Золя Эмиль

Собрание сочинений. Т.26. Из сборников: «Поход», «Новый поход», «Истина шествует», «Смесь». Письма

Эмиль Золя

Из сборника «ПОХОД»

ПРЕДИСЛОВИЕ

© Перевод А. Шадрин

В этом томе собраны статьи, которые я во время продолжавшегося целый год похода писал для «Фигаро». Но здесь они не все, ибо я решил исключить из их числа всякого рода фантазии, те мелодии для флейты, которые я играл между двумя сражениями. Оставляю их для другого сборника. В этом я помещаю только статьи полемические.

Сейчас я на покое. Уже четыре месяца, как я перестал выступать в периодической печати и не собираюсь к ней возвращаться, не давая, однако, себе никаких торжественных зароков на будущее. Какое это великое счастье — равнодушие ко всему злободневному, душевное равновесие, позволяющее сосредоточиться на одном деле, особенно после шестнадцати бурных лет журналистики! Думается, что вокруг моих книг и моего имени воцаряется уже понемногу тишина, может быть, даже и какая-то справедливость. Разумеется, когда на меня перестанут смотреть сквозь стекла гнева, порождаемого борьбой, и увидят во мне просто труженика, погруженного в свою одинокую работу, вздорная легенда о том, что я горд и жесток, падет перед лицом фактов.

Перестав заниматься критикой, я решил предложить вниманию читателей все, что я делал, а именно, всякого рода наброски, которые я писал начиная с 1865 года для газет, по большей части на темы дня. Это — единственные документы, по которым в будущем людям придется судить обо мне как о писателе-полемисте, судить о моей убежденности, о моей борьбе. Итак, я собрал все эти статьи, расположил их по томам, и вот последний из этих томов. Их в общей сложности оказалось семь: «Что мне ненавистно», «Экспериментальный роман», «Романисты-натуралисты», «Литературные документы», «Натурализм в театре», «Драматургия», «Поход». Тут собрано все; я не поступился ни одной страницей, даже теми, вокруг которых поднималось больше всего крика. Поэтому, если люди беспристрастные решат подготовить мой процесс к судебному разбирательству, я облегчу им эту задачу. Пусть они прочтут и пусть вынесут решение. Все эти страшные документы в их руках: в их руках мои преступления, над которыми уже шестнадцать лет, негодуя, издеваются разные бумагомаратели.

Я действительно горжусь. Горжусь тем, что все эти шестнадцать лет не изменил своему литературному кредо, что шел прямою дорогой, стараясь только, чтобы дорога эта становилась все шире. Ни разу не отклонялся я ни вправо, ни влево. Нет ни одной строчки, которую бы мне хотелось вымарать, ни одного суждения, о котором бы я пожалел, ни одного вывода, который взял бы обратно. Все семь томов моих критических статей — не что иное, как постепенное развитие одной и той же мысли, все более и более обоснованной. Человек, который в прошлом году, когда ему было сорок один, опубликовал статьи «Похода», — это тот самый, который в двадцать пять писал «Что мне ненавистно». Один и тот же метод, одна и та же цель, одна и та же вера. Не мне судить о том, стали ли эти вопросы благодаря мне сколько-нибудь яснее. Могу только утверждать, что я всегда хотел ясности, добивался ее теми же средствами, что руководила мною все та же потребность в истине.

Когда-нибудь все в этом убедятся. Я сплю спокойно. Как я уже говорил, я всегда хотел одного — быть солдатом истины, и притом самым убежденным. Разумеется, люди легко могли смешать романиста и критика. В статьях моих увидели защитника моих собственных взглядов, в то время как я был всего только знаменосцем группы, или, вернее, протоколистом целого периода в литературе; но, повторяю, пройдут годы, и все станет на свои места. Критика отделят от романиста, установят, что он страстно искал истину, пользуясь научными методами и нередко наперекор собственным произведениям; проследят за его развитием и увидят, что он с одной и той же меркой подходил к литературе, искусству, политике; увидят, наконец, как он покорился веянию времени и, начав с романтического бунта, пришел к натурализму, к стремлению внести в литературу мир и порядок, к новому классическому периоду, как вновь обрел, на постепенно утверждающейся почве науки, величественную простоту национального гения.

Меня упрекали в пристрастности. Это верно. Я человек пристрастный, и мне порой случалось бывать несправедливым. В этом моя вина, невзирая на то, что страсть моя высока и свободна от грязных побуждений, которые ей приписывают. Но, повторяю, я не променял бы эту страсть на подобострастную дряблость и жалкое бессилие иных. Это не так уж плохо: страсть, которая горит в вас, согревает вам сердце! О! Негодовать, ожесточаться, когда видишь вокруг дутые величины, ворованные репутации, всеобщую посредственность! Каждый раз, читая газету, бледнеть от гнева! Чувствовать в себе постоянную и неодолимую потребность во весь голос прокричать то, что думаешь, особенно когда мыслей твоих не разделяет никто, — пусть даже за это пришлось бы поплатиться всеми благами жизни. Вот что было моей страстью; она обагрила меня кровью, но я люблю ее, и если я что-нибудь значу, то этим я обязан ей, ей одной!

К тому же это большая сила. Несмотря на совершенные мною ошибки, голос мой услышали именно потому, что я был человеком убежденным и страстным. Среди всей ужасающей шумихи нашей современной жизни мне порой удавалось заставить себя слушать. Вы можете мне во всем отказать, во всем усомниться, все опровергнуть, но должны признать, что я оказал литературе услугу, освободив ее от тяжелого и нелепого груза политики, под которым она хрипела, погребенная заживо.

Если бы даже я был годен только на это, если бы оказалось, что я для того и рожден на свет, чтобы разжечь литературные споры, чтобы навлечь на себя оскорбления, чтобы затеянный мною поход вывел литературу из спячки, ну и что же! Я считаю, что все писатели, в особенности молодые, должны быть мне в какой-то степени благодарны. Раз ты сражаешься, значит, как-никак ты живешь. Страсть вызывает к жизни другую страсть. Исчезни наши литературные распри — и вы увидите, как бесформенная масса политики навалится на вас, еще более отвратительно расползется по газетам, все заслонит собой, все раздавит, так что в один прекрасный день придется делать раскопки, чтобы найти кости нераскаявшегося романиста или волосы последнего поэта!

Итак, я эгоистически забиваюсь в свой угол; должен признаться, я чуть-чуть рассержен и у меня возникает одно-единственное желание: чтобы явились критики страстные, чтобы их можно было обидеть и чтобы они держали нас в напряжении. В наше мятежное время мало одного стремления к истине, нужна еще страсть — она все преувеличивает, но она заражает.

Так где же тот молодой писатель, который спасет нас от этой крикливой кумушки — политики, который заговорит так же громко, как она, и водрузит на обломках благородное знамя литературы, водрузит так решительно, что Франция хоть на день отвернется от грязных лохмотьев своих партийных флагов!

Эмиль Золя

Медан, 5 января 1882 г.

ПАРТИЯ НЕГОДУЮЩИХ

© Перевод А. Шадрин

Это не республиканцы, не легитимисты, не бонапартисты, которых во Франции большинство; это — равнодушные. Великая партия равнодушных, что-нибудь около тридцати пяти миллионов населения из тридцати шести, состоит из огромной массы граждан, которые живут вне политики, не ждут от нее ничего положительного и прочного, боятся ее, как боятся скуки или разорения.

Разумеется, у равнодушных может быть свой политический идеал. Среди них немало бонапартистов, легитимистов и больше всего республиканцев. Но, подобно многим католикам, усомнившимся в церковной догме, они не участвуют в жизни этих партий то ли потому, что презирают людей, то ли потому, что сами слишком высокого мнения о справедливости и свободе своего государства, то ли, наконец, потому, что из соображений выгоды или просто из личного пристрастия они предпочитают мирно отсиживаться в своем тихом углу. Иными словами, за исключением нескольких честолюбцев, мечтающих о славе, и горсточки наивных, которые ждут от избранного ими правительства всеобщего счастья, едва ли не вся нация в целом требует только одного — покоя. Мы хотим жить.

Спросите городских торговцев, крупных и мелких, они все скажут: «Ах, сударь, если бы вы только знали, сколько горя нам приносит политика! Каждый раз, когда разразится кризис, мы снова в тревоге. Мы никогда не уверены в завтрашнем дне. Право же, надо, чтобы Республика обосновалась прочно, так, чтобы не было всех этих потрясений».

Спросите крестьян в деревнях, и они вам скажут: «Республика обещала нам мир, и мы голосуем за Республику. Но вместе с тем мы хотим, чтобы она уладила наши дела, чтобы своими постоянными затеями она не мешала нам торговать. Самое лучшее правительство это то, которое не шумит».

Спросите рантье и домовладельцев, спросите художников и писателей, вы всюду найдете это тяготение к целительному покою, который у одних воплощается в отдыхе, у других — в труде. Вся Франция в один голос требует свободы для мысли и деятельности и хочет быть в стороне от всей этой неразберихи принципов и лиц, которые каждый месяц угрожают национальному благополучию.

Вот как выглядит великая партия равнодушных. Она отчаялась найти совершенство и терпит людей, в руки которых попадает власть, она только требует, чтобы взамен эти люди дали ей, по крайней мере, покой: и если они недостаточно ловки, чтобы удовлетворить ее, неизбежно настанет день, когда равнодушные овцы разъярятся и пожрут волков, которые очень уж долго воют им в уши.

Такова история последних десяти лет. Я буду говорить только о разочарованиях, постигших нас — республиканцев-теоретиков — кому хотелось бы за один миг создать Республику выдающихся людей, великую, честную, справедливую и свободную.

После всех наших бедствий, в разгаре партийных распрей, республиканцы, находившиеся у власти, сказали нам, что они дошли до полного изнеможения и что нам надо ждать того дня, когда они станут самыми сильными. Это был вразумительный ответ; мы ждали — всем известно, среди какой шумихи и каких ежедневных встрясок.

Потом, после шести или семи лет этой страшной сумятицы, республиканцы завоевали наконец большинство. Для нас это было большою радостью, и мы вообразили, что страдания наши окончены, мы мечтали о Республике, которая обретет равновесие и позволит стране жить размеренною жизнью государств с прочным строем. Не тут-то было: началась ужасающая перепалка среди отдельных людей, и Франция от нее задыхается.

Мы знаем, какова тактика честолюбцев, которые хотят держать нас в руках. В нашей стране все принципы совершенного государственного деятеля сводятся к одному правилу: используйте одних против других. Это и просто и удобно. После г-на Тьера честолюбцы стали в очередь у дверей правительства, причем каждый входит только тогда, когда сумеет извести своего предшественника. На наших глазах маршал Мак-Магон извел г-на Тьера, после чего г-н Греви извел маршала; теперь мы видим, как г-н Гамбетта изводит г-на Греви; завтра мы будем свидетелями того, как г-н Клемансо изведет Гамбетту, после чего, возможно, настанет очередь г-на Феликса Пиа — и так до скончания века. Президенты теперь все равно что старые сапоги: когда они продырявятся, их выбрасывают на помойку.

И эта тактика планомерного изведения царит повсюду — сверху донизу. Она весьма характерна для нашей эпохи. Таким образом, на каждое министерство приходится, с одной стороны — куча старых сапог, скопленных за большее или меньшее время, а с другой — вереница новых, ждущих, чтобы их примерили и потом износили. На иные портфели собирается по нескольку претендентов, расположившихся в соответствии со степенью прочности, с тем, как скоро тот или другой продырявится и выйдет из строя. Те, кто похитрее, уступают свою очередь, полагая, что для Франции не настало еще время носить обувь по ноге. Отсюда все наши потрясения, все недуги, от коих мы столько страдаем; ибо, когда придет время для хитрецов, наверно, они дадут нам вкусить счастья, этого обещанного счастья, которого мы дожидаемся вот уже десять лет. А что, если эти хитрецы в свое время сами будут изведены так же быстро, как остальные? А что, если их, в свою очередь, вышвырнут на помойку, не придется ли нам таким же образом снова и снова переходить из рук в руки и не будут ли нас дергать во все стороны?

Десять лет! Подумайте только, ведь мы терпим уже десять лет, переносим катастрофы, подставляем себя под огонь, понимая, что создать государство не так легко, как посадить яблоню. Только, думается, правительство, если ему исполнилось десять лет, должно уже быть большим, крепким мальчуганом, которого ждет долгая жизнь, здоровая и мудрая.

Оказывается, вовсе нет. Несогласные возвращаются через десять лет, смотрят на Республику и восклицают: «Как, и это вы называете Республикой? Да полноте! Тут нет ничего похожего, ровным счетом ничего. Настоящую Республику для вас создадим только мы!»

Как! Ничего похожего? Целых десять лет мы переносим разного рода мучительные манипуляции, нас встряхивали, оглушали, запирали на замок, — и теперь вот эти люди собираются начать всю процедуру сначала. Не жизнь, а одно горе! Им, разумеется, тоже потребуется не меньше десятка лет на то, чтобы захватить власть и приспособить нас к своим вкусам. А там нет никаких гарантий, что не явится новое поколение республиканцев, которое скажет Республике несогласных: «Как, и это вы называете Республикой? Да полноте! Есть только одна Республика — наша, и мы должны ее испробовать». Что ж, выходит, все начнется сначала! Мы будем всего-навсего подопытными морскими свинками, мы уйдем в небытие, унесенные какой-нибудь катастрофой, так и не успев ступить на твердую почву научно обоснованной истины.

Утверждают, что Республика по сути своей является социальной категорией, окончательно еще не сложившейся и всегда спорной. Вот так порадовали! В тот день, когда реакционеры смогут убедить в этом Францию, в тот день, когда они сумеют доказать стране, что Республика не в силах дать ей независимого и окончательного строя, большинство быстро перейдет на сторону монархии или империи. По счастью, это всего лишь романтическая фантазия. Для меня, как, надеюсь, и для многих других, Республика — только логическое следствие, строго подчиненное совершенно определенной закономерности. Из народа нельзя сделать то, что тебе хочется, точно так же, как нельзя изменить по своему желанию спинной хребет какой-нибудь птицы или рыбы. Это — силы природы, которые движут человечеством, и тут уже надо считаться с ними и применять их, если не хочешь трудиться попусту.

Но я намерен оставаться в границах теории, ибо у меня нет собственной Республики, которую я стал бы проталкивать в мир, как нет и вообще никакого политического честолюбия, которое надо было бы удовлетворить. Я думаю, что если во Франции образуется республиканское правительство, то это произойдет независимо от воли людей, просто в силу социальной логики, ибо настало время господства науки. Но само по себе это убеждение не имеет в моих глазах никакой цены, — я стараюсь вникнуть в наши повседневные усилия, я принимаю любую Республику при единственном условии, что эта Республика обеспечит народу покой. Одним словом, я всего-навсего один из представителей, — и притом самый скромный, — великой партии равнодушных. В качестве такового я сержусь, я спрашиваю, когда же наконец кончатся все мучения, которые нам навязывают, скоро ли перестанут перебрасывать нас из одних рук в другие с единственной целью — удовлетворить честолюбцев, пользующихся нашим долготерпением?

Да, вот до чего мы докатились через десять лет: партия равнодушных стала партией негодующих.

Последнее время я провожу каждый год по восемь месяцев в глухой деревне, среди крестьян, и при каждом новом министерском кризисе, при каждой новой авантюре бывает очень поучительно видеть испуг всех этих честных людей. Они голосовали за Республику, они воображают, что Республика существует; больше они ничего не в состоянии понять. Париж всего в девяти лье от них, но кажется, что он где-то на краю света, в какой-то стране сумасбродов. Что там творится? Чего они хотят? Еще одного министерства? Выходит, прежнее было плохим? Так почему же тогда его утвердили? Это, разумеется, будет не лучше, ведь не успело оно вступить в силу, как уже возвещают его падение? И крестьяне пожимают плечами и начинают сердиться, а назавтра уже, если их снова будут донимать этой борьбой честолюбии, смысл которой от них ускользает, они станут мечтать о короле или об императоре.

В городах крупные и мелкие торговцы, значительное число равнодушных, заинтересованных в том, чтобы политические смуты стихли, лучше понимают причины шумихи, которая нас оглушает; они отлично видят, что, если бы не так много людей хотели поделить между собою Республику, все бы сразу наладилось. И это возмущает их еще больше. Они тоже долго пожимали плечами. Итак, весь шабаш начинается снова! Г-н Гамбетта опять недоволен. Чего же он хочет? Дайте ему все, чего он хочет, и пусть он оставит нас в покое! Вслед за тем начинается страшный кошачий концерт несогласных! Выдержать его нет никакой возможности, приходится затыкать уши и затворяться у себя в комнате. Но теперь нельзя уже быть безразличным. В самом закоренелом скептике, в самом терпеливом человеке поднимается ярость против несмолкающего уличного шума.

Замолчите же, или мы сойдем вниз!

Да, замолчите, хватит! Мы устали от собственного равнодушия, устали выносить столько крикливого ничтожества во имя спасения нации. Мы хотим Республики, но хотим ее сию же минуту, без всех этих канительных церемоний, без этого нескончаемого банкета, на котором каждый из вас принимается пить и есть, прежде чем сама страна садится за стол. Какое нам дело до г-на Ферри, который ухватил лакомый кусок, и до г-на Флоке, который намерен сменить г-на Ферри и г-на Шаллемель-Лакура, одного из чиновников Гамбетты, который с сегодняшнего дня готовится задушить Флоке! Уж коли им в конце концов все равно предстоит пожрать друг друга, лучше бы с этого и начинали: за два приема один проглотил бы другого и очистил место. Щелкнут несколько раз зубами — глядишь, и Республика.

Практичен ли такой способ? Мне это все равно! Повторяю, никакого готового выхода из положения у меня нет. Есть только негодование человека правдивого, которого вся политическая комедия нашего времени в конце концов вывела из себя. Я выступаю в качестве наблюдателя, не больше. Неверно, что здесь речь идет о принципах. К тому же неправда, что все эти господа пекутся о нашем счастье, правда только, что собственная персона значит для них больше, чем Франция, и если они хотят Республику, они хотят ее для себя. Может быть, и вообще все правительства таковы. Надо только, чтобы правительство, если уж оно живет за счет страны, жило тихо и мирно. Пожирайте друг друга как положено, или еще один переворот, — и мы восстанем.

Как же так! Нас тридцать пять миллионов мирных людей, людей доброй воли, и мы позволяем досаждать нам какому-то миллиону сомнительных личностей, которые пользуются нашей кротостью! Да я еще слишком широко размахнулся, допуская, что политика кормит или забавляет миллион французов.

Нас тридцать пять миллионов; все мы хотим спокойно трудиться, мы создаем правительство, для того чтобы оно обеспечило порядок, и оказывается, мы должны терпеть горсточку политиканов, извлекающих выгоду из смут, так же, как адвокаты извлекают ее из кляуз. Мы позволяем им изощряться в своем искусстве, виртуозно играть на кризисах и услаждать себя, торжественно проходя гуськом через министерство, сбивая нас с толку, дабы доставить себе удовольствие спасать нас три раза в неделю и заслужить право на нашу благодарность! Нет, что ни говорите, это слишком глупо!

Пора. Десять лет терпения достаточно доказали, что мы люди храбрые. Так пусть же кто-нибудь из нас подымется и превратит великую партию равнодушных в великую партию негодующих. Он будет говорить от имени подавляющего большинства, измученного политикой. Он выскажет волю всей Франции в целом, которой как никогда нужны мир и решительное желание понять друг друга, думать, работать, уйти от пустых и бессмысленных партийных распрей. Он потребует, чтобы мы пользовались наконец нашей Республикой по мере возможности честно. И, будьте уверены, с этой минуты всем остальным придется считаться с нами; если мы не обретем мира, которого, увы, на этом свете нет и в помине, политики задумаются, прежде чем так назойливо нас донимать.

Если, однако, они упрямо будут стоять на своем, если они ударятся в крайности — ну что же, тогда надо с ними покончить. Это было бы великолепно — революция скептиков, революция равнодушных, которые возмутились! К оружию! На баррикады! Нас тридцать пять против одного, нам достаточно выйти на улицы, чтобы их раздавить. Никаких республиканцев, никаких легитимистов, никаких бонапартистов, одни только свободные граждане, которых слишком много терзали и которые решили постоять за себя! О, счастливая нация!

ЧЕРНИЛА И КРОВЬ

© Перевод А. Шадрин

Хотят, чтобы литература воевала с политикой. Они и всегда-то не очень ладили между собой, и, право, не худо бы покончить с этой ссорой. Вот я и скажу, почему мы, писатели, с таким большим презрением относимся к политикам, — как к преуспевающим честолюбцам, так и к неудачникам, которые бесятся от ярости.

Мы горды тем, что пребываем в сфере чистой мысли — единственного, что в мире абсолютно, тогда как они ведут жалкие распри из-за вещей преходящих, подстегиваемые всякого рода обстоятельствами, вынужденные хитрить, совершать глупости и пускаться на преступления. Но это утверждение было бы туманно, если бы я не подкрепил его примером.

Присмотримся к фактам.

В великом множестве писаний, которые на меня навалили, есть статья г-на Поля де Кассаньяка, из которой я смогу почерпнуть важные доводы.

Статья эта очень меня поразила. Это единственная из всех, которая действительно что-то значит, ибо она написана человеком большого темперамента. Я люблю людей упрямых, мнения которых прямо противоположны моим. С ними, по крайней мере, знаешь, как себя держать. Здесь не может быть никакого лицемерия, и сразу же переходишь к сути дела.

Итак, в представлении Поля де Кассаньяка политический деятель — это храбрый малый, отлично владеющий оружием; он все время настороже, — чуть что, и он подставляет своим противникам грудь; политический деятель, с его точки зрения, достоин власти только тогда, когда он захватил ее с оружием в руках и потом зорко ее стережет; так в золотой век дилижансов романтические грабители отнимали чужие чемоданы и потом стерегли их.

Вот это называется понять, что такое политика! В сущности, это может быть единственно серьезное ее понимание. Но мне хотелось бы знать, что думают об этой теории республиканцы, которых г-н Поль де Кассаньяк берет под защиту, подобно тому как хорошо воспитанный дуэлянт после дуэли посылает своему противнику визитную карточку. Полюбуйтесь: политические деятели, как умеренные, так и крайние, объявляются «надеждой страны», потому что первые душат Францию, а вторые дожидаются минуты, когда она испустит последний вздох, чтобы высосать из нее кровь. Никогда еще республиканцам не наносили такого удара. Вот уж поистине медвежья услуга! Выходит, их доблесть в том, что они умеют драться и готовы в подходящую минуту всадить нож в горло Франции. О, великий боже! Где же бессмертные принципы и что им остается делать на могильных плитах самых высоких идей: Свободы, Равенства, Братства?

Господин Поль де Кассаньяк считает, что главное в политическом деятеле — это характер. Не говорите ему о таланте. Что толку в таланте? Человек талантливый — это какая-то мокрая курица, он выделяется среди всех своим особенно жалким видом. В политике мыслители только вредят, тут нужны солдаты. Если вас втянули в политику, вы можете быть дураком, лишь бы у вас были крепкие кулаки. Незачем ходить в школу, занимайтесь лучше в гимнастических залах, учитесь фехтовать. Разумеется, будучи наблюдателем, будучи романистом-психологом, я большое значение придаю силе характера. Только железный характер — понятие весьма расплывчатое; надо сначала договориться о том, что скрывается за этими словами, надо все хоть сколько-нибудь уточнить. Троппман — это был железный характер. Абади — тоже. Вот молодцы, которые знали, чего хотят, и, не раздумывая, шли до конца. Они просто рисковали головой, как всякий политик, и если мне позволят распространить мое сравнение, я скажу, что между ними и каким-нибудь завоевателем разница только в широте арены и в аппетите. Вместе с тем согласитесь, что хотя Троппман и Абади — люди железного характера[1], политики из них все же вышли бы странные.

Вот что я хочу сказать: если за силой характера не стоит таланта, — иначе говоря, интеллекта и развитого логического мышления, — человек остается скотиной, и притом опасной, способной самоотверженно воровать и убивать. Сильный человек в лучшем смысле слова — не тот, кто только хочет и может, ибо таковы все бандиты, а тот, кто хочет и может, вдохновленный талантом, кто способен создать нечто истинное и справедливое. На всех вершинах пылает светильник разума; без него не может быть великого человека.

Господин Поль де Кассаньяк утверждает, что, если бы его «человек железного характера» отнимал власть на большой дороге, он пристрелил бы меня, как зайца. Допустим! Он пристрелил бы меня, а дальше? Это была бы всего-навсего лишняя капля крови, пролитая человеческой глупостью. Но человек железного характера не сделался бы от этого сильным духом. И, умирая, я крикнул бы ему: «Никакой ты не сильный, ты самая обыкновенная скотина!»

Словом, я вижу, во что превращается этот спор. Это спор чернил и крови.

Господин Поль де Кассаньяк, который выставляет себя политическим деятелем, глубоко презирает наши чернильницы. Что за подлый люд! Они макают пальцы в чернила и бросают чернильницами в головы воинов! Ну и хамское же отродье! В былые времена таких били палками. И он обращается с нами как с Вадиусом[2]. Подумать только! Мы могли бы назвать его Матамором, и с нас хватило бы классических параллелей.

Но вопрос более серьезен. Мое дело — отнюдь не забавляться, скрещивая перо со шпагой, мое дело — говорить правду, когда это в моих силах.

Прошу вас, скажите мне, какая империя окрепла от пролитой крови? Что сталось с победами, которые одерживались мечом? Где империя Александра? Где империя Карла Великого? Где империя Наполеона? Потоки крови оросили землю, но ни одна идея не созрела от этого быстрее. После каждой войны земля пустеет на долгие времена. Там, где пролилась кровь, ничто не растет, и поля сражений прокляты и отравлены — дыхание чумы распространяется оттуда на соседние города.

А теперь перейдем к чернилам, к тем чернилам, которые вы так презираете. Если чернила и оставляют пятна, они не портятся. Чернила оплодотворяют — это великая сила цивилизации. Мысли созревают только тогда, когда они политы чернилами. Чернильница ученых и писателей дает жизнь непрестанному цветению. Это во всем своем великолепии цветет человеческий гений. В то время как Наполеон без всякой пользы топил нас в крови, чернила Лавуазье и Гей-Люссака создавали науку, чернила Шатобриана и Виктора Гюго рождали литературу. Готов побиться об заклад, нет такой области человеческого прогресса, которая бы не выросла из капли чернил.

Итак, вы видите, что совсем не худо, когда ваши пальцы в чернилах. Во всяком случае, это доказывает, что человек работает, и это значит также, что человек стремится изменить мир. Наши времена, времена торжества науки, когда истинными аристократами людей делает разум, уже не то, что времена феодальные, когда превосходство определялось физической силой. Больше чем кто-либо мы восхищаемся храбростью. Но, не говоря уже о том, что есть разные виды храбрости и что писатель, сидя у себя за столом, нередко становится героем, мы считаем, что в наше время разум человечеству нужнее, чем отвага. Оросите чернилами наше молодое поколение, наших школьников, прежде чем обагрить их кровью на полях сражений: наша Франция обретет величие, ибо в 1870 году ее победила только наука.

Что же касается г-на Поля де Кассаньяка, который с презрением говорит об ударах пером, то он решительным образом ошибается. Эти удары наносят тяжелые ранения, и надо остерегаться их. Немало людей умерло оттого, что в лицо им плеснули чернилами. Откройте Вольтера. От удара шпаги люди нередко поправляются, но от удара пером, если удар этот попал в цель, — никогда. Это потому, что шпага — орудие наших мышц; она ничего не может доказать, тогда как перо — орудие разума: оно утверждает истину.

Я отлично понимаю, что политики рассердятся на меня и что они не признают себя в этом портрете отменного дуэлянта. Им захочется кое-что прибавить к его характеру: крупицу ума и превеликую ловкость. А если мы примемся шутить, они встанут в позу людей дела и будут обращаться с нами как с жалкими бумагомарателями.

Вот оно наконец, верное слово: эти господа — люди дела, а мы — люди кабинетные. Ну что же! Пусть так. Посмотрим, что это значит.

Человек сидит у себя в кабинете. Он не шевелится, сидит и сидит часами. Перед ним — только чернильница, перо и бумага. Абсолютная тишина, никто ничего не делает. Но этот человек — Рабле, этот человек — Мольер, этот человек — Бальзак. А раз так, то в этом оцепеневшем теле свершается титанический труд, который перевернет весь мир, будет торопить время, поведет человечество к зрелости, ибо в действие приведен мозг, а он работает на века.

Человек стоит у власти, будь то в палатах или на улице. Он — в бешеном движении, он погоняет бичом целое стадо, тратит свою силу на всякого рода слова и поступки. Он весь погружен в факты, а не в идеи, он возомнил себя целым народом. Этот человек — Казимир Перье, Гизо, Тьер. И вот, потопав ногами, оглушив эпоху своей суетливостью, он исчезает вместе со всем своим делом, и, как после смерти великого комедианта, в памяти людей остается только бледная тень.

Я хочу сказать, что единственно реальный и долговечный поступок заключен в изложенной на бумаге мысли; политические деятели, как бы высоко они ни стояли, сделав свое дело, умирают, а возведенные ими карточные домики падают — их заносят зыбучие пески истории. Имена этих политиков, как самых справедливых, так и самых преступных, с трудом сохраняются в памяти. Мы не можем даже судить, правы они или нет, ибо дела их исчезли; к тому же все эти дела были построены на нетвердой почве человеческих отношений и поэтому не могут быть прочны.

Да, мы сидим в наших кабинетах, и там, пребывая в тишине и неподвижности, уверяю вас, мы смеемся, глядя на все пресловутые труды, которые совершаете вы, люди дела. Прыгайте и танцуйте сколько хотите, потейте и надрывайте силы, чтобы удовлетворить свои аппетиты, для нас, наблюдателей, вы — всего-навсего марионетки с более или менее хорошо отрегулированным механизмом. Теперь, после того как империи Александра, Цезаря и Наполеона обратились в прах, когда история столетия умещается на нескольких страницах книги, когда деятельности самых знаменитых трибунов и министров подводится итог одною только строкою, правомерность которой историки еще продолжают оспаривать, я хочу спросить вас, какое могут иметь значение все ваши личные республики с их что ни день то новыми ярлыками. Долой Республику оппортунистов! Долой Республику несогласных! Это всего-навсего секунды в жизни народа; внуки ваши даже не обернутся, чтобы взглянуть на то, что вас так волнует сейчас. Мы сидим у себя в кабинетах, и, если у одного из нас объявится талант, чтобы создать шедевр, один этот человек обессмертит Францию. Римская империя перестала существовать, но Вергилий остался.

Забавнее всего, что г-н Поль де Кассаньяк с важным видом говорит нам, что мы не идем ни в какое сравнение с политиками и что мы их не понимаем. О друзья мои, умоляю вас, держите меня покрепче, не то я лопну со смеху! Мы, видите ли, не понимаем этих господ, потому что они слишком глубокомысленны, и нам, ребячливым поэтам, оказывается, никак не возвыситься до силы характера, присущей людям дела! К чему называть их по именам! Во всей труппе нет ни одного, начиная с премьера и кончая статистами, — включая сюда и тех, кто на ролях слуг и изменников, — за которыми мы не разглядели бы ниток, толстых, как канаты. Ах! Таково уж наше ремесло — мы копаемся в мозгах и в сердцах, мы вскрываем трупы, стараясь во всем разобраться. Дайте нам человека, самого ловкого, самого честолюбивого, самого храброго, мы положим его на секционный стол и скажем, что у него под черепом. Дым, звон, а в лучшем случае — заворот мозгов.

Итак, мы с нашими чернилами и перьями представляем собою большую силу. Политики хорошо это знают, потому-то они и напускают на себя такой презрительный вид. Когда мы говорим, все настораживают слух; к нам обращены все сердца. Стоит появиться художнику — и людей охватывает трепет, земля плачет или радуется: он — хозяин положения, он бессмертен, будущее принадлежит ему.

Разумеется, такой писатель придется не по вкусу властям. Он недостаточно усердно занимался фехтованием и верховой ездой, он будет плохо выглядеть на парадах. К тому же он сам признается, что не обладает никаким политическим влиянием, и если бы он захотел стать депутатом, ему непременно предпочли бы какого-нибудь дурака. Сельская охрана и та отказывается его слушать. Так как ему никого не удалось убедить, что спасти Францию может только его драгоценная особа, он может сколько угодно важничать, сморкаться, менять белье и мнения — он ничем не потрясет своего отечества. Словом, государственная машина нимало с ним не считается. Он не оказывает ни малейшего воздействия на ход событий сегодня. Но зато какой реванш он возьмет завтра!

Ну что же, господа, управляйте, творите историю! Мы — писари, и наше дело писать. Только берегитесь! В Риме нас зовут Ювеналом, и мы пишем сатиры. В эпоху Реставрации мы подписываем наши памфлеты именем Поля-Луи Курье; а в день 2 декабря мы — это Виктор Гюго: это мы потрясаем людей гневным криком «Возмездия», это мы даем пощечину рождающейся Империи.

Знайте! На месте наших правителей я бы лишился покоя. В наши дни среди политиков слишком много смехотворных фигур и слишком много людей ничтожных. Это может явиться соблазном для чьих-нибудь острых перьев. Право же, нельзя до такой степени злоупотреблять посредственностью, нельзя выдвигать таких необыкновенных своим комизмом фигур, когда хочешь сделать вид, что ненавидишь литературу. Трепещите! Вас предадут забвению, но мы-то можем вас обессмертить!

Исчезнуть навсегда, кануть в бездну истории, где наиболее значительные из вас спят вечным сном, — это еще самая сладостная доля, о какой вы можете мечтать. Вы принадлежите нам, и если мы примемся за вас в наших книгах, мы пригвоздим вас к стене. Мы ничего не значим, вы презираете нас, потому что мы не располагаем даже голосами сельской общины. Какое ребячество! Нам повинуются целые народы, и от нас к ним приходит слава. Пылкий Ахилл и хитроумный Улисс не существовали бы, если бы их не воспел Гомер.

Ах! Всем сердцем, всей волей моей я хотел бы возвести разум на самую высокую вершину и поклониться ему. Я хотел бы пожертвовать ему свое тело, хотел бы утвердить его в форме мысли, написанной на бумаге, ибо это самая жизненная и самая долговечная форма. Я отдам ему всю мою жизнь, с ним я жил, с ним и умру. Если я и бываю порою несправедлив, то потому лишь, что слишком его люблю, а если я что-нибудь значу, то причина этого тоже в нем, — это он зажигает меня страстью. Существует только мысль, написанная пером. Все остальное — одни лишь напрасные усилия, эфемерные видения, унесенные ветром.

Нет, не Мессии ждут сейчас народы, а Истины. И новые пророки, которые возвещают ее приход, не проливают больше крови — она нам ни на что не нужна. Новые пророки, ученые и писатели, проливают чернила, которые оплодотворяют наш разум.

БУДУЩИЙ МИНИСТР

© Перевод С. Емельяников

Среди наших политических честолюбцев, упорно рвущихся к правительственному пирогу, есть один, за которым я пристально наблюдаю уже в течение нескольких лет. Это г-н Шарль Флоке.

В нем нет ничего от богемы. Быть может, в давние времена, когда у него еще только разгорался аппетит, он и посещал республиканские кафе, где заранее делили между собою Францию, но делал это лишь потому, что был верен правилу: не брезговать ничем ради достижения успеха; ибо буржуазная расчетливость у него в крови, люди безрассудные, должно быть, внушают ему ужас, и я думаю, что он поклялся сделать карьеру только на своей бездарности. Если определить его в двух словах — это посредственность, охваченная холодным рвением. Это упорство в ничтожестве.

Взгляните на его голову. Кажется, что стершаяся маска Робеспьера слилась с обликом господина Прюдома. Покатый лоб, массивный подбородок, как у людей, чья наглая самоуверенность не знает и тени сомнения. На его иссиня-бледной физиономии лежит печать неукротимого желания преуспеть ненасытной жажды власти, которой так долго он не может достигнуть.

Этот человек — ничто, а стремится быть всем, — вот что можно прочесть в его водянистых, бессмысленных глазах, вот что выдают его перекошенные губы и все его жесткие черты, которые он старается смягчить хитрой улыбкой.

Господин Флоке не испытал нищеты, ему неведомы первые тяжкие шаги молодых бедняков, которых провинция выбрасывает на парижские мостовые. Он родился в 1828 году, в Сен-Жан-Пье-де-Пор, он отпрыск богатой буржуазной семьи и всегда вел легкую, обеспеченную жизнь. Он не из тех, кто в пустой холодной мансарде мечтал о министерских обедах, с ароматными сигарами, элегантными дамами и всем прочим. Шарль Флоке презирает наслаждения, среди которых он вырос, ему необходима власть ради самой власти. Бездарный человек, оказавшись рядом с человеком незаурядным, всегда приходит в ярость. Бледнея от чувства бессилия, он тянется на цыпочках и успокаивается только тогда, когда сможет подняться на ступеньку дворцовой лестницы, чтобы сказать: «Видишь, я выше, чем ты!»

Не думаю, что г-н Флоке был когда-нибудь беспечен. Его юность, по-видимому, прошла скучно и размеренно. Его духовный облик не дает основания думать, что ему знакома счастливая беззаботность детских лет, когда всем существом бездумно отдаешься забавам. Я тщетно пытался найти его юношеские литературные опусы — ни одного водевиля, ни одного сонета, ни наброска к роману, ничего, ровно ничего!

Следовательно, г-на Шарля Флоке даже нельзя причислить к разряду литературных неудачников, которые бросаются в омут политики, пережив увлечение литературой и театром. Эта посредственность, лишенная воображения, этот честолюбец, обладающий упорством пигмея, живет в непрестанном страхе: а вдруг он не вырастет ни на один сантиметр. Еще с пеленок им овладела мечта стать министром; и завтра он будет министром, потому что любая бездарность в конце концов может стать министром, если она этого захочет и если она бездарность.

Поглядите на г-на Флоке за работой. Поучительное зрелище. Кажется, будто смотришь в микроскоп и видишь, как копошится микроб на каком-то огромном теле.

Он пользуется двумя видами новейшего оружия: прессой и адвокатурой. Как я уже говорил, Шарль Флоке не допускает никакого отклонения от избранного пути — ни вправо, ни влево; он не считает нужным нравиться окружающим и не испытывает ни малейшего желания привлечь к себе людей любезностью и добротой. Им руководит только инстинкт насекомого, подземными ходами он ползет к заветной цели, орудуя двумя своими острыми инструментами. Он выступает как адвокат и пишет статьи. Этого достаточно для продвижения вперед.

Беда только в том, что с первых дней известности Шарля Флоке все оборачивается против него. Вспомните знаменитый клич, который он бросил, когда по улицам нашей столицы проезжал царь: «Да здравствует Польша!» После некоторого оцепенения весь Париж разразился безудержным смехом. Настолько эта выходка показалась комичной. Люди подумали, что Флоке хочется во что бы то ни стало поднять шум вокруг своей особы. Вероятно, в какой-то мере так оно и было; но мне клич Флоке кажется скорее наивным, чем рассчитанным. Господин Прюдом в минутном порыве демократизма и гуманности тоже мог бы воскликнуть: «Да здравствует Польша!» Это была бы вспышка торжественной глупости.

С тех пор г-н Флоке сделался предметом насмешек. Его жестоко осмеяли по поводу сочувствия Польше. Затем ополчились против фасона его шляп и покроя сюртуков, — он носил шляпы с широкими полями и сюртуки с большими лацканами, как гиганты Революции в театральных пьесах. В те времена каждый из наших республиканцев избирал для себя образцом великого человека и старался копировать его внешность: один воображал себя Робеспьером, другой — Дантоном, третий — Маратом. Если бы тогда кто-нибудь предсказал, что г-н Флоке в один прекрасный день станет министром! Париж захлебнулся бы от смеха, а пророка, возвестившего это, отправили бы в сумасшедший дом. Даже политические друзья Флоке дивились его бесталанности. Я сам слышал, как резко о нем отзывались его единомышленники.

Однако эта известность, какой бы курьезный характер она ни носила, явилась, но сути дела, началом его успеха. Г-н Флоке, конечно, понял это. Он не смутился. Больше чем когда-либо он с победным видом задирал нос. Журналист и адвокат делали свое дело.

Что можно сказать о Флоке-журналисте? Да его, собственно, и не существует. Подавляющему большинству французов неизвестно, что г-н Флоке сотрудничал во многих газетах. Испробовав свое перо в газетенках Латинского квартала, он поместил немало статей в «Эроп», «Курье де Пари», «Тан»; но если кто-нибудь пожелает познакомиться с ним ближе, то пусть ищет его творения, главным образом, в газете «Сьекль». Мне кажется, что около 1874 года г-н Флоке даже основал копеечную газету «Ле Пепль», но не смог вдохнуть в нее жизнь. Трудно себе представить более серого, более тяжеловесного и менее корректного полемиста. В его монотонных и удручающе длинных фразах свалены в кучу самые затасканные мысли. Впрочем, если оставить в стороне бессодержательность и суконный язык этих статей, то единственной чертой индивидуальности является их злобный тон, — тут сказался весь Шарль Флоке.

Перейдем к Флоке-адвокату. Здесь мы слышим все тот же озлобленный голос. В судебной палате вы не услышите речи, которая бы звучала более бесчувственно. Это один из тех замогильных голосов, какие обычно поворачивают дело не в пользу подзащитного. Впрочем, г-н Флоке принадлежит к школе адвокатов, для которых спасение жизни клиента — ничто, а их адвокатское честолюбие — все. Для г-на Флоке важно одно — пробраться в депутаты, подняться на первую ступеньку власти. Вот почему он является неизменным участником всех политических судебных процессов: он начал с процесса по делу об Ипподроме и Комической опере, потом выступал на процессе Тринадцати, затем принимал участие в разбирательстве нашумевшего дела Виктора Нуара.[3] Это определенная тактика. Карьера г-на Гамбетты многим адвокатам вскружила головы, и, подобно тому как после Наполеона все честолюбцы бредили эполетами младшего лейтенанта, нынешние честолюбцы мечтают о том, как они у судейского барьера под аплодисменты всей Франции будут спасать своего подзащитного от смерти.

Бездарный журналист, адвокат, лишенный красноречия и авторитета, г-н Флоке продолжал тем не менее свой путь к власти; он занял в демократической партии место бесполезной личности, которая в один прекрасный день может пригодиться, — ведь все партии нуждаются в подобного рода людях для затыкания дыр, в ожидании, пока видные особы, если таковые имеются, благоволят принять на себя ответственность.

Итак, наш журналист и наш адвокат употребил слово и перо только для того, чтобы пробраться в палату. Это было его заветной мечтой; он сказал себе: «Я буду депутатом», — так же, как иные говорят: «Я буду поэтом». И действительно, во времена Второй империи он вместе с гг. Гарнье-Пажесом, Карно, Ферри, Геро и другими создает Консультативный избирательный комитет, — это дало ему возможность показать себя избирателям. Затем в 1863 и 1869 годах Флоке сделал попытку выставить свою кандидатуру в департаменте Эро, однако был побежден официальным кандидатом. Наконец 4 сентября пробил долгожданный час: Флоке — помощник мэра Парижа, потом делегат Комиссии баррикад, и 8 февраля 1871 года Париж избирает его в депутаты.

Благодарение всевышнему! Франция спасена! Однако спасение пришло не сразу, потому что во время борьбы между Версалем и Коммуной г-н Флоке счел благоразумным уйти в отставку. Он отбыл для увеселительного путешествия в Биарриц, был ненадолго арестован в Бордо, вернулся в Париж и сделался муниципальным советником, а в феврале 1876 года снова вошел в палату и уж больше ее не покидал. С тех нор Франция спокойна.

В депутате мы обрели знакомого адвоката: на трибуне та же бледная физиономия, голова запрокинута назад, стеклянные глаза, искривленный рот; а главное тот же голос, сухой и раздраженный, который вызывает у слушателей смутное чувство беспокойства. Теперь палата к нему уже несколько привыкла; но в первый раз Шарля Флоке слушали с таким глухим негодованием, что левые не без опасения выпускали его на трибуну, — он проваливал самые надежные дела, если брался их защищать.

Как оратор он неприятен — это единственная его отличительная особенность. У него нет ни проницательности г-на Тьера, ни мощи г-на Гамбетты, ни эрудиции г-на Жюля Симона, ни научной аргументации г-на Клемансо. По любому вопросу он выступает без вдохновения, без определенного плана, опираясь на случайные аргументы. Так может говорить любой человек. Я знал провинциальных адвокатов, которые говорили неизмеримо лучше. Беда в том, что по своей форме речи Флоке поразительно сумбурны. Нет, никогда еще во французском парламенте не слышали подобной галиматьи; это скорее отвратительно, чем смешно. Возьмите подшивку «Журналь офисьель», прочтите любую речь Шарля Флоке, сосчитайте количество словечек «который», «что», повторения, нелепые обороты, а главное, попробуйте что-нибудь понять в этой мешанине.

Я прекрасно знаю, что депутат не обязан хорошо говорить по-французски. Что сталось бы с нами, если бы мы требовали от наших политических деятелей литературной грамотности! Ведь даже самым видным из них, чей авторитет непререкаем, свойственно именно это презрение к красноречию и даже к простому синтаксису. Но в таком случае, чтобы находиться у власти, если ты и произносишь плохо написанные речи, необходимо, чтобы эти речи имели значительное и бесспорное влияние на палату. Но г-н Флоке и плохо говорит, и никакого влияния на палату не имеет. Он остался в толпе. Он ни в чем не проявил своей индивидуальности. Он ли, другой ли — совершенно безразлично. Флоке — это ничтожество.

И не сегодня-завтра такой человек станет министром? Ну разумеется.

Как! Ничем не проявивший себя журналист, безграмотный и бессильный адвокат и депутат, эта самовлюбленная бездарность, которая еще вчера была посмешищем Парижа, в один из ближайших дней возьмет в свои руки управление Францией? И только благодаря силе своего тупого упрямства? Ну конечно! Вы поистине наивны, если удивляетесь этому.

Все это логическое следствие современных событий. Власть находится в руках тех, кто умеет ее захватить. Ловкачи, которые владеют ею сейчас, естественно, не собираются ее отдавать, поэтому вперед, на видные места они выдвигают в качестве статистов свои креатуры. Г-н Флоке входит в состав такой вспомогательной труппы. Когда придет его очередь, он пройдется по сцене, а потом удалится за кулисы. Вот и все.

Комизм авантюры заключается в том, что — вы, быть может, не поверите! — г-н Флоке заставляет себя упрашивать, прежде чем принять портфель. По крайней мере, кое-какие газеты, усердно пролагающие ему путь к министерскому посту, трубят о том, что Флоке рассчитывает на длительное пребывание у власти и не намерен брать на себя никаких обязанностей, пока кабинету не будет обеспечено большинство в палате и сенате. Если это так, то позиция г-на Флоке является копией позиции самого г-на Гамбетты.

Мне думается, что в данном случае г-н Флоке излишне самоуверен и играет в опасную игру. Если он будет слишком долго выжидать, то может остаться на бобах. Ему необходимо смириться со своим уделом — быть орудием в руках г-на Гамбетты. Он это хорошо понимает, несмотря на свои колебания. Поэтому нет ничего интереснее, как проследить тактику карлика, который трясется от страха, что его могут раздавить высокие и толстые люди: он суетится, отправляется в провинцию произносить речи и проводить собрания, отчитывается перед своими избирателями, организует в двух или трех газетах трезвон о своей особе. Все равно! Он поступит благоразумно, заняв завтра совсем еще тепленьким место г-на Казо или г-на Констана, если он не хочет пасть с высоты, стоившей ему стольких усилий, на которую он вскарабкался после тридцати лет упорного выжидания.

Никто не избежит своей судьбы: г-н Флоке рожден для вторых ролей. Сколько бы он ни злоупотреблял терпением своих слушателей, это ни в коей мере не поднимет его политического веса и не сделает его необходимым человеком. Все приличные места уже заняты; остались лишь дыры, которые необходимо заткнуть. Поэтому г-ну Флоке предначертано войти в министерство через одну дверь и выйти оттуда через другую; ибо я не верю, что он находится на серьезном счету у г-на Гамбетты или у других претендентов. И когда он в течение часа подержит в своих руках портфель министра — фарс будет окончен, г-н Флоке сможет тушить свечи и ложиться спать.

В этом мы находим утешение — мы, которые настолько глупы, что даем власть над собой подобным людям. Если мы возмущаемся политическими скандалами и грязью, нам отвечают: «К чему вы занимаетесь политикой? Проще всего — запритесь у себя в доме и не читайте газет». Совет полезный. Я заперся у себя, вдали от людей; я больше не разворачивал ни одной газеты, я старался забыть все, вплоть до имен людей, стоящих у власти. И что же?! Несмотря на все это, я чувствовал в воздухе их посредственность и задыхался от нее; они были там, наверху, с их безграмотным французским языком, с их дурацкими идеями, которые превращали мое существование в тяжкое бремя. Разве это жизнь, если нельзя даже открыть окно, чтобы подышать свежим воздухом, из боязни быть отравленным политическим зловонием?

Нет, невозможно избавиться от этих людей, даже если бы вы этого хотели. Они засоряют воздух, заслоняют солнце, мы не можем жить в их тени. Единственное утешение, на которое мы можем рассчитывать, — это что, нажравшись до отвала за столом власти, они лопнут от несварения желудка. И потому я за то, чтобы г-н Флоке как можно скорей сделался министром, ибо я незамедлительно получил бы удовольствие видеть, как он сломает себе хребет.

ГАМБЕТТА

© Перевод А. Шадрин

Человек произносит речь, человек избирается депутатом, принимает участие в политических переворотах, приходит к власти. И вот за десять лет престиж этого человека непомерно вырастает, он — первый во Франции, первый — в Европе, во всем мире о нем говорят больше, чем о Корнеле, почти столько же, сколько о Вольтере. Нет газеты, которая каждое утро не трубила бы о нем в фанфары. Один его жест обсуждается в течение целой недели. Ему нельзя ни кашлянуть, ни высморкаться без того, чтобы по этому поводу не пролились потоки чернил. Из него сделали божество — я хочу сказать, что он царствует и, по-видимому, до скончания века будет вершителем наших судеб.

Таковы факты, и нас, критиков, наблюдателей и экспериментаторов, факты эти поражают, приводят в смущение. Откуда вся эта слава? Откуда это всемогущество? Мы не друзья и не враги этого человека, мы не хотим занять его место, точно так же, как не хотим подбирать крохи с его стола. Как людям, приверженным науке, нам только любопытно было бы разобрать его по частям, а потом снова собрать, чтобы понять, как он действует. Это — самое простое исследование человеческого механизма, и его можно произвести с полным бесстрастием, из одного только интереса к документальной стороне дела. Но, оказывается, именно этот вопрос разрешить не так-то просто. Когда мы судим о писателе, все очень легко: существуют напечатанные произведения, — они все объясняют. Виктор Гюго — великий лирический поэт нашей эпохи, Бальзак — ее великий романист, и это может быть доказано неопровержимыми документами. Но не будем забираться так высоко, возьмем первого попавшегося писателя, — его книги говорят о том, каково его значение. Когда же дело доходит до политического деятеля, тут вы сбиваетесь. Кончается всякая определенность, суждения свои вам приходится строить на зыбучем песке, — стоит произойти какому-нибудь событию, и песок этот перемещается.

Итак, я рассматриваю сегодня г-на Гамбетту как типичный образец той шумной славы, которая неожиданно оглушает целую нацию. Почему он занял такое место? Почему именно он, а не кто другой? Где то, что он создал, где великое творение, которым мы обязаны лично ему и которое может служить оправданием занимаемому им почетному месту? Словом, какого рода явление предстает перед нами, когда мы сталкиваемся со столь головокружительной карьерой, построенной из материала, прочность которого совершенно непостижима для нас, людей пера, привыкших анализировать человеческие поступки.

Сейчас издают несколько толстых томов с речами Гамбетты. На столе у меня лежит корректура первого тома. Я прочел ее и погрузился в глубокое раздумье.

Как! Может ли это быть, неужели из этого и выросла карьера Гамбетты? Не будем заблуждаться, — единственным его серьезным достоинством до сих пор были слова. Есть один неопровержимый факт — влияние его красноречия на публику, как на улице, так и в палате. В этом стоило бы разобраться: надо бы узнать, в чем же здесь дело — в достоинствах его или в недостатках. Но так или иначе, силой ли своей логики и убежденности или своим чисто физическим обаянием, оратор безраздельно овладевает публикой. Начиная с его первых выступлений в уголовном суде и в Законодательном корпусе, мы уже чувствуем эту силу. После войны я часто слышал его в Национальном собрании и каждый раз сталкивался с тем же явлением, даже тогда, когда публика бурно выражала свою враждебность. Стоит ему произнести несколько фраз, как он захватывает аудиторию и с такой тиранической неотвязностью овладевает вниманием слушателей, что его коллеги не любят выступать после него.

А сейчас вот его речи напечатаны. Читаешь и поражаешься. Как! Только это и больше ничего? Этими фразами он устрашал Империю, боролся с Пруссией, завоевал всемогущество! Вчитываешься внимательнее; ни одна из его фраз ничуть не логичнее и не красноречивее, чем такие же фразы нескольких сотен адвокатов, чье честолюбие не меньше, но карьера куда менее ослепительна. Чаще всего это — общие места, политические суждения, взятые из газетных статей и сшитые вместе. Ни тени новой мысли, ни одного из тех ни на что не похожих порывов, которые неожиданно прокладывают дорогу в будущее. Все это где-то на грани пышной декламации и претензии на научность.

Вместе с тем должен сказать, что меня поразило одно обстоятельство: первые речи, в особенности же речь против плебисцита,[4] произнесенная 5 апреля 1870 года, показалась мне значительно выше речей, произнесенных за последние годы. Может быть, г-н Гамбетта был более внимателен к себе, более тщательно следил за собою, когда оказывался среди нетерпимого большинства? Возможно. Сейчас фразы его расползаются, дурной вкус берет верх, как, например, в той коротенькой речи, никуда не годной с точки зрения стиля и обыкновенного здравого смысла, которую он произнес недавно над могилой Альбера Жоли.

Изумление наше не знает границ, когда нам, писателям, показывают подобные документы, находящиеся в нашей компетенции, и добавляют: «Вот памятник, судите по нему о величии божества». Ну что же! Мы можем сказать, что, если отвлечься от бесспорной силы воздействия, от той магнетической власти, которую оно имеет над публикой, красноречие г-на Гамбетты не представляет собой ничего из ряда вон выходящего — подобное красноречие нередко можно встретить на наших современных собраниях. Гизо, Тьер, Жюль Фавр говорили лучше. Да и в наши дни можно было бы назвать г-на Жюля Симона и г-на Клемансо, уровень речей которых нисколько не ниже.

Вот вам доказательства, все могут изучить их. Читайте, сравнивайте и судите сами. Рассмотрите эти речи не с точки зрения политической пользы, а с точки зрения абсолютной ценности заключенных в них мыслей и скажите нам, свидетельствуют ли они об уме г-на Гамбетты. Вообразите, что никто ничего не знает о всех наших распрях, и определите его место среди умов второй половины столетия. Если внукам нашим придется судить о нем только по сборнику его речей, единственному документу, который может уцелеть, я действительно боюсь, что они не поймут, почему г-н Гамбетта занял среди нас такое огромное, такое непомерно высокое место.

Мне скажут, что я смотрю на все с точки зрения писателя, что речи политического деятеля — это не труды, а боевое оружие. Раз так, то труды г-на Гамбетты — это, во-первых, занимаемое им высокое положение, а во-вторых — Республика, которую он помогает учредить во Франции. Что касается его положения, то, разумеется, это великий труд, и он им сам, очевидно, доволен. Я где-то читал, что в нелегкие дни начала его политической карьеры его честолюбивые мечты не шли дальше должности префекта. Во всяком случае, он задрожал бы, как Макбет в пустынной степи, если бы перед ним явилось вдруг его будущее. Приходится допустить, что все наши политические потрясения способствовали возвышению человека подобного темперамента. Но ведь события эти могли сослужить службу любому из честолюбцев, а только он один смог так умело воспользоваться ими, чтобы достичь высшей власти. Служа насилию, он проявил характерную для него гибкость, и вот где ключ ко всему. Таким образом, с этой точки зрения его удовлетворенное честолюбие является одним из его трудов, тщательнее всего отделанных и лучше всего удавшихся, привлекающих внимание всех, кто интересуется человеческой личностью.

Другое дело — интересы Республики; здесь такого рода деятельность становится особенно спорной. Я не собираюсь рассматривать политические теории Гамбетты; но подумайте, какие бешеные нападки приходится выдерживать его креатурам, когда они пытаются эти теории применить, и как им нелегко это дается. Против него ополчились не только прежние партии, но и вся наша демократическая молодежь; самые умные и самые молодые уличают нас в том, что мы барахтаемся в грязи, и громко протестуют во имя политики и экономики. К тому же о делах политических, об империи или республике, которые предстоит создать, окончательно судить можно только тогда, когда все уже сделано и налицо какие-то результаты, хорошие или дурные. До тех пор никакое решающее обстоятельство не может ничего доказать. Поэтому, во всяком случае, следовало бы выждать.

Дело не в том, что пресловутое кредо оппортунистов мне не по душе. Я ненавижу только само слово «оппортунизм». Оно такое безобразное, такое неопределенное, оно придает идее экспериментальной политики привкус буржуазности. Я на стороне Гамбетты, когда он думает, что великая нация, подобная Франции, это не какая-нибудь тупая масса, что нельзя распоряжаться ею так и сяк и заставить сразу перейти от монархии, к которой она привыкала веками, — к республике. Я также на его стороне, когда он считает, что факты превыше всего, что не существует принципов, а только законы и что истинный государственный деятель это человек, учредивший в своей стране то правительство, которое ей больше всего подходит, которое обеспечивает ей прогресс и не выводит из строя машину тем, что сует туда догмы, то ли реакционные, то ли революционные. Меня раздражает только лицемерие, которым наши правители, очевидно, хотят прикрыть эту экспериментальную политику, и то, что во всех их действиях не чувствуется любви к разуму, к великому веянию свободы.

Господину Гамбетте чуждо чувство современности: вот в чем я его действительно упрекаю, вот отчего мне не по себе с ним. Это переодетый грек или римлянин. Он мнит, что он живет в Афинах или, может быть, в Риме: его республике две тысячи лет, и когда ему хочется отдохнуть, он видит себя увенчанного розами, в пурпурной мантии, пьющим сладкое вино в обществе Фрины и Аспазии. Он может произнести много громких фраз о нашей науке, но духом ее он не проникся и не идет дальше представления о демократическом государстве, какое было у древних римлян, и идеи абсолютной красоты, в основе которой лежит метафизическая идея, может быть, даже неосознанная.

Говорят, например, что в живописи и скульптуре г-н Гамбетта глубоко презирает нашу французскую школу. Неоспоримы для него только античность и Возрождение. Так же и в литературе — он ограничивает себя одними классиками; в этом смысле он еще буржуазнее, чем буржуа г-н Тьер. Ну что ж! Достаточно, я уже составил себе представление об этом человеке. Его место не с нами, не с современниками, не с темп, кто верит. Я готов признать за ним какой угодно ум, но мне ясно, что он не чувствует нашей эпохи; все дальнейшее подтвердит мою мысль. Его Республика — пока еще только воплощение парадной пышности, это монархическая машина, это мишурная империя, в которой не сможет биться сердце Франции XX века.

Мы снова возвращаемся к трибуну и вынуждены говорить именно о нем, ибо весь труд его в целом, его политический итог, мы обсуждать не можем. От этого вопрос становится еще острее: если до сих пор Гамбетта был всего-навсего талантливым оратором, почему же он так высоко вознесся? Почему именно он, а не кто другой, например, не г-н Жюль Симон или г-н Клемансо?

Поглядите на Жюля Симона. Это писатель, который по своим литературным достоинствам в двадцать раз превосходит г-на Гамбетту. Он говорит правильно, и в речах его чувствуется тонкий вкус. Если бы он собрал все свои речи, это было бы настоящим подарком для литераторов и его произведения сохранились бы для потомства, — они этого заслужили, во всяком случае, своей формой. Однако г-н Жюль Симон непопулярен. Он не удовлетворяет ничье политическое честолюбие; он вынужден примыкать к легитимистам и бонапартистам и выносить целый град оскорблений.

А вот Клемансо. У него ум подлинного человека науки. Он идет в ногу с временем; мне думается, он — в первых рядах новых политиков. В палате он — один из ораторов, действительно владеющих современным языком, четким, точным и логичным. Я, например, считаю, что его речи выше речей г-на Гамбетты именно потому, что они остаются простыми и не тонут ни в какой риторике. Однако г-н Клемансо находится в почти полной изоляции и не пользуется авторитетом среди своих коллег. Я уверен, что г-н Флоке, эта посредственность, придет к власти раньше, чем он.

Вот как стоит вопрос. Разве это не интересно? Между г-ном Жюлем Симоном, который представляет собою настоящее, политику середины, и г-ном Клемансо, который представляет собою будущее, политику позитивную и прогрессивную, вклинивается г-н Гамбетта и прокладывает себе колею, причем колею широкую. Это тот же г-н Жюль Симон, но вместе с тем видом своим он походит на г-на Клемансо. Это догматик, который наклеил на себя ярлык человека науки. Он говорит от имени современной Франции и наряду с этим хитро подмигивает, давая понять, что он никого не собирается задевать. А потом, успокоив всех, наслаждается своим торжеством с самодовольством истого буржуа. Когда вчерашние революционеры пристроены к делу и довольны, они уже больше не страшны, они сами успокаивают стадо робких, теперь они тоже причислены к священному синклиту, который должен обеспечить общественное благополучие.

Только этим могу я объяснить головокружительную карьеру г-на Гамбетты. Действуя подобно трибуну на толпы народа, он сумел использовать политические события в своих интересах; тем, что он достиг власти, он обязан своему темпераменту, в котором изворотливость уживается с буйством. К тому же он удовлетворял интересам большинства в стране, что позволило ему держаться долго и окончательно утвердить свое высокое положение. После г-на Тьера, который был первой ступенью Республики, он — ее вторая ступень, и с этой точки зрения он был, безусловно, полезен. Ум его тут ни при чем. В истории мы часто видим примеры тому, как события подхватывают человека и выталкивают вперед, чтобы заполнить яму. В один прекрасный день его сметают — он сделал свое дело. Человечество проходит по нему, как по щебню, которым мостят дороги.

А что будет завтра? Какое неизвестное лицо придет на смену г-ну Гамбетте?

Тут, повторяю, надо ждать. Друзья г-на Гамбетты утверждают, что в нем скрыт государственный деятель, администратор, организатор, реформатор. Посмотрим. Пока что мы об этом ровно ничего не знаем. Г-н Гамбетта избрал роль, которая повергает нас в сомнение. Утверждают, правда, что в действительности он руководит всем, продолжая упорно прятаться за кулисами. Но, не говоря уже о том, что неразбериха, в которой мы живем, не делает ему чести, нелогично было бы приписывать ему действия, за которые он не хочет брать на себя ответственность. Кто же совершил то или иное деяние, он или кто другой? Все покрыто мраком неизвестности. Итак, для нас г-н Гамбетта не управляет, никогда не управлял, и мы не знаем, сможет ли он когда-нибудь управлять.

Он, правда, четыре месяца был диктатором в провинции. Только времена тогда были такие смутные и все связанные с этим обстоятельства настолько неясны, что в интересах строгой истины следовало бы воздержаться от выводов. Можно восхищаться г-ном Гамбеттой как восторженным патриотом, но невозможно принимать этого патриота за государственного деятеля, уравновешенного и твердого, каким его хотят выставить.

В дальнейшем он неуклонно продолжает произносить речи. Репутацию ему создали не поступки, а фразы. Не чем иным, как фразами завоевал он авторитет. Повторяю, когда вглядишься пристальнее, видишь, что он всего-навсего трибун. Надо сделать шаг вперед — он говорит. Надо предотвратить опасность — он говорит. Надо дать почувствовать свою власть — он опять говорит, говорит без умолку, говорит всюду. Слова — это оружие его честолюбия, так же как оружием Бонапарта был его меч. Мы присутствуем при завоевании Франции словами, после того как в муках и рыданиях видели, что ее завоевывали мечом.

Именно завтрашний день принесет Гамбетте большие трудности. По отвращению, с каким он относится к исполнительной власти, отказываясь принять ее на себя, угадываешь, что он ее боится.

