее брови удивленно приподнялись, потом она покивала головой в такт своим мыслям и решительно направилась в сторону туалета. Распахнув дверь, вошла туда и тут же вышла, ведя за ухо Стаса, который брел с видом ведомого на заклание агнца, уже смирившегося со своей судьбой. Но Романов не дал ей и слова сказать, а сделал испуганное лицо и воскликнул:

– Таня! Осторожно! Ты же сломаешь!

Растерявшись, губернаторша тут же разжала пальцы и даже руку отдернула.

– У него что, ухо больное?

– Нет, Таня. Просто он очень чуткий и ранимый человек с тонкой душевной организацией, которого так легко сломать, – объяснил Романов с самым невинным выражением лица.

– А еще он на всю голову больной, – отомстил Стасу Гуров.

– Это не мой профиль, – мгновенно среагировала рассерженная Татьяна Сергеевна. – А психиатра я сейчас позову, причем не только для него, но и для тебя, Сашка!

– Татьяна Сергеевна! – Гуров понял, что пора спасать положение. – Это мой друг и напарник полковник Станислав Васильевич Крячко, мы вместе прилетели из Москвы. Пока мы с Александром были заняты, он здесь в городе выполнял свою часть работы и теперь пришел, чтобы рассказать о том, что успел сделать, так что не выгоняйте его, пожалуйста, – и, подойдя почти вплотную к ней, шепотом добавил: – Дело о покушении на вашего мужа еще не закончено, мы взяли основных фигурантов, но у них могут быть сообщники, которые еще на свободе, поэтому нам со Стасом нужно кое-что обсудить и наметить план дальнейшей работы. – Это было правдой только отчасти, потому что если сообщники, какие-то мелкие сошки, еще и могли остаться, то вот никаких планов намечать уже не нужно было. – Кроме того, я бы попросил вас хорошенько обследовать полковника Крячко, – уже громко произнес Гуров. – Дело в том, что он совершенно наплевательски относится к своему здоровью и даже ежегодную диспансеризацию умудряется проскочить на шуточках-прибауточках, а ведь он на два года старше меня. Да он вообще к врачам никогда не обращается, а занимается исключительно самолечением.

Едва речь зашла о ее муже, Татьяна Сергеевна мгновенно забыла обо всех розыгрышах и обидах и впилась в Гурова напряженным взглядом, а он успокаивающе ей покивал – мол, все будет хорошо. Вздохнув с облегчением и посмотрев на возмущенно пыхтевшего Стаса, она сказала:

– Конечно, обследуем! Катя! Возьми тогда кровь на анализ еще и у Станислава Васильевича.

– Татьяна Сергеевна! – возопил Крячко, боявшийся врачей, уколов и вообще всего, что связано с медициной, как огня. – Гуров нагло врет! Я совершенно здоров!

– Вот теперь я вижу, что вы действительно больной на всю голову, потому что быть в вашем возрасте абсолютно здоровым невозможно, – спокойно заметила она.

Медсестра направилась к Стасу, который заметался, ища пути к отступлению, но Гуров быстро встал возле двери и предупредил его:

– Только через мой труп. А еще Татьяна Сергеевна распорядилась никого из палаты не выпускать.

– И ты, Брут? – рыдающим голосом воскликнул Крячко.

– Так ты же сам назвал меня извергом рода человеческого, вот и стараюсь соответствовать.

Смирившись со своей участью, Стас закатал рукав рубашки и пригрозил:

– Лева! Моя месть будет неотвратима, иезуитски коварна и страшна своими последствиями. – И, повернувшись к губернаторше, елейным голосом сообщил: – Татьяна Сергеевна, а Гуров у нас животом скорбный, у него поджелудочная больная.

– Так я УЗИ брюшной полости уже назначила, – ответила она.

– А еще желудок плохо работает. Его бы тоже обследовать надо, – ехидно добавил Стас.

– Значит, ФГДС сделаем, – охотно согласилась губернаторша. – Катя, запиши в назначения.

Наградив Крячко гневным взглядом, на который тот ответил ангельски кроткой улыбкой, Лев Иванович попытался отбояриться от этого вида обследования, потому что просто ненавидел его.

– А может быть, рентгеном заменим?

– Он не даст нам той полноты картины, что ФГДС, – покачала головой Татьяна Сергеевна и удивленно спросила: – Вы что, боитесь?

– Да нет, не боюсь, но уж очень неприятно, – скривился Гуров.

– Придется потерпеть ради собственного же здоровья, – все поняв, улыбнулась она и призадумалась: – Только куда же мы Станислава Васильевича положим? Четвертая кровать здесь уже не встанет.

– Так я, матушка Татьяна Сергеевна, на диванчике прикорну, – тоном казанской сироты начал Стас. – Шапку под голову положу, тулупчиком накроюсь – много ли мне надо, сиротинушке горемычной? А уж если с барского стола какой кусок упадет, так я подберу, мне все сгодится! Я не гордый!

– Какие же вы с Гуровым разные, но вместе с тем родные, – рассмеялась она и тут же нахмурилась: – Значит, ужин вам еще не принесли? Ну, сейчас у меня кое-кто получит по первое число! Все, Катя! Пошли! Скажи там, чтобы Станиславу Васильевичу постельное белье принесли. Миша! – обратилась она к мужу, который за все время, что длилась эта разборка, не произнес ни слова, а только, временами слегка улыбаясь, с любовью смотрел на жену. – Если эти разгильдяи будут тебе мешать, только скажи, и я их тут же всех перепорю как сидоровых коз.

– Да нет, Танюша, мне с ними гораздо веселее будет болеть, – ответил он.

Но едва она вышла за дверь – Гуров с Крячко еще даже сцепиться не успели из-за подложенных друг другу свиней, как из коридора раздался ее гневный голос:

– Ну, и долго ты здесь собиралась стоять? Или ждала, когда все окончательно остынет?

– Татьяна Сергеевна, я вам мешать не хотела, – пискнул женский голос.

– Я что, в операционной была или совещание проводила? – не унималась та. – Вези немедленно!

Открылась дверь, и в палате появилась девушка с раздаточной тележкой, на которой стояли многочисленные тарелки, а в коридоре между тем продолжали бушевать страсти.

– Степушка! – с притворной лаской в голосе говорила Татьяна Сергеевна. – Я ведь, кажется, предупреждала, чтобы посторонних в палату не пускать. Или я на старости лет стала плохо говорить по-русски?

– Мама, но ведь это же по делу, – оправдывался сын.

– А потом ты сказала, что своих впускать можно, а дядя Стас – свой, – добавил внук.

Татьяна Сергеевна не стала вдаваться в дискуссию и кратко ответила им, судя по звуку, двумя подзатыльниками.

Наконец-то изголодавшиеся Романов и Гуров смогли нормально поесть. Они не разбирали, что было приготовлено в больнице, а что принес Крячко, а сметали все, до чего могли дотянуться.

– Ешьте, мужики, – добродушно бурчал Косолапов. – Нагуляли себе аппетит за целый день.

– Кушай, детонька! Кушай, родной! – почти пел над Гуровым Крячко сладким голосом доброй старушки-нянюшки.

Он заботливо подсовывал другу очередную тарелку и даже попытался ласково погладить по голове, но Гуров увернулся и возмущенно уставился на друга – зрелище, должно быть, было препотешное, потому что Потапыч не выдержал и громко расхохотался.

– А ты, Стас, чего не ешь? – спросил он, успокаиваясь.

– Да я, батюшка, одним запахом уже сыт, – скорбным голосом ответил ему Крячко, который на самом деле таскал со всех тарелок понемногу, и губернатор опять засмеялся.

Но вот с ужином было покончено, грязная посуда забрана санитаркой, и осоловевшие от еды Гуров с Романовым начали громко, во весь рот, зевать, а Крячко – застилать свой диван.

– Господи! – почти простонал Лев Иванович. – Неужели этой ночью я высплюсь?

– Мне бы только до подушки добраться, – вторил ему Романов.

В этот момент дверь приоткрылась, а потом в коридоре раздался голос мальчишки:

– Нет, дядя Виталя, они еще не спят.

– Сглазили! – выразительно проговорил Стас.

Вошедший Виталий, увидев их недобрые взгляды, с виноватым видом развел руками:

– Извините, мужики, раньше приезжать не стал, чтобы не мешать вам, да и не получилось бы – занят был. Ну, Иваныч, давай, что у тебя?

Гуров отдал ему пакет с документами бандитов и банку из-под кофе, предварительно вынув оттуда флешку – мало ли что на ней? Взглянув на алмазы, тот только горестно покачал головой и тихо пробормотал:

– Сколько же крови из-за них пролилось!

– Как там? – шепотом спросил у него Лев Иванович.

– Нормально, а подробности завтра, – одними губами ответил ему Виталий.

Тут подал голос губернатор, и прозвучал он так, что даже у Гурова, уж на что был закален начальственным рыком, невольно уши прижались, потому что он громыхал не только металлом, как бронетанковая колонна, но и еле сдерживаемой яростью:

– Мужики! А может, уже и мне пора знать, что в области творится? Вы кем меня считаете? Глухим? Слепым? А может, вообще дураком? Думаете, я не слышал, какая суматоха царила в больнице? Как все всполошенно носились по коридорам и кровати возили? Как потом два вертолета один за другим возле больницы сели? Ну, ладно бы один – мало ли кого привезти могли! Но два! А люди как вопили! Я что, не в состоянии русский язык от китайского отличить? Что произошло, черт побери? Ладно Татьяна, которая меня, как курица цыпленка, старается от всех неприятных вестей уберечь, но вы-то мне можете сказать?

Все повернулись к губернатору, и Гуров поразился произошедшей с ним перемене: не было больше добродушного, улыбчивого, умеющего так заразительно хохотать дядьки, а лежал на кровати рассерженный, словно разбуженный посреди зимы медведь, мужчина, который смотрел на них твердым, тяжелым взглядом, не предвещавшим ничего хорошего. Виталий хотел было ему ответить, но Гуров остановил его и заговорил сам, причем его голос тоже не походил на воркование голубки:

– Михаил Михайлович! Да, в области произошли некоторые события, но сейчас я считаю преждевременным о них говорить, потому что еще не располагаю всей полнотой информации. Но обещаю вам, что завтра вечером, после того как поговорю с некоторыми людьми, я здесь, в этой самой комнате, расскажу вам и всем остальным, что, как и почему, а также отвечу на все ваши вопросы. Такой расклад вас устраивает?

– Ладно! Подожду! – нехотя согласился Косолапов.

Виталий с видимым облегчением вздохнул и быстро ушел, а Гуров, глядя ему вслед, подумал, что, оказывается, и на такого крутого мужика, как он, есть управа.

Наконец-то все легли спать. Гурову казалось, что, едва он коснется головой подушки, как мгновенно провалится в сон, да не тут-то было! Пока они разговаривали, двигались, что-то делали, это его немного отвлекало, а сейчас, в тишине, на него навалились все тягостные воспоминания этого дня. В ушах звучал предсмертный вой и скулеж собак, а перед глазами стояла страшная картина умиравших на снегу животных, и еще изможденные лица китайцев и их полные ужаса глаза. И все это крепкому, здоровому сну никак не способствовало. Он хотя и понимал, что мешает остальным, но постоянно крутился с боку на бок и ничего с собой поделать не мог.

– Лева! Ты чего? Не спится? – раздался тихий голос Романова.

– Извини, Саныч. На душе погано, вот и не могу уснуть, – шепотом ответил Гуров.

– Тебе бы сейчас соточку, а то и больше, хватануть, чтобы нервы отпустило, – сказал Александр. – Да и мне не помешало бы. Тоже никак не усну, все думаю, какими мы кретинами оказались.

– Может, и мне чутка плеснете? – донесся до них негромкий голос Потапыча. – А то мне тоже что-то здорово не по себе, хотя и не знаю толком, что такого случилось, но на душе неспокойно.

– А вам можно? – удивился Гуров. – Вы же ранены были.

– Брось! – небрежно ответил тот. – Чтобы такого медведя, как я, свалить, еще постараться надо. Так, поцарапало немного, и все, ни один жизненно важный орган не задет. Пулю даже без наркоза вынимали – не люблю я его.

– Михаил Михайлович, но вы же упали, – настаивал Гуров.

– Потому и упал, чтобы второй раз не стреляли, – объяснил губернатор. – Это я только при Татьяне лежу, чтобы ее не волновать, а так уже хожу вовсю. И кончай мне «выкать»! Зови, как все, Потапычем!

– Так, может, я сбегаю? – раздался с дивана голос Крячко.

Как оказалось, никто не спал.

– Никуда бежать не надо, – уже нормальным голосом сказал Александр. – Сейчас позвоню, и нам все привезут.

– А дети пропустят? – Стас имел в виду Степана с сыном.

– А куда они денутся? – отмахнулся Романов и спросил: – Стас, у нас там на закуску что-нибудь осталось?

– Ратуйте, люди добрые! – тут же взвыл тот. – Да что же это такое на свете делается? И я еще жаловался на то, что Гуров надо мной, сиротинушкой горьким, издевается! Так он по сравнению с тобой ангел небесный! Он, по крайней мере, никогда не сомневается, что у меня, как у хомяка запасливого, всегда есть что пожевать! Конечно, осталось! Я человек, в отличие от вас, хозяйственный! Как понял, что мы на ту квартиру уже не вернемся, так все, что закупил, сюда приволок! – Диван скрипнул, он прошлепал до двери и включил свет. – Звони, Сашка! А я пока по хозяйству колотиться буду!

– Да нам влегкую чего-нибудь, – улыбнулся Романов.

– Сам знаю! – огрызнулся Крячко. – На ночь много есть вредно!

Две бутылки водки появились в палате, как по мановению волшебной палочки. Все снова сели к столу, в этот раз и губернатор, который предложил:

– Каждый наливает себе по потребности, – и первым набулькал себе полстакана.

Стас последовал его примеру, Романов не стал мелочиться и увеличил дозу до стакана, а Гуров, поколебавшись, налил себе столько же – ему было остро необходимо, чтобы отпустило нервы.

– Давайте за то, чтобы это дело поскорее закончить, – предложил Стас.

– И выбросить, к чертовой матери, из памяти все, что с ним связано, если получится, конечно, – добавил Гуров.

Никто возражать не стал, и все выпили, а Косолапов спросил:

– Что, Иваныч, хреново?

– Не то слово, Потапыч, – вздохнул Гуров. – Давайте еще по одной, и я попробую все-таки уснуть, а то день меня завтра ждет такой, что врагу не пожелаю.

– Я бы, Лева, с тобой пошел, а то ты ведь и сорваться можешь, как там. Только куда мне с такой ногой? – вздохнул Романов.

– Я с ним пойду, – решительно заявил Стас. – Мы с ним уже все на свете вместе делили, нам не впервой.

Гуров выпил второй стакан, как и первый, в один прием, зажевал апельсином и, почувствовав, как тяжелеет тело и голова клонится вперед, сказал:

– Ну, я пошел спать, а вы как хотите.

Он лег на свою кровать и отвернулся к стене, а Стас тем временем выключил верхний свет и включил лампу на стене над кроватью губернатора, чтобы свет не бил его другу в глаза. «Господи! – мысленно взмолился Гуров. – Ну, дай же ты мне уснуть!» И действительно уснул.

Утром он сквозь сон слышал, как Стас шепотом скандалил с медсестрой:

– Не трогай ты его, я тебе сказал! Дай человеку поспать! Вот проснется, тогда и приходи за своими анализами!

– Тогда уже лаборатория их не примет, – пыталась объяснить ему она, но он был неумолим:

– Значит, послезавтра придешь! И с уколами своими к нему сейчас не лезь!

– Их по времени делать надо! – чуть не плакала девушка.

– А я говорю: не лезь!

– Я Татьяне Сергеевне пожалуюсь! – пустила в ход свой последний козырь медсестра.

– Оставь его в покое, – раздался голос губернатора. – Гуров очень устал, и ему прежде всего нужно отдохнуть и выспаться.

– Уже разбудили, – недовольно проворчал Лев Иванович, поворачиваясь к ним, и спросил: – Который час?

– Почти семь, – плаксивым голосом ответила девушка. – И теперь мне придется в лаборатории упрашивать, чтобы они ваш анализ приняли.

– Девочка! Ни-ког-да! Никогда не ври взрослым дядям! – сорвался Гуров на медсестру. – Татьяна Сергеевна вчера сказала, что лаборатория будет работать круглосуточно, так что ничего не случилось бы, если бы ты пришла в девять часов! Скажи, это у тебя такая изощренная форма издевательства над больными – поднимать их ни свет ни заря, чтобы они в баночку пописали, когда это можно сделать и попозже? И ничего не изменилось бы оттого, что ты принесла бы мой анализ, например, к десяти! Ну, и что у тебя горит?

– У меня дежурство в восемь заканчивается, а мне надо еще кровь брать, в лаборатории убраться и анализы отнести, – хлюпая носом, ответила она.

– Ладно! Извини! – буркнул Лев Иванович. – Где там твоя банка?

Он взял ее и пошел в туалет, по дороге заметив, что в палате уже ничего не напоминало о вчерашнем застолье. Вернувшись, вручил банку медсестре, и она ушла. А он, злой, как сто тысяч чертей, не только потому, что не выспался, но и потому, что, взглянув на себя в зеркало над раковиной, увидел там пожилого, бесконечно уставшего, с темными кругами под глазами и серой кожей человека. «Да, Лева! Хватит тебе уже подвиги совершать! – невольно подумал он, глядя на свое отражение. – Не по возрасту тебе это! Пора о себе подумать, о своем здоровье! Как написал в своей предсмертной записке перед тем, как повеситься, один парикмахер: все равно всех не перебреешь! Вот и ты не пытайся объять необъятное!» И бодрости эта мысль ему не добавила, тем более что плечо снова начало болеть, хотя уже не так сильно, как вчера, но все-таки!

– Лева, ты бы прилег, может, уснешь еще, – предложил Стас.

– Да нет, бесполезно, – отмахнулся Гуров.

– Ну, тогда топай в душ – я все твои вещи привез.

А вот душ Льва Ивановича несколько взбодрил, и он, глядя в зеркало на свое чисто выбритое лицо, уже не находил на нем признаков такой уж сильной усталости. «Ничего! Мы еще повоюем!» – подумал он и подмигнул своему отражению. А вернувшись в палату, увидел, что его уже ждет сердито насупившаяся медсестра.

– Ваши уколы, больной, – сказала она.

По нехорошему блеску ее глаз Гуров решил, что сейчас она ему отомстит за все, что он ей наговорил, и только вздохнул – что делать? Заслужил! Но он ошибся, потому что она оказалась человеком незлопамятным и самих уколов он даже не почувствовал, а вот лекарство было болезненным. Еще раз извинившись и поблагодарив ее, Лев Иванович совсем было решил, что с больничными делами покончил и можно переходить непосредственно к служебным, как оказалось, что перед завтраком ему еще предстоит пройти несколько обследований на голодный желудок. В результате он вернулся в палату только к десяти часам с вымазанными гелем животом и спиной – хоть снова под душ иди – и противным привкусом лидокаина во рту, и его совсем было улучшившееся настроение снова упало на нули. Позавтракав и переодевшись, Гуров захватил с собой флэшку и диктофон и поехал вместе со Стасом на присланной Виталием машине допрашивать задержанных. То, что они будут содержаться не в ИВС или СИЗО, было и так понятно, Лев Иванович предполагал, что это будут какие-нибудь склады, как уже не раз бывало, и не ошибся.

Провозились они там до самого вечера, но, правда, с перерывом на обед. Насмотрелись и наслушались такого, что кусок в горло не лез, но Борис, который привез им обед, был неумолим. Сначала уговаривал их поесть, рассказывая, как его лучшие повара трудились над каждым блюдом, а потом начал скандалить. Да, он был евреем только на четверть, и то по отцу, но у него получился настоящий классический еврейский скандал! Такой, что любо-дорого! Как, где, у кого он мог этому научиться, было непонятно, наверное, генная память сказалась, но Гуров с Крячко получили истинное удовольствие. Они слушали его, только что не открыв рты, и впитывали каждое слово, как губка, – а там было на что посмотреть и что послушать! В результате они, вдохновленные и Борисом, и скандалом, съели все подчистую, а он еще и следил, чтобы ничего не осталось!

Но вот был уже допрошен последний человек, и никаких неясностей не осталось. Впечатление от этих допросов, а еще больше от допрошенных, было до того тягостное, что хотелось напиться до провалов в памяти, только чтобы ни о чем не думать и ничего потом не помнить.

– Спасибо, Стас, что поехал со мной, – сказал Лев Иванович. – Если бы не ты, я бы не удержался и кое-кого действительно пристрелил. Вчера меня Саныч удержал, сегодня – ты. Веришь, руки чесались.

– Глупость сказал, Лева, – отмахнулся от него Крячко. – Что значит «спасибо»? Разве могло быть иначе? – И мечтательно произнес: – Эх, сейчас бы в баньку! Настоящую! Русскую! Чтобы пропариться до самых косточек, чтобы тело стало невесомым, а голова легкой и бездумной!

– Да, не мешало бы смыть с себя все это, – согласился с ним Гуров. – А то ощущение такое, словно в дерьме вывалялись!

– Все! Заметано! Сегодня, конечно, не получится, а вот завтра – запросто! Скажу мужикам, и они нам такую баню закатят, какой в столице нет и быть не может!

– Ну, что? Поехали? – сказал Гуров. – Они нас там, наверное, уже заждались. Не терпится им узнать, откуда у этой истории ноги растут.

– И ты начнешь кроликов из цилиндра вытаскивать, – подколол друга Крячко.

– Для этого вдохновение нужно, кураж, а у меня сейчас ни того, ни другого, – тусклым голосом ответил Лев Иванович.

– Ничего! У тебя вдохновение, как и аппетит, приходит в процессе, – усмехнулся Стас. – Начнешь рассказывать, оно к тебе и снизойдет!

– Да нет, я объясню, что, как и почему, а уж про остальное – ты сам. Нет у меня сил, чтобы все эти допросы пересказывать. Понимаешь, их просто нет! – чуть не сорвался на крик Гуров и извиняющимся тоном добавил: – Нервы – ни к черту! Да и не выспался как следует. Боюсь, что сорвусь и наговорю лишнее, хотя они это, конечно, и заслужили.

– Я человек подневольный, – с горестным вздохом скорчил скорбную мину Крячко. – Как скажешь, так и будет.

Они вернулись в больницу и вошли в палату. Все кровати там были сдвинуты в угол, середину комнаты занимал большой, уже накрытый круглый стол, а вокруг него были расставлены заимствованные в соседних палатах стулья. Их с нетерпением ждали губернатор, Фатеев и отцы города, причем рядом с Романовым стояли костыли, которые, ей-богу, могли бы и слона выдержать.

– Мои, – кратко объяснил Виталий, перехватив взгляд Гурова. – По спецзаказу делали.

Но в комнате присутствовал еще и самой обычной внешности мужчина лет сорока пяти в штатском, который представился:

– Заместитель начальника областного управления внутренних дел полковник Кедров Афанасий Семенович.

Гуров и Крячко сели к столу, и губернатор предложил:

– Давайте сначала поедим, а то боюсь, что потом нам уже кусок в горло не полезет. Я уже в общих чертах кое-что знаю, но без подробностей, – мужики сказали, что вас подождать надо, из чего делаю вывод, что устряпали они нечто из ряда вон выходящее, раз язык не поворачивается выговорить! – Голос Косолапова звенел от ярости. – Чувствую я, что выслушать нам придется много такого, отчего иные предпочли бы лучше оглохнуть! Ничего! Все получат в части и пропорции, каждого касающейся!

Кедров и отцы города, включая и родственников Потапыча, сидели, глядя в стол, и только Фатеев держался нормально – ну, правильно, он-то ни в чем виноват не был.

Приступили к ужину, но хорошего аппетита ни у кого замечено не было, и все, в том числе и губернатор, вяло ковырялись в тарелках, потому что настроение было подавленное. У отцов города и Кедрова оно было таким в ожидании неминуемого и вполне заслуженного разноса, а у Гурова с Крячко – из-за того, что уж очень неприятные вещи им придется рассказывать. Один только Фатеев ел, не смущаясь, руководствуясь принципом: «Война войной, а обед – по расписанию». Но вот все отложили вилки и, как один, уставились на Гурова, давая понять, что пора бы ему приступить к рассказу.

– Даже не знаю, с чего начинать, – задумчиво произнес Лев Иванович.

– Начни с того, как и когда ты понял, что за всем этим делом Тарасов стоит, – подсказал Стас.

– Ну, это я понял, как только к нему в кабинет вошел.

– Как? – воскликнул Кедров и вытаращился на него. – Я же там по несколько раз в день бывал, но ничего не видел.

– Понимаете, мужики, все мы до старости – мальчишки, только с возрастом игрушки у нас становятся побольше и подороже, а желание доказать, что именно ты выше всех на стенку писаешь, к сожалению, не пропадает, вот и выпендриваются некоторые, не просчитав последствий. Когда я вошел в кабинет к Тарасову и первым делом спросил у него, который час, чтобы мы с Крячко могли на своих часах местное время выставить, он, несмотря на то что в углу стояли большие напольные часы, автоматически посмотрел на свои наручные и ответил. Вот с этого момента отсчет и пошел.

– Но у него самые обыкновенные часы, – удивился Кедров.

– С виду – да, но это очень-очень дорогая скромность, стоят они около трехсот тысяч долларов, но понять это может только человек, который в подобных вещах разбирается. А у меня друг такие же носит, поэтому я точно знаю.

– Это Болотин, что ли? – спросил Стас.

– Да! Он, конечно, может позволить себе купить часы и за миллион, и за два, но предпочитает не выпендриваться. Тогда я стал прогуливаться по кабинету и увидел на столе Тарасова золотой «Паркер», но то, что он именно золотой, а не просто желтый, опять же мог понять только сведущий человек. Потом я увидел на столе фотографию жены и дочери Тарасова, а на них были серьги с большими светлыми камнями. А раз он сам носит такие часы, то и у них в сережках явно были не цирконы. Вывод: генерал либо кого-то «крышевал» по-крупному, либо сам что-то затеял.

– Когда Гуров начал по кабинету расхаживать, а потом фотографию рассматривать, я сразу догадался, что он взял след, потому что праздным любопытством никогда не страдал. А уж когда таблетки специально засветил, я понял, что он уже начал работать, и стал ему подыгрывать, – добавил Стас.

– Во время завтрака Тарасов с Кравцовым рассказывали нам об области, – продолжил Гуров. – Оказывается, в ней все уже давно поделено и пересдачи не будет, а любого чужого, кто попытается себе кусочек оторвать, тут же на кусочки и порвут. Еще они упорно подсовывали нам версию о том, что стрелял кто-то, присланный Москвой. Я сделал вид, что поверил, хотя версию о том, что здесь кто-то местный постарался, тоже не отметал, чтобы они не расслаблялись. Далее. Они сказали, что в губернатора стреляли из охотничьего карабина «Тигр-9». Я не охотник, но знаю, что это серьезное оружие, с которым ходят на изюбря, лося и прочее крупное животное, и патрон там соответствующий. Но, как выяснилось, этот карабин в области нигде не засветился: и на учете не стоял, и в продаже не был, как же он в город попал? Мог только самолетом, потому что железной дороги сюда нет. Но это полная чушь, потому что профессиональный киллер, а для такого серьезного дела, как устранение губернатора, абы кого не наймут, во-первых, не станет работать с таким оружием, а во-вторых, не будет засвечивать его в аэропорту, потому что это след. Вывод: карабин местный, но потихоньку снятый с учета, а кому это легче всего сделать, как не Тарасову? И вообще, идея с московскими заказчиками с самого начала была шита белыми нитками – уж если Михаил Михайлович кому-то так сильно там мешал, его было бы гораздо проще убрать именно в Москве, куда он по должности обязан время от времени наезжать. А раз покушение устроили в Новоленске, на его территории, где его все ценят и уважают, это говорило только о том, что у лиходеев земля под ногами горела и время поджимало. Отсюда и дурацкий выбор места для стрелка, потому что бизнес-центр, с одной стороны, проходной двор, а с другой – после покушения на всеми любимого губернатора люди из штанов выскочат, но вспомнят всех, кто там в это время был. Следующее: дело поручили вести капитану Кравцову, который, сразу было видно, не ума палата. Что, у Тарасова более опытного работника не нашлось? Так не бывает! Просто Кравцов был самым управляемым. Теперь о пуле, которую им не отдали, и об Анне Павловне, которая не стала Тарасову помогать. Это говорит только о том, что никаким авторитетом или доверием генерал не пользовался. А поскольку Татьяна Сергеевна тут же связалась с братом и Тарасову стало известно, что из Москвы едут следаки, он решил изо всех сил подстраховаться и переборщил.

– Понимаете, он приготовил для нас валенки и полушубки с шапками, которые привезли и оставили в приемной, а когда Кравцов вышел, чтобы якобы проверить их качество, то насовал туда «жучков» под воротники полушубков и за козырьки ушанок, – добавил Крячко. – Мы это мигом выяснили и вели себя соответственно, да и в номере у нас, я думаю, их было не меньше.

– Кстати, Кедров, кто нас слушал? Ваши? – спросил Гуров.

– Да! – вздохнул тот.

– А ты куда смотрел? – заорал на него Виталий.

– Так я узнал обо всем уже потом, – стал оправдываться тот. – Оказывается, Тарасов начальника отдела вызвал и сказал ему, что Москва нас ни в грош не ставит, не верит, что мы своими силами дело раскрыть сможем, и предложил москвичам нос утереть. А для этого нужно прослушивать, что они о покушении, о своих находках и планах говорить будут, а на финишной прямой опередить их и преступника взять. Тот и рад стараться!