Я хорошо понимаю, чего он ждет, — более разумного большинства в палате, более кроткого большинства — в сенате. Но допустим, что завтра он будет наконец уверен в том, что собрал эти два большинства. Если они чем-то облегчат ему трудную задачу управлять, ему тем не менее придется делать свое дело, то есть возложить на себя полную ответственность за все, находясь при этом все время под угрозою краха.

Надо дождаться этого дня, чтобы иметь возможность сказать, действительно ли Гамбетта только трибун, обладающий к тому же весьма сомнительным красноречием, только честолюбец, стяжавший своей тактикой успех и умевший до сих пор лишь наслаждаться властью, отказываясь переносить связанные с нею опасности. Что касается нас, зрителей, людей, привыкших анализировать и равнодушных к политике, то пока мы видим обыкновенного Гамбетту — мы все еще ждем того великого Гамбетту, чей приход возвещают нам трубы его клевретов.

Да, таков мой вывод. Если шум, поднятый вокруг, относится к теперешнему Гамбетте, этот шум несуразен и просто смешон. Подобное идолопоклонство можно объяснить только тем, что мы повредились в уме. Но если этот шум не что иное, как вступление тромбонов и турецкого барабана, гремящих в честь Гамбетты завтрашнего дня, в честь политического гения, который должен создать наше будущее, — мы вытягиваем шеи и ожидаем чуда. Вместе с тем нельзя, чтобы в том трудном положении, в каком мы находимся сейчас, нас еще долгое время продолжали оглушать, ибо в конце концов мы заметим, что над нами смеются.

Народы готовы. Г-ну Гамбетте остается только показать, на что он способен.

НАТУРАЛИЗМ

© Перевод А. Шадрин

Ну что же, давайте поговорим о нем! Но прежде всего мне хочется, чтобы вы заметили, как я на этот счет подчеркнуто скромен. Вот уже четыре месяца, как я подвизаюсь в «Фигаро», и до сих пор не обмолвился ни словом о пресловутом натурализме! Я писал статью за статьей, и если я решаюсь написать ту, которой от меня ожидали в самые первые дни как некоего кредо, то я делаю это только потому, что неделя была бедна событиями и я не нашел никакого другого материала. Хорошо! Давайте поговорим о натурализме, коль скоро ничего лучшего у нас нет под рукой.

К тому же никаких новых доводов я приводить не собираюсь. Я тысячу раз говорил об этом и могу только повторить сказанное раньше. Но тогда я давал свои объяснения в подземельях оппортунистов, откуда широкая публика не могла меня слышать. Сейчас, когда я обращаюсь к пятистам тысячам читателей «Фигаро», я хочу воспользоваться удобным случаем, чтобы в последний раз выступить в защиту своих определенных положений и попытаться доказать свою правоту.

Итак, я хочу выставить напоказ весь свой позор. Вы увидите, до какой наглости может дойти мое безрассудство. Всем известно, что я и двух слов не могу сказать без того, чтобы не впасть в несуразность, что и мои художественные произведения, и критические статьи столь же глупы, сколь и грязны. Вся наша печать держится на этот счет единого мнения. И все же я хочу успокоить дам и заверить их, что они могут остаться: нет никаких оснований вести дело при закрытых дверях.

Не будем начинать с Адама, но вот несколько фактов из нашей истории литературы.

В конце XVIII века старинные классические правила трещат по всем швам. Вместе с тем великий разрушитель Вольтер не принимает участия в их изничтожении; напротив, он сохраняет эти правила и их защищает. Но рядом с ним появляются Дидро и Руссо и прокладывают литературе новые пути. С приходом Дидро, от которого берут начало наши современные позитивисты, появляются методы наблюдения и эксперимента применительно к литературе. С приходом Руссо католицизм превращается в деизм, поэтическое чувство пробуждается и воспевает мировую душу. За каждой литературной проблемой стоит проблема философская. Пантеисту Руссо суждено было стать отцом романтиков, тогда как позитивист Дидро, несмотря на всю свою противоречивость, становится истинным провозвестником натурализма — ведь именно он первый потребовал подлинной правды и в драме и в романе.

Разумеется, я оставляю без внимания оттенки. Я только подвожу итог и говорю о главном. Но проследите развитие обоих писателей. Оба они — революционеры и ополчаются против классической традиции, против абстрактного героя, созданного на основе догматических правил, чистого сознания, оторванного от тела и от среды. Но последователи их расходятся в разные стороны и в конце концов вступают между собой в борьбу. В то время как романтики сохраняют отвлеченные образы, созданные на основе классических правил, и довольствуются тем, что по-новому их одевают, натуралисты возвращаются к изучению природы человека в ее истоках, заменяют метафизический образ человека физиологическим и больше не отделяют его от определяющей его поступки среды.

Первый отпрыск Руссо — это Шатобриан. Не следует придавать слишком большого значения кажущемуся различию их религиозных воззрений. Шатобриан — в большей степени деист, нежели католик, он больше поэт, чем человек верующий. Ведь это они вместе с г-жой де Сталь и явились настоящими создателями романтизма — христианского искусства в противоположность искусству античному. Известно, что Буало отказывал поэтам в праве обращаться к христианским идеям — он считал это неправомерным с точки зрения как религии, так и литературы. Великий спор старого и нового, который шел на протяжении XVII и XVIII веков, происходил именно на этой почве. И когда, в первой половине нашего столетия, романтики схватились с классиками, это было продолжение все той же битвы, участники которой возродились под новыми именами. Не любопытно разве, что великое общественное движение — христианство — нашло свое полное выражение в литературе лишь спустя тысячу восемьсот лет после смерти Христа?

Шатобриан породил Виктора Гюго. Теперь нашего поэта называют отцом современной литературы и забывают, что основы этой литературы были уже заложены Шатобрианом. Виктору Гюго не пришлось создавать романтизм заново: романтизм существовал уже в «Коринне» и в «Гении христианства». Что Гюго действительно принес нового — так это свою ни на что не похожую риторику и свой лирический талант. Он — такой же деист, как Руссо. Сент-Бев любил говорить: «Гюго давно бы уже вошел в лоно церкви, если бы не его гордость».

Теперь следовало бы перечислить одного за другим всех романтиков. В области романа я назову лишь Жорж Санд, трогательную и мечтательную ученицу Руссо, которая страстно любит природу, но, как и ее учитель, видит эту природу всегда сквозь призму самого причудливого воображения. Таким образом преемственность продолжается до наших дней, могучая, торжествующая: она царила в течение всей первой половины века и только за последние тридцать лет столкнулась с линией Дидро, которая теперь одерживает победу.

Действительно, в то время как романтики затмевали всех блеском своего стиля, натуралисты делали свое дело в тени. Нет ничего удивительного в том, что у риторов было первое время больше власти над толпой, чем у аналитиков, да и самый ход общественного движения привел к тому, что вслед за Революцией победу одержали Шатобриан и Виктор Гюго.

Стендаль был первым преемником Дидро. Повторяю, я не останавливаюсь на оттенках — это увело бы меня слишком далеко. Надо помнить, что Стендаль родился в 1783 году и что он связывает XVIII век с нашим. Цепь эта неразрывна. Противник старинных литературных правил, Стендаль был романтиком ранней поры; это означает, что он обрушился на классиков; но вместе с тем он не замедлил отмежеваться от преемников Руссо, увидав, что они тонут в риторике и под новыми личинами возрождают всякого рода обман. Он пристрастился к точному анализу, сухому и острому, и не имел в свое время никакого успеха.

Вслед за тем явился Бальзак, кипучий гений, который так часто сам не сознает своего истинного призвания. Несмотря на всю пышность своего стиля, которую он доводил до крайних пределов, ожесточенно борясь с лирическими поэтами своего времени, он служил делу той же эволюции, что и Стендаль: это наблюдатель, это экспериментатор, которого прозвали доктором социальных и гуманитарных наук. Сколько бы он ни проповедовал открыто католические и монархические взгляды, все его произведения не становятся от этого менее научными и менее демократическими в широком смысле этого слова. Хоть он и не создал натуралистического романа, равно как и Виктор Гюго не создал романтической лирики, он, вне всякого сомнения, является отцом натурализма, так же как Виктор Гюго — отцом романтизма.

Назову еще Гюстава Флобера, появившегося где-то на стыке линий Бальзака и Виктора Гюго, назову Эдмона и Жюля Гонкуров, наименее классических из всех наших современных писателей, у которых нет предшественников, которые своеобразием своим обязаны изучению XVIII века, прочувствованного и отраженного художниками нашего времени; и, наконец, нас, писателей младшего поколения, — но мы слишком еще вовлечены в борьбу, чтобы нас можно было классифицировать и судить о нас беспристрастно.

Как мы видим, обе линии обозначились весьма определенно. Я отдаю себе отчет, что для того, чтобы меня поняли, мне приходится непременно относить писателей к той или иной группе. Но вообще-то говоря, если я назвал родоначальниками современной литературы Дидро и Руссо, то, повторяю, я сделал это, лишь чтобы показать, что натурализм и романтизм, оба отправляются от одного и того же пункта — от протеста против классического канона. Только сразу же после своей обоюдной победы над классицизмом романтики и натуралисты стали противниками так же, как в наше время — оппортунисты и несогласные.

В области философии романтики останавливаются на деизме: они верны абсолюту и идеалу; это уже больше не суровые католические догмы, это начатки ереси, лирической ереси Гюго и Ренана, для которых бог — и повсюду и нигде. Натуралисты, напротив, обращаются к науке. Они отрицают всякий абсолют, и идеалом для них является только изучение и познание еще не познанного. Одним словом, далекие от того, чтобы отрицать существование бога и приуменьшать его роль, они оставляют его про запас, как некое последнее средство разрешить все человеческие проблемы. Вот из-за чего идет спор.

Все, что я только что изложил здесь, очень скучно; потому я и не торопился писать об этом на страницах «Фигаро». Вы видите, что в натурализме нет даже никакого задора, который мог бы придать ему интерес. Увы! Все сводится только к вопросам философским и научным.

Но хуже всего то, что за этим сам я окончательно исчезаю. Так может ли пострадать мое тщеславие, то легендарное тщеславие, над которым столько смеются мои друзья! Боже мой! Да я же ничего не придумал, даже самого слова «натурализм», которое встречается еще у Монтеня в том самом значении, какое мы придаем ему в наши дни. Слово это уже тридцать лет как употребляют в России,[5] его можно найти у двух десятков критиков во Франции, в особенности же у г-на Тэна. В один прекрасный день я стал повторять это слово, говоря по правде, очень часто, и вот теперь все насмешники находят его смешным и покатываются со смеху. Что за милые шутники!

Если я не создал этого слова, то еще меньше можно говорить о том, что я создал само явление. Только лирическим поэтам вроде Виктора Гюго свойственно воображать, что они нашли целую литературу у себя в кармане.

Романисты-аналитики моего толка слишком хорошо знают, что литературная эволюция создается обществом и что писатель, как бы гениален он ни был, всего-навсего простой рабочий: он приносит свой камень и, насколько позволяют ему силы, продолжает строить старое национальное здание. «Ты непременно чей-нибудь сын», — говорил Альфред де Мюссе, настоящий поэт, чьи глубоко человечные творения останутся жить и тогда, когда иные, куда более велеречивые, но искусственные, рассыплются в прах. От всех гордых словес Ронсара останется всего несколько трогательных строф.

Но я не являюсь главой школы и весело открещиваюсь от этого титула. Еще до Дидро у меня было тридцать шесть тысяч отцов, да и после у меня тоже были великие учители. Видали вы когда-нибудь человека, которого помимо его желания хотят сделать главою школы? Нет? Ну, так взгляните на меня! Напрасно я кричал со всех колоколен, что нет никакой школы, никаких учеников, — наши газетчики оказались глухими и продолжали разыгрывать свою комедию. Они, разумеется, думают, что она остроумна, — и не очень-то они разборчивы.

В действительности, однако, все очень просто. Я только критик, не больше. В качестве такового я изучал нашу современную литературу и поневоле столкнулся с вопросом о ее истоках, о направлении, в котором она, по-видимому, движется. В моих исследованиях меня более всего интересовало общее развитие духовной жизни, то великое движение, которое происходит в обществе под влиянием причин личных и исторических. Таким образом, начав с XVIII века, я в конце концов установил, что натурализм развивается: развитие это сначала проявилось в романтическом бунте, а в наше время привело к внедрению в литературу научных методов наблюдения и эксперимента.

Прочтите внимательно Сент-Бева: какой крик страдания вырывается у него, когда он замечает внутреннее крушение романтизма. Он боролся в первых рядах, он был уверен, что начинается возрождение литературы, что теперь в течение нескольких веков она будет здоровой и сильной, — и вдруг всего за несколько лет романтизм рушится, превращается в карикатуру, в какое-то безумие. Сент-Бев в ужасе; он бросается назад в эпоху классицизма. Он не понял Бальзака, он отверг будущее. Нет! Будущее — за Бальзаком и за его последователями, вот и все. Я всегда довольствовался тем, что утверждал этот факт. Мое кредо в том, что натурализм, — я имею в виду возврат к природе, дух науки, проникший во все области нашего знания, — это движущая сила XIX века. Добавлю, что романтизм первого периода, безумствующий и поэтический, должен неизбежно привести к натурализму, ко второму периоду, позитивистскому и точному. Это вопрос одного только порядка: крепкое государство должно победить любой бунт, дабы не потерпеть окончательного краха.

А что сказать о бранных словах, об оскорблениях, о натурализме репортеров и хроникеров? Этот позабавнее. Он поставляет разные материалы для театральных обозрений истекшего года и фантастические вымыслы для передовиц. Это натурализм парижских насмешников. Парижу непременно нужна игрушка.

Сидя в своем углу, я больше всего веселюсь, когда самый обыкновенный забавник притворяется серьезным, делая вид, что все понимает, и пускается в самые вздорные эстетические суждения по поводу натурализма. Он проводит грань: есть хороший натурализм и натурализм дурной; это все равно что сказать, что наука сводится к вопросам приличия: одно вещество соединяется с другим, но его просят не очень при этом усердствовать, ибо рядом дамы. Умоляю вас, поймите раз навсегда! Натурализм всего-навсего метод, и даже меньше того — это путь развития. Сами произведения — уже особая статья.

Ну а теперь нападайте на мои романы, если они вас возмущают. Они противны, отвратительны, мерзки: тем хуже для меня! Это не имеет никакого отношения к натурализму. Я не такого высокого мнения о себе, чтобы считать, что представляю собой целую литературу. Что за безумие — все мельчить и на примере моей скромной персоны судить о литературной эволюции, которая длится уже сто лет! Ах, черт возьми, я пишу то, что считаю нужным писать; за это меня будут судить. Но раз я не беру на себя ответственности за произведения, которые издаются где-то рядом, я не собираюсь возлагать ответственность за мои произведения и на литературу моего времени.

Итак, в качестве критика я устанавливаю развитие натурализма, который отделился от романтизма и в настоящее время торжествует. Это развитие неоспоримо. Что же касается меня как романиста, то здесь я верю только таланту. Процессы эволюции проходят и сменяют друг друга, а произведения остаются. Взрастите в себе большой талант, постарайтесь сказать правду о вашей эпохе: в этом и заключается бессмертие. А если ко мне и дальше будут приставать, я признаюсь, что по гордости моей я мечтаю об одном: быть среди всей анархии нашей литературы миротворцем идей и формы, одним из солдатов порядка, классиком, который трудится над созданием государства прочного и окончательного, построенного на научной основе.

ЭДМОН ДЕ ГОНКУР

© Перевод А. Шадрин

Я познакомился с ним давно. Это было после «Анриетты Марешаль», я в первый раз был на завтраке в том самом доме в Отейле, которому Эдмон де Гонкур посвятил свои два тома.

Тома эти только что вышли в свет. Они еще не успели остыть и дышат страстью художника и влюбленностью коллекционера.

Оба брата наполняли тогда этот дом своим жизнерадостным трудом, своей горячностью в литературной борьбе. Позднее, после смерти Жюля, неожиданной, как удар грома, я снова увидел этот дом, такой печальный, такой опустевший. Оставшись одни, вырванный из жизни, Эдмон перестал уделять ему внимание. У него уже не хватало мужества поддерживать обитель искусства, о которой оба брата мечтали, уединившись в этом зеленом уголке Парижа. Смерть явилась, едва только успели расставить по местам мебель.

Потом прошли годы, дом понемногу стал возвращать хозяина к жизни. Он испытывал страх ко всякой литературной работе, какое-то отвращение к ней. Мы видели, как он, в деревянных башмаках, подолгу возился в саду, как он взбирался на стремянку, чтобы развесить рисунки. Коллекционер в нем ожил, он окружил себя изящными шедеврами XVIII века, диковинами Дальнего Востока. И так вот он однажды снова очутился за своим рабочим столом среди тончайших произведений искусства, столь способных возбуждать его дарование, и, опьяненный ими, вернулся через образы к мыслям.

Дом этот спас писателя. Так поговорим же об этом доме, где трепещет живая душа человека. Понимаешь нежность хозяина к этим стенам, понимаешь, почему он посвятил им два тома, озаглавленные: «Дом художника». Эта нежность ощущается в книге и сейчас, и он точно выразил свою мысль на первой странице состоящим из одной фразы предисловием: «Почему бы в наше время, когда вещи, о скрытой печальной жизни которых говорит римский поэт, так широко причислены современной описательной наукой к „Истории Человечества“, почему бы не написать историю вещей, среди которых протекает жизнь человека?»

Как это хорошо разъясняет Эдмон де Гонкур, свойственная всем нам любовь к уюту сводится к любви к безделушкам. Работая, люди проводят целые дни за своим столом, и глаз их отдыхает только на окружающей мебели и на четырех стенах. И если они — художники, если у них есть потребность в вещах красивой расцветки и тонкой работы, они инкрустируют мебель бронзой, вешают на стены картины, изделия из фаянса, расшитые шелка.

Стоит только открыть двери дома в Отейле, как чувствуешь, что попал в жилище художника, который уединился, одержимый страстью к искусству, к литературе. Перед нами не какой-нибудь вестибюль буржуазного дома с голыми стенами, с банальною обстановкой. Вестибюль этот оживляют и словно согревают фаянс, бронза, особенно фукузы — квадратные шелковые салфеточки, в которые в Японии завертывают подарки. Среди них есть чудесные, особенно одна; на ней изображены два голубка, вышитые до того тонко, что «когда на них играют солнечные лучи, перья блестят, как настоящие».

Направо — столовая. Она вся затянута гобеленами, которые когда-то украшали собою садовый павильон, где играла музыка. Мебели совсем мало: стол и восемь стульев работы Мазароза, в одном углу — розового дерева сервант, в другом — большой японский экран. На камине, между двумя тронными подсвечниками с гербом какого-то кардинала, — маленький бюст работы Фальконе.

Помню, как в этой столовой Жюль де Гонкур читал мне незадолго до смерти только что написанную «Госпожу Жервезе», эту полную проникновенного анализа книгу, неуспех которой ускорил его кончину. Здесь же, только позднее, наш покойный друг, по которому все мы скорбим, Гюстав Флобер, во время весенних завтраков метал громы в «ненавистников литературы». Тут бывали Доде и Тургенев. Восхитительные дневные часы, проведенные в этом доме, стали сейчас одним из самых дорогих мне воспоминаний.

Потом входишь в гостиные — маленькую и большую, — обе выходят в сад. После долгих колебаний Эдмон де Гонкур затянул их андриноплем; двери и карнизы он выкрасил в черный цвет, и они отливают зеркальным блеском, как дверца кареты. Этим он достиг равновесия, гармонии черного и красного, на фоне которых резко выделяется яркое золото старинных рам и желтоватая белизна старинных рисунков. В этих двух комнатах тоже мало мебели. Изумительный гарнитур в большой гостиной: широкий диван и десять глубоких кресел; на спинке каждого кресла — сцены из басен Лафонтена, вытканные в Бове по рисункам Удри. В середине комнаты настоящее чудо — японская бронза, большая плоская чаша, отлитая в восковой форме, исключительной работы. А на камине и по углам — терракоты Клодиона, о которых Эдмон де Гонкур говорит с благоговейною нежностью.

В маленькой гостиной он провел страшные дни той и другой осады Парижа, когда снаряды, сначала пруссаков, а затем — версальской армии, падали на Отейль и поджигали дома. Подумайте, как должен был трепетать в эти дни коллекционер среди всех своих безделушек, книг и рисунков! Его коллекция эстампов XVIII века, как он сам говорит, — его гордость и радость. Эти прелестные рисунки развешаны в гостиных, на лестнице, в комнатах; но большая часть их хранится в пухлых папках — около четырехсот рисунков, представляющих французскую школу XVIII века во всех ее направлениях и почти во всех образцах, — самые значительные рисунки всех мастеров, больших и малых. Эдмон составил очень обстоятельный их каталог, снабженный любопытными подробностями и дополненный различными анекдотами, рассыпанными на протяжении всего первого тома «Дома художника».

Лестница превращена в галерею музея. Стены ее, так же как и стены комнат, увешаны фукузами, какемоно, рисунками, большими фарфоровыми блюдами. На площадке первого этажа находится маленький шкафчик в форме сундука, в котором хранится великолепная коллекция японских альбомов. И я советую прочесть те пятьдесят страниц книги, которые Эдмон де Гонкур этим альбомам посвятил: это чудесное описание, выразительное, пылкое и восторженное, это переданные на нашем языке тонкости, восхитительные прихоти, нежные и словно трепещущие в воздухе штрихи японского искусства, которое наши художники не способны воспроизвести и которое под пером писателя открывается нам во всем его ярком своеобразии.

В кабинете, выходящем в сад, нашлось место только для книг. Комната эта кажется маленькой, ее узят полки — ими покрыты все стены. Надо сказать, что новые книги хранятся в шкафах во втором этаже, в кабинете собрано только то, что относится к XVIII веку: книги, рукописи, автографы, афиши, плакаты. Эдмон де Гонкур подробно описал самые примечательные из них, с которыми были связаны разные любопытные истории. И там тоже, в шкафу, занимающем целый простенок, — огромные папки, переполненные рисунками и эстампами. Я не говорю уже о бронзе, фарфоре, мраморе. Наконец, перед окном — рабочий столик, старинный столик, простой и хрупкий, среди всех этих художественных сокровищ. Позвольте мне процитировать несколько слов, которые нашли отклик в моем сердце — в сердце труженика: «Бедный стол, ты видел, в какое отчаяние нас повергали непокорные фразы и какую радость приносило слово „Конец“, написанное внизу, на последней странице стольких томов. Мой добрый деревянный друг, как связана с ним моя жизнь и как ласково я смотрю на него, вернувшись домой после продолжительной отлучки и после того, как долгое время не писал, — я прошу его, чтобы он был ко мне благосклонен, чтобы с его помощью снизошло ко мне еще раз писательское вдохновение».

Между кабинетом и спальней — будуар. Это очень маленькая комнатка, совсем белая от рисунков и фарфора на стенах. В спальне темнее: потолок и стены затянуты сплошь гобеленами; огромная — во всю комнату — кровать. Меблировка состоит «всего-навсего из двух обитых гобеленами кресел, консоли в стиле Людовика XVI редкостной формы, пузатого комода: красное дерево цвета темной крови совершенно исчезает за позолотой отделки»… Комната эта напоминает собой большую старинную шкатулку, одну из тех шкатулок, в которых крепким и сладким сном спит воздух минувшего столетия. Эдмон де Гонкур завершает эту главу такими вот грустными словами: «Когда человек становится старым, расслабленным, хворым, он должен создать для себя красивые комнаты, где болезнь выглядела бы не такой отвратительной и для других, и для него самого, и там, окруженный изяществом, дожидаться смерти, как истый эпикуреец».

Перейдя лестничную площадку, попадаешь в кабинет Дальнего Востока, комнату, которая выходит на улицу; именно там сосредоточены все сокровища коллекционера: драгоценные вещицы — японские, китайские, индийские, персидские. Можно подумать, что находишься в маленьком музее, — всюду витрины, этажерки, подставки. Разумеется, я только очень бегло могу все перечислить: нэцке, эти пуговки, эти крохотные резные фигурки из слоновой кости или из дерева, такой тонкой, такой чудесной по свежести своей работы; китайский фарфор, разные сосуды, вазы, вазочки, флаконы, бутылочки, блюда, чашки, шкатулочки, пиалы, кубки, экраны, горшочки всевозможных цветов: белые, желтые, зеленые, голубые; потом еще — круглые сацумские чаши из тончайшего каолина, вызывающие восторги коллекционера; потом — сабли, «эти восхитительные тонкие сабли, которые можно было бы назвать драгоценными орудиями самоубийства», с рукоятками самого диковинного чекана; потом — изделия из лака и всевозможные драгоценные безделушки из золота, серебра, слоновой кости, черепахи, горного хрусталя, табакерки, трубки, чернильницы, бонбоньерки, шкатулочки для лекарств и, наконец, в витрине — бронза, раритеты, которые Эдмон де Гонкур покупал, как, впрочем, и все остальные вещицы, едва только их успевали привезти с Востока.

Коллекционер сделал мне одно признание, с которым я не могу не считаться. Он решительно утверждает, что самым старинным из японских безделушек не больше ста лет. Японское искусство не имеет истории; еще в прошлом столетии оно было всего-навсего рабским подражанием китайскому. Но это не мешает нашему коллекционеру любить совсем еще юные шедевры этой артистической страны, где крестьянин из нескольких камней сооружает у себя на участке маленький каскад, сажает абрикосовое дерево с махровыми цветами и целыми часами способен наслаждаться его цветением под музыку струящейся воды, под стать художнику или поэту.

Жюль де Гонкур умер на втором этаже, в той самой студенческой мансарде, в которой он любил работать и которую избрал, чтобы в ней умереть.

Тут я закрываю «Дом художника» и прошу позволения привести довольно длинное письмо, которое Эдмон де Гонкур написал мне из Бар-на-Сене в июле 1870 года, спустя несколько недель после смерти брата. Письмо это нигде еще не было напечатано, я все время берег его, дожидаясь подходящего случая, чтобы познакомить с ним читателей, ибо оно представляет очень большой интерес и принадлежит к самым волнующим страницам в истории нашей литературы.

«Если бы, вернувшись домой, я не заболел, я бы ответил вам раньше, я бы повторил еще раз, как меня тронуло ваше самоотверженное сочувствие, я бы рассказал, как ваши два письма словно умиротворили мое страдание; я бы попросил вас — и это было желание моего брата, желание, которому болезнь и смерть не дали осуществиться, — от наших далеких отношений, от переписки, перейти к более тесной дружбе.

Перед глазами у меня ваше письмо, и, отвечая на вопрос о том, отчего он умер, мне хочется поговорить с вами, приобщить сердце друга к мыслям, которые приходили мне в голову, ко всем предположениям, которые я строил, к давним еще жестоким находкам и горьким открытиям, которые я теперь вспоминаю; и все-таки смерть его мне не очень понятна, — умереть так больше пристало бы не ему, а мне: я ведь меланхолик, мечтатель, а в нем было столько необузданного веселья, живости ума, логики, едкой иронии.

По-моему, брат умер от работы, и прежде всего — от совершенствования формы, от чеканки фразы, от отделки стиля. И сейчас еще вижу, как он берет отрывки, написанные нами вместе и вначале удовлетворявшие нас обоих, и трудится над ними часами, иногда целые полдня с упорством, доходящим порой до ожесточения, тут изменяя эпитет, там сообщая фразе определенный ритм, потом возвращаясь к чему-то снова, истомив, истерзав свой мозг погоней за этим совершенством, таким трудным, порою просто немыслимым для французского языка в тех случаях, когда надо передать какие-то современные явления и чувства. Помнится, после такой работы он подолгу не покидал дивана; совсем обессилев, он только молчал и курил.

Добавьте к этому, что, когда мы с ним писали, мы обычно запирались у себя на несколько дней, чтобы никого не видеть. Для меня это была единственная возможность создать что-либо значительное, ибо мы думали, что для того, чтобы роман удался, важнее всего не самый процесс писания, а его вынашивание, когда в вас неслышно кристаллизуются персонажи и вымысел обретает достоверность реальной жизни. Все это совершается только тогда, когда вы достигнете доходящего до галлюцинаций лихорадочного возбуждения, а для того, чтобы оно охватило вас, вам необходимо обречь себя на полное затворничество. Я и сейчас еще сохраняю веру в такой метод работы, единственно пригодный для романа, боюсь только, что он гибелен для здоровья.

Не забудьте также, что все наше творчество — и в этом, может быть, его своеобразие, своеобразие, за которое пришлось заплатить дорогою ценой, — возникло из нервного заболевания, что картины этого заболевания списаны нами с самих себя и что, вникая во все подробности собственной жизни, изучая себя, рассекая себя на части, мы достигли изощренно тонкой чувствительности, которую легко могли поранить даже самые ничтожные треволнения жизни. Я говорю „мы“, потому что, когда мы писали „Шарля Демайи“, я был болен еще тяжелее, чем он. Увы! Потом он меня опередил. „Шарль Демайи“! Удивительно это — на пятнадцать лет предвосхитить свою собственную судьбу! Благодарение господу, жизнь брата все же оказалась не столь ужасной.

Мысли его никогда не путались, чаще всего он просто становился невнимательным к окружающему и словно уходил, еще живой, всем своим существом в какую-то загадочную даль. Он был рядом, а я не ощущал его присутствия. Совсем недавно еще я спрашивал его: „Жюль, дорогой мой, где ты блуждаешь?“ — и он несколько минут молчал, а потом говорил: „В пространствах… в пустоте“. И, однако, когда мы вместе гуляли, утром того самого дня, когда с ним случился припадок, который его унес, он нашел слова, чтобы охарактеризовать встреченного нами прохожего; слова, какими художник говорит об оттенках неба.

Мне легче оттого, что я говорю вам о нем, у меня такое чувство, будто это смягчает мое горе, и я продолжаю.

Я все ищу причины его смерти и нахожу еще одну. Я был коллекционером, меня часто отвлекали от работы какая-нибудь безделушка, какой-нибудь пустячок.

У него не было такой собственнической страсти к произведениям искусства; коллекционировал он из уважения к тому, что любил я, из трогательного желания принести себя в жертву моим вкусам. Он не любил ни жизни за городом, ни общества: ему была свойственна какая-то вялость тела, она отвращала его от занятий, требовавших физического напряжения: фехтования, охоты, ходьбы. Таким образом, мысль его ни на мгновение не отрывалась от литературы — ни ради какого-либо удовольствия, ни ради другого занятия, ни ради чувства, ну, скажем, любви к женщине или детям; а когда литература приобретает такую исключительную власть над всеми помыслами человека, то, как это ни печально, медицина видит в этой единственной и навязчивой устремленности начало мономании.

Совершенно очевидно, что для человека такого склада, до такой степени влюбленного в литературу, живущего только мыслью о книге, которая должна выйти, только ради этой книги, всякая неудача, всякое разочарование должны были быть ударом, который он упорно старался скрыть от всех и от меня тоже; и не приходится сомневаться, что неуспех „Анриетты Марешаль“ и „Госпожи Жервезе“ губительно повлиял на его и без того болезненный организм.

Это особенно относится к провалу „Анриетты Марешаль“, очень чувствительному для него, ибо как раз в то время, полный решимости и энергии, он представил еще одну пьесу, которую писал между нестерпимыми приступами печени, и понял, что двери театра для него закрыты. Он ведь действительно считал, что у него есть призвание драматурга, считал, что ему удается диалог, чего я не могу сказать о себе, и должен откровенно признаться, что, на мой взгляд, он в этом отношении превосходит всех своих современников. И отказ этот пришел тогда, когда он рассчитывал взять реванш пьесой „Бланш де ла Рошдрагон“ („Отечество в опасности“), когда он готовился писать большие сатирические комедии на современные темы. Помню, это было его мечтой, одной из самых заветных: как только он выздоровеет, приняться за большую сатиру на современное общество — пьеса эта должна была называться „Брехня“ — и одновременно работать вместе со мною над романом, который должен был стать продолжением „Жермини Ласерте“. Я не знаю никаких других причин его смерти — все дело было в сознании, в состоянии духа.

Женщин он знал только в ранней юности; он ни разу не выпил и стакана спиртного: единственно, чем он злоупотреблял в жизни, так это табаком, правда, самым крепким и ядовитым, — мы оба одурманивали им себя в перерывах между работой. Но верно ли, что табак и прочие злоупотребления влияют на человека так, как это утверждают иные врачи?

Я все время мысленно возвращаюсь к страшным словам, сказанным однажды Бени Бардом, лечившим его врачом, который изучил столько разновидностей нервных болезней: „Десять лет половых излишеств, десять лет алкоголизма, десять лет злоупотребления чем бы то ни было не способны так подорвать здоровье человека, как один час, один-единственный час душевного потрясения“.

Об этом надо подумать всем нам, писателям, в частности вам, — вы ведь тоже заняты литературой, и нервы у вас не в порядке. Надо время от времени отвлекаться от работы, преодолевать умственное перенапряжение, утомляя себя физически, давать волю таящемуся в вас животному началу и заставлять его брать из физической жизни все, что вы только можете ому предоставить, добиться того, чтобы кожа ваша покрылась бронзовым налетом. В нашем трудном ремесле это необходимые условия для того, чтобы жить, чтобы продлить свою жизнь, чтобы осуществить все, что вы вправе получить от природы вашего таланта, — то счастье и ту награду, в которых она отказала моему брату».

Это замечательное письмо, и надо быть художником, чтобы понять то глубокое волнение, которым оно пронизано, и весь ход мысли потрясенного отчаянием человека.

Я привел его целиком, ибо дом в Отейле был бы пуст, если бы, описывая этот дом, я ничего не сказал о тени умершего брата, о милой тени того, по ком пролито столько слез. Тень эта встречает вас во всех комнатах, — она в столовой и гостиных, она все еще сидит за письменным столом в кабинете, она блуждает по лестнице и перед витринами с коллекциями. Это она смягчает и согревает воспоминаниями жилище старого холостяка, которое без нее было бы совсем холодным, ибо женского тепла в этом доме нет.

Теперь завеса приоткрылась. «Дом художника» продается во всех магазинах; книга эта стала достоянием публики. Но я убежден, что только людям утонченного вкуса она может прийтись по душе. Она проникнута благородством, благоговением перед искусством и перед трудом и написана своеобразнейшим стилем. И писатель-романист, проложивший своими шедеврами новый путь нашей литературе, может праздновать теперь полную победу.

СЕАР И ГЮИСМАНС

© Перевод А. Шадрин

Приходилось ли вам когда-нибудь задумываться над тем, как создаются легенды? Это совсем особое порождение человеческой глупости и лени. Просто удивительно, в какие одежды рядят каждого нового человека в нашем мире, в мире книг, театров, газет. Репортеры уходят с тяжелым багажом ошибочных сведений. Вслед им являются хроникеры — те переиначивают на свой лад их изначальную ложь, стараясь, чтобы все выглядело как можно забавнее; наконец, уже по проторенной колее скачут все остальные, всячески преувеличивая, непререкаемо утверждая истинность самых невероятных вымыслов.

Уже несколько лет я наблюдаю, как постепенно складывается одна из таких легенд. Это любопытный пример того, о чем я только что говорил. Встретились пятеро молодых писателей: Ж.-К. Гюисманс, Анри Сеар, Ги де Мопассан, Леон Энник и Поль Алексис; литературная жизнь сблизила их, и по вечерам они встречались у меня, у своего старшего собрата. И вот мало-помалу, не имея о них ни малейшего представления, даже не дав себе труда заглянуть в их книги, единственно ради того, чтобы развеселить читателя, репортеры и хроникеры превратили их в бог весть каких жалких марионеток, пресмыкающихся в грязи перед своим мэтром. Какой-то шутник, которому не хватило материала для статьи, написал о них заметку: все ему поверили, — не только болтуны, но и люди серьезные.

Итак, родилась легенда, что эти пятеро молодых писателей похожи друг на друга, что это пять голов, вырезанных из одного куска дерева. Мнение сложилось, появились готовые фразы, не делающие разницы ни между отдельными произведениями, ни между их авторами. Самое поразительное во всем этом, что все пятеро — люди совсем различного склада, что вообще-то говоря ни один из них не походит на другого ни чувствами, ни мыслями.

Я должен когда-нибудь рассказать об этом происшествии, об этом столь характерном для нашей литературы случае. Но пока что, коль скоро у меня есть возможность, я поговорю о Ж.-К. Гюисмансе и об Анри Сеаре, я попытаюсь за один присест набросать литературные портреты этих столь различных людей, двух «учеников», которых завтра признают самобытными мастерами. Недавно вышел роман Гюисманса «Семейный очаг». На этой неделе выйдет первый роман Сеара «Чудесный день». Присмотримся к этим писателям и вместо того, чтобы потешаться над ними или осыпать их оскорблениями, оценим их по достоинству.

За спиной Гюисманса уже несколько томов: «Ваза с пряностями», «Марта», «Сестры Ватар». Это уже вполне сформировавшийся художник, это успевшее проявить себя самобытное дарование, и критик, обладающий известным чутьем, мог бы написать об этом писателе исследование точное и основанное на документах. Как бы не так! Неужели вы думаете, что наши милые критики сколько-нибудь утруждают себя документами. Да они не всегда читают и самые книги, о которых пишут, а уж если читают, то не дают себе труда вникнуть в их содержание.

Вас, например, уверили, что романист Гюисманс — писатель очень грубый, что он подбирает все нечистоты нашего языка, находя удовольствие в самой большой распущенности, на какую только способно искусство.

Вам показали его в грязной блузе и картузе, выгребающего помойные ямы литературы. Во всем романе «Сестры Ватар» увидели только пресловутых «мочащихся кошек», которые фигурируют на третьей или четвертой странице. Дальше этого ни один критик не пошел, и все только повторяли друг друга. Легенда родилась: Гюисманс пишет — да простится мне это слово — по-свински.

Так знайте же! В действительности Гюисманс тонкий мастер языка, один из замечательных стилистов, один из самых изощренных наших писателей. По яркости и силе письма он сумел даже превзойти своих старших сотоварищей, он пошел дальше их, создав более изысканные обороты, более волнующие образы, более животрепещущие изображения людей и обстановки. Ну и отличается же наша критика: что ни выстрел, то мимо; когда она заявляет: «Этот человек не умеет писать», — вы сейчас же начинаете думать: «Черт возьми, какой это, должно быть, тончайший стилист!»

Голландец по происхождению, Гюисманс несет в нашу французскую литературу темперамент большого колориста, по духу своему напоминающего Рубенса и Рембрандта. Я почти не знаю в литературе более красочного письма. Жизнь он воспринимает глазами, он все переводит в зрительные образы, это поэт ощущений, которые неимоверно вырастают у него под пером. Считать его писателем грубым — невероятная глупость, ибо если он и выходит на улицу, то видит эту улицу пышущей жизнью, он говорит о ней, как влюбленный художник, которого опьяняет солнечный свет. Ничего заурядного, банального, напротив, его недостаток — избыток всего редкостного, изощренного, исключительного. Он все утончает сверх меры, он сверх меры терзает свои фразы, занимаясь поистине ювелирной работой.

Разумеется, как всякий художник, он погружен в свой материал. Он видит таящееся в человеке животное, как видит наблюдатель, который не идет дальше документа. В книгах его мало анализа, они состоят из одних картин. Психология отступает на второй план, а иногда и вовсе отсутствует. Это только очень живое изображение действительности, того, что он ощутил и увидел, и все увиденное приводит его к жестоким выводам, к мысли о нашей ничтожности и о нашем убожестве, причем романист далек от того, чтобы чему-нибудь поучать.

Но подите объясните педантам из Нормальной школы, о которых я не так давно говорил, что в Гюисмансе больше философии, что он ближе к жизни, чем все эти ученые мужи, вместе взятые. Эти тупые доктринеры слишком толстокожи, чтобы что-нибудь понять в литературе.

Перед нами «Семейный очаг» — последнее произведение молодого романиста. Это всего только страничка жизни, самая банальная и вместе с тем самая трагическая. Вернувшись однажды ночью домой, муж застает жену в постели с любовником. Он не убивает ни того, ни другую, уходит, возвращается к холостяцкой жизни, сближается со своими прежними любовницами. Потом, однажды вечером, когда жена приходит к нему переговорить о каких-то общих делах, он поддается порыву страсти и сходится с нею снова. Вечное страдание и вечный идиотизм жизни возобновляются.

Я не знаю сюжета более простого и правдивого. Это — наши радости и наши страдания. Именно так живут обыкновенные люди. Какого бы вы ни выдумали героя, сколько бы ни заставляли д’Артаньяна колесить по свету или Клода Фролло рыдать от жестокой страсти к Эсмеральде, сколько бы вы ни скорбели вместе с Лелией на вершинах романтической страсти — вы не проникли бы в такие глубины человеческой жизни. Роман этот не пленяет нас так, как создание фантазии, но он захватывает и потрясает, ибо сплетен из нашей плоти и крови.

Посмотрите на изображенную в нем чету, на Берту и на Андре. Жена — худосочная горожанка, которую в объятия любовника бросила не страсть, а обыкновенная глупость; впрочем, когда она хочет уйти к нему, любовник приходит в ужас и сразу с ней порывает. Что же касается мужа, то он старается снова уцепиться за жизнь и пускается для этого в разного рода эгоистические расчеты, в то время как душу его терзают незаглохшие страдания. Он снова нанимает свою прежнюю служанку Мелани, пытается насладиться счастьем человека свободного и одинокого, а потом обстоятельства складываются так, что он роковым образом снова подпадает под иго женщины, которое думал сбросить. Место жены заступают случайные женщины, а потом в один прекрасный день — сойдясь со своей прежней любовницей Жанной, он снова оказывается в плену у семейной жизни со всеми ее заботами. Так для чего же бросать одну и искать другую? Жанна уходит от него, и все рушится. Андре остается только снова сойтись с Бертой. Он в том же положении, в каком был в то самое утро, когда покинул домашний очаг и ушел, ожесточившийся и отупевший после измены жены. Только за спиной у него на этот раз еще больше горя и больше грязи. Жестокая логика, страшный, при всем своем простодушии, вывод.

Гюисманс больше показывает нам факты, чем их анализирует. Он изображает их с огромной силой, в стиле его есть какое-то неистовство. Иные страницы, несомненно, выдают в нем большого писателя. В других, например, в тех, где два друга, Андре и Сиприан, вспоминают годы, когда они учились в коллеже, много страсти и гнева, граничащих с подлинной патетикой. Весь эпизод, где фигурирует маленькая Жанна, исключителен по той изящной манере, с которой писатель изображает чувственность. А сколько замечательных подробностей, сколько уверенных, зрелых наблюдений, какое глубокое ощущение современного Парижа, не говоря уже о заключительной сцене примирения Андре и Берты, где сквозь все проступает трусливая потребность в счастье, тупая, яростная, трепещущая плоть мужчины и женщины.

«Нездоровая литература» — скажут мне. Да, может быть. Тут есть выискивание патологических случаев, интерес к ранам, изъязвляющим человека. Но никто не хочет замечать, что если как романист автор и ищет в человеке животного, то как художник он наделен тончайшей чувствительностью и пишет удивительным языком.

Анри Сеар уводит нас в область чистой психологии. Это человек иного склада, он мыслит совсем иначе. И пусть на нем сказывается общее с Гюисмансом образование, чтение и беседы, послужившие к их сближению, характеры их чрезвычайно различны и, можно сказать, даже противоположны.

Сеар — это дитя Парижа; он вырос в благополучной буржуазной семье, приехавшей из провинции еще до рождения писателя. Некоторое время он изучал медицину. Наука оказала на него влияние, у него есть потребность в логике при том, что он скептически относится к достоверности полученных знаний. Это наблюдатель и экспериментатор, который считает научный метод единственно достойным человека положительного, но который хорошо понимает все неудобства этого метода и сильно сомневается в том, что человечество в конечном итоге придет к счастью. В нем есть черты, характерные для всего поколения: наши начавшие развиваться науки плодят скептиков, но скептиков храбрых, готовых исследовать факты до конца.

Художник в нем — на втором плане, на первом — психолог. Сеар читал Флобера и Гонкуров; подобно Гюисмансу, он пришел в восторг от их книг после первого же прочтения, заимствовал их выразительные средства, их методы наблюдения и стиль. Но здесь уже нет никаких крайностей, столь характерных для Гюисманса, — ни в самых картинах, ни в сюжете; напротив, здесь чувствуется потребность в равновесии, более тяжелая и вместе с тем более устойчивая походка. Разумеется, изобилуют пейзажи, описания по-прежнему тянутся страницами; но преобладает над всем развитие мыслей, персонажи непрерывно занимаются самоанализом и излагают свои мысли вслух. Сеар гораздо сильнее в понимании движений души, чем в изображении материального мира.

Это и делает его очень тонким и проницательным критиком. Его перу принадлежат примечательные статьи в газетах, и если бы их читала широкая публика, они, несомненно, каждый раз вызывали бы живой отклик. Сеар человек очень осведомленный и одержимый страстью тщательно разбираться во всем, что у него под рукой. В этом таится и опасность — в несколько примитивной рассудочности, в самой его идеологичности: вместо того чтобы исходить из чувств, он нередко прибегает к построениям чисто головным, а в романе это всегда приводит к известной натянутости и ходульности. И подумать только, что нашлись люди, решившие, что Сеар состряпан из того же теста, что и Гюисманс. Вот чудаки-то!

«Чудесный день» — это замечательное начало. Сеар сразу же сумел достичь крайней степени тон простоты, которую все мы, люди старшего поколения, искали в литературе. Нас обвиняют в том, что нам не хватает воображения, — возможно; во всяком случае, мы не гонимся за воображением, мы выбираем только правдивые сюжеты, одни только факты, стараясь в самое простоту их вложить как можно больше общечеловеческих качеств. Так вот я в самом деле думаю, что теперь трудно будет превзойти Сеара, построить целый роман на еще более простой основе. Наши критики решили, вероятно, что это сделано на пари.

Госпожа Дюамен, жена архитектора, женщина вполне порядочная, не блещущая умом, однажды, снедаемая скукой и вожделением, соглашается на свидание с живущим по соседству коммерсантом г-ном Трюдоном. И вот в воскресенье, когда мужа нет дома, она назначает ему встречу на мосту Берси, завтракает с ним в ресторане Маронье, а когда г-н Трюдон становится слишком настойчивым, оказывает ему сопротивление — он делается ей противен и только выводит ее из себя. Начинается ливень, разражается гроза, и им приходится просидеть целый день в отдельном кабинете; оба недовольны, — оба до смерти надоели друг другу. Потом, в фиакре, когда они едут домой, желание овладевает ими снова, и расстаются они очень нежно. Г-жа Дюамен возвращается к себе, ныряет под одеяло к мужу, который уже лег, и в темноте предается мечтам, слыша, как живущий над ними Трюдон, которого ее упорство довело до отчаяния, предается любви с подобранной им на улице проституткой.

Как, и это все? Да, все. Но тогда выходит, что автор посмеялся над читателями? Ничуть; смеяться он не хотел, как не хотел и потакать их вкусам. Мне кажется, он просто задался целью придать интерес самому банальному происшествию, рассказав его, вызвать какие-то глубоко человеческие чувства. И ему действительно удалось сделать из пошлой истории г-жи Дюамен целый роман — роман о мещанке, которой в один прекрасный день приходит в голову отведать страсти и которая возвращается к своей повседневной жизни счастливая этим, хоть и не состоявшимся, адюльтером.

Вчитайтесь в роман, проследите в нем тонкий и глубокий анализ. Это настоящий трактат по психологии, в основу которого легли мелочи обыденной жизни. Конфликт начинается в нем с первых встреч г-на Трюдона и г-жи Дюамен. Все описано очень подробно: бал, на котором они встречаются, их свидание, ожидание на мосту Берси, потом — их долгое вынужденное заточение в кабинете ресторана, где вместо того, чтобы насладиться радостями, о которых оба мечтали, они переживают невыносимую муку, что, кстати сказать, весьма нравственно и поучительно для мещанок, которых романы гг. Фейе и Шербюлье почти что толкают на адюльтер. Но больше всего меня поразила одна сцена, написанная первоклассно с точки зрения анализа чувств: г-жа Дюамен и Трюдон едут в фиакре, в полном изнеможении, оттого что не предались греху, и сердца их сжимаются при мысли, что им предстоит расстаться после долгих томительных часов, которые теперь обретут для них сладость воспоминания. Вместе с ними вы от души сочувствуете жалкому людскому счастью, которое ежеминутно ускользает, чтобы никогда больше не вернуться. А какой страшный своей банальностью конец: г-жа Дюамен на супружеском ложе подле храпящего мужа слышит, как у нее над головой красавец Трюдон завершает свой день в объятиях проститутки! Здесь одно только описание происходящего становится на редкость красноречивым обвинительным актом глупому мещанскому адюльтеру. Сеар начал с романа, который, — говорю это, не боясь ошибиться, — будет иметь успех, ибо он пронизан отчетливо выраженной мыслью и отмечен печатью большого своеобразия. В романе нашли себе выражение крайности; вот почему он стоит особняком и обращает на себя внимание.

И тем не менее легенда делает свое дело. Сеара и Гюисманса неразрывно связали с Энником, Алексисом и Мопассаном. Остальными я займусь в другой раз, не обольщая себя, однако, надеждой, что публика сразу изменит после моих слов тем готовым суждениям об этих писателях, которые она почерпала из газет.

К тому же будущее — за моими молодыми друзьями. Пусть пишут — их будут знать.

АЛЕКСИС И МОПАССАН

© Перевод А. Шадрин

Я обещал представить широкой публике пятерых молодых писателей, которых забавы ради присяжные шуты нашей прессы изображают в карикатурном виде, выдавая их за моих учеников. Я уже говорил о Гюисмансе и Сеаре. Сегодня на очереди Ги де Мопассан и Поль Алексис.

С Мопассаном я познакомился у Флобера. Это было что-нибудь около 1874 года. Он только что окончил коллеж; в нашем литературном кружке он еще никем не был замечен. Иногда в воскресенье, после двух часов, мы являлись в маленькую квартирку на улице Мурильо, в эти узенькие комнаты, окна которых смотрели в тенистый парк Монсо. Мопассан чаще всего уже был там — он приходил позавтракать со своим учителем; каждую неделю он читал Флоберу новые литературные опыты, а тот заставлял его основательно переделывать недостаточно хорошо звучавшие фразы. В нашем присутствии он старался не обращать на себя внимание, говорил мало, слушал с умным видом славного малого, который чувствует свою силу и все берет на заметку.

Впоследствии мы все стали товарищами, и он просто поражал нас рассказами о своих подвигах. Среднего роста, коренастый, мускулистый, румяный, он был тогда заядлым гребцом и, для собственного удовольствия, проходил за день двадцать лье по Сене. Кроме того что он был неотразим как мужчина, он рассказывал умопомрачительные вещи о женщинах, занимал нас описаниями потрясающих любовных похождений, от которых наш добрый Флобер хохотал до упаду.

До того времени мы даже не задавались вопросом, есть ли у Мопассана талант. Мы знали кое-какие его стихи, написанные специально для мужчин, — но ведь преуспеть в этом жанре не так уж трудно. Поэтому мы были поражены, когда он напечатал маленькую поэму «На берегу», где были черты первоклассного писателя, редкая простота и уверенность письма, обличавшие зрелого мастера. С этих пор он стал для нас что-то значить; среди писателей молодых, выросших у нас на глазах, он оказался одним из самых даровитых; он был больше всех других наделен смелостью и силой, нужными, чтобы продолжать дело литературы своего времени, приняв его из рук старшего поколения.

Другим удивившим нас произведением, другим откровением для нас стала «Пышка», новелла, которую Мопассан поместил в сборнике «Меданские вечера». Когда я последний раз говорил с Флобером в Круассе, он сказал: «Мопассан только что написал новеллу, и очень хорошую, вам понравится». Когда я получил наш сборник уже в напечатанном виде и прочел ее, я пришел в восхищение; разумеется, то была лучшая вещь из всех шести; в ней есть уверенность, своя манера, психологический анализ, тонкий и проницательный, делающие этот рассказ маленьким шедевром. Словом, «Пышки» оказалось достаточно, чтобы в глазах просвещенных читателей Мопассан выдвинулся в первые ряды и стал одним из многообещающих молодых литераторов.

Вот каков его характер: нормандская кряжистость, полнокровие, писательский аристократизм в стиле. Разумеется, он многим обязан Флоберу, приемным сыном которого он был в последние годы. Но у него есть присущая ему одному манера, присущие ему одному черты, сквозившие уже в его первых стихах; сейчас они утверждаются в прозе, — это мужественность, смакование чувственной страсти, которой полыхают его лучшие страницы. И в этом нет никакой нервической извращенности, одно только желание, сильное и здоровое, это — свободная, земная любовь, жизнь, широко раскинувшаяся на солнце. Это придает всему, что он пишет, особый, очень яркий отпечаток крепкого здоровья и хорошего настроения, к которому порою примешивается желание немного прихвастнуть.

Недавно вышел сборник новелл Мопассана «Дом Телье».

Я не стану распространяться о первой новелле, по которой он назван. Речь идет о владелице известного заведения, приведшей пять своих девиц в деревенскую церковь соседнего департамента, где племянница ее должна принять первое причастие; с этой минуты внимание автора сосредоточивается на вырвавшихся на свободу девицах, на их молодости, оживающей на лоне природы, на чувстве благоговейного умиления, которое овладевает ими в маленькой церквушке с такой силой, что рыдания их обращают на себя внимание присутствующих. Это — исключительный по своей тонкости психологический анализ, и вся рассказанная Мопассаном история, которая заканчивается возвращением этих женщин, счастливых, помолодевших, овеянных свежим воздухом, останется документом, представляющим большой интерес для физиолога и психолога.

Вы спросите меня: «Зачем понадобилось выбирать подобные сюжеты? Неужели нельзя было написать о женщинах честных?» Конечно, можно было. Но мне кажется, что Мопассан избрал этот сюжет потому, что ощутил какую-то очень человечную ноту, потрясающую самые основы бытия. Несчастные женщины, рыдающие на коленях в этой церкви, прельстили его воображение как великолепный пример того, как воспитание, полученное в юные годы, берет верх над самыми дурными привычками; к этому присоединяется еще особая впечатлительность женщины, потребность в чудесном, вера, которая продолжает теплиться даже в самой отвратительной повседневности. У писателя и в мыслях не было смеяться над религией, напротив, он, пожалуй, скорее изобразил ее могущество. Это целый эксперимент — философский и социальный, — проделанный смело и вместе с тем с большим тактом.

Среди остальных новелл, входящих в состав этого сборника, мне больше всего нравятся «История служанки с фермы» и «В семье». Я не могу здесь подробно на них останавливаться. В первой — служанка, после того как у нее родился ребенок от батрака, выходит замуж за своего хозяина, от которого хочет скрыть ребенка. Но тот потом усыновляет малыша и души в нем не чает. Во второй — мещанская семья жадно набрасывается на наследство старухи матери, засыпающей летаргическим сном; пробуждение ее для всех — как удар грома. Что мне нравится в этих рассказах, так это их чудесная простота. Особенно выделяется великолепное начало «Истории служанки с фермы», написанное широкой кистью и очень просто. Я советую романистам, которые привыкли смотреть на наших крестьян глазами Гомера, Шекспира и Гюго, прочесть эти несколько страниц, чтобы почувствовать атмосферу нашей деревни.

Словом, в новом сборнике Мопассан все тот же мастер психологического анализа, тот же, уверенный в своей силе автор «Пышки». Несомненно, это один из самых уравновешенных и здоровых характеров среди писателей молодого поколения. Надо, чтобы он написал теперь роман, большое произведение, в котором мог бы в полной мере показать свой талант.

А сейчас покинем Нормандию, родину Мопассана, и перенесемся в Прованс, откуда в октябре 1869 года приехал Поль Алексис. Другие края, другие люди.

Когда он появился среди нас, это был студент, только что окончивший юридический факультет и наперекор желанию родителей бросившийся в литературу. Он попросту бежал из дому, увлеченный грандиозными планами работы. Сколько я видел уже таких провансальцев: в двадцать лет они попадают в Париж и твердо убеждены, что их ждет успех! Я узнаю в этих юношах, приехавших из моих родных мест, свою молодость, те восхитительные дерзания, которыми полон наш солнечный край.

Впрочем, надо сказать, что Поль Алексис, человек близорукий и рассеянный, вовсе не был классическим типом провансальца, живого, буйного, готового все сокрушить. Когда другой уроженец Экса, поэт Антони Валабрег, опубликовавший впоследствии замечательные стихи, привел его ко мне в один из осенних вечеров, на другой день после приезда его в Париж, я сразу почувствовал, что это натура созерцательная, не очень подвижная, но с печатью яркой индивидуальности. Прованс создает не только разных путаников, которые, как белки в колесе, мечутся среди чужих мыслей, — иногда там созревают натуры неторопливые, детища досуга, люди чувственные, наслаждающиеся жизнью, как гурманы и как художники.

Своеобразие таланта Поля Алексиса в этой его в высшей степени развитой впечатлительности. Это человек, живущий чувствами, и чтобы что-то создать, ему нужно сильное потрясение. Он будет заниматься самоанализом, он будет анализировать людей, с которыми встретился, — удивительно проникновенно, тонко, подробно. Но если он пытается создать нечто такое, чего никогда не видел и не испытывал, все получается и неувереннее и слабее. Я настаиваю на этом, потому что вопрос темперамента всегда определяет писателя. К тому же я в первую очередь хотел показать, какие пропасти отделяют друг от друга молодых романистов, явившихся со всех четырех стран света, которых так упорно хотят свалить в одну кучу, чтобы их высмеять.

Сильная сторона таких вот восприимчивых натур — уменье проникать в самую суть вещей, когда вещи эти им достаточно хорошо известны. Им нелегко вжиться в персонаж, но, свыкнувшись с ним, они создают совершенно законченный образ, наделяя его тем огоньком жизни, который делает его живым. Их слабые стороны, к сожалению, — известная наклонность к безделью, потребность жить для собственного удовольствия, из-за которой всякий труд становится им в тягость; и в этом — объяснение, почему Поль Алексис довольно медленно входил в литературу; он потерял немало времени, вглядываясь в огромный огненный Париж, который он увидел впервые и о котором, в силу особенностей своего темперамента, он не мог бы говорить, прежде чем сам не испытал его радостей и страданий.

Теперь он уже вышел на дорогу. Сейчас я буду говорить о сборнике его новелл. Помимо серьезных работ, он сотрудничает в газетах, и талант его понемногу утверждается в этой области. У меня нет против работы журналиста того предубеждения, которое было у моих старших товарищей — у Бальзака и Флобера. Напротив, мне думается, что для каждого начинающего романиста работа в газете — это отличная гимнастика, возможность окунуться в повседневную жизнь, всегда полезная для настоящего писателя. Что же касается именно Поля Алексиса, то ему день ото дня предоставляется случай лучше узнавать нашу парижскую жизнь и выковывать свой стиль на жестокой наковальне — писать статьи, которые через несколько часов должны быть готовы.

Выход в свет его сборника новелл «Конец Люси Пеллегрен» поверг наш литературный кружок в изумление, подобно тому как то было с «Пышкою» Мопассана. Для меня лично это не явилось неожиданностью — я читал его новеллы раньше. Но другие восклицали: «Как! Возможно ли, чтобы Поль Алексис, этот соня, был способен на такой проникновенный, ни на что не похожий психологический анализ, чтобы он мог с таким волнением пробираться в глубины внутреннего мира своих персонажей?» И с этого дня на него стали обращать внимание. Теперь надо ожидать от него других, более крупных по объему произведений, которые утвердят его литературное имя. Ему надо только вложить в них труд.

Действительно, новеллы его написаны очень талантливо. Первая, та, по которой назван весь сборник, — это трезвое и яркое изображение одного из уголков разврата в Париже. Речь идет о самой обыкновенной проститутке, которая умирает, харкая кровью, в то время как вокруг ее постели собрались веселящиеся подруги. Дело не в сюжете, я даже не могу сказать, чтобы мне больше всего нравился драматизм ситуации, несмотря на то что любопытно было бы сравнить рассказ этот с развязкою «Дамы с камелиями». Сила его — в раскрытии психологии, которую хорошо знает автор, в точности описаний и в первую очередь в стиле, который дает произведению жизнь.

Что нам еще понравилось в этом сборнике, так это разнообразие рассказов. Острый трагизм первого рассказа во втором уступает место насмешливой ноте: «Невзгоды господина Фрака» — провинциальная история; с большой тонкостью в ней изображена беспощадная борьба, которую ведут муж и жена в надежде получить друг от друга наследство. Жена обманывает мужа и в последнюю минуту разыгрывает из себя святошу, собираясь пожертвовать все свое состояние на сооружение часовни. У мужа созревает сумасбродное решение — построить образцовый свинарник, но в конце концов он завещает свои сбережения протестантскому священнику. Но вот жена умирает, и муж торжествует. Надо прочесть этот рассказ — вы ощутите в нем дыхание Бальзака, увидите, какие страшные супружеские распри потрясают иные тихие семейные очаги в наших провинциальных городках.

В рассказе «Дамы дядюшки Лефевра» звучит еще одна нота, может быть, самая оригинальная во всем сборнике. Это веселье, причем веселье совсем особого рода; это какая-то эпопея в натуралистическом духе, доведенная до лирического комизма. Вот в нескольких словах сюжет рассказа. В одном маленьком городке студенты собираются устроить бал; но у них нет дам, и поэтому они поручают дядюшке Лефевру, бывшему унтер-офицеру, привезти им дюжину дам из Марселя. Вот и вся новелла: ожидание дам, которые все никак не едут, торжественное появление в городе этих разряженных чучел и пресловутый бал. Кончается все тем, что публичные девки так и не уезжают из городка и в течение долгих недель бродят по улицам, к крайнему изумлению его жителей. Это здоровый юмор, такое остроумие, какое я люблю, — оно зиждется на подлинно человеческом и приправлено писательскою фантазией.

Наконец, «Дневник г-на Мюра» — проникновенный анализ психологии любви, совершенно другого тона, задумчиво-нежного. Новелла эта написана после всех, и если она и не самая яркая, то, безусловно, самая цельная. Как я уже говорил, Полю Алексису тесно в жанре новеллы, которым он себя ограничил. Каждая из его новелл — своего рода маленький роман. А настоящий роман ему еще тоже предстоит написать.

Итак, после Сеара и Гюисманса — Поль Алексис и Ги де Мопассан. Я хочу пролить немного света на творчество этих молодых писателей, над которыми насмехаются, которых выводят из терпения, всячески оскорбляют. Так как во всем этом виновен я, ибо репортеры и хроникеры, говоря о молодых писателях, стараются осыпать оскорблениями именно меня, я должен был показать, что у каждого из моих друзей — свой особый путь, не сходный с моим, что они существуют сами по себе и твердо стоят на ногах.

Нет ни главы школы, ни учеников; есть только товарищи, даже не очень разнящиеся между собою по возрасту.

ДОЖДЬ ВЕНКОВ

© Перевод А. Шадрин

Сейчас уже слишком поздно говорить о торжественном распределении наград и венков, которыми всегда отмечается первая неделя августа. Но предвыборная лихорадка[6] выбила нас из привычной колеи, и я прошу читателей извинить меня за то, что возвращаюсь к предмету, высказать свое отношение к которому я собирался уже давно.

Конкурс направо, конкурс налево, целый дождь наград со всех сторон, в коллежах, в Сорбонне, в Консерватории, в Академии: это час, когда по всей Франции присуждают венки из золотой бумаги и жестяные кресты. Начиная с младенцев в пеленках, которых кормилицы несут на руках, и кончая восьмидесятилетними старцами, опирающимися на палку, все поднимаются по ступенькам помоста, обласканные властями. Тут уже не какой-нибудь детский праздник, тут целый народ жадно кидается за игрушками, которыми тешат его тщеславие. У нас это в крови, нам веками прививалась эта неуемная лихорадка, эта погоня за наградами и дипломами; она подгоняет нас от самой колыбели, а исцеляемся мы от нее лишь в могиле.

Ребенок, который умеет выводить одни только палочки, получает награду за чистописание. С этой минуты он уже втянулся в игру, он будет участвовать в конкурсах и трудиться из-за награды. Сначала коллеж и получение степени бакалавра; потом — специальные школы с их экзаменами, потом — академические награды, вся иерархия национальных орденов. В шестьдесят лет человек мечтает об ордене командора, так же как в шестнадцать мечтал о награде за перевод с греческого. Он впадает в детство: его тщеславие разгорается при мысли, что он первый ученик в классе и получит парафированный правительством аттестат.

Разумеется, я отнюдь не надеюсь изменить человеческую психологию, я этого даже не хочу. Такова жизнь, и народы обретут зрелость лишь тогда, когда люди повзрослеют. Но ведь надо же о чем-то говорить, а тема мне представляется любопытной.

Недавно я прочел на первой странице одной газеты полную тревоги статью, где слезливо защищаются поощрительные награды в коллежах и в особенности междушкольные конкурсы. Автор статьи, скрывший свою настоящую фамилию под псевдонимом, разумеется, был долгие годы первым учеником — сердце его билось, когда он вспоминал о своих давних успехах. Эти награды юных лет были окружены для него поэтическим ореолом. Он вспоминает о том, как его обнимал академик, с таким же вздохом, с каким иные вспоминают дни юности и объятия первой возлюбленной в чаще леса.

Итак, наш ретивый журналист совсем расчувствовался. Ах, этот день вручения наград, когда в воздухе развеваются знамена, а инспектор поднимается на помост, чтобы зачитать список награжденных! И плачущие от волнения отец и мать, и сам победитель, идущий по улицам с книгами и венками! Это верно, ничто не может сравниться с молодостью. Я вот грущу о зеленых яблоках, которые тогда ел и от которых у меня болел живот. И сейчас еще есть люди, которые жалеют о том, что у нас больше нет дилижансов. Сколько в них было поэзии! Нужно было потратить целую неделю, чтобы добраться из Парижа в Марсель, это было так восхитительно и так неудобно!

Но что мне больше всего врезалось в память в прочитанной сейчас статье — это неприкрытая тревога бывшего первого ученика. Он признается, что награды теряют свою поэтичность, что молодое поколение относится к ним с презрением и, наконец, что новые веяния серьезным образом им угрожают. В корне переиначили все, на междушкольном конкурсе отменили речь на латыни; не значит ли это, что под угрозой находится и самый конкурс, что и его тоже в один прекрасный день могут упразднить? Ах, бога ради, не касайтесь только розы! Вы погубите молодежь, если срежете ее цветы.

И первый ученик защищает междушкольные конкурсы с помощью старых доводов, к которым прибегают на каждом шагу. Он называет Прево-Парадоля, гг. Тэна, Абу, Вейса — всю вереницу выпускников Нормальной школы, — ведь талант их, по счастливой случайности, лет на пятьдесят продлил существование этого конкурса. В числе бывших лауреатов называется даже Мишле, чье свободное дарование занимало совсем особое место. На том все и кончается, он не дает себе труда привести длинный и печальный список триумфаторов одного дня, которые на следующий же день были преданы забвению. Несчастные юноши! Как высоко вознесли их тщеславие, выпустив их в свет в качестве вундеркиндов! А потом они всю жизнь страдали от своей прокисшей посредственности.

Впрочем, первый ученик должен и сам дойти до мысли об одном смягчающем обстоятельстве: если междушкольные конкурсы не приносят пользы, то не приносят они и вреда. Тут, правда, еще можно спорить, но допустим, что бедные малые, перед лицом всей Франции получающие свидетельство о своей гениальности только потому, что хорошо выучили все уроки, в дальнейшем не страдают от бесполезности или лживости этого свидетельства. Все равно конкурс остается простой формальностью, торжественным ритуалом, который сохраняется только для того, чтобы доставить радость детям и родителям. В этом смысле он, разумеется, не менее приятен, чем какой-нибудь концерт. Люди, которые интересуются им, приятно проведут два часа. Это семейный праздник, он не влечет за собой никаких последствий. Первый зубок, прорезавшийся у ребенка, причиняет его растроганной матери столько же волнений, сколько и первая полученная им награда. Если среди лауреатов нет вашего собственного отпрыска, вы с совершеннейшим равнодушием пройдете мимо Сорбонны, отлично понимая, что церемония не имеет ни малейшего отношения к судьбе французской культуры.

Вот, как мне кажется, та единственная позиция по этому вопросу, которую можно занять. Насколько важна сама программа обучения, насколько от нее зависит судьба нашего народа, настолько же междушкольные конкурсы и награды представляются мне просто развлечением, легкой музыкой в промежутках между серьезными занятиями. Они ничего не могут доказать, по ним нельзя даже судить о достоинстве учеников — ни абсолютном, ни сравнительно с другими. Пресловутая теория соревнования также весьма спорна; во всяком случае, она чаще всего порождает людей тщеславных, несносных своим педантизмом. Если бы нация наша была достаточно мужественна, мы бы немедленно уничтожили в наших учебных заведениях всю эту шумиху, мы бы ограничились выдачей свидетельств об окончании курса. Но я признаю, что для наших романских натур это было бы чересчур сухо. Так сохраним же музыку, покамест у нашего барабана еще не пробили шкуру.

Словом, сами нравы наши должны покончить с тем, что они же и создали. Вы видите, что все время идет какая-то подспудная работа, что дело так или иначе движется, раз «первые ученики» ужасаются и умоляют сохранить междушкольные конкурсы и награды. Люди эти исчезнут тогда, когда этого потребует прогресс. Нам остается смотреть, как жизнь делает свое дело.

Но если распределение наград не слишком вредно для наших детей и, может быть, следовало бы из сочувствия к ним сохранить его пресловутую поэтичность, то процедура эта становится на редкость нелепой и несправедливой, когда происходит, например, в стенах Французской Академии.

Я не буду говорить о наградах, присужденных за добрые дела. Это довольно несуразная выдумка, и одними только благими намерениями можно оправдать ее странность. Что может быть грустнее, чем выдача жалких сумм, под торжественный туш, в уплату за чье-нибудь самоотречение, о котором никто не знал, или за чью-то жизнь, посвященную делу милосердия. Подобная награда не может даже стать мерой поощрения, ибо если бы старая служанка явила образец преданности своим старым господам, для того чтобы получить пятьсот франков, — то прежде всего она заключила бы этим самым весьма невыгодную для себя сделку, а главное, все нравственное значение ее самоотверженной жизни было бы сведено на нет. Если солдат отличился, ему ведь не дают сотню су, — о его поступке объявляют в приказе. Так вот добродетель все равно что доблесть: деньги ее марают. Объявите о ней, если вы хотите ее расхвалить; но лучше всего было бы оставить ее в покое, дабы она была добродетелью как таковой, не призывая человека ею гордиться.

Скажу еще, что когда я вижу, как Академия распределяет литературные премии — а как неразумно она это делает, я сейчас скажу, — я начинаю серьезно сомневаться и в том, справедливо ли она распределяет и награды за добродетель. Кто знает, лучше ли Академия разбирается в вопросах нравственности, чем в вопросах литературы? Трудно сказать. А что, если все эти любвеобильные служанки окажутся такими же сомнительными величинами, как и талантливые писатели? А что, если, некогда увенчав г-жу Луизу Коле как десятую музу,[7] Академия так же мило посмеялась над нами и впоследствии, награждая мелкими подачками разных мнимых праведниц, коим надоело перебиваться с хлеба на воду? Словом, не очень-то я всему этому верю. Если Академия взвешивает человеческие добродетели на тех же весах, что и стихи, на совести у нее немало преступлений.

Поговорим и о самих литературных премиях. При этом, однако, мы окончательно не покинем сферу добродетели, ибо Академия кичится тем, что присуждает свои премии только произведениям полезным с точки зрения нравственности. Звучит это, правда, несколько расплывчато, но я сейчас попытаюсь раскрыть смысл того, что заключено в этих словах. Пока отмечу только, что писательский талант, с точки зрения Академии, не так уже много значит. Главное, чтобы писатель был человеком благомыслящим и чтобы он придерживался среднего уровня утешительных произведений. Этого достаточно, чтобы объяснить тот странный выбор кандидатур, который каждый год происходит у нас на глазах.

Я хочу представить себе некую идеальную Академию, которая возглавит литературу и сочтет своим долгом взять на себя руководство духовной жизнью. Роль ее будет проста: она сама будет судить обо всех произведениях, изданных в течение года, она выберет из них самые примечательные, самые оригинальные и со всей ясностью скажет, что будущее принадлежит им. Поступая так, она будет действовать справедливо, она всегда будет идти в первых рядах, ей никогда не придется бояться, что ее захлестнет все растущий поток литературы, которая неустанно продолжает развиваться.

Что же мы видим вместо этого? Самую поразительную картину. Оказывается, надо, чтобы писатель прежде всего представил свое произведение на суд Академии. То есть, если, скажем, выходит в свет какое-либо первоклассное произведение и автор не присылает его в Академию, произведения этого для нее как бы не существует. Вот почему Академия делает вид, что не знает едва ли не всей современной литературы. А коль скоро ей присылают только произведения посредственные, как оно обычно и бывает, она вынуждена выбирать именно среди этих посредственных произведений. Таким образом, нимало не заботясь о будущем, она водружается на его пути межевым столбом и ждет, пока ее не опрокинут, для того чтобы в силу сложившихся обстоятельств признать, что литература сделала шаг вперед. Из двух в одинаковой степени посредственных произведений она выберет наиболее реакционное, построенное на какой-нибудь устарелой догме, которую она сама же некогда отвергла, но из которой потом делает для себя святыню. Закон этот не знает исключений.

Вот почему в августе каждого года глубоко поражаешься, читая список авторов, коим присуждены премии. Ни одного знакомого имени, ни одного сколько-нибудь заметного произведения. Это шествие почтенных ничтожеств, примерных учеников, старательно готовящих свои уроки в полутемном классе. Знаете вы такого-то? Понятия не имею! А этого? Тоже нет! И откуда только Академия их извлекает, — должно быть, есть где-нибудь фирма, торгующая подобным товаром: всякого рода авторами, предназначенными для соискания литературных премий! Мне не хочется никого обидеть, но из романистов премия в этом году досталась славному старику г-ну Эли Берте и весьма посредственным дебютантам, настолько никому не известным, что нет даже смысла называть их имена; из поэтов Академия «открыла» — г-на Артюра Тайлана; не буду уже говорить об историках и критиках, которых она обычно вытаскивает из груды ортодоксов. Попробуйте собрать на одной книжной полке все эти удостоенные премии произведения — вам будет чем поразвлечься, и хорошенькое же у вас составится представление о литературном движении во Франции!

Все это очень печально. Когда вы носите название Французской Академии, вы не вправе так обманывать свой народ, нарекая писателями людей, у которых за душой одна только добропорядочность. Это — надувательство; это значит приуменьшать нас в глазах всего мира и вгонять в краску стыда во Франции. По счастью, у нас есть еще другие поэты и другие прозаики. Упраздните же бесполезные и лживые премии, которые вас дискредитируют, да к тому же не приносят никакой пользы и самим лауреатам, ибо оценки ваши общество встречает равнодушием. Вы не пользуетесь ни малейшим авторитетом, потому что вы несправедливы и роковым образом поступаете наперекор чувствам народа.

Читая заключительную часть речи, произнесенной в этом году г-ном Ренаном, я думал о том, какое убожество — Французская Академия, берущаяся возглавлять нашу литературу. Влияние ее просто ничтожно, а опасная по своей бесполезности роль, которую она играет, была бы ролью комической, если бы не была такою жалкой.

В течение почти что двадцати лет Академия противилась романтизму; потом она дала ему себя захватить. Теперь она противится натурализму; в дальнейшем, если натурализм захочет взять ее приступом, она ему отдастся. Такова уж ее единственная роль: ничего не делать самой, мешать делать другим, а когда все тем не менее совершается помимо нее, подчиниться необходимости, а затем снова преграждать путь завтрашнему дню. Академия никогда не идет в ногу с веком. Поэтому она всего лишь прибежище мелких тщеславных литераторов, и удельный вес ее в огромном деле, которое творит наше современное общество, ничтожен.

Вот, например, г-н Ренан сетует на отвратительную правду наших реалистических произведений. Г-н Ренан — человек очень ученый и очень тонкий; единственный его недостаток в том, что столь обширная и основательная эрудиция захлестнута волнами религиозной чувствительности. Этот ученый приходит в отчаяние от того, что документы науки, с его точки зрения, чересчур грубы, и вот как он формулирует свое обвинение натуралистическому роману: «Читая литературные вымыслы нашего времени, можно подумать, что действительно существует только дурное и уродливое. Когда же наконец напишут реалистический роман о чем-нибудь хорошем?»

Знакомый довод — он сделался общим местом. Прежде всего термин «литературный вымысел» не точен, ибо как раз измышлять что бы то ни было мы меньше всего хотим. К тому же если заявляют, что в книгах наших нарочно собраны одни только отвратительные стороны человеческой жизни, то, значит, люди не дали себе труда нас прочесть. Так как мы ничего не выдумываем и пытаемся изобразить жизнь такой, какова она на самом деле, мы считаем, что изображаем ее со всем хорошим и плохим, что в ней есть. И мы убеждены, что отводим добродетели даже больше места, чем она на самом деле занимает в мире. К тому же надо бы договориться относительно слова «добродетель». Для нас она — в человеческой деятельности, в растущем прогрессе. От нас требуют отнюдь не реалистического романа о «добре», а романа лживого, какого-то уродца, составленного из разных кусочков, без сколько-нибудь исчерпывающего и серьезного анализа. Мы считаем, что окажем большую услугу человечеству, если, презрев эти фальшивые писания, годные разве только для утешения маленьких девочек, прямо, по-мужски скажем нашим современникам, что они такое и каковы их дела. XX век рассудит, какая из двух сторон была мужественнее и честнее.

К тому же не смеется ли над нами высокоученый г-н Ренан, когда ставит нам в вину все мелкое подличанье, которое мы видим в наши дни? Если мы покинем жесткую социальную почву и ограничимся только областью литературы, что тогда сказать об ужасах греческой трагедии, что значат по сравнению с нею преступления нашего буржуазного мира? Убийство, насилие, отцеубийство, кровосмешение — все эти чудовищные злодеяния расцветают в ней, словно это самый благодатный для них перегной. Надо сказать, что мы еще очень робки. К тому же и драматург и романист чем-то похожи на врача, который не интересуется человеком, когда тот здоров. Нам нужна страсть, иначе говоря, отклонение от нормы.

Возвращаюсь к Академии. По-моему, г-н Ренан выразил ее чувства, когда сказал, что ему по душе была бы литература, очищенная от всей неприятной правды. Это и есть та кастрированная, фальшивая литература, которую Академия считает достойной увенчания. Присудив премию Жуи роману Альфонса Доде «Фромон-младший и Рислер-старший», она долго еще трепетала за эту свою смелость, всех последствий которой не предвидела, и, как говорят, дала себе обет в будущем быть благоразумней. Ну что ж, она сторонится главного потока нашей литературы и готовит себе еще одно поражение, когда этот поток сдвинет ее с места и, может быть, даже унесет за собою. Вместо того чтобы идти впереди нас, она тянется в хвосте. Ее страх перед точными документальными данными и свободным психологическим анализом неуклонно бросает ее в объятия реакции. Она сама связывает себя по рукам и ногам, это вечная поставщица всего посредственного, заранее обреченная на неудачи.

Ну, а если она хочет знать, что я разумею под произведением, полезным с точки зрения нравственности, я отвечу, что это то, которое лучше всего служит величию нашей страны. Мольер был большим патриотом, чем г-н Дерулед, и мне думается, что, несмотря на всю грубость своего языка, Рабле полезнее Франции, чем г-н Эли Берте. В литературе добродетель — это гений.

Что ж, присуждайте премии вашим мнимым великим людям, начинайте с младенческого возраста, сделайте их лауреатами междушкольных конкурсов, пусть потом Французская Академия расплачивается по счетам их таланта. К счастью, сия университетская и академическая кухня никак не в состоянии расстроить здоровый французский ум.

Такая опасность грозит лишь злополучным посредственностям, которые, кстати сказать, обречены заранее. Существует лишь гений. Великая удача в литературе выпадает только на долю людей свободных.

ДЕМОКРАТИЯ

© Перевод А. Шадрин

Скоро я завершу годичный поход, для которого «Фигаро» так гостеприимно предоставил мне свои страницы. И вот сегодня, когда я вспоминаю написанные мною за этот год статьи, меня охватывает тревога: боюсь, что в пылу борьбы, когда я бывал возмущен человеческой глупостью и недобросовестностью, я недостаточно ясно выражал свое нежное чувство к нашему веку, мою глубокую веру в великое демократическое движение, которое увлекает нас за собой.

Позвольте мне еще раз рассказать об этом. Я знаю, что выражаю здесь мысли, несогласные со взглядами газеты, для которой пишу. Но мне необходимо высказать все, что я думаю, до конца, чтобы избежать каких бы то ни было недоразумений, и пусть уж каждый отвечает за свои убеждения. К тому же можно сделать так, чтобы никого не задеть, надо только быть достаточно учтивым, утверждая то, что тебе кажется истиной.

Перечитывая на днях «Замогильные записки» Шатобриана, я натолкнулся на следующее место: «Европа стремится к демократии… Начиная с Давида и до нашего времени призывали царей; сейчас — призывают народы… Налицо множество симптомов, свидетельствующих о переменах в жизни общества. Напрасно стараются создать партию, которая поддерживала бы единовластие: этот принцип правления отжил свой век… В конце концов придется уйти. Что значат три, четыре года, двадцать лет в жизни народа? Старое общество гибнет вместе с политикой, которая его породила… Настала эра народов».

Вот что писал почти полстолетия назад разочарованный паладин монархии. Он хранил рыцарскую верность своему королю и испустил крик отчаяния, когда увидел новое общество, которое надвигалось, неодолимое, как море. В наши дни прилив продолжается, он стал еще грознее, он сметает сейчас последние обломки старого мира. Ну что же! Этой общественной эволюцией ознаменована вся наша эпоха; это приход демократии, которая обновляет нашу политику, нашу литературу, наши нравы, наши идеи. Я всего-навсего констатирую факт. Добавлю, что, если кто-нибудь захочет преградить этому движению дорогу, он будет сметен.

Впрочем, мне понятны все сожаления. Когда рушится величественный старый храм, сердца верующих преисполняются грусти и гнева. Монархисты возлагают надежды на реставрацию, считая ее возможной, — это весьма почтенная мысль. Допустим даже, что реставрация совершится завтра. Король про царствует десять, двадцать, тридцать лет. «А что потом?» — спросим мы и ответим исполненным великой скорби криком Шатобриана: «В конце концов придется уйти». Новый прилив потопит трон, демократия разольется еще шире и станет глубже.

Зачем же сердиться, зачем разбивать себе в кровь кулаки о грубую силу? Сила сдается, когда ей приходит время сдаться. Появись у нас завтра король, он прежде всего подумает о том, чтобы встать на сторону демократии, ибо никакой король теперь уже не может царствовать, не уступив ей половины своей власти. Впрочем, я не предрешаю формы правления, — могут быть испробованы самые разные; больше того, в течение ста лет наши политические катастрофы происходят от попыток нащупать тот способ, которым можно было бы обеспечить нормальное существование нового общественного порядка.

Вот откуда наше беспокойство, наши ссоры, вся сумятица, творящаяся у нас на глазах; вот отчего, ошеломленные минутным гневом, мы закрываем глаза на великие свершения нашего века.

Я говорю даже не как республиканец, а просто как человек. Почему нам не верить в жизнь, в человечество? Глухое движение сотрясает его и толкает вперед. Так вот, это движение может только расширить сферу бытия, привести к более полному овладению миром. Нет никаких оснований думать, что зло восторжествует. Напротив, когда бывают приложены все усилия, видишь, как история неминуемо делает шаг вперед, сколько бы ни пришлось плутать по дороге. Итак, вперед, поверим в наше будущее! Что бы там ни было, завтрашний день будет прав.

Вот та непоколебимая вера, которую, по-моему, должен был бы разделять всякий политик; ему надо стать выше отвратительной кухни партийных распрей. Самая мерзость начинается тогда, когда все опускаются до уровня посредственности, до подлости честолюбцев, которые всячески стараются разжиться на нашей эпохе. Если тебе хоть сколько-нибудь дорога истина, ты приходишь в негодование, вступаешь в борьбу с этими ничтожными людишками, в то время как, может быть, лучше было бы промолчать и отсидеться в своем углу, дожидаясь окончательных результатов, ибо всё, вплоть до самых нечистоплотных и разрушительных начал, участвует в созидании жизни. Точно так же, как смерть необходима для того, чтобы мог существовать мир, мелкие людишки, несомненно, созданы для того, чтобы, обратившись в небытие, они заполнили собою рвы и век наш мог бы шагать дальше.

Сущность политики в наши дни заключается именно в этом. Хотя время пока еще смутное, события с каждым днем обретают все более отчетливые формы, и всюду слышен уже рокот демократии, которая день ото дня все ближе. Совершенно ясно, что в ней — наше будущее. А раз так, то надо принять ее, надо в нее поверить, даже если одни страстно ее отрицают, а другие хотят положить ее к себе в карман. Не ее вина, что дураки и негодяи на ней спекулируют. А главное, нечего дрожать при ее приближении, какую бы грозу она ни несла с собой. Мир создавался среди катастроф. Когда дело будет завершено, ее признают за благо.

Но я оставляю политику, ведь в конце-то концов это не моя область, и я втянулся в борьбу только потому, что все виды человеческих вывихов представлены в ней в изобилии.

Перейдем к литературе. Там демократические тенденции развиваются почти с такою же силой, как и в политике. На смену романтическому бунту, который расчистил почву, явилось натуралистическое движение, призванное утвердить новый порядок. Каждое общество несет свою литературу, и проницательные критики давно уже возвещают изменение ее характера. Встревоженный этим надвигающимся потоком, Сент-Бев разочаровался в своих упованиях на романтизм и кинулся назад, к классической эпохе. Как ни широк был его кругозор, он чувствовал, что некая новая стихия захлестнула его прежние привычки и вкусы, он говорил, что кончается целая эпоха, что писателям старой Франции пора уходить.

Это ощущение страха, это стремление со всем покончить я обнаружил у всех моих старших собратьев, даже у самых знаменитых. Это тревога и отчаяние политиков-роялистов перед лицом потрясенной страны, которая низвергает вековые устои; любопытно, что среди писателей, трепещущих теперь перед демократией в литературе, есть и такие, которые в свое время больше всего способствовали ее приходу. Но они дети другого века, в нашем их все оскорбляет. Пресса с ее оглушающей шумихой, с ее более чем сомнительными делишками выводит их из себя. Они по-прежнему привержены башне из слоновой кости Альфреда де Виньи, в их представлении поэт священнодействует, посвящая свои досуги писанию стихов; одна мысль о том, что их можно продавать, приводит его в негодование. В наших современных произведениях, разнохарактерных и написанных наспех, в творчестве, ставшем профессией, они видят близкий конец литературы, окончательное крушение всего великого и прекрасного.

Я пытаюсь в точности описать здесь очень типичное для них состояние духа. Они не чувствуют почвы под ногами, им кажется, что настало светопреставление. Рокот надвигающейся демократии кажется им издалека криками варваров, которые вот-вот изрубят всех мыслящих людей и низведут все человечество до уровня посредственности. И этот ужас, мысль, что демократия — заклятый враг искусства и литературы, заставляет их ненавидеть свое время, новые идеи, новые изобретения, весь огромный поток позитивизма, влияние которого ощущается все сильнее и сильнее в современной литературе.

Попробуйте поговорить о нашей эпохе с писателями, которым сейчас лет пятьдесят — шестьдесят. Иные из них, может быть, пустятся в лирические излияния по поводу демократии, которой агонизирующий романтизм завещал камзол Эрнани. Но другие, те, которые не принимают участия в пышном шествии ревнителей всеобщего блага, возденут руки к небу, содрогаясь от отвращения перед мерзостью литературного мира. Старинный стиль, этот милый стиль, взращенный в академических садах, пропитанный приятной эрудицией и лукавой риторикой, сейчас доживает в агонии последние дни, чтобы уступить место другому, грубому и точному, опирающемуся на документы, на место литературных забав приходят опыты ученого, для которого литература сделалась ремеслом, который доказал, что писатель может добывать средства к существованию пером, так же как врач — ланцетом. Именно этой земной стороной писательской деятельности и возмущаются представители нашего старшего поколения, предрекая конец французской литературе — погрязшей в утилитарности и страдающей от стремления всех уравнять, которое несет с собою демократия.

Среди моих современников я знаю еще одну группу писателей, которые, хоть и ни на что не сетуя, недоверчиво и презрительно относятся к демократическому движению. Они — мои ровесники. Это изощренные виртуозы ума, которые с аристократическим небрежением стараются все понять и ни к чему не воспламениться страстью. Они пускаются в утонченные рассуждения об искусстве, мудрствуют, пытаются быть остроумными, в своей изощренности доходят до того, что делают все наоборот, только бы стать непохожими на других. Но прежде всего они стараются показать, что стоят в стороне и презирают толпу; иные из них делают вид, будто пишут для одного-единственного читателя, для какого-нибудь знаменитого своего собрата, и заявляют, что им нет дела до всего остального мира. В действительности же они не идут навстречу своему веку, ибо не разделяют его страстей.

И, откровенно говоря, эти молодые денди от литературы, занимающиеся камерной музыкой, печалят меня больше, нежели наши предшественники-романтики, для чьих стенаний нужен по меньшей мере полный состав оркестра. Можно понять сожаления о прошлом перед лицом будущего, но что сказать об этих детях нынешнего дня, которые считают утонченным и остроумным бросить дело, чтобы, отойдя в сторону, предаваться невинным играм? Демократия надвигается, а они пускают в тазу бумажные кораблики, оправдываясь тем, что слишком легко обуты и, выйдя на воздух, могут промочить ноги.

Послушайте, по-моему, в литературе, как и в политике, не надо бояться нового времени. Литература умирает только вместе с языком. Завтрашний день принесет нам свои творения, и, я надеюсь, они будут тем значительнее, чем шире будет брешь, выходящая в XX век. Нельзя себе представить, чтобы после той грандиозной умственной деятельности, которая знаменует наше время, мы присутствовали при агонии. Вне всякого сомнения — это зарождение нового, начало некоего огромного исторического периода. Какая эпоха родится на свет? Никто не знает. Но почему бы нам не довериться ей и не ждать ее с тем спокойствием, которое дает вера?

Разумеется, наша литературная эпоха на редкость смутная. После того как рухнул храм классицизма, мы жили среди анархии стилей; готический собор мгновенно превратился в обломки, как те бутафорские руины в богатых поместьях, которые распадаются после первого же дождя; потом царил хаос разных своеобычных причуд, а между тем формула натурализма постепенно уточнялась и утверждала себя. Только наши дети смогут окончательно определить ее и осмыслить, — мы еще слишком взбудоражены борьбою и не можем отнестись к ней с необходимым спокойствием. Отсюда наши досадные преувеличения, наш все еще напыщенный язык и нарочитый выбор объектов для наблюдения. Всякая революция начинается именно так — с прискорбного насилия. Надо ждать, пока будет основано новое государство.

Поток низкопробной литературы, загромождающий собою умы и приводящий в отчаяние настоящих писателей, не лучше, чем пустозвонство прессы. Разумеется, дело не обходится без грязи, и это одно из тревожных последствий демократии, но как и в любой области эволюции человечества, без низкого и постыдного здесь не обойтись. К тому же пресса делает полезное дело: это — авангард демократии, она распространяет любовь к чтению и множит ряды нашей публики. Я знаю, что как раз на эту чересчур многочисленную публику и жалуются наши старые писатели и утонченные представители молодого поколения. Но почему бы нам бояться покровительства всего народа? Подлинная демократия в литературе именно в этом: говорить обо всех и говорить всем, дать гражданские права в литературе всем классам и обратиться, таким образом, ко всем гражданам. Если наша аудитория станет огромной, нам понадобится голос достаточно могучий, чтобы он разнесся по всем закоулкам нашей страны.

То же самое относится и к меркантилизму, в котором упрекают современную литературу. Я уже говорил, что деньги приносят нам достоинство, ибо приносят свободу. Мы — коммерсанты, это сущая правда; мы не хнычем, как эта размазня Чаттертон,[8] когда нам приходится продавать наши книги; да и книги по-настоящему становятся нашими именно тогда, когда мы их продаем. И мы завоевали право откровенно высказывать в них свои мысли, с тех пор как стали жить своим трудом наравне с другими тружениками нашей страны.

Дайте схлынуть потокам мутной воды, затопившим, как видно, всю землю, и уповайте на голубое небо. Разумеется, будущее погружено во тьму, никто не может сказать достоверно, каким оно будет. В смутные времена, подобные нашим, можно понять приступы отчаяния. Как часто самые устойчивые люди во время шторма, потеряв из виду берег, теряют власть над собой и начинают кощунствовать! Вот почему основой для всех проявлений человеческой деятельности должна стать наука. Наука — это единственное, на что можно положиться. Если вам нужно во что-то верить, сделайте ее опорой политики, так же как и литературы. Вы сразу же вновь обретете силу. Вы на скале, которая не пошатнется.

Да, есть наука, она упорядочит и самое демократию. Эта демократия — пока всего-навсего слово: для одних — страшное пугало, для других — дойная корова. Я лично не пытаюсь определить, что это такое, узнать, что она несет нам хорошего или дурного, — с меня довольно и того, что демократия водворяется через посредство науки и что, рано или поздно, наука должна в ней все обусловить. Наука похоронит безумства ревнителей всеобщего блага, бредовые теории голодных и честолюбцев, для того чтобы создать новый общественный порядок, основанный на подлинных истинах, подсказанных самою природой. И тогда чего же нам тревожиться о будущем — оно ведь явится логическим результатом усилий всего человечества. Повторяю, оно явится не чем иным, как развитием жизни.

Нас обвиняют в неверии. Я хотел бы подняться во весь рост — и громко прокричать мое кредо.

Я верю в мой век со всей нежностью человека современного. Силен только тот, кто верит. Тот, кто — и политике и в литературе — не верит своему времени, впадает в заблуждение и оказывается бессильным. Я видел, как люди старше меня, предавшись сожалениям, обрекли себя на бесплодие; я, безусловно, увижу, как будут преданы забвению те из моих современников, которые, преисполнившись изощренного скептицизма, забиваются в глухой угол, чтобы низать там жемчуг.

Я верю в науку, потому что это — движущая сила нашего века, потому что именно она со всей четкостью выражает политику и литературу завтрашнего дня. Это она начала революцию, она же ее и завершит. Она расширит область наших знаний, ничем их не ограничивая, она уточнит наши способности и сделает наши отношения логически последовательными.

Я верю в сегодняшний день и верю в завтрашний, я убежден, что жизнь наша будет все время развиваться, силам жизни я и отдал всю мою страсть.

АЛЬФОНС ДОДЕ

© Перевод А. Шадрин

Я предпочел бы не говорить еще пока об Альфонсе Доде, ибо его последнее произведение «Нума Руместан» в начале октября должно выйти отдельной книгой. Но мне остается написать только две статьи, мне было бы очень жаль завершить всю серию, не пожав по-дружески руку такому неповторимому и проникновенному романисту, одному из лучших писателей нашего времени.

Итак, позвольте мне забежать немного вперед. К тому же «Нума Руместан» был напечатан в этом году на страницах «Иллюстрасьон». Роман Доде — не какое-нибудь неизданное произведение, и я отнюдь не окажусь на положении нескромного репортера или хроникера. Это будет обыкновенный литературный очерк, написанный, правда, несколько наспех.

Альфонс Доде — наблюдатель и вместе с тем творец. Благосклонная к нему природа отвела ему привилегированное место: там, где кончается поэзия и начинается действительность. Он документирует все с большою точностью и одновременно вносит во все ему одному присущее горение. Именно это обстоятельство делает его таким неотразимо привлекательным, именно в этом — его обаяние.

Заметьте, ему не хватает воображения в том смысле, в каком это слово понимают рассказчики. Я имею в виду, что он не способен придумывать сюжеты, громоздить приключения и, уж во всяком случае, что он презирает труд романиста, исписывающего горы бумаги. Действительность — вот единственное, что ему представляется достаточно твердой почвой. За каждым из его произведений, тщательнее всего отделанных, ярче всего озаренных пламенем его индивидуальности, стоят подлинные события. Этот поэт, который подчас свободно импровизирует, в течение долгих лет не ложится спать, не подведя вечером с помощью кратких записей итога всему тому, что он перевидел и прочувствовал за день: это самые разнообразные записи, собранные за много лет, огромное скопище документов, из которых впоследствии он полными пригоршнями смог черпать материал для своих парижских этюдов.

Теперь становится ясно, как наблюдатель уживается в нем с творцом. Прежде всего он роется в своих записях. Он выбирает из них какой-нибудь факт, человека, которого знал, происшествие, свидетелем которого был. Я уже говорил в другом месте, как вокруг этого основного события он группирует другие, второстепенные, точно так же почерпнутые из воспоминаний. Понемногу документальные данные пополняют друг друга, объединяясь либо по сходству, либо по контрасту. Но все это пока еще разрозненные материалы, набранные отовсюду; нужна основательная переплавка, и вот тут на сцену выходит творец, чтобы вдохнуть в произведение жизнь.

С того дня, когда он обрел свой сюжет, когда он извлек из своих записей достаточное количество персонажей и эпизодов, чтобы главная идея произведения могла одеться в плоть, Альфонс Доде вживается в свою будущую книгу, творит ее, представляет ее в своем воображении; я употребляю здесь слово «воображение» в том единственном философском и литературном значении, которое оно может иметь сейчас. Сам он весело признается, что с этих пор становится безжалостным мучителем для всех, кто к нему приближается. Он пристает к домашним, к друзьям, пересказывает им свой роман, проверяет на них ту или иную главу и даже отдельные фразы, пользуясь присутствием близких, чтобы подстегивать себя, чтобы упиваться своими замыслами и наконец довести свой мозг до состояния лихорадочного возбуждения, без которого для писателя немыслима никакая работа. Таким путем все написанное превращается в единый сплав, ширится и обретает легкость, присущую творениям подлинного поэта.

Когда люди, знающие Альфонса Доде, читают его произведения, им всегда кажется, что они слышат его живую речь. За разговором он великолепно изображает в лицах свои будущие романы, давая почувствовать всю их прелесть. Таким способом он подготовляет важные сцены, увлеченно разыгрывает их на разные голоса, сопровождая все страстной жестикуляцией, прежде чем запечатлеть эти сцены на белой бумаге, такой холодной и такой безличной. К тому же он пишет отнюдь не спокойно, как человек владеющий своими чувствами и ремеслом, он пишет с налету, словно боясь, как бы кипучая струя не остыла. Только какое-то время спустя он возвращается к первоначальному тексту и раза два-три не спеша его переписывает, чтобы сгладить шероховатости и заставить каждую фразу звучать. Приступ лихорадки прошел — остается только мастер, занятый шлифовкой уже созданного произведения.

Теперь прочитайте какой-нибудь роман Альфонса Доде, и вы увидите, как он построен. В основе его лежит, повторяю, незыблемая подлинность, нет ни одного выдуманного персонажа, ни одного события, которое не было бы взято из жизни, не совершилось бы на глазах автора. Направо и налево подбирает он мельчайшие подробности, и стоит ему отважиться на какую-нибудь выдуманную интригу, стоит ему сделать уступку тому, что он считает вкусом публики, как эта интрига неизменно становится слабой стороною его произведения. Но вслед за тем он работает над своими записями, над типажами и обрамлением, собранными по кускам и кусочкам, и чудесным образом все отделывает и оживляет. Он умеет вдохнуть в произведение не только жизнь вообще, но и свою собственную жизнь, ту литературную жизнь, в которой ощущаешь дыхание автора. Персонажи обретают его повадки; как и он сам, они несут в себе всю нежность и страстность южан; каждый эпизод, каждый неодушевленный предмет вместе с ним смеется и плачет. Итак, две его сильных стороны: слезы и ирония. Его книги живут ради них, они рыдают над детьми и хлещут бичом спины негодяев и дураков.

Вот, например, «Нума Руместан». Сюжет легко можно рассказать в двух десятках строк.

Нума, невыносимый провансалец, который лжет еще больше по свойству своей натуры, чем по необходимости, женится на Розали Ле Кенуа, дочери важного судейского чиновника, девушке гордой и прямой. С первых же шагов начинает сказываться антагонизм Юга и Севера. Нума изменяет жене, которая едва не умирает от преждевременных родов, потом изменяет ей вторично, и это ведет к окончательному разрыву между супругами как раз в тот момент, когда у них снова должен родиться ребенок. Кончается тем, что Ортанс Ле Кенуа, молодая свояченица Нумы, которая, в известной мере по его вине, безнадежно влюбляется в тамбуринщика Вальмажура, заболевает чахоткой и уже на смертном ложе примиряет супругов.

Видите, здесь нетрудно обнаружить главную мысль. Разумеется, у автора в заметках его и в воспоминаниях были документальные записи об этом типе лжеца, который пьянеет от звука собственных речей, который простосердечно всем все обещает и попадает из-за этого в самые неприятные истории. Писателю пришло в голову изобразить весь Прованс, его хвастунов, верящих в свои собственные измышления, в лице адвоката-краснобая, которому надоело прозябать в Латинском квартале и захотелось занять более видное место под солнцем. И, разумеется, автору пришлось бросить его в самую гущу политики, изобразить как малого, который ничем не гнушается и при всем своем простодушии добивается власти весьма недвусмысленными риторическими приемами. К этому нечего прибавить. Последние десять лет обеспечили романисту отличный материал. Его Нуме на роду было написано стать министром.

Но это пока только персонаж и среда. Нужна была интрига. И тут-то писатель находит в своих заметках еще один документ: о взаимной вражде Юга и Севера — южанина, ни во что не верящего пустозвона, жонглирующего словами так, как будто они лишены всякого смысла, и северянки, девушки разумной и справедливой, не понимающей, как вообще можно лгать, требующей, чтобы поступки соответствовали словам. И вот конфликт уже налицо: достаточно было соединить две эти противоположные натуры, столкнуть их, чтобы получить трагическую коллизию, необходимую для романа. Я убежден, что и здесь автор ничего не придумал, но почти все нашел в своих записях. К тому же, будучи настоящим художником, он удовлетворился супружеской изменой с ее совершенно банальными перипетиями и примирением в конце, к которому привели самая простая усталость и доводы здравого смысла. И вот жизнь начинается снова: развязка обыденностью своей еще более трагична, чем все неистовство иных романтических концовок.

Если бы мы перешли теперь к персонажам второстепенным, к эпизодам второго плана, мы точно так же почувствовали бы, что всякий раз стоим на твердой почве действительной жизни, что в основе лежат сделанные ранее заметки, непосредственное наблюдение. Таковы Вальмажуры: прежде всего сам тамбуринщик, об артистических неудачах которого писатель так тонко нам рассказал, — человека этого знал не только Доде, но и я; затем сестра Одиберта, льстивая и жадная провансалка, которая больше всего любит деньги и готова удавиться при мысли, что может их потерять, — одна из самых ярких фигур в романе, выписанная с жестокой правдивостью. Такова равным образом маленькая Алиса Башельри, потаскуха, в которую влюбляется Нума; женщине этой хочется выглядеть моложе, и мать наклеивает ей искусственные ресницы; это — охотница до кутежей, чьи похождения едва не привели к падению министерства. Наконец, таковы секретари министерства, чьи лица всем известны; затем Бомпар, необыкновенный лжец, живущий в постоянных мечтах и строящий грандиозные прожекты; а затем — все силуэты персонажей, появляющихся на заднем плане романа, но очерченных, однако, с такой отчетливостью, что в них узнаешь людей, с которыми сталкивался на улице.

Итак, все взято из заметок, но потом вмешалось творческое начало и вдохнуло жизни в эти мертвые документы, подчас разрозненные, не связанные между собой. И глубокое обаяние книги — в этом биении жизни, в дыхании, которое пронизывает ее с первой до последней страницы, делая ее произведением единственным в своем роде и неповторимым. У романа есть свое лицо, сбоя интонация, нежная и язвительная, — голос, который невольно заставляет вас обернуться, как голос друга. Теперь в этой работе принимает участие наше воображение: оно сортирует документы, оно заново творит жизнь из воспоминаний, оно создает ощущение жизни правдоподобием самих отношений, которые складываются между персонажами, яркостью стиля.

Сколько в «Нуме Руместане» восхитительных и сильных страниц! Сама по себе история ничего не значит, ибо лишняя супружеская измена не прибавит ничего к уже существующему, — это не какое-нибудь открытие; вместе с тем история эта типична, незабываема до такой степени, что отныне Нума Руместан будет жить как одна из разновидностей лжеца. Тип этот порожден определенным народом и определенной эпохой; он остается живым именно потому, что действует в привычной для него среде, потому что романист удовольствовался тем, что окружил его присущей ему атмосферой, ничего в нем не замолчав и не преувеличив.

Посмотрите на Нуму в античном амфитеатре. Эпизод, которым начинается роман, когда все озарено жгучим солнцем Прованса, восхищает своей правдивостью. Он привлекает к себе не ложным и пустым блеском, как страницы Эжена Сю или даже Александра Дюма-отца. Когда вы читаете, созданная писателем действительность вас захватывает: солнце бьет в глаза, слышится гул толпы, кажется, что все это происходит на самом деле, настолько оно проникнуто трепетом жизни, настолько велико своеобразие писателя. Ему достаточно было что-то вспомнить и воспроизвести в присущей ему неповторимой манере. Его стиль, искусный и правдивый, — сама кровь произведения, ибо дар стилиста сочетается здесь с даром вливать жизнь, о котором я уже говорил. Романы Альфонса Доде продолжают жить, потому что они написаны, и написаны особым языком, одним из самых оригинальных и пленительных, какие я знаю.

Надо было бы упомянуть здесь все: сцены в министерстве, полные такого тонкого и подлинного комизма; приключения Вальмажуров в огромном Париже, где они шатаются по улицам, похожие на ошарашенных дикарей; яркие страницы об Арвильяр-ле-Бене, где маленькая Башельри продается Нуме, совсем как в какой-нибудь комической опере; наконец, эпизоды в Провансе у тетушки Порталь, смерть Ортанс и сцена крестин, которая завершает роман нотой усталости и разочарования: Нума с балкона дома обращается с речью к населению Апса, в то время как Розали, держа на коленях новорожденного, совсем тихо спрашивает его: «Что же, и ты тоже станешь лгуном?»

Страшная кухня современной политики осталась за кулисами. Романист просто сделал своего героя министром, потому что ему понадобился тип южанина, болтуна и лжеца, который любому пожимает руку, наскакивает на людей, обещая им невесть что, даже когда его ни о чем не просят, и тут же забывая о своих обещаниях; но после того, как общественное положение героя определено, автор на нем не задерживается; его задача — исследование характера. Внимание наблюдателя устремляется на антагонизм Нумы и Розали. В романе лишь урывками говорится о чиновничьей среде, и можно только пожалеть об этом нарочитом умолчании, ибо, несмотря на всю краткость отдельных посвященных этому миру штрихов, они очень живы и любопытны. Какой чудесный роман можно еще написать, изобразив министра, по уши погрязшего в мерзостях политики!

Нас как будто упрекают в том, что мы превыше меры восхваляем романистов того же направления, что и мы сами. Наши литературные склонности, видимо, обижают людей, которые сами, однако, злоупотребляют товарищескими чувствами, как только нужно бывает поддержать какое-нибудь посредственное дарование всей силой объединенной посредственности. Если, например, хроникеры и репортеры поддерживают друг друга, приписывая один другому ум, когда в действительности его нет, вполне естественно, чтобы и наши симпатии сказались особенно резко, когда мы говорим о писателях-друзьях, чей большой талант приводит нас в восторг. Но я не хочу быть даже заподозрен в том, что уступаю этому братскому чувству, и потому сделаю кое-какие оговорки касательно «Нумы Руместана».

Прежде всего мне кажется, что Доде видит Прованс в ореоле лживых измышлений своего героя. Я не говорю о южанах, к которым он, может быть, даже чересчур строг, а о самом пейзаже, об этом залитом солнцем сказочном мире, который он наполняет всей романтикой поэзии трубадуров. Он смягчает даже мистраль, называя его «здоровым и освежающим ветром, разливающим бодрость по всему необъятному простору». Мой Прованс, чье терпкое и жгучее дыхание я и сейчас еще ощущаю на своем лице, — грубее; мистраль покрывает мои губы трещинами, обжигает кожу, несет с собою в долину опустошение такое страшное, что голубое небо бледнеет. Я вспоминаю солнце, потускневшее в прозрачном и чистом воздухе от этого яростного дыхания, которое способно за день опустошить целый край. Прованс Альфонса Доде, на мой взгляд, чересчур смягчен; мне бы хотелось ощущать его более могучим и опаленным солнцем, слышать веяние его резких, доходящих до горечи ароматов, видеть его жестокое лазурное небо без единого облачка.

Но все это мелочи. Серьезные возражения вызывает у меня эпизод, повествующий о романтической страсти Ортанс к тамбуринщику Вальмажуру. Это и есть придуманное в романе, а я уже говорил, что, как мне кажется, в произведения Доде почти каждый раз вкрадывается погрешность — незначительная и придуманная интрига, которую он вводит в угоду чувствительным читательницам. И здесь эпизод этот раздражает меня, как фальшивая нота, попавшая без всякой логической надобности в замечательный и безупречный этюд. Подумайте только, Ортанс — дочь крупного чиновника, очень умная девушка, получившая воспитание в Париже, и вдруг ни с того ни с сего она влюбляется до такой степени, что в безрассудстве своем решается выйти замуж за этого нелепого Вальмажура, вообразив бог знает каким героем Прованса неуча-крестьянина, у которого нет ни дарования, ни чувств к ней!

Я ощущаю неловкость. Этот вымысел неприятен мне, как грязное пятно. Когда молодая девушка влюбляется в тенора, это еще понятно, ибо она любит оперного героя, роль которого исполняет певец: нередко это — человек, облагороженный жизнью, изящный, во всяком случае, обладающий видимостью какого-то таланта и ума. Но этот тамбуринщик с его барабаном и дудкой, этот бедный малый, который не умеет даже как следует двух слов связать! Нет, так жестоко жизнь с нами никогда не шутит, с этим я не могу согласиться, хотя вообще-то говоря сам никогда не боюсь никаких вывихов! Подобной извращенности романист не мог найти ни в каких документах, тем более что Ортанс отнюдь не настолько внутренне опустошена, чтобы быть способной взрастить в себе такое чудовищное чувство.

Объяснение простое. Повторяю, эта любовная история понадобилась писателю, чтобы дать некую острую приправу роману, чтобы связать Вальмажуров с Руместанами, — вот он и пустился на выдумку, которая звучит фальшиво среди подлинных документов. Кроме того, он намеревался еще больше окарикатурить Нуму, чьи лживые измышления о тамбуринщике воодушевляют Ортанс. Но может ли в жизни какая-нибудь рассказанная на ходу история так повлиять на воображение девушки, которое, как явствует из предыдущего, отнюдь не расстроено? На этом примере вы видите, сколь никчемны все выдуманные эпизоды: любовь Ортанс, которою автор хотел растрогать читателя, смущает вас как нечто противоестественное. Это страницы, написанные для дам, они приводят в негодование мужчину, привыкшего к более мрачному препарированию человеческого трупа.

Но это — единственное, и притом не очень заметное, пятно в романе, который я считаю одним из самых примечательных произведений у Альфонса Доде. В эту книгу он вложил всего себя целиком, и тут во многом помог его южный темперамент, — ему надо было только покопаться в самых потаенных своих воспоминаниях и чувствах. По-моему, он никогда еще не достигал такой силы иронии, такого очарования, и я убежден, что роман будет иметь большой успех.

Какая это удача, если книги появляются в период совершенной зрелости таланта! В них как бы расцветает натура писателя, обретается счастливое равновесие наблюдения и стиля. В «Нуме Руместане» Альфонс Доде сумел найти характер и сюжет, созданные один для другого. В романе есть цельность, достижимая только тогда, когда писатель самозабвенно отдается своему делу.

ПРОЩАНИЕ

© Перевод А. Шадрин

Итак, я заканчиваю. Я сдержал свое обещание — воевать здесь в течение года, и полагаю, что с меня довольно.

Воспользовавшись великодушным гостеприимством «Фигаро», я хотел защищать с самой видной трибуны нашей прессы перед широкой публикой те немногие очень простые положения, которые мне были дороги. На мой взгляд, для того чтобы какая-либо идея восторжествовала, человек должен посвятить ей всю жизнь. Но надо считаться и с законными требованиями газеты, и ради успеха моего дела я предпочитаю не повторяться, ибо в общем-то я уже сказал все, что хотел.

Положение мое было тем более щекотливым, что когда я пришел сюда, то, едва ли не по всем вопросам, суждения мои были диаметрально противоположны взглядам моих коллег. Ни в религии, ни в философии, ни в литературе, ни в политике между нами не было единения. Я постарался никого не оскорбить и счастлив, что теперь, когда завершаю свою задачу, мне не приходится жалеть ни об одном лишнем слове. Теперь я могу признаться, что в себе самом я был тогда еще менее уверен, чем во всех окружающих, ибо проводить подобную кампанию среди такого количества обидчивых людей, да к тому же писателю с такой замаранной репутацией, как моя, было делом совсем нелегким. По счастью, большую помощь мне оказали читатели газеты и ее редакция, очень ко мне расположенные.

Итак, все кончается хорошо, и я этим очень доволен. Повторяю, с меня достаточно того, что этот отвратительный натурализм, который хроникеры и критики отожествили с грязью, — показал, что у него чистые руки, что он заботится о достоинстве литературы, что ему дороги истина и здравый смысл. Мне просто хотелось, чтобы на страницах «Фигаро» были представлены обе стороны: вот каковы мы и вот каковы наши противники. Судите сами.

Что касается моих политических взглядов, то я высказал, сколь ненавистна мне шумливая посредственность, все эти тщеславные люди, которые отчаянно чего-то добиваются для себя за счет спокойствия нации. Меня упрекали в том, что я сгустил краски. Неужели я в самом деле зашел слишком далеко? Неужели у читателей создалось неверное представление о моих подлинных чувствах?

В статьях моих я никогда не задевал республику как таковую. Я считаю ее единственной справедливой и возможной формой правления. Но от чего меня всегда воротит — это от низости и глупости людской. Я не политик, у меня нет никаких обязательств перед какой-либо партией, я могу прямо сказать, что думаю о мелких людишках, которые приходят и уходят; и если меня обвинят в том, что, нападая на людей, которые позорят и подтачивают республику, я нападаю на нее самое, я отвечу, что Республика чувствовала бы себя бодрее, если бы по утрам она имела возможность умыться и причесаться. Тем, кто добивается власти, приходится умалчивать о язвах и опухолях иных людей, ибо люди эти нужны им; но когда ты один и свободен, зачем тебе иметь дело с недужными и калеками? Прогнав их, мы только оздоровим страну.

Не может быть сомнений, что демократическая эволюция надвигается, и было бы безумием пытаться остановить историю. Мы переживаем роковые катастрофы и можем только сожалеть, что не родились в более устойчивую эпоху, в годы равновесия, когда общество на какое-то время стабилизируется, избрав ту или иную форму правления. Но коль скоро наше общество все время в движении, коль скоро нам приходится мириться с ухабами на дороге, то можно ли терпеть, чтобы вдобавок к этой тряске нам еще не давали покоя дураки и негодяи, которые хотят нажиться на общественных бедствиях? Вот что приводит меня в ярость: паразиты, которые кишат кругом, поднятый ими оглушительный шум, позор великого народа, раздираемого на куски бездарными карьеристами, стремящимися во что бы то ни стало удовлетворить свое неимоверное тщеславие, которое постоянно бывает обмануто! Может быть, когда в обществе совершается потоп, волны всегда выносят на поверхность подобную накинь. Нужен какой-то фермент, чтобы разрушить старый мир. И тем не менее в глубине души ты негодуешь: тебя охватывает сомнение, тебе хочется, чтобы движущей силой грядущих веков был только гений.

Вот почему я так громко провозгласил первенство литературы. Она одна воцаряется на века, тогда как политика — относительна. В наши смутные времена народ до того напуган, что политическим деятелям приписывают непомерное влияние — это нездоровое явление, с которым надо бороться. Марионеткам, появляющимся на какой-нибудь час, слепым орудиям случая, даже не представляющим себе, что может повлечь за собой их деятельность, следует указать их место, дабы балаган их не погубил страну. Нет, не в них суть! Нет, не они создают эпоху — эпоха принадлежит писателям и ученым! Я бы хотел, чтобы крик этот заглушил всю теперешнюю политическую разноголосицу. Вся ваша шумиха канет в воду, наши произведения останутся. Вы — ничто, мы — все. Пусть я даже единственный, кто об этом кричит, я буду кричать еще, кричать всегда, не боясь, что голос мой слишком громок, уверенный в том, что дело мое правое и что в конечном счете вас ждет забвение.

Люди, например, удивлялись, почему я был так суров к г-ну Ранку.[9] Он понадобился мне именно потому, что это и есть тип такого политического деятеля: в течение десяти лет его представляют бог весть каким удальцом, а на самом деле его постигает неудача за неудачей. Романист он посредственный, журналист тоже самый заурядный — можно назвать два или три десятка публицистов, не уступающих ему; как правитель, как политик он ничем себя не проявил. Я не хочу сказать, что он в полном смысле слова дурак, ибо если он действительно обладает кое-каким талантом, то дело обстоит еще печальнее. И это — один из ваших выдающихся людей? Но, великий боже! Если бы за его спиной не стоял г-н Гамбетта, никто не стал бы читать статей г-на Ранка, ведь между строк люди силятся отыскать там мысли его учителя; точно так же его никогда не выбрали бы в девятом округе, где он просто выполнял роль нужного человека. Я не знаю, сохранился ли в его черепной коробке хоть один участок, где он остался самим собой; сейчас он — всего-навсего отражение и существует только как таковое. Впрочем, коль скоро он теперь депутат, то я надеюсь, что ему захочется сделаться в конце концов тем выдающимся человеком, которого так давно видят в нем его друзья. Мы не стали бы требовать от него гениальности, если бы наши якобинцы не трубили о нем во все трубы и не обещали, что он будет гением. Теперь-то ему уж следовало бы себя проявить.

Возьмите самого г-на Гамбетту. Вот где действительно триумф, вот где апофеоз. Политика подхватила этого человека и вознесла на вершину. Своими шумными речами он оглушает всю Францию. Но не все ли равно! Если он окажется достаточно умен, он не поддастся соблазну. Если не ошибаюсь, его газета «Ла Репюблик Франсез», для того чтобы объяснить его популярность, делает из него некий кумир, олицетворяющий у нас все удачные реформы, здравый смысл и смелость идеального правительства. Такое представление о нем очень верно, но для самого кумира отнюдь не безопасно. Рассказывают, что однажды крестьяне, безуспешно молившие своего святого ниспослать им дождь, потеряли терпение и, привязав ему на шею камень, кинули его в реку. Как поступит наш народ в тот день, когда он обнаружит, что г-н Гамбетта не в силах повелевать стихиями?

Да, кумир-то он кумир, но на самом деле — это всего лишь покрытый позолотой чурбан; ведь у него нет ни знаний, ни власти, ни гениальности, которые ему приписывают.

В настоящее время ставленники Гамбетты изображают его политиком от науки. Что может быть лучше; жаль только, что эта научная политика пришла уже после неудачи в Шаронне. В г-не Гамбетте происходит сейчас роковая перемена, и продиктована она соображениями личного тщеславия, а отнюдь не обусловлена какими-либо основательными, заранее продуманными идеями. Хочет он того или нет, самый ход событий подвергает его испытанию, с которым он не прочь бы повременить. Испытание это должно произойти на наших глазах, и тогда только можно будет здраво судить о г-не Гамбетте, — ведь до сих пор, поддаваясь самообману и наделяя политиков гениальностью, которой в них нет, нация видела в нем только свои собственные нужды и чаяния. Пробил час, когда он должен стать тем великим человеком, появление коего нам возвестили, — грозный час, когда отвратительная почва политики начинает уходить из-под ног.

Да, триумфаторы и те спотыкаются в этот час о камни. Только наука и литература незыблемы, у них впереди — пространство и время. Если надо, чтобы кто-то без умолку повторял эту истину, пусть таким человеком буду я — я не устану!

В литературе я утверждал великую естественно-историческую эволюцию, которая, отправляясь от науки прошлого века, изменила историю, критику, роман, драматургию века нашего. В этом целиком воплотились замечательные свершения нашей эпохи. Каждый новый общественный строй приносит с собою новую литературу, наше демократическое общество вызвало к жизни то движение, которое началось с Руссо, захватило Бальзака и завершилось современными нам позитивистскими и экспериментальными произведениями.

Надо договориться о том, что такое прогресс в литературе. Человеческий гений сам по себе, индивидуальность художника, по-видимому, с веками не прогрессирует. Шивший на заре цивилизации Гомер столь же гениален, как Шекспир. Нет возможности видоизменить человеческий мозг, с тем чтобы увеличить его творческую мощь, или, во всяком случае, ничем нельзя доказать, что мы в наши дни способны создать более великие шедевры, чем древние греки и римляне.

То же самое и в музыке. Здесь это особенно убедительно. Люлли, Рамо и другие были, разумеется, не менее гениальны, чем Бетховен, Мейербер и великие композиторы нашей современности. Почему же их произведения кажутся нам теперь бессодержательными, детскими, представляющими только исторический интерес? Дело в том, что в музыке есть своя техническая сторона, свои в полном смысле слова научные формулы, которые получили значительное развитие. Музыкальный гений как таковой, разумеется, нисколько не вырос, однако наука представляет все более могучие выразительные средства; пользуясь ими, он может безмерно расширять масштабы своих произведений.

С этой точки зрения ничто так не поучительно, как история музыки. На протяжении каких-нибудь двух столетий в ней можно проследить тот прогресс, который наука привносит в искусство. Особенно большое развитие получила оркестровка — от нескольких скрипок Люлли до бесчисленного множества инструментов у Вагнера. Правда, в других искусствах, например, в живописи, наши новые познания вряд ли определили собой прогресс; однако, если бы наши художники дали себе труд стать химиками, если бы они в деле создания красок не полагались на промышленность, кто знает, может быть, разумно использовав материалы, они и достигли бы новых великолепных эффектов? К тому же в живописи, помимо развития выразительных средств, есть и другой, более важный прогресс; совершенствование аналитической мысли, более отчетливое восприятие мира, победа того натуралистического метода, который преобразил нашу живопись и в будущем принесет ей величие.

Ну так вот, в литературе в наши дни положение такое же. И, разумеется, не так уж важно, что наши перья и чернила теперь стали более совершенны. Ведь язык наш отнюдь не сделался более удобным орудием; обогатился разве только словарь, придав стилю гибкость и блеск. Но что действительно шагнуло вперед и привело нас к новому непрерывно развивающемуся представлению о жизни, так это точный анализ характеров и явлений — это научный метод в применении к нашим литературным исследованиям. Если предметом нашего изучения стала природа, то можно понять, какую значимость обретут наши произведения тогда, когда наука покажет нам эту природу без покровов, обнажив весь ее механизм. Мы становимся ее хозяевами, в наших руках — все нити жизни, мы можем взяться сызнова за все прежние сюжеты, чтобы разработать их по-новому на основании непререкаемых документальных данных, добытых путем наблюдения и эксперимента.

Вот — натуралистическая формула, созданная общественным развитием нашего века. Эта формула, вне всякого сомнения, означает уже шаг вперед по сравнению с формулами классиков и романтиков, из которых она логически вытекает. Я думаю, что, явись в наши дни гении, равный Гомеру или Шекспиру, он нашел бы для себя более обширную арену и оставил бы нам произведения еще более значительные. Во всяком случае, в них было бы больше правды, они больше рассказали бы нам о мире и о человеке.

Итак, в литературе я попытался выделить натуралистическую формулу и показать, с какой силой она утверждается, разумеется, считаясь с индивидуальностью писателя. Единственно, что принесло мне огорчение, это выросшая на моем пути высокая фигура Виктора Гюго. Тут уж я не мог покривить душой, как это делали многие другие. Сама логика моего похода заставила меня заговорить, высказать, какой грудой обломков успел загромоздить землю рухнувший романтический собор. Я должен был поразить врагов в лице их вождя. Как только весь мир признает во всеуслышание, что Виктор Гюго — всего лишь замечательный лирик, как только перестанут делать из него величайшего мыслителя и философа эпохи, натурализм пройдет триумфальным шествием и, на глазах у всех, откроется новый период в литературе. Именно это я и хотел отметить, не очень, правда, надеясь, что мне удастся ускорить ход событий.

Вот что я хотел сказать на прощанье. Но теперь, когда мне надо вложить свой меч в ножны, я должен признаться, что, несмотря на всю усталость и все разочарования, которые так часто приносили мне эти битвы, мне жаль покидать поле боя.

Более пятнадцати лет сражаюсь я на страницах газет. Сначала я был вынужден зарабатывать таким способом свой хлеб. И это было совсем не легко: чем только мне не пришлось заниматься — начиная от рубрики происшествий и кончая парламентской хроникой. Потом, когда я уже мог жить на свои книги, я все еще принимал участие в этих распрях, — так велик был азарт борьбы. Я чувствовал себя одиноким — никто из критиков не отважился стать на мою сторону, и тогда я решил, что буду защищать себя сам. Мне казалось, что если я не сойду с завоеванных позиций, победа будет моею. Самые ожесточенные натиски лишь подхлестывали меня и придавали мне мужество.

Я и сейчас еще не знаю, правильную ли тактику я избрал; но, во всяком случае, я успел за это время как следует изучить прессу. Знаменитые писатели старшего поколения часто на моих глазах обрушивались на нее со страшными обвинениями: она, видите ли, убивает литературу, она марает свой язык в уличной грязи, — она — демократический проводник всемирной глупости. Умолчу уже о других обвинениях, еще более свирепых. Я все слушал, я думал, что раз они говорят о ней с таким озлоблением, значит, они ее не знают; разумеется, кое в чем она действительно виновата, но ведь наряду с этим у нее есть свои сильные стороны, и они с лихвой вознаграждают за все дурное. Надо долгое время вариться в котле журналистики, чтобы понять и оценить ее.

Если бы какой-нибудь молодой писатель спросил мое мнение по этому вопросу, я бы ответил: «Бросайтесь очертя голову в прессу, как бросаются в воду, чтобы научиться плавать. В наши дни это единственная школа мужества. Там вы встречаете настоящих мужчин, там вы закаляетесь. К тому же это полезно с точки зрения самого ремесла: если вы будете писать каждый день статьи, на этой жестокой наковальне вы сможете выковать себе стиль». Я знаю, журналистику обвиняют в том, что она опустошает души, отрывает людей от серьезных занятий, от более высоких литературных задач. Да, она, конечно, опустошает людей, у которых ничего нет за душой, она отпугивает ленивцев и сухих педантов, чье честолюбие не стоит большого труда удовлетворить. Но какое это имеет значение! Я не говорю о посредственностях, — те погрязают в прессе, как погрязли бы в торговой или нотариальной конторе. Я говорю о сильных, о тех, кто работает и кто чего-то добивается. Пусть они без страха идут в редакции газет: они вернутся оттуда, как солдаты возвращаются из похода, — израненными и закаленными; они будут знать свое дело, будут знать людей.

Разве лучшие из нас не прошли теперь сквозь эти испытания? Мы все — ученики прессы. Это она нашила нам первые галуны. Это она придала гибкость нашему стилю, она снабдила нас большею частью документальных материалов. Надо только быть достаточно стойким, надо самому воспользоваться ею, а не дать ей воспользоваться тобой. Это она должна нести тебя на своей спине.

Впрочем, за все эти практические знания даже самым упорным людям платить приходится очень дорого. Мне лично нередко доводилось проклинать прессу — так болели иногда нанесенные ею раны. Сколько раз я ловил себя на том, что бросаю ей те же обвинения, что и мои старшие товарищи по перу! Ремесло журналиста — самое последнее ремесло. Лучше уж подбирать на дорогах навоз, дробить камень, заниматься самой грубой и унизительной работой. И жалобы эти возобновлялись всякий раз, когда меня охватывало отвращение при виде какой-нибудь неожиданно обнаруженной мерзости. Работая в прессе, порой вязнешь в трясине человеческой глупости и недобросовестности. Это отвратительная и вместе с тем неизбежная ее сторона. Тебя подкусывают, изводят, поливают грязью, а ты даже не можешь решить, что тому виной, — тупость людская или злоба. Тебе кажется, что справедливость окончательно умерла; мечтаешь затвориться где-нибудь в кабинете, так, чтобы тебя не тревожил уличный шум, и писать там, в тиши, вдали от людей, вполне бескорыстные произведения.