– Что-то в этом роде у меня уже было, – усмехнулся Гуров, в очередной раз вспомнив Чернореченск.

– И вот Лева, чтобы хоть немного освободиться от наблюдения, стал изо всех сил изображать приступ панкреатита – сначала в кабинете Тарасова, а потом в гостинице, – объяснил Стас. – А я ему подыгрывал. Потом он сказал ключевое слово «пора», а это значило, что нужно звонить Сашке. А чтобы Лева понял, с кем я говорю, я назвал его «каменным идолом», как его за глаза тогда сибиряки называли.

– Ну, я тоже, в общем-то, не совсем дурак… – начал Романов, но Косолапов перебил его, едко заметив:

– Спорное утверждение!

Тот мигом стушевался, но продолжил:

– Ну, я сообразил, что им надо, и сказал адрес, куда перебираться.

– Потом Кравцов привез списки тех, кто прибыл в город за последний месяц, и тех, кто вылетел, начиная со дня покушения, – продолжал Крячко.

– И я, увидев среди вылетевших в день покушения имя «Наталья Михайловна Романова», тут же понял, чья она жена, потому что рассматривал в доме Андрея Сергеевича большую фотографию семьи Косолаповых, где был и Саныч. А что могло заставить дочь срочно вылететь из города, оставив раненого отца? Только дело чрезвычайной важности – она везла в Москву своему дяде пулю. Я тут же успокоился на этот счет и поменял свои планы, решив за один раз осмотреть место покушения и поговорить с Анной Павловной.

– И устроил возле областной администрации цирковое представление, – добавил Крячко. – А Кравцов потом у меня всю дорогу до бизнес-центра выспрашивал, неужели Лев Иванович не поверил, что стреляли именно оттуда, потому что ведь именно там он и карабин, и гильзу нашел. А я ему туманно отвечал, что о том, что делается в голове у Гурова, зачастую не знает до конца и сам Гуров.

– Я действительно проверял, из бизнес-центра ли на самом деле стреляли, – подтвердил Лев Иванович, – и понял, что нет, а карабин и гильзу туда просто подбросили. Отправил Стаса с Кравцовым в бизнес-центр, чтобы Тимофей у меня под ногами не болтался, и пошел в ваш, Михаил Михайлович, кабинет. Мы с Анной Павловной очень плодотворно поработали и выяснили, что в тот день вы, как было отмечено в вашем ежедневнике, собирались вылететь на три предприятия, а вот что было записано четвертым пунктом, разобрать не смогла даже она, потому что почерк у вас довольно своеобразный.

– Да ладно тебе деликатничать! – пробурчал губернатор. – Говори уж прямо: как пьяный медведь лапой накорябал. Иваныч! Ты чего мне опять «выкать» начал и по имени-отчеству обращаться?

– Так обстановка почти официальная, – объяснил Гуров и продолжил: – А потом выяснилось, что вы перенесли этот вылет на более ранний срок, потому что первоначально планировали лететь на эти предприятия через два дня, причем этого загадочного четвертого пункта там не было. И значило это только то, что какую-то очень важную для себя вещь вы узнали только накануне и именно это послужило причиной такой спешки. Я посмотрел ваш весь исписанный перекидной календарь и увидел, что все листки на месте, то есть у вас нет привычки их оттуда вырывать, так куда же делся тот, что предшествовал дню покушения? А в вашем кабинете был только Тарасов, причем, как подчеркнула Анна Павловна, он пришел, когда вас только-только в больницу увезли. Вывод: никто, кроме него, этот листок вырвать не мог. Да, она бдила за ним изо всех сил и даже на звонки из кабинета отвечала, но он все-таки уловил момент и украл его. Что же такое на нем было записано? И я это выяснил! Там были цифры 313111—4, которым предшествовали две, простите, закорючки и еще какие-то отдельные слова, среди которых и «музей». Анна Павловна ничего не смогла пояснить мне по поводу цифр и закорючек, а вот то, что директор музея Самойлов был у вас накануне покушения, вспомнила. Когда я собрался уходить и вышел в приемную, то с очень большим сожалением обнаружил, что меня там, причем уже давно, ждал Кравцов, от которого я, как надеялся, надолго избавился.

– Когда мы с ним пришли в бизнес-центр, – продолжил Стас, – он предложил разделиться: то есть я начну обход с третьего этажа, где в курилке и были найдены карабин и гильза, а он пойдет мне навстречу с первого. Я согласился, потому что мне гораздо выгоднее было поговорить с людьми без него. А он, значит, вместо этого вернулся в администрацию. Только тулуп с шапкой, где «жучки» были, я у вахтера оставил, объяснив, что без такой тяжелой одежды легче на третий этаж подниматься. Попутно скажу, что никого чужого, то есть приезжего, в тот день ни в одном офисе не было, а в той самой курилке, где потом карабин и гильзу нашли, парень с девчонкой отношения выясняли. Когда в коридоре поднялся переполох, они выглянули и узнали, что кто-то стрелял в губернатора, – тут уж им не до скандалов стало. Только о том, что они были в курилке, они не признались бы даже под страхом смерти, потому что оба женаты. Вот и получается, что карабин и гильзу уже после выстрела, спрятав под тулупом, принес туда сам Кравцов.

– Как же ты их смог разговорить? – удивился Виталий.

– Так Крячко и с чертом договориться сможет, – усмехнулся Романов.

– А вот Кравцов ошибся! – начал рассказывать дальше Гуров. – Видимо решив, что Стас все равно ничего выяснить в бизнес-центре не сможет, он поспешил в администрацию, потому что я представлял для них с Тарасовым гораздо большую опасность. Вот он и подслушивал под дверью кабинета, причем долго, потому что, когда я вышел в приемную, на улице уже давно вовсю валил снег, а его тулуп был совершенно сухим. Как потом оказалось, он не только нас подслушивал, но еще и успел доложить Тарасову обо всем, что узнал. Я сделал вид, что ничего не заметил, и мы с ним поехали в больницу, где я собирался поговорить с Татьяной Сергеевной, но мы с ней разминулись на входе, и я не стал ее останавливать, потому что разговор в присутствии Кравцова в мои планы не входил. В больнице я, ненадолго избавившись от Тимофея, сумел побеседовать наедине с хирургом и узнал, что ранившая губернатора пуля была калибра 7,62, а ведь у карабина – 9,3, да и угол вхождения пули никак не соответствовал тому, какой был бы, если бы стреляли из бизнес-центра. И все тут же встало на свои места! Потом, перекинувшись парой слов с Михаилом Михайловичем – средним, я понял, что пуля, как я и предполагал, уже в Москве у его дяди. Из больницы я направился в дом губернатора, а Кравцова отправил заниматься другими делами. Оттуда позвонил брату Татьяны Сергеевны и узнал, что пулю он не только получил, но уже и пробил по центральной пулегильзотеке. И выяснилось, что она от снайперской винтовки Драгунова, которая проходила как вещдок по делу о заказном убийстве в Курске, но должна была быть уничтожена по истечении срока хранения. Вопрос: как же она уцелела? Андрей Сергеевич с этим разобрался, и, предвосхищая события, скажу, что одним из членов комиссии по уничтожению вещдоков был… Правильно! Юрий Петрович Тарасов. Как уж он с остальными членами комиссии договориться смог, не знаю, но факт остается фактом – в Новоленск эта винтовка могла попасть только вместе с ним. А потом наконец-то Татьяна Сергеевна открыла мне тайну этих непонятных цифр! И сделала это очень легко: она просто чуть-чуть подправила запись. Мы с Анной Павловной думали, что это 313111—4, а на самом деле это было: 313, дробь, римская цифра 2, тире, 4.

– И что это? – спросил Виталий.

– Михаил Михайлович! – обратился к нему Гуров. – Может быть, вы дальше сами расскажете, чтобы нам в испорченный телефончик не играть, а я потом дополню и внесу некоторые пояснения.

Косолапов кивнул и начал рассказывать.

– Вот вы, мужики, меня много лет знаете и мою жизнь – тоже. А оказалось, что я сам о ней не все знаю. Дело было так. Мой дед по отцу с войны не вернулся, а отец в последний набор попал, так что повоевать успел и войну в Австрии закончил. Повстречал он на фронте девушку одну, они полюбили друг друга, да только ехать с ним в Сибирь она отказалась, а как он мог домой не вернуться, если из всех мужиков в семье один остался? Приехал он, и стала мать его уговаривать жениться, а он все свою любимую забыть не мог, писем от нее ждал, а потом понял, что не дождется, махнул рукой и согласился, потому что ему все равно стало. Тут-то ему Серафиму и сосватали, хотя она отбивалась изо всех сил, потому что с самого детства Анисима любила, хоть и никчемный он был, на мой взгляд, мужичонка, и он ее тоже, только и его, и ее родители были против этого брака. Ну, поженили моих родителей, Серафима мной забеременела, дом вела, бабке помогала, а отец, как и все мужики в деревне, охотился. Я еще не родился, когда он исчез, поговаривали, что в тайге погиб, а Серафима вскорости за Анисима замуж вышла и ушла жить к нему, добились-таки они своего. И ведь нет, чтобы меня бабке оставить, с собой зачем-то забрала, а потом в Новоленск в интернат отправила. Когда я уже постарше стал, то слышал, как старухи между собой шептались, что это Анисим моего отца из-за Серафимы в тайге застрелил.

– И ты не отомстил? – воскликнул Геннадий.

– Хотел сначала, а потом решил, что нечего о безногого калеку руки марать, его и так уже жизнь наказала. Ну, то, что я после армии в деревню дорогу забыл, вы все знаете. Только вот три месяца назад сообщили мне оттуда, что Серафима слегла всерьез и хочет со мной попрощаться. Не хотел я туда лететь, да Татьяна настояла – Серафима мне все-таки жизнь дала. А она, оказывается, в последнее время в религию ударилась, молилась с утра до ночи, вот и решила в старых грехах покаяться и прощения у меня попросить. Тут-то я узнал, что не убивал Анисим моего отца, он его по-другому извел – донос на него написал. Отец-то, как с фронта вернулся, все рассказывал, что это за Австрия такая, какие там дома, дороги, магазины, как люди живут.

– А ему за это впаяли 58-ю антисоветскую, – вздохнул Борис.

– Да! Я уже говорил, что Анисим был мужик никчемный и охотник такой же, но, видимо, нашел, чем оперуполномоченному поклониться, потому что взяли моего отца не в деревне, а уже за ее пределами, когда он в очередной раз на охоту пошел. Знал Анисим, что на него в первую очередь подумают, а им в этой деревне еще жить, вот и подсуетился. В декабре 51-го Серафиме пришло извещение, что отец в лагере умер, а она его тут же в печь кинула, чтобы никто ничего не узнал. Только жизнь у них не заладилась – ни одного ребенка вырастить не смогли, а потом Анисим ноги лишился, тут уж они совсем бедствовать начали.

– На чужом несчастье свое счастье не построишь, – веско заметил Максим.

– А еще призналась мне Серафима, почему у них все дети во младенчестве умирали – мать Анисима перед смертью покаялась, что сына родила не от мужа, а от отца Серафимы, то есть они по отцу брат и сестра, потому-то их родители и были так категорически против их женитьбы. Ну, рассказала она мне все это и стала умолять ее простить, чтобы ушла она на тот свет с легкой душой. А я не простил! – прорычал Потапыч. – Я ее проклял! А Анисиму на кладбище нашем деревенском на могилу плюнул! И на похороны ее не полетел! И пусть господь бог, если хочет, меня за это накажет!

– Да, Потапыч! Не дай бог такое узнать! – покачал головой Виталий.

– Лучше бы она промолчала, – сказал Максим.

– Видно, не могла с таким грузом на душе умереть спокойно, – пожал плечами Геннадий.

– Столько лет эту тайну хранила, а когда поняла, что конец пришел, решила покаяться, – задумчиво произнес Борис.

– Ну, вернулся я сюда, – продолжал Косолапов, – позвонил Митьке в ФСБ и попросил дело отца найти, а оно оказалось в Якутске, в тамошнем архиве. Пока его нашли, пока привезли… Взял я его в руки, стал читать. Смотрю, на листках пожелтевших следы крови, а некоторые слова расплылись, словно вода или пот на них капали. Что я пережил в тот момент, лютому врагу не пожелаю. Попадись мне тогда Серафима, своей смертью бы не померла! – сказал он таким тоном, что все поняли, так и было бы. – А вот документа, в какой лагерь отца отправили, там не оказалось. И принялся я выяснять, что это за лагерь был, чтобы хоть место то найти, где мой отец свою короткую жизнь закончил. Позвонил Тарасову, а тот и рад стараться услужить! Пообещал мне, что в лепешку расшибется, но все выяснит, и тут же по внутреннему телефону дал команду в архив, чтобы там все перерыли, но нашли. А еще мне сказал, что если у них не окажется, то он всю Россию обыщет, но найдет. Вот в тот самый день и позвонил мне заведующий их архивом и номер ГУЛАГа назвал. Это и есть те самые цифры.

– Ну да! Заведующий архивом решил лично прогнуться и первым сообщить, а потом уж он и Тарасову доложил, что его поручение выполнил, – заметил Гуров. – И вы записали их на перекидном календаре. А вот что за закорючки перед ними были?

– Буквы «к» и «ц», то есть концлагерь, – объяснил губернатор.

– Тогда уж должно было быть «к» и «л», – удивился Гуров.

– Ну, как записалось, так и написал, – буркнул Потапыч. – А потом стал думать, кто у нас больше всех о лагерях знает, а это Самойлов. Вот я его и позвал. И наслушался от него такого, что волосы дыбом встали.

– Давайте, Михаил Михайлович, я сам вкратце расскажу, чтобы вам второй раз себе сердце не рвать – я ведь тоже с Иваном Георгиевичем беседовал, – предложил Гуров. – Короче! 313-й был самым страшным ГУЛАГом на территории Новоленской области. Он был колючей проволокой в два ряда разделен на две части, а между этими рядами бегали собаки, чтобы заключенные никак между собой не общались. И в первом блоке, и во втором были как уголовники, так и политзаключенные, то есть не это являлось причиной такого распределения, а исключительно состояние здоровья: тех, кто покрепче, определяли во второй, а более слабосильных – в первый. Заключенные первого блока работали на лесоповале, а чем занимались заключенные второго, никто не знал, потому что у них было все свое: и столовая, и медпункт, и все остальное. Каждое утро за ними приезжала машина, и их увозили, но никто не знал, куда и зачем. А теперь самое главное – из первого блока заключенные по отбытии наказания освобождались, а вот из второго не вышел никто! Ни один человек! Когда заключенному до конца срока оставалось совсем немного, ему или добавляли срок за какие-нибудь провинности, или он просто умирал. А когда в 53-м после смерти Сталина объявили амнистию, во втором блоке произошло массовое пищевое отравление заключенных со смертельным исходом, причем только тех, которые под нее попадали. Когда же ГУЛАГ решили закрыть совсем, во втором блоке погибли абсолютно все: и заключенные, и работники лагеря. И опять-таки от пищевого отравления. Иван Георгиевич, воистину святой человек, о многом знал от своего отца, которому «посчастливилось», – с горькой иронией сказал Лев Иванович, – попасть в этот лагерь! И уже без всякой иронии посчастливилось оказаться в первом блоке, из-за чего он все-таки выжил. Но давайте я все-таки продолжу по порядку. Итак, я узнал у Татьяны Сергеевны смысл этих цифр и пошел в музей. А там в это время Иван Георгиевич как раз проводил экскурсию для детей, но внутри был еще один человек, парень лет двадцати пяти с наглыми глазами, который никак не походил на школьного учителя, а еще меньше – на человека, которому может быть интересна история Новоленской области. Я своим ремеслом не первый год занимаюсь, так что просчитать как его, так и ситуацию было делом несложным. Этот парень, поняв, что у него ничего не выгорит, счел за благо уйти, а вот я тогда понял, что Кравцов уже успел доложить обо всем Тарасову, а тот – принять меры.

– Ты хочешь сказать, что этот парень собирался убить Самойлова? – не поверил своим ушам Матвей.

– Да, за тем он и пришел, – подтвердил Гуров. – А я, поговорив с Иваном Георгиевичем и узнав от него очень много интересного, кроме того, что я вам сейчас уже рассказал, пошел провожать его до дома, потому что одного его по дороге точно прикончили бы – им такой свидетель не нужен. Как оказалось, я был прав, потому что возле его дома нас уже ждали.

– То есть уже вас двоих? – уточнил Косолапов.

– Вот именно! Тот парень, которого я шуганул, видимо, остался где-то неподалеку наблюдать за музеем и, когда увидел, что мы вышли вместе и пошли в сторону дома Самойлова, позвал еще несколько человек, вот они-то нас там и ждали. Только есть тут у вас в городе один мой старый знакомый, который ясно представлял себе, что будет с Новоленском, если меня здесь убьют. Его же, как он говорит, «в плин ласкатают». Вот он и решил вмешаться. Нет, не по доброте душевной, а потому что дураком никогда не был. Он-то со своими друзьями, если так можно выразиться, засаду, которая нас возле дома Самойлова поджидала, и турнул. Если до этого я, зная о «жучках» на своей одежде, ее предусмотрительно подальше оставлял, то теперь у меня выбора не было, и я от них просто избавился, потому что надеялся вытянуть из этого человека много для себя полезного, и не ошибся. Оказалось, что меня заказали! Причем якобы москвичи, чего точно быть не может, потому что Москва к нашему делу никакого отношения не имела. Да еще и организовать все надо было так, чтобы было похоже на простое разбойное нападение: мол, приглянулся кому-то новенький полушубок, вот он и решил его снять, а чтобы жертва не сопротивлялась, ножичком ее ткнуть.

– Вообще-то с Левой такие вещи не проходят, – заметил Крячко. – Я его и сам иногда боюсь! Накостыляет так, что мало не покажется! Он же Лев!

– Может, мне еще и порычать, чтобы страшнее было? – сердито посмотрел на него Гуров и продолжил: – А посредником выступил еще один мой старый знакомый, причем старый во всех смыслах этого слова, потому что он 25-го года рождения, бандит и садист Корень, или Корнеев Савелий Игнатьевич, который свой послужной список отсидок вел еще со сталинских времен. Он в свое время специализировался по цеховикам, обдирая их как липку! И в средствах не стеснялся! Мошенничеством он никогда не занимался, ложных обысков не устраивал, а применял грубую силу и пытками не брезговал.

– Погоди, ты про Чука говорил, что тот тоже свои жертвы пытал, – воскликнул Романов.

– Они одно время даже вместе работали, если здесь уместно такое выражение, и я потом объясню, почему. И вот этот Корень, как оказалось, не только жив, но живет в этом городе, один в большом доме, и возглавлял он до относительно недавнего времени группировку, у которой и машины есть. Но большая часть его людей около трех лет назад уехала, а при нем остались три-четыре человека, одного из которых я в музее и видел. Итого: Тарасов связан с Корнем, сиречь с криминалом, напрямую. И возник тут у меня вопрос, где и как они так крепко подружиться могли. Вот я и позвонил в Москву своему начальнику, чтобы он весь послужной список Корня мне сообщил. А потом пошел в гостиницу.

– Тебя же по дороге могли встретить! Ты что, мне не мог позвонить? – возмутился Александр.

– Ну, во-первых, я номера не знал, а во-вторых, у меня был почетный эскорт, – хмыкнул Гуров. – Так что добрался я без приключений, а Самойлова я в вашем доме, Михаил Михайлович, спрятал.

– А я к тому времени уже все наши вещи перенес в ту квартиру, адрес которой мне Сашка дал, в магазине продуктов купил и туда же оттащил, а потом в гостиницу вернулся Леву дожидаться, – встрял Крячко. – Он пришел, и мы с ним разыграли небольшую комедию, чтобы те, кто нас слушал, не заскучали. Только мы за время нашей работы научились друг друга не то что с полуслова или полувзгляда, а с полмысли понимать, вот и получалось, что говорим мы одно, а имеем в виду совсем другое, но оба знаем, о чем речь идет, чему надо верить, а чему – нет. А еще мы засветили адрес, по которому жить будем, чтобы показать, вот какие мы все из себя прозрачные. Ну, а там, поужинав, пошли к вам разговаривать.

– Только я предварительно отдал Стасу список всех фигурантов, за которыми нужно было присматривать – я его в музее у Ивана Георгиевича составил да еще в гостинице вписал туда информацию про Корня, о котором узнал только что, – добавил Лев Иванович. – Итак, что я знал к моменту нашего с вами разговора? Тарасов живет не по средствам, и источник его немалого материального благополучия неизвестен. Вы мне сказали, что ему не приплачиваете, вывод: он что-то замутил сам! Вопросы: где, что, с помощью кого? Где, было понятно сразу – на территории бывшего ГУЛАГа 313. Объясню, как я это понял. Тарасов вторым… – подчеркиваю: вторым! – узнал о том, где именно погиб отец Михаила Михайловича. Если бы заведующий архивом сказал ему об этом первому, он бы что-нибудь придумал, например, назвал губернатору номер другого лагеря, но теперь ничего исправить было нельзя. И Тарасов запаниковал, испугавшись того, что Михаил Михайлович захочет туда слетать. А информация о предстоящих полетах поступает куда? В том числе и к нему. И вот он узнал, что Косолапов на следующий день собирается вылететь с инспекционными поездками как раз в ту сторону. Что произошло бы в том случае, если бы губернатор сел на своем вертолете на территории бывшего ГУЛАГа? Да его бы там просто убили! А вы все, узнав о его исчезновении, причем вместе с вертолетом, подняли бы по тревоге свои службы безопасности, задействовали бы свои вертолеты и нашли бы это место, в чем я нимало не сомневаюсь. Что было бы дальше, можно только предполагать. Бойцы расстреляли бы преступников и освободили заложников. А может, бандиты, предварительно расстреляв заложников, сами после убийства губернатора попытались бы сбежать. Но в любом случае сладкой жизни Тарасова пришел бы конец, а может, и самой его жизни – тоже. Значит, нужно было не допустить этот вылет, причем навсегда, чтобы исключить малейший риск быть разоблаченным. У Тарасова на подготовку была только одна ночь, и оперировать он мог только тем, что было под рукой, то есть карабином и «СВД», потому что после того, как произойдет покушение на губернатора, любое его лишнее телодвижение вызовет подозрение, тем более что его в городе и так не любят. Что же он придумал? Он стреляет с чердака здания областного управления из «СВД», а я это еще до его допроса понял по углу вхождения пули, Кравцов же сразу после выстрела подбрасывает карабин и гильзу в бизнес-центр. И такое распределение ролей вполне объяснимо – ну, негоже генералу полиции самому бизнес-центр обыскивать. Потом, после операции, когда пуля от «СВД» поступает в руки того же Кравцова, которому поручено вести дело, он меняет ее на пулю от карабина, и дело с концом, а в случае чего всегда можно сказать, что врачи в калибрах не разбираются, вот и ошиблись. И тут облом! Во-первых, ваши родные, Михаил Михайлович, пулю им не отдали, сказав, что передадут ее только следователю из Москвы. А во-вторых, сам факт того, что из столицы ожидаются следаки, Тарасову тоже душу не грел. А потом и мы со Стасом им на голову свалились! Вот они и забегали, как подскипидаренные! И нас «жучками» обвесили, как новогоднюю елку шарами, и вещи наши, и номер в гостинице. На что они рассчитывали? На то, что мы лопухнемся и слопаем их версию о заказе и исполнителе из Москвы, косточками не похрустевши? Или они сумеют изъять у нас пулю еще до того, как мы поймем, из какого оружия она выпущена? Вразумительного ответа от них я так и не добился, думаю, они от страха просто не знали, что и предпринять. А когда Тарасов понял, что я вышел на финишную прямую, дал приказ о моем устранении. На этот вопрос я ответил?

– Да, все ясно, – покивали мужики.

– Перехожу ко второму вопросу: что? Что именно можно было делать на территории бывшего ГУЛАГа? На чем вообще можно делать такие большие деньги? Торговля оружием? Как перевалочная база ГУЛАГ вполне подходил, но!.. Вояки такое хлебное дело никому не отдадут. Торговля живым товаром? Отпадает. Наркотики? Да, деньги там крутятся бешеные, и производство в бывшем лагере можно было бы организовать, но возникают большие сложности с их распространением – место-то ведь очень отдаленное, куда можно долететь только вертолетом. Предположим, Тарасов туда прилетал, забирал груз и куда-то его отвозил, а дальше что? У вас в аэропорту собаки натасканные, им без разницы, чей вертолет, облают, и как он потом объясняться будет? А в самом городе вы эту заразу извели. А после разговора с Иваном Георгиевичем я понял, что это либо золото, либо алмазы, но, скорее всего, второе, потому что для промывки породы нужно много воды, которой там поблизости нет, а вертолетом столько не навозишься. Вывод: алмазы, которые тогда в ГУЛАГе, явно незаконно, для собственного обогащения, руководство добывало, потому что иначе не стали бы уничтожать всех тех, кто об этом хоть что-то знал. А если учесть, что Тарасов каждые два месяца в Благовещенск к дочери летал, откуда до Китая рукой подать, то вопрос их вывоза и последующей реализации решался очень просто – они же не звенят! Да и кто бы решился досматривать генерала полиции?

– Но заключенных же куда-то возили, а там, в лагере, лично я никаких машин поблизости не видел, – возразил Романов.

– Я так думаю, что их просто возили по кругу, чтобы запутать, а на самом деле месторождение находилось где-то совсем близко, куда можно пешком дойти.

– Так если добыча возобновилась, значит, кто-то из знавших эту тайну все-таки остался в живых? – заинтересованно спросил Матвей – ну да, это же был его профиль.

– Все расскажу, ничего не утаю, – пообещал Гуров. – Итак, я пришел к выводу, что это алмазы! Вопрос третий: кто же их добывает?

– И ты тогда спросил, кто у нас в области на предприятиях работает, если местного населения не густо, а узнав, что китайцы, стал интересоваться, не бегут ли они, – понятливо покивал Виталий.

– И вы ответили, что за все годы человек шестьдесят сбежали, причем особенно много за последние три года. Ключевые слова здесь: три года! Три года назад сюда приехал Тарасов, три года назад у Корня большая часть группировки куда-то делась, но вот три-четыре человека остались, три года назад стали массово исчезать китайцы. Вот и вся разгадка! Как видите, ларчик открывался очень просто!

– Но Тарасов-то откуда мог об алмазах знать? – удивился Матвей.

– А это еще проще. Дело в том, что перед вылетом сюда один человек очень обоснованно предположил, что за покушением стоит Москва, причем имелся в виду не сам город, а… Ну, вы понимаете. Но если это, так сказать, госзаказ, то кто-то должен был тылы киллеру прикрывать. У смежников не очень-то поинтересуешься, а вот по своему ведомству я справки навел. И что же я узнал? А то, что генерал-майор Юрий Петрович Тарасов – потомственный милиционер, и отец его милиционером был, правда, так высоко не забрался, а вот дед, причем его полный тезка и заслуженный работник МВД, был начальником 313-го ГУЛАГа!

– Так вот откуда ноги растут! – воскликнул Косолапов.

– Вот именно! От него-то маленький Юрочка все и узнал! Да еще и записи свои с планами и всем прочим тот ему оставил. И, когда представилась возможность, Тарасов-внук подсуетился, чтобы сюда попасть, а служил он до этого, как я уже говорил, в Курске.

– Но как же он не побоялся с этим уголовником Корнем связаться? Как они вообще могли скорешиться? – недоуменно пожал плечами Геннадий.

– Вот и это меня тоже очень заинтересовало. Дело в том, что, как мне сообщил Орлов, по документам, у Корня первая ходка была по 58-й, и отбывал он в 313-м ГУЛАГе, как раз в то время, когда там начальником был Тарасов-дед. И показалось мне очень странным, что политический вдруг превратился в уголовника-садиста.

– И тогда ты захотел посмотреть его дело, – сообразил Матвей.

– Да! Только в архиве вашего ФСБ такого дела не оказалось, а в архив местного МВД я, по вполне понятным причинам, обратиться не мог. Да и без толку это было бы, потому что там хранятся только дела умерших заключенных, а дела тех, кто из лагерей живым вышел, по истечении срока давности уничтожают.

– И что это значит? – спросил Борис.

– А то, что никто Корнеева не судил и не осуждал! Не было в лагере такого заключенного! Но зато, по рассказам Ивана Георгиевича, там был начальник оперчасти Савва Игнатьевич Корнейчук! Садист, каких мало, который получал невыразимое наслаждение, пытая заключенных и всячески издеваясь над ними.

– Что же тогда получается? Этот Чук?.. – Романов удивленно уставился на Гурова, и тот подтверждающе кивнул головой.

– Да, это его сын, точная его копия во всех отношениях. После смерти Сталина, когда была объявлена амнистия, Корнейчук понял, что пришла пора скрываться в неизвестном направлении. Ведь не только власти его пришел конец, но ему самому мог наступить конец, потому что желающих отомстить нашлось бы немало, да и руководство на самом верху начало стремительно меняться на новое, а старое из высоких кабинетов переселяться в узилище. И задумал он для всех исчезнуть. А что такое для начальника оперчасти состряпать себе справку об освобождении по амнистии на новое имя? Раз плюнуть! И вот одним летним днем капитан Корнейчук отправился в тайгу на охоту и пропал, а на свет божий в этот день появился бывший политзаключенный Корнеев Савелий Игнатьевич. Естественно, было заведено дело об исчезновении Корнейчука, которое закончилось ничем. И все решили, что он погиб в тайге. Все, кроме…

– Тарасова-деда, – догадался Романов.