Но гнев и отвращение проходят, а пресса остается такою же всемогущей. Ты возвращаешься к ней, как к прежней любви. Она — это жизнь, действие, то, что пьянит тебя и торжествует над всем. Расставаясь с ней, нельзя поручиться, что покидаешь ее навсегда, ибо это некая сила, потребность в которой ты всегда ощущаешь с той минуты, как ты измерил ее возможности. Даже если она вывозила тебя в грязи, даже если она была глупа и лжива, — она все равно остается одним из самых надежных, самых действенных средств борьбы, которыми располагает наш век, и тот, кто отважился взяться за стоящие перед этим веком задачи, не только не питает к ней злобы, но, напротив, обращается к ней за оружием всякий раз, когда надо вступать в бой.

Из сборника

«НОВЫЙ ПОХОД»

ДОБРОДЕТЕЛЬ РЕСПУБЛИКИ

© Перевод Е. БИРУКОВА

Республика, душенька моя, думала ли ты когда-нибудь о том, какой необычайной добродетели требуют от тебя, добродетели такой непорочной белизны, что ее может запятнать малейшая пылинка?

Есть женщины, которые пользуются всеобщим уважением, хотя у них на совести два-три порядочных грешка. Если они любезны и хороши собой, им прощают даже серьезные проступки, на многое смотрят сквозь пальцы, — иначе жизнь была бы просто невозможной. Что бы с нами стало, что за люди окружали бы нас, если бы мы требовали от них абсолютной честности?

Но ты, милая моя, должна обладать белизной горностая, чистотой горных снегов, девственной непорочностью лилии, а не то все придут в негодование и будут обращаться с тобой, как с распутной, пропащей девкой, которой даже стыдно поклониться на улице.

За свою долгую жизнь я наблюдал во Франции рождение двух Республик. Одна пришла на смену королевской власти, другая — на смену власти императора. Я был еще совсем юн во время первой революции, но живо помню, с каким восторгом она была встречена, сколько надежд принесла в складках своего платья, явившись в образе прекрасной девушки, опьяненной молодостью и верой в грядущее. Позднее я пережил 4 сентября[10] с его безумной жаждой победы и реванша. И в обоих случаях можно было наблюдать одну и ту же психологию, эволюция приняла тождественную форму.

При короле или императоре оппозиция придерживается одинаковой тактики, прибегает к одинаковому языку. В ассамблеях она представлена строгими, неподкупными мужами, которые гневно клеймят произвол тиранов, распущенность двора, обличают пороки народа, развращенного рабством. О! если бы им стать хозяевами! Они живо очистят авгиевы конюшни, выметут все нечистоты, накопившиеся в стране, оздоровят и оплодотворят почву Франции! А затем последует великолепный расцвет, воцарится свобода, высоко поднимется общественная нравственность, и народ будет жить в первозданной невинности!

На беду, республиканцы завтрашнего дня не только говорят, но и пишут. Они берут на себя те или иные обязательства и в своих писаниях клянутся, что сделают Францию счастливой страной с идеальным общественным строем. Как заманчивы эти программы! Даже чересчур прекрасны: какая-то обетованная земля, — налоги снижены до предела, нищета искоренена, введен организованный труд, терпимость обеспечивает всем душевный мир, равенство приносит всем счастье. Но когда эти люди оказываются у власти, из всех своих прекрасных обещаний они могут выполнить лишь одно: они немедленно декретируют свободу печати, то есть подставляют себя под удары.

В сущности говоря, они остаются на позициях Руссо, считая, что человек по своей природе добр. Освободите человека, разрешите его от социальных уз, верните на лоно девственной природы — и наступит золотой век, восторжествует совершенная добродетель, воцарится безоблачное счастье. Это одно из самых опасных заблуждений, ибо разделявшие эти мысли великие революционеры всегда стремились в яростном порыве поджечь старый мир, чтобы ускорить рождение нового мира на опустошенной, очищенной огнем земле. Всякое правительство, которое наивно верит в доброту человека и в своих действиях руководствуется этой идеей, роковым образом обречено на страдания и гибель, — так было до сих пор.

Посмотрите же, что происходит на следующий день после провозглашения республики. Программы под рукой, и народ требует немедленного их осуществления. Само собой разумеется, все мерзости и пакости человеческие исчезли вместе с рухнувшей королевской или императорской властью. Были обещаны от имени Республики свобода и счастье, справедливый строй и торжество добродетели, поэтому — живо, живо! — готовьте пиршество, пусть примет в нем участие весь народ, изголодавшийся по справедливости, и утолит свою жажду правды!

Увы! Пиршества нет и в помине, напрасно ждут его сидящие за столом, и вот они начинают сердиться, — дело в том, что за один день мир не изменился, по-прежнему кровоточат раны, по-прежнему страдает человечество. Для того чтобы осуществился хоть незначительный прогресс, потребны долгие годы, будущее рождается в муках, на протяжении целого столетия люди, медленно совершенствуясь, лишь на несколько шагов приближаются к истине и справедливости. В душе цивилизованного человека по-прежнему таится зверь, и когда просыпается голод, он выпускает когти. Конечно, можно надеяться, что постепенно люди научатся ценить свободу, что в один прекрасный день разум восторжествует в Республике будущего; но сколько лет, сколько лет придется воспитывать народ, и какое безумие верить в наши дни, что, как только переменят вывеску над государством, придет конец всем социальным бедствиям!

На беду, эти бедствия вовсе не кончаются с провозглашением Республики, наоборот, они как будто усиливаются. Нет больше деспота, который правил железной рукой и заставлял молчать страдающий, угнетенный народ. У него были свои министры, свои трибуналы, свои жандармы, и все они укрощали зверя, надевали на него золоченый намордник, вдалбливали ему в голову, что он побежден и счастлив. Казалось, в стране все обстояло благополучно, всюду царили справедливость и порядок; фасад общественного здания так и сверкал на солнце! Но вот деспот свергнут, рухнули все фальшивые надстройки, и обнажился остов здания, насквозь прогнивший и шаткий. Зверь вырвался на свободу, со всех сторон раздаются отчаянные вопли, плотина прорвана, и хлынул смрадный, полный нечистот поток, забрызгивая грязью солнечные небеса. Благомыслящие историки называют это революционными сатурналиями. На деле — это та же монархия и та же империя, только вывернутая наизнанку.

Добавьте к этому свободу печати, вредоносное действие газет, которые все видят, вмешиваются во все дела, все разглашают. Каждое утро эти листки облетают всю страну, интимная жизнь любого человека обсуждается всеми, шпионаж, доносы, диффамация царят повсюду. Разве можно себе представить, что какой-нибудь король или император потерпел бы такое безобразие, позволил бы, чтобы рассматривали каждую его бородавку? Он живо бы упрятал за решетку этих шантажистов с их скандальными газетами! Но республика не может этого сделать, ибо она обязалась всем даровать свободу. Входите, господа, ее дом прозрачен, словно построен из стекла. Бейте же ее, плюйте ей в лицо, обличая в роковых пороках, — ведь ей, как и всем человеческим существам, неизбежно свойственны физические и моральные дефекты, — она даже не имеет права протестовать, ведь она жаждет лишь истины и справедливости. Ах, эта славная девушка сложила оружие во имя свободы, равенства и братства! Дорого же она расплачивается за свое обещание, — она обещала сделать всех добродетельными и счастливыми, а теперь выбивается из сил, стараясь сдержать свое слово, и видит, что человечество по-прежнему коснеет в пороках и запятнано преступлениями!

Как примечательна в этом отношении дурацкая авантюра с Панамой,[11] от которой уже долгие месяцы страдает наша республиканская Франция; она подтачивает силы страны, как злокачественная язва, и в конце концов может ее погубить!

Я представляю себе французскую добродетель в образе героини из театра Амбигю: она чиста как стеклышко, ни один зритель не позволит себе в ней усомниться. Так создается некий условный тип порядочности, лояльности, гордости — ходячий идеал толпы; добавлю, что такого рода трафарет полезен для повышения общественной нравственности. Но, между нами говоря, следует признать, что в этом грешном мире все пошло бы прахом, если бы проповедовали лишь абстрактную, девственно чистую добродетель и превозносили до небес героинь мелодрамы.

Прежде всего задавали ли вы себе когда-нибудь вопрос, что стало бы с Панамой, если бы эта катастрофа разразилась при каком-нибудь короле или императоре? Да ее живо бы прихлопнули! Смели бы с лица земли! Журналистам заткнули бы рот и мигом спрятали бы концы в воду! Боже мой, да это было бы куда опрятнее и безопаснее для страны, во всяком случае, такая политика была бы гораздо разумнее! Однако Республика не смогла этого сделать, ведь она воплощение свободы и добродетели, эта честная особа не боится на глазах у всех переполаскивать свое грязное белье. Противники толкнули ее на разоблачения, но сами они наверняка замяли бы неблаговидное дело, приключись такая беда с ними, и скоро Республика убедится, что это далеко не невинная игра.

Далее, в наши дни только наивные люди думают, что можно честно вести денежные дела. Крупные предприятия, грандиозные работы, на которые выбрасывают миллионы, неизбежно ворошат житейскую грязь, причем разгораются аппетиты и неизменные страсти. Я знаю, что о таких вещах не принято говорить, но все это знают и мирятся с этим. Несомненно, в Суэцкой авантюре[12] было не меньше грязи, чем в Панамской. Там тоже дело не обошлось без взяток, подкупались влиятельные лица и было совершено немало мерзостей и гнусностей. Разница лишь в том, что в данном случае все концы спрятаны в воду и все искупил громкий успех. Да! если бы удалось прорыть Панамский канал, акционеры восторженно приветствовали бы воров-финансистов и продажных депутатов, которых теперь, когда они потерпели крах, втаптывают в грязь! Не преступление, а неудача навлекает на человека позор.

С какими же из ряда вон выходящими преступлениями связана Панамская авантюра? Почему противники Республики так настойчиво раздувают этот скандал? Известно, что был подкуплен один министр, а другие проявили подозрительную сговорчивость; насчитывают до дюжины (допустим, даже две дюжины) депутатов и сенаторов, купленных по сходной цене. И вот закричали на весь мир о неслыханных преступлениях, причем пользуются признаниями темных лиц и сведениями, почерпнутыми из засаленных записных книжек полицейских. Но, великий боже! Ведь подобные низости совершаются при любом правительстве, и только теперь, в дни Республики, этой добродетельной дурочки, мы делаем вид, что ничего такого не знаем, и удивляемся. И раньше все знали о подобных злоупотреблениях, но не кричали об этом, — вот и все. И я даже нахожу, что продажный министр, подкупленные депутаты и сенаторы — мелкие сошки по сравнению со знаменитыми грабителями и продажными вельможами королевского и императорского двора. Каких-то несколько миллионов, жалкие крохи, выброшенные, словно собакам, темные людишки, которые довольствуются чаевыми! Каким это покажется убожеством, если вспомнить о знатных сеньорах, чьи долги скрепя сердце оплачивал государь, о могущественных и высоких особах, которые вмешивались во все аферы и таскали золото из чужих карманов!

И вот опять то же самое — идиотская одиссея Артона,[13] который, видите ли, ничего не знает и ничего не скажет! И опять уже несколько недель, как взбаламучена вся Франция и льются потоки чернил и грязи! И все это лишь затем, чтобы установить, что в среде политиков имеются какие-то жалкие негодяи! Довольно! Довольно! Какая глупость! Когда же явится благодетельный тиран, который упрячет Истину в колодец, пустит газеты под нож и посадит журналистов под замок?

Хотите, я приведу вам еще пример того, какой добродетели требуют от представителей Республики? Какую на редкость постыдную, гнусную кампанию вели некоторое время назад против г-на Феликса Фора!

Подумайте только, президент Республики! Да он должен быть безгрешен! Он должен блистать всеми добродетелями и быть выше всяких подозрений; речь идет не только о нем: его ближайшие предки до четвертого колена должны быть признаны безупречными в нравственном отношении. Правда, случалось, что короли сомнительной репутации были сыновьями более чем легкомысленных королев; иные императоры происходили из прямо-таки аморальных семейств. Об этом свидетельствует история, не говоря уже о скандальных хрониках. Но ведь императоры и короли делают все, что хотят, и, разумеется, не позволяют, чтобы за ними подглядывали в замочную скважину. А вот президент Республики должен жить в пресловутом стеклянном доме, ибо он олицетворяет собой чистейшую добродетель и правду.

Повторяю, это высокий идеал, по которому можно судить о республиканском образе правления. К сожалению, лицемерное требование абсолютной честности — лишь вывеска, прикрывающая политические махинации и разгул низменных страстей. Как холоден и бесчеловечен этот идеал и как нетерпимы блюстители высокой чести к неизбежным человеческим слабостям и житейским невзгодам! А известно ли вам, сколько нежности, доброты и снисходительности иной раз проявляют люди, сознательно или невольно пошедшие на моральный компромисс? О, я знавал абсолютно добродетельных мужей, и это были самые жестокие, самые безжалостные, самые невыносимые люди! Нет, я предпочитаю обыкновенного человека, который много выстрадал, проявил слабость, прошел, как и мы, через сомнения, испытал поражения, — такой человек, уж конечно, проявит к нам сострадание и братское участие.

Но условный идеал остается в силе. Мерка для нас — все тот же театр Амбигю, где молодая героиня стоит на недосягаемой высоте. Уже один президент пал, искупая грехи своего зятя,[14] можно ожидать, что и другой жестоко поплатится за проступки своего тестя. Пусть себе подлинно честные люди пожимают плечами, негодуя на клеветников, — будьте уверены, отравленная стрела осталась в ране и в недалеком будущем яд окажет свое действие. Гнусные газеты, которые живут диффамацией, не отпустят своей жертвы. Они возобновят свои атаки, разожгут у добродушной публики жажду идеальной добродетели, и кончится тем, что человек исчезнет с политического горизонта, оплеванный, испачканный, втоптанный в грязь.

О, когда же придет человек с саблей,[15] которого ждут с таким нетерпением, которого многие каждый вечер вымаливают у господа бога! Уж от него-то не будут требовать таких совершенств! Каков бы он ни был, никто не посмеет совать нос в его личную жизнь и критиковать его родных. Никто не преподнесет нам новость, что у сестры его бабушки был внебрачный ребенок или что кузен его тещи, умирая, оставил неоплаченные векселя. Все будут до смерти рады, что он наконец заткнет рот ругателям-журналистам; и какой же он добьется популярности, если раз навсегда похоронит Панаму, вместе со всеми горами бумаг, со списками и блокнотами маклеров и биржевых зайцев! И Франция обретет счастье. Человек с саблей снова создаст лживый культ абсолютной добродетели, хотя, быть может, и будет отпетым негодяем.

Вот почему Республика, душенька моя, тебе так трудно, просуществовав двадцать пять лет, сохранить свою репутацию солидной зажиточной особы.

Дело в том, что от тебя требуют какой-то неземной добродетели, добродетели, которая так невинна, что допускает над собой публичный контроль, добродетели, у которой нет жандармов, чтобы охранять ее двери, когда она поддается слабостям.

И в один прекрасный день, милая моя, ты от этого погибнешь.

ОДИНОКИЙ

© Перевод Е. БИРУКОВА

Печальный и пленительный Верлен ушел в страну вечного покоя, и вот над его свежей могилой уже создалась целая легенда.

Он, видите ли, был одинок, презирал толпу и прожил свою жизнь в гордых творческих мечтах, не делая себе никаких поблажек и не допуская компромиссов. Он, видите ли, отвергал всякие подношения, презренный металл, развращающий человека, награды, возносящие многих на незаслуженную высоту. Он, видите ли, всегда хотел быть великим лишь в собственных глазах и радостно трудился в некоей пустыне, создавая совершенные произведения, удовлетворявшие его высоким требованиям.

Но это еще не все, — его заключают в таинственную башню из слоновой кости, ключом от которой владеют лишь посвященные. Делают из него какую-то загадочную, неясную фигуру, какого-то окутанного мраком мага, владеющего тайной мира невидимого. Если его творческая личность осталась неразгаданной, то лишь потому, что он не захотел раскрываться людям из вполне понятной гордости; этот божественный художник скрылся за тройной оградой символов. Отсюда его ненависть к буржуа, которые по своей ограниченности не смогли его распознать и из гнусной мести дали ему умереть с голоду. Раз ты не из наших, не забавляешь нас и не забавляешься вместе с нами, раз ты плюешь на деньги, на успех, на дешевую славу, считаешь себя единственным в своем роде, живешь своими мыслями, говоришь на никому не понятном языке, — так и умирай в своем углу, в полной безвестности, в какой ты провел всю жизнь!

И вот родилась легенда, у литературной молодежи возник новый культ. Верлен становится жертвой глупости народа, которому он не захотел быть понятным, но который все же должен был его кормить. Его образ делается знаменем необузданного индивидуализма, он бунтарь, не признающий за собой никаких обязанностей, обладающий лишь правами, требующий от людей братских чувств, к коим он сам не способен. Это гигант, самый великий, самый возвышенный, самый непонятный и непонятый, или самый бескорыстный гений, сознательно удалившийся от общества, отказавшийся от богатства и от почестей.

Одним словом, он одинок, подобно господу богу, это на редкость суровый и величавый образ.

А между тем все это неверно.

Я знал Верлена, правда, в последние годы его жизни, когда он находился уже в безнадежно упадочном состоянии. Но разве не ясно, что охваченная боевым пылом молодежь искажает один из самых скорбных и прекрасных образов современного литературного мира? Она гоняется за софизмами и ловит их где только возможно, даже кощунственной рукой подбирает на могиле, среди цветов.

Да, если поэзия только родник, струящийся из недр души, если она только музыка, только жалоба или улыбка, если она — плод свободной прихотливой фантазии обездоленного человека, который радуется и плачет, грешит и кается, то Верлен самый замечательный поэт конца века. Теперь, когда в искусстве отказались от общих идей, от психологического анализа, от прочно построенных и глубоко продуманных произведений, он очутился в первом ряду поэтов-лириков. Даже можно сказать, что его беспорядочная жизнь, в которой было немало катастроф, которую он сам исковеркал, проявляя беспардонную беспечность, сама жизнь способствовала его поэтическому развитию, — мало-помалу он освободился от античных канонов, его стих обрел непринужденность, какое-то скорбное очарование; ему свойственна непосредственность и наивность, как всякому свободному гению, не сознающему своей гениальности. В этом состоит его своеобразие, и благодаря этому он оказал несомненное влияние, во всяком случае, на современную метрику.

Однако несомненно, что стихи рождались у него, как груши на грушевом дереве. Дули ветры, и он шел туда, куда его относило ветром. Он никогда ни к чему не стремился, никогда ни о чем не спорил, ничего не обсуждал, ничего не осуществлял, напрягая свои умственные силы. Можно мысленно перенести его в другую среду, подчинить его другим влияниям, вообразить, что он ведет совсем иную жизнь; в таком случае несомненно, его творчество совершенно бы изменилось, приняв другие формы; но опять-таки несомненно, что он остался бы все тем же рабом своих ощущений, и с его уст все так же непроизвольно слетали бы не менее волнующие песни. Я хочу сказать, что для человека по природе неуравновешенного и импульсивного мало имеет значения та или иная почва, — где бы он ни жил, его творения будут столь же непосредственно появляться на свет и носить неизгладимый отпечаток его яркой личности.

Он был сыном буржуа и сам был буржуа. Он не презирал общества; само общество его отвергло. Он стал отщепенцем, одиноким существом, вовсе не желая этого, после целого ряда непоследовательных поступков и ошибок, как человек, решительно неспособный иметь какую-либо цель и стремиться к ней. Как и всякий другой, в начале своего поприща он страстно желал, чтобы его книги раскупались, и всегда горевал, видя, что они не раскупаются. Он и не думал отказываться от почестей и даже серьезно собирался выставить свою кандидатуру в Академию; у меня даже есть весьма любопытное его письмо, где говорится именно об этом.

Словом, если он от всего отказался, как это утверждают, то лишь потому, что ему ничего не предлагали; ибо это был большой ребенок, он обладал, как многие из нас, женской душой, был чувствителен к знакам почета, мечтал о крестах, осыпанных брильянтами, о парадных мундирах, о роскоши, о бесчисленных изданиях, о золотом потоке гонораров, о толпах читателей, восторженно приветствующих обожаемого поэта.

Кто знает, быть может, нищета и впрямь вызвала у него творческое оскудение? Я, конечно, признаю, что безалаберная жизнь отчасти способствовала рождению его свободного стиха, новой, своеобразной формы. Но каким бессвязным бормотанием он кончил! Чувствовалось, что он угас еще до смерти! Пресловутая загадочность и непонятность его стихов — не что иное, как проявление умственного распада. Мне хотелось бы видеть его счастливым, обеспеченным, в тепле и уюте, членом Академии, — тогда у него было бы свободное время и он принес бы богатые плоды, подобно дереву, волей судьбы защищенному от морозов и ветров. Нет сомнения, что он оставил бы после себя более богатое и значительное наследство.

Поистине одиноким может быть лишь писатель, возжелавший одиночества и сознательно замкнувшийся в избранной им области.

Не бросился ли вам в глаза такой поразительный факт? Всякий раз, как современная литературная молодежь чувствует потребность в учителе, она избирает его среди людей, не пользующихся успехом и славой, среди потерпевших крах на литературном поприще, среди горьких неудачников, которым до конца дней так и не пришлось занять в жизни место, о котором они мечтали. Грубо говоря, молодежи нужны свихнувшиеся, обездоленные, не осуществившие до конца свои возможности, во всяком случае, незадачливые, которым никто не может завидовать, ибо они много выстрадали на своем веку и произведения их не получили всеобщего признания и мало известны.

Вот, например, Барбе д’Оревильи, старый лев, как его называют, — правда, это писатель яркого романтического темперамента, но ведь он всего лишь утрировал Бальзака, да еще, на беду, впал в католицизм, окрашенный сатанизмом. Впрочем, сейчас я не намерен давать оценку дарованиям, я хочу лишь обрисовать положение дел в литературном мире; Барбе д’Оревильи поистине отщепенец, его произведения мало кто читает, он прожил жизнь в бедности, презирал награды, которые доставались другим, и, конечно, не может затмить своей славой никакого честолюбца. Книжные прилавки не завалены его книгами, он не домогался приема в Академию и не гонялся за орденом Почетного легиона.

Вот Вилье де Лиль-Адан, другой ущербный и болезненный талант из той же литературной семьи; в его писаниях столько провалов, что в них можно найти лишь несколько превосходных кусков, производящих почти целостное впечатление. Это до боли трагическая фигура. Я знал его и всякий раз, как думаю о нем, испытываю мучительное чувство. Непрестанная борьба с нищетой, полное равнодушие публики к его произведениям, постоянное блуждание в мире фантазии, одиночество среди толпы, которая ничего не видела, не слышала и не понимала. И, наконец, Лафорг, рано умерший, мало кому известный и почти не получивший оценки, оставивший после себя лишь столь невнятные наброски, что его нельзя отнести ни к какой школе, — он был только тенью учителя молодежи, смутной тенью, которая проплыла мимо, освободив место для других.

Я мог бы привести и еще ряд примеров. Разумеется, литературная молодежь, избирающая учителей среди неудачников, проявила бы высокое благородство и осуществила бы известную справедливость в нашем грешном мире, если бы в их лице почитала злополучных героев, павших в битве и преданных забвению. Людям, которые боролись, в муках рождали свои произведения и отстаивали их, которые не встречали ни одобрения, ни сочувствия, а порой не имели и куска хлеба, мы должны воздвигнуть мраморные гробницы и в эпитафиях высказать им наше братское сочувствие и хвалу, дабы прохожие чтили их как великих тружеников. Но я боюсь, что молодежь руководствуется не только добрым желанием воздать обиженным по заслугам; что эти люди дороги ей именно потому, что испытали неудачу, что писали не для всех, не были поняты, не получили признания и были всеми презираемы и несчастны.

И в самом деле, все учителя нынешней молодежи потерпели крушение в жизни, остались непризнанными и не создали законченных произведений. Ни один из них не мог ничего сказать толпе, да она и не стала бы его слушать! Ни один из них не обладал широким кругозором и ясной мыслью и в своих творениях не преподносил людям истину, могучую и ослепительную, как солнце! Среди них нет ни одного здорового, сильного, счастливого человека, который выполнил бы свое предназначение, послужил бы личным примером, подобно Гете, подобно Гюго, прославляя извечную силу жизни! В самом деле, разве не удивительно, что молодежь признает своими учителями лишь художников с больной душой, создавших упадочные произведения? Быть может, это объясняется тем, что молодежь любит свободные, незагроможденные пути, и учителя ее, в сущности, лишь тени, лишь безобидные фикции, которые никого не подавляют своим авторитетом и не мешают двигаться вперед? У этих безвестных неподкупных учителей — скромные ученики, которым пока еще прощают их неподкупность, ученики, решившие завоевать для них симпатии публики.

Я давно мечтал написать одну комедию, и если не осуществил своего замысла, то лишь потому, что в этой пьесе слишком мало женских ролей.

Герой ее — великий человек из породы добряков; естественно, он окружен молодежью; ученики греются в лучах его славы и счастливы, когда на них падают ее отблески. Они расточают ему похвалы по всем правилам искусства и в конце концов завладевают им; он становится для них чем-то вроде раки святого, к которой они не подпускают профанов. Разве не они создали ему славу? Они заявляют на нее права и готовы действовать от его имени. Они никому не позволят ее помрачить. Они ополчатся даже против самого учителя, если он посмеет спуститься с Олимпа.

Тяжкая борьба уже позади, приближается старость, творения учителя всеми признаны, но ему так хочется порой присесть на краю дороги, подышать вволю и полюбоваться пейзажем.

Однажды утром какая-то газета заявляет, что не худо бы наградить учителя крестом, — и вот к нему прибегает молодой ученик в крайнем негодовании.

— Как! Крест? Вы примете крест? Но ведь это будет сущий позор! Вы слишком велики, это унизит вас! Уступите же крест нам, мы жалкая мелкота и ползаем в вашей тени. Это годится только для нас.

И ученик получает крест вместо учителя.

В другой раз та же самая газета сообщает, что ставится вопрос о приеме великого человека в Академию. Вбегает в ярости другой ученик.

— Надеюсь, вы не измените себе! Как! Вы станете академиком? Вы наклоните голову и войдете в эту низкую дверь? Человек вашего калибра сидит у себя дома. Вы слишком велики, Академия хороша для нас, ведь мы — мелюзга.

Разумеется, в один прекрасный день ученик садится в кресло добрейшего учителя.

Вы слишком велики! Вы слишком велики! Все кричат ему это в уши, и один из учеников даже отбивает у него любовницу, убеждая его, что великий человек не должен иметь заурядных привязанностей. Из него хотят сделать некое божество, величаво парящее в вышине, свободное от слабостей земных. Ему ничего не прощают — ни проявления невинного тщеславия, ни глупой прихоти, ни противоречия самому себе. И когда он вознесен на постамент и уподобился Симеону Столпнику, они начинают воскурять ему фимиам; они бдительно стерегут его, чтобы он ненароком не спустился с постамента и не махнул в притоны.

Между тем великий человек из породы добряков страшно скучает на своем постаменте. У бедняги целая куча слабостей! Ему до смерти хочется то того, то другого, и он с такой радостью удовлетворил бы свои глупые желания! Боже мой! Неужели это его бы унизило? Разве его произведения станут хуже, разве он утратит свое величие, если, как все люди, испытает самые заурядные радости? Например, он был бы весьма не прочь получить крест и ему было бы очень лестно стать академиком. Правда, это очень банально, но ведь это никому бы не повредило, да и ему не принесло бы ущерба, — так почему же, черт возьми, его так мучают и превратили его в этакую величавую бесстрастную статую?

Я еще не придумал развязки. Но если вам угодно, пусть великому человеку до того наскучит торчать на постаменте, что он спрыгнет с него, собьет с ног учеников и убежит куда глаза глядят, охваченный низменным желанием быть как все люди.

По правде сказать, я знаю, где он, этот одинокий. Это вовсе не тот, кто из гордости трудится в стороне от других, негодуя, что ему не преподносят на золотом блюде богатство и почести. Это не тот бездарный неудачник, который скрывается от людей в башне из слоновой кости и сидит там, презирая всех и все. Одиноким нельзя назвать ни бедняка, ни безвестного, ни непонятого, ибо нередко такого сорта люди все-таки слиты с огромной безымянной толпой.

По мне, одинокий — это писатель, который с головой ушел в свое творчество и неустанно совершенствуется, ценой упорного труда создавая великие произведения. Он может вращаться среди людей, вести самый обыкновенный образ жизни, мириться с существующими нравами и с виду ничем не отличаться от прочих. И тем не менее он будет одиноким, если проявит себя на известном поприще, если не подчинится чужому влиянию, если в полном смысле слова осуществит свою волю, мужественно перенесет все нападки и оскорбления и выстоит один против всех.

К МОЛОДЕЖИ

© Перевод Т. ИВАНОВА

О молодость, прежде чем высказать тебе истины, быть может, немного горькие, позволь воздать тебе хвалу и выразить, как должно, свою любовь.

Ты — радость, аромат, надежда жизни; в тебе все те возможности, что заложены в пышно расцветающем бутоне. Ты — здоровье, ты — красота, ты — счастье. Ты — начало книги, ее первая очаровательная страница, которую читают без устали; ты — заря дня, когда радостно бьется сердце; ты — творческое вдохновение, которое восхищает и представляется неиссякаемым.

Я не жалею ни о чем, кроме тебя, утраченная юность; мои желания — старые разбитые клячи, из них свежо только одно, увы, неисполнимое — возвратить тебя. Начать сызнова, быть сильным, подвижным, здоровым! Бродить без устали, пить из придорожных колодцев; чувствовать, как горячо бьется сердце, как уверенна рука; желать все переделать и все преодолеть! Заключить в свои раскрытые объятия весь мир!

Лучшие творения принадлежат тебе, о молодость, пусть они иногда и наивны и несовершенны. Не важно, что порой ты невежественна и неумела, зато ты вкладываешь в свое творчество душу твоих двадцати лет, пламя твоей искренности и страстности!

У всех писателей бывает только одно истинное и вечно живое произведение, то, в котором бьет ключом их молодая кровь. Позже можно стать даже великим человеком, но никогда уже нельзя вернуть неповторимое цветение апрельских фиалок и майских роз! Только твоя любовь хороша, у нее одной чистые глаза, свежий рот, кожа как лепесток цветка и ароматные поцелуи!

Молодость — это юная женщина, отдающаяся неуловимому зову своего тела; ее прелестная головка напоена неуловимым благоуханием, округлая шея — цвета слоновой кости; ее ясное лицо смеется, оно подобно прозрачному ключу, чистой водой которого путники мечтают без конца утолять жажду! О молодость, любить можно только тебя!

А теперь, когда я покончил со славословием и совесть моя спокойна, мы можем объясниться начистоту.

В ответ на несколько строк, которые я написал о Верлене, стремясь честно выразить мое удивление по поводу того, что современная литературная молодежь выбирает себе учителей только среди писателей-отщепенцев, непонятых и даже безвестных, мне любезно указали, что мое высказывание продиктовано бешеной ревностью, вызванной полным пренебрежением ко мне со стороны современной молодежи. А как же иначе! Эти молодые люди идут напрямик: тот, кто подвергает сомнению их Пантеон, — непременно низкий завистник, который дрожит под дверью, скуля от неосуществимого желания — проникнуть внутрь! Если ты критикуешь наши кумиры, — значит, ты негодуешь, что не попал в их число. И вот человек виноват сразу во всех грехах: он отвратительно злобен, беспомощно завистлив, и талант его коренным образом устарел.

В конце концов вполне естественно, что я получил такую отповедь от нашей литературной молодежи. Разве мы не развратили ее своим угодничеством почти в такой же степени, как наши политиканы развращают народ? Народ правомочен забаллотировать депутатов и сенаторов — вот его и объявляют прекрасным и великим. Ему поклоняются, как всемогущему богу, ползают перед ним на коленях, — лишь бы он не лишил политиканов своей милости, не разбил бы их карьеру! Те же самые причины ставят на колени перед молодежью нас, стариков, снедаемых жаждой влиять на умы последующих поколений и удостоиться посмертной славы. Ведь молодость — начало того будущего, которое мы тщимся завоевать; расчет прост — нам надо перетянуть на свою сторону, всячески умаслить ее, чтобы она потом внесла нас на своих мощных плечах в вечность.

И молодежь сразу же почувствовала свою силу, когда увидела, как старшие с остервенением оспаривают друг у друга ее расположение. Не для кого ведь не тайна, что последние годы все наперегонки старались притянуть к себе молодежь, припрячь ее, как пристяжную, к своим идеям, к своей судьбе, чтобы быстрее мчаться вперед. Разве я сам, председательствуя на банкете Всеобщей ассоциации студентов, не призывал молодое поколение к труду, уподобляясь доброму ювелиру г-ну Жоссу?[16] И вот результат — как и всякая особа, окруженная толпой восторженных искателей, осыпающих ее комплиментами, восхваляющих ее на все лады, молодежь вошла во вкус этой игры, возомнила себя весьма значительной фигурой, стала ценить на вес золота малейшие знаки своего внимания, решила, что обладает властью создавать репутации и раздавать их, как наши девушки конца века раздают поклонникам на память свои старые перчатки.

Так вот! Надо посбить спесь с нашей молодежи, чтобы она не воображала о себе больше, чем нужно. Все дело в том, что поколение писателей, следующее за большим писателем, роковым образом становится его соперником, его непримиримым врагом. Факты постоянно подтверждают эту истину. Литература — это тоже борьба за жизнь; каждый вновь вступающий должен расчистить себе место, если он добивается господства, — он хватает за горло старших. Разве не наблюдаем мы последние десять лет жестокую борьбу между неоидеалистами и теми, которых, неизвестно почему, называют натуралистами? А все оттого, что молодые литераторы встретили преграду на своем пути, а пройти хотят во что бы то ни стало! Хотят найти свой особый путь в литературе, даже рискуя безвозвратно заблудиться. Вот и приходишь к неожиданному выводу, что именно тот, кого не отрицало и на кого не нападало молодое поколение, не является ни сильной личностью, ни ярким талантом, достойным, как это приписывает ему молодежь, завершить век.

Вот что ограничивает Пантеон нашей молодежи; она включает в него, по естественному отбору, только тех писателей, которые не могут ей помешать. Неплохо было бы молодежи подумать об этом, прежде чем утверждать, что старики задыхаются в своем уголку от злобы, когда она открыто не признает их своими учителями.

А кто вам сказал, молодые люди, что мы рвемся быть вашими наставниками? И вовсе не потому, что вы лишены таланта и не слишком велика была бы честь вести вас в атаку на нашу старость. Но, право, можно мыслить иначе, чем вы, и не быть такими полными дураками, какими вы нас считаете. Разумеется, я не собираюсь «забрать всех в свою лодку», как говаривал мой друг Доде. Я лично предпочитаю порвать с вами, порвать окончательно и навсегда. Берите в руки меч, и порвем, молодые люди, порвем бесповоротно.

Мы расходимся с вами прежде всего в том, что я стремлюсь к свету истины, а вы барахтаетесь во тьме. О, ясность, чистота, простота! Вы даже представить себе не можете, что они значат для меня! По-моему, недостаточно сказать, что дважды два четыре, — надо еще это доказать. Мои книги именно потому так длинны, именно потому я повторяюсь, что я всегда испытываю страх быть неправильно понятым. Света, как можно больше света, мне нужно солнце, пылающее и оплодотворяющее! Меня не интересует грошовая туманность искусства Севера, меня увлекает латинская ясность сердца и ума, страстно влюбленного в прекрасную архитектурную симметрию, строящего пирамиды под жгучим синим небом. Таковы мои воззрения, и я не признаю других. Я хотел бы владеть кристаллической фразой, ясной и настолько простой, чтобы невинный взгляд ребенка мог проникнуть в нее от начала до конца, насладиться ею и запомнить ее. Я жажду таких бесспорных, ясных истин, чтобы они светили сами по себе и были тверды, как алмазы в кристалле моих фраз. Вы видите, что мы должны порвать, — это наиболее достойный выход из создавшегося положения. Порвем же, молодые люди, порвем, чтобы никого уже больше не обманывать.

Разрыв неизбежен во имя той любви к нашему времени, которая меня наполняет. Я понимаю, что вы не желаете, чтобы вас смешивали с человеком, который любит рынки, вокзалы, большие новые города, толпы, их населяющие, жизнь, которая множится в развивающемся современном обществе. У меня есть слабость — мне не нравятся заоблачные, туманные города с толпой призраков, блуждающих во мгле, — все, что создает и тут же разрушает порыв воображения. Я испытываю жгучий интерес к нашей демократии, раздираемой противоречиями, стремящейся разрешить трагический вопрос о правах трудящихся; к демократии, людские страдания которой, доблесть, жалость, милосердие — переливаются через край, так что ни один великий художник, описывая их, не сможет истощить своего таланта. Да, простые люди, наполняющие улицы, фабрики, фермы; буржуазия, яростно отстаивающая свою власть; наемные рабочие, которые жаждут более справедливого распределения благ, — все современное человечество со всеми его чаяниями, — вот то поле, которое я возделываю. Никогда не существовало эпохи величественнее нашей; наше время полно страстной борьбы и чревато грядущими чудесами, а тот, кто этого не видит, — слепец. Тот, кто из презрения к современности живет в прошедшем или в грезах, — занимается не искусством, а игрой на детской дудочке. Я — оптимист, все мое существо восстает против идиотского пессимизма, против позорного бессилия в желаниях и любви. Порвем же, молодые люди, порвем без промедления, потому что мы не сможем договориться.

Разрыв между нами неизбежен еще и потому, что я упрямо верю в справедливость; верю в извечную природу и в молодую науку. Все — в ней, и ничего вне ее. То, чего наука еще не знает, она узнает, а чего она не узнает, мы постараемся не касаться, чтобы не впасть в заблуждение. Я верую в жизнь, считаю ее единственным, вечно прекрасным источником здоровья и силы. Она одна приносит плоды, одна трудится во имя Города будущего. Если я упорно замыкаюсь в позитивизме, то единственно потому, что нахожу его противоядием против безумия, охватившего ваши умы, против идеализма, который так легко приводит к чудовищным извращениям, к смертельным социальным бедам. Вы уже докатились до мистицизма, сатанизма, оккультизма, до религии, поклоняющейся дьяволу, до бесплодной любви. Народы умирают, если они перестают любить жизнь, если, одурманенные таинствами мистерий, они устремляются в сумрак, призывая смерть. Только трудящиеся заняты истинным делом, прилагают к нему все усилия и, подобно деревьям, приносят здоровые земные плоды, порожденные землей, — это лучшие граждане. У нас с вами не осталось ничего общего, порвем же, молодые люди, порвем на виду у всех.

Разойдемся по всем пунктам, по поводу мужчин, по поводу женщин, по поводу жизни, по поводу истины.

Вот мы и стали заклятыми врагами, прекрасная молодежь, вот мы и покончили друг с другом. Если и вам не нужен, то еще меньше нужны мне вы; я подобен достопочтенной курице из наших птичников, которая шарахается в ужасе от выводка диких утят, нечаянно ею высиженных.

Когда вы вопите, что правда жизни внушает вам ужас, что вы ее похоронили и она уже не воспрянет, — как вы смешите меня! Предположим, что на какое-то мгновение стремление к правде ослабло. Разве вам неизвестно, что коромысло весов колеблется, что в литературе всегда так — избыток правдивого приводит к мечтам; избыток мечтаний приводит к поискам правдивого. Нельзя похоронить наблюдательность, как нельзя похоронить воображение. Это не больше чем юношеское бахвальство, в которое и я впадал когда-то. А сейчас моя искушенная опытность не может не трунить над вашим юным зазнайством.

Но вот что неоспоримо — никакие ваши усилия не могут затемнить, даже на мгновение, свет правдивых творений искусства. Пресловутый натурализм, натурализм, который бы ежедневно хороните, твердо стоит на ногах, чтобы доказать вам, что он существует. Разгадка его могучей жизненности очень проста — в нем-то и заключается истинное цветение эпохи, только он пустил корни в почву нашей демократии и науки. Если вы хотите, чтобы процветало ваше реакционное искусство аристократических откровений, переселитесь на другую планету, измените наше общество. Разве опыт уже не произведен? Ваше искусство не хочет цвести, несмотря на ваш бесспорный талант, ваши произведения — мертворожденные; неужели вы не в состоянии понять, что, если ваше искусство не цветет, как оно должно бы было цвести, это означает, что оно не питается соками нашей современности?

Есть и еще одна причина — не вся молодежь с вами. Но именно вы принадлежите к тем, кто производит шум, кто наводняет газеты и журналы, и кажется, что, кроме вас, никого нет, потому что вы так кричите, что заглушаете остальных. Вы оказываете мне честь и доставляете удовольствие, посылая мне эти журналы и газеты, я всегда читаю их с бесконечным интересом. Обо мне вы отзываетесь весьма нелестно, как и о большинстве моих сверстников, меня лично это нисколько не трогает; я ведь, как всем известно, старая калоша, которая прошагала по стольким болотам, что стала нечувствительна к любой сырости. Меня это даже забавляет. Боже мой, да ваше неуважение к старшим — это еще лучшее, что в вас осталось! В этом сказывается какая-то мужественность. Вы хоть тут показываете, что в ваших жилах еще есть кровь; ваш гнев оживляет вашу набальзамированную литературу, и только поэтому вас можно читать без особой скуки.

Но беда, видите ли, в том, что журналы ваши серы, унылы, мертвы. От них исходит какой-то заплесневелый дух догматизма, односторонности и нетерпимости. Вы — доктринеры, вам по сто лет. Ваши передовые чересчур длинны, напичканы ученостью, педантичны. Наши старинные журналы, такие толстые и серьезные, кажутся веселыми и легкомысленными по сравнению с вашими. Ах, до чего же печальна принятая вами поза, и насколько больше любил бы я вас, будь вы, как это свойственно молодости, немного безрассудными, немного глупыми, столь же одержимыми и несправедливыми, но избавленными от той тяжкой, беспросветной ночи, которой вы себя окутываете, претендуя на глубину. Где она, старая французская веселость? Вы заставляете нас жалеть даже о песенках Беранже!

Вы не ощущаете счастья вашей юной неопытности; ни свободы, ни простора; ни радостного утреннего пробуждения с песней на устах; ни оплодотворяющей любви, которая опрокидывает девушек в высокой траве. От ваших произведений исходит запах склепа, куда никогда не достигает солнце, в них — бессильная похотливость, без пола и возраста, двусмысленная религиозность, приводящая к чудовищным извращениям интеллекта и морали.

Однако не слушайтесь меня, не старайтесь исправиться! Продолжайте, детки мои, продолжайте, прошу вас! Если бы только вы могли видеть, каким сардоническим смехом я смеюсь, уткнувшись в свою стариковскую бороду, когда получаю и читаю ваши журналы.

Побольше лилий, еще лилий, уверяю вас, вы еще недостаточно их насовали! Засыпьте все охапками лилий, пусть задохнется от них мир! Напихайте побольше бледных дев, дев, сотканных из одной лишь души, прогуливающихся в лесах и танцующих в объятиях любовников, подобных грезам; пичкайте нас ими до тех пор, пока мы не получим к ним полного отвращения! А символы, о, эти символы, умоляю вас, не останавливайтесь, создавайте их без устали, да потемнее, да посложнее — так, чтобы они тяжко давили на бедный человеческий мозг!

Какой реванш вы нам подготовляете, мои малютки! Если ваша жатва лилий — единственная причина современных мигреней продолжится еще несколько лет, натурализм, презренный натурализм, который вы похоронили, прорастет обильно, как рожь, кормилица людей.

ЖАБА

© Перевод Б. ПЕСИС

Когда меня посещает молодой писатель, начинающий, — а их бывает у меня немало, и я принимаю их очень хорошо, — первый мой совет ему:

— Работайте много, по возможности регулярно, каждое утро от такого-то до такого-то часа. Наберитесь терпения. Если нужно, ждите десять лет, пока не добьетесь успеха и ваши книги не пойдут в ход. А главное, не подражайте нам. Забудьте, что мы, старшие, существуем.

Затем я никогда по упускаю случая дать второй совет:

— У вас должен быть луженый писательский желудок, способный легко переварить все глупости, все гнусности, которые будут писать о вас и ваших книгах… Вы краснеете? Вас охватывает дрожь? Это потому, что вы слишком еще юны, слишком хрупки. Не поддавайтесь чувству отвращения, как бы оно ни было естественно, иначе вас ждут неприятности… Вот вам мой совет: каждое утро, встав с постели, извольте проглотить натощак живую жабу покрупнее. Их продают на Центральном рынке, — попросите кухарку, она вам достанет. Расход самый ничтожный: по три су за штуку, если покупать на дюжины; через год-другой у вас будет настоящий писательский желудок, и вы сумеете проглатывать самые худшие статьи современных критиков, не испытывая ни малейшей тошноты.

Молодой писатель смотрит на меня встревоженный, а я провожаю гостя до двери и не переставая твержу ему о благотворном действии испытанного на себе самом профилактического средства.

— Разумеется, это не очень приятно, особенно первое время. Но ничего, молодой человек, привыкнете, привыкнете. Хорошая живая жаба, если только можешь удержать ее в желудке, приучает переносить любые мерзости, любые гадости, любую отраву. Она на целый день дает иммунитет против всех мыслимых пакостей. Человек, ежедневно проглатывающий такую пилюлю, — это закаленный человек, которому ничто уже не страшно… Не бойтесь, юноша, не бойтесь, глотайте ежедневно по жабе, и вы не раз вспомните обо мне с благодарностью!

Вот уже тридцать лет, как я каждое утро, прежде чем сесть за работу, раскрываю семь или восемь газет, которые подают мне на стол, и проглатываю свою жабу. Я знаю наперед, что жаба в них есть, быстро пробегаю глазами газетные строчки и почти без промаха обнаруживаю ее. Грубый наскок, оскорбительная выдумка, сдобренная глупостью или прямой ложью, — в том или ином виде жаба непременно вылезет, если не в одной, так в другой газете. И я глотаю ее с готовностью.

Конечно, вначале это не очень приятно, чего я отнюдь не скрываю от своих собратьев. Но, признаюсь, у меня, должно быть, имелось к этому особое призвание — так быстро я привык. Если при первых жабах я еще морщился немного, то начиная с третьей или четвертой дюжины сделался неуязвимым. Теперь, с годами, они проскальзывают все легче — так легко, так легко, просто чудо! Вы не поверите, но мне было бы даже не по себе без каждодневной жабы по утрам. Положительно, не будь ее, я бы чувствовал себя, как те старички, которые на целый день впадают в хандру, если лишить их привычного завтрака — кофе со сливками или шоколада. Право, отнимите у меня мою жабу, и я раскисну, потеряю спокойствие, мужество, помрачнею, — одним словом, стану, что называется, никудышным человеком.

Вы и представить себе не можете, какую чудесную силу дает мне она с тех пор, как вошла в мою жизнь! Как говорят добрые люди, это способствует пищеварению! Чем она омерзительнее, чем обильнее выделяет яд, тем лучше идет работа. Я духовно крепну, словно кто-то подхлестнул меня, дал мне толчок, который заставляет терпеливо просиживать за рабочим столом в яростном желании во что бы то ни стало быть гениальным! Да, благодаря ей не только ликует мой желудок, не только он становится неуязвимым, способным проглатывать оскорбления и подлости, как конфетки, — она еще, кроме того, незаменимое возбуждающее средство для утренней работы: тонизирует, укрепляет, проясняет мозг; и ей, конечно, я обязан своими самыми пламенными страницами.

Впрочем, жабы у меня бывают не только утренние, имеются и другие, много, много других. Вот уже два года, как мой издатель, мой добрый старый друг Шарпантье, взял себе за правило присылать мне каждые две-три недели пачку вырезок со статьями о моих книгах. Как издатель он состоит клиентом одного агентства, от которого получает вырезки для рассылки авторам. Так что, кроме статей, которые я нахожу в утренних газетах, я получаю еще добавочные порции. Тут уж не отдельная жаба, а целое болото, настоящий жабий садок, ужасный, кишащий гадами.

С каким умилением я вспоминаю о посылках Шарпантье! Они были для меня наслаждением и вместе с тем одним из самых полезных испытаний в жизни. Благодаря им я воспринял уроки высшей мудрости, я стал образцом мужества, терпения, смирения, любви к правде и справедливости. Единственное, в чем я мог бы упрекнуть моих поставщиков жаб, так это в том, что они внушили мне некоторую гордость. Ибо трудно представить себе, сколько во всем этом грубости, ненависти, несправедливости и заблуждений. Особенно же много глупости. Мне хотелось бы распечатать такой пакет публично, показать, как нападение, начатое популярнейшей парижской газетой, переходит в провинцию, возвращается ко мне из-за границы, повторяясь в самых различных видах. Бывшие враги превратились в друзей; напротив, друзья пополнили собой ряды врагов. Далее всякая мелочь, остроты десятилетней давности, трехстрочные заметки репортеров, живущих сплетнями, штампованная клевета, оплачиваемая по столько-то за строку. Всем ведь жить надо. Содержимое пакетов не изменилось за четверть века, и сегодня это все та же куча мусора, что и во времена моей молодости, груда испорченной понапрасну бумаги; и не было еще случая, чтобы я мог извлечь для себя из этого пользу.

Когда-то, уже лет пятнадцать тому назад, я задумал выпустить под названием «Их ругань» том самых избранных комплиментов, которыми наградила меня критика. Уверяю вас, такое собрание могло бы послужить великолепным и нестареющим руководством для базарных торговок. С тех пор груда выросла непостижимо! У меня в Медане чердак доверху набит этим хламом; и хуже всего, что груда все продолжает расти, ничто не способно остановить стремительно прибывающие мутные потоки — ни мои труды, ни мой возраст. Грязь течет и течет, небеса разверзлись, нас поливает жабами.

Было бы интересно заняться всерьез изучением чудовищной массы статей, которые наши литературные издания ежедневно посвящают некоторым писателям. Я не касаюсь здесь нескольких критических работ, — увы, столь редких! — написанных честно, с любовью и уважением к литературе. Я говорю о всей той низкой злобе, о всей разъяренной глупости, завистливом бешенстве, которые вызывает успех писателя, особенно денежный успех. Попытаюсь когда-нибудь исследовать состав того смрадного гейзера, который начинает бить, как только писатель выходит из безвестности. Сейчас я ограничусь определением трех видов критических статей, наиболее распространенных.

Во-первых, статья глупая. Это самый невинный вид статьи. Обычно она бывает написана совсем юным критиком, за исключением тех случаев, когда мы имеем дело с каким-нибудь пожилым дурачком, впавшим в детство. Это критик, ничего не почувствовавший, ничего не понявший в произведении, о котором он пишет, так что заблуждается он самым добросовестным образом, даже не подозревая, о чем идет речь. Замысел автора до него не доходит, он обвиняет его в несуществующих преступлениях, приписывает ему пороки, созданные собственным воображением, по-видимому, весьма плодовитым по части всяких мерзостей. Повторяю еще раз — по глупости, а не по злобе. Но как докучлива эта глупость! Каким ферментом лжи она может стать, какие нелепые легенды порождает! Можно назвать десятки примеров, когда одного дурака оказалось достаточно, чтобы запачкать прекрасное и чистое произведение, и годы проходили, пока обнаруживалась запоздалая истина. Я часто вспоминаю одно удачное выражение Тэна — это было уже давно, в те времена, когда я служил в отделе рекламы у Ашетта и посылал Тэну отзывы на его «Историю английской литературы», вышедшую тогда в свет. Критика яростно на него нападала, особенно свирепо преследовали Тэна католические газеты; а он каждый раз, когда на него не столь умно, сколь буйно обрушивались критики, пожимал плечами и говорил, спокойно улыбаясь: «Это писал сельский священник», — что значило — это писал, в сущности говоря, порядочный человек, но человек ограниченный, ослепленный, ровно ничего не смыслящий в том, о чем он берется судить. Одним словом — честная жаба.

Далее — статья ядовитая. Этот вид статьи требует кое-какого таланта от критика: обычно она дело рук людей образованных, начитанных, ибо необходимы известные знания и искусство, чтобы пропитать ядом весь свой критический труд, вплоть до запятых. Задача состоит в том, чтобы вложить в статью все, что способно задеть, все, что может принести вред; откопать в книгах автора какие-нибудь забытые им самим фразы, которые, по соображению критика, должны быть автору неприятны; сопоставить никак не сопоставимые страницы, дабы придать им убийственный смысл; использовать самые нелепые выдумки так, чтобы они действовали смертельно; расставить в конце каждой фразы волчьи капканы; пустить между строк струю не называемых, но подразумеваемых гнусностей; в каждом слове скрывать караибскую стрелу, убивающую при малейшем прикосновении. Я знаю двух-трех критиков, неспособных любить, восхищаться, чьи статьи, внешне ласковые, по сути своей напоминают гнездо гадюки, укрытое среди роз. Они источают вероломство так же естественно, как сосна источает смолу. Какое бешенство должно быть у них в крови, какое сознание собственного бессилия, чтобы так оплевывать все живое! Невольно возникает мысль о тайных низостях, об уродливых и черных замыслах, об образах людей, которых называют скверными душонками; терзаясь сознанием собственной посредственности, они чувствуют облегчение, когда могут опоганить то, что создано другими. Статья такого критика, на мой вкус, и есть самая отборная жаба — вся она в бородавках зависти, вся налита ядом злобы. Писатель, которому посчастливится благополучно проглотить такую жабу, надолго приобретая иммунитет, становится нечувствительным к самым убийственным нападкам.

И, наконец, — статья сумасшедшая. Я имею в виду фанатическую статью, написанную каким-нибудь помешавшимся на политиканстве или религии критиком. До чего жалка эта предубежденность, это буйство, переходящее в безумие и убивающее подлинную правду и справедливость! Они вам, должно быть, знакомы. Это те, кто ступает на арену, прикрываясь словами справедливости и правды, а творит самые отвратительные дела; тут и диффамация и оговоры — людей обвиняют без всяких доказательств, изобретая, если нужно, эти доказательства, выдавая за достоверное самые низкие сплетни, обрушиваясь на жен, на детей злобно, без сожаления, забывая даже здравый смысл, который велит прощать другим человеческие слабости, присущие тебе самому. Какие плоды могут остаться от их трудов, хотя бы сами они считали свои труды праведными, искупающими все грехи? Пройдет десять лет, они исчезнут, и вряд ли найдется такой смельчак, который пожелает спуститься в эту клоаку поношений и брани, в это болото злопыхательства, граничащего с безумием.

Сегодня можно попытаться прочесть их писания. Но кто сумеет позднее разгадать — к чему было это скопление мерзостен, эти плевки, предназначенные для самых благородных, для самых великих? Наши внуки утвердят подлинную справедливость, они каждому работнику этого века воздадут по заслугам, и только виселица достанется пачкунам, тем, кто умел лишь хулить лучезарную славу завтрашнего дня. И что же? Страшные их жабы, зеленоватые и липкие, для меня слаще амброзии, ибо уже сегодня позволяют мне почувствовать божественный вкус бессмертия.

Сказать откровенно, эти критики, неутомимые поставщики жаб, удивляют меня. Какого черта понадобилось им избрать столь мерзкое ремесло?

Чтобы вредить авторам, которых они осыпают руганью? Но это расчет нелепый — они не вредят; напротив, они оказываются полезными. Неужели не понимают они той простой, неоспоримой истины, что, только подвергаясь атакам, и может расти писатель? На самых значительных больше всего и нападают, а прекратятся эти атаки, — следовательно, писатель начал сдавать. Вот самый верный показатель: на меня продолжают нападать, — значит, я все еще существую. В литературе настоящая смерть начинается тогда, когда вокруг произведений и личности писателя водворяется молчание. Так что хулители — в действительности лишь горластые герольды, трубящие славу писателю, в триумфальном шествии которого они непременно стремятся участвовать.

Но ведь они желают вредить, — не так ли? — и поэтому единственной их правильной тактикой могло бы быть молчание. Вот здесь-то и начинает мощно действовать имманентная сила справедливости. Они не могут молчать, не могут не лаять, как псы вослед каравану. Я убежден, что провидение, в которое я на этот случай согласен поверить, ниспослало нам, писателям, критиков-хулителей, так же как оно посылает ветер морякам, чтобы паруса наполнялись и быстрее влекли корабль в славную гавань будущего. Следует каждый вечер молить небеса, чтобы они послали нам на другой день нашу долю хулы, ибо, быть может, только хулою мы и существуем ныне. Лично я, по скромности своей, склонен иногда думать, что хулители делают мне незаслуженно великую честь, разнося мое имя во все концы земли и даже сейчас, когда я начинаю стареть, не оставляя меня заботами, продолжая по-прежнему наполнять чуткий слух народа своим звучным гласом; он возвещает против своей воли, что я стою твердо и непоколебимо, ибо сама их ярость свидетельствует о том, что они так и не сумели свалить меня.

Но если им не удается вредить тем, кого они атакуют, кому же они вредят? Да себе же самим! Слово того или иного критика — страшная улика, ибо если он допустил промах в оценке произведения, вещественное доказательство его ошибки остается навсегда; подумайте, когда произведение восторжествует, как нелепо будет звучать его приговор, отныне ненужный и уличающий в глупости? Мне иногда вспоминается Сент-Бев, — он, конечно, во многом вправе рассчитывать на наше признание, ибо оставил немало правильных и достаточно авторитетных суждений; но если бы Сент-Бев был жив, разве не смутился бы он, увидев, как грандиозно выросла фигура Бальзака, как безраздельно властвует в современной литературе тот самый Бальзак, которого так рьяно отрицал, так упорно ниспровергал Сент-Бев! И Барбе д’Оревильи, и даже более уравновешенному Планшу очень повезло, что они умерли и не могут увидеть, как много их приговоров кассировано, а писатели, которых они осудили на небытие, остались жить, сильные вечной молодостью человеческого гения!

Статьи, написанные хулителями, маньяками браня, превратятся в зловонную клоаку. Но если даже не говорить об этих исключительных случаях, смысл коих очевиден, остается непонятным, почему большинство критиков столь мало интересуется той тяжбой, которая перед лицом будущих поколений неизбежно возникает между их приговором и творениями, судьями которых они выступали. Ибо верховное суждение принадлежит тут разуму и справедливости; и всякая, не ими продиктованная оценка заранее обречена на исчезновение.

Она может лишь принести позор тому, кто является ее автором. Единственным извинением ему может быть искренность его заблуждения, которая, впрочем, будет названа иначе: недомыслием. А что касается всех прочих, всех тех, кем руководили грязные побуждения, кто действовал из пристрастия, зависти или злобы, то все увидят, что они были низкими людьми. Каждый раз, когда мне приходилось читать статьи о себе, полные желчи и злобы, я неизменно испытывал чувство сожаления к злосчастному их автору. Вот и еще один хочет опозорить свою могилу. Ну что ж! Я в своей могиле, когда нас обоих уже не станет, буду спокойно спать, довольный тем, что хорошо выполнил свой долг, как подобает честному работнику.

Так лейся же, поливай меня, животворный ливень из жаб! Чтобы впредь я черпал в тебе мужество, которое поможет мне видеть людей такими, как они есть, и не поддаваться отчаянию. Чтобы каждое утро перед работой я мог находить у себя на столе в кипе газет очередную живую жабу, которая — вот уже столько лет — помогает мне переваривать наши жестокие литературные нравы. Я убедился теперь, что это гигиеническое средство необходимо для моего хорошего самочувствия. И в тот день, когда у меня не окажется моей жабы, станет ясно, что конец мой близок и что мною написана последняя хорошая страница.

Итак! Да послужит жаба — вчерашняя, нынешняя и предвкушаемая завтрашняя — мне на благо и процветание!

ЖИВОПИСЬ

© Перевод Т. ИВАНОВА

Скоро перевалит за четверть века, как, выходя из Салона после очередной выставки живописи, я слышу одни и те же слова: «А каков этот Салон? — Как всегда, одно и то же! — Значит, такой же, как в прошлом году? — Господи! Конечно, такой же! И как в прошлом году, и как во все предшествующие годы!» Может показаться, что Салон застыл, и наводняющая его посредственность с бесконечным однообразием неизменно повторяет сама себя, и что нет смысла посещать Салон, — все, что там выставляется, всем давно известно.

Тот, кто так думает, глубоко ошибается. Истинное объяснение кажущейся неизменности Салона — в необычайно медленной эволюции живописи, настолько медленной, что на первый взгляд она почти неуловима. Изменения, происходящие ежегодно, выражаются в едва уловимых переходах, и поэтому они ускользают от взгляда поверхностного наблюдателя. Так не замечаешь изменений в облике человека, которого видишь каждый день; основные черты лица все те же, вот почему последовательность видоизменений отдельных черт не останавливает на себе внимания. Живешь бок о бок с совершенно изменившимся человеком и можешь клятвенно утверждать, что он — все такой же.

Но как остолбенели бы все от изумления, если бы мановением волшебной палочки можно было вызвать прежние полотна, выставлявшиеся тридцать лет назад, и поместить их рядом с теперешними! Тогда все убедились бы, что выставки в Салоне вовсе не похожи одна на другую как две капли воды, что выставки следуют одна за другой, но не повторяют друг друга; что, наоборот, конец века ознаменован всеобщими лихорадочными поисками оригинальности и подчиняется, как никогда, требованиям моды; именно поэтому ничто не подверглось такому сильному изменению, как живопись!

Когда я осматривал последние две выставки,[17] перед моим мысленным взором внезапно предстал Салон, каким он был тридцать лет тому назад. Какое потрясение я испытал! Тридцать лет назад мне было двадцать шесть лет, я только что начал тогда сотрудничать в «Фигаро», который назывался в то время «Эвенман».[18] Вильмессан, пригласивший меня в свою газету, предоставил мне полную свободу действий; он был неистощимо радушен и широк в отношении всех людей и мнений, которыми увлекался. Я был опьянен своей молодостью, страстно верил в силу истинного искусства, стремился утверждать свои идеи любым способом, вплоть до ударов дубиной по голове. Я написал обзор о Салоне 1866 года — «Мой Салон», как я назвал его с вызывающей гордостью, — где утвердил своими статьями высокое мастерство Эдуарда Мане; эти статьи подняли тогда неистовую бурю, бурю, которая вот уже тридцать лет без передышки бушует вокруг меня и не утихла по сей день.

Да, тридцать лет прошло с тех пор, и интерес мой к живописи несколько поостыл. Я вырос чуть не в одной колыбели с моим другом, моим братом Полем Сезанном, великим художником-неудачником, в котором только теперь разглядели черты гениальности. Я был близок с большой группой молодых художников: Фантеном, Дега, Ренуаром, Гильме и многими другими; жизнь разбросала их в разные стороны, и они получили разную меру признания и успеха. А я неизменно шел своим путем и, отдалившись от мастерских моих друзей, с не меньшей страстью описывал другие явления жизни. За истекшие тридцать лет я и не писал больше о живописи, если не считать моих корреспонденций в один русский журнал; французский их текст никогда не был опубликован. Какое же это было потрясение, когда все прошлое воскресло предо мною при мысли вернуться к работе в «Фигаро» и после паузы, длившейся треть столетия, вновь выступить в этой газете со статьей о живописи!

Предположим, если хотите, что я проспал тридцать лет. Еще вчера, сгорая от лихорадочного желания покорить Париж, мы с Сезанном бродили по улицам города. Только вчера я был в Салоне 1866 года, вместе с Мане, Моне и Писсарро, чьи картины так грубо были тогда отвергнуты. И вот, после долгой ночи, продолжавшейся тридцать лет, я проснулся и отправился в Салон на Марсово поле и во Дворец промышленности. Я остолбенел! О жизнь, ты неизменно творишь неожиданные, все переворачивающие чудеса! Когда-то я присутствовал при посеве, теперь передо мной — урожай! И этот урожай потрясает меня, как самая непредвиденная нелепость!