– Вот именно! Он слишком хорошо знал Корнейчука, свою правую руку, и его прегрешения, чтобы поверить в такое стечение обстоятельств – как только объявили амнистию, так тот и исчез. И личное дело капитана Корнейчука он на всякий случай придержал, не сдал в архив. Как говорил Тарасов-внук, он был вообще очень аккуратным человеком, никогда ни одну бумажку не выбрасывал.

– И стал Корнейчук-Корнеев уголовником, – добавил Стас.

– Да, эта среда оказалась для него вполне подходящей, – сказал Гуров. – Лагерный быт и царившие там нравы он, хоть и по другую сторону колючей проволоки находился, знал прекрасно, крови не боялся, жесток был безмерно, так что органично вписался в уголовный мир. И даже специализация его по цеховикам тоже родом из ГУЛАГа, потому что при Сталине было такое понятие, как экономическая диверсия, вот под эту статью цеховиков и подводили. А уж когда они попадали на зону, Корнейчук вытрясал из них и имена их деловых партнеров, и заначки, и фамилии тех, у кого можно было бы поживиться чем-нибудь ценным. Вот он и стал этим делом промышлять, благо те обращаться в милицию и не думали, а потом и сына своего к этому делу привлек, потому что с семьей своей он потихоньку поддерживал отношения, помогал деньгами и вообще принимал самое непосредственное участие в воспитании наследника, а тот уж в девяностые, отцовские уроки усвоив, и развернулся вовсю.

– Так где же Тарасов и Корнейчук-Корнеев пересеклись? – с интересом спросил Виталий.

– Если ты имеешь в виду Тарасова-деда, то в колонии они и пересеклись, потому что после закрытия 313-го ГУЛАГа его перевели на аналогичную должность в Мордовию. И увидел он как-то среди вновь прибывших очень знакомое лицо, которое якобы в 53-м в тайге погибло. И держал он с тех пор Корнеева на мертвом кукане, потому что, пригласи он на допрос смотрящего по зоне и предъяви ему личное дело Корнейчука, помер бы тот от рук уголовников смертью долгой, мучительной и позорной. На сына Тарасов-дед не очень рассчитывал, тот был порядочным человеком и прошлого своего отца стыдился, а вот внучек, выросший на рассказах деда о его героическом прошлом, вполне мог оправдать его надежды. Уж очень дед надеялся, что когда-нибудь они с внуком смогут снова добраться до алмазов! Но со временем понял, что ему это дело уже не потянуть, вот тогда-то и приказал Корню, которого никогда не терял из виду, поехать в Новоленск, осесть здесь и ждать, когда к нему его внук приедет.

– И тот приехал! – выразительно сказал Крячко.

– Но как же Тарасов смог себе людей подобрать? Того же Кравцова? – удивился Матвей.

– Так не на пустое место он приехал, здесь Корень был. Он-то ему прикормленного Кравцова с рук на руки и передал, – объяснил Гуров. – Пилотом на его вертолет тоже своего человека нашли, а уголовники в группировке Корня уже были. Вот тогда-то Тарасов с Корнем эту схему и разработали, потому что заключенных уже не было, а собственными руками добывать алмазы эти сволочи не хотели – не барское это, мол, дело. И китайцы начали пропадать, потому что те, кто исчез до этого, действительно сбежали сами, чтобы потом осесть где-нибудь в России. Бандиты отлавливали китайцев по одному и держали в подвале дома Корня. А когда набралось несколько человек, их, накачанных снотворным, на машинах вывезли в условное место, где Тарасов на своем служебном вертолете забрал их вместе с уголовниками и в лагерь доставил. А те четыре человека, что в Новоленске остались, продолжали китайцев похищать и туда переправлять уже опробованным способом. Тарасов периодически прилетал туда и забирал алмазы, которые потом в Благовещенске продавал тем же китайцам, а в лагерь привозил продовольствие и все остальное. Вы подавали заявления в полицию об исчезновении людей, а эти заявления попадали прямиком к Кравцову, вот их никто и не искал. Причем, заметим, в аналитической справке по вашей области, что я в Москве читал, об исчезновении иностранцев не было ни слова. Ну, а дальше вы уже сами все знаете.

– А что ты тогда с вертолета высматривал? – спросил Виталий.

– Хотел убедиться, что не ошибаюсь, – объяснил Гуров.

– И что ты увидел? – допытывался тот.

– Две вещи. Первое: я плохо разбираюсь во флоре и фауне, хотя природу очень люблю, но точно знаю, что сосны кустами не растут.

– Это ты о чем? – удивленно спросил Максим.

– Я объясню, – впервые подал голос Фатеев. – Там была навалена большая куча соснового лапника – наверное, вертолет закрывали, когда Тарасов прилетал, чтобы с воздуха его никто не увидел.

– А второе: день был ясный, и на солнце блестела совершенно новая колючая проволока из нержавейки, которой там быть, по идее, не должно, – устало сказал Лев Иванович и подвел черту: – У меня все!

– А что было на флэшке? – спросил Александр.

– Встречный компромат уже на Тарасова-внука. Если у него было личное дело Корнейчука-Корнеева, которым он мог его в руках держать, то Корень тоже решил подстраховаться и записал весь свой разговор с генералом, когда они эту схему обсуждали. Желающие могут все это посмотреть и послушать, – предложил Гуров, выкладывая на стол флэшку, диктофон и кассеты. – А если кто хочет послушать рассказ в лицах и красках – это к Стасу, он у нас мастер разговорного жанра.

– Афоня, сколько человек погибло? – спросил Косолапов, который, по мере того как Гуров рассказывал, все больше и больше мрачнел.

– Всего у нас имеется пятьдесят девять заявлений об исчезновении граждан КНР, из которых с того момента, когда Тарасов приступил к своим обязанностям, – пятьдесят одно. В настоящее время на лечении в больнице находятся тридцать девять человек. Таким образом, остается невыясненной судьба двенадцати человек, – ответил тот. – Вот у меня список тех, кто был похищен, когда и откуда, а галочками отмечены те, кого не нашли, – и протянул губернатору несколько листков. – А также все остальные данные: когда был подписан контракт, были ли сняты пропавшим деньги со счета или нет, ну и так далее.

Тот начал их смотреть, а Лев Иванович тем временем спросил у Фатеева:

– Федор Васильевич, а тела погибших смогли найти?

– Да, показал нам один из тех подонков то место, куда их сбрасывали, и мы там отметку поставили, чтобы, если потребуется, следующим летом вернуться, – хмуро ответил тот. – Сейчас зима, искать без толку, да и звери вряд ли чего оставили.

– Как вы думаете, ваш замысел удался? – поинтересовался Гуров так, чтобы Косолапов и остальные ничего не поняли, – мало ли как они к этому отнесутся?

– Летал сегодня днем, полюбовался на то, что от них осталось, – усмехнулся Фатеев.

– Так, мужики! – сказал губернатор таким тоном, что стало ясно – гроза будет нешуточная. – Иваныч! Стас! Я понимаю, что вы устали, но все-таки прошу: пойдите, погуляйте, нам тут кое о чем поговорить надо. Здесь на этаже зимний сад есть, там цветы всякие, аквариум с рыбками… В общем, отдохните пока.

Гуров с Крячко без малейших возражений поднялись и вышли из палаты. В коридоре возле двери стояли незнакомый им мужчина и подросток.

– Как я понимаю, вы Емельян, потому что Михаила и Степана мы уже знаем? – спросил Лев Иванович.

– Точно, а это Мишка, – кивнул мужчина.

– Сколько же у вас Михаилов в семье? – удивился Стас.

– Если считать всю семью, то пять Михаилов и пять Татьян. Родители, само собой, а потом у каждого из нас в их честь старшие внуки и внучки названы, – объяснил Емельян.

Крячко с Гуровым изумленно переглянулись и только покачали головами.

А в палате между тем страсти бушевали нешуточные.

– Ах вы, сучьи дети! – гремел Косолапов. – Вы кем себя считать стали? Богами, етит вашу мать! А все остальные люди для вас быдло? Вы забыли, кем раньше были? Так я вам напомню! Я вам это так напомню, что вы на всю оставшуюся жизнь запомните! Я ваши рожи разожравшиеся буду до тех пор в ваше собственное дерьмо тыкать, пока вы мне его до последней капли не сожрете! У вас из-под носа людей крадут, а вы и в ус не дуете? Да если бы у меня, когда я директором завода был, хоть один рабочий пропал, я бы не успокоился до тех пор, пока его судьбу не выяснил! А вы? Написали заявление в полицию и решили, что дело сделано, можно дальше бамбук курить? Да для вас после такого и названия подходящего нет! Это что, нелегальные иммигранты были, которые на свой страх и риск сюда приехали и которых никто не хватится? Нет! Люди приехали к вам работать официально! Вы им гарантировали проживание, питание, медицинское обслуживание и все в этом духе, но вы же им еще гарантировали и безопасность! Ну, и где она оказалась? В заднице она оказалась! Вы почему во все колокола не били? Почему тревогу не подняли? Ну, ладно! У вас мозги жиром заплыли! Но каких же идиотов вы себе в команду набрали! Неужели ни один из них не мог сообразить, что если человек свои сбережения со счета не снял, то куда он без них побежит? Где он без них устроится? В чем тогда смысл побега? Вы что, свои службы безопасности настропалить не могли, чтобы они поисками занялись? Или вы думали, что человека похитили, а никто ничего не видел? Да обязательно хоть какие-нибудь свидетели нашлись бы! Но ведь для этого вашим бойцам ножками пришлось бы потопать, побегать! А они уже небось жиром заплыли не хуже, чем ваши мозги!

Это было несправедливо, и Фатеев попытался что-то возразить, но произнести успел только:

– Мих…

– Молчать! – раздался громоподобный рев, затем последовал сокрушительный удар, треск дерева и звон посуды.

– Кажется, стол ёкнулся, – шепнул Стас Льву Ивановичу. – А жаль! Там еще оставалось столько вкусного!

– Тебе лишь бы пожрать, – буркнул Гуров.

А скандал в палате и не думал стихать.

– Что, зятек мой разлюбезный? Раскатал губенки на мое кресло? Хрен тебе, а не губернаторство! Как я могу область на тебя оставить, если ты в собственном хозяйстве ни хрена не видишь?! Да ты ее через месяц по миру пустишь! Не-е-ет! Пусть Сам кого хочет, того сюда и назначает! Посмотрю я тогда, как вы крутиться будете! Привыкли у меня за спиной спокойно жить? Ничего! Отвыкнете!

Гуров со Стасом снова переглянулись, и Лев Иванович предложил:

– Пошли, что ли, а то этому конца не предвидится.

– Ну, пошли релаксировать, – согласился Крячко. – Сядем в кресла и будем балдеть, на аквариум глядя.

Они прошли в холл, который совершенно неожиданно для них оказался заполнен стриженными наголо людьми в больничных пижамах. Они поливали цветы, рыхлили в горшках землю, мыли листья, кормили рыбок в аквариуме, в общем, занимались делом.

– Кажется, мы тут не к месту, – заметил Стас.

На звук его голоса люди повернулись, и они увидели, что это китайцы, которых побрили, наверное, потому, что у них на головах и лишай, и всякие другие заразные болезни были. Видимо, за такими вот мирными повседневными делами они хотели хоть как-то забыть о пережитом ими ужасе. Точнее, не забыть, а забыться, отвлечься.

– Извините, мы не хотели вам мешать, – сказал Гуров и предложил Крячко: – Пойдем еще куда-нибудь.

Но китайцы, увидев Гурова, вдруг бросили свои дела и, говоря что-то, начали все, как один, кланяться, они говорили и кланялись, кланялись. Так глупо Гуров не чувствовал себя еще никогда! Он им тоже несколько раз растерянно поклонился и сбежал на второй этаж, но, еще издалека увидев там в холле китайцев в пижамах, занятых аналогичным делом, затосковал – деваться было некуда.

– Страна должна знать своих героев, – назидательно проговорил догнавший его язва Крячко. – Только теперь эта страна уже Китай называется.

– Лучше еще одна ФГДС. Ну и как я теперь в этой больнице свое плечо лечить буду? Они же мне проходу не дадут! – Гуров подозрительно посмотрел на Крячко: – Интересно, от кого они все узнать могли?

– Я молчал! – быстро ответил Стас. – Да и как я мог им что-нибудь сказать, если мы с тобой все время вместе были?

– Значит, Татьяна Сергеевна! – понял Гуров. – Пока нас с тобой здесь днем не было, к Санычу наверняка приходила жена, он ей все рассказал, она – матери, а я теперь должен за все это расплачиваться!

– Ни одно доброе дело не остается безнаказанным, – участливо заметил Стас, и Гуров ответил ему бешеным взглядом.

– Я, конечно, понимаю, что она губернаторша, но я ей сейчас кое-что выскажу! – заявил он. – Ты случайно не знаешь, где ее кабинет?

– Интересно, сколько стоит транспортировка покойника отсюда в Москву? – задумчиво глядя в потолок, спросил Крячко. – Нет, конечно, мужики возьмут все расходы на себя, но зачем же заставлять их так тратиться, если этого можно избежать? – И, посмотрев на друга, объяснил: – Лева! Если ты скажешь ей хоть одно резкое слово, Потапыч тебя убьет на месте! Так что лучше не рискуй! Ты еще нужен своей стране! И, как показали недавние события, не только ей одной, а другой тоже! – не удержался и съехидничал Стас.

– Ну, и что мне прикажешь делать? – обреченно спросил Гуров.

– Покорно нести бремя международной славы, и пусть отблеск этого света падет и на мою скромную персону, – невинно посоветовал Крячко.

– Стас, я от тебя сейчас взвою! – не выдержал Лев Иванович.

– Лева! Ни в коем случае! Китайцы же тогда все сюда сбегутся и кинутся тебя от меня защищать! – всполошился Крячко. – Еще побьют, чего доброго, словно мне по жизни и так мало от тебя достается!

– Пошел к черту! – совершенно серьезно сказал Гуров и стал подниматься по лестнице.

Поняв, что его друг обиделся всерьез, Стас бросился за ним следом:

– Лева! Я просто шутил! Хотел, чтобы ты немного взбодрился, а то у тебя был очень подавленный вид!

– У тебя это получилось! – не глядя на него, бросил Гуров.

Увидев, что он направляется в сторону палаты, Крячко попытался остановить его:

– Лева! Может, они там еще не закончили разбор полетов.

– А мне плевать! Я в этой палате тоже лежу и имею право свалиться на койку и наконец-то выспаться, – резко ответил Гуров. – А если это кого-то не устраивает, то пошли они все к черту! Я и в Москве долечиться могу!

При виде его разъяренного лица ни Емельян, ни его сын даже не попытались его остановить, и Лев Иванович, толкнув дверь, вошел в палату, а Стас – за ним. Как оказалось, стол выдержал напор бушевавших страстей, и даже посуда не побилась, а вот народу прибавилось, потому что там была и Татьяна Сергеевна.

– Крепкие столы, однако, в Сибири делают, – как бы между прочим заметил Крячко, а вот Гуров неприязненным тоном спросил:

– Высокие договаривающиеся стороны пришли к консенсусу?

– Иваныч! У тебя что-то случилось? – удивленно глядя на него, произнес Косолапов.

– Кто-то натравил на Леву китайцев, и они при виде его начинают тут же что-то говорить и кланяться, как заведенные. А он человек скромный, застенчивый, вот и смущается! – объяснил Стас, с опаской посматривая в сторону друга, потому что не понаслышке знал, что Гуров в таком состоянии способен послать по всем известным адресам кого угодно, невзирая на личности. – И есть у него подозрение, что это Сашка проболтался жене, та сказала вам, Татьяна Сергеевна, а уж от вас вся больница узнала.

Тут Гуров окончательно взбесился и наградил доносчика испепеляющим взглядом, а Стас, стоявший до этого с самым невинным лицом, мгновенно сделал вид, что тяжело ранен, скорчил страдальческую физиономию и стал валиться на бок.

– Таня здесь ни при чем, – быстро сказал Борис. – Это они от меня узнали. Просто, когда она мне позвонила насчет пижам и тапочек, я был в одном из своих ресторанов. А там парнишка один, Сеня, с кухни пропал, и шеф-повар сильно из-за этого переживал, потому что они из одного города. Вот я ему, чтобы успокоить, и сказал, что из Москвы приехал такой очень важный человек, Лев Иванович Гуров, который всех пропавших нашел, и их скоро в больницу привезут. Они у меня на время с работы отпросились и к больнице побежали, а по дороге с другими этой радостью поделились. Вот и собралась возле больницы целая толпа.

– А санитары-китайцы, которые у нас здесь работают, наверное, им вас, Лев Иванович, и показали, – предположила губернаторша. – Вот они и молятся теперь на вас, как на своего спасителя. Но я сейчас же распоряжусь, чтобы им все объяснили и они вас больше не беспокоили своим излишним вниманием.

– Так это твоих рук дело, Борис! Значит, это тебе я обязан своей необыкновенной популярностью в этой больнице? – не предвещавшим ничего хорошего тоном сказал Лев Иванович и, алчно потирая руки, направился к нему мягким тигриным шагом. – Ну! Бить буду – никто не отнимет!

Поняв, что грозу пронесло стороной, Крячко тут же начал вести себя, как обычно, и заголосил:

– Лева! Не бей Бориску! Он здоровьем ветхий!

– Да! Моих! – невозмутимо подтвердил Борис. – А еще я договорился, чтобы тебя по телевизору показали. И в газете статья будет.

– Боря, считай, что я извинился и взял все свои слова назад, – быстро сказал Гуров. – Даже те, которые еще не успел произнести. И вообще я уже как-то притерпелся и не обращаю внимания на разные взгляды.

– Вот она – великая сила средств массовой информации, – торжественно заявил Борис. – Магическое воздействие на людей оказывает.

– Кстати, о здоровье! Станислав Васильевич, мне категорически не нравится ваш анализ крови, – сказала Татьяна Сергеевна. – Вам его нужно будет пересдать, а также пройти полное обследование.

– И ФГДС ему сделают? – с нескрываемой надеждой спросил Гуров.

– И это тоже, – подтвердила она.

– Не все коту масленица! – удовлетворенно кивнул Гуров.

– Матушка-государыня! – воскликнул Стас и бухнулся на колени. – Не вели казнить! Вели миловать! Да чем же я тебя прогневил? Да за что же мне эти казни египетские?

– Вы еще нас благодарить будете, потому что у нас тут новейшее оборудование, такое не во всякой столичной больнице есть. Так что пользуйтесь случаем и не возражайте, – отрезала она. – А вам, Лев Иванович, должна заметить, что даже самая ответственная работа – еще не повод пропускать процедуры! С завтрашнего дня извольте их все посещать! А сейчас переодевайтесь – я пришлю медсестру, чтобы она вам уколы сделала, – и, расставив все точки над «i», губернаторша вышла.

– Сбегу! – решительно заявил Стас. – Спасайте, мужики! Я у кого-нибудь из вас укроюсь, а потом вы меня контрабандой в Якутск отвезете – мне здесь все равно больше делать нечего!

– Даже не пытайся, – предупредил его Романов.

– Точно! Никто из нас против воли Тани не пойдет, – поддержал его Борис.

– Вот! – выразительно произнес Гуров. – Смирись со своей участью, больной Крячко, и терпи! Не все мне одному мучиться! – И, повернувшись к остальным, спросил: – Как я понял, дело можно считать закрытым?

– Да, Иваныч! Скандала не будет! – твердо заявил губернатор. – Мы тут посоветовались и решили, что стрелял в меня Корнеев. Афоня придумает, как это все обосновать.

– В общих чертах дело выглядит так, – согласно закивал головой Кедров. – Узнав о том, что Михаил Михайлович выяснил судьбу своего отца, отправленного в 313-й ГУЛАГ, где он был убит начальником оперчасти Корнейчуком, уголовник Корнеев, бывший Корнейчук, испугался, что губернатор, задействовав все свои связи, сможет докопаться до истины. Вот и решил подстраховаться.

– Если хорошо все залегендировать, как говорят смежники, то может прокатить, – подумав, согласился Гуров. – А что с остальными будет?

– Решим, – кратко ответил Потапыч.

– Это в том смысле, что меньше знаешь, крепче спишь? – поинтересовался Крячко.

– И в этом тоже, – веско сказал Косолапов. – Гарантировать могу одно: от наказания никто не уйдет.

Тут появилась медсестра со шприцами, и разговор на время прекратился. Гуров безропотно снес уколы, а когда она ушла, сел за стол, где обжора Крячко уже что-то жевал – ему бы только до чего-нибудь вкусненького добраться, а там уже за уши не оттащишь. Поняв, что разговор еще не окончен, Гуров вопросительно посмотрел на сибиряков, и Виталий, откашлявшись, проговорил:

– Иваныч, ты, может, знаешь уже, что мы скинулись и пообещали награду в три миллиона рублей тому, кто поможет раскрыть это дело. Вот мы и решили эту сумму разделить поровну между тобой и Стасом.

– Я не возьму, – спокойно ответил Гуров, но в его голосе слышалось твердое «нет». – Я за свою работу зарплату получаю.

– Я предупреждал, что он не возьмет, – заметил Романов.

– А ты, Стас? – повернулся к Крячко Виталий.

– Папа велел ничего не брать у чужих дядей, – тонким детским голосом пропищал тот.

– Ладно, мы что-нибудь придумаем.

– Я вам придумаю! – угрожающе пообещал Гуров. – Мне одного джипа вот так хватает! – и провел рукой у себя над головой.

Мужики в ответ неопределенно пожали плечами, а вот в глазах Александра промелькнула веселая искорка. Лев Иванович вопрошающе уставился на него, словно хотел спросить, что тот задумал, но тут его отвлек губернатор:

– Иваныч! У меня к тебе вот какое предложение…

– Нет! – быстро прервал его Гуров.

– Но ты даже не дослушал, о чем я хотел сказать, – удивился тот.

– А я и так знаю. Ты хотел предложить мне возглавить ваше областное управление, – уверенно ответил Лев Иванович. – Так?

– А чем тебе это предложение не нравится?

– Действительно, Иваныч! – поддержал губернатора Матвей. – Генерала получишь мигом – нам это устроить «на раз». Дом тебе поставим такой, какой захочешь. Ну, зарплата – это само собой, а сумму ежемесячных премиальных сам назначишь.

– Сашка сказал, что у тебя жена – актриса, – начал Геннадий, но Стас тут же поправил его:

– Не просто актриса, а народная артистка России Мария Строева! Не кто-нибудь!

– Но ведь все равно актриса, – настойчиво повторил Геннадий. – Так мы скинемся и театр выстроим, нам нетрудно. И будет она там царить единовластно. А уж режиссеров и других актеров пригласим, каких она захочет.

– Ну, и сколько человек ее здесь увидят во всей красе? – спросил Лев Иванович. – У вас же население Новоленска до трехсот тысяч не дотягивает, а в Москве ее видят миллионы. Вы лучше для музея постарайтесь: новое здание постройте или просто большее подберите. Вы патриоты родного края или нет, черт бы вас побрал? У Ивана Георгиевича, этого воистину святого человека, сердце кровью обливается оттого, что многие экспонаты, которые ваши же дети могли бы увидеть, в подвале и на чердаке крысы жрут. Да и людей ему надо бы дать в помощь, причем на официальном основании – он же один весь музей на себе тянет. А годы у него уже не те, чтобы на износ работать! Вот ты, Потапыч, когда прижало, к кому обратился? К нему! А Самойлов человек деликатный, настоящий русский интеллигент, наверное, и не заикнулся о том, чтобы нормальное помещение под музей попросить. Тебе же самому и в голову не пришло поинтересоваться, а каково Ивану Георгиевичу работается, хотя твоя же внучка из музея не вылезает и, дай ей волю, поселилась бы там.

– Справедливо ты меня носом ткнул, – без всякой обиды произнес губернатор. – Значит, сейчас здесь, на месте, и решим.

– Только здание должно быть в центре города – это же музей, лицо области, можно сказать, – добавил Гуров. – Я бы на вашем месте отдал под музей тот дом, где сейчас областное управление внутренних дел находится. А что? Купеческий особняк, памятник архитектуры, потолки высокие, внутри сохранился отлично, да и кое-что из обстановки от дореволюционных хозяев осталось.

– А что? Это идея! – загорелся Потапыч.

– А нас куда? – всполошился Кедров.

– А вас после этой истории вообще разгонять надо, к чертовой матери! – рявкнул Косолапов и задумался.

– Могу предложить здание бывшей 3-й школы, – сказал Борис. – После того, как ее в новое помещение перевели, я его прикупил, но пока еще не решил, что с ним делать.

– Ага! Решил в областной бюджет лапу запустить? – уставился на него губернатор. – И какую же цену ты за него заломишь?

– Побойся бога, Потапыч! – обиделся тот. – За что купил, за то и продам!

– Тогда ладно, тебе это зачтется. – Косолапов постучал пальцем по составленным Кедровым спискам пропавших китайцев. – Значит, решено! Дармоедов – в бывшую школу, а музей на их место! С ремонтом тянуть не будем, смету составь и мне покажи, а там и приступим!

– Ну, Борька! – воскликнул Виталий. – Вот умеешь же ты вовремя подсуетиться! У меня, может, тоже пустующие помещения есть!

– Разве ты что-то говорил, а я тебя перебил? – удивленно посмотрел на него Борис. – Тогда извини, я не нарочно.

– И ремонтировать оба здания будут опять-таки твои фирмы, а тот дом, что после музея останется, ты тут же к рукам приберешь! – добавил Матвей.

– И после этого он нам впаривает, что еврей только на четверть! – усмехнулся Геннадий.

– С кем пьиходится аботать! – трагически воздел руки Борис.

Это не было скандалом, это была их обычная дружеская перепалка, и никто ни на кого не обижался.

– Давайте к делу вернемся, – предложил Косолапов, и все мигом замолчали. – Значит, Иваныч, ты из-за жены отказываешься?

– Нет, дело даже не в этом, мужики, – ответил Гуров. – Генерала я и в Москве могу получить в любой момент, да только это мне не надо. Потому что если я чего-нибудь напортачу, то сам за свои ошибки отвечать буду, а вот за чужие грехи разносы получать не хочу.

– Точно! – встрял Крячко. – Орлов спит и видит на пенсию уйти, а на свое место Леву посадить.

– И потом, жизнь у вас здесь тихая, мирная, а мне на покой еще рано – я хочу поработать по-настоящему, пока силы остались.

– Ну, что ж, тебя можно понять, хотя, как показали последние события, не такая уж она и мирная, – заметил губернатор и повернулся к Стасу: – Ну, а ты что скажешь на такое предложение?

– Лучше уж вы к нам, – ответил ему тот цитатой из известного фильма.

– Ясно! – вздохнул Косолапов, и все мужики, как один, посмотрели на Кедрова.

– Я буду очень стараться, Михаил Михайлович, – сказал тот, преданно глядя на губернатора, а потом и на всех остальных.

– Ну, вот! У вас свои кадры есть. А если, не приведи бог, чего-нибудь случится, так вы только позвоните, и мы мигом прилетим – тут же недалеко, – как о деле самом обыкновенном заявил Крячко.

– Подумаем, – многозначительно пообещал Косолапов.

Мужики стали подниматься из-за стола.

– Ну, мы пойдем. День сегодня был тяжелый, все устали, а Иваныч – особенно. Отдыхайте!

Они ушли, а Гуров с Крячко наконец-то переоделись в пижамы, но сели опять к столу.

– Потапыч, а что ты с мужиками решил делать? – спросил Гуров. – Ты сказал, что все будут наказаны. И они тоже?

– А ты думал, я с ними миндальничать буду? – удивился губернатор. – Извини-подвинься! Они свою глупость сполна отработают! И лечение всех китайцев оплатят! И зарплату за время вынужденного прогула, если это можно так назвать, начислят! И компенсации им выплатят! И детям погибших будут деньги перечислять до их совершеннолетия! У кого сколько людей похитили эти сволочи, столько они и платить будут. У Генки, например, четырех человек с шахт похитили, из которых двое погибли, вот он и будет теперь детей погибших обеспечивать, а остальным платить.

– Но ведь больше всего людей украли у Сашки с Борькой, – воскликнул Крячко. – И это вполне объяснимо: город и пригород, так что ж, им больше всех платить придется?

– Зато тут и полиции больше! – возразил губернатор. – Ничего! По миру они от этого не пойдут! Что же они вовремя не спохватились? Вот пусть теперь за свое неумение руководить и расплачиваются! Раньше надо было умными быть! Хотя Борьке я все-таки послабление сделаю, он же мигом подсуетился и все необходимое в больницу успел привезти, когда еще и китайцев сюда не доставили, включая и продукты. А Сашка вон ко мне в преемники метит, так с него и спрос больше!

Романов на это скромно промолчал, а вот Лев Иванович не удержался и сказал:

– Умный Борис мужик! В несколько секунд все просчитал! Он ведь мигом сообразил, что ремонт нового здания для областной полиции будет наше министерство оплачивать, так он такую смету составит, что все свои убытки покроет. А на ремонте музея, где вашей внучке работать, уже вы экономить не станете.

– Понял я, что ты имеешь в виду, – кивнул Косолапов. – Да! Из Борьки руководитель области получился бы еще лучше, чем из меня, только кто же Либерзона в губернаторы пустит? Но опорой он Сашке будет основательной! По крайней мере, глупостей наделать не даст.