Прежде всего меня поражает доминирующий светлый тон. Все стали похожи на Майе, Моне и Писсарро! Раньше, когда одно из их полотен помещали на выставке, оно становилось как бы световым отверстием среди остальных полотен, состряпанных в тусклых тонах старой школы. Это было окно, открытое на природу, вторжение пресловутого «пленэра». А ныне не осталось уже ничего, кроме того «пленэра», за который так поносили когда-то моих друзей и меня, писавшего о них; все художники потянулись за моими друзьями. Ну что ж, тем лучше! Так приятно обратить кого-нибудь в свою веру!

Но особенно приводит меня в изумление пыл этих новообращенных; они явно злоупотребляют светлым тоном, так что кажется, будто, прежде чем выставить эти полотна, их подвергли длительной стирке. Когда новаторство попадает в лапы к моде, оно становится чудовищным, утрачивает элементарный здравый смысл. Глядя на эту гадость, я почти готов сожалеть о старинных темных Салонах, с их как бы просмоленными картинами. Конечно, те были чересчур черны, по теперешние чересчур белы. Жизнь куда разнообразнее, горячее и тоньше. И вот я, некогда с такой страстью боровшийся за «пленэр» в живописи, за светлые тона, глядя на всю эту вереницу бескровных картин, бесцветных мечтаний, на всю эту преднамеренную бледную немочь, утвержденную модой, испытываю отвращение и жажду возродить художника, способного писать грубую плоть и густые тени!

То же самое и с «пятнами». Господи, сколько копий я сломал, чтобы добиться признания этой живописной манеры! Я восхвалял Мане и не перестаю восхвалять его за найденный им упрощенный прием — писать людей и предметы в окружающем их воздухе, такими, как они иногда выглядят в жизни, — просто цветовыми пятнами, которые поглощаются светом. Но мог ли я предполагать, что торжество столь верных начинаний художника приведет его последователен к таким чудовищным злоупотреблениям? Теперь в Салоне нет ничего, кроме пятен: портрет — это только пятно; лица — всего лишь пятна; деревья, дома, материки, моря — все пятна. В связи с пятнами проглядывает иногда и черный цвет — пятно черно, если оно не бело. Вы проходите, не останавливаясь, мимо пяти-шести выставленных полотен одного художника — все они не что иное, как сопоставление белых пятен; вы подходите к полотнам другого художника и убеждаетесь, что пять-шесть его экспонатов не что иное, как сопоставление черных пятен. Черное на черном, белое на белом — вот она, современная оригинальность! Ничего проще не придумаешь. И это меня еще больше подавляет.

Но когда я обнаруживаю, до какого безумия довели за истекшие тридцать лет теорию рефлексов, мое удивление перерастает в гнев. Вот и еще одна битва, выигранная нами — предшественниками теперешних деятелей искусства! Мы справедливо утверждали, что освещение предметов и лиц зависит от той обстановки, в которой они находятся; под деревьями, например, обнаженное тело принимает зеленые отсветы; и так существует бесконечная перекличка рефлексов, которые должен улавливать художник, если он хочет, чтобы его картина воспроизводила истинную природу освещения. Свет непрерывно меняется, дробится, разлагается на составные части. Если идти дальше академической школы, довольствовавшейся искусственным освещением мастерской художника, если приблизиться к необъятной изменчивой природе, тогда освещение становится душой картины, придавая творчеству бесконечное разнообразие. Самое трудное для художника — не исказив натуры, схватить и передать это разложение цвета, эти рефлексы, игру солнечного света, в который погружены все люди и предметы, Когда в этих исканиях художники пересаливают, умничают, они быстро скатываются до карикатурности. Кого, в самом деле, не обескуражат эти разноцветные женщины, эти фиолетовые пейзажи и оранжевые лошади, которых нам преподносят, поясняя якобы научным образом, что они стали такими благодаря определенным рефлексам или благодаря разложению солнечного спектра. Мне искренне жалко даму, лицо которой художник изобразил с одной стороны синим, потому что он осветил его луной, с другой стороны — алым, потому что тут он осветил его лампой под абажуром! А чего стоят пейзажи, где деревья на горизонте розовато-лиловые, воды красные, а небеса зеленые! Это ужасно, ужасно, ужасно!

Моне и Писсарро первыми, как мне кажется, превосходно изучили рефлексы и разложение цвета в живописи. Но сколько тонкости и мастерства они в это вкладывали! А теперь началось повальное увлечение рефлексами, так что, глядя на картины, я дрожу от ужаса! Да где я в конце концов? Может быть, в одном из тех Салонов Отверженных, которые устраивал милосердный Наполеон III, собирая туда полотна всех заблудших и смутьянов от живописи? Я утверждаю, что большая часть выставленных сейчас полотен не была бы принята тогда на официальной выставке.

А чего стоит прискорбное засилье мистицизма в живописи! Виновником здесь является, по-моему, очень большой и тонкий художник — Пювис де Шаван. Его эпигоны нанесли искусству ужасающий вред, даже, может быть, больший, чем последователи Мане, Моне и Писсарро.

Пювис де Шаван знает, что делает, и делает то, что хочет. Нет ничего сильнее, здоровее и выразительнее его упрощенных, удлиненных фигур. Если созданные им образы и не встречаются в повседневной действительности, то они все-таки живут своей особой жизнью, по законам, которые предписал им художник; в них есть свое совершенство и логика. Я хочу сказать, что в развитии искусства произведения Пювис де Шавана имеют свое законное место, как бессмертные творения, сотканные из разума, страсти и воли.

Но те, кто последовал за ним, — бог мой! Что за бесформенные каракули, какая путаница докучливых претензий! Английское эстетство проникло к нам и извратило наш светлый, здоровый французский гений. Множество влияний, которые сейчас было бы чересчур долго анализировать, соединились воедино и привели нашу живопись к отречению от природы, внушили ей ненависть к плоти и солнцу, заразили ее восторгом перед примитивами; но ведь создатели примитивов действительно были наивны, они были искренни в своих попытках изобразить мир, а теперешние их подражатели — это банда изощренных фокусников и жаждущих шумихи симулянтов. Творческого огня в них нет, это всего лишь компания бездарностей и ловкачей.

Я наперед знаю все, что мне могут возразить. При своем возникновении это направление в живописи, которое я буду называть идеалистическим, чтобы как-нибудь его именовать, имело свое объяснение: оно было протестом против торжествующего реализма предшествовавшего периода. То же самое произошло и в литературе — это следствие закона эволюции, подчиняясь которому всякое слишком резко выявленное действие вызывает противодействие. Нужно считаться также с необходимостью для молодых художников не останавливаться на том, что найдено их предшественниками, а искать нового, как бы ни было оно необычайно. Я далек от утверждения, что в попытках оживить сказки, легенды и прелестные сюжеты наших старинных церковных книг и витражей не было интересных достижений и любопытных находок. Я даже восхищаюсь, с декоративной точки зрения, возрождением интереса наших художников к тканям, мебели, украшениям. Но это не значит, к сожалению, что ими создан какой-то новый современный стиль; они всего лишь стремятся возродить изысканный вкус прошлых веков к обыденным предметам повседневного обихода.

Но, бога ради, зачем же пытаться приемами живописи изображать человеческую душу! Ничего не может быть несноснее попыток передать живописью отвлеченные понятия. Пусть художник вдохнет мысль и страсть в лицо, которое он пишет. Но надо, чтобы на картине было это лицо, и притом добротно написанное, — тогда оно переживет века. Только жизнь имеет право говорить о жизни, только из живой натуры возникает подлинная красота и правда в искусстве. Особенно в таком материальном искусстве, как живопись, я не могу признать, что лицо нетленно, если оно не нарисовано и не написано таким, каким подобает быть человеческому лицу; пусть художник пишет его как хочет упрощенно, но пусть подчиняется законам анатомии и соблюдает здравые пропорции. Однако за последнее время нам представили для обозрения столько бесполых дев, не имеющих ни грудей, ни бедер, дев, которые почти ничем не отличаются от юношей, и юношей, которые почти не отличаются от дев, каких-то зародышей, а не людей, будто вырванных из преисподней, витающих в белесых пространствах, обитающих в потусторонних областях тусклых восходов и сумерек цвета сажи! Что за отвратительный плод фантазии современных художников — это омерзительно до тошноты!

К счастью сей маскарад в искусстве, по-моему, всем уже начинает до крайности надоедать, мне даже показалось, что на последней выставке по сравнению с предыдущей было гораздо меньше этих зловонных лилий, произрастающих в болотах современного фальшивого мистицизма.

Вот вам баланс истекших тридцати лет. Вырос Пювис де Шаван, одиноко стремившийся к чистому искусству. Рядом с ним можно назвать имена еще двадцати весьма замечательных художников: Альфреда Стевенса, тоже обладающего подлинной тонкой искренностью; Детайля, с его поразительной точностью и ясностью; Ролла, художника широкого кругозора, пронизавшего солнцем скопления людей и пространства, которые он писал. Я называю эти имена, но мог бы назвать и другие, потому что никогда, возможно, не было более достойных стремлений и исканий в живописи, чем в наше время. Но надо открыто признать: ни один из современных больших художников не достиг совершенства Энгра, Делакруа или Курбе.

Эти бледные полотна, эти открытые окна импрессионизма, — да ведь я их знаю, это Мане, ради которого в юности я готов был идти на плаху! Эти этюды рефлексов, тела, по которым скользят отсветы зеленых листьев, вода, переливающаяся всеми цветами солнечного спектра, — да ведь я все это знаю, это Моне, которого я защищал и за защиту которого меня объявили сумасшедшим! Разложение цвета, пейзажи, где деревья на горизонте становятся голубыми, а небо принимает зеленый оттенок, — да ведь все это мне уже знакомо, это Писсарро; когда я, в былые времена, осмеливался утверждать, что именно так и бывает в действительности, газеты отказывались печатать мои статьи!

Вот они, полотна, когда-то грубо отвергнутые всеми Салонами, а ныне утрированные, доведенные до абсурда, ужасные — и бесчисленные! Я видел, как были брошены в землю семена, — а теперь наблюдаю чудовищную жатву. И вот я в ужасе отпрянул. Так остро, как сейчас, я никогда еще не понимал, сколь опасны в искусстве голые формулы, на какой плачевный развал обречены школы, когда их зачинатели завершили свое дело, а мастеров уже нет в живых. Всякое направление утрируется и вырождается в ремесленничество и ложь, как только им завладевает мода. Любая справедливая и благородная теория, которая вначале заслуживала, чтобы за нее проливали кровь, попав в руки к подражателям, становится чудовищным заблуждением, и его надо безжалостно искоренять, очищая злаки истины от заглушающих их плевелов.

Итак, проснувшись, я содрогаюсь. Неужели я сражался за это? За эту светлую живопись, за эти пятна, за эти рефлексы, за это разложение цвета? Боже правый! С ума я, что ли, тогда сошел? Ведь все это уродливо, это внушает мне отвращение! Ах, вот она, тщета дискуссий, бесполезность рецептов и школ в искусстве! И я ушел из двух Салонов этого года, с тоскою спрашивая себя, неужели же я делал когда-то злое дело?

Нет, я исполнил свой долг, я честно выиграл битву! Мне было двадцать шесть лет, я был на стороне молодых и храбрых. То, что я защищал тогда, я и впредь буду защищать; наша смелость вела нас вперед, мы стремились водрузить свое знамя на неприятельских землях. Мы были правы, потому что нами владели вера и страсть. Как ни мало истины добились мы в своем творчестве, то, что мы нашли, живо и поныне. И если открытый нами путь стал ныне проторенной дорогой для пошлости, то лишь потому, что мы расчистили его в тот момент для подлинного искусства.

А кроме того, ведь произведения мастеров не умирают. Придут новые художники, проложат новые пути; но те художники, которые определили развитие искусства своей эпохи, останутся в веках даже на развалинах созданных ими школ. Только творцы, создатели человека торжествуют в искусстве; только гений плодотворен и творит жизнь и истину!

ЭЛИТА И ПОЛИТИКА

© Перевод Е. БИРУКОВА

Вначале своей литературной карьеры я испытывал крайнее презрение к политике. Мало того, что я был равнодушен и взирал с высоты своего величия на эту низменную область, — я строго судил людей, занимающихся политикой, называл их всех глупцами, а деятельность их — бесполезной. Я был тогда весьма нетерпеливым поэтом, смотрел на вещи весьма упрощенно, и теперь все это кажется мне ребячеством и недомыслием.

В то время я наивно верил, что только люди образованные и представители искусства — настоящие люди, а прочих смертных считал бессмысленным стадом, презренной толпой, недостойной внимания; но с годами жизнь меня многому научила, и я отбросил это заблуждение. Мне открылось, что представляет собой политика, я понял, что это обширное поле, где народы борются за жизнь, где творится их история, — забрасываются семена, которые со временем принесут урожай истины и справедливости. Я увидел, что на этом поприще с успехом подвизались большие люди, отдавая свои силы благородному делу, трудясь ради всеобщего счастья. И если бы я обладал хоть каким-нибудь даром слова, вероятно, я посвятил бы себя такой деятельности.

И вот теперь, на склоне лет, во мне снова оживает презрение к политике. Она перестает меня интересовать и вызывает у меня зевоту и дрожь отвращения. Но я уже не тот поэт, опьяненный мечтой, гордый своим разумом, который презирал повседневную политическую кухню: я постарел, умудрен опытом, многое знаю и вижу, и меня отталкивает прежде всего ограниченность наших политических деятелей, депутатов, сенаторов, министров и всех лиц, принадлежащих к государственному аппарату. Ах, как глубока пропасть между элитой — лучшей частью нации и людьми, правящими страной! В настоящее время она еще углубилась, и это потому, что наши республиканцы не слишком-то следят за собой и показываются на людях в затрапезной одежде; однако и при последних королях, и при Второй империи царила та же посредственность, только во фраке и в галстуке. Бросается в глаза, что люди значительные, высокие умы, уже не занимаются общественными делами, эти дела ведут «подрядчики», возводящие здание нашего общества, своего рода специалисты, до ужаса ограниченные, завербованные среди голодных и заблудших; чаще всего они сперва обделывают свои делишки, а потом уже обращаются к делам правления.

Я знал одного министра, весьма любезного и даже неглупого, который имел привычку говорить важным образованным людям, художникам, ученым: «Предоставьте нам править страной! Нечего вам вмешиваться в это грязное дело. Эта роль, право же, недостойна вас, ну а мы, средние люди, как раз для нее созданы. Разве вы у себя дома метете комнаты и моете посуду? Ведь нет? У вас есть слуги, которые делают это за вас. Так вот мы, политические деятели, ваши слуги, и вы можете мирно заниматься высокими материями, а уж мы постараемся обеспечить вам дома тишину и уют». Но, к сожалению, в нашем доме нет ни уюта, ни тишины; и с каждым днем все расширяется пропасть между элитой, отстраненной от кормила, и заурядностями, занимающими все посты.

В этом отношении чрезвычайно типична судьба г-на Вертело, отставленного от должности министра иностранных дел. Я полагаю, что могу свободно высказаться на страницах этой газеты, которая вела такую ожесточенную кампанию против прежнего кабинета. Я здесь человек случайный, и мои высказывания ни к чему не обязывают сотрудников газеты.

Перед нами очень крупный ученый, которым Франция вправе гордиться. Если бы он жил в Англии и снизошел до политики, ему предоставили бы первое место. В Германии император сделал бы его своим советником. А у нас этот человек, раньше занимавший пост министра народного просвещения, ввиду изменившейся политической обстановки, получил в новом кабинете портфель министра иностранных дел. Допускаю, что он был здесь не совсем на месте, хотя, мне думается, человек выдающегося ума всюду на месте. Во дворце на набережной Орсэ сменилось столько заурядных деятелей, что было недопустимо снимать с должности одного из умнейших людей нашего времени, хотя бы он и не совсем подходил к своей роли. Во всяком случае, он представлял Францию с гораздо большим блеском, чем средние люди, занимавшие до него этот пост, и если он действовал не успешнее их, то, уж конечно, ни в чем им не уступал.

Мы были свидетелями бешеной кампании, какую вела против г-на Вертело чуть ли не вся пресса, — и это было удручающее зрелище. Его осыпали эпиграммами, рисовали на него карикатуры, издеваясь над ним; потом двинулись на него в атаку и стали превратно истолковывать все его поступки. Этого человека всячески поносили и забрасывали грязью. Я прекрасно понимаю, что тут разбушевались политические страсти и нападали не на ученого, а на политического деятеля, который совершил ужасное преступление, войдя в состав радикального кабинета; конечно, разыгрались и религиозные страсти, — вольнодумец вызвал ярость клерикалов. И как же отвратительно, когда политики средней руки ополчаются на людей высокого ума, не умеют их беречь, не способны разобраться в положении вещей, — им невдомек, что они принесли бы честь стране, если бы выказали почтение прославленному ученому. И должен признаться, мне показалось, что именно потому так яростно набрасывались на г-на Вертело, что видели в нем представителя элиты и хотели поставить на место знаменитого человека, который, по их мнению, взялся не за свое дело.

Меня удивляет, что консервативные газеты охотно поддерживали эту недостойную кампанию. Неужели же они больше не стоят за элиту? Неужели же они объединились с уравнителями, всегда готовыми срубить голову, поднявшуюся выше других, над толпой? Неужели они не поняли, что столь болезненный для г-на Вертело провал был устроен именно затем, чтобы отстранить от власти все выдающиеся умы? Его покинули даже друзья, его коллеги хихикали у него за спиной, говоря, что он получил по заслугам, что глупо было человеку с таким именем и положением соваться в политику. Неудача г-на Вертело на долгие годы отбила охоту к политике у людей высокого ума. Они стали чуждаться этой области, где люди науки, художники и литераторы получают в лицо плевки, они уступают место посредственности, которая окончательно завладевает политикой и торжествует победу.

Гюго в области политики был только сладкозвучной лирой.[19] Если он, как уверяют некоторые, страстно мечтал о власти, то он так и не осуществил своей мечты. Бальзаку не удалось стать депутатом, а впоследствии такая же неудача постигла и Ренана. Могу привести еще десятка два примеров. Только Шатобриан и Ламартин играли выдающуюся роль,[20] но, по правде сказать, они больше служили для декорации и не создали почти ничего значительного. Можно подумать, что люди, превышающие средний уровень, ученые и поэты, не годятся для роли правителей. Вероятно, надо быть человеком невысокого полета и заурядных способностей, разделять взгляды и вкусы большинства, чтобы пользоваться симпатиями масс.

Меня поражает, какую жалкую роль играет наш брат в парламенте. Один из наших, Анри Фукье, человек на редкость образованный, утонченный и проницательный, несколько лет заседал в палате, а потом ушел оттуда, почувствовав отвращение к этой деятельности, убедившись, что он там совсем чужой и не может принести никакой пользы. Г-н де Вогюэ, чье избрание так шумно приветствовали, на кого возлагали столько надежд, прямо задыхается в парламенте, ему невтерпеж эта всеобщая крикливая потасовка. Морис Баррес, у которого такие своеобразные взгляды на жизнь, за все время своей политической деятельности написал лишь две хороших статьи, и всех удивляет, что он хочет вернуться в парламент, где ему решительно ничего не удалось добиться. Я не могу припомнить ни одного писателя, художника или ученого, который за последние пятьдесят лет играл бы значительную роль в политике.

Так что же? Выходит, мой министр был прав, настаивая, чтобы политику отдали в удел людям второго сорта? Быть может, люди умственного труда только и могут, что мыслить и творить в некоей замкнутой сфере? Но обратите внимание, наши новые министры, из молодых, все люди высокой культуры. Г-н Аното выдающийся историк, и друзья высоко ценят его ум. Никто из людей, облеченных властью, не говорил так смело и с таким восторгом о литературе, как г-н Пуанкаре, который покорил сердца представителей науки и искусства своими дружественными речами, очень близкими нам по духу. Г-на Лейга мы также можем считать нашим собратом не потому, что в молодости он выпустил томик стихов, но потому, что и на своем высоком посту он проявляет живой ум и горячо интересуется духовной жизнью страны. И г-н Буржуа, грозный г-н Буржуа, превосходный администратор, весьма благоразумный и уравновешенный, из которого хотят сделать какого-то революционера-людоеда, несомненно, обладает самым смелым и утонченным художественным вкусом, ибо мне известно, что он ревностный поклонник Родена и Венсана д’Энди. Могу также назвать г-на Эдуарда Локруа, представителя старшего поколения, — его история весьма примечательна: раньше он был выдающимся журналистом, и наши газеты до сих пор еще не могут ему простить, что он добрых двадцать лет трудился, приобретая обширные специальные познания; это мужественный, волевой и дельный человек, и что бы там ни говорили, он предпринял очень важные шаги, наметив ряд прекрасно продуманных реформ в министерстве морских дел. Бывший журналист и вдруг занялся морскими делами! Что может быть нелепее? И журналисты оглушительно лают на ветер.

Но если всех этих лиц и можно считать более или менее своими, они все же с головой ушли в политику. Как видно, она из тех ревнивых любовниц, которые целиком завладевают человеком. Повторяю, она требует особых дарований, лишь изредка сочетающихся с дарованиями художника, писателя и ученого, — этим в основном и объясняются неудачи, постигающие даже лучших из нас в области политики. Прежде всего надо быть хорошим оратором, притом весьма находчивым оратором, который ловко отбивается и выходит победителем из бурных прений, — а не просто лектором или докладчиком, произносящим или читающим заранее написанную речь. Далее, надо обладать неиссякаемой энергией, боевым пылом, твердостью и умением переваривать всякие мерзости, жаждой победы и власти, не ставить себе высоких, отдаленных целей, а жить мелкими интересами дня, ожидая результатов, которых никогда не удается достичь.

Итак, вполне возможно, что презрение к политике, какое испытываем мы, художники, литераторы и ученые, объясняется просто тем, что у нас нет соответствующих способностей, а значит, и шансов на успех.

Известно, что Ренан мечтал о будущем обществе, об идеальном обществе, где царит совершенное счастье; это своего рода олигархия — народом правят философы, ученые и поэты. Люди умственного труда получают доступ к власти, и человеческим стадом руководят самые одаренные и умные.

Однако мы двигаемся словно бы совсем в другом направлении. Как старый республиканец и в будущем, вероятно, социалист, я признаю, что для победоносной демократии характерно буйное стремление к равенству, поэтому в наши дни вызывает недоверие и ненависть всякое ярко выраженное превосходство. Не хватает только, чтобы у нас начали судить выдающихся людей, отмеченных печатью избранничества, которые едва ли могут принести людям счастье. Даже в области искусства гений далеко не является необходимым, ведь в средние века гениальностью обладали толпы людей, весь народ, создавший готические соборы. С другой стороны, я не думаю, что недавно избранный муниципальный совет, который, как говорят остряки, состоит исключительно из безвестных знаменитостей, управляет Парижем хуже, чем правил бы совет, состоящий из всех наших прославленных мужей.

Итак, если мы будем разумно делать прогнозы на будущее, исходя из современного состояния общества, придется признать неосуществимой чистую и прекрасную мечту Ренана о естественном возвышении великих людей, призванных руководить отсталыми и слабыми. Мне трудно поверить, что на массы можно оказать воздействие сверху, гораздо вероятнее, что начнется медленное восхождение, умственная жизнь народа станет более интенсивной, и средний уровень будет постепенно повышаться благодаря всеобщему обучению и разумному воспитанию. Одним словом, равновесие сил обеспечит всем счастье: уже не будет элиты, слишком резко выделяющихся гениев, не будет и невежественного простонародья, и общественный механизм станет функционировать более исправно, ибо все колеса и пружины будут почти на один лад и более тесно связаны между собой.

Таким образом, осуществится желание Прудона: никаких великих людей! Порой великие люди представляют собой грозную опасность для общества. Для мыслителя, мечтающего о торжестве справедливости и правды на земле, о том, чтобы каждому был обеспечен кусок хлеба, великий человек становится каким-то чудовищем, которое устрашает малых сих и обездоливает их. Природе следовало бы его уничтожить, создавать лишь людей обычного калибра, которые все были бы братьями. Быть может, именно к такому единству бессознательно стремится демократия, так жадно требующая всеобщего равенства. По существу говоря, это возмущение большинства против избранных, которые мешают другим.

В настоящее время мы видим, что избранные сторонятся политики. Если бы элита исчезла, если бы наступило царство счастливых средних людей, — естественно, пришел бы конец всякому антагонизму. Но, увы! В этом мире мы нигде не наблюдаем равенства, даже посредственность свойственна людям в различной степени, и я полагаю, нам придется покориться неизбежности: в течение долгих веков ораторы и общественные деятели, люди особого склада, пожалуй, не слишком высокого пошиба, будут управлять народами, меж тем как ученые, писатели и художники, люди с широкими взглядами и глубоким умом, будут смотреть на них с презрением, сердито пожимая плечами.

В ЗАЩИТУ ЕВРЕЕВ

© Перевод Е. БИРУКОВА

Уже несколько лет я со все возрастающим удивлением и отвращением наблюдаю кампанию против евреев, которую стараются раздуть во Франции. Я нахожу эту травлю чудовищной[21] и совершенно бессмысленной; это грубое нарушение правды и справедливости, проявление глупости и слепоты, возвращение к далекому прошлому, наконец, эта травля может привести к самому ужасному — к религиозным преследованиям, которые зальют кровью все страны.

И я должен высказать свои мысли.

Прежде всего, какое обвинение предъявляют евреям, что ставят им в упрек?

Иные люди, даже кое-кто из моих друзей, заявляют, что не выносят евреев, что, прикасаясь к ним рукой, содрогаются от отвращения. Это чисто физическая гадливость, омерзение, какое испытывают друг к другу представители различных рас, — белые к желтым, краснокожие к чернокожим. Не стану доискиваться, примешивается ли к этому отвращению накопившееся веками атавистическое чувство ненависти христиан к евреям, распявшим их бога, презрение к ним и жажда мести. Пожалуй, люди, ссылающиеся на физическое отвращение, приводят единственный сколько-нибудь веский довод. Что можно ответить тому, кто говорит: «Я их ненавижу потому, что они мне ненавистны, при виде их носа я прихожу в ярость, все во мне протестует против них, до того они непохожи на меня и чужды мне».

Но, по существу говоря, этот довод нельзя признать достаточно убедительным. Если мы будем культивировать в себе расовую ненависть, то нам придется вернуться в леса и, подобно нашим диким предкам, вести племенные распри, истреблять друг друга лишь на том основании, что у нас различные голоса и волосы растут по-другому, чем у соседей. Цивилизация стремится именно к тому, чтобы погасить эту дикарскую потребность ринуться на себе подобного, когда он не совсем тебе подобен. История народов на протяжении веков учит нас взаимной терпимости, и в конце концов человечество осуществит свою великую мечту, — народы сольются в единую семью, где будет царить всеобщая любовь и общие страдания будут в значительной мере преодолены. Разве не величайшее безумие в наши дни ненавидеть друг друга и грызться из-за того, что у нас черепа различной формы!

Я подхожу к серьезной тяжбе, которая носит, по существу, социальный характер. Изложу по пунктам обвинения, предъявляемые евреям. Их обвиняют в том, что они представляют собой национальность, вкрапленную в недра других национальностей, что они живут замкнутой жизнью религиозной касты, что для них не существует границ и они являются своего рода интернациональной сектой, не имеют настоящей родины и, если когда-нибудь восторжествуют, способны подчинять себе весь мир. Евреи женятся на еврейках, у них очень крепкая семья, в противоположность распущенности, царящей в современном мире, они поддерживают и ободряют друг друга, сторонятся иноплеменников, обнаруживают огромную силу сопротивления и каким-то непостижимым образом медленно завоевывают мир. Но главное, это племя проявляет редкую практичность и проницательность, у них в крови жажда наживы, любовь к деньгам, они отличаются поразительными деловыми способностями и меньше нем за столетие прибрали к рукам колоссальные состояния, которые будто бы обеспечивают им царственную власть в наши времена, когда капитал правит миром.

Все это правда. Но, констатируя этот факт, мы должны его объяснить. Надо добавить, что евреи стали такими, каковы они теперь, в результате идиотских преследований, длившихся целых восемнадцать веков, — мы сами создали этот тип людей. Их чурались, как прокаженных, загоняли в отвратительные кварталы, и не удивительно, что они держались особняком, сохранили все свои традиции, создали крепкую семью и жили, как побежденные среди победителей. Их били, ругали, беззаконно преследовали и подвергали насилию, — и не удивительно, что они в глубине души мечтают когда-нибудь взять свое, твердо решили выстоять и надеются когда-нибудь победить. А главное, им предоставили заниматься денежными делами, презрительно отмахнувшись от таких занятий, создали им в обществе положение торговцев и ростовщиков, — и не удивительно, что, когда пришел конец господству грубой силы и стали править силы разума и труд, евреи оказались хозяевами капиталов, унаследовали от многих поколений своих предков острый, гибкий ум и созрели для господства.

И вот теперь вы поддаетесь запугиванию и смотрите на евреев, совсем как средневековые фанатики, у вас те же взгляды, что у людей, живших в тысячном году, вы собираетесь возобновить преследования и снова проповедовать священную войну, вам хотелось бы травить евреев, разжигая в них злобу, грабить их, повергнуть их в прах и обращаться с ними, как победители с побежденными.

Я вижу, вы умники и превосходно разбираетесь в социальных вопросах!

Подумать только, вас, католиков, больше двухсот миллионов, а евреев не будет и пяти миллионов, — и вы трепещете, вы зовете на помощь жандармов и поднимаете невероятный гвалт, как будто в нашу страну нахлынули орды грабителей. Где же ваше мужество?!

Мне думается, что вполне можно вступить в борьбу. Почему бы и вам не изощрять свой ум и не добиться такого же могущества в деловом мире? Несколько месяцев я посещал Биржу, стараясь разобраться в положении дел, и вот что сказал мне однажды банкир-католик: «Ах, сударь, евреи сильнее нас, они непременно нас одолеют». Если бы дело обстояло именно так, это было бы прямо унизительно для нас. Но разве это правда? Дело не в одном даровании, всего можно добиться трудом и сообразительностью. Я знаю таких христиан, которые заткнут за пояс евреев. Перед нами широкое поле деятельности, и если евреи на протяжении веков пристрастились к деньгам и научились их загребать, — то нам стоит лишь пойти по их стопам, приобрести те же свойства и побить их их же оружием. Боже мой! Довольно ругать их понапрасну! Добьемся превосходства над ними и победим их. Что может быть проще? Таков закон жизни.

Какое злорадство наверняка испытывают они, слушая ваши отчаянные вопли! Они представляют собой лишь ничтожное меньшинство, а вы поднимаете против них такую кампанию! Всякое утро вы мечете в них громы и отчаянно бьете в набат, как будто они собираются взять город приступом! Послушать вас, так необходимо восстановить гетто, и у нас скоро опять будет Еврейская улица, которую на ночь станут перегораживать цепями. Как нельзя более кстати будет такой карантин в наших свободных, открытых городах! Разумеется, это ничуть не пугает евреев, и они по-прежнему торжествуют на наших рынках и биржах, ибо оскорбление подобно стреле, пущенной злым лучником, которая, как говорит легенда, возвращается вспять и выкалывает ему глаз. Продолжайте же их преследовать, если вы хотите, чтобы они по-прежнему вас побеждали!

Вы серьезно думаете о преследованиях? Вы вбили себе в голову, что можно избавиться от нежелательных вам людей, преследуя их? Ничуть не бывало! Все великие достижения были политы кровью мучеников. И если до сих пор существуют евреи, то это ваша вина. Они уже давно бы исчезли, растворившись в нашей среде, если бы их не заставляли защищаться, держаться скопом и ревностно охранять свою национальность. Да и в наши дни вы сами создаете их могущество, преувеличивая их силу. Если мы будем каждое утро кричать о грозящей нам опасности, то под конец и впрямь создадим ее. Если постоянно стращать народ пугалом, можно породить на свет вполне реальное чудовище. Не говорите больше о них, и их не станет. В день, когда еврей станет просто человеком, как мы все, он сделается нашим братом.

Сама собой напрашивается иная, прямо противоположная тактика. Широко распахнем объятия и осуществим в социальном плане равенство, провозглашенное законом. Ласково примем евреев, и они быстро растворятся в массе французского народа, ассимилировавшись с ним. Заимствуем у них достоинства, которыми они обладают. Пусть смешаются национальности, тогда прекратится расовая вражда. Будем поощрять смешанные браки, с тем чтобы дети примиряли родителей. В этом направлении и следует работать, добиваясь объединения и освобождения народов.

В стране, где евреи играют выдающуюся роль, антисемитизм разжигает в политических интересах какая-нибудь партия или же он бывает вызван тяжелым экономическим положением.

Но во Франции, где евреи не имеют власти и не захватили все капиталы (хотя нас усиленно в этом убеждают), антисемитизм является пустой выдумкой и не имеет корней в народе. Чтобы создать видимость такого движения, вернее, чтобы поднять шум, остервенело работали горячие головы, используя настроения католических сектантов самого неблаговидного толка, которые, прибегая к литературным подтасовкам, даже на Ротшильдов обрушиваются как на потомков Иуды, предавшего на распятие их бога. Добавлю, что здесь, несомненно, играет роль и страстное желание пустить пыль в глаза, приковать внимание к своим статьям и добиться громкой популярности, — вот почему на виду у всех зажигают костры, которые, к счастью, оказываются лишь простым фейерверком.

И какое же они терпят поражение! Подумать только, уже несколько месяцев они изливают потоки оскорблений, занимаются диффамацией, ежедневно обвиняют евреев в грабеже и убийстве, даже из христиан делают евреев, когда хотят им насолить, травят, оскорбляют и порочат евреев по всей стране. Но до сих пор все это сводится только к шумихе, к площадной брани и другим проявлениям низменных страстей, — мы не видим никаких действий — никто не пытается поднять мятеж, ни у кого не пробита голова и не разбито ни одно окно! Как видно, французы и впрямь славный народ, благоразумный и честный, раз они не внимают ежедневным призывам к гражданской войне и сохраняют спокойствие, хотя их изо всех сил подстрекают и требуют крови еврея! Теперь газетчики всякое утро преподносят читателям к завтраку уже не священника, но еврея, причем выискивают самого жирного и здорового, процветающего. Иначе говоря, кормят людей такою же вредной чепухой, как и прежде! Эти субъекты занимаются отвратительным, бессмысленным делом, к тому же совершенно бесполезным, поскольку люди проходят мимо, не глядя на судорожные телодвижения этих бесноватых.

Удивительнее всего, что они воображают, будто делают что-то очень нужное и полезное. Бедняги! Как же мне их жалко, если только они действуют искренне! Какие ужасающие документы останутся после них; они нагромождают горы заблуждений и лжи, ежедневно источая ядовитую зависть, пылая безумием! Если со временем какой-нибудь критик заглянет в эту клоаку, он с ужасом отпрянет, придя к заключению, что все это — проявление религиозных страстей и повреждения умов. История пригвоздит их к позорному столбу, как преступников против общества, которые в своем ослеплении сами погубили свое дело.

Я до крайности поражен, что в наши дни в нашем великом Париже мог разгореться такой фанатизм и что у нас пытаются разжечь религиозную войну, смущая наш добрый народ. И это в нашу демократическую эпоху, когда всюду господствует терпимость и наблюдается могучее движение поборников равенства, братства и справедливости! Мы помышляем о том, чтобы уничтожить границы, мечтаем объединить все народы, собираемся созвать конгресс религий, где заключили бы союз любви священнослужители всех культов, мы чувствуем себя братьями, обреченными на одни и те же страдания, мы хотим победить горькую нищету и создать культ, воздвигнуть единый алтарь человеческому милосердию! И вдруг является кучка безумцев, тупоумных или хитрых, которые каждое утро вопят: «Давайте убивать евреев! Давайте пожирать евреев! Будем резать их, истреблять, сжигать на кострах! Воскресим времена инквизиции!» Нечего сказать, подходящий выбрали они момент! Трудно придумать что-нибудь глупее и отвратительнее!

Нельзя отрицать, что некоторые евреи захватили в свои руки огромные богатства, обездолив рабочих. Но ведь такие же богатства захватили и католики и протестанты. Использовать народное негодование и жажду мщения, в религиозных целях разжигая фанатизм и натравливая обездоленных на евреев как на представителей капитала, могут только лицемеры и лжецы, выдающие себя за социалистов, их надо изобличить и заклеймить позором. Если в один прекрасный день во имя истины и счастья человечества будет провозглашен закон о всеобщем обязательном труде, он вызовет всеобщее возрождение человечества; и никому не будет дела, еврей ты или христианин, ибо от всех одинаково потребуют отчета и все одинаково будут иметь одинаковые новые права и новые обязанности.

О, мы все должны верить в грядущее единство человечества, если мы хотим сохранить силу к жизни и не терять надежды в борьбе! Пока еще об этом говорят глухо, но постепенно призыв будет звучать все громче, и наконец поднимут голос все народы, изголодавшиеся по истине, справедливости и миру. Отбросим же всякую ненависть, будем любить всех, кто живет в наших городах, протянем друг другу руки через границы, приложим все усилия, чтобы приблизить время, когда все народы сольются в одну счастливую семью! Пусть на это потребуется несколько тысячелетий, но будем верить, что в конце концов победит любовь; постараемся и теперь любить друг друга, насколько это возможно в такие тяжелые времена. А люди с помраченным разумом и ожесточенным сердцем пусть себе мечтают о возвращении к первобытному варварству и думают, что можно осуществить справедливость огнем и мечом!

Пусть Иисус Христос скажет своим фанатичным поклонникам, что он простил евреев и что они тоже люди!

ПРАВА РОМАНИСТА

© Перевод Е. БИРУКОВА

Вот и появился господин, который в связи с «Римом» обвинил меня в плагиате.[22] Я ожидал этого господина, это было неизбежно. Зачем его называть? Он — воплощение зависти и бессилия, заурядный писака, которому мешают сильные, библиотечная крыса, которая хочет истребить книги плодовитых авторов. Не явись он, явился бы другой. Он сама недобросовестность и глупость. Пусть же он пребывает в безвестности.

Ах, какое это удовольствие — причинять вред, оплевывать произведение, с наслаждением пачкать его! Думать: «Ты знаменит, твои книги раскупают, и я тебя не выношу! Я стану тебя грязнить, и какой же каннибальский танец я спляшу, если ты подохнешь с досады!» Он не имеет ничего общего с мыслителем или художником, впавшим в заблуждение, нет, он копается в романе грязными руками, как тупоумный педант, изучающий паразитов, что гнездятся в львиной гриве! Он задумал стать убийцей, он пользуется случаем, ловит момент, он прячется за деревом у большой дороги литературы и ожидает своего врага, намереваясь всадить ему отравленный нож в спину и уложить на месте.

Вот какую красивую роль играет этот господин! К счастью, при всем его человекоубийственном пыле наносимые им раны служат к чести и приносят здоровье мужественному труженику. Убивайте же, убивайте, бессильные завистники! Этим вы только поддерживаете в нас бодрость и ясность духа!

Сей весьма начитанный господин, принадлежащий к разряду всезнаек, сделал, видите ли, блестящее открытие, что я прочел одну монографию о Ватикане, сделал оттуда выписки и воспользовался ими, когда писал «Рим».

Речь идет о весьма нарядном и весьма увесистом томе, выпущенном к Новому году издательством Фирмен-Дидо. Вот его точное название: «Ватикан, папы и цивилизация». Это коллективный труд, предисловие написано кардиналом Бурре, послесловие — г-ном Мельхиором де Вогюэ. Там имеются два превосходных исследования г-на Жоржа Гуайо — об истории папства и о центральном церковном управлении, затем интересная статья г-на Андре Перате об отношении пап к искусству и, наконец, весьма содержательный очерк г-на Поля Фабра о Ватиканской библиотеке. Все эти господа в свое время были воспитанниками нашей Римской школы,[23] и издатель, задумавший выпустить роскошную книгу для широкой публики, хорошо сделал, обратившись именно к ним. Добавлю, что в книге прекрасные гравюры, некоторые из них даже цветные; это великолепное подарочное издание, которое, конечно, будут получать наши лицеисты в награду за успехи.

Истинная правда, я очень внимательно прочел историю папства в блестящем, весьма сжатом изложении г-на Гуайо. Но если наш господин думает, что я использовал также статью того же автора о церковном управлении и статью г-на Перате об отношении пап к искусству, то он ошибается; я ознакомился с еще более ценными исследованиями об этих предметах и далее упомяну о них. Но меня вполне устраивает очерк г-на Гуайо по истории папства, весьма краткий и вместе с тем написанный с исчерпывающей полнотой, и я остановился на нем, перелистав ряд других трудов, не отличавшихся его достоинствами.

Итак, мне придется еще раз рассказать о своем творческом методе. Я поставлю вопрос шире, речь пойдет не обо мне, но о романисте вообще, который, подобно мне, хочет все видеть и все сказать. Перед ним — широкий мир, нет такой темы, которой он не мог бы затронуть, поэтому ему придется заниматься философией, историей, наукой, познакомиться со всели ремеслами, изучить все профессии. Я считаю, что автор современного романа должен обладать универсальными познаниями. Разумеется, если он ставит себе грандиозную задачу — изобразить в серии романов современное человечество, то он тем самым берет на себя исключительно тяжелые обязанности; но должен же он иметь и некоторые права, права, которые признает за ним здравый смысл и которые облегчат ему труд. Эти права романиста я сегодня вновь властно провозглашаю.

Могу сказать, что начиная с первого написанного мною романа до настоящего дня мой метод остается все тем же. Я допускаю три источника информации: книги, дающие мне знание прошлого, свидетелей, которые сообщают мне в письменной форме или в беседе все, что они видели, что им известно, и, наконец, мои личные, непосредственные наблюдения, то, что можно увидеть, услышать и почувствовать самому. Всякий раз, собираясь писать роман, я обкладываюсь целой кучей книг по интересующему меня вопросу, я расспрашиваю всех компетентных лиц, к каким только имею доступ, я путешествую, я знакомлюсь со страной, с людьми и нравами. Если существует четвертый источник информации, пусть мне его укажут, и я побегу черпать из него.

Кажется, это вполне понятно и естественно! Разве можно требовать, чтобы я знал все на свете? Как романист я вовсе не обязан все знать; дальше я скажу, в чем действительно состоят мои обязанности. Поэтому, когда я приступаю к новой теме, мне остается только ее изучать, приобретать специальные познания, без которых я не могу ее развить. И, повторяю, вовсе не нужно быть ученым, делать открытия, оперировать установленными истинами, надо просто знать ту или иную среду, чтобы строить свои собственные гипотезы.

Можете себе представить, какие кипы материалов пришлось мне переворошить, с тех пор как я написал первую книгу из серии «Ругон-Маккаров»! И разве можно требовать, чтобы я все придумывал сам и не пользовался никакими источниками, осуществляя такой грандиозный замысел?

Собирая исторический материал для «Карьеры Ругонов», я обратился к труду Тено, посвященному трагическим событиям, имевшим место в декабре 1851 года в департаменте Вар; помнится, Жюль Ферри сообщил мне данные, которые были мне необходимы, чтобы показать в «Добыче», как преобразился Париж при бароне Османне. У Максима дю Кана я почерпнул немало полезных сведений, когда писал «Чрево Парижа»; но этого было недостаточно, и мне пришлось самому рыться в бумагах различных учреждений. А для романа «Проступок аббата Муре» мне пришлось серьезно заниматься испанскими мистиками, ежедневно иметь дело с требником деревенского кюре, досконально изучать церковную службу, вникая в латинские книги, которые я доставал с величайшим трудом!

Но буду краток, пройду мимо «Его превосходительства Эжена Ругона», — хотя я долгие часы просиживал в библиотеке Бурбонского дворца, изучая затронутые там политические проблемы, — и остановлюсь на «Западне», для которой я кое-что почерпнул из книги г-на Дени Пуло «Высокая правда». Автор прожил некоторое время с рабочими-механиками и в своей книге рассказывает правдивые любопытные истории, набрасывает типы рабочих, приводит статистику, и, поскольку он не дает волю своей фантазии, ничего не сочиняет, я счел возможным заимствовать у него несколько фактов, как взял бы их из любой исторической хроники. В его книге имелся даже список ходячих прозвищ, откуда я выбрал Биби Жаркое и Сапожки, как я беру из календаря имена для своих персонажей. Я дал описание смерти Купо, погибшего во время приступа delirium tremens[24] на основании рассказа заведующего клиникой св. Анны, описавшего мне подобный случай.

Минуя «Нана» и «Накипь» (хотя для них понадобился самый разнообразный материал), а также «Дамское счастье», для которого меня снабдил документами г-н Шошар и администратор магазина «Бон Марше», перехожу к «Радости жизни»; все специальные сведения о водорослях и технике бромистых соединений сообщил мне ученый — г-н Эдмон Перрье; а чтобы описать приступы подагры у старика Шанто и мучительные роды Луизы, мне пришлось прочесть немало книг. Затем идет «Жерминаль», — это был для меня новый мир, пришлось познакомиться с техникой, просмотреть множество специальных трудов, задавать вопросы целому ряду инженеров. Для романов «Земля», «Мечта» и «Человек-зверь» понадобились специальные исследования, но особенное мучение причинила мне книга «Деньги»; администрация Биржи завалила меня документами, я был прямо ошеломлен всеми этими данными и, быть может, не разобрался в них до конца. И, наконец, «Разгром», для которого мне пришлось перелистать более ста трудов, посвященных войне, ознакомиться с донесениями командующих корпусами; это была целая библиотека, я пользовался ею постоянно — книги стояли у меня под рукой на вращающейся этажерке возле моего рабочего стола. И какое я испытал облегчение, когда серия романов наконец завершилась «Доктором Паскалем»! В этой вещи я хотел развить одну возвышенную теорию из области медицины, и мой добрый друг доктор Морис де Флери доставил мне буквально все необходимые данные!

Да, мне нужны были помощники, я искал их и находил! Один из моих верных старых друзей, архитектор Франц Журден, дает мне указания всякий раз, как в моих романах заходит речь об архитектуре. Анри Сеар сообщил мне нужные сведения из области музыки. Другой старый приятель Тьебо, большой знаток права, прекрасно разбирающийся во всяком крючкотворстве, дает мне консультацию, когда я описываю судебную процедуру, торговую сделку, составление договора или духовного завещания. Но больше всего я беспокою ученых, — каждый раз, как я затрагиваю какой-нибудь научный вопрос или описываю болезнь, я ставлю на ноги всех специалистов и врачей.

И я имею на это полное право. Повторяю, я не ученый, не историк, — я романист. От меня могут потребовать лишь одного: чтобы я писал о знакомом мне предмете, чтобы я изучил среду, которую хочу изобразить, вот почему я собираю документальные данные, обращаюсь к нужным мне источникам. Только затем я приступаю к своим непосредственным обязанностям, а состоят они в том, чтобы, используя все сведения, почерпнутые везде, где я мог их найти, воссоздавать живую жизнь. Вопрос лишь в том, удалось ли мне обобщить в своей книге то, что висело в воздухе в наше время, сумел ли я твердой рукой связать колосья в сноп, смог ли я охватить весь предмет, правдиво передать атмосферу, изобразить людей и явления, убедительно поставить проблему завтрашнего дня и предначертать грядущее. Удалось ли мне вдохнуть жизнь в моих персонажей, создать особый мир, породить на свет существа из плоти и крови, столь же вечные, как и человек? Если да, — значит, я добился своей цели, и не важно, где я раздобывал глину.

Когда Флоберу, после долгих месяцев тяжелого труда, наконец удалось собрать все материалы для одного из своих произведений, он почувствовал к ним великое презрение. Я испытываю такое же презрение: все эти выписки для меня только известка, которую мастер использует по своему усмотрению, когда воздвигает памятник. Я без зазрения совести допускаю фактическую ошибку, когда этого требует композиция. У меня лишь одна цель — создавать жизнь, и я гоняюсь за правдой только потому, что она порождает жизнь. Конечно, я имею в виду роман в самом широком смысле слова и понимаю, что сочинения более интимного характера, где идет речь об адюльтере, о любовных приключениях, или бичуются человеческие недостатки и пороки, не требуют такой тщательной документации. Несомненно, приходится дорого расплачиваться за стремление к совершенству. Впрочем, если бы в романах было принято ссылаться на источник, я охотно сделал бы на каждой странице множество сносок. И если в моем романе попадется строка, принадлежащая, перу моего собрата, это значит, что я не прячу лицемерно заимствований, хотя мне легко было бы их скрыть.

Когда мастера эпохи Возрождения, великие творцы, расписывали огромные здания, они брали себе помощников, их окружала толпа учеников, которые растирали краски и исполняли черновую работу, это и дало им возможность осуществить свои грандиозные замыслы.

Итак, господин, задумавший уличить меня в плагиате, мог обнаружить лишь отголоски труда г-на Гуайо. Право же, это очень немного, я ожидал большего от многообещающего всезнайки, который делает вид, что чего-то не знает, ибо ему стыдно, что он все знает. Мне жаль этого господина, ибо ему пришлось убедиться в недостаточности своих знаний. Ну что ж, если уж на то пошло, я готов наставить его на путь истинный, я приведу названия книг, которыми пользовался, создавая «Рим».

Прежде всего толстый том — «Католический социализм» г-на Нитти, итальянского ученого, появившийся во французском переводе, как раз когда я начинал свою работу. Это замечательное, можно сказать, исчерпывающее исследование, оттуда я взял почти целиком книгу моего аббата Пьера; весьма возможно, что в этом месте в моем романе встретятся обрывки фраз из французского перевода, ибо я даже не потрудился их изменить. Я только изложил их более сжато, привел в систему и заново обосновал.

Затем по тому же вопросу католического социализма я воспользовался следующими трудами: «Наше время и церковь», лекции и речи монсеньера Айрленда; «Кардинал Маннинг» аббата Ж. Лемира; «Католическая церковь и свобода в Соединенных Штатах» виконта де Мо; «Папа, католики и социальный вопрос» Леона Грегуара; «Современный социализм» аббата Винтерера. Ограничусь приведенными названиями, на эту тему написано неисчислимое множество книг.

Но особенно много драгоценных сведении я ежедневно черпал из книги Феликса Гримальди «Римские конгрегации, исторический и современный справочник». Без этого путеводителя я наверняка заблудился бы в лабиринте римской курии. По-видимому, его невозможно достать в Париже, хотя он написан по-французски. Он был напечатан в Сиене в 1890 году в типографии Сан-Бернардино; и хотя его автор выдающийся прелат, конгрегация Индекса немедленно же обрушилась на него и запретила эту книгу, так как в ней говорится о сокровенном механизме папской администрации, который должен функционировать в тишине и во мраке. Добавлю, я сильно подозреваю, что г-н Гуайо еще до меня внимательно прочел эту книгу, после чего и написал свое исследование о центральном церковном управлении, которое, в сущности, является сжатым, точным и изящным изложением труда Гримальди.

Мне понадобился бы целый столбец этой газеты, чтобы процитировать только названия трудов, посвященных папскому Риму: «Конклав Льва XIII» сочинение Рафаэля де Сезар, где приводится множество интересных деталей; «Vita del soinmo pontefice LeoneXIII» [25] Карло Марини, превосходно составленный краткий очерк; «Album illustrato della Vera Roma» [26], где даны портреты и биографии кардиналов, весьма мне пригодившиеся; «Diario romano per l’anno del Signore 1894» [27], простой календарь, где описываются день за днем религиозные церемонии, совершающиеся в течение года во всех четырехстах церквах Рима. Не забудем и «Index librorum prohibitorum» [28], напечатанный в 1891 году в типографии Пропаганды, там я познакомился с правилами, декретами и указаниями, опубликованными при различных папах, в которых устанавливались запрещенные категории книг. Упомяну также о целой коллекции докладных записок на латинском языке, представленных в Соборную конгрегацию в связи с процессами об аннулировании брака; мне было очень трудно разыскать эти докладные записки, и на основании их я смог описать, как происходило аннулирование церковного брака моей Бенедетты, почти ничего не присочинив.

Я мог бы привести не меньшее количество трудов о древнем Риме. Но допустим, что я прочел в первую очередь весьма ученые и блестящие по форме исследования г-на Гастона Буассье, — хотя я даю себе отчет, сколь убийственно для меня такое признание, ведь можно подумать, что я подхалимствую, добиваясь приема в Академию.[29] Далее могу назвать ряд трудов об итальянском Риме, Риме эпохи Кавура, Гарибальди и Виктора-Эммануила: «Подлинная Италия» Ксавье Мерлино, «Gli avvenimenti di Sicilia» [30] Наполеоне Коладжанни, «Рим после 1870 года» Феликса Гримальди, «Римское общество» графа Поля Вазили. Прочел я и целую кучу других книг, в том числе содержательные и остроумные сочинения нашего соотечественника Анри де Гу, и всевозможные рассказы и журнальные статьи; упомяну и о небольшой брошюре г-на Робине де Клери «Преступные отравления», которой я воспользовался в главе об отравленных фигах.

Всё это, думается мне, козыри для нашего господина, если он намерен продолжать свои изыскания. Я могу назвать немало и других книг. Это письменные документы, но если мы обратимся к тому, что я называю устными документами, то им не будет конца. Так, когда я в третий раз посетил Палатин, к великой моей чести и радости, меня сопровождали наш знаменитый художник Эбер, а также г-н Бернабе, руководивший раскопками, который любезно сообщил мне весьма полезные сведения. Вместе с г-ном Эбером я посетил Сикстинскую капеллу, станцы Рафаэля и Музей древностей. Но я умолкаю, мне не подобает называть министров, которые любезно пошли мне навстречу, различных администраторов, которые сами захотели осведомить меня обо всем, римские салоны, где я был принят, всех дружественно расположенных ко мне людей, с помощью которых мне удалось за пять недель напряженного труда собрать небывалое количество материалов.

Как-то раз мне сообщили, что один из моих друзей прозвал меня Акулой. Я почесывал затылок, не зная, обижаться мне или радоваться. Так, значит, я акула, которая плывет за кораблем и все поглощает! Ну, что ж! По существу говоря, быть акулой даже лестно! Да, да, я горжусь этим и хочу быть акулой! Акулой, которая поглощает современный мир. Я имею на это право, и если это мне удастся, я буду достоин похвалы. Великий труженик и творец всегда переваривает свой век, чтобы воссоздать его в живых образах.

И вот когда какой-нибудь господинчик обвиняет меня в плагиате, мне остается только пожать плечами! Уже тридцать с лишним лет я занимаюсь творчеством и произвел на свет больше тысячи детей, они все со мной; а сколько я исписал страниц, — я создал целый мир, населенный людьми и богатый событиями! Разве я не доказал свою плодовитость, сотворив столько людей? Разве я не окружен на редкость многочисленной семьей? Как же мне не хохотать, когда меня обвиняют, что я ворую детей у других?

Так вот, милейший, вы, конечно, можете говорить, что я страсть какой жадный и все себе присваиваю, но никто на свете вам не поверит, что я не являюсь отцом великого множества своих детей!

Из сборника

«ИСТИНА ШЕСТВУЕТ»

© Перевод О. ПИЧУГИН

ПИСЬМО ЮНЫМ

Нижеследующее письмо вышло отдельной брошюрой, поступившей в продажу 14 декабря 1897 года.

Не видя в то время ни одной газеты, которая согласилась бы печатать мои статьи, и желая к тому же оставаться вполне независимым, я решил продолжить борьбу изданием ряда брошюр. Поначалу я имел намерение выпускать по одной брошюре каждую неделю, в твердо установленный день. Однако впоследствии я почел за лучшее не связывать себя заранее оговоренными сроками, с тем чтобы располагать своим временем, как мне заблагорассудится, и писать лишь о том и тогда, что и когда сочту необходимым.

* * *

Юноши, куда вы идете? Куда идете, студенты, вечно спешащие толпой по улицам, дабы всенародно излить свою радость иль высказать свой гнев, когда вами движет властное желание возвысить голос возмущенной совести?

Быть может, вы спешите выразить негодование беззаконием власть предержащих, быть может, попрана истина и справедливость, коих вы жаждете со всем жаром неискушенных сердец, не ведающих политических сделок и подлостей, каждодневно совершаемых в жизни?

Быть может, вами владеет стремление покончить с общественной несправедливостью и всею силою негодования ваших пылких сердец поколебать чаши весов, на которых столь неравной мерою отпущено благоденствующим и обездоленным мира сего?

Быть может, ратуя за терпимость и за независимость человека, вы собрались освистать какого-нибудь узколобого сектанта мысли, который провозглашает крах науки, вознамерившись сковать ваш свободный дух этим отнюдь не новым и лживым утверждением?

Быть может, вы стекаетесь под окна какого-нибудь изворотливого лицемера, чтобы во весь голос заявить о своей неколебимой вере в будущее, в век грядущий, вами возвещенный, когда во всех концах света будет утвержден мир во имя справедливости и любви?

— Нет, мы идем, чтобы ошикать человека, старика, который после долгих лет труда и честного исполнения долга вообразил, что может безнаказанно отстаивать правое дело, добиваться торжества истины и исправления ошибки ради спасения чести самого отечества нашего!

О, в дни молодости я знавал Латинский квартал, бурлящий высокими страстями юности, любовью к свободе и ненавистью к грубой силе, которая убивает мысль и подавляет дух человеческий. Во времена Империи я был свидетелем того, как бесстрашно он вставал в оппозицию, — и если это и бывало порой несправедливо, то единственно от избытка вольнолюбия. Латинский квартал освистывал писателей, угодничающих перед Тюильри, изводил профессоров, чье преподавание не приходилось ему по вкусу, восставал против всякого, кто оказывался на стороне мракобесия и тирании. Здесь пылал священный огонь безумства двадцати лет, когда все мечты кажутся осуществимыми, а грядущее представляется неминуемым торжеством Совершенного общества. И если обратить взор к еще более отдаленным временам, к летописи благородных страстей, поднимавших на бой учащуюся молодежь, то и тогда убеждаешься, что она роптала против несправедливости, испытывала боль за униженных, обездоленных и опальных и вставала на их защиту против жестоких владык. Молодежь поднимала свой голос в защиту Польши и Греции, отстаивала всех страдальцев, отданных на растерзание безжалостной толпе иль деспоту. Когда говорили, что Латинский квартал бушует, можно было не сомневаться в том, что пламя возгорелось из пылкой жажды справедливости, столь свойственной юным, которые всегда готовы постоять за правду против всех и вся, верша в едином порыве дело благородных душ. И какая буря гнева тогда подымалась, какой неудержимый поток стремился по городским улицам!

Я знаю, что и ныне поводом послужила опасность, нависшая над родиной,[31] предательство шайки изменников, выдавших Францию торжествующему врагу. Мне хочется лишь спросить: где найти ключ к верному пониманию происходящего, бессознательную чуткость ко всему истинному и справедливому, как не в этих чистых сердцах, в сердцах юношей, пробуждающихся к общественной жизни, чей ясный, неразвращенный разум ничто, казалось бы, не должно еще омрачать? Нет ничего удивительного в том, что политики, утратившие эту чистоту за долгие годы интриг, журналисты, потерявшие здравый взгляд на вещи в бесчисленных сделках с совестью, из которых слагается ремесло газетчика, принимают за чистую монету самую наглую ложь и не видят истины там, где не увидел бы ее разве слепец. Все это вполне естественно. Но, видно, порча сильно тронула и молодежь, если она, несмотря на свою чистоту и врожденное прямодушие, не увидела сразу нагромождения вопиющих ошибок, не распознала с первого взгляда то, что очевидно, бесспорно и несомненно, как свет белого дня!

Казалось бы, что может быть проще. Был осужден офицер, и никому и в голову не пришло усомниться в добросовестности судей. Они покарали виновного, как рассудилось им по их совести, на основании доказательств, которые сочли бесспорными. Но вот у одного, потом у нескольких человек возникают сомнения, и в конце концов эти люди приходят к выводу, что одна из улик, наиболее важная и, во всяком случае, единственная, на которую опиралось обвинение, приписывалась осужденному ошибочно, что это вещественное доказательство, безусловно, принадлежит руке другого лица. Они заявляют о том, и брат осужденного открывает имя этого человека, исполнив тем самым свой долг. Делать нечего, назначается новое судебное разбирательство, долженствующее завершиться пересмотром прежнего дела, коль скоро обвиняемому не вынесено оправдательного приговора. Это ли не ясно, справедливо и разумно? Где здесь нечистая игра, подлый заговор ради спасения изменника? Да, измена имела место, никто не станет отрицать, но нельзя же допустить, чтобы наказание, заслуженное преступником, понес невиновный. Изменника вы всегда успеете покарать, потрудитесь лишь отыскать его.

Все очень просто, стоит лишь проявить капельку здравого смысла. Какими же еще побуждениями могут руководствоваться люди, которые добиваются пересмотра дела Дрейфуса? Разве можно верить бредовым речам антисемитов, маньяков, которые в припадке кровожадного исступления вопят о еврейском заговоре, что евреи с помощью своего золота хотят вызволить из тюрьмы единоверца, а вместо него засадить за решетку христианина? Вздорность подобных утверждений очевидна, нелепицы и несуразности громоздятся одна на другую, и есть такие люди, чью совесть не купить за все золото мира. Надо наконец прямо взглянуть на истинное положение вещей, а оно заключается в том, что последствия всякой судебной ошибки естественно, медленно и неуклонно разрастаются. Так было всегда.

Судебная ошибка день ото дня приводит в действие все новые силы: люди честные не могут оставаться безучастными, — забыв о покое и отдыхе, они с самоотверженным, все возрастающим упорством сражаются за правое дело, подвергая опасности свое благосостояние и собственную жизнь ради торжества справедливости. Ничем иным нельзя объяснить происходящее сегодня, все прочее — не более чем низменные страсти, политические и религиозные, мутный поток клеветы и поношений.

И разве нашлось бы молодежи оправдание, если бы хоть на мгновение она позволила заглохнуть в себе человеколюбию и чувству справедливости! 4 декабря одна из палат французского парламента покрыла себя позором, приняв на своем заседании резолюцию, в которой заклеймила «зачинщиков грязной кампании, смущающих общественную совесть». Я заявляю во всеуслышание для грядущих поколений, которые, надеюсь, прочтут написанное мной: такое постановление недостойно нашей гуманной страны, оно навсегда запятнало ее бесчестьем. «Зачинщиками» объявили мужественных и честных людей, которые, уверившись в допущенной судебной ошибке, заявили о ней, дабы исправлена была, будучи убеждены как истинные патриоты в том, что великая страна, где невинного осудили бы на гибель в страданиях и муках, есть страна обреченная. «Грязной кампанией» назвали вопль об истине и справедливости, исторгнутый этими людьми, их неукротимое желание добиться, чтобы перед лицом народов Франция оставалась страной человеколюбия, страной, которая установила свободу и которая свершит правосудие. И, как вы видите сами, палата, безусловно, совершила преступление, ибо ее тлетворное влияние коснулось вот уже и нашей учащейся молодежи: обманутая, сбитая с толку, мечущаяся по улицам, она устраивает сборища — вещь никогда прежде не слыханная — против всего самого гордого, отважного и возвышенного в душе человеческой!

Говорили, что заседание сената 7 декабря окончилось крушением для г-на Шерера-Кестнера. Еще бы, какое потрясение всех чувств и мыслей он испытал! Представляю себе его тревогу, его боль при виде того, как гибнет все, что было дорого ему в нашей Республике, — сначала свобода, а за нею суровые достоинства честности, прямодушия и гражданского мужества — все, что было завоевано для нее и его руками в той благородной борьбе, которую он вел на протяжении всей своей жизни.

Он один из последних представителей своего могучего племени. Пылающий гневом, снедаемый нетерпением, грубой силой принуждаемый к молчанию, он изведал во времена Империи, что такое народ, подвластный самодержцу, который отказывает ему в правосудии. Тяжело переживал он наши поражения, зная, что единственной их причиной явилась слепота я недомыслие деспота. Позднее он был в числе французов, которые вдохновенно, не покладая рук, трудились ради того, чтобы поднять страну из развалин и вернуть ей подобающее место среди европейских государств. Этот человек — живой участник событий героического прошлого республиканской Франции, и, я полагаю, он имел все основания считать, что труд его не пропал даром и принес славные плоды: деспотизм был сокрушен навсегда и завоевана свобода, — я имею в виду прежде всего ту свободу, которая дает каждому возможность сознательно определить свой долг и предполагает терпимость к мнению других.