Чтобы перевести разговор на другую тему, Стас полез в холодильник, несмотря на то что на столе еще всего вдоволь оставалось, приговаривая при этом:

– Что-то об эту пору меня закусить тянет. Только вы Татьяне Сергеевне об этом не говорите, вдруг это что-то болезненное?

– Скорее заразное, – отозвался Романов. – Я бы тоже чего-нибудь съел, а то поужинать толком не удалось.

– Да и я бы чего-нибудь перехватил, – поддержал их Косолапов. – Иваныч, ты как? Присоединяешься?

– Не откажусь, – согласился Гуров.

Стас начал колдовать над столом, что-то переставляя, перекладывая, убирая в холодильник или доставая из него, а Гуров решил тем временем позвонить Орлову и отчитаться, потому что, прикинув разницу во времени, понял, что никак того не побеспокоит. Всего он по телефону, конечно, сказать не мог, но в общих чертах – вполне.

– Петр! Мы тут во всем разобрались, и дело можно считать законченным, ну а подробности – письмом.

– Знаю, Андрей Сергеевич мне уже позвонил и сказал, что ты справился, как всегда, блестяще. Только, как я понял, ты там себе плечо повредил?

– Так, ерунда! Старая травма дала о себе знать, – небрежно ответил Гуров.

– Да нет, Лева! В нашем возрасте такими вещами уже шутить нельзя.

– Петр! Ты ничего не напутал? – возмутился Лев Иванович – Орлов был из них троих самым старшим. – Сколько лет тебе, а сколько мне!

– Все равно уже не мальчик! – отрезал тот. – Вот и лечись там на полную катушку, пока не выпишут на законном основании. И не думай даже сбежать! Считай это приказом, причем не только моим.

– Понятно! Татьяна Сергеевна все-таки пустила в ход личные связи. Ну, а Стас?

– И он тоже пусть лечится! А с отчетом успеется! Имеете вы право болеть, в конце концов, или нет?

– Даже не знаю, что тебе на это сказать.

– Дождешься от тебя доброго слова! Как же! – буркнул Орлов и повесил трубку.

Гуров отключил телефон и озадаченно нахмурился.

– Что? Танюша Андрею на вас нажаловалась? – спросил Потапыч.

– Получается, что так, и нам приказано лечиться изо всех сил.

– Что значит: лечиться изо всех сил? – тут же поинтересовался Стас.

– То и значит, что мы здесь можем оставаться столько времени, сколько потребуется Татьяне Сергеевне, чтобы не только выявить все наши болячки, но и вылечить их.

– Внеплановый отпуск? – обрадовался Крячко. – Я – за! А болячки я себе и сам придумать могу. Зато в настоящей русской баньке попаримся, на охоту с мужиками сходим, в настоящем китайском ресторане побываем, да мало ли что за это время придумать можно?

– Я влажный пар не люблю, так что это ты уж без меня, – сказал Лев Иванович и, вздохнув, вернул Стаса на грешную землю: – Вся эта лафа, Стас, до первого аврала, а потом выдернут нас с тобой отсюда, как морковку из грядки.

– Эх, ты! Даже помечтать не дал! – укорил друга Крячко.

– Язва ты, Иваныч, – добродушно рассмеялся губернатор.

– Это я его в прошлом году укусил, но исключительно в порядке самозащиты. – Стас и здесь своего не упустил. – Вот он теперь и выпендривается, старается на меня походить. Но ведь копия всегда хуже оригинала. Я прав, Потапыч?

– Черти вы, черти! – помотал готовой тот.

– Потапыч! А может, пора охрану снять? – поинтересовался Гуров. – Все супостаты под замком, а у нас со Стасом по стволу, так что в случае чего всегда отобьемся.

– Попробуй объяснить это Танюше, а я посмотрю, что у тебя из этого получится, – хмыкнул губернатор.

Они очень душевно, но недолго посидели за столом, разговаривая, в общем-то, ни о чем, а потом разошлись, как выразился Стас, цитируя известный фильм, «по матрешкам». Ложась спать, губернатор довольным голосом заметил:

– Давно мне с чужими людьми так легко не было.

– Какие же они чужие? – возразил Александр. – Это наши мужики! Почти сибиряки.

Как же Гуров спал этой ночью! К счастью, без сновидений, а вот пробуждение было неласковым – его поднял возмущенный голос Стаса.

– Уйди! Или я за себя не ручаюсь!

– Больной Крячко, – говорил девичий голос. – Вам на обследование надо!

– Я уже вчера в банку писал! – отбивался тот. – Дайте же поспать, изверги!

– Вам до завтрака нужно пройти УЗИ и ФГДС, – настаивала медсестра.

Услышав это ненавистное слово, Гуров тут же сел на кровати и с интересом уставился на Крячко, который закрылся одеялом с головой и активно огрызался на медсестру. Судя по тому, что за окном было довольно светло, выспаться им все-таки хоть немного, но дали, да и на часах было уже полдесятого.

– Вставай, Стас! А то я решу, что ты боишься, – улыбнувшись, произнес Лев Иванович.

– Я боюсь? – возмутился Крячко и немедленно откинул одеяло. – Да чего там бояться? Просто я спать хочу!

– Ничего, потом днем доберешь, – безжалостно добавил Гуров.

– Какой ты все-таки неласковый, Лева! – укоризненно покачал головой Крячко.

Поняв, что ему не выкрутиться, он оделся и вышел вслед за медсестрой, а Лев Иванович тоже встал и, присев к столу, спросил:

– Завтрак уже был? Я его проспал?

– В микроволновке стоит, – ответил ему Романов.

Гуров позавтракал, а потом пошел на свои процедуры. Китайцы, как и обещала Татьяна Сергеевна, ему больше ничего не говорили и не кланялись, но вот смотрели таки-и-ими глазами, что ему становилось неудобно. Вернувшись в палату, он застал там сине-зеленого Крячко, который лежал на своем диване и очень похоже изображал покойника, и невинно поинтересовался:

– Ну, как тебе ФГДС?

– И ничего страшного там не было, – голосом умирающего ответил Стас.

– Тогда кончай симулировать, – усмехнулся Гуров.

– С кем пьиходится аботать! – взвыл Крячко со слезой в голосе. – Злой ты, Гуров! Уйду я от тебя! Нет чтобы пожалеть, слово ласковое сказать! Все побольнее обидеть стараешься!

– Раз завелся, значит, все в порядке. Зато ты теперь знаешь, что я каждый раз испытываю.

Романов доковылял до телевизора и включил его. Своего телевидения в Новоленске не было, и принимались передачи из Якутска. Гуров телевидение, как уже говорилось, не любил, поэтому не очень-то вслушивался в то, что там бубнил диктор, когда вдруг прозвучала фамилия «Тарасов». Лев Иванович мигом насторожился и стал смотреть – это оказался выпуск новостей. Ведущий программы с соответствующим содержанию выражением лица сообщил, что сегодня в Новоленской области над тайгой потерпел крушение вертолет начальника областного Управления внутренних дел генерал-майора Тарасова, совершавшего инспекционную поездку. Кроме него в вертолете находились еще два человека: пилот и сопровождавший генерала капитан Кравцов. Далее следовала дежурная фраза, что поиски вертолета ведутся и в дальнейших выпусках новостей будут сообщены подробности этого происшествия.

«Оперативно, однако!» – подумал Гуров и даже от восхищения головой покрутил. Он посмотрел на Стаса, который, услышав новость, даже вскочил с дивана и, стоя, таращился на телевизор, а потом перевел взгляд на безучастных ко всему Косолапова и Романова. Те посмотрели на него, и Александр только пожал плечами, показывая, что, мол, ничего особенного не произошло, а вот губернатор, явно удивленный такой бурной реакцией москвичей, не удержался и напомнил:

– Но ведь я же сказал, что скандала не будет.

На этой фразе тема и была закрыта, раз и навсегда.

Гуров решил отдыхать изо всех сил, добирая недобранное в эти сумасшедшие дни, и, улегшись на кровать, заявил:

– Меня нет дома!

Отвернувшись к стене, он вознамерился было подремать, но не получилось, потому что раздался звук открываемой двери, а потом голос Александра:

– А вот и наш Леша!

Льву Ивановичу, конечно, было очень интересно посмотреть на мастера, который творит чудеса портновского искусства, но еще больше ему было интересно узнать, а зачем тот, собственно, пришел, хотя кое-какие подозрения у него уже появились. Он повернулся и увидел неопределенного возраста китайца в национальной одежде, а рядом с ним стояла одетая по-европейски девушка.

– Познакомься, Лева! Это наш волшебник! – продолжал Романов. – Сам он по-русски говорит очень плохо, и его дочь Люся ему переводит. А то, что он в национальном, так это стиль у него такой.

Гуров встал с кровати и поздоровался, ожидая, что будет дальше. Китаец коротко и только один раз ему поклонился – видимо, хорошо знал себе цену, а потом начал что-то говорить, а его дочь переводила, причем говорила она по-русски довольно чисто и даже ошибок не делала:

– Папа сказал, что выражает вам нашу сердечную благодарность за то, что вы, освободив наших земляков из неволи, спасли им жизнь, и хочет сделать небольшой подарок.

– Люся, я ничего особенного не сделал, я просто выполнял свою работу. Вам надо благодарить господина Романова, потому что именно его выстрелы решили исход дела. Так что подарка я никакого не заслужил.

Девушка негромко перевела все это своему отцу, а тот, отрицательно покачав головой, что-то ей сказал, а уже она – им:

– Папа говорит, что умение хорошо стрелять – это большое искусство, но воистину велик тот, кто видит скрытое и может найти, где, в кого и почему надо стрелять.

Услышав это, Лев Иванович виновато посмотрел на Романова и развел руками, а девушка продолжала:

– Он просит вас не отказываться от нашего подарка – папа хочет сшить вам костюм.

Вспомнив пиджак Бориса, да и костюмы остальных сибиряков, Гуров тут же согласился:

– Спасибо, – и предупредил: – Но я за него заплачу.

– Хватит! – заорал на него Александр. – Ты уже и здесь всех достал! Тебе люди хотят от чистого сердца подарок сделать, а ты выкобениваешься, как вошь на гребешке!

– Господин Гуров, за что вы нас обижаете? – спросила девушка. – Мы вам предложили что-то непристойное?

– Первый раз слышу, чтобы вошь на гребешке такими делами занималась, – немного смущенно заметил Гуров, никак не ожидавший от Романова столь бурной реакции, а от китайцев – такой интерпретации своих слов. – Хорошо! Я принимаю ваш подарок! Костюм – все-таки не джип, – сказал он, посмотрев при этом на Романова, который и ухом не повел.

Китаец достал из кармана сантиметр и стал обмерять Льва Ивановича с ног до головы, диктуя дочери цифры, которые она записывала в блокнот, а потом снова поклонился, и они ушли.

– Да, прав Фатеев! – никак не мог успокоиться Александр. – Дерьмовый у тебя характер!

– Какой есть! – огрызнулся Гуров.

– Ну, Сашка? Теперь ты сам видишь, каково мне с ним приходится! – сказал Стас. – Да я уже святым стал! У меня тазик над головой светится и спина чешется, потому что крылышки прорезаются. Тебя, Лева, терпеть столько лет только я со своим ангельским характером могу!

– На святого ты не тянешь, – хмуро заметил Гуров.

– Значит, я великомученик! Уж против этого у нас в управлении никто спорить не станет! – парировал Стас.

– Да ну вас! – отмахнулся Лев Иванович. – Зря я согласился, он меня теперь примерками замучает.

– Он без примерок шьет, сразу готовый костюм получишь, – все еще недовольным голосом объяснил Александр.

– Не знаю уж, какой из тебя, Стас, великомученик, а жена у Иваныча точно святая, потому что с таким человеком жить тяжело, – подал голос Косолапов.

– А принципы или есть, или их нет, – ответил ему на это Гуров и вышел из палаты.

Он прошел в холл, где развернул кресло так, чтобы сидеть ко всем спиной, и стал смотреть в окно. Там он и провел все время до обеда и даже не повернулся ни разу, хотя и слышал позади себя какие-то звуки. В палате, куда он вернулся, чтобы поесть, царила тишина, и только Стас, как бы между прочим, заметил:

– У тебя, Лева, оказывается, очень грозная спина. Китайцы в холл пошли, чтобы цветами заняться, а как ее увидели, так тут же по палатам разбежались и нос оттуда не высовывают. Ты уж их больше не пугай, им и так лихо досталось.

Гуров взвился было, чтобы ему достойно ответить, но, увидев, что в его сторону никто и не смотрит, сник.

– Извините, мужики, но мне себя уже не переделать, – пробормотал он. – Или принимайте таким, как есть, или не принимайте вовсе.

– Леша бы на это сказал, что воистину умен тот, кто разбирается, где взятка, а где подарок от чистого сердца, – тихо проговорил Романов.

– Ты, Иваныч, со своими принципами палку не перегибай, а то ведь распрямится она и тебе же в лоб шарахнет, – добавил губернатор и подытожил: – Тему эту считаю закрытой!

Больше о непростом характере Гурова никто ничего не говорил, а там и обстановка понемногу разрядилась.

И потянулись больничные будни. Лев Иванович изнывал от скуки, а вот Стас умудрился и в баньку с мужиками съездить, и на охоте побывал, да и вообще все достопримечательности города обойти, включая, конечно же, и всевозможные ресторанчики, где наелся всяких диковинок до того, что потом маялся животом.

А примерки костюма действительно не было, и Леша привез его готовым. Это была классическая «тройка» темно-синего цвета с едва заметной тонкой серой полоской, но к ней прилагалась еще и белоснежная рубашка с подобранным в тон галстуком из натурального шелка. С виду ничего особенного в костюме не было, но когда Гуров его надел! Он стоял перед зеркалом и не верил своим глазам! Нет, и седина, и морщины остались на месте, но вот все, чтобы было ниже, никак не могло ему принадлежать. Да, Гуров держал себя в форме, ежедневно занимался утренней гимнастикой и спортзала не чурался, но возраст брал свое. И пусть живот у него отсутствовал, но мышечная масса с годами нарастала, и он, что называется, заматерел. А сейчас зеркало показывало ему молодого, максимум тридцатилетнего мужчину, стройного, подтянутого и спортивного.

– Это как же такое может быть? – растерянно спросил Гуров.

– А этого никто понять не может, – веселился, глядя на его изумленный вид, Романов. – Уж какие дорогие костюмы самых известных фирм мы с мужиками ни покупали, а они тем, что Леша шьет, в подметки не годятся. Значит, есть у него какой-то свой секрет, который он если и передаст, то только своей дочери.

– Слушайте, вы вообще представляете себе, сколько может стоить такой костюм в Москве? Да наши олигархи за него никаких денег не пожалеют! Они Леше все условия создадут, и гражданство оформят, и свой дом моды для него откроют, – никак не мог успокоиться Гуров.

– Вот и не распространяйся, у кого и где шил, – настойчиво попросил его Александр. – Нечего наши кадры сманивать!

– Тебе, Лева, теперь придется голову красить и пластическую операцию сделать, чтобы этому костюму соответствовать, – не удержавшись, подколол друга Стас.

– Обойдусь! – Гуров был настолько восхищен искусством портного, что даже не обиделся. – Надо его поблагодарить и извиниться, а то я в прошлый раз как-то не очень вежливо себя вел.

– А вот это правильно, – одобрительно заметил Косолапов. – Когда люди к тебе с открытой душой приходят, их обижать не надо.

И Лев Иванович действительно съездил к Леше, чтобы сказать ему спасибо и извиниться, что было воспринято тем с полнейшей невозмутимостью. Гурова это немного задело, но он списал все на восточную сдержанность чувств.

И вот наступил день выписки. Плечо Гурова вело себя так, словно никогда и не было травмировано, да и сам он чувствовал себя отдохнувшим и посвежевшим, потому и настроение у него было отличное. Но, войдя в кабинет к Татьяне Сергеевне, чтобы взять выписку из истории болезни, – а она настояла, чтобы он лично к ней пришел, он понял, что рано обрадовался. Прочитав длинный перечень своих болячек, только тяжело вздохнул:

– Одно радует, что все они вне обострения.

– А вы думали, что вам сносу не будет? Столько десятилетий работать, не жалея себя, и оставаться молодым и здоровым? Да у вас проблема на проблеме! И пусть пока еще ни одна из них не достигла критического уровня, но поберечься вам все-таки стоит. Пора начинать себя жалеть. И учтите, что копию выписки я уже послала брату, так что скрыть ее вам не удастся. А еще я его предупредила, чтобы он вас, как мальчишку, по всей стране не гонял. И запомните: минимум месяц вам нельзя перетруждать руку, так что никаких тяжестей или иных сильных физических нагрузок.

– Татьяна Сергеевна, помните, как вы сказали, чтобы мы не лезли в ваши профессиональные дела? – Она кивнула. – А вот теперь я вам скажу, что работа у нас такая, и Андрей Сергеевич об этом прекрасно знает. Так что, коль придется, он нас и на Сахалин отправит, не задумываясь. А мы поедем! Кстати, а как дела у Стаса?

– Как ни удивительно, но значительно лучше, чем у вас. Но крепким я его здоровье все же не назвала бы, – ответила она, заметно недовольная тем, как ее, хоть и мягко, поставили на место.

– Я рад за него.

Потом Гуров рассыпался в благодарностях за лечение, уход и заботу, чтобы хоть как-то сгладить неприятное впечатление от своих слов, и добился своего – Татьяна Сергеевна довольно заулыбалась. А вот он, выходя из ее кабинета, вдруг подумал: «Да, недаром у Крячко здоровье лучше, чем у меня. Ему же всегда было легче – он ведь вторым номером работал, у меня за спиной. Это я лбом стены пробивал. Вот и допробивался!» Но Стасу, естественно, ничего не сказал. Как потом оказалось, Крячко сам все выяснил о состоянии друга и по приезде в Москву доложил обо всем Орлову, и они постановили, что Гурова надо беречь. Некоторое время так и было, а затем случился очередной аврал, и все вернулось на круги своя.

Но все это было потом, а в тот день в Новоленске друзья готовились к отъезду, из-за чего больничная палата напоминала больше склад или камеру хранения – хорошо, что Косолапов и Романов к тому времени уже выписались и друзья остались там одни. Хозяйственный Крячко ни за что не хотел оставлять полушубки с шапками и валенками, объясняя это тем, что они все равно наверняка уже списаны. Он вцепился в них, как в родных, и жутко скандалил со Львом Ивановичем, который обозвал его крохобором.

– В чем ты будешь зимой у меня на даче ходить? – спрашивал Стас, скатывая его полушубок в тугой рулон.

– Как будто у нас есть время зимой к тебе на дачу ездить! – возражал ему Гуров.

– А вот как на пенсию выйдем, так и начнем! Тут-то нам полушубки и сгодятся!

– Ну, ты тогда хоть свой старый здесь оставь вместе с драными валенками – полетишь ведь в новом, – попытался хоть как-то урезонить его Лев Иванович. – Они-то тебе теперь зачем?

– Запас карман не трет, – отвечал Крячко. – На что-нибудь, да сгодятся!

– Учти, я ничего не понесу, – предупредил его Гуров. – Мне руку перегружать нельзя.

– Ничего! Мужики до аэропорта довезут.

– А как в Якутске пересаживаться будем? Ты собираешься из себя осьминога изображать? – не унимался Лев Иванович.

– В несколько приемов перенесу, – отмахивался от него Стас.

Тут, легки на помине, появились и мужики, причем тоже не с пустыми руками – они принесли две большущие коробки.

– Это еще что? – чуть не заорал Лев Иванович, плюхаясь на кровать.

– Гостинцы, – объяснил Виталий. – Мед наш дикий, самый полезный, кстати, икра, копченые мясо с рыбкой и еще всякая всячина. Дело-то к Новому году движется, вот все это вам на стол и пойдет. А еще там фотоальбомы, что мы в Финляндии заказывали, с видами нашей тайги – деловым партнерам дарим, так они от восторга заходятся.

– Ну, и как мы все это потащим? – обреченно спросил Гуров.

– Так вас на моем вертолете до Якутска подбросят, а там на самолет посадят, – сказал Матвей.

– А в Москве вас Колька встретит и по домам развезет, – добавил Романов.

И Гуров вздохнул с облегчением, причем, как он заметил, Стас – тоже.

В аэропорт попрощаться с ними съехались все. Крячко приглашал приезжать летом к нему на дачу, Гуров был более сдержан, но, впрочем, никто и не ожидал от него бурного проявления чувств. Но вот наконец все было загружено, и вертолет поднялся в воздух.

– Да! Красиво жить не запретишь! – вздохнув, сказал Стас, осматривая изнутри вертолет Матвея, оформленный, как кабинет, где был даже диван, чтобы вздремнуть во время долгого перелета, и биотуалет с умывальником.

– Вот остался бы в Новоленске генералом, и у тебя со временем был бы такой же или чуть поскромнее, – заметил Гуров.

– Да куда ж ты без меня? Пропадешь ведь! – принялся валять дурака Крячко. – И куда я без тебя? И вообще, куда мы друг без друга? Это ведь все равно что хлопнуть в ладоши одной рукой. Уж придется нам с тобой вместе век доживать. Как связал нас когда-то черт одной веревочкой, так теперь уже и не развяжешь!

А Гуров слушал его и думал, что в каждой шутке есть доля шутки.

В Якутске экипаж вертолета сноровисто перетаскал все узлы и коробки в аэропорт, где они были благополучно сданы в багаж, а в Москве уже люди радостно встретившего их Николая Степановича Савельева разместили все вещи по багажникам.

– Ну, как вам Сибирь? – воодушевленно спросил Савельев.

– Потрясающе! – совершенно искренне ответил Лев Иванович.

– Эх, знали бы вы, как я по ней скучаю! – вздохнул Николай Степанович. – И с каким бы удовольствием я туда вернулся! Но тут ведь уже родители, семья… А они туда ни за что не поедут!

В машине разговаривали в основном Стас и Савельев, а Гуров смотрел в окно. Какой же замусоренной, слякотной и неухоженной выглядела столь любимая им столица! Какой там был спертый и загазованный воздух! Низко нависшие тучи грозили дождем! И это в декабре! Жалкие остатки снега кое-где под деревьями выглядели клочьями грязной пены. Да и лица у людей были, несмотря на приближающийся праздник, напряженными, а движения суетливыми. Как же быстро, оказывается, он сумел от всего этого отвыкнуть! И как же Москва проигрывала по сравнению с Сибирью! Да она ни в какое сравнение с ней не шла! Посмотрев на Крячко, Лев Иванович понял, что его друг думает о том же.

И вот наконец Гуров оказался дома! Он специально не стал предупреждать жену о своем возвращении, чтобы сделать ей сюрприз. Судя по времени, Маша была в театре, так что Лев Иванович переоделся и стал разбирать вещи. Повесил упакованный в специальную картонную коробку костюм в платяной шкаф в спальне, побросал грязное белье в стиральную машину, убрал полушубок с валенками на антресоли, а обувь в ящик в прихожей. Последней он взялся за коробку с гостинцами, открыв которую невольно ахнул, потому что мужики постарались вовсю – чего там только не было! Убрав все в холодильник, он сел в кресло с фотоальбомом и стал рассматривать фотографии. Да, прав был Ерофей, тайга прекрасна в любое время года. От этого приятного занятия его оторвал звук поворачивавшегося в замке ключа, и он поспешил в прихожую, чтобы встретить жену.

– Лева! – радостно закричала она, увидев его.

А вот он при виде ее застыл столбом! На Марии была норковая шуба до пола, рукава и капюшон которой были оторочены соболем!

– Лева! Ты чего? – удивилась она, отбрасывая капюшон назад, и он увидел у нее в ушах и на руке бриллианты.

– Та-а-ак! История повторяется! Я отказался от денег, так они тебе шубу и цацки-ляльки всучили! В прошлый раз был джип, теперь – это!

– Что значит «всучили»? – тут же взвилась Маша. – Это подарок на Новый год!

– И откуда он взялся? – ехидно спросил Гуров. – С неба упал?

– Николай привез, – сердито ответила Мария – она тоже была хорошо знакома с Савельевым.

– Вот ведь паразит! Вез нас из аэропорта и даже звуком об этом не заикнулся! – возмутился Гуров.

– Потому что все знают, какой ты бешеный! – сказала она и ехидно спросила: – Интересно, а Стас своей жене тоже будет скандал устраивать?

– Как, и ей тоже подарили? – удивился Гуров.

– Представь себе! Ну, чего встал? Давай! Выбрасывай шубы на помойку на радость местным бомжам! Только тогда уже и свой плащ выбрасывай!

– Какие шубы? Какой плащ? – остолбенел Гуров.

Он отодвинул ту дверцу шкафа-купе, за которой были вещи жены, там висела еще одна шуба, на этот раз из нерпы с отделкой из голубой норки, а рядом с ней – черный лайковый мужской плащ с меховой подстежкой и отстегивающимся меховым, как он теперь уже знал, медвежьим воротником, а на полке лежала новая шапка из такого же, как у Виталия, меха. Отвернув полу плаща, он увидел такой же фирменный знак, как и на своем костюме: по краям небольшого черного прямоугольника были золотом вышиты какие-то узоры, а в центре крупными буквами красовалось слово «ЛЕША». «Ну, правильно! Леша ведь и по меху, и по коже работает». Зачем-то взяв шапку, Гуров обессиленно опустился на пуфик и вздохнул.

– Между прочим, это вольная норка, – объяснила ему жена, стоявшая по-прежнему в шубе.

– Что значит «вольная»? – безразличным тоном поинтересовался он.

– То есть та, которая не клеточного разведения, а сама по себе бегала, и ее охотники подстрелили. Поэтому у нее мех и длиннее, и гуще, – со знанием дела объяснила Мария.

– Да, на полтора миллиона это тянет, – хмуро заметил Лев Иванович, а потом заявил: – Знаешь, а я, наверное, вернусь на пару дней в Новоленск и перестреляю этих паразитов, к чертовой матери. Опять они меня на вороных объехали!

На самом деле тот факт, что жена Стаса тоже не осталась без подарков, несколько примирил его с ситуацией. И не знал тогда Гуров, что она получила просто обычную норковую шубу и больше ничего, а вот бриллианты Марии были настоящими голубыми якутами чистейшей воды, иначе действительно отправился бы в Сибирь. Все это выяснилось уже потом, когда исправить ничего было нельзя, а кулаками, которыми машут после драки, обычно бьют себя по голове.

– Если тебе так будет спокойнее, я могу все это совсем не носить. Или даже продать. – Мария хлюпнула носом, но зная, что в общении с мужем на такие скользкие темы важно вовремя остановиться, а то можно и заиграться, грустно спросила, переводя разговор на другое: – А чем это так вкусно пахнет?

– Мужики гостинцы прислали, – тусклым голосом проговорил Гуров.

– Ой, как интересно! – оживилась она и бросилась на кухню, но шубой предпочла не рисковать и снимать ее в прихожей не стала.

А Гуров, вздохнув, пошел вслед за ней.

Новый год Лев Иванович с женой отмечали в доме Болотина, где собрались не самые последние и бедные в стране люди. Мария произвела фурор своими бриллиантами, а Гуров – своим костюмом. Мужчины, которые порой бывают не менее любопытны, чем женщины, сначала долго разглядывали его, а потом, не выдержав, подошли, и один из них спросил:

– Костюм от Лагерфельда? – Гуров на это только отрицательно покачал головой, и тот обрадованно воскликнул: – Я же говорил, что это Версаче! А ты мне: Лагерфельд, Лагерфельд!

– Нет, это не Версаче, – мысленно посмеиваясь, ответил Лев Иванович. – Я его в России на заказ шил.

– Этого не может быть! – решительно заявил один из мужчин, и Гуров, отогнув полу пиджака, показал им этикетку.

– Леша, – задумчиво протянул другой. – Я в Москве и Питере всех мастеров знаю, потому что уже всех перебрал – у меня же фигура нестандартная. Более-менее прилично сделать могут, но у тебя уровень экстра-класса! Что же это за Леша? Где он работает?

– Этот мастер шьет для очень, – выделил Лев Иванович, – узкого круга людей и со стороны никого не берет. Я к нему попал чисто случайно и только на один раз – это меня один человек так за помощь отблагодарил.

– То есть его координаты ты дать не можешь? – разочарованно спросил мужчина с нестандартной фигурой и вздохнул.

– Поймите правильно, я обещал, – извиняющимся тоном ответил Гуров.

– Для Самого, что ли? – уточнил тот, но Гуров только виновато пожал плечами.
– Ну, тогда к нему действительно не попасть, – вздохнули мужчины.
Медленно проползла сырая и слякотная московская зима, мигом промчалась весна, еще быстрее – лето, и наступила осень. Точнее, второе воскресенье сентября. И все в Новоленске произошло именно так, как было запланировано: среди кандидатов на пост губернатора были Косолапов, Романов и еще один пришлый, как их звали в Сибири. Прямо накануне выборов Михаил Михайлович снял свою кандидатуру по семейным обстоятельствам, и практически единогласно новым губернатором был избран Александр Александрович Романов. А Потапыч с женой уехали в Анапу, куда тут же стали приглашать погостить своих знакомых и родственников. Среди них оказались и Гуров с Марией, которые провели в их гостеприимном доме пару недель. А Романов, уже в новом качестве, частенько наезжает в Москву и всегда заходит в гости к Гурову, который теперь зовет его, как и все, просто Сашкой.

Content

Леонов Николай Иванович и др Бриллиантовая пуля

Николай Леонов, Алексей Макеев Бриллиантовая пуля