Да, да, все это было завоевано и вновь пошло прахом. Кругом него и в нем самом одни развалины. Оказывается, жаждать правды — преступление. Требовать правосудия — преступление. Страна вновь под страшным игом самовластия, безжалостная рука вновь запечатала уста. Нет, не сапог нового Цезаря попирает общественную совесть — целая палата французского парламента осудила тех, кем владеет страсть правдоискателей. Нет более свободы слова! Тем, кто отстаивает истину, кулаками разбивают рты, на одиночек, дерзнувших возвысить голос, натравливают разъяренную толпу, чтобы заставить их замолчать. Еще не видано было столь чудовищного насилия, направленного на удушение свободного обмена мнений. Страну объемлет постыдный страх, самые отважные становятся малодушными, никто не смеет более высказать свои мысли из страха, что на него донесут как на изменника и подкупленное лицо. Несколько газет, оставшихся честными, заискивают перед читателями, на которых нагнали страху дурацкими россказнями. Мне думается, ни один народ не переживал еще годины более постыдной и подлой, более тревожной и более опасной для разума его и достоинства.

Ну что ж, сказано верно, для г-на Шерера-Кестнера рухнуло великое прошлое, когда понимали, что такое честь. И если он верит еще в человеческую доброту и справедливость, стало быть, оптимизм его поистине неиссякаем. Изо дня в день в течение трех недель его обливали грязью, чтобы отравить чувство достоинства и радости, которые этот старец черпал в неуклонном следовании законам совести. Нет более жестокого страдания для порядочного человека, нежели стать мучеником из-за своей собственной порядочности. В этом почтенном человеке убивают веру в будущее, истребляют надежду; и в смертный час он скажет: «Все кончено, после меня ничего не останется, я уношу в могилу все доброе, что было сделано мною. Добродетель — всего лишь пустой звук, а мир — черная мертвая пустыня!»

Для того чтобы дать пощечину патриотам, избрали жертвой человека, который является последним представителем Эльзас-Лотарингии в нашем сенате! Это он-то подкуплен, он — предатель, нанесший оскорбление французской армии, когда одного его имени было бы достаточно, чтобы успокоить самых подозрительных и недоверчивых людей! Конечно, с его стороны было наивностью думать, что эльзасское происхождение и известность, которую он стяжал своим пламенным патриотизмом, станут для других верным ручательством его добросовестности в нелегком деле восстановления справедливости. Но не потому ли он вмешался, что скорейшее разрешение злополучного дела представлялось ему необходимым условием спасения чести армии и родины? Потратьте еще недели на проволочки, попытайтесь задушить правду, пренебречь правосудием — и вы убедитесь, что сделали из нас посмешище всей Европы, низвели Францию до положения одной из наиболее отсталых стран!

Но нет! Люди, одержимые нелепыми политическими и религиозными страстями, ничего не желают слышать, а учащаяся молодежь — какой позор перед всем миром! — собралась, чтобы ошикать Шерера-Кестнера, изменника, продавшегося врагам, оскорбившего честь армии и опозорившего Францию!

Разумеется, я понимаю, что кучка юнцов, устроивших манифестацию, еще не вся молодежь и что от сотни буянов на улице больше шуму, чем от десяти тысяч работников, прилежно занятых своим ремеслом за стенами мастерских. Но и сотни крикунов, пожалуй, многовато, и крайне прискорбно уже одно то, что при сложившихся обстоятельствах в Латинском квартале могло возникнуть подобное движение, сколь бы малочисленным оно ни было.

Так, значит, завелись антисемиты и среди молодежи? Значит, юные умы и души уже разъедает проказа дикого предрассудка? Как все это грустно и тревожно в канун XX века! Сто лет спустя после принятия Декларации прав человека, через столетие после свершения величайшего акта веротерпимости и раскрепощения личности мы вновь отброшены к временам религиозных войн, к омерзительному и нелепейшему фанатизму! Еще можно понять людей, которые играют свою роль, для которых важнее всего не отступить от своих принципов и тешить свое ненасытное тщеславие. Но юные существа, рождающиеся и растущие ради того расцвета всех прав и свобод, который озаряет в наших мечтах грядущий век? Мы видим в них будущих тружеников, а они, оказывается, антисемиты, иными словами, они ознаменуют приход нового столетия поголовным избиением евреев только потому, что видят в них инородцев и иноверцев. Нечего сказать, веселое вступление в Город наших грез, в Город равенства и братства! Если бы с молодежью дело обстояло настолько печально, нам оставалось бы только предаваться неутешному горю и похоронить всякую надежду, всякую мысль о человеческом счастье.

Ах, юность, юность! Молю тебя, подумай о великих свершениях, которые ожидают тебя. Ты — творец будущего, тебе предстоит заложить основание грядущего века, который — мы свято верим — разрешит проблемы истины и справедливости, поставленные уходящим столетием. Мы, старики, люди старшего поколения, завещаем тебе исполинскую груду накопленных знаний и опыта, быть может, немало противоречий и путаницы, но, несомненно, самый вдохновенный порыв нашего времени к свету, наиболее добросовестные и достоверные свидетельства, самые устои величавого здания науки, которое тебе предстоит достраивать во славу свою и ради своего счастья. Хочется лишь пожелать, чтобы ты явила еще большее благородство, еще большую свободу духа, превзошла нас жаждой жизни, достойной человека, напряжением сил, отданных без остатка труду ради достижения такой плодовитости человека и земли, чтобы они произрастили под жаркими лучами солнца тучную ниву радости. И тогда мы по-братски уступим тебе место, с легким сердцем уйдем из жизни, чтобы отдохнуть от земных трудов, уверенные в том, что ты продолжишь паше дело и осуществишь наши мечты!

Юность, юность! Вспомни о страданиях, выпавших на долю твоих отцов, о жестоких сражениях, которые им пришлось выдержать, чтобы завоевать свободу, которой ты пользуешься ныне. И если ты чувствуешь себя независимой, можешь беспрепятственно идти, куда тебе заблагорассудится, свободно выступать в печати и всенародно высказывать собственное мнение, то этим ты обязана своим отцам, добывшим все это для тебя своей мыслью и кровью. Ты не рождена под властью тирана, тебе неведомо, что значит просыпаться каждое утро, чувствуя на своей груди сапог владыки, тебе не довелось бороться, чтобы отвести разящий меч диктатора или ложное обвинение злонамеренного судьи. Благодари своих отцов и не совершай преступления, приветствуя ложь, заключая союз с жестоким насилием, нетерпимостью одержимых и ненасытностью честолюбцев. Иначе тебя ждет диктатура.

Юность, юность! Будь всегда на стороне справедливости. Великие беды грозят тебе, если позволишь угаснуть в себе чувству справедливости. Здесь я имею в виду не справедливость нашего законодательства, чье единственное назначение в том, чтобы обеспечить прочность общества как единого целого. Разумеется, ее надобно уважать, — однако есть справедливость более высокая, которая предполагает, что любое человеческое суждение погрешимо и допускает возможную невиновность осужденного, отнюдь не посягая на честь и достоинство судей. Но не случилось ли именно то, что должно было бы зажечь в тебе священную жажду правого суда? Кому возроптать и потребовать свершения правосудия, как не тебе? Ведь ты не вовлечена еще в борьбу, где нами движут расчет и личные пристрастия, ты еще не замешана, еще не запятнала себя участием в каком-либо сомнительном предприятии, ты можешь говорить в полный голос, с присущей тебе непосредственностью и чистосердечием.

Юность, юность! Будь человечной, будь великодушной. И даже если мы заблуждаемся, стань на нашу сторону, когда мы говорим, что невинного подвергли страшному наказанию и что сердца наши сжимаются от гнева и боли. Одна лишь мысль о том, что, возможно, допущена ошибка, одна мысль о непомерно тяжкой каре теснит грудь и исторгает из глаз слезы. Конечно, тюремных стражей ничем не тронешь, но что же ты? Ведь тебе знакомы еще слезы, ведь сердце твое еще должно быть открыто чужим страданиям, чужому горю! Отчего, когда прослышишь ты о мученике, изнемогающем под бременем ненависти, не овладеет тобой рыцарский помысел защитить его и вернуть ему свободу? Кто же тогда дерзнет на великое деяние, кто поднимется на славную и грозную битву, кто выступит против целого народа во имя светлого идеала справедливости? И не постыдно ли, что вдохновенный порыв владеет твоими старшими товарищами, старыми бойцами, что ныне их сердца, а не сердца юных, горят огнем прекрасного безумия?

Куда лежит ваш путь, юноши? Куда вы стремитесь, студенты, устраивая шествия на городских улицах, вплетая в хор наших разногласий дерзание и надежду своих двадцати лет?

— Наш путь лежит к человечности, истине и справедливости!

ПИСЬМО ФРАНЦИИ

Написанное ниже вышло отдельной брошюрой, поступившей в продажу 6 января 1898 года.

Это была вторая брошюра задуманной мною серии, которая по моим расчетам должна была получиться весьма внушительной. Я был чрезвычайно рад, что нашел такой способ издания своих очерков, который избавлял меня от стеснительных обязательств, не ограничивая в то же время моей свободы и ответственности. Кроме того, не будучи теперь связан малыми размерами газетной статьи, я мог развернуться шире. События назревали, и я ждал их, полный решимости высказать всю правду и бороться до конца, пока не восторжествует истина и не свершится правосудие.

* * *

В страшные дни нравственного смятения, которые мы переживаем сейчас, в дни, когда общество словно охвачено безумием, к тебе взываю я, Франция, к тебе взываю, народ мой, к тебе взываю, отчизна!

Каждое утро я читаю в газетах то, что ты, надо полагать, думаешь о злополучном деле Дрейфуса, и с каждым днем все возрастает мое изумление, все более негодует мой разум. Как! Ты, Франция, дошла до того, что поверила вопиющей лжи, ополчилась вкупе со сворой злоумышленников на горстку честных людей, бьешь в набат из-за вздорного навета, будто нанесли оскорбление французской армии и плетут заговор, чтобы продать тебя недругу? И это в то время, как мудрейшие и вернейшие твои сыны желают лишь, чтобы в глазах Европы, пристально следящей за нами, ты осталась страной чести, страной человечности, страной истины и справедливости!

Да, это так, — все сказанное относится к громадной части населения страны, и в особенности к мелким служащим и бедноте, городскому люду, к почти всем жителям провинциальных городов и деревень, которые составляют подавляющее большинство тех, кто слепо верит газетам и соседям и не имеет возможности ни проверить сведения, ни составить себе о них собственное мнение. Так что же произошло, как случилось, Франция, что народ твой, народ благоразумный и добросердечный, мог дойти от страха до такого ожесточения, до такой исступленной нетерпимости? Ему говорят, что на ужасные страдания обрекли, быть может, невинного человека, что существуют вещественные доказательства и доводы нравственного порядка, настоятельно требующие пересмотра дела, но твой народ яростно отмахивается от правды, идет на поводу у сектантов и убийц, на поводу у людей, которые предпочли бы спрятать концы в воду, — народ, который еще вчера вновь сокрушил бы Бастилию, чтобы освободить заточенного в ней узника!

Жестокая печаль и тревога гложет сердце тех, кто любит тебя, Франция, кто желает твоего достоинства и величия! С чувством отчаяния я взираю на помутившееся, бурлящее море народа твоего и пытаюсь понять, откуда налетел черный вихрь, грозящий погубить твою славу. Смертельная опасность нависла над тобой, ее грозные признаки я вижу в происходящем ныне и не устрашусь сказать все, что думаю, ибо единственной страстью моей жизни была истина, и здесь я делаю лишь то, что всегда почитал своим долгом.

Задумывалась ли ты над тем, что опасность заключается именно в неведении общества, от которого упорно скрывают правду? Добрая сотня газет твердит изо дня в день, что общественность не желает, чтобы Дрейфус оказался невиновным, что виновность его необходима для спасения родины. Подумала ли ты о том, сколь тяжкая вина ляжет на тебя, если люди, стоящие у власти, воспользуются этим словесным вывертом, чтобы задушить правду? И в этом была бы повинна Франция, Франция толкнула бы нас на преступление, за которое пришлось бы расплачиваться дорогой ценой! Вот почему те из твоих сынов, которые любят и чтят тебя, видят свой единственный, свой священный долг в том, чтобы, не жалея сил, воздействовать на общественное мнение, открыть народу глаза на истинное положение вещей, убедить его не совершать гибельного шага, на который толкают его слепые страсти. Нет миссии более ответственной, более возвышенной.

Да, со всей силой убеждения, на какую только способен, я обращусь к бедным и обездоленным, к тем, кого отравляют ядом лжи и подстрекают на безрассудство. Единственное мое желание — крикнуть им, где подлинная душа родины, в чем ее непобедимая сила и где обретет она свое истинное торжество.

Посмотрим же, что произошло за последнее время. Недавно предпринят новый шаг: решено предать майора Эстерхази военному суду.[32] Как я сказал еще в первый день, истина шествует и ничто не в силах остановить ее. Несмотря на сопротивление злонамеренных, каждый новый шаг вперед неотвратимо последует в свой час. И если преградить истине путь, если запереть ее в подземелье, она набирает во мраке такую неодолимую силу, что в один прекрасный день происходит взрыв, и тогда на воздух летит все. Попробуйте в течение еще нескольких месяцев хоронить ее под горами лжи или держать под замком закрытого процесса, и вы убедитесь, что уготовили себе тягчайшее поражение.

Но по мере того, как истина шествует, все обильнее расточается ложь, чтобы убедить нас, будто все осталось по-прежнему. И это весьма примечательно. В свое время, когда генерал де Пелье, которому было поручено произвести предварительное расследование, написал заключение, где указывал на возможную виновность майора Эстерхази, продажные газеты сочинили небылицу, будто генерал Сосье, уверенный в невиновности Эстерхази, колебался и согласился передать дело в военный суд, лишь уступая настойчивым просьбам самого Эстерхази. Теперь газеты выдумали кое-что похлестче: поскольку три эксперта вновь установили, что бордеро,[33] безусловно, написано рукой Дрейфуса, то майор Равари, произведя дознание, пришел к выводу о необходимости прекращения дела и что-де если Эстерхази и предстанет перед судом военного трибунала, то лишь потому, что сам настаивал на судебном разбирательстве и что генерал Сосье опять-таки вынужден был уступить.

Подобные россказни поистине — верх глупости, и могут вызвать только смех! Что вы скажете об обвиняемом, который руководит ходом дела и отдает распоряжения об аресте? Можете ли вы вообразить, чтобы ради человека, признанного невиновным в итоге двух расследований, собирали, не пожалев времени и труда, военный трибунал единственно для того, чтобы устроить балаганное представление, нечто вроде заключительной сцены торжества правосудия? Все это выглядит настоящим издевательством над правосудием, особенно если учесть, что кое-кто выражает уверенность в том, что будет непременно вынесен оправдательный приговор. Правосудие создано не для того, чтобы судить невиновных, и, уж во всяком случае, решение суда не выносится за кулисами, еще до начала слушания дела. Поскольку майор Эстерхази предается военному суду, будем надеяться, что речь идет не о фарсе, не о пышном представлении, устроенном на потеху зевакам. Моя бедная Франция, как видно, тебя считают совсем уж глупенькой, если рассказывают тебе такой несусветный вздор!

Чистейший вымысел также и те сведения, которые распространяются грязной прессой и которые должны были бы положить конец твоему ослеплению. Что же касается меня, то я решительно отказываюсь верить басне о трех экспертах, которые якобы не установили с первого взгляда тождества почерка майора Эстерхази и почерка, которым написано бордеро. Да остановите на улице любого ребенка, приведите его к себе, положите перед ним обе улики, и он вам скажет: «Оба листка написаны одним дядей». Тут всякий разберется и без экспертов, сходство в начертании некоторых слов бросается в глаза. От этого никуда не денешься; майор, конечно, не мог не признать разительного сходства и для объяснения оного заявил, что были якобы сняты кальки с его писем, сочинил хитроумно запутанную и, к слову сказать, удивительно наивную историю, которую газеты перепевали на все лады в течение долгих недель. И в довершение всего ссылаются на мнение пресловутых трех экспертов, которые опять-таки установили, что бордеро написано рукой Дрейфуса. Ну нет, это уж слишком, подобная самоуверенность становится просто подозрительной, и я надеюсь, что порядочные люди возмутятся!

Более того, некоторые газеты пишут, что бордеро не будет признано вещественным доказательством и что о нем даже не будет речи на суде. Спрашивается, о чем же тогда будет речь, да и зачем в таком случае вообще устраивать суд? Ведь в этом вся суть: если Дрейфус был осужден на основании письменного документа, составленного другим лицом и достаточного для осуждения этого лица, необходимость неумолимо требует пересмотра дела, ибо немыслимо осуждение двух человек по обвинению в совершении одного и того же преступления. Мэтр Деманж официально подтвердил, что в его распоряжение было предоставлено одно лишь бордеро и что Дрейфуса осудили по закону только на основании упомянутого бордеро; но даже если где-то хранятся утаенные вещественные доказательства, что явилось бы вопиющим нарушением законности и во что лично я не верю, кто посмел бы противиться пересмотру дела, если бы было доказано, что бордеро — единственная известная и признанная улика — составлено рукой другого лица? Вот потому-то и стараются утопить в море лжи вопрос о документе, в котором заключается все существо дела.

Итак, отметим прежде всего следующее: общественное мнение в значительной мере основывается на ложных сведениях, на невероятных и глупейших выдумках, каждое утро распространяемых газетами. Пробьет час возмездия, и тогда придется сполна рассчитаться с грязной прессой, позорящей нас перед всем миром. Для иных газет такое занятие не внове, грязь всегда сочилась с их страниц. Но, как это ни удивительно и ни прискорбно, среди них оказался литературный вестник «Эко де Пари»,[34] столь часто выступавший глашатаем передовой мысли и играющий ныне в деле Дрейфуса столь неблаговидную роль! Статьи, полные недопустимых оскорблений и возмутительной предвзятости, помещаются этой газетой без подписи. Говорят, что вдохновители их — те самые господа, которые совершили роковую глупость, настояв на осуждении Дрейфуса. Догадывается ли господин Валантен Симон, что подобные статьи бесчестят выпускаемую им газету? Есть и еще одна газета, чья позиция должна вызвать негодование всех порядочных людей. Я имею в виду «Пти журналь».[35] Нет ничего удивительного в том, что блудливые газетенки, выходящие в количестве нескольких тысяч экземпляров, вопят и лгут для того, чтобы взвинтить свой тираж, — да и вреда от них особого нет. Но когда «Пти журналь», чей тираж превышает миллион экземпляров, который обращается к бедному люду и проникает всюду и везде, способствует распространению ошибки и сбивает с толку общественное мнение, это чревато крайне опасными последствиями. Когда на вас возложена такая ответственность за людские души, когда вам выпало стать духовным пастырем целого народа, необходима щепетильная порядочность всегда и во всем, если вы не хотите совершить гражданского преступления. И вот первые плоды объявшего тебя безумия, которые ты пожинаешь, Франция: лживая писанина газет, варево из смехотворных небылиц, низменных оскорблений и нравственной грязи, которым они потчуют тебя каждое утро. Как же можешь ты желать истины и справедливости, когда подвергаются неслыханному поруганию овеянные славой добродетели твоего народа, ясность твоего ума и здравость твоего рассудка?

Но в лихую годину, которую ты переживаешь ныне, есть и другие, гораздо более тревожные явления, целый ряд опасных признаков, — они-то и послужили жестоким уроком для тех, кто умеет видеть и извлекать выводы. И дело Дрейфуса хоть и печальный, но частный случай. Страшное откровение явилось нам в том, как ты повела себя в сложившейся обстановке. Человек выглядит вполне здоровым, и вдруг на коже его появляется сыпь: это значит, что в нем поселилась смерть. Час пришел, и вышли наружу все твои политические и общественные недуги, оставив след на твоем лице.

Отчего ты позволила вопить и, наконец, принялась вопить сама, будто оскорбили твою армию, в то время как пламенные патриоты желают лишь уберечь твою честь и достоинство? Ведь сегодня армия — это ты сама: не какой-нибудь военачальник, не офицерство, не иерархия высших чинов, но все твои сыны, готовые постоять за французскую землю. Загляни-ка в свою совесть: неужели ты и впрямь собиралась защищать свое воинство, когда никто и не думал нападать на него? Уж не обуяло ли тебя благоговение перед офицерским палашом? Лично я усматриваю в шумной овации, устроенной якобы оскорбленным военачальникам, возрождение — по всей видимости, бессознательное — буланжизма, от которого ты так и не сумела избавиться. В сущности, в твоих жилах все еще течет не республиканская кровь, твое сердце бьется сильнее, едва ты завидишь султан на офицерском кивере, и стоит явиться королю, как ты уже боготворишь его. Полно, разве тебя волнует армия? Ты хочешь, чтобы ложе с тобой делил генерал. До Дрейфуса ли здесь! И когда депутаты палаты восторженно приветствовали генерала Бийо, я увидел на стене тень палаша. Франция, если ты не поостережешься, тебе грозит диктатура.

И знаешь, что еще тебя ожидает? Объятия церкви. Ты воскрешаешь прошлое с его нетерпимостью и засильем духовенства, против которых сражались самые славные твои сыны и одержали ценою крови и великого напряжения духовных сил окончательную, как им казалось, победу. Нынешняя тактика антисемитов несложна. Тщетно католическая церковь пыталась подчинить народ своему влиянию, создавала рабочие кружки, устраивала бесчисленные паломничества — ей не удалось вернуть себе прежнюю власть над французами, вновь обратить их в лоно церкви. Судьба католичества была предрешена: храмы пустовали, народ утратил веру. Но вот благоприятное стечение обстоятельств помогло заразить народ бешенством антисемитизма: отравленный ядом изуверства, направляемый злой волей, он мечется по улицам с воплем: «Долой евреев! Смерть евреям!» Вот будет победа, если удастся разжечь религиозную войну! Конечно, народ сейчас не верит, но разве не начало воскрешения веры уже сам возврат к средневековой нетерпимости, костры на городских площадях, где будут сжигаться евреи? Наконец-то, найдена отрава; и после того, как народ Франции превратят в свору фанатиков и мучителей, вырвут из его сердца великодушие и уважение к правам человека, завоеванные столь дорогой ценой, бог, несомненно, довершит начатое.

Кое-кто смеет оспаривать существование клерикальной реакции. Но она проникла всюду, она свирепствует в политике, в искусстве, в печати, на улицах! Ныне устраивают травлю евреев, завтра придет черед протестантов, и наступление уже повелось. Республику наводняют реакционеры всех мастей, они воспылали к ней внезапной и страшной любовью, они сжимают ее в своих объятиях, чтобы задушить. Отовсюду раздаются голоса, что из затеи свободы ничего не вышло. И вот когда возникло дело Дрейфуса, все усиливающаяся ненависть к свободе вспыхнула, словно порох от брошенной спички, страсти разгорелись и охватили даже людей, далеких от понимания происходящего. Неужели вы не видите, что на г-на Шерера-Кестнера обрушились с такой яростью именно потому, что он принадлежит поколению, которое верило в свободу, которое сражалось за нее? Теперь некоторые господа пожимают плечами, насмешливо ухмыляются: старикашки, дескать, старомодные чудаки. Поражение старшего поколения нанесло бы смертельный удар делу основателей Республики, делу тех, кто лежит уже в земле, кого пытались утопить в потоках грязи. Эти люди отвергли военщину, отреклись от церкви, — потому и попал ныне в злодеи г-н Шерер-Кестнер, человек необыкновенной, редкостной порядочности. Ну что ж, дайте ему испить до дна чашу унижений и позора, если хотите обесчестить и погубить Республику!

В то же время дело Дрейфуса раскрыло грязную парламентскую кухню, — постыдное разоблачение, которое может стать роковым для французского парламентаризма. К несчастью, дело возникло незадолго до того, как должен обновиться состав палаты депутатов, когда осталось всего три-четыре месяца для того, чтобы хорошенько наладить и смазать избирательную машину. Нынешний кабинет министров, естественно, стремится провести выборы, а депутаты полны не менее горячего желания добиться своего переизбрания. Вот почему все готовы пойти на крайности, лишь бы не расстаться со своими портфелями, лишь бы не повредить себе на выборах. Они цепляются за свои места крепче, нежели терпящий бедствие за спасительный обломок корабля. Вот где зарыта собака! Теперь понятна крайне странная позиция, занятая кабинетом в деле Дрейфуса, его молчание и явная растерянность, преступное попустительство разнузданной клевете, в то время как прямым его долгом и обязанностью является установление истины; понятно и трусливое бездействие депутатов, которые делают вид, будто ничего не знают, и которыми владеет лишь одно чувство — боязнь провалиться на выборах, оттолкнув от себя народ, который, как они полагают, охвачен антисемитскими настроениями. «Ну, если бы сейчас состоялись выборы, можете быть уверены, что правительство и парламент покончили бы с делом Дрейфуса в двадцать четыре часа!» — подобные высказывания слышишь на каждом шагу. Вот что сделала с великим народом постыдная парламентская возня!

Значит, твое мнение, Франция, определяется также потребностью в военной диктатуре и церковном мракобесии, отбрасывающей тебя на много веков назад, определяется неутолимым честолюбием тех, кто правит тобою, кто сосет твою кровь и не намерен прервать свое пиршество.

Заклинаю тебя, Франция, вспомни былую славу, опамятуйся, очнись!

Только антисемитизм повинен в двух губительных авантюрах, в которые нас втянули: в Панамском скандале и деле Дрейфуса. Вспомните подлые доносы, гнусные сплетни, разглашение поддельных либо выкраденных документов — приемы, с помощью которых грязная пресса превратила Панамскую аферу в страшную язву, разъедавшую страну и лишавшую ее разума на протяжении многих лет. Она довела общественность до исступления: опоенный отравой, поощряемый в самых низменных инстинктах, потерявший голову от слепой ярости, народ требовал расправы, казни для всех членов парламента поголовно. Как мы ждали тогда, что приедет Артон и все объяснит! Артон приехал, сказал свое слово, и от клеветнических измышлений грязной прессы не осталось камня на камне; такой крутой поворот ошеломил всех настолько, что общественность бросилась в другую крайность, отказываясь подозревать кого бы то ни было, потребовав оправдания для всех без разбора. Я, конечно, не думаю, что все были так уж безгрешны: не миновало и нашего парламента то, что случается со всеми парламентами мира, когда затевается крупное дело, где счет идет на миллионы. Но правда открылась общественности, когда ее уже мутило от всех гнусностей, — слишком много грязи было вылито на людей, слишком много гадости вытащили на свет божий, — всем страстно хотелось глотнуть свежего воздуха и поверить во всеобщую невинность.

Так вот, я предсказываю, что именно этим кончится дело Дрейфуса, второе общественное злодеяние антисемитизма. Снова грязная пресса слишком усердно накачивает общественное мнение ложью и мерзостью. Слишком уж ей хочется превратить порядочных людей в подлецов, а подлецов в порядочных людей. Слишком уж она усердствует в распространении нелепых выдумок, которым перестают в конце концов верить даже малые дети. Слишком часто уличают ее в обмане, слишком откровенно поступает она вопреки здравому смыслу и простой порядочности. И в одно прекрасное утро, охваченная внезапным отвращением, по горло сытая грязью, общественность взбунтуется. Тогда вы увидите, как видели уже во времена Панамского скандала, какой нажим она окажет! Она не пожелает больше слышать об изменниках и потребует истины и правосудия, повинуясь внезапному порыву царственного великодушия. Так свершится суд, так будет приговорен антисемитизм за его черные дела, за две смертельно опасные авантюры, нанесшие ущерб достоинству и духовному здоровью страны.

Вот почему я заклинаю тебя, Франция: опомнись, одумайся, медлить более нельзя. Не нам открыть тебе истину, — дело законным порядком передано на рассмотрение суда, и будем надеяться, что правосудие полно решимости установить ее. Судьи одни имеют право голоса, и наше вмешательство потребуется лишь в том случае, если они не скажут всей правды. Но неужели ты не догадываешься, в чем заключается эта правда? А ведь она так проста: сначала допустили ошибку, а потом попытались скрыть ее с помощью лжи. Факты были столь красноречивы, а каждая следующая ступень разбирательства выдавала лжецов с головой: тут и совершенно непонятное заступничество за Эстерхази, и обращение с полковником Пикаром как с преступником,[36] и град оскорблений, обрушившийся на его голову, и словоблудие министров, и оголтелая ложь официозных газет, и невыносимая медлительность предварительного расследования, которое велось словно бы вслепую. Тебе не кажется, что от всего этого дурно пахнет, пахнет трупным разложением и что нашим господам, видно, и в самом деле есть что скрывать, раз они открыто позволяют себя защищать всякому парижскому отребью, после того как честные люди, пренебрегши своим покоем, потребовали, чтобы французам сказали правду?

Пробудись, Франция, вспомни о своей славе. Как случилось, что твоя либеральная буржуазия, твой свободный народ не видят в этом диком разгуле пропасть, куда их толкают? Я не верю, что они сообщники преступников, их просто обманули, — ведь они даже не представляют себе, что их ждет, а ждет их, с одной стороны, военная диктатура, а с другой — мракобесие церковников. Неужели к этому ты стремишься, Франция, неужели ты хочешь поставить под угрозу все то, за что заплатила столь дорогой ценой: веротерпимость, равенство всех пред лицом закона, братское единение всех граждан? Если только возникнут сомнения в виновности Дрейфуса и ты ничего не сделаешь, чтобы избавить его от мучений, слава, которой ты удостоилась, завоевав для своих сыновей правосудие и свободу, померкнет навсегда. Нет, не верю, что мы, ничтожная горстка людей, одни будем говорить об этом, не может быть, чтобы к нам не присоединились все, в ком жива честь, все вольные духом, все щедрые сердцем — все, кто основал Республику и кто не может оставаться спокойным, видя ее в опасности!

К ним я и взываю, Франция. Пусть они сплотятся! Пусть пишут и говорят! Пусть вместе с нами ведут широкую разъяснительную работу среди бедных и обездоленных, среди тех, кого отравили ядом клеветы и толкают на безумие! Душа отчизны, ее могущество и торжество ее в справедливости и великодушии.

Боюсь одного: может случиться, что скажут не всю правду и не сразу. Тайное расследование и суд при закрытых дверях, который за ним последует, отнюдь не означают, что с этим делом покончено. Напротив, тогда только оно и начнется по-настоящему: ведь нам придется высказаться, ибо молчание было бы равносильно соучастию. Какое безумие думать, что можно что-то утаить от истории! Все будет занесено в летопись времени, и за каждый проступок, каким бы мелким он ни казался, придется держать ответ.

Но все завершится твоим окончательным торжеством, Франция, ибо верую твердо, ибо знаю, что тщетны посягательства на твой разум и духовную крепость, ибо ты есть само будущее, и всегда при пробуждении тебя будет ждать светлый праздник истины и справедливости!

Я ОБВИНЯЮ

ПИСЬМО ГОСПОДИНУ ФЕЛИКС У ФОРУ, ПРЕЗИДЕНТУ РЕСПУБЛИКИ

Нижеследующие строки были помещены в газете «Орор»[37] 13 января 1898 года.

Читатель не знает, что настоящее письмо, как и два предшествующих, вышло первоначально отдельной брошюрой. Однако, когда оттиск уже готовили пустить в продажу, я решил, дабы написанное мною получило более широкую огласку и произвело более разительное впечатление, поместить эти строки в газету. К тому времени, проявив достойные восхищения дух независимости и мужество, редакция «Орор» сделала выбор, и я, вполне естественно, обратился к ней. С той поры сия газета стала моим верным сторонником, глашатаем свободы и истины, — ее страницы были предоставлены в полное мое распоряжение, за что я питаю к директору «Орор», г-ну Эрнесту Вогану, чувство горячей признательности. После распродажи трехсот тысяч экземпляров газеты[38] и воспоследовавшим за нею судебным иском брошюры с текстом письма так и остались лежать на складе. Но после совершения задуманного мною шага я почел за благо хранить молчание, ожидая начала судебного разбирательства моего дела и следствий, кои, как я надеялся, оно должно было повлечь за собой.

* * *

Господин Президент, позвольте мне в благодарность за любезный прием, однажды оказанный мне Вами, и в обережение доброй славы, которою Вы заслуженно пользуетесь, сказать Вам, что Вашу звезду, столь счастливую доселе, грозит омрачить позорнейшая, несмываемая скверна. Низкие клеветники тщетно пытались повредить Вам, Вы покорили все сердца. В достославные дни великого всенародного торжества, заключения франко-русского союза,[39] Вы явились, озаренный сиянием славы, и ныне готовитесь возглавить и привести к успешному завершению устроенную у нас Всемирную выставку,[40] которая торжественно увенчает наш век труда, истины и свободы. Но вот Ваше имя — чуть не сказал «правление» — омрачило позорное пятно — постыдное дело Дрейфуса! На днях военный суд, понуждаемый приказом, дерзнул оправдать пресловутого Эстерхази, нагло поправ истину и правосудие. Этого нельзя перечеркнуть — отныне на лице Франции горит след позорной пощечины, и в книгу времени будет записано, что сие мерзейшее общественное преступление свершилось в годы Вашего правления.

Но раз посмели они, смею и я. Я скажу правду, ибо обещал сказать ее, ежели правосудие, на рассмотрение коего дело было передано в соответствии с существующим законодательством, не установило бы ее полностью и без изъяна. Мой долг требует, чтобы я высказался, молчание было бы равносильно соучастию, и бессонными ночами меня преследовал бы призрак невиновного, искупающего ценою невыразимых страданий преступление, которого не совершил. К Вам, господин Президент, обращу я слова истины, объятый негодованием, которое переполняет всех честных людей. Ваша порядочность не вызывает во мне сомнений, ибо, по моему убеждению, Вы не знаете правды. Да и пред кем еще изобличить мне злокозненную свору истинных преступников, как не пред Вами, верховным судией страны?

Скажу прежде всего правду о судебном разбирательстве и осуждении Дрейфуса.

Следствие было затеяно и направлялось подполковником Дюпати де Кламом, в то время простым майором. С начала и до конца дело Дрейфуса связано с сей зловещей личностью, и все в нем станет окончательно ясно лишь тогда, когда беспристрастным дознанием будут определенно установлены деяния сего господина и мера его ответственности. В голове этого человека, сдается мне, царила величайшая путаница и бестолковщина, — весь во власти романтических бредней, он тешился избитыми приемами бульварных книжонок: тут и выкраденные бумаги, и анонимные письма, и свидания в безлюдных местах, и таинственные дамы, приносящие под покровом ночи вещественные доказательства. Это ему взбрело в голову продиктовать Дрейфусу пресловутое бордеро; его осенила счастливая мысль наблюдать за обвиняемым, поместив оного в комнату, сплошь покрытую зеркалами; его обрисовывает нам комендант Форцинетти в то мгновение, когда, запасшись потайным фонарем, майор потребовал провести его к спящему заключенному, чтобы осветить внезапно лицо узника и уловить приметы нечистой совести в испуге внезапного пробуждения. О прочем не стану говорить — ищите, и все откроется. Я просто заявляю, что майор Дюпати де Клам, коему вменено было как военному юристу произвести следствие по делу Дрейфуса, является, в порядке очередности и по тяжести ответственности, главным виновником страшной судебной ошибки.

Уже в течение некоторого времени бордеро находилось в руках полковника Сандера, начальника контрразведки, впоследствии скончавшегося от общего паралича. В отделе происходила «утечка», пропадали бумаги, как пропадают и по сие время, — и покуда разыскивали составителя бордеро, сложилось мало-помалу предвзятое мнение, что сим человеком не мог быть никто иной, как офицер штаба и к тому же артиллерист: две вопиющие ошибки, свидетельствующие о том, насколько поверхностно изучалось бордеро, ибо вдумчивое чтение бумаги приводит к убеждению, что она могла быть составлена лишь пехотным офицером.

Итак, поиски велись внутри ведомства, сличались почерки сотрудников, решено было, так сказать, кончить дело в своем кругу: раз в отделе завелся изменник, его надо было изобличить и выставить вон. И едва подозрение пало на Дрейфуса — я вынужден вновь обратиться здесь к некоторым обстоятельствам отчасти известной истории, — как на сцену выступает майор Дюпати де Клам. Он измышляет преступление Дрейфуса, становится зачинщиком и вдохновителем дознания, берется припереть изменника к стене и вынудить его к полному признанию. Конечно, к сему приложил руку и военный министр генерал Мерсье, человек, по всей видимости, ума заурядного, и начальник штаба генерал де Буадефр, очевидно, поддавшийся своим клерикальным пристрастиям, и помощник начальника штаба генерал Гонз, на многое глядевший сквозь пальцы. Но, по существу, на первых порах заправляет один майор Дюпати де Клам, он увлекает за собой остальных, подчиняет их своей воле какой-то гипнотической силой, — ведь наш майор занимается помимо всего прочего спиритизмом, оккультными науками и беседует с духами. Невозможно описать все испытания, которым он подверг несчастного Дрейфуса, хитроумные западни, в которые надеялся его завлечь, сумасбродные допросы, чудовищные ухищрения — разнообразнейшие уловки, рожденные горячечным воображением мучителя.

О, начало дела вызывает содрогание у всякого, кому известны подлинные его обстоятельства! Майор Дюпати де Клам берет Дрейфуса под стражу, заключает его в одиночную камеру. Затем спешит к г-же Дрейфус и, дабы страхом принудить ее к молчанию, грозит, что, если она обмолвится хоть словом, ее мужу несдобровать. А тем временем несчастный бился в отчаянии, кричал, что невиновен. Так, в полнейшей тайне, с применением множества изощреннейших и жестоких приемов дознания — ни дать ни взять, как в какой-нибудь хронике XV столетия, велось следствие. А ведь обвинение строилось на одной-единственной и вздорной улике — на дурацком препроводительном письме, свидетельстве не только заурядной измены, но и неслыханно наглого мошенничества, если принять во внимание, что почти все пресловутые тайны, выданные врагу, лишены какой бы то ни было ценности. Я делаю на этом упор лишь потому, что такие способы судопроизводства подготовили благоприятную почву для настоящего злодеяния — отказа в правосудии, которое, словно страшный недуг, поразило впоследствии Францию. Мне хочется наглядно показать, как стала возможной судебная ошибка, как ее породили козни майора Дюпати де Клама, как получилось, что генералы Мерсье, де Буадефр и Гонз дались в обман, как с каждым днем усугубляли свою вину упорством в преступной ошибке, которую они впоследствии почли своим долгом выдать за святую правду, не подлежащую даже обсуждению. Таким образом, на первых порах им можно было поставить в упрек обыкновенную беспечность и недомыслие. В худшем случае можно допустить, что они поддались религиозному фанатизму своей среды и суевериям, порожденным сословным духом, — как бы там ни было, они оказались потворщиками глупости.

Но вот Дрейфус предстал перед военным судом, происходившим, по требованию сверху, в обстановке строжайшей негласности. Если бы изменник открыл врагу границы страны и привел германского императора к подножию собора Парижской богоматери, то и тогда, вероятно, слушание дела не было бы окружено более плотной завесой тайны и молчания. Страна скована ужасом, люди шепотом передают друг другу ужасные вести, идет молва о чудовищной измене, подобной тем изменам, которые возбуждают негодование многих поколений. Разумеется, народ Франции готов приветствовать любой приговор, самая суровая кара будет слишком мягкой для предателя! Французы единодушно одобрят гражданскую казнь и потребуют, чтобы осужденный до конца дней своих томился на морской скале, терзаемый позором и укорами совести. Неужто в самом деле есть нечто такое, о чем страшно молвить, нечто крайне опасное, некие обстоятельства, чреватые военным пожаром в Европе, которые нужда потребовала похоронить за закрытыми дверями судебного процесса?

Ничего подобного! Сии ужасные откровения суть не более, как бредовые домыслы и фантазии майора Дюпати де Клама. Весь этот ворох небылиц был сочинен затем лишь, чтобы скрыть нелепейший из бульварных романов. Чтобы убедиться в этом, достаточно внимательно изучить обвинительное заключение, оглашенное на суде. Оно же построено буквально на пустом месте! Осудить человека на основании подобного заключения — поистине верх беззакония. Нет ни одного порядочного человека, который не испытал бы, читая сей документ, возмущения и гнева при мысли о непомерно тяжком наказании, постигшем узника Чертова острова. Дрейфус знает несколько языков? Преступление. У него не было найдено никаких компрометирующих бумаг? Преступление. Он трудолюбив и любознателен? Преступление. Он держится спокойно? Преступление. А наивность формулировок, полнейшая бездоказательность доводов! Толковали о четырнадцати главных пунктах обвинения, а на поверку все они сводятся к одному-единственному — злополучному бордеро. Более того, оказывается, что графологи не пришли к единому мнению, что на одного из них, г-на Гобера, начальственно прикрикнули, потому что он дерзнул проявить несогласие с точкой зрения, которую ему пытались навязать. Говорилось также, что на суде против Дрейфуса показывали двадцать три офицера. Пока нам неизвестны протоколы допроса, но совершенно очевидно, что все эти офицеры не могли выступить против обвиняемого; надобно, кроме того, заметить, что все свидетели без исключения служат по Военному ведомству; таким образом, дело решалось по-семейному, в узком кругу сослуживцев, и об этом не следует забывать. Штабное начальство учинило следствие, штабное начальство устроило первый, а совсем недавно и второй суд.

Итак, все упиралось в пресловутое бордеро, относительно коего графологи не вынесли единого мнения. Рассказывают, что в совещательной комнате судьи склонялись уже к оправдательному приговору, ибо иначе поступить они не могли. Понятно теперь, отчего с таким ожесточенным упорством, пытаясь оправдать обвинительный приговор, нам твердят ныне о существовании некоей тайной и важной бумаги, уличающей осужденного, бумаги, которую невозможно даже представить на всеобщее обозрение, которая всему дает законное основание, — улика, пред коей мы должны умолкнуть, словно пред незримым, неисповедимым божеством! Нет, я со всей решительностью заявляю, что такой улики нет и никогда не было! Какая-нибудь дурацкая бумажонка, это я еще допускаю, — записочка, где упоминаются женщины сомнительного благонравия и некий господин Д.,[41] ставший чересчур требовательным: вероятнее всего, муженек, решивший, что слишком дешево запросил за свою супругу. Но говорить о документе, имеющем касательство к обороне страны, вынесение коего на суд повлекло бы за собой объявление войны уже на следующий день… Нет и еще раз нет! Это ложь. Ложь тем более гнусная и наглая, что виновные остаются безнаказанными и нет никакой возможности уличить их. Они бьют в набат, пользуются как щитом вполне понятным беспокойством народа, принуждают французов к молчанию, смущая их души и одурманивая клеветой. Я не знаю более тяжкого гражданского преступления.

Итак, я изложил Вам, господин Президент, обстоятельства, объясняющие, каким образом совершилась судебная ошибка. Доводы нравственного порядка, достаток Дрейфуса, отсутствие веских оснований для осуждения, непрестанные заявления узника о своей невиновности окончательно убеждают в том, что несчастный пал жертвой не в меру пылкого воображения майора Дюпати де Клама, пропитанной духом клерикализма среды, окружавшей его, и травли «грязных евреев», позорящей наш век.

Теперь настала пора поведать о деле Эстерхази. Минуло уже три года, но многие честные люди по-прежнему пребывают в глубокой тревоге, потеряв покой, настойчиво ищут и наконец убеждаются в невиновности Дрейфуса.

Я не стану рассказывать о том, как у г-на Шерера-Кестнера возникли сомнения, как эти сомнения постепенно перешли в уверенность. Пока он добирался до истины, важные события происходили в самом штабе: полковник Сандер умер, и должность начальника контрразведки занял подполковник Пикар. И вот однажды при исполнении Пикаром обязанностей, налагаемых новой должностью, в его руки попала телеграмма, отправленная на имя майора Эстерхази агентом одной иностранной державы. Долг требовал от Пикара незамедлительно нарядить расследование. Можно сказать со всей определенностью, что подполковник Пикар никогда не действовал поверх головы своих начальников. Он поведал им о своих подозрениях по инстанции, сначала генералу Гонзу, затем генералу де Буадефру и, наконец, генералу Бийо, сменившему генерала Мерсье на посту военного министра. Вызвавшее столько толков досье Пикара никогда не было ничем иным, как досье Бийо, я хочу сказать, что речь идет о досье, подготовленном подчиненным для министра, которое и по сей день должно находиться в архиве военного ведомства. Следствие велось с мая по сентябрь 1896 года, и, надо сказать прямо, генерал Гонз был убежден в виновности Эстерхази, а генералы де Буадефр и Бийо не сомневались в том, что бордеро написано его рукою. Именно к сему неоспоримому выводу привело дознание Пикара. Ведомство было охвачено смятением, ибо осуждение Эстерхази неизбежно влекло за собой пересмотр решения по делу Дрейфуса, но как раз этого штаб не хотел допустить, чего бы то ни стоило.

Можно вообразить, какая мучительная нерешимость овладела на миг генералом Бийо. Свежий человек в Военном ведомстве, он ничем не был связан и мог свершить правосудие. Но он не посмел, вероятно, опасаясь общественного возмущения, а также, видимо, из страха выдать всю штабную братию, генерала де Буадефра, генерала Гонза, не считая их подчиненных. Это был в то же время краткий миг борьбы между его совестью и тем, в чем заключалось, как он полагал, служение интересам армии. И когда мгновение прошло, зло свершилось: генерал Бийо погрешил против совести, вступил в нечистую игру. С того дня он отягощал свою вину все новыми злоупотреблениями, покрывал своим именем преступные деяния подчиненных. На нем лежит такая же вина, как и на прочих, нет, он несет еще большую ответственность, потому что был волен отправить правосудие и не свершил его. Разум отказывается верить! Вот уже год, как генерал Бийо, генералы де Буадефр и Гонз знают, что Дрейфус невиновен, и хранят сию страшную тайну! И они спокойно спят, и у них есть жены и любимые дети!

Подполковник Пикар исполнил долг честного человека: во имя правосудия он настоятельно ходатайствовал перед начальниками, даже умолял их, указывал им на всю безрассудность проволочек, ибо тучи сгущались и гроза неминуемо должна была грянуть, когда бы правда вышла наружу. Позднее о том же предупреждал генерала Бийо г-н Шерер-Кестнер, взывая к его патриотическим чувствам и заклиная взять дело в свои руки, дабы предотвратить пагубные его последствия, грозившие обернуться общественным бедствием. Но нет! Злодейство совершилось, штаб не мог теперь сознаться в своих преступных кознях. И вот подполковника Пикара отправляют со служебным поручением, отсылают все дальше и дальше, пока он не очутился в Тунисе, где однажды, воздав должное его отваге, его направляют на дело, которое вполне могло стоить ему жизни, в те самые места, где сложил голову маркиз де Морес.[42] То не была опала, генерал Гонз поддерживал с подполковником дружескую переписку. Просто бывают такие тайны, в которые лучше не проникать.

А в Париже тем временем истина неуклонно прокладывала себе дорогу. Всем известно, как разразилась долгожданная гроза. В тот день, когда г-н Шерер-Кестнер готовился вручить хранителю печати прошение о пересмотре дела, г-н Матье Дрейфус изобличил майора Эстерхази как истинного автора бордеро. Так на сцене появляется майор Эстерхази. Очевидцы рассказывают, что в первую минуту он совершенно потерял голову, готов был наложить на себя руки или бежать. И вдруг он начинает держать себя с вызывающей самоуверенностью, поражает весь Париж наглостью повадки и речей.[43] Что же случилось? А случилось то, что ему пришли на выручку: им получено было письмо без подписи, в коем его уведомляли о намерениях его врагов, а некая таинственная дама взяла на себя труд доставить ему среди ночи бумагу, выкраденную в штабе, которая должна была снасти его. И вновь я без труда угадываю руку подполковника Дюпати де Клама, изощренную изобретательность его гораздого на выдумки воображения. Дело его рук — мнимая виновность Дрейфуса — оказалось под угрозой, и он, несомненно, решил любой ценой спасти свое детище. Еще бы! Ведь пересмотр дела означал бы крушение столь причудливого и печального романа, ужасная развязка которого разыгрывается ныне на Чертовом острове! Но именно этого он и не мог допустить. И вот подполковник Пикар и подполковник Дюпати де Клам вступают в единоборство, один с поднятым забралом, другой — пряча лицо. В скорейшем времени мы увидим их обоих перед гражданским судом. По сути дела, защищается все тот же штаб, не желающий признать свою вину, час от часу все более погрязающий в подлости.

Потрясенные граждане задавали себе вопрос: кто же они, те люди, которые покрывали майора Эстерхази? Прежде всего подполковник Дюпати де Клам, неизменно держащийся в тени, — он все подстроил, всем заправлял. Его с головой выдают нелепые хитросплетения, о коих шла речь выше. Во-вторых, генерал де Буадефр, генерал Гонз и сам генерал Бийо, которые вынуждены добиваться оправдания майора, ибо, признав невиновность Дрейфуса, они не преминут навлечь всеобщее презрение на Военное ведомство. И вот вам дикая нелепость сложившегося положения: подполковник, единственный честный человек в этой среде, единственный, кто исполнил свой долг, пал жертвой лицедеев, принял поношение и неправое взыскание. О, правосудие! Глухое отчаяние теснит мою грудь. Дошло до того, что злодеи обвиняют его в подлоге, в том, что он якобы сам сочинил телеграмму, чтобы погубить Эстерхази. Великий боже! Зачем? С какой стати? Назовите хоть какую-нибудь побудительную причину. Может быть, и он запродался евреям? Но вся соль в том, что подполковник Пикар был антисемитом. Да, мы стали свидетелями гнусного лицедейства, когда людей, погрязших в долгах и зле, выставляют невинными агнцами и поносят человека безупречной жизни, живое воплощение порядочности! Когда общество скатывается на столь низкую ступень падения, оно начинает разлагаться.

Итак, господин Президент, я представил Вам дело Эстерхази таким, каково оно есть. Речь идет о преступнике, для которого заведомо решили добиться оправдания. Вот уже в течение двух месяцев мы час за часом следим за сей отвратительной возней. Я передал Вам обстоятельства дела вкратце, здесь, в сущности, просто сжатое изложение событий, о которых когда-нибудь расскажут жгучие строки повести, где ничто не будет упущено. Мы видели уже, как генерал де Пелье, а вслед за ним майор Равари произвели злодейское дознание, в исходе коего подлецы предстали достойнейшими мужами, а честные люди — мерзавцами. Засим собрался военный суд.

Разумно ли было надеяться, что военный суд упразднит решение, вынесенное другим военным судом?

Здесь можно даже пренебречь всегда возможными подтасовками в составе судей. Не исключает ли надежду на справедливый приговор уже одна слепая покорность дисциплине, вошедшая в плоть и кровь военнослужащих? Говоря «дисциплина», мы разумеем «повиновение». Раз уж военный министр, владыка живота их, во всеуслышание объявил о непререкаемости приговора, возможно ль, чтобы военный суд посмел отменить его? С точки зрения воинской субординации это вещь немыслимая. Заявление генерала Бийо произвело на судей действие завораживающее, и они судили обвиняемого, не рассуждая, как солдаты идут в сражение. Совершенно очевидно, что, занимая свои кресла в зале суда, они были в плену предвзятого мнения: «Дрейфус был осужден за измену военным судом, следственно, он виновен, и мы, военные судьи, не можем оправдать его; с другой стороны, мы знаем, что признать Эстерхази виновным значило бы оправдать Дрейфуса». Никакая сила не могла бы выбить их из этого круга мыслей.

Они вынесли неправый приговор, навлекший вечный позор на военные суды, любое решение коих будет отныне встречаться с подозрением. Если допустить, что в первый раз судьи оказались бестолковыми, то во второй раз преступный умысел не оставляет никаких сомнений. Вину их смягчает лишь то обстоятельство, что высшее начальство объявило приговор суда не подлежащим обсуждению, божественным откровением, пред коим должны умолкнуть человеки. Как же могли подчиненные противиться верховной воле? Нам толкуют о чести войска, хотят, чтобы его любили и чтили. Разумеется, если речь идет о воинстве, которое при первой опасности возьмется за оружие, защитит французскую землю от врага — сие воинство есть весь народ наш, и мы не питаем к нему чувств иных, чем любовь и почитание. Но имеют в виду не сие воинство, о чести коего мы печемся, стремясь к торжеству правосудия. Радеют о золотопогонниках, в чью власть мы попадем, быть может, завтра. Другими словами, нам предлагают благоговейно лобзать эфес шашки? Не бывать тому!

Я уже показал, что дело Дрейфуса стало внутренним делом Военного ведомства, поелику штабной офицер был объявлен изменником своими сослуживцами из штаба и осужден по настоянию высших чинов штаба. Повторяю вновь, что его оправдание и возвращение из ссылки означает признание вины штабного начальства. Вот почему Военное ведомство пустилось во все тяжкие, поднимая газетную шумиху, печатая ложные сообщения, пользуясь связями и влиянием, чтобы выгородить Эстерхази и тем самым вторично погубить Дрейфуса. Да, республиканскому правительству следовало бы устроить изрядную чистку в сем иезуитском приюте, как называет службы Военного ведомства сам генерал Бийо! Где же он, тот сильный, наделенный чувством разумного патриотизма кабинет министров, который найдет в себе смелость все там перестроить и обновить? Сколь многих из известных мне французов приводит в трепет мысль о возможной войне, потому что они знают, какие люди ведают обороной страны! В какой притон низких склочников, сплетников и мотов превратилась сия святая обитель, где вершится судьба отчизны! Ужас объял моих сограждан, когда дело Дрейфуса, «грязного еврея», принесенного в жертву страдальца, открыло им страшное чрево. Какая бездна полоумных затей, глупости и бредовых выдумок! Низкопробные полицейские приемы, ухватки инквизиторов и притеснителей, самоуправство горстки чинов, нагло попирающих сапожищами волю народа, кощунственно и лживо ссылающихся на высшие интересы государства, дабы заставить умолкнуть голоса, требующие истины и правосудия!

Они совершили злодеяние и тогда, когда прибегли к услугам продажных газет, когда позволили защищать себя всякому парижскому отребью. И вот ныне отребье нагло торжествует, а правосудие бездействует и безмолвствует самая обыкновенная порядочность. Они совершили злодеяние, когда обвинили в намерении смутить совесть народа тех, кто жаждет возрождения Франции благородной, шествующей во главе свободных и справедливых народов, а сами тем временем вступили в гнусный сговор, дабы упорствовать в пагубной ошибке на глазах всего человечества. Они совершают злодеяние, отравляя общественное мнение, толкая на черное дело народ, который довели ложью до исступления. Они совершают злодеяние, когда одурманивают сознание простого люда и бедноты, потворствуют мракобесию и нетерпимости, пользуясь разгулом отвратительного антисемитизма, который погубит великую просвещенную Францию — родину «Прав человека», если она не положит ему конец. Они совершают злодеяние, играя на патриотических чувствах ради разжигания ненависти, они совершают, наконец, злодеяние, превращая военщину в современного идола, в то время как все лучшие умы трудятся ради скорейшего торжества истины и правосудия.

Великая скорбь сокрушает сердца наши, когда мы зрим эту истину и это правосудие, столь страстно призываемые нами, извращенными, попранными и оскверненными! Какое потрясение испытал, надо думать, г-н Шерер-Кестнер, и мне кажется, он неминуемо станет угрызаться, что не проявил должной решимости в тот день, когда делал запрос в сенате, не высказал всю правду до конца, не вырвал зло с корнем. Г-н Шерер-Кестнер, благородная личность, честнейший, порядочнейший человек, полагал, что истина не нуждается в доказательствах, тем более что она представлялась ему очевидной, как свет дня. Стоит ли все рубить под корень, раз и без того солнце скоро воссияет? За свою простодушную веру он и поплатился столь жестоко. То же случилось с подполковником Пикаром, который из чувства благородной порядочности не пожелал предать огласке письма генерала Гонза. Сия щепетильность тем более делает ему честь, что в то время, как он беспрекословно подчинялся воинской дисциплине, вышестоящие офицеры позволяли обливать его грязью и совершенно неожиданно сами повели против него в высшей степени оскорбительное следствие. Пред нами две жертвы, две чистые, доверчивые души, которые положились на бога, а дьявол тем временем не сидел сложа руки. Более того, над подполковником Пикаром сотворили неслыханное беззаконие: французский суд сначала позволил публично напасть на свидетеля и обвинить его во всех смертных грехах, а затем, когда этот свидетель явился, дабы представить объяснения и защитить свою честь, назначил закрытое слушание. Я заявляю, что сие есть также злодеяние и что упомянутое беззаконие возбудит всеобщее возмущение. Положительно, военный суд имеет весьма странное представление о правосудии. Такова правда в ее неприкрашенном виде, господин Президент, и правда сия воистину ужасна, она бросает мрачную тень на годы Вашего пребывания во главе государства. Я догадываюсь, что не в Ваших силах было повлиять на ход дела, что Ваши руки были связаны конституцией и окружающими Вас людьми. И тем не менее человеческий долг требует Вашего вмешательства, долг, о котором Вы вспомните и который не преминете исполнить. Это отнюдь не значит, будто я хотя бы на миг усомнился в победе правого дела. Я вновь повторяю то, во что верую пламенно: истина шествует и никакие препоны не в силах остановить ее. Лишь теперь начинается настоящее дело Дрейфуса, ибо лишь теперь обозначились окончательно позиции противоборствующих сил: с одной стороны, злодеи, всеми неправдами стремящиеся похоронить истину, с другой стороны, правдолюбцы, готовые пожертвовать жизнью ради торжества правосудия. И я вновь повторяю то, о чем говорил уже ранее: когда правду хоронят во мраке подземелья, она набирает там такую неодолимую силу, что в один прекрасный день происходит взрыв, разрушающий все и вся. Преступники убедятся сами, что своими руками уготовали себе сокрушительное поражение. Однако письмо мое вышло длинным, господни Президент, пора его кончать.

Я обвиняю подполковника Дюпати де Клама в том, что он совершил тяжкий проступок, допустив — хочется верить, по неведению — судебную ошибку, и в течение трех лет упорствовал в сем пагубном заблуждении, пускаясь на самые нелепые и преступные ухищрения.

Я обвиняю генерала Мерсье в том, что он явился, в лучшем случае по слабости рассудка, пособником одного из величайших беззаконий нашего столетия.

Я обвиняю генерала Бийо в том, что он, располагая бесспорными доказательствами невиновности Дрейфуса, сокрыл их и нанес тем самым злостный ущерб обществу и правосудию, побуждаемый к тому политическими соображениями и помышляя спасти скомпрометировавшее себя верховное командование.

Я обвиняю генерала де Буадефра и генерала Гонза в том, что они стали соумышленниками того же преступления, один, несомненно, в силу своей приверженности церкви, другой — подчиняясь закону круговой поруки, благодаря которому Военное ведомство превратилось в непорочную, неприкасаемую святыню.

Я обвиняю генерала де Пелье и майора Равари в том, что они произвели злонамеренное расследование, то есть расследование, проникнутое духом возмутительного пристрастия, непревзойденным по бесхитростной дерзости шедевром коего является заключение упомянутого майора Равари.

Я обвиняю трех экспертов-графологов, сьёров Бельома, Варикара и Куара в том, что оные составили лживое и мошенническое заключение, если только врачебным освидетельствованием не будет установлено, что они страдают изъяном зрения и умственной неполноценностью.

Я обвиняю Военное ведомство в том, что оно вело на страницах газет, особенно таких, как «Эклер» и «Эко де Пари», грязную кампанию, направленную на то, чтобы ввести в заблуждение общественность и отвлечь внимание от преступной деятельности упомянутого ведомства.

Я обвиняю, наконец, военный суд первого созыва в том, что он нарушил закон, осудив обвиняемого на основании утаенной улики, и военный суд второго созыва в том, что он по приказу сверху покрыл оное беззаконие и умышленно оправдал заведомо виновного человека, нарушив, в свою очередь, правовые установления.

Выдвигая перечисленные обвинения, я отлично понимаю, что мне грозит[44] применение статей 30 и 31 Уложения о печати от 29 июля 1881 года, предусматривающего судебное преследование за распространение лжи и клеветы. Я сознательно отдаю себя в руки правосудия.

Что же касается людей, против коих направлены мои обвинения, я не знаком с ними, никогда их не видел и не питаю лично к ним никакого недоброго чувства либо ненависти. Для меня они всего лишь обобщенные понятия, воплощения общественного зла. И шаг, который я предпринял, поместив в газете это письмо, есть просто крайняя мера, долженствующая ускорить торжество истины и правосудия.

Правды — вот все, чего я жажду страстно ради человечества, столько страдавшего и заслужившего право на счастье. Негодующие строки моего послания — вопль души моей. Пусть же дерзнут вызвать меня в суд присяжных и пусть разбирательство состоится при широко открытых дверях!

Я жду.

Соблаговолите принять, господин Президент, уверения в совершенном моем почтении.

ПИСЬМО

ГОСПОЖЕ АЛЬФРЕД ДРЕЙФУС

Нижеследующие строки были помещены в «Орор» 29 сентября 1899 года.

Я написал их после того, как президент Лубе подписал 19 сентября указ о помиловании Альфреда Дрейфуса и невинный, дважды осужденный человек вернулся к своим близким. Я имел твердое намерение хранить молчание впредь до того, как дело мое вновь будет передано на рассмотрение Версальского суда присяжных; лишь тогда я собирался сказать свое слово. Но сложились такие обстоятельства, что я никак не мог не высказаться.

* * *

Сударыня!

К вам вернулся невинный мученик, к жене, сыну и дочери вернулся муж и отец, и мысленно я переношусь в лоно семьи, собравшейся наконец воедино, обретшей утешение и счастье. Пусть велика моя гражданская скорбь, пусть негодование, боль и отчаяние все еще владеют честными людьми, — я переживаю вместе с вами это восхитительное мгновение, омытое радостными слезами, мгновение, когда вы обняли воскресшего из мертвых, человека, восставшего из могилы живым и свободным. Ну что ж, сей день воистину великий праздник свободы.

Мысленно представляю себе первый вечер, проведенный при свете лампы в семейном уюте, когда запертые двери ограждают ваше жилище от уличной мерзости. Подле вас дети: их отец проделал такой далекий путь, вернулся из столь долгого, столь загадочного путешествия. Они целуют его и ждут часа, когда он расскажет им о своих приключениях. Какое доверие и покой царят здесь, какая горячая надежда, что спасительное время исцелит все раны! А тем временем мать семейства радостно хлопочет, — от нее потребовалось столько мужества, и теперь предстоит свершить еще один подвиг: окончательно вернуть к жизни своими заботами и лаской мученика, снятого с креста, несчастного, истерзанного человека, которого ей вернули наконец. Нежность и любовь царят за запертыми дверями дома, несказанная доброта осеняет укромный уголок, где улыбаются друг другу родители и дети, а мы, все те, кто стремился к этому, кто долгие месяцы боролся за это мгновение счастья, смотрим на них, скромно отступив в полумрак, безмолвные, удовлетворенные.

Что касается меня, то, признаюсь, вначале мною двигало просто чувство человеколюбия, чувство сострадания и жалости. Одна лишь мысль владела мной, что на ужасные страдания обрекли невинного, и я присоединился к общей борьбе, единственно чтобы избавить этого человека от мучений. С той минуты, как я совершенно уверился в его невиновности, страшная мысль неотступно преследовала меня: сколько уже выстрадал несчастный, какие мучения, какую смертную тоску испытывает он и поныне за глухими стенами темницы, куда ввергла его чудовищная несправедливость судьбы, так и оставшаяся для него непостижимой. Какой вихрь мыслей в его мозгу, какая исступленная надежда, пробуждающаяся с каждым новым утром! И солнце померкло для меня, в одном лишь сострадании черпал я мужество, и единственным моим стремлением стало положить конец истязаниям, поднять тяжелую плиту подземелья, чтобы мученик вновь узрел свет дня и вернулся к родному очагу, где близкие уврачуют его раны.

«Сантименты», — скажут политики, слегка пожав плечами. Видит бог, это правда! Я подчинялся одному лишь велению сердца, я спешил на помощь к человеку, попавшему в беду, будь то еврей, католик или мусульманин. Я думал тогда, что дело просто в судебной ошибке, я не ведал еще огромных размеров преступления злодеев, заковавших этого человека в железо, бросивших его на дно медвежьей ямы и выжидавших, когда придет его смертный час. Вот почему в душе моей не было гнева против неизвестных еще виновников. Я всего-навсего писатель, которого сострадание вынудило прервать повседневный его труд, я не преследовал никаких политических целей, не выступал на стороне какой-либо партии. С самого начала кампании я служил одному лишь делу — делу человеколюбия.

Только позднее я осмыслил неимоверную трудность задачи, которую мы вознамерились выполнить. Чем больший размах приобретала борьба, тем более ясно я отдавал себе отчет, что избавление невинного потребует нечеловеческих усилий. Нам противостояли все могущественные силы общества, единственным же нашим оружием было оружие правды. Мы должны были совершить чудо, чтобы спасти погребенного заживо. Сколько раз в эти два ужасных года я отчаивался преуспеть в моем деле, отчаивался живым вернуть этого человека его родным! Он по-прежнему оставался во мраке подземелья, и тщетно мы умножали наши усилия в сто, в тысячу, в двадцать тысяч крат, — могильную плиту придавил тяжкий груз беззаконий, и я страшился, что руки наши опустятся в изнеможении, прежде чем наступит час решающего усилия. Все кончено, надежды нет! Быть может, когда-нибудь, много лет спустя мы восстановим истину, добьемся справедливости. Но тогда несчастный будет мертв, он никогда уж не вернется, и жена и дети не встретят его торжествующим поцелуем.

И вот ныне, сударыня, мы свершили чудо. После двух лет титанической борьбы мы сделали невозможное, мы претворили мечту в действительность, ибо мученика сняли с креста, на коем он был распят, ибо невинный обрел свободу, ибо муж ваш вернулся к вам. Пришел конец его страданиям и, стало быть, и нашим, и страшные видения не потревожат более наш сон. Оттого, повторяю, сегодня для нас светлый праздник, праздник великой победы. Объятые тихой радостью, мы вместе с вами, сударыня, переживаем счастливое мгновение; ни одна женщина, ни одна мать не может без волнения думать об этом первом вечере, проведенном при свете лампы в тесном кругу семьи, мысль об этом наполняет тихой радостью всех людей мира, чью любовь и сочувствие вы снискали себе.

Разумеется, сударыня, горька сия милость. Возможно ли обречь человека такой нравственной пытке после стольких телесных мучений? И с каким негодованием говоришь себе, что от сострадания добились того, что должно было получить из рук правосудия!

Самое возмутительное в том, что все, как видно, было подстроено, чтобы покончить дело сим величайшим беззаконием. Судьи сговорились нанести невинному еще один удар, чтобы спасти истинных виновников, а сами с чудовищным лицемерием надели личину милосердия: «Ты хочешь чести, мы же из милости даруем тебе свободу, дабы твое бесчестье перед законом скрыло преступления твоих палачей». В долгом перечне совершенных гнусностей нет более омерзительного посягательства на человеческое достоинство. Осквернить ложью святое сострадание, сделать из него орудие клеветы, обратить в пощечину невинному, чтобы злодеи разгуливали при свете дня, красуясь султанами и золотыми нашивками! Какая неслыханная подлость!

И сколь горестно сознание, что правительство великой державы, по гибельному малодушию своему, позволило склонить себя к милосердию, в то время как долг повелевал ему свершить правосудие! Малодушно отступить перед наглостью политической группировки, воображать, будто можно добиться умиротворения с помощью беззакония, рассчитывать откупиться милостивым прощением, отравленным иудиным лицемерием, — это ли не верх безрассудства, в котором упорствует правительство! Разве не должно было правительство тотчас же после того, как Реннским судом был вынесен возмутительный приговор,[45] передать его в Кассационный суд, вместо того чтобы столь оскорбительно пренебречь высшей юридической инстанцией? Разве спасение страны не заключалось в этом шаге, который явился бы выражением должной решительности, вернул бы нам уважение всего мира и восстановил законность? Только отправление правосудия может привести к окончательному умиротворению, всякая уступка малодушию вызовет лишь новую вспышку страстей; сильного правительства — вот чего нам недоставало до сего дня, правительства, которое исполнило бы до конца свой долг и наставило бы на истинный путь обманутый клеветой, доведенный до исступления народ.

Но в своем падении мы зашли уже столь далеко, что распинаемся перед правительством за проявленное им милосердие. Великий боже, оно дерзнуло выказать доброту! Какая беспримерная смелость, какая безумная отвага, когда подумаешь, что ему грозят клыки лютых зверей, которые вышли из дремучих лесов и стаями рыщут среди нас! Проявить доброту, когда не можешь проявить твердости — что ж, и это похвально. Впрочем, сударыня, ваш муж может ждать восстановления своего доброго имени,[46] что следовало бы сделать немедленно ради чести самой Франции, с высоко поднятой головой, ибо нет пред всеми народами земли невинного, чья невинность была бы вящей.

Ах, сударыня, позвольте мне высказать Вам, сколь велико наше восхищение, наше благоговение, наше преклонение пред вашим мужем. Он столько страдал, страдал безвинно, под бременем людской глупости и злобы, что мы хотели бы уврачевать своей любовью каждую его рану. Мы понимаем, что искупление невозможно, что общество никогда не сможет загладить свою вину перед страдальцем, которого оно истязало со звериной жестокостью; вот почему мы воздвигли ему алтарь в наших сердцах, ибо не можем отплатить ему даром более чистым, более драгоценным, чем это любовное, братское обожание. Он стал героем, более великим, чем иные, оттого что более иных страдал. Напрасные страдания снискали ему венец святого, — величественный, сияющий своей непорочностью, вступил он отныне в храм грядущего — обитель богов, где пребудут те, память о ком волнует сердца и вечно будет пробуждать в них благие чувства. Письма, которые он пересылал Вам, сударыня, вечно будут нетленны в памяти людской как благороднейший вопль истязаемой невинности, когда-либо исторгнутый из человеческой души. Никого еще доселе не постигала участь более ужасная, и никто еще не заслужил большего почитания и любви.

И вот, словно бы для того, чтобы еще более возвеличить вашего мужа, палачи подвергли его новой изуверской пытке, устроив над ним судилище в Ренне. Безжалостные, низкие, они прошли один за другим перед мучеником, снятым с креста, перед изнемогающим страдальцем, которого поддерживала одна лишь сила духа, плюя ему в лицо, осыпая его ударами ножей, растравляя раны его желчью и уксусом. Поведение Вашего мужа было поистине достойно восхищения: ни единой жалобы не слетело с его уст, стоик выдержал до конца, полный высокого мужества и спокойной веры в правое дело, которым суждено поражать умы многих поколений. Зрелище это было столь прекрасным и волнующим, что незаконный приговор, вынесенный после месяца позорного разбирательства, когда с каждым новым слушанием невиновность обвиняемого становилась все более очевидной, вызвал бурю гнева во всех странах. Исполнилось предначертание судьбы, невинный стал святым, дабы незабываемый урок был преподан миру.

Вот, сударыня, истинное величие! Нет славы более звучной, нет торжества более полного. Невольно спрашиваешь себя: полно, так ли уж необходимо гласное оправдание, юридическое подтверждение невиновности, когда не найдется на свете честного человека, который не был бы теперь убежден в непорочности Дрейфуса? Ныне он стал олицетворением братства людей во всех концах земли. И в то время, как вере в Христа понадобилось четыре столетия для того, чтобы принять окончательный вид и завоевать народы нескольких стран, вера в дважды осужденного невинного человека с быстротой молнии распространилась по всему шару земному, сплотив цивилизованные народы в великую всемирную семью. Я ищу в прошлом хоть один пример подобного единения людей всей планеты и не нахожу. Дважды осужденный невинный человек более способствовал сплочению народов, делу братства людей и справедливости, чем сто лет философских споров и гуманитарных теорий. Впервые за все минувшие века человечество бросило клич освобождения, негодующе воззвало к справедливости и великодушию, словно исчезли границы и люди земли слились в единый, связанный узами братства народ, о котором мечтают поэты.

Так пусть же чтят, пусть окружают уважением человека, коему выпал жребий страдальца и чьим именем свершилось ныне всемирное братство!

Сударыня, он может спать спокойно, не тревожась более ни о чем, в тихой семейной обители, согретый теплом Ваших святых рук. Можете рассчитывать на нас, мы достойно воспоем его. От нас, поэтов, ведется слава, и мы сложим в его хвалу такую песнь, что ни один из ровесников наших не оставит по себе в памяти людской след более жгучий. Уже немало книг написано в его честь — целая груда сочинений, где доказывается его невиновность и прославляется его мученический подвиг. И в то время, как палачи располагают скудными письменными свидетельствами в виде немногочисленных книг и брошюр, ревнители правды и справедливости вносили и будут вносить свой вклад в историю, будут доставлять все новые улики, которые помогут гигантскому расследованию и позволят когда-нибудь вынести окончательное суждение о накопленных фактах. Так готовится приговор, который вынесет будущее и который явится торжеством правды, великим праздником исправления ошибки, когда коленопреклоненные потомки будут молить светлой памятью великого мученика о прощении вины своих отцов.

Но также и мы, сударыня, поэты, навеки пригвождаем преступников к позорному столбу. Те, кому мы выносим приговор, будут вызывать презрение и чувство гадливости у грядущих поколений. Имена злодеев, заклейменные нами, останутся в веках как воспоминание о чем-то невыразимо гнусном. Высшее правосудие оставляет за собой право на такое возмездие, оно обязывает поэтов завещать долгой череде поколений ненависть к тем, чьи губительные для общества злодеяния, чьи неслыханные преступления не предусматриваются статьями уголовного права. Я, конечно, понимаю, что для подлых душ, для негодяев, живущих сегодняшним днем, это слишком отдаленная кара, вызывающая у них лишь презрительный смех. Они довольны, что могут творить наглое беззаконие сегодня. Власть, установленная пинками сапог, — вот победа, которая тешит низменные наклонности этих мерзавцев. Какое им дело до того, что будет после их смерти, что им до хулы, — ведь мертвецы не краснеют от стыда! Не чем иным, как низменностью души объясняется позорное зрелище, которому мы стали свидетелями: бессовестная ложь, отъявленное мошенничество, неслыханная наглость — ухищрения, которых хватит ненадолго и которые лишь ускорят окончательное разоблачение преступников. Неужто нет у них потомства, неужто не страшатся они, что когда-нибудь краской стыда покроются лица их детей и внуков?

Жалкие безумцы! Они, как видно, даже не подозревают, что собственными руками врыли позорный столб, к которому мы пригвоздим их имена. Среди них, сдается мне, немало тупиц, коих породила узость их ремесла и особенности среды. Можно ли вообразить больших глупцов, чем реннские судьи, которые вновь приговаривают невинного, чтобы спасти честь армии? Славную же услугу оказали они армии, обесчестив ее вопиющим попранием законности! Снова они тупо идут напролом к ближайшей цели, нимало не заботясь о завтрашнем дне. Им надо было выгородить горстку проштрафившихся военачальников, даже если это равносильно самоубийству для военных судов, даже если это навлечет подозрение на высшие чины, связанные круговой порукой. Кстати, таким образом они совершили еще одно преступление: запятнав армию, они настолько усугубили беспорядок и возмущение, что правительство помиловало невинного, но при этом, несомненно, уступило настоятельной необходимости исправить положение, сочтя себя вынужденным нарушить закон, чтобы хоть сколько-нибудь успокоить страсти.

Но вы должны, сударыня, забыть, а главное, презреть. Умение презирать подлости и оскорбления — великая поддержка в жизни. Мне всегда был от этого большой прок. Вот уже сорок лет, как я тружусь, и сорок лет, как выдерживаю невзгоды только потому, что стою выше оскорблений, которые навлекал на себя каждым новым своим сочинением. И в течение двух лет, с тех пор как мы ведем битву за истину и правосудие, нас так усердно поливали зловонной жижей, что мы вышли из этой купели закованными в несокрушимую броню, неуязвимыми отныне для ядовитых укусов. Есть грязные газетенки, есть низкие люди, которых я вычеркнул из своей жизни. Они не существуют более для меня, я пропускаю эти названия и эти имена, если они попадутся мне, я даже не читаю выдержки из их писаний, буде таковые встретятся. Этого требует обыкновенная чистоплотность. Я не знаю, угомонились они или нет, презрение изгнало их из моих мыслей до той поры, когда они захлебнутся в собственных нечистотах.

И я советую невинному с презрительным спокойствием не замечать жестоких оскорблений, градом сыплющихся на него. Он столь велик, столь недосягаем, что не должен более страдать от них. Пусть же рука об руку с вами он вновь вкусит радость жизни под ярким солнцем, вдали от беснующейся толпы, и внемлет лишь хору участливых голосов, долетающих к нему со всех концов света. Да пребудет мир с мучеником, столь чуждающимся в отдохновении, и да обрящет он в тихом убежище, где Вы станете любить его и врачевать его раны, лишь нежную ласку людских сердец и природы.

Мы же, сударыня, продолжим борьбу и завтра будем сражаться за правосудие с той же непреклонной волей, что и вчера. Мы должны добиться оправдания невиновного, и не столько ради него самого, — слава его и без того велика, — сколько ради восстановления доброго имени Франции, которой столь непомерное беззаконие грозит неминуемой гибелью. Добиться отмены постыдного приговора, смыть позорное пятно, очернившее Францию в глазах народов, — вот к чему неустанно, каждочасно мы будем направлять наши усилия. Великая страна не может существовать без правосудия, и Франция дотоле будет погружена в уныние, доколе не будет смыта скверна, след от пощечины, нанесенной ее верховному институту права, доколе не будет исправлен вред, причиненный всем гражданам ее этим надругательством над законом. Узы, скрепляющие общество, распадаются, здание обращается в груду обломков, коль скоро исчезают гарантии, обеспечивающие соблюдение законов. Законность была попрана с такой неслыханной дерзостью, с такой вызывающей наглостью, что мы лишены даже возможности умолчать о постигшем нас бедствии, утаить наш позор, чтобы не краснеть перед соседями. Весь мир видел и слышал, а посему восстановление справедливости должно состояться на глазах всего мира и породить такой же громкий отзвук, какой вызвала сама ошибка.

Преступно намерение лишить Францию чести, преступно добиваться, чтобы все отвернулись от нее, облив ее презрением. Конечно, иностранцы съедутся на нашу Выставку, я ни разу не усомнился в том, что толпы их наводнят Париж будущим летом, точно так же, как народ стекается на ярмарочные гулянья, где ярко сияют огни и гремит музыка. Но может ли удовольствоваться этим наша гордость? Не должно ли нам столь же дорожить уважением, сколь и кошельком гостей, которые соберутся к нам со всех концов земного шара? Мы устраиваем праздничный смотр нашей промышленности, науки, искусств, мы выставляем на всеобщее обозрение плоды наших трудов в этом столетии. Но можем ли мы похвастать своим правосудием? Мне представляется нелепая, издевательская картина — Чертов остров, перевезенный по частям и собранный для показа на Марсовом поле. Не знаю, что чувствуют другие, но меня сжигает мучительный стыд, я не представляю себе, чтобы Выставка была открыта прежде, чем Франция вернет себе право называться страной справедливости. Пусть будет восстановлена репутация невинно пострадавшего, — Франция вновь обретет свое доброе имя вместе с ним.

В заключение еще раз повторяю, сударыня, что Вы можете положиться на добрых граждан, которые добились освобождения Вашего мужа и добьются восстановления его чести. Ни один не оставит поле битвы, ибо все знают, что, воюя за правосудие, воюют за страну. Брат невинного, достойный самых высоких похвал, снова подаст пример мужества и мудрости. И коли уж нам не удалось вернуть Вам любимого человека сразу и свободным, и избавленным от клеветнического обвинения, мы просим у Вас еще немного терпения, мы надеемся, что дети Ваши не намного успеют подрасти, прежде чем с имени, которое они носят, официально будет смыто позорное пятно.

В эти дни мысли мои с неизменным постоянством обращаются к Вашим дорогим детям, я представляю их себе рядом с отцом. Я знаю, как ревностно, с чуткостью поистине необыкновенной, Вы держали их в полнейшем неведении. Дети думали, что отец в отъезде; с течением времени, по мере того как ум их развивался, они становились все настойчивее, расспрашивали, требовали объяснить им, отчего так долго не возвращается отец. Что сказать им, когда мученик все еще томился в злодейской темнице, когда в невинности его была убеждена лишь небольшая горстка верующих? Представляю себе ваше отчаяние. Но вот в последние недели невинность его воссияла, как солнце, рассеяв все сомнения, и как бы мне хотелось, чтобы Вы взяли тогда детей за руку и привели их к реннской тюрьме, чтобы в их памяти навсегда запечатлелся образ отца, покидающего стены узилища во всем величии своего мужества. Вы сказали бы им, через какие страдания он прошел, сколь возвышен дух его, как самозабвенно должны любить его они, чтобы заставить его забыть людскую несправедливость. Их детские души закалились бы в этой купели мужественной добродетели.

Впрочем, и сейчас еще не поздно. Как-нибудь вечером, когда семья соберется на огонек, наслаждаясь тихим счастьем домашнего гнезда, отец усадит их себе на колени и поведает о своих страшных испытаниях. Им надо знать, чтобы чтили его, чтобы преклонялись перед ним, как он того заслуживает. Когда он кончит свою повесть, они поймут, что нет на свете героя более прославленного, нет мученика, чьи страдания более потрясли бы сердца людей. Они будут гордиться им, будут носить его имя с высоко поднятой головой, как имя бесстрашного витязя и стоика, чья чистота возвысилась до святости под ударами самой ужасной судьбы, когда-либо постигшей человека из-за жестокости и подлости людской. И когда-нибудь не сын и не дочь невинного, а дети палачей будут сгорать от стыда, всеми отверженные и презираемые.

Соблаговолите принять, сударыня, уверения в совершенном к Вам почтении.

МОЙ ОТЕЦ

Под этим заглавием я объединил статьи, в которых даю отповедь низким клеветникам, попытавшимся очернить память моего отца. Статьи эти приобщаются к делу Дрейфуса, ибо, в сущности, хотели опорочить не меня и моего отца, но в моем лице правдолюбца, несущего светоч истины, дабы рассеять мрак.

Конечно, помещенных здесь очерков далеко не достаточно, и я намереваюсь написать целую книгу, в которой достойно прославлю моего отца. Эту мысль я вынашиваю уже давно. Но в мои преклонные лета, когда в голове роятся и не дают покоя замыслы еще не написанных книг, меня охватывает порой опасение, что я не успею осуществить самые заветные свои мечты. Ну, что ж, останутся эти статьи и, по крайней мере, скажут главное, если мне не суждено будет их дополнить.

Первая статья, «Мой отец», появилась в «Орор» 28 мая 1898 года, как только посыпалась грязная брань. Три другие, помещенные здесь под общим заглавием «Франсуа Золя», были также напечатаны в «Орор», первая 23 января 1900 года, вторая 24 января и последняя 31 января. В них приводятся факты и даты, позволяющие последовательно, с начала до конца, проследить ход судебного дела и разобраться в нем. Скажу лишь, что господин, который позволил себе оскорбительные выпады против моего отца[47] и которого я обвинил в подлоге, привлек меня к суду за клевету и что 30 января меня оправдали, осудив тем самым клеветников и хулителей.

* * *

Среди людей, которые ведут против меня жестокую войну, нанося мне удары ножом в спину только за то, что я стремился к истине и справедливости, выискались подлые души, бесчестные хулители, осквернители могил, которые надругались над почтенным прахом моего отца, более полувека покоившимся под гробовой плитой.

Они втаптывают его в грязь, выкрикивая мне в лицо: «Ваш отец был вор!» Отыскивают где-то ветхого, более чем восьмидесятилетнего старца, который ищет повода для оскорблений и брани в смутно брезжащих воспоминаниях той далекой поры, когда ему шел всего тринадцатый год, и который заявляет, что мой отец был прихлебателем и вообще повинен во всех смертных грехах. Только одно можно сказать в оправдание почтенного старца: он мнит, что отстаивает честь французского знамени, напрягает свою дряхлую память и выдумывает небылицы, чтобы в моем лице сразить изменника. Бедняга! Толкнуть старика на такую подлость, опозорить его седины!

Воспоминания эти якобы относятся примерно к 1830 году. Но как я могу дать веру сведениям, почерпнутым из столь ненадежного источника людьми, которые на протяжении долгих месяцев с беспримерной наглостью выдают клевету за правду? Мне хочется ответить тотчас же, рассказать все, что я знаю, так чтобы все увидели, кем был Франсуа Золя, обожаемый отец, благородная, возвышенная душа, каким запомнился он его близким и мне.

Мой отец женился на моей матери гораздо позднее, в 1839 году в Париже. То был брак по любви: выходя однажды из церкви, он встретил бедную девушку и полюбил ее за красоту и юную прелесть. Я родился на следующий год, и, помнится, мне не исполнилось еще и семи лет, когда я шел по дороге на кладбище за гробом отца, которому целый город отдавал последние почести в знак уважения и любви. Только это я, в сущности, и помню о своем отце, он, словно неясная тень, проходит сквозь годы раннего детства. Я научился уважать его и любить, видя, как священна его память для матери, как боготворила она покойного мужа и после его смерти за необыкновенную доброту и отзывчивость.

И вот ныне мне заявляют: «Ваш отец был вор!» Я никогда не слышал ничего подобного от своей матери и счастлив, что она не дожила до таких откровений. Она знала лишь, что горячо любимый ею человек прожил благородную и полную достоинства жизнь. Она читала письма, приходившие на его имя из Италии от его многочисленной родни — эти письма хранятся у меня, — и всякий раз находила в них свидетельство любви и восхищения, которые близкие люди неизменно питали к ее мужу. Она знала его подлинную жизнь, видела, сколько сил и труда он положил для блага своей приемной родины. Повторяю, от матери я не слышал об отце ничего, кроме слов гордости и любви.

Так воспитала меня мать: в духе преклонения перед памятью отца. И Франсуа Золя 1830 года, мнимому преступнику, о котором его близким ровно ничего не известно и которого стараются очернить подлым наветом единственно для того, чтобы бросить тень на меня, я могу лишь противопоставить сегодня того Франсуа Золя, которого знала наша семья, которого знал весь Прованс с 1833 года, когда он поселился в Марселе.

Франсуа Золя, чей отец и дед служили в армии Венецианской республики, оба в звании капитана, сам получил чин лейтенанта в возрасте двадцати трех лет. Он родился в 1795 году. Передо мной лежит «Исследование топографического нивелирования», изданное в Италии в 1818 году и вышедшее в Падуе за подписью «Dottore in matematica Francesco Zola, luogotenente»[48].

Он служил, если не ошибаюсь, в войсках принца Евгения. Вся беда в том, что в невообразимой спешке и неразберихе, которыми наполнена теперь моя жизнь, я вот уже два дня ищу в семейном архиве какие-нибудь письменные свидетельства, какие-нибудь газеты того времени и, к своему отчаянию, не могу найти. Они непременно найдутся, и тогда я сообщу точные факты и даты. А пока следующее ниже приводится мною по памяти: вынужденный покинуть Италию после ряда политических потрясений, отец живет некоторое время в Австрии, где участвует в строительство первой в Европе железной дороги — относительно этой поры его жизни мне обещали доставить самые полные сведения, — затем проводит несколько лет в Алжире в должности капитана службы вещевого довольствия Иностранного легиона на содержании французской казны и, наконец, в 1833 году поселяется в Марселе, где получает должность инженера гражданского строительства.

Здесь я задержусь и расскажу о большом проекте, который занимал тогда все мысли моего отца. Как раз в ту пору, в связи с тем, что прежний порт стал слишком тесен, городские власти Марселя решали вопрос о создании нового обширного порта — впоследствии он был устроен в Ля-Жольет. Мой отец выдвинул другой проект — все чертежи и планы, целый огромный атлас, хранятся у меня по сей день, — он совершенно справедливо указывал на то, что внутренний порт, который он предлагал устроить в Каталане, представлял бы несравненно лучшее укрытие для судов, нежели таковой же порт в Ля-Жольет, почти не защищенный от мистраля. Отец отстаивал свое детище в течение пяти лет, и эта борьба во всех подробностях отражена в газетах того времени. В конце концов отец был вынужден уступить первенство Ля-Жольет, но горевал недолго: вскоре его увлекает новый инженерный замысел, и на сей раз он добивается успеха.

Должно быть, еще когда он воевал за свой проект в Марселе, ему пришлось однажды поехать по делам службы в соседний город Экс. И вполне возможно, что зрелище города, умирающего от жажды среди выжженной солнцем равнины, навело его на мысль провести здесь канал, которому суждено было носить его имя. Он решил соорудить систему плотин, подобную той, что он видел в Австрии, где скалистые теснины перегораживали огромными перемычками, которые задерживали горные потоки и дождевые воды. Начиная с 1838 года он постоянно находится в разъездах, обследует окрестности города, составляет планы.

Вскоре задуманное дело поглощает его целиком, он ищет единомышленников, сражается с противниками. Лишь после восьмилетней борьбы, преодолев множество препон, ему удается осуществить свое предприятие.

Несколько раз отцу пришлось побывать в Париже, и в одну из таких поездок он и женился на моей матери. Он приобрел там могущественных друзей, его проектом заинтересовались Тьер и Минье и оказали ему высокое покровительство. Он нашел соратника также в лице г-на Лабо, адвоката государственного совета, который стал восторженным сторонником канала. Государственный совет постановил считать строительство канала отвечающим нуждам государства, и король Луи-Филипп издал соответствующий указ. Уже начались работы, и в долине Инфернэ взлетали на воздух взорванные скалы, как вдруг, 27 марта 1847 года, мой отец скоропостижно скончался в Марселе. Тело его было перевезено в Экс на обитой траурным крепом погребальной колеснице. Духовенство вышло встречать останки моего отца за пределы города и провожало их до площади Ротонды. Были устроены торжественные похороны, в которых участвовали все жители города от мала до велика. Отложив все дела, из Парижа приехал на погребение г-н Лабо, адвокат государственного совета, и произнес речь, в которой рассказал о прекрасной жизни моего отца. Основатель «Семафора» Барлатье также, если мне не изменяет память, произнес надгробную речь и от имени жителей Марселя сказал последнее «прости» инженеру и примерному гражданину, которому не раз оказывал поддержку. Из жизни ушел мужественный человек, труженик, и целый город благодарил его за непреклонное упорство в желании послужить на пользу ему.

Я говорил уже, что в течение двух дней с лихорадочным нетерпением и болью в душе ищу вещественные доказательства, подтверждающие сказанное мною. Мне особенно хочется разыскать номер «Мемориала Экса», где помещен отчет о похоронах моего отца. Достаточно было бы дословно воспроизвести этот отчет, в первую очередь надгробные речи, чтобы все убедились, каков был в действительности Франсуа Золя. Беда в том, что не так-то просто разыскать газеты пятидесятилетней давности. Недавно я писал в Экс и надеюсь получить из городской библиотеки хотя бы копию отчета.

Но на тот случай, если мне все же не удастся отыскать в бумагах нужный мне номер упомянутой газеты, я сошлюсь на достаточно убедительные заметки, помещенные в других газетах.

Упомяну прежде всего субботний номер «Семафора» за 11 мая 1844 года, где напечатано сообщение, полученное из Экса и помеченное 9 мая: «Рады известить жителей нашего города, что второго числа сего месяца государственный совет на объединенном заседании своих отделов окончательно признал государственную важность проведения канала по проекту инженера Золя и всецело одобрил соглашение от 19 апреля 1843 года, заключенное между городом и вышеупомянутым инженером. Таким образом, сей вопрос, имеющий столь большое значение для нашего города, решен окончательно вопреки многочисленным препятствиям, которые чинили г-ну Золя и которые преодолены были благодаря его настойчивости и упорству в осуществлении задуманного». Засим следует номер газеты «Прованс», издававшейся в Эксе, где полностью приводится королевский указ, коим г-ну Золя, инженеру, дается разрешение на строительство канала. Дано во дворце Нейи, 31 мая 1844 года. Подписано: Луи-Филипп и г-н Дюшатель, министр внутренних дел.

Еще один номер «Прованса» от 29 июля 1847 года, вышедший через четыре месяца после смерти отца, где рассказывается о посещении Тьером, совершавшим тогда поездку по стране, строительства канала имени Золя: «Вчера, 28 июля, г-н Тьер, а также г-н Од, мэр Экса, главный прокурор Борели, помощник прокурора Гуаран, мировой судья Лейде и многие другие именитые горожане неожиданно посетили место работ по прорытию канала имени Золя на холме Инфернэ. Их встретил грохот взрывчатых зарядов, спешно заложенных и подорванных по этому случаю рабочими, которых успели известить в последнюю минуту о прибытии высоких гостей… Начальник строительства г-н Переме воспользовался этой возможностью и представил г-ну Тьеру малолетнего сына г-на Золя. Прославленный оратор чрезвычайно любезно обошелся с ребенком и вдовой человека, чье имя всегда будет стоять рядом с именами тех, кто облагодетельствовал наш край». Думаю, что этим можно ограничиться, в заключение приведу лишь нижеследующее письмо, направленное г-ну Эмилю Золя, литератору, проживающему по адресу: Париж, Батиньоль, улица Трюффо, 23.

«Экс, 25 января 1869 г.

Милостивый государь,

имею честь препроводить Вам копию решения городского совета Экса от 6 ноября 1868 года и указа от 19 декабря следующего года, коими постановляется впредь именовать Новодорожный бульвар бульваром Франсуа Золя, в знак признательности за услуги, оказанные городу г-ном Золя, Вашим отцом.

Мною отданы необходимые распоряжения, с тем чтобы постановление городского совета, одобренное императором, было незамедлительно приведено в исполнение.

Соблаговолите принять, милостивый государь, уверения в совершенном моем почтении.

Мэр Экса П. Ру».

И этого инженера, чей проект нового порта на долгие годы приковал к себе внимание всего Марселя, называют прохвостом, приживалом, питающимся объедками с чужого стола! Этого неутомимого человека, чья борьба за то, чтобы подарить Эксу канал, широко известна и вошла в предание, изображают самым обыкновенным проходимцем, отовсюду с позором изгнанным! Нас хотят уверить в том, что примерный гражданин, благодетель целого края, друг Тьера и Минье, ради которого король Луи-Филипп издает указы, не более как проворовавшийся офицер, с позором выставленный из итальянской и французской армий! Нас хотят уверить в том, что человек, прославившийся неукротимой энергией и трудами рук своих, чьим именем благодарное население целого города назвало одну из улиц, не более чем негодяй, преступление и позор которого падут на голову его сына!

Полноте! Неужели вы надеетесь, что даже среди политических сектантов найдутся глупцы, которые поверят вам? Попробуйте в таком случае объяснить, как могло получиться, что Луи-Филипп издал королевский указ, коим строительство канала было объявлено делом государственного значения, а государственный совет встретил проект с нескрываемым доброжелательством, если им было известно, что они имеют дело с обесчещенным офицером? И как тогда удалось моему отцу приобрести столь именитых друзей и снискать себе всеобщее восхищение и признательность?

Некий субъект подстерегает меня на углу улицы и бьет дубинкой по голове: «Ваш отец — вор!» Подлый удар сзади застигает меня врасплох, я оглушен, я растерян. В самом деле, чем я могу ответить? Провинность, о которой я впервые слышу, была якобы совершена шестьдесят шесть лет тому назад. Естественно, ни о какой проверке, а тем более открытом обсуждении не может быть и речи. Стало быть, я безоружен перед хулителями, и единственная моя защита в том, чтобы рассказать всему миру, каким достойным и благородным человеком был мой отец, — таким знаю его я, таким помнит и любит его весь Прованс: есть канал, который гордо носит его и мое имя, есть бульвар, где установлена мемориальная доска с его именем, живы старики, которые помнят его и в сердцах которых он останется навсегда.

Как видно, презренные оскорбители не способны понять одного, а именно, что если бы даже мой отец действительно поступил когда-то предосудительно, — а я буду отрицать это страстно, если только, проверив лично сведения, не смогу убедиться в обратном, — да, да! если бы даже то, что говорят обидчики, было чистейшей правдой, то и тогда бы они отяготили свою совесть злым и гнусным делом, еще более гнусным и злым, чем то, которое они совершают теперь! Втоптать в грязь имя человека, стяжавшего славу своим трудом и талантом, для того чтобы в горячке политических страстей побольней ударить его сына, — что может быть гнуснее, подлее и постыднее для эпохи и страны!

Да, мы дожили до того, что никого уж, как видно, не возмущают чудовищные вещи, творящиеся вокруг нас. Великая Франция коснеет в подлости, с тех пор как народ ее одурманивают ложью и клеветой. Постыдный страх настолько отравил и разъел наши души, что даже честные люди не находят в себе мужества громко выразить свое негодование. И очень скоро отвратительный недуг погубит нас, если те, кто правит нами и кто не может не знать, не сжалятся наконец над нами и не восстановят в стране истину и справедливость — необходимое условие духовного здоровья народов. Народ лишь тогда здоров и могуч, когда справедлив. Молим вас, правители и властители наши, сделайте что-нибудь скорее, спасите нас! Не допустите, чтобы народы всех стран мира стали питать к нам еще большее отвращение!

Я же берусь решить мой спор с обидчиками и думаю, что рассчитаюсь с ними сполна.

В моих руках перо, за сорок лет труда я научился обращаться к людям всего мира на понятном им языке, за мной будущее. А потому, отец, мирно спи в могиле, где нашла вечное упокоение и моя мать. Почийте в мире один подле другого — сын охранит ваш сон. Сын расскажет людям о вашем земном пути, и вы будете чтимы, ибо он поведает о делах ваших и о вашей прекрасной душе.

После того как восторжествует истина и справедливость и придет конец нравственной пытке, которой хотят истерзать мне душу, мне хотелось бы поведать о твоей жизни, отец. Я давно уже подумывал об этом, и оскорбления лишь побудили меня поспешить с выполнением моего намерения. И будь спокоен, отец, ни единое пятнышко не омрачит твою светлую память, которую стараются опорочить только потому, что твой сын встал на защиту попранной человечности. Они надругались над тобой, как и надо мной, и тем возвеличили тебя. И если даже отыщется в твоей беспокойной молодости какой-нибудь грешок, не беспокойся: я заставлю забыть о нем, рассказав, какую честную, благородную и славную жизнь ты прожил.

СМЕСЬ

ЖЕРМИНАЛЬ

© Перевод Л. Коган

О братья-писатели, что это была для меня за неделя! Никому не пожелаю, чтобы его пьеса потерпела провал в министерстве просвещения. Неделя бесплодной суеты, невероятной бестолочи! Я путешествовал в экипаже под проливным дождем по замызганному, захлестнутому грязью Парижу. Я ожидал в передних, тыкался то в один кабинет, то в другой! Я завоевал сочувствие лакеев, уже запомнивших меня в лицо! И, к стыду своему, начал замечать, что от всей этой административной тупости и сам понемногу тупею.

Сердце колотится, рука чешется кому-то дать по физиономии. Кажешься себе таким маленьким, тщедушным, словно проситель, который гнет спину и тревожно озирается по сторонам, опасаясь, что его кто-либо увидит. Отвращение клубком подкатывает к горлу, хочется сплюнуть.

Итак, цензура, которую бедная наша Республика целомудренно украсила титулом Наблюдательной комиссии, объявила «Жерминаль» — инсценировку моего романа, сделанную г-ном Вильямом Бузнахом, — произведением социалистическим и сочла представление его на сцене величайшей угрозой общественному порядку.

Я хочу сразу же настойчиво подчеркнуть явно политический характер брошенных нам упреков. В пьесе не было замечено ничего, что посягало бы на чистоту нравов. Она запрещена лишь потому, что пьеса эта республиканская и социалистическая. И пусть никто не пытается превратно истолковать причины этого запрета.

Что же до цензуры, она сделала свое дело, и можно только посочувствовать, что ей приходится заниматься столь нечистоплотными делами. Ее чиновники получают деньги за удушение печатной мысли; и они удушают мысль, — за это им как-никак платят жалованье. Но если они вообще существуют, то это вина тех, кто подает свой голос за ассигнование средств на их содержание. Ради краткости я оставлю рассмотрение этого вопроса в стороне; возможно, я попробую впоследствии к нему вернуться, чтобы обсудить его со всеми вытекающими из него последствиями.

Но цензура нашим взорам недоступна, — свернувшись клубком, она укрылась в своем подозрительном логове, а мы предстали перед важным сановником, г-ном Эдмоном Тюрке, помощником заместителя министра по разделу Изящных искусств. Воодушевленные надеждой, мы с Бузнахом бросаемся в атаку, ибо нам представляется невероятным, чтобы республиканское правительство запретило республиканскую пьесу. Правда, выборы 4 октября доставили нам немалое беспокойство, но голосование 18-го, к счастью, его рассеяло.

Посещение первое. Г-н Тюрке принимает нас с артистической непринужденностью и добродушием, сочувственно пожимает руки. Вид у него несколько усталый. Впрочем, пьесы он не читал, но он готов нас выслушать. Г-н Тюрке пламенно негодует по поводу цензуры — пламеннее, нежели мы, — он вопрошает, пользуемся ли мы в печати авторитетом, достаточным, чтобы ниспровергнуть это одиозное учреждение. Сам-то он требовал убрать цензоров: его не послушали. И, ежеминутно хватаясь за голову, он восклицает: «Боже, в каком я ужасном положении! Нет, нет, лучше мне за это не браться, не миновать мне беды». Наконец, в порыве благосклонности, пренебрегая всякой казенщиной, он пробует прочитать доклад Цензурного комитета вслух, по г-н Тюрке слишком взволнован, голос его не слушается: он призывает секретаря, и тот при нас зачитывает ему этот документ. Прелестный документ, заверяю вас: Жокрис в роли критика,[49] мнения дворника, выраженные устами полевого сторожа: позор, что наши произведения попадают в такие лапы! Короче говоря, благожелательный г-н Тюрке, видимо, всецело на нашей стороне, он обещает познакомиться с пьесой; и мы уходим в полной уверенности, что все уладится.

Посещение второе. Я спокойно возвратился в деревню, и г-н Бузнах является один. На этот раз г-н Тюрке весьма взволнован, но, впрочем, по-прежнему доброжелателен. Снова вопли негодования по адресу цензуры; однако она существует, а г-н Тюрке не желает лишаться своего места. Он высказывается несколько туманно: необходимы купюры, но какие именно — он не уточняет; и он настаивает на моем присутствии. Назначена новая встреча, г-н Бузнах срочно вызывает меня телеграммой.

Посещение третье. На г-на Тюрке жалко смотреть, он возбуждает глубокое сочувствие, ибо совершенно очевидно, что на него взвалили непосильное бремя. Мы все же пытаемся оспаривать решение министерства, нам хотелось бы услышать из уст г-на Тюрке, какие именно купюры он полагает необходимыми. Но роль палача ему претит, он ежеминутно протягивает нам рукопись, восклицая: «Нет, нет, с меня хватит, уж лучше запретить!» Как это ни умилительно — дело не подвигается ни на шаг. Наконец путем настойчивых расспросов нам удается вытянуть из г-на Тюрке, что его опасения основаны почти исключительно на эпизоде с жандармами. Надо прежде всего оговориться, что пресловутые жандармы, из-за которых подняли столько шума, всего только проходили по сцене в толпе забастовщиков; стреляли они только за кулисами, откуда во время стычки доносились одинокие ружейные залпы. Мы с г-ном Бузнахом до последней возможности все смягчили, солдат заменили отрядом полиции, поясняя, что ни шахтеры к жандармам, ни жандармы к шахтерам ненависти не питали, что и те и другие были жертвами рока. Пьеса, доказывали мы, проникнута духом сострадания, а не революции. Не тут-то было: г-н Тюрке все равно был против жандармов. «Но пройти через сцену они могут?» — «Нет!» — «Хорошо, жандармов мы уберем, оставим только выстрелы». — «Нет!» — «Как, и отдаленных выстрелов нельзя?» — «Нет!..» Слава тебе, господи! Наконец-то мы знаем, чего хочет от нас г-н Тюрке: выкинуть жандармов, вычеркнуть некоторые эпизоды, слишком откровенно отдающие духом социализма, и все будет в порядке. Мы обещаем сделать то, что от нас требуют, назначаем следующую встречу, опять-таки веря, что теперь-то все уладится.

Но тут на сцене появляется другой персонаж — министр просвещения г-н Гобле. В беседе с г-ном Тюрке мы добивались встречи с министром, но тот просил передать нам, что согласен со своим заместителем и всецело на него полагается. Отправившись в воскресенье на дачу, я получаю там из министерства телеграмму, извещающую меня, что министр ждет нас в понедельник. Сначала я изумлен всей этой неразберихой, потом успокаиваюсь в надежде, что наконец-то мы предстанем перед человеком, который разрешит вопрос за пять минут.

В фиакре, под проливным дождем, я сообщаю г-ну Бузнаху все, что мне известно, относительно г-на Гобле.

Незначительный амьенский адвокат, пользующийся некоторой известностью в своей округе, после 4 сентября — генеральный прокурор; в 1873 году благодаря покровительству Гамбетты избран депутатом; деятельный республиканец, он, по ходу событий, из бледно-розового становится ярко-красным; предав память Гамбетты; он рвет с оппортунистами, которые его ненавидят, и — последний штрих — в министерстве шушукаются, что он «тайком принимает Клемансо».

— Как видите, — простодушно говорю я г-ну Бузнаху, — этот человек создан для нас.

Посещение четвертое. Начать с того, что в министерстве все идет ходуном: министр с утра бушует у себя в кабинете, по коридорам носятся перепуганные курьеры; у молодых секретарей расстроенные лица. А посеял эту бурю все тот же милейший г-н Тюрке, который в припадке любезности простодушно предоставил нам рукопись с цензурными пометками, дабы мы могли сделать необходимые купюры. Кажется, это не положено. Министр, пожелавший ознакомиться с рукописью перед нашим появлением, рвет и мечет.

Мы входим. Еще с порога я вижу человека, который создан для меня, — это враг! Маленький, сухопарый, холодный и злобный, — из тех невзрачных людишек, что никогда не мирятся со своей невзрачностью. Отталкивающий рот говоруна от юстиции, жесткий взгляд мещанина, который в угоду своему честолюбию с приходом Республики стал республиканцем, а теперь при всякой возможности старается отыграться, потакая мелкому самолюбию и предрассудкам своего класса. Человек этот, совершенно очевидно, не знает ни Парижа, ни того, как обращаться с писателем, ни того, как с ним разговаривать; с нашим театром он знаком лишь по гастролям Сары Бернар. Но все же он вежливо предлагает нам сесть.

Еще ни слова не было произнесено, но я чувствовал его взгляд, обращенный на нас. Наконец-то эти двое у него в руках, он сможет отомстить за Амьен! Я вовсе не утверждаю, что он не любит литературу, меня он попросту не читал; но не было бы ошибкой предположить, что кому-то в его семействе я не по душе. Мы с г-ном Бузнахом тревожно шарили глазами, подозревая, что за портьерами притаились стражи, готовые нас увести. Мы были злоумышленниками перед лицом судьи; пугающее молчание продолжалось.

Между тем г-н Бузнах, жертвуя собой, вручает рукопись г-ну министру, и то, что говорится затем, меня озадачивает. Г-н Гобле, который пьесы не читал, говорить о ней не мог; и, однако же, он говорил, говорил с чужих слов, говорил совершенные нелепости, обвиняя нас, наряду со всем прочим, в том, что пьеса кончается всеобщим побоищем, тогда как сцена с жандармами по счету седьмая, а всего их в пьесе двенадцать; очевидно, милейший г-н Тюрке перепутал. Договориться невозможно, неразбериха ужаснейшая.

Затем г-н Гобле делает внезапный выпад против печати. Ах, с печатью г-н Гобле не в ладах, он питает к ней удвоенную ненависть — как провинциал и самодержец. Самым брюзгливым тоном, на какой он способен, г-н Гобле говорит мне: «Вы разожгли против меня кампанию в газетах! Мыслимо ли управлять, если мои решения встречают в штыки еще до того, как они приняты!» Обалдело глядя на него, я возражаю: «Сударь, я ничего не разжигал, не могу же я заткнуть газетам рот. Если я вмешаюсь в спор, я подпишусь, и вы сразу увидите мое имя».

Затем он обрушивается на г-на Эдуарда Локруа. «Мой дорогой друг, господин Локруа, написал мне, выражая уверенность, что мы разрешим вашу пьесу. Хотел бы я видеть его на моем месте!» Я чуть было не ответил, что это может случиться ранее, нежели он предполагает; но меня восхищала ярость этого человека, барахтавшегося в нашем Париже, которого он совсем не знал. Действительно, по просьбе г-на Бузнаха, друг его, г-н Локруа, обратился к министру с письмом, за которое я должен выразить ему здесь свою глубокую признательность; письмо это было таким, каким оно должно было быть: письмо истинного парижанина, литератора, наделенного умом и талантом, наконец, письмо человека, хорошо знающего дорогой нашему сердцу Париж и не опасающегося, что театральные бои могут представлять для него угрозу; ибо он понимает, что город этот всегда был одержим страстями и времена битв были лучшими временами нашей литературы. Но попробуйте втолковать это молодчику, мечтающему водворить в парижских театрах такую же тишину, как в театре Амьена!

«Сударь, — говорю ему я, — как вам известно, я художник и не принадлежу ни к какой партии. В „Жерминале“ получили слово различные точки зрения». Г-н Гобле отвечает: «Такой эклектизм мне не по душе».

Он перелистывает рукопись, желая узнать развязку. Прочитав, он объявляет: «Все могло быть сказано иначе; но это не то, что мне сообщили».

Итак, мы пропали. Во мне еще теплилась слабая надежда, ибо по зову министра снова появился милейший г-н Тюрке; было решено, что он перечитает пьесу и даст нам окончательный ответ. Г-н Тюрке с горестным видом, испросив у нас два часа отсрочки, удаляется в свой кабинет и запирается там.

Посещение пятое. Через два часа мы возвращаемся. Г-н Тюрке сбежал, он просил передать нам, что рукопись снова у г-на Гобле и завтра тот даст нам ответ.

Посещение шестое. Опять проливной дождь. Мы являемся точно в назначенное время, но встречают нас с удивлением и замешательством. Г-на Гобле нет. Г-на Тюрке нет. Наконец нам поясняют, что министр соблаговолил собственноручно, как император, начертать письмо, извещающее нас, что, к сожалению, разрешить представление нашей пьесы он не может. Аудиенции удостоены мы не были; просто велено было сказать, что министра нет, будто мы какие-то попрошайки и пришли за подаянием. Мы ведь только писатели, с нами можно не церемониться. И мы снова надели шляпы и снова очутились под дождем.

Что же теперь? Смеяться? Или плакать? Очевидно, во всей этой истории сожаление вызывает только один человек: г-н Гобле. Он разыграл комедию, принудив совет министров одобрить свои действия, — это было нетрудно сделать, извращая цитаты. Но он, конечно, не сообщил министрам, что мы убрали жандармов и предложили ему смягчить все эпизоды, которые почему-либо вызовут его опасения. И, наконец, мы не можем поверить, чтобы совет в целом был способен вот так запретить произведение. Причина запрета — в одном только г-не Гобле, и когда г-н Гобле слетит, «Жерминаль» будет представлен.

Разве хоть один из парижских депутатов был бы против нас? Разве, захоти я собрать подписи под петицией об уничтожении Наблюдательной комиссии, все парижские депутаты не подписали бы ее единодушно? Разве республиканское большинство палаты запретило бы нашу пьесу, если бы я мог просить его высказаться? Итак, я спокоен. Когда при обсуждении бюджета снова встанет вопрос о цензуре, не может быть, чтобы ей разом не положили конец, отказав в тех двадцати тысячах франков, которые идут на ее нужды и которыми она только и держится; ибо чем больше денег, тем больше грязной работы, — цензура существует лишь благодаря терпимости палаты, думаю даже, что существование ее противозаконно. Мы столкнулись с провинциальным адвокатом, только и всего. Подождем, пока в министерстве народного просвещения не появится умный человек.

Какое преступление поручать министерства, где бьется сердце Парижа, политиканам, которые нас не знают и нас ненавидят! Пускай поручают г-ну Гобле распоряжаться префектами, — это еще куда ни шло! Но не художниками, не писателями!

И, еще скажу в заключение, г-н Гобле и не подозревает, что стал знаменитостью. Провинциальный адвокат, генеральный прокурор, ставленник Гамбетты, министр, — все забудется; но человек, запретивший постановку «Жерминаля», будет жить в памяти поколений. Г-н Гобле навсегда останется этим человеком, и только им. Такова воля рока! Любой министр, налагающий запрет на пьесу, становится вечным посмешищем. Наступает день, когда пьесу все же ставят и весь Париж, переглядываясь, говорит: «Надо же быть таким остолопом! „Жерминаль“ прикончит г-на Гобле».

РЕЧЬ НА ПОХОРОНАХ ГИ ДЕ МОПАССАНА 7 июля 1893 года

© Перевод Л. Коган

Господа, я должен говорить от имени Общества литераторов и Общества драматических авторов. Но да будет мне позволено говорить от имени всей французской литературы, и говорить не просто как собрату по перу, но как старшему товарищу по оружию, другу, который пришел сюда, чтобы отдать последний долг Ги де Мопассану.

Познакомился я с Мопассаном восемнадцать лет тому назад у Гюстава Флобера. До сих пор вижу его светлые смеющиеся глаза, вижу его, совсем еще юного, с сыновней почтительностью внимающего учителю. Он слушал нас целый вечер, едва отваживаясь изредка вставить слово; но от этого крепыша с открытым, искренним лицом веяло такой беспечной отвагой, такою удалью, что все мы его полюбили, — полюбили за тот аромат здоровья, который он с собою приносил.

Мопассану нравились сильные физические упражнения, о его поразительной храбрости уже слагались легенды. Нам и в голову не приходило, что когда-нибудь у него обнаружится талант.

А потом прогремела «Пышка» — этот шедевр, произведение совершенное, исполненное нежности, иронии и мужества. Мопассан сразу же создал нечто весьма значительное, поставившее его в один ряд с признанными мастерами литературы. Это было для всех нас огромной радостью; ибо до сих пор мы наблюдали за его возмужанием, не подозревая в нем блестящего дара. Отныне же он становился нашим собратом. С этого часа Мопассан творил непрестанно, с щедростью, безупречностью, силой мастерства, которые нас восхищали. Он сотрудничал во многих газетах. Рассказы, новеллы следовали непрерывной чередой, нескончаемо разнообразные в своем великолепном совершенстве; они представляли собой то маленькую комедию, то маленькую, вполне законченную драму и широко распахивали окно в жизнь. Над каждым таким рассказом или новеллой читатель и смеялся, и плакал, и размышлял. Я мог бы назвать не одно коротенькое произведение Мопассана, где на нескольких страницах уместилась вся суть какого-нибудь события, для изображения которого другому писателю понадобился бы пухлый роман. Но мне пришлось бы перечислять все произведения Мопассана, а разве не стали уже многие из них классическими, подобно басням Лафонтена или повестям Вольтера.

Как бы отвечая тем, кто смотрел на него только как на новеллиста, Мопассан пожелал выйти за рамки новеллы; и с той спокойной энергией, с той естественностью, какие свойственны человеку доброго здоровья, он написал превосходные романы, в которых его достоинства рассказчика как бы возрастают, отшлифованные страстной любовью к жизни. В нем пробудилось вдохновение, то вдохновение, отмеченное глубиной и человечностью, которое порождает волнующие и жизненные произведения. Во всех его книгах, начиная с «Жизни» и кончая «Нашим сердцем», — и в «Милом друге», и в «Доме Телье», и в романе «Сильна как смерть», — мы неизменно обнаруживаем то же простое и смелое понимание жизни, безупречный анализ, спокойную манеру говорить обо всем без утайки, здоровую и мужественную откровенность. Я хочу особо упомянуть о романе «Пьер и Жан», который представляется мне чудом совершенства, редкостной драгоценностью, произведением непревзойденной правдивости и величия.

Нас, весьма сочувственно наблюдавших за успехами Мопассана, поражала внезапность, с какою он покорил все сердца. Стоило широкой публике ознакомиться с его новеллами, и она воспылала к нему любовью. Неоспоримая слава его возрастала со дня на день; казалось, благосклонная судьба готова, взяв за руку, возвести его на любые высоты, на какие только он пожелает. Я не припомню другого, столь беспримерно счастливого дебюта, столь быстрого и единодушного признания. Мопассану прощали все, с улыбкой принимая в его произведениях то, что покоробило бы, выйди оно из-под пера другого писателя. Его талант отвечал мыслям и чувствам каждого, и мы с изумлением наблюдали, как это могучее, искреннее и неуступчивое дарование разом завоевало восхищение и даже любовь той части публики, того среднего читателя, который обычно заставляет оригинального художника дорого расплачиваться за свою независимость.

Это всеобщее признание объясняется особенностью мопассановского таланта. Мопассана поняли и полюбили с первого взгляда, ибо в нем раскрывалась душа француза и те ее качества, достоинства, которые составляют гордость нации. Его поняли, ибо он был сама ясность, простота, чувство меры и мощь. Его полюбили, ибо ему свойственна была и веселая доброта, и глубокая, но каким-то чудом отнюдь не злая ирония, и мужественная улыбка, которая не боится слез. Он был из великой семьи французских писателей, чья родословная восходит ко дням младенческого лепета нашей литературы и прослеживается вплоть до наших дней: его предками были Рабле, Монтень, Мольер, Лафонтен — таланты могучие и ясные, разум и свет нашей литературы. Читатели, поклонники тут не ошибались; они инстинктивно припадали к этому прозрачному ключу, утолявшему их жажду уравновешенной мысли и уравновешенного стиля. И они были признательны писателю, пусть даже пессимисту, чьи произведения, полные безупречной ясности, дают такое гармоническое ощущение равновесия и силы.

Ясность! Какой источник благодати и как хотелось бы мне, чтобы все последующие поколения утоляли из него свою жажду! Я очень любил Мопассана, ибо он был подлинно наших, латинских кровей и принадлежал к достославной семье великих писателей. Конечно, искусство не терпит ограничений: художники могут быть всякие — и сложные, и утонченные, и туманные; но мне кажется, что такие художники — это некое излишество, или, если хотите, своего рода лакомство, и что нам надо снова и снова прибегать к искусству простому и ясному, как прибегаем мы к хлебу насущному, ибо он питает нас, никогда не приедаясь. В этом залог здоровья — в этих солнечных ваннах, в этой чистой волне, омывающей нас со всех сторон. Возможно, великолепная страница Мопассана стоила писателю немалых трудов. Но что с того, если мы не ощущаем его усталости, если его совершенная естественность, спокойная, бьющая через край сила дают нам отраду! Мы дочитываем эту страницу, как бы ободренные нравственно и физически, освеженные, будто совершили прогулку при ярком свете дня.

Шли годы непрестанного творческого труда и постепенной эволюции писателя, чей взор охватывал все новые области наблюдения. Мопассаном всегда владело любопытство к иным небесам, к неведомым землям. Он много путешествовал, возвращался с глубоким впечатлением от стран, где ему довелось побывать. Склонность к ясности и простоте возбуждала в нем отвращение к литературе как к ремеслу. Меньше чем от кого бы то ни было разило от него чернилами, он даже стал подчеркнуто избегать всяких разговоров о литературе, сторониться писательской среды, работая, по его словам, в силу необходимости, а не в погоне за славой. Нас, чья жизнь была целиком отдана литературным заботам, это немного удивляло. Но теперь мне думается, что Мопассан был прав, жизнь стоит того, чтобы прожить ее ради нее самой, а не только ради работы. Да и познать жизнь можно, лишь живя ею; действительно, Мопассан в последние годы шагнул далеко за пределы того мира крестьян и буржуа, который изображал раньше; он тоньше и глубже постиг женскую душу, пришел к созданию произведений более изощренных и более пластичных.

Знаю, что кое-кто начинал сожалеть о Мопассане первых лет, да и я не без тревоги замечал, как он утрачивал свою прекрасную уравновешенность. Но здесь не место, да еще и не время судить о его произведениях во всей их совокупности; можно лишь сказать, что до последнего дня этот якобы равнодушный к литературе человек был страстно влюблен в свое искусство, что он находился в состоянии непрестанных поисков, непрестанно стремился к совершенствованию, обретая все более острое ощущение жизненной и человеческой правды.

Мопассан баловень судьбы — я настаиваю на этом, ибо постоянная удача, несомненно, придает величавость тому образу, который сохранится в памяти людей. Я как бы вижу вновь его улыбающееся лицо, его уверенность в успехе в те счастливые дни юности, когда он приходил пожать мне руку. Я вижу Мопассана и в более поздние времена, в пору его торжества, — вижу такого непринужденного и открытого, всеми признанного и привеченного, словно в каком-то стихийном взлете вознесшегося на вершины славы. Счастье сопутствовало ему во всем, — у него даже не было поводов для ревности, ибо, при всей той легкости, с какою далась ему победа, сердца, завоеванные им, хранили ему верность; удача не оттолкнула от него никого из прежних литературных друзей, — ведь он оставался неизменно искренним и сердечным. И то, что Мопассан стал баловнем судьбы, представлялось вполне естественным: словно добрые феи усыпали его путь цветами, чтобы наконец, в глубокой старости, торжественно увенчать его славой. Особенно радовало нас его, казалось, несокрушимое здоровье: Мопассана справедливо называли самым уравновешенным талантом, самым трезвым, самым здравым умом в нашей литературе. И вот его-то и сразило страшным, молниеносным ударом!

Мопассан, боже великий, — Мопассан потерял рассудок! Все удачи, цветущее здоровье — все рухнуло разом. Какой ужас! Судьба сделала столь крутой поворот, пропасть разверзлась столь неожиданно, что у всех, кто его любил, у тысяч его читателей, осталось саднящее чувство незаживающей раны, чувство щемящей нежности и сострадания. Я не хочу сказать, что слава его нуждалась в столь трагическом конце, потрясшем все умы, но память о нем, именно потому, что он был отдан во власть мучительной болезни и мучительной смерти, исполнена какой-то величавой грусти, венчающей его ореолом, будто легендарного мученика идеи. Независимо от его литературной славы мы сохраним о нем память как о самом счастливом и самом несчастном из людей, на чьем примере мы с особой остротой ощущаем горечь крушения человеческих надежд; мы сохраним о нем память как о любимом брате, баловне семьи, ушедшем навеки и горько оплакиваемом всеми.

А впрочем, кто решится утверждать, что болезни и смерть не ведают, что творят? Конечно, Мопассан, за пятнадцать лет выпустивший в свет около двадцати томов, мог бы, проживи он дольше, утроить это количество и один занять целую библиотечную полку. Но признаться ли? Тревожные раздумья одолевают меня порой при виде огромной производительности нашей эпохи. Да, это плоды длительной и прилежной работы: множество книг, составляющих целые собрания, превосходный образчик упорного труда. Но такое собрание — слишком тяжкое бремя для славы, ибо память человеческая не любит отягощать себя подобным грузом. От этих пространных произведений, образующих громоздкие циклы, сохраняются каких-нибудь несколько страниц. Кто знает, — быть может, бессмертие заключено вовсе не в них, а в какой-нибудь новелле из трехсот строк, в басне или рассказе, который школьники грядущих веков станут, из поколения в поколение, изучать как неоспоримый образчик классического совершенства.

Да, господа, в этом и будет заключаться слава Мопассана, к тому же слава весьма надежная и прочная. Так пусть же спит он спокойно глубоким сном, купленным столь дорогой ценою; он может быть уверен в торжествующем долголетии оставленных им произведений! Они будут жить, а с ними будет жить и он. Мы, знавшие Мопассана, сохраним в своем сердце его могучий и страдальческий образ. А грядущие поколения, которым дано будет узнать его лишь по его произведениям, полюбят Мопассана за ту извечную песнь любви, какою воспел он жизнь.

РЕЧЬ НА ПОХОРОНАХ ЭДМОНА ГОНКУРА 21 июля 1896 года

© Перевод Л. Коган

От имени литературных друзей Эдмона Гонкура, семьи писателей, родоначальником которой он был и которая подобно молодой поросли поднялась вокруг него, я хочу сказать ему последнее прости. Вот уже шестнадцать лет, как в ореоле славы почил Гюстав Флобер; из всего нашего братского содружества, возникшего в недрах французской литературы, остались в живых только Альфонс Доде и я. И, конечно, если бы страдание и скорбь не приковали Доде к тому дому, где только что угас наш дорогой друг, к дому, где все пронизано чувством любви и горестной утраты, слова последнего прости нашему учителю, нашему великому собрату произнес бы Доде.

Так что, выступая перед вами, я говорю не только от своего имени, но и от имени Доде, ибо сердца наши, охваченные глубокой скорбью, бьются в едином порыве. И если выступаю я, то потому, что из всех литературных друзей братьев де Гонкур — я самый давний: за моей спиной тридцатилетняя привязанность к ним и восхищение их творчеством. Прошло более тридцати лет с того дня, как я написал свою первую восторженную статью о «Жермини Ласерте», — этом безупречном образчике истины, писательской взволнованности и правдивости, шедевре, натолкнувшемся на нескрываемое и тупое равнодушие публики. Со времени моей первой статьи я не переставал любить Гонкуров и сражаться за них. Я позволю себе с удовлетворением напомнить сегодня о моей многолетней преданности, о той почтительной любви к этим писателям, какою были проникнуты уже первые мои выступления, — любви еще более окрепшей в пору моей писательской зрелости. И мне хотелось бы, подобно прекрасным цветам, возложить на эту могилу свою любовь и преданность, столь редкостные в наше время братоубийственных споров.

Другие молодые писатели пришли вслед за нами; они так же любили старого мастера, угнетенного и подавленного смертью брата, так же сражались за его произведения, которым уготована была великолепная участь — подвергаться непрестанным нападкам; и справедливо будет сказать, что внимание молодежи, окружавшей Гонкура, новые привязанности, которыми она его дарила, смягчали горечь, испытываемую этим все еще не признанным художником, помогали ему до последнего дня оставаться твердым и стойким в борьбе. Но разве не представителю старшего поколения надлежит сказать, чем все мы обязаны братьям Гонкурам? Какой бы области литературы они ни коснулись, везде они оказывались зачинателями; в особенности роман обрел у них свой язык: они вдохнули в него новый смысл, трепет художественности и человечности, и как никто иной — душу живую. Наряду со Стендалем, Бальзаком, Флобером они создали современный роман таким, каким застали его мы, а мы, в свою очередь, внесли в него все, что могли, нового, передали дальше нашим младшим собратьям.

Гонкуры были одним из звеньев той вековечной золотой цепи, цепи мастеров, творцов и кудесников, что тянется из конца в конец через всю литературу.

И как бы ни судило будущее о тех сорока с лишком томах, что ими написаны, Гонкуры останутся нашими учителями, ибо все произведения последнего тридцатилетия ведут свою родословную от них.

Перечислять ли здесь книги обоих братьев, говорить об исторических исследованиях, романах, пьесах, определять, что в них от Жюля и что от Эдмона, повторять суждения, уже высказанные мною на страницах многих статей, посвященных им? Нет, сейчас я лишь приношу им дань моего сердца, и единственная моя задача — выразить всю скорбь нашей утраты, как молодых, так и старых, — ибо все мы с последним из Гонкуров, бесспорно, потеряли глазу, старейшину, в чьем творчестве было великолепно представлено все, что мы особенно ценим в литературе. Я хочу это особенно подчеркнуть, ибо моя преданность, моя неизменная к нему любовь проистекают из преклонения перед его непобедимой отвагой, яростной независимостью. Какая смелость ума — говорить то, что, по твоему мнению, есть истина, говорить, пусть даже расплачиваясь своим житейским спокойствием, не вступать в сделку ни с какими условностями, невзирая ни на что доводить свою мысль до конца, — как это редкостно, как прекрасно, как величаво! Эдмон так любил литературу, что отдал ей всю свою жизнь; литература, и только она одна, была его радостью и его страданием; он остается для нас благородным и горделивым примером писателя, чьи ошибки, если он их совершал, вытекали из страстной любви к литературе. В своем «Дневнике» — этом интереснейшем и так плохо понятом документе — Гонкур обронил однажды вопль отчаяния, напуганный мыслью, что когда-нибудь земля разлетится вдребезги и произведения его перестанут читать. Это может вызвать улыбку, и тем не менее я не знаю ничего трогательней; с того дня я еще больше полюбил его, — полюбил за его гордыню, ту могучую, святую гордыню, что дает веру писателям, в муках рождающим свои произведения.

Великий, дорогой друг, «наш» старый Гонкур, с тобою прощается юноша, вступивший на путь литературы в тысяча восемьсот шестьдесят пятом; с тобою прощается романист, возмужавший у тебя на глазах, соперник, оставшийся твоим учеником, и, наконец, — стареющий человек, который, подобно тебе, по твоему примеру, единственное свое утешение черпал в труде.

Отныне ты обрел наконец покой, ты уснул вечным сном рядом с твоим братом Жюлем. И как наш с тобою друг Доде, как, рыдая, воскликнул в твой смертный час обезумевший от горя Доде, я тоже говорю тебе: «Ступай, ступай, великий труженик и страдалец, ступай — раздели со своим братом и могилу и славу!»

РЕЧЬ ПРИ ОТКРЫТИИ ПАМЯТНИКА ГИ ДЕ МОПАССАНУ В ПАРКЕ МОНСО 24 октября 1897 года

© Перевод Л. Коган

Я всего лишь друг Мопассана и говорю от имени его друзей, — не тех безвестных, но многочисленных друзей, которых завоевали ему его произведения, но тех давнишних друзей, что его знали, любили, сопутствовали ему на дороге к славе.

Прошло уже более четверти века с того дня, как я впервые встретил Мопассана неподалеку отсюда, у нашего доброго, великого Флобера, в небольшой квартирке на улице Мурильо, с окнами, выходящими в этот зеленый парк. Я вижу снова, как оба мы, рядышком, свесились из окна, любуясь тенистой листвою, клочком сияющей водной глади, распростертой внизу и отражающей колоннаду портика, о котором мы ведем речь. Как странно, что спустя четверть с лишним века этот безвестный тогда юноша оживает в мраморе и что именно мне выпало счастье приветствовать это его бессмертие.

В дни нашей первой встречи там, наверху, в рабочем кабинете доброго, великого Флобера, Мопассан, весь горевший, весь светившийся своей страстью к литературе, был лишь юнцом, едва покинувшим школьную скамью. Рядом с писателями старшего поколения — Гонкуром, Доде, Тургеневым, которые присутствовали там, — Мопассан, спокойно улыбаясь, держался так скромно, что никто из нас не мог тогда предугадать его оглушительного, молниеносного успеха. Всех привлекала его неугомонная жизнерадостность, цветущее здоровье, очарование силы, от него исходившее. Здоровяк и весельчак, общий любимец, он покорил наши сердца.

Потом наступили годы литературных дебютов. Мопассан заводит новые дружеские связи, начинает завоевывать мир бок о бок с Гюисмансом, Сеаром, Энником, Алексисом, Мирбо, Бурже и другими. Какое прекрасное торжество юности! Какое горение умов! И какими прочными оказались эти первоначальные узы! Ибо если жизнь и сделала впоследствии свое дело, если, захваченный ее потоком, каждый обрел уготованную ему участь, надо прямо сказать, — Мопассан всегда оставался преданным другом, готовым в любую минуту и от всего сердца протянуть руку помощи прежним собратьям по оружию.

Пришел успех, загремела молниеносная слава. Мопассан оказался счастливцем, если можно применить к нему это слово, памятуя о страшном конце, его постигшем. Теперь, когда он завершил свой путь, теперь, когда он обрел бессмертие под сенью этих деревьев, я даже смею думать, что ужасный конец придает какую-то величавость его образу, подымает его на некую трагическую высоту в памяти людей. С первых же шагов Мопассан завоевывает признание публики; несколько друзей, которых я только что вам назвал, выросли в целый легион; вслед за буржуазными салонами он покорил салоны аристократии. Все дарили ему свои восторги, свою привязанность. И, как видите, слава провожает его и за гробом, ибо память его увековечена в этом прекрасном монументе, символизирующем дар женской души; ибо мы торжественно отмечаем ныне сооружение этого памятника, в то время как многие из его старших современников, и весьма прославленных, еще ждут своего часа!

Ведь Мопассан — само здоровье, мощь нации. Какое это счастье наконец-то увенчать славой одного из наших — латинянина с ясным и основательным умом, создателя прекрасного стиля, блистающего, как золото, и прозрачного, как кристалл. И если на пути Мопассана непрестанно звучали приветственные клики, они раздавались потому, что все узнавали в нем собрата, наследника великих писателей Франции, видели в нем луч благодатного солнца, оплодотворяющего нашу почву, дающего созреть винограду и злакам. Его любили, ибо он был свой, был француз и не стыдился этого, его любили, ибо он гордился здравым смыслом, логикой, уравновешенностью, силой и ясностью мышления, которые испокон веков в крови у наших соотечественников.

Дорогой Мопассан, мой любимый младший собрат, за чьим возмужанием следил я с трепетной радостью, от имени всех старых и преданных друзей я приветствую твое приобщение к славе. Если бы наш добрый, наш великий Флобер мог оттуда, сверху, из-за своего рабочего стола, за которым он так ожесточенно трудился, взирать на это твое торжество, какою гордостью преисполнилось бы его сердце при виде благоговейной дани, приносимой нами тому, кого он называл своим литературным преемником! Тень его витает над нами, моими устами говорят все старые друзья, незримо присутствующие здесь, — мы восхищаемся тобой, Мопассан, любим тебя и приветствуем твое бессмертие.

РЕЧЬ НА ПОХОРОНАХ АЛЬФОНСА ДОДЕ 20 декабря 1897 года

© Перевод Л. Коган

Руки мои полны венков, и я должен возложить еще несметное количество цветов на могилу, где будет покоиться наш нежно любимый друг, Альфонс Доде, — большой писатель, большой романист, оплакиваемый родиной — Францией.

Эти первые цветы я возлагаю от имени тех, кто знал Доде, был к нему близок, кому дарил он свою братскую дружбу. Есть среди них давнишние друзья, которые могут похвалиться тридцатилетней взаимной привязанностью, не омраченной ни единым облачком, ни единой размолвкой; есть и менее давние, и совсем новые, ибо Доде на своем пути непрестанно завоевывал сердца; от первых и до последних дней жизни поток любящих его людей все рос, словно затем, чтобы образовать сегодня этот царственный кортеж.

А вот еще цветы, — их поручили мне возложить его бесчисленные читатели. Это огромная охапка, она говорит о всеобщем восхищении, об энтузиазме молодежи, начинающей постигать жизнь, о горячей признательности женщин, с трепетом проливавших слезы жалости и сострадания над многими страницами его книг.

За моей спиною толпа восторженных почитателей, взволнованно приносящих на его могилу благодарность и восхищение душевно облагороженных им людей.

И, наконец, эти пальмовые листья, эти цветы и вечнозеленые растения, — их прислали его соратники-писатели, а также те, кто распределяет на этом свете награды, — признанные знаменитости и сильные мира сего, те, кому надлежит воздавать должное нации, чествуя ее великих мужей. Талант, дарование не нуждаются ни в возвеличении, ни в почестях. И если мы превозносим талант почившего, то лишь совершаем благое дело ради славы народа, светочем которого он был.

Доде обладал редчайшим, пленительным и бессмертным даром: чудесным и ярким своеобразием, жизненностью изображения, умением ощутить и отобразить с такою силой личного чувства, что, покуда существует наш язык, любая страница, им написанная, сохранит его душевный трепет.

Потому-то он и создавал живых людей, что умел вдохнуть жизнь и в своих персонажей, и в воздух, которым они дышат. Детища его бытуют вокруг нас, подлинные его детища, из плоти и крови, рожденные могучим литературным талантом, — мы задеваем их локтем на тротуаре, мы узнаем и окликаем их по имени. И нет для романиста большей славы, более непререкаемого и неувядаемого торжества!

Меня избрали, чтобы воздать здесь дань нашего единодушного поклонения Доде, поклонения, которое я разделяю полностью, заслуженного, на мой взгляд, безусловно и безоговорочно, — избрали не только потому, что нас связывала многолетняя дружба, годы, прожитые бок о бок, но, главным образом, потому, что я очевидец, последний из тех, кто остался в живых и может поведать, что думали о нем все мы, чье творчество развивалось рядом с его творчеством. Соперники, — о да; ибо все мы по-разному мыслили, никогда не шли в едином строю, но были все же добрыми товарищами по оружию, обладали достаточной остротой зрения и пожинали каждый свою законную долю славы. А Доде неизменно был для нас примером духовной независимости, человеком, наиболее свободным от всякого педантизма, наиболее честным перед лицом фактов. Я уже говорил однажды о его уважительном отношении к заурядной истине: Доде был реалистом, он довольствовался тем, что оживлял ее, окуная в неиссякаемый источник иронии и жалости, — мы же все оказались более или менее замаскированными лириками, выходцами из романтизма. Сострадательная любовь к сирым, издевательский смех, каким Доде бичует глупость и злость, доброта и меткая сатира, пронизывающие трепетной человечностью каждую его книгу, — вот в чем его бессмертная заслуга.

Рассказывать здесь о его жизни? Да разве она не известна каждому? Говорить о его многочисленных произведениях? Но они хранятся у всех в памяти. Он написал двадцать произведений, — двадцать шедевров: в «Сафо» звучит жалоба неугасимой страсти, и книга эта будет славословить любовь столь же долго, как «Песнь песней» и «Манон Леско». Страницы «Набоба», «Нумы Руместана», «Королей в изгнании» пестрят превосходными картинами, глубокими образами, которые станут бессмертными в нашей литературе. Особенно некоторые рассказы Доде, наделенные изяществом хрупкой драгоценности и прочностью редкого металла, навсегда останутся чудом совершенства, классическими образцами. Случается, перед разверстой могилой мы убеждаемся, что, как ни велико было наше восхищение писателем при жизни, мы все же недостаточно им восхищались; мы ощущаем потребность превозносить его и после смерти. Утрата столь велика, зияющая пустота столь ужасна, что, кажется, ее и впредь не заполнить никому из будущих писателей.

Если бы мне надлежало определить место Доде в литературе, я сказал бы, что он был в переднем ряду священной фаланги, сражавшейся в благородной битве за истину во второй половине нашего века. К чести этого века, он проделал на своем пути к истине такую огромную работу, какую выпало совершить какому бы то ни было веку. И Доде был с нами, среди храбрейших и дерзновеннейших, ибо не следует заблуждаться, — его произведения, проникнутые очарованием и кротостью, принадлежали к числу тех, что громче всех прочих взывали о сострадании, о справедливости. Они часть огромного обследования, продолженного нашим поколением, они останутся убедительным свидетельством, надежным и логичным дополнением к социальным документам, оставленным Стендалем и Гонкурами.

И раз уж я назвал этих великих писателей, наших старших собратьев, разрешите мне, дорогой Леон, — ибо я знал вас чуть ли не с колыбели, вас, совсем еще молодого, но уже прославленного, — разрешите мне вспомнить об одном эпизоде вашего раннего детства! Ваше богатое воображение уже пробуждалось, и однажды, когда великий Флобер, благородный Гонкур — высокие и победоносные, садились за ваш дружеский и такой уютный семейный стол, вы, глядя на них восторженными детскими глазами, украдкой спросили у отца: «Они великаны, да?» Словно за столом восседали герои, явившиеся из далекой страны чудес. И то были действительно великаны, добрые великаны, труженики, работавшие ради истины и красоты, и, сойдя в могилу, ваш отец разделит их славную участь, — ибо он был не менее велик, не уступал им ростом, если говорить о его трудах, и почил он среди своих собратьев, в таком же ореоле славы, как они. Нас было четыре брата, трое уже ушли, остался я один.

Я обнимаю вас, дорогой Леон,[50] за себя и за тех, кого уже больше нет, я прошу вас обнять вашего брата Люсьена, сестру — Эдме, передать вашей чудесной матери, советчице и вдохновительнице[51] вашего отца, что ее слезы смешаются с нашими, что вся несметная толпа, прибывшая сюда, льет слезы вместе с нею. Тоска сжимает наши сердца, сердца всех, кто здесь присутствует. Родина, Франция, потеряла одного из славных своих сынов, и да почиет он вечным сном бессмертия, укрытый венками и пальмовыми листьями, — писатель, так много потрудившийся, человек, так много страдавший, дважды священный собрат мой — чей талант и чьи страдания мы свято чтим.

«ЧЕЛОВЕЧЕСКАЯ КОМЕДИЯ» БАЛЬЗАКА

© Перевод И. Лилеева

Я перечитываю в превосходном и очень полном издании, которое публикует в настоящее время Мишель Леви, необыкновенную «Человеческую комедию» Бальзака, эту полную жизни драму, скрупулезный и вместе с тем грандиозный обвинительный акт, не имеющий себе равного ни в одной литературе.

Это словно башня Вавилонская, которую рука зодчего не успела и никогда бы не успела завершить. Кажется, что ветхие стены вот-вот обрушатся и усеют обломками землю. Строитель употребил в дело все материалы, какие только попались ему под руку: гипс и цемент, камень и мрамор, даже песок и грязь из придорожных канав. И своими грубыми руками, при помощи случайных зачастую материалов он воздвиг это здание, эту гигантскую башню, не заботясь о гармонии линий и соразмерности частей. Кажется, что слышишь, как тяжко он дышит в своей мастерской, отесывая камни могучими ударами молота и не помышляя о красоте отделки, об изяществе граней. Кажется, что видишь, как он грузно шагает по лесам, тут складывает голую шершавую стену, там выводит величественные колоннады, прорубает где вздумается портики и ниши, забывая порой, что надо сделать лестницу, и с могучей силой гения безотчетно смешивает грандиозное и пошлое, изысканное и варварское, прекрасное и безобразное.

Башня эта стоит и сегодня недостроенной, и ее чудовищная громада вырисовывается на фоне ясного неба. Это нагромождение дворцов и лачуг; такими мы представляем себе циклопические постройки: тут есть и роскошные залы, и мерзкие закоулки, широкие галереи и узкие коридоры, по которым едва можно протиснуться ползком. Высокие этажи чередуются с низкими, и каждый отличается от другого по стилю. Вдруг оказываешься в каком-то помещении и не знаешь, как ты сюда попал и как отсюда выбраться. Идешь вперед, сто раз теряешь направление, и перед тобою без конца открывается все новое убожество и новое великолепие. Что же это, непотребное место? Или храм? Трудно сказать. Это целый мир, мир образов, построенный чудесным каменщиком, который в часы вдохновения становился художником.

Снаружи, как уже было сказано, — это столп Вавилонский, смешение тысячи стилей, башня из гипса и мрамора; гордыня человеческая мнила вознести ее до небес, но стены осыпались и устилают обломками землю. Между этажами образовались зияющие бреши, кое-где обвалились углы; нескольких дождливых зим довольно было, чтобы раскрошился гипс, слишком часто пускавшийся в ход торопливым работником. Но мрамор цел, все колоннады, все фризы не тронуты временем и только стали еще белее и величественней. Строитель воздвигал эту башню с таким глубоким чувством великого и вечного, что остов ее, кажется, сохранится навсегда; пусть осыпаются стены, пусть проваливаются перекрытия, ломаются лестницы, — каменная кладка устоит перед разрушением, громадная башня будет выситься все такая же гордая, такая же стройная, опираясь на широкие цоколи своих гигантских колонн; мало-помалу глина и песок отпадут, но мраморный скелет монумента будет по-прежнему вырисовываться на горизонте, подобно изломанным очертаниям необъятного города. И если в далеком будущем какой-нибудь страшный вихрь, унося нашу цивилизацию и наш язык, сокрушит каркас этой башни, обломки ее образуют такую гору, что всякий народ, проходя мимо, скажет: «Здесь покоятся развалины целого мира».

Я уже говорил в другом месте и хочу еще громче повторить здесь: «Бальзак наш». Бальзак католик и роялист — творил для Республики, для свободных обществ и верований будущего.

С начала нашего столетия не было ни одного человека большого таланта, который не служил бы делу народа. Ручаюсь, что наши противники не смогут назвать среди своих приверженцев ни одного из тех знаменитых имен, что составляют славу целой эпохи. А богатырь — строитель «Человеческой комедии», мечтавший воздвигнуть современную Вавилонскую башню, — разве он не наш? Иначе его пришлось бы причислить к слепцам, к беспомощным трусам, способным лишь плакаться, оглядываясь назад! Но это, конечно, не так. Дыхание революции пронеслось над нашим миром благодатным вихрем. Он подхватил и понес с собой вперед все великие души и великие умы. Никто не смог устоять перед столь могучим дуновением свободы, и если кажется, что кто-то все же избежал влияния этого великого порыва, то достаточно внимательно познакомиться с произведениями этих людей, чтобы убедиться, что и они пылают демократической верой. В начало нашего века было немало нашумевших обращений в иную веру. У нас оказались свои святые Павлы. Луч истины проникал во враждебный лагерь, к людям, обладающим гением или талантом, и они становились нашими, приобщались к великой революционной идее. Таким образом, весь гений нации стал служить делу народа. Когда история назовет имена Виктора Гюго, Жорж Санд, Мишле, всем станет ясно, до какой степени французская мысль в наше время сделалась республиканской; они возвышаются над руинами прошлого. Бессмертие их свидетельствует о том, что они были нашей плотью и кровью, нашим сердцем и душой.

Но они не одни. Рядом с ними я осмеливаюсь поставить Бальзака — Бальзака, который, как ему казалось, отрицал то, что они утверждали. С точки зрения психологии случай с великим романистом совершенно особенный. Его ум стал игрушкой революционного вихря, унесшего с собой многие прекрасные головы. Бальзак протестовал, он не хотел отрываться от земли, и ему казалось даже, что он одолел этот вихрь. Но вихрь все же унес и его, превратив его в человека будущего, в революционера, хоть он продолжал клясться всеми своими богами, что ничто не сдвинет его с места, что он будет защищать трон и алтарь до последнего дыхания.

Сколь же велика мощь Революции, если она смогла подчинить себе такого человека помимо его воли и незаметно для него!

Итак, перед нами писатель необычайной энергии, который в течение тридцати лет, не прекращая ожесточенного труда, направляет все свои силы на защиту монархии и католицизма; он нагромоздил пятьдесят томов, где, как ему кажется, доказал абсолютную необходимость священников и королей. Он умер, убежденный, что сочинения его вернут тысячи читателей к культу прошлого, и, возможно, даже был счастлив этой уверенностью. И вот теперь его же произведения опровергают его, они имеют воздействие прямо противоположное тому, на которое надеялся Бальзак. Они внушают читателям любовь к будущему и мечту о нем. Роялист стал демократом, католик — вольнодумцем. Кто утверждает это? «Человеческая комедия». Мне кажется, что я слышу, как со страниц этой замечательной серии романов звучит голос, обращаясь к тому, кто теперь в могиле: «Спи спокойно. Мы продолжаем наш труд, мы выполняем наш долг. Ты вложил в нас не смерть, а жизнь. Ты послал нас проповедовать подчинение, но мы проповедуем новую веру, мы послушны великому дыханию времени. Испроси у бога его тайну и спи с миром».

Чтобы свершилось это чудо, достаточно было подуть вихрю. Бальзак неведомо для самого себя был демократом и, наподобие того проклятого монаха из старинной легенды, чьи богохульства превращались в трогательные молитвы, провозглашал свободу для народа, наивно полагая, что требует новых пут для его укрощения.

По мере того как я перечитываю «Человеческую комедию», я все больше утверждаюсь в этой истине. Я как бы присутствую на необычном судебном процессе, где адвокат все время защищает интересы противной стороны.

Сейчас я не могу, конечно, перебрать все романы, чтобы показать, насколько все они пронизаны духом своего времени. Впрочем, достаточно напомнить персонажей бальзаковского мира, который все мы храним в памяти. В этом мире широко представлены лишь буржуазия и аристократия. Народ, рабочие не появляются никогда. Но как отчетливо слышится вдалеке голос этого великого отсутствующего, как чувствуются под руинами прошлого глухие толчки, — это народ, который вот-вот прорвется к политической жизни, к власти.

Бальзак в своих книгах до крови исхлестал аристократию. На каждой странице он показывает ее беспомощной, впавшей в состояние агонии и разложения. Среди аристократов он находит или нелепые фигуры, или разбойников. Г-н де Морсоф — злой сумасшедший, а молодой д’Эгриньон — мошенник, подделывающий чеки. Люсьен де Рюбампре — проходимец, живущий на средства проститутки и каторжника; трудно пересчитать всех слабоумных и ничтожных аристократов; мерзавцы вроде Растиньяка, Де Марсе, Ла Пальферина насчитываются дюжинами. Вот на эту-то достойную опору трона и алтаря Бальзак и обрушивается с розгами в руках. Он делает это, подчиняясь первому порыву, его толкает и влечет чувство жизненной правды. Очевидно, он ни на минуту не подозревал, что приходит нам на ум. Но разве не сам он побуждает нас воскликнуть: «Как, вы столь безжалостно бичуете этих людей и вы же требуете, чтобы дворянство окружало трон? Но ведь у этих никчемных людей в жилах течет лишь вода да грязь; вы сами это утверждаете, и вы же так бурно этим возмущаетесь. Значит — вы с нами, вы согласны, что живые силы нации надо искать не среди этих людей и что аристократии, испорченной до мозга костей, суждено лишь бесславно догнивать».

Автор «Человеческой комедии» столь же суров и по отношению к буржуазии. Если он создал Биротто и Горио, этих мучеников коммерческой честности и отцовской любви, то он же сотни раз показал узкий и ограниченный ум представителей этого класса, дал ясно понять, что сама по себе буржуазия не способна создать настоящие ценности. Все буржуа у Бальзака, за двумя-тремя исключениями, — эгоисты, честолюбцы, жадные животные, настойчиво, упрямо подстерегающие свою долю добычи. Читая Бальзака, попадаешь в темный мир спекулянтов, продажных судей, подозрительных мелких рантье, в мир, заживо гниющий без доступа свежего воздуха. И, конечно, не здесь надо искать свободный и живой дух нации. Было бы странно, если бы, описав подобным образом этот мир, Бальзак связал с ним все силы страны. Торгашеская французская буржуазия слишком уже заплыла жиром. Сам писатель утверждает это в каждой из своих книг, и этим опять же сам он свидетельствует против своих же клиентов.

Итак, сатира на аристократию и буржуазию, картина происходившей в его время схватки из-за добычи, исполненный драматизма показ жизни общества, находящегося между прошлым, навсегда закрытым для него, и только еще приоткрывающимся будущим, — вот что такое «Человеческая комедия». Но в глубине ее, мне кажется, можно разглядеть Республику во славе. Республика неизбежна — это вытекает из всего произведения Бальзака; она — результат позорного состояния аристократии и бессилия буржуазии; когда пытаешься понять, с каким же классом Бальзак связывает животворные силы страны, то убеждаешься, что он находит их у великого отсутствующего, у народа. Нигде больше он и не мог их найти. Бальзак обладал слишком большим умом и слишком жадным стремлением к истине, чтобы не исхлестать подлецов и ничтожеств. Несмотря на свой роялизм и католицизм, он так изобразил дворян и буржуа, что убил их своей насмешкой и негодованием. Он опустошил все вокруг себя. Творчество Бальзака напоминает большую дорогу, усыпанную обломками, которая ведет к народу, ведет прямо к нему, опрокидывая троны и алтари, пробивая себе широкий путь через очищенное от скверны общество к иному миру, где можно наконец дышать полной грудью.

Революция не только сделала Бальзака бессознательным демократом, она сделала его также провидцем, пророком будущего. В свое время Бальзака упрекали в том, что он слишком чернит своих героев, перегружает свои романы постыдными делами и преступлениями. Он-де пачкает все, к чему прикасается, твердили его противники, его чудовища ему пригрезились, ни одно общество никогда не состояло из подобных хищников. Это не комедия действительности, это сатира, некое видение зла, кошмар необузданной больной фантазии.

Но не прошло и двадцати лет, как Вторая империя воплотила в жизнь всех чудовищ Бальзака. Действительность превзошла воображение Ювенала современности. Все постыдное, что он выдумал, теперь широко выставлено напоказ. Эти попорченные существа, эти подлецы, чьи пороки Бальзак, со свойственной ему страстью к гиперболе, казалось, безмерно преувеличил, — разве не встречаем мы их теперь в жизни, но только еще более наглыми и бесстыдными? Отбросы человечества теперь называются людьми, невозможное сделалось реальностью. Тем же, кто кричал сатирику: «Нет, таких подлецов не часто встретишь и не часто сталкиваешься с такими преступлениями; у вас превратное представление о жизни, а темперамент влечет вас к ужасному», — история последних двадцати лет ответила: «Да, такие подлецы существуют и такие преступления совершаются. Бальзак был ясновидец, он угадал бешеную погоню за добычей, охватившую страну после государственного переворота!»

Надо ли продолжать? Всем ясно, что я хочу сказать. Вожделения в наше время не знают никакого предела. Все с животным ожесточением бросились в погоню за наслаждением, им нужно наслаждение немедленное, грубое и острое, граничащее с буйным помешательством. Огромные состояния, к которым так снисходительно относился Бальзак, на наших глазах скандально разрастаются и удесятеряются. Бальзака упрекали в том, что он нагромоздил слишком много миллионов, считали, что его герои слишком много наживают. Это казалось потому, что герои Бальзака принадлежат нашей эпохе. Теперь они, пожалуй, были бы даже незаметны с их украденными двумя-тремя миллионами. В паши дни миллионы прикарманивают дюжинами. Надо же как-то жить, а жить — значит безудержно удовлетворять все свои желания. Теперь на каждом перекрестке встречаешь Нусингена, имя подобным хищникам — легион; они живут Империей и поддерживают ее. Грезя о колоссальных состояниях, лихорадочно пересыпая груды золота, Бальзак предугадал финансовые авантюры нашего времени. И, конечно, если бы он был жив и присутствовал при этом разграблении общественного богатства, если бы он видел эти состояния, возникающие за одну ночь, как некая позорная болезнь, и унесенные назавтра безумной роскошью, если бы он все это знал, он написал бы: «Наступило царство моих подлецов, но они еще отвратительнее и прожорливее, чем я говорил».

А разве не знаете вы авантюристов от политики, всех этих де Марсе, Растиньяков, Ла Пальферинов и им подобных, этих прогнивших дворян, ничтожеств в белоснежных перчатках, изнеженных, как женщины, разодетых и развратных, как маркизы времен Регентства? Разве вы не замечали в глубине карет бледные лица этих потрепанных прожигателей жизни, грудь которых обычно увешана орденами? Они по двадцать раз перепродавали своих любовниц, вытянув из них все деньги и получив от них все удовольствия; когда же ловким пируэтом они бросились в политику, то и с Францией стали обращаться, как с девкой, как с одной из тех женщин, которые оплачивали их долги. Наши отцы знали немало крепких слов, и жаль, что я не могу бросить их в лицо этим женоподобным мужчинам, выросшим под прикрытием юбок знатных дам, этим щеголям, страшным своей ласковой вежливостью.

Не правда ли, Бальзак описал их всех заранее, еще двадцать лет тому назад? Они любят искусство; они очень милы, никто не знает, откуда они появились, но всем ясно, что они стремятся лишь к наслаждению; если им не мешать — они приятные собутыльники, но если кто-нибудь встанет у них на пути — они его уничтожат. Как я уже говорил, в политике они ведут себя, как в любви. Они продают и покупают. Иногда они пускают в ход кулаки, зная, что некоторым женщинам нравится, когда их бьют. Кроме того, они рассчитывают на свое кошачье обаяние, которое уже принесло им столько богатств. Вот почему они решили соблазнить Францию. Они думают даже, что соблазнили ее и держат теперь в своей власти, как бедную обманутую девушку. Однако эти люди не удивились бы, если бы их вышвырнули вон пинками. Это показалось бы им даже вполне нормальным. Ведь Ла Пальферин прошел через все стадии постыдного унижения, а де Марсе и Растиньяк всегда готовы получить пощечину.

Я не собирался писать очерк о «Человеческой комедии», а хотел только поделиться мыслями, возникшими у меня при чтении этой поразительной драмы.

Нельзя допустить, чтобы реакция, сторонники прошлого присваивали себе наших великих людей и использовали их в своих целях. Нередко мне приходилось слышать имя Бальзака в устах приверженцев старых порядков; среди же людей, настроенных демократически, к Бальзаку часто относятся настороженно, замалчивают его. Ну так вот, я глубоко убежден, что мы должны говорить о Бальзаке во весь голос, видеть в нем нашего союзника. Чтобы в этом убедиться, достаточно прочитать его произведения и точно передать впечатление, ими производимое. Не нужно следовать букве, надо понять дух его творений. Не столь уж важно, что романист избрал своим общественным и религиозным идеалом монархию, поддерживаемую католицизмом! Где-то он заявил, что монархия в его глазах — «это разработанная система подавления извращенных склонностей человека, и поэтому она — наиболее прочная основа общественного порядка». Таким образом, с точки зрения Бальзака, монархия — всего лишь разновидность полиции для человечества. К тому же писатель противоречит себе на каждой странице и постоянно выступает против своих же убеждений.[52] Можно сказать, что его взгляды в социальных и религиозных вопросах — это своего рода литературные правила вроде пресловутого закона трех единств в трагедии; вероятно, он верил, что это поможет ему навести порядок в мире, созданном его воображением. Ну что же, посетуем, что такой огромный ум не сражался открыто за свободу; но признаем, что помимо своего желания он много сделал для нее и что его творчество, теперь уже явно для всех демократическое, является одним из ярчайших доказательств могущества революционных идей.

Вот где истина. Еще никто не создавал более грозной картины догнивающего старого общества; обнажив его язвы, Бальзак тем самым потребовал его обновления и воззвал к народу. И я не думаю, чтобы какой-нибудь человек, описывая Империю, смог найти столь правдивые и чудовищные образы, какие изобрел в своем предвидении Бальзак; мы, видевшие Империю, можно сказать, осязавшие ее, вряд ли сможем в своих книгах сравниться с Бальзаком, достичь той ужасной правды, которую он мог лишь предугадать.

Вначале я назвал его творение современной башней Вавилонской. Скажите же теперь, разве не верно, что вихрь может дуть сколько угодно, все равно остов этой гигантской башни будет стоять вечно? Она воздвигнута на пороге будущего: ее гигантская глыба словно отмечает конец старого мира.

ЕГО СЕЛЬСКОЕ ВЕЛИЧЕСТВО

© Перевод В. Балашов

Гусиное Захолустье, апрель 1870 г.

Любезный наш государь!

Мы, мэр Гусиного Захолустья, пишем вам настоящее письмо, обсудив его сперва на нашем муниципальном совете, и хотим сообщить вам, что готовы принять вас в нашем добром селении, где мы за вас проголосовали все, как один.

Наш полицейский Веруйя, который сейчас с моих слов пишет это письмо, — он у нас один грамотей на всю округу, — вычитал нам из газет, как недостойно по отношению к вам ведут себя Париж и другие большие города вашей империи. Вы, наверно, знаете Веруйя: это бывалый сержант, и он очень вас любит. Папаше Матье он даже втолковывал, что вы не тот Наполеон, ведь вы, сдается нам, его племянник; а наши-то старики думали, что голосуют именно за того. Но, значит, вы моложе, и нас это очень радует.

Тогда-то Веруйя, стреляный воробей, и скажи нам: «Это не все, дети мои. Проголосовали вы — лучше не надо: все положили в шляпу мэра те бумажки, что я вам роздал от имени императора, император будет доволен вами, уж за это я ручаюсь.

Но теперь нужно выполнить ваш долг до конца. Раз все эти озорники, горожане-то, не желают Наполеона, — пусть деревня раскроет ему свои объятия. И для Гусиного Захолустья было бы великой честью, если бы он соизволил нашу деревню избрать своей новой столицей. Подумайте, детушки, посоветуйтесь друг с другом».

Ваше величество, правда есть правда, и я расскажу все без утайки.

Так вот, значит, стали мы советоваться. И перво-наперво решили, что негоже вам оставаться в Париже ни единого дня. Раз эти господа хорошие и знать вас не хотят, так плюньте на них, да и все тут. Недостойны они такого императора. Веруйя, который знает вас, уверяет, что вы уже уложили свои сундуки и ждете только приглашения от крестьян, ваших друзей, чтобы покинуть всех этих парижан. Это говорит в вашу пользу: вы, стало быть, не из тех, кому можно безнаказанно наступать на ногу.

Но тут папаше Матье — он у нас страшный скряга — вздумалось вдруг спросить у Веруйя, а не влетит ли нам в копеечку — держать у себя императора? Я думаю, скажу вам по секрету, папаша Матье просто осерчал, что принял вас за вашего дядю. А Веруйя, как на грех, понес в ответ какую-то околесицу. Мы даже услышали от него, что вы будто бы и дня прожить не можете без мяса. Тут уж муниципальные советники начали в нерешительности переглядываться.

Но Веруйя при виде такой скаредности распалился, стукнул кулаком по столу и напрямик потребовал для вас и вашей семьи ренты в тысячу двести франков.

Мы так и онемели — и добрую четверть часа никто и слова вымолвить не мог.

Поймите, ваше величество, дело не в недостатке дружеских чувств к вам. Каждый из нас не одну, а десять бумажек положил бы в шляпу, если бы полицейский потребовал этого для вас. Но деньги — деньги вещь священная!

Эх, лучше бы вы никогда не жили в Париже! Париж-то и приучил вас сорить деньгами, — это нам мельник Бенуэ растолковал. Ну, значит, сидим мы все и молчим, а Веруйя объясняет нам ваши нужды: у вас-де жена и ребенок, да и сами себя вы обиходить не можете; да еще нужна вам монетка-другая поразвлечься при случае, как полагается молодому человеку.

— Да уж ладно, так и быть! — воскликнул я. Дадим ему тысячу двести франков. Император в Гусином Захолустье — это чего-нибудь стоит. Пусть лопнут от зависти простофили из Соттенвиля и Серманса! Да к тому же бедняжка сейчас, быть может, в затруднительном положении, и было бы бессердечно не принять его.

Муниципальный совет с восторгом встретил эти слова, и все закричали: «Согласны, согласны!»

А Веруйя, видя такое рвение, предложил соорудить к вашему приезду триумфальную арку.

И мы согласились на триумфальную арку.

Он предложил затем купить сотню шариков в подарок его высочеству, вашему сыну.

И мы купили сотню шариков.

Наконец, он потребовал, чтобы все мы заказали по новой куртке ко дню вашей встречи.

И у всех нас будут новые куртки. Вот увидите, мы будем просто великолепны.

Дело решенное, ваше величество, мы ждем вас. Покиньте злые города и поспешите в объятия ваших добрых крестьян.

Есть у нас здесь старинный замок, — вот вам и резиденция. Правда, от него осталась одна лишь башня, да и та почти развалилась. Но мы позатыкали дыры соломой, выкрасили стены и навесили новую дверь. Так что здесь, на холме, среди дрока и шиповника у вас будет сущее царство мира и благоденствия.

На конюшне вы найдете пару премилых осликов — подарок нашей общины. У самого входа в вашу императорскую резиденцию уже плещутся в луже утки. Есть еще три коровы, выводок кур да стая голубей. Вы небось и не знали, как вы богаты?

Это Веруйя обо всем позаботился. И ведь какой дотошный — ничего не позабыл. Вчера он повесил в ваших новых покоях свой карабин и сказал: «Императоры любят оружие, так неужто наш должен лишиться удовольствия пальнуть разок-другой из ружья только потому, что уехал из Парижа?»

Не жизнь, а сказка ожидает вас, ваше величество, ваше сельское величество! Вы будете спать допоздна. Потом в домашних туфлях спуститесь взглянуть, как мы работаем: «Эге, папаша такой-то, картофель-то нынче неплохо уродился… А этот зеленый горошек — так и просится в рот!.. Ветер-то северный, — видать, к непогоде».

А тем временем развлечения ради достопочтенная супруга ваша выгонит в поле беленького барашка, курчавого, как пудель. Надев широкополую соломенную шляпу и устроившись под кустом орешника, она сможет изображать пастушку в полное свое удовольствие.

И его высочеству, вашему сыну, поверьте, скучать не придется! На вершинах тополей полно сорочьих гнезд, не тронутых нашими мальчишками. А еще у нас есть прудок и в нем тьма-тьмущая лягушек. Местные ребятишки страсть как любят охотиться на них с рогатками, и, думается, игра эта придется по вкусу принцу.

Впрочем, пожалуйте развлекаться и всей семьей. Можете удить рыбу, ловить бабочек, а не то вскапывать землю или сбивать орехи шестом, если это придется вам больше по вкусу.

Иные сказывают, что мы стоим за вас по нашей темноте.

Но Веруйя-то учен грамоте, а ведь он нам твердит каждый божий день, что надо голосовать за вас, если мы не хотим пойти по миру.

И прав Веруйя, что, мол, и без всякой там книжной премудрости можно осчастливить своего государя. Подданные и должны быть поглупее императоров, верно ведь? Ежели бы мы знали больше, чем наш кюре, разве мы стали бы его слушать? А возьмите горожан, они просто вынуждены выставить вас за дверь, потому что разбираются во всем лучше нас.

Хотите знать, что надумал Веруйя, а он ведь, право, не дурак. Перед всем советом он объявил: «Пришло время, когда короли смогут быть только сельскими величествами». Школьный учитель рассмеялся, — значит, Веруйя прав.

Мы вас ждем к воскресенью. Пожарные уже приглашены. Триумфальная арка построена. Вот будет праздник и для нас, и для вас. Наконец-то вы отдохнете. А то, говорят, вас порой донимают кошмары. Все мерещатся расстрелы да реки крови. Деревенский воздух быстрехонько излечит вас.

А еще Веруйя строго-настрого запретил нам заговаривать в вашем присутствии про 2 декабря. Не иначе как это для вас роковое число: может быть, в этот день град побил ваши виноградники или волки напали на ваши стада?

До скорого свиданья, ваше сельское величество, дорогой наш государь. Фамилию свою писать не умею, а потому я, ваш смиренный слуга, ставлю крест.

+Мэр Гусиного Захолустья Копию снял: Эмиль Золя.

Постскриптум. Да, чуть было не забыл. Само собой разумеется, что вы приедете только с вашим семейством. Министры ваши нам не надобны. Уж тут-то совет был непреклонен. Все эти министры просто расточители. Веруйя умолял нас принять хотя бы одного из них; говорит, приятный человек — тот самый, что заправляет всеми вашими делами, да так ловко, что теперь все города Франции гонят вас вон. Не надо нам ни этого, ни какого другого, добром прошу. Если вы его прихватите, мы спровадим его освежиться в лягушачьей луже.

Копию снял Э. З.

18 мая 1870 г.

НАШИ ПОЭТЫ

© Перевод В. Балашов

В царствование Наполеона I Александр Дюваль и престарелый Делиль погребли классическую поэзию. Впрочем, не насилие, а собственная дряхлость и анемия свели ее в могилу.

И вот ныне, в царствование Наполеона III, мы присутствуем на похоронах романтизма. Впереди траурного кортежа идут молодые поэты, прикрывающиеся, как саваном, именами Бесстрастных и Парнасцев. Но на сей раз поэты сами ускорили смерть живого покойника, которого теперь провожают в последний путь; они прикончили его, решив, что старый великан слишком медлит расстаться с жизнью.

Да, воздух Империи вреден для поэзии. Ей привольней на горных вершинах, овеваемых ветром свободы. Поэзия не чахлое растение, которое можно взрастить на грядках императорской теплицы. Если Людовику XIV удалось заполучить Мольера, Корнеля, Лафонтена и Расина, то Наполеон III, сея поэтов, пожинает чертополох и крапиву.

По мере выхода в свет я прочитывал выпуски «Современного Парнаса», которые издает Лемерр, последний из верующих. От этого альманаха разит склепом. Как будто стоишь перед могилой, в которую один за другим с глухим шумом падают рассеченные на части останки великого мертвеца. Еще несколько взмахов заступа — и землю разровняют, водрузят крест и белым по черному выведут: «Здесь покоится бог Пан, сраженный своими обожателями».

Богема мертва. Парнасцы, которые в былые времена удалились бы на Монмартрский холм, чтобы больше походить на богов Олимпа, ныне живут, как и мы с вами, жизнью мирных буржуа. Без нектара и амброзии, уверяю вас. О цветках лотоса они и понятия не имеют: спят и любят на простых матрацах.

Большинство из них — чиновники. Некоторые располагают состоянием и поэтому могут заниматься поэзией, как занялись бы фехтованием или верховой ездой, если бы эти упражнения пришлись им по темпераменту.

И лишь двое-трое из них, затянув потуже пояс, отдались душой и телом Музе; за завтраком они подкрепляются сонетом, а за обедом поэмой и влачат жалкое существование честолюбцев, которым по ночам грезится богатство Ротшильда и слава Виктора Гюго.

Словом, парнасцы не так уж страшны, как им хотелось бы казаться. Когда, подобно восставшим ангелам, они уносятся в беспредельность, убаюкивая себя бесконечными тирадами; когда они говорят об отравленных поцелуях, о неслыханном отчаянии, о неизбывной тоске; когда на ваших глазах они перевоплощаются в греков, датчан, индийцев, норвежцев[53] или просто в богов и полубогов, — не волнуйтесь: это просто резвятся взрослые дети; не проливайте слез над их страданиями, не удивляйтесь их божественным сальто-мортале.

Они играют в чехарду среди звезд: на груди у них красуется пронзенное сердце, разрисованное грошовой краской, черной и красной, парикмахер подстриг их по ниневийской или афинской моде. Вреда от этого никому нет, не правда ли?

Я шучу, а дело это серьезное.

Большинство парнасцев — умные и талантливые люди. Уж не буду говорить о великолепной форме их поэзии, о поразительном мастерстве, с которым они слагают стихи (это почти что уже их недостаток), скажу лишь, что среди них есть люди, одаренные подлинным поэтическим чувством. У них еще осталось кое-что от богатства мастеров 1830 года.

Но вот в чем дело.

Наступление новой эры, развитие промышленности, прикладных наук, демократии и уравнительного социализма — все это привело в смятение наших поэтов. Им почудилось, что огромная черная туча застлала весь горизонт и, медленно заволакивая небо, угрожает поглотить счастливое неведение, утонченную и бесполезную роскошь прошлого. Нашествие варваров, вторжение грубой истины повергло их в ужас.

И в небе, потемневшем от фабричной гари, в глаза им бросились лишь тощие силуэты телеграфных столбов, вдоль которых, бешено свистя, проносится поезд. Профиль чудовищного Центрального рынка заслонил руины Парфенона.

Локомотив освистывает поэзию — решили про себя молодые поэты и удалились в башню из слоновой кости. Забаррикадировав все входы и выходы, они объявили поэтический град на осадном положении. Страшась будущего, испытывая отвращение к настоящему, они повернулись лицом к прошлому, к смерти.

Почитайте их внимательно, поговорите с ними. Они плачут, возведя очи горе, блуждают по тропинкам истории давно исчезнувших народов, и никогда вы не увидите их у нас, вместе с нами.

Так они заслужили наше равнодушие.

Все сделав, чтобы отвратить нас от своих произведении, они разгневались, когда обнаружили наше безразличие. И с тех пор, рисуясь своей непопулярностью, они надменно взирают на нас — на тех, что трудятся вместе с веком, в ком бьется его лихорадочный пульс; они высокомерно называют нас презренными буржуа, людьми недалекими, которым недоступны радости олимпийского Бесстрастия.

Право же, тут надо быть очень снисходительным, чтобы не вспылить.

Бывает, что за тобой на улице увяжутся мальчишки, осыпая тебя градом насмешек. Терпишь, терпишь, а потом обернешься и одним движением руки спровадишь их к волчкам и шарикам.

Парнасцы отрицают не только современность, им противна жизнь вообще, противно всякое искреннее чувство. Они воскрешают описательную школу Делиля, убивают мысль, но этого им мало, они упорно отворачиваются от живых впечатлений, от подлинной жизни плоти и сердца. Их поэзия — даже не запеленатая мумия, от которой исходит едва уловимое благоухание прежней жизни; это просто автомат, грубо склеенная из картона и дерева рассохшаяся кукла, скрипящая шарнирами.

И эти господа, которые произвели на свет такого экстравагантного младенца, с вызовом уединяются на задворки нашей литературы, приняв позу мучеников! А уж если им удастся зацепится за какую-нибудь газету, они принимаются тотчас воскурять фимиам друг другу и кричать о своем презрении к истинным борцам.

Каждый хорош на своем месте. Пусть бы они вырезали узоры на кокосовых орехах в своей келье, обнесенной каменной стеной, — я и слова бы не сказал. Только бы не мешали нам выполнять приуготовленья века, не швыряли бы нам под ноги свои полустишья.

Время щадит лишь животрепещущие произведения. Писатель, обращающийся к прошлому, ничего вечного создать не может. В произведения искусства нужно вдохнуть жизнь, чтобы они могли поведать потомкам о наших страданиях и надеждах, о наших битвах, о всей нашей жизни. Вы можете поднять из руин Парфенон, воздвигнуть мечеть или пагоду, установить на парижской земле алтарь в честь какого-нибудь божества, но в один прекрасный день ваш идол, рассмеявшись вам в лицо, покинет алтарь, смешается с бурным уличным потоком.

Некоторые парнасцы поняли, что будущим пренебрегать теперь нельзя. Они и принялись обкрадывать Гюстава Флобера и Гонкуров; они заимствовали у них описание парижских пейзажей, отдельные сценки из современной жизни, чтобы, слегка обкорнав, втиснуть их в свои строфы.

Тщательно прилизав свои картины, они отошли в сторону, потирая руки и наивно полагая, что уже стали великими поэтами, раз им удалось описать игру желтых и синих пятен от афиш, наклеенных на белой стене, и рассказать о пароходике, идущем из Берси в Медон.

О, боже! И это новая школа? Скорее новая ниша в церквушке Современного Парнаса! Научившись пользоваться контрастными красками и списывать у наших романистов живописные и точные картинки, они вообразили, будто открыли секрет нового искусства!

Нет, чтобы творить и открывать, нужна другая закваска! А они — живые мертвецы и одной ногой уже стоят в могиле; не понимаю, зачем они пытаются внушить нам, что еще дышат. О современной жизни, о Париже они судят с неведением человека, живущего за китайской стеной. Мир живых людей им совершенно чужд. Ну что ж! Описывайте, описывайте до бесконечности, только не пытайтесь выдать своих марионеток за живых героев.

Какие жалкие фигляры!

Я никого не хотел называть. Но чтобы меня лучше поняли, я вынужден упомянуть имя кающегося парнасца — г-на Франсуа Коппе; успех его «Благословения» и «Прохожего» весьма характерен.

Господин Коппе, к счастью для себя, вновь обратился к доступной поэзии как раз в ту минуту, когда Париж сгорал от нетерпения послушать чьи-нибудь стихи. Париж, словно хорошенькая женщина, склонен порой и помечтать. Говорят, это способствует пищеварению.

Чему же аплодировал Париж? Двум подражательным произведениям: «Благословению» в духе Гюго и «Прохожему» в стиле Мюссе. И это — лучшее из того, что произвел на свет Современный Парнас. Да и то г-ну Коппе пришлось расстаться с правоверными парнасцами и черпать вдохновение в пламенной лирике поэтов 1830 года.

Когда же придут наконец поэты без страха перед настоящим, с верой в будущее, которые откроют в себе бурный источник созидательной жизни?

ДА ЗДРАВСТВУЕТ ФРАНЦИЯ

© Перевод В. Балашов

На берегах Рейна сейчас находятся пятьдесят тысяч солдат, которые сказали «нет» Империи. Они не хотели больше ни войны, ни регулярных армий, ни чудовищной власти, вверяющей в руки одного человека участь и жизнь всей нации.

Солдат загнали в казармы. Голосовали они под присмотром офицеров. И все-таки они сказали «нет».

Тогда их начали травить. Каждого, кто осмелился вспомнить об обязанностях и правах гражданина, — ссылали в Африку.

Простое присутствие на общественном собрании каралось тюрьмой и изгнанием.

Военный министр похвалялся с трибуны, что вершил расправу без суда над бунтовщиками, которые вопреки жестокой дисциплине отказались быть простыми колесиками политической машины.

И на мгновение Империю охватил страх. А что, если армия — это уже не пассивное орудие 2 декабря? Какое еще веяние коснулось ее? Пробуждается вся страна, не поднимаются ли вместе с ней и солдаты, суровые и грозные, требующие возврата похищенных свобод? Тогда, чего доброго, не пришлось бы увидеть вскоре, как эти дети народа лобызают своих братьев — рабочих.

Тут началась паника. И семь миллионов голосов, поданных за Империю, были тотчас позабыты. Ведь в армии пятьдесят тысяч республиканцев. Нет, военные тюрьмы никогда не будут пустовать.

И вдруг три месяца спустя эти самые пятьдесят тысяч смыли свою вину: махнув рукой на Империю, они устремились к потревоженным границам.

Так перестаньте же дрожать! Распахните тюрьмы! Верните из ссылки осужденных после плебисцита! Разве до вас теперь этим храбрым ребятам! Вы — это сущие пустяки, сгинете вы навеки или покуражитесь час-другой — им в голову не придет тревожиться, что там стряслось с вами.

Они претерпели унижения ради Франции, и они встретят смерть криком: «Да здравствует Франция!»

На днях один из них, прежде чем подняться в вагон, сказал мне:

— Пусть нас отправят на передовую, мы хотим принять огонь пруссаков на себя прежде наших товарищей. Наше место на передовой, его должны дать нам — ведь нас считают плохими солдатами. А мы тут покажем, как умирают истинные патриоты.

Вот вы пишете в газете, так посоветуйте императору пройти перед нашим строем и вызвать по именам солдат, которые голосовали против. Мы все, как один, поднимем руку. Мы потребуем, чтобы из нас сформировали ударный корпус. Вот тогда увидите. Все скажут: республиканцы желали лишь величия Франции.

Я толковал об этом с близкими товарищами, и было уговорено покончить со всеми раздорами. Спору нет, война скверное дело. Быть ей или нет, спросить надобно было у всей нации. Мы-то, солдаты, отказали императору в праве распоряжаться жизнью и смертью народа. Да вот беда, в опасности оказалась не шкура императора, а вся страна, села, где мы родились, мать и сестры, которые ждут каждого из нас.

Скажите родине, что мы не подведем. Ее подставили под удар. Но мы отдадим ей нашу кровь, мы избавим ее от лютого бешенства королей. В любом сражении солдаты-граждане будут впереди всех; они отдадут свою жизнь, как прежде отдали свои голоса, за Францию, только за Францию.

А лучше ничего не говорите. Оставьте нас делать свое дело без шумихи. И не плачьте, будьте сдержанны, это придаст нам мужества умереть или победить. Мы будем последними жертвами. Пусть окунут руки в нашу кровь и окропят ею лицо тех, кто виноват в кровопролитии.

Этот воин прав. Кому же умирать в первый черед, как не солдатам-республиканцам? Именно в них должно возродиться мужество, верность, надежда.

Пусть все, кто не хотел Империи, докажут собственной смертью, что они лишь страстно желали величия родины. Они говорили «нет» императору, чтобы сказать «да» Франции. В их смерти родина обретет новый пример самопожертвования, а национальная урна получит новый бюллетень свободы.

Ах, не скрою, тяжко у меня было на душе; глотая слезы, думал я об этом кровопролитии. Но солдат побудил меня устыдиться слез, а его мужественные слова задели меня так глубоко, что в тот момент я едва не смирился с неизбежностью этой войны.

Как он говорил, отвернемся от тех, кто желал этой бойни, займемся только границами, которым угрожает враг; и давайте не будем никому, кроме наших детей, ничего обещать. Республика там, на берегах Рейна; на ее стороне пятьдесят тысяч героев; она родится в час победы. Вот тогда мы и устроим нашим солдатам восторженную встречу — ведь мы наверняка увидим их среди храбрейших. А они, возвратись, скажут: дело сделано, пруссаки больше не угрожают Франции, избавим ее теперь от других врагов.

Нас осыпали бранью за то, что мы отказывались подвывать бульварным сборищам и не скрывали, что нас удручает готовящаяся резня. На нас стали показывать пальцем, дошли до того, что простое сострадание клеймили трусостью.

Право, в наш век, видимо, считается преступлением призывать людей к миру. Показной патриотизм, своекорыстный шовинизм, отбивающий в газете барабанную дробь, — вся эта вдруг расцветшая в пустых сердцах любовь к родной земле лишь обескураживает, а не ободряет деятельного человека. Все это одна трескотня. Солдаты — те, которых не успели напоить допьяна, — уезжают серьезные и молчаливые, на глазах у них слезы.

Так что ж, воскликнем в свой черед: «Да здравствует Франция!» Мы, демократы, мы, республиканцы, вправе кричать громче журналистской камарильи. С каким бесстыдством выползают они из альковов и отдельных кабинетов, чтобы затянуть марсельезу тем же хриплым голосом, которым вчера еще напевали «В Шайо» и «Ты погубишь себя!».

Марсельеза принадлежит нам. Ее у нас берут — мы отдаем ее взаймы. Пусть так. Но нужно возвратить ее нам. Да, весь патриотизм этих господ сойдет на нет, как мода на шляпы с узкими полями. Когда Баден освободят и эти господа отправятся туда посмотреть на распрекрасных дам, попробуйте-ка им сказать, что родине нужна свобода, как ныне ей необходима слава, — они отрежут вам: «Да замолчите же. Совсем не слышно музыки!»

Эх, постыдный карнавал, кривляющиеся маски, отплясывающие на мертвецах имперский котильон, вы так испоганили патриотизм пустозвонством и шумихой, что был момент, когда мы с ужасом вопрошали себя: да не превратились ли мы в трусов, не замечая того? Сама родина, оглушенная вашими воплями, искоса поглядывает на нас. А ведь мы считались такими серьезными и сострадательными по сравнению с вами — столь шумливыми, столь равнодушными к участи наших солдат с вами, брызжущими восторгами, достойными коммивояжеров.

Но вот раздался клич: «Да здравствует Франция!» И пятьдесят тысяч человек с нашей стороны встали у границ! Время сожалений миновало. Так скажите же вашим репортерам — пусть они пойдут и посмотрят, как сражаются и умирают солдаты-граждане!

Прислушайтесь. Вдали грохочет пушка. Франция сражается. На колени, все на колени! И довольно с нас бахвальства, довольно патриотических юродств! В этот торжественный час истинные патриоты — те, кто охвачен тревогой, кто, побледнев от волнения, молча смотрит вдаль, туда, где взгляд теряется в облаках дыма.

Полно же вам сыпать остротами, называть нас пруссаками, когда мы оплакиваем французскую кровь! И не трезвоньте: «Да здравствует император!» — потому что император ничего не может сделать для нас. Если, на беду, мы потерпим поражение, тогда пусть проклятия обрушатся на Империю. Если же мы будем победителями, благодарить за победу надо будет одну только Францию; ибо не она затевала войну, но именно она одержит победу.

Все на колени и сообща провозгласим: «Да здравствует Франция!»

ДОБРЫЕ СТАРЫЕ ВРЕМЕНА

© Перевод В. Балашов

Я внимательно читаю газеты. И с недавних пор, раскрывая некоторые из них, я неизменно встречаю фразу, заставляющую меня призадуматься.

Политическую информацию эти газетные листки теперь то и дело обрывают восклицанием, в котором звучит и убежденность, и сожаление, и надежда: «Можно подумать, что вернулись добрые старые дни!»

В недавнем прошлом были, оказывается, добрые дни. И в памяти людей, обладающих тонким вкусом, о них навеки сохранится воспоминанье как о чем-то сладостном и несравненном.

В заведении с явно подозрительной репутацией идет представление. Играют балаганную пьесу третьеразрядного водевилиста, чьи скабрезные куплеты окончательно оболванили целое поколение молодых кретинов; музыка принадлежит прославленному Тюрлюлю, который указал все места, где дудочки должны изображать пьяную икоту, а где млеть от любви по двадцать франков за час.

В зрительном зале собрался весь цвет парижской панели. Сегодня на балконе и эта рослая блондинка, подобравшая свои бриллианты в сточной канаве, и вот та крошка-брюнетка, к которой не раз наведывалась полиция в поисках отпетых каторжников. Ниже, в ложах, разместились остальные. Размалеванные лица, фальшивые шиньоны, заученные улыбки — бесстыдная витрина всех этих дам, которые громко переговариваются да строят глазки мужчинам, занявшим кресла в первых рядах партера.

В креслах восседают сливки общества: молодые люди в расстегнутых жилетах, с проборами на прямой ряд и с женскими бедрами, грациозно обтянутыми короткими пиджаками. Они чувствуют себя как дома. В антрактах они встают, поворачиваются лицом к зрительному залу и, приняв обольстительно усталые позы, отвечают на подмигивания балкона воздушными поцелуями.

Ослепительно сверкает люстра. Паяцы беснуются на сцене. Музыка безумствует, как у входа в ярмарочный балаган. В зрительном зале смешанный запах мускуса, гнилых зубов, подозрительного притона, духота и глупые смешки.

Добрые старые времена…

Бывают осенние дни, когда все небо в просини, и тогда кажется, что вернулась весна и скоро распустятся первые листочки. В аллеях Булонского леса, как призраки былых времен, появляются кареты, с роскошной упряжью и высоченными, словно проглотившими аршин, лакеями в белых чулках.

У озера можно встретить маркизу, вхожую в Тюильри, и герцогиню, неравнодушную к безусым юнцам, и баронессу, и просто миллионерш. Дамы изнеженно откинулись на подушки в глубине кареты, а кавалеры кланяются им при встрече. Кланяются они и девкам, возлежащим в глубине карет в еще более изнеженных позах.

Деревья кое-где поломаны, земля взрыта снарядами. Но солнце врачует свежие раны своими лучами. Округлые очертания озера нежны, как и прежде, и контуры искусно расположенных деревьев с тем же изяществом вырисовываются на горизонте. Вся эта публика ни о чем не задумывается; они являются сюда лишь покрасоваться и возвращаются, чтобы сменить туалеты. Это — ярмарка тщеславия, где продаются лошади и женщины; лошади по любой цене, а женщин два сорта: по тринадцать и по двадцать пять франков.

Добрые старые времена…

Предместья зашевелились. Поговаривают о возможных волнениях. Однажды вечером какой-то загулявший пьянчужка вскричал, забыв про осторожность: «Да здравствует Республика!»

И тотчас же был плотно окружен. Тыча в беднягу пальцем, прилично одетые господа в негодовании бранят коммунаров. А тот, уверенный, что не делает ничего дурного, снова кричит: «Да здравствует Республика!»

Все республиканцы пьяницы, роняет один господин. Другой же заявляет, что нужно пресекать подобное безобразие, и подзывает полицейского.

Толпа растет. Шепотом передают, что республиканец хотел украсть кошелек у одного из прилично одетых господ.

Пьянчужка еле ноги передвигает, полицейский набрасывается на него с кулаками, бьет кастетом по голове и, наконец, волочит его в участок.

Добрые старые времена…

Да, счастливое то было время. Как не понять тут горьких сожалений иных газет.

Еще бы! Редки теперь кастетные удары, в Булонском лесу не больше ста карет, а уж премьеры лучше не смотреть — испортишь аппетит. Париж превратился в аскета — скоро всему конец.

И господа с живым воображением уносятся в мечтах к веселому двадцатилетию, которое они провели на мягких диванах, в альковном полумраке, в убаюкивающих каретах, в ложах бульварных театров. Их изысканные трапезы охраняла полиция, державшая город под сапогом. Париж пылал, как факел. Кутили круглый год и, едва покончив с десертом, вновь принимались за первое.

То была масленица без поста. Казалось, ночи не будет предела. В вихре бешеного галопа, последнего галопа, дамы теряли юбки, а мужчины, швыряя золото направо и налево, колесили по Франции из края в край, и даже в голову им не приходило, что рано или поздно придется остановиться.

Когда же оркестр смолк, прерванный грохотом орудий, когда карнавал умер и растерявшиеся маски вдруг увидели, что за окном встает холодное хмурое утро, — представляю, с какой тоскою сжались их сердца. Ушли безвозвратно веселые дни маскарада, предстояло возвращение к добропорядочной жизни. Содрогнулись бедняжки женщины, и мужчины все побелели.

То был последний день тех добрых старых дней.

Они забыли, как все это кончилось. Пляска продолжалась — Империя по-прежнему кружилась в котильоне.

При Вёрте под пулями пруссаков пали первые французские солдаты. Бедняги опоздали встать в общий круг, и смерть швырнула их под стол, на смрадные отбросы от двадцати подобных Вёрту оргий. И это тоже один из добрых старых дней, господа с короткой памятью!

А Седан, помните ли вы о нем? Нет, его стерли из вашей памяти непристойность бульварных театров, оживление в Булонском лесу и радость при виде вернувшихся жандармов. Но он ваш по нраву. Седан — плод вашего веселья. Ударом в тамтамы он оборвал оркестр. Седан — последняя гримаса мертвецки пьяного карнавала.

И если когда-нибудь один из соседних народов будет предан своим самодержцем, скажите с грустной убежденностью:

— Совсем как в добрые старые времена.

ФРАНЦУЗСКАЯ РЕВОЛЮЦИЯ В КНИГЕ ТЭНА

© Печатается по переводу, опубликованному в журнале «Вестник Европы», в майской книжке 1878 г

I

Предпринятое Тэном обширное сочинение под заглавием «Происхождение современной Франции» должно состоять из трех отдельных частей. В предисловии к первому тому, изданному два года тому назад, он изложил в немногих строках весь свой план: «Старый порядок, революция, новый порядок — я постараюсь с точностью описать эти три различных порядка. Решаюсь заявить здесь, что у меня нет другой цели: да позволено будет историку действовать как натуралисту; я относился к моему предмету, как натуралист к метаморфозам насекомого». Итак, метаморфоза французского общества представляет для Тэна три фазиса: прошлое, кризис и настоящее. Отсюда в его голове родилась мысль, что он должен написать три тома и издавать их через два года каждый. Когда вышел первый том, посвященный изучению «старого порядка», я говорил о нем в одном из моих писем. В настоящее время в продаже появился новый том, и я считаю нужным посвятить ему такую же особую статью, потому что это даст мне возможность высказать окончательное суждение об интересной личности Тэна.

Во-первых, историку не удалось остаться в границах, предначертанных им себе. Если ему достаточно было одного тома, чтобы изучить старый порядок накануне восемьдесят девятого года, то ему понадобятся два тома для изучения революции. Это он и говорит в своем настоящем предисловии: «Этот второй том „Происхождения современной Франции“ будет состоять из двух частей. Народные мятежи и законы Учредительного собрания ниспровергают в конце концов во Франции всякое правительство, — вот содержание первой части второго тома. Вокруг крайней доктрины группируется партия, захватывает власть и пользуется ею согласно своей доктрине, — вот содержание второй части». И тут Тэн сознается, что ему нужен был бы и третий том для критики источников; но он не решился так расширить свой труд из боязни, как бы общая идея его не затерялась в массе фактов.

Но прежде нежели приступить к разбору вышедшей ныне части, я хочу разрешить один вопрос, который двадцать раз представлялся мне, пока я читал сочинение Тэна, — каким образом зародилась первая мысль о таком труде в голове автора? Известно ведь, что он прежде всего — философ. Когда он занимался литературной критикой, когда он писал свою «Историю английской литературы», он гораздо более интересовался переворотом в умах, нежели риторикой языка. Ему просто хотелось применить свою теорию о среде и обстоятельствах на такой почве, где бы он мог действовать не стесняясь; я помню, как он объяснял, почему он не выбрал французскую литературу для производства своего опыта: эта почва представлялась ему слишком близкою, а следовательно, и не такою удобной. Если в ту эпоху философ превратился в критика, чтобы применить свою философию, то нечего удивляться, если в настоящее время он стал историком для производства нового опыта. Единственный пункт, требующим разбора: почему он выбрал предметом своего изучения происхождение современной Франции? Лет двенадцать или четырнадцать тому назад Тэн говорил своим приятелям в интимной беседе, что у него в голове очень обширный проект; он желал тогда изучить современное французское общество; но только, говорил он, чтобы хорошенько понять современную Францию, ему нужно описать две других нации: одну — взятую на востоке, другую — в Америке, новую нацию, выросшую недавно на демократической почве. Я припомнил об этом старинном проекте Тэна и открыл в нем первоначальную идею об «Происхождении современной Франции». В то время, как и в настоящее, сочинение предполагалось разделить на три части; каждая часть должна была изображать постепенное развитие общественного порядка; вековое общество, общество, находящееся в состоянии кризиса, и новое общество. Дальше параллель невозможна. Но я должен заметить, что если деление осталось то же самое — зато сама идея должна была преобразоваться в уме автора, по крайней мере, в смысле вывода. Он сузил свои рамки и придал им более или менее сознательно-политический характер, применив свою философскую формулу только к одной нации. Индия, Франция, Америка — это был обширный и общий план; он обнимал все человечество, между тем как одна Франция лично касается нас и превращает сочинение в консультацию ученого врача о состоянии нашего современного здравия. Без сомнения, я знаю, что Тэн смотрит шире на свое дело, что он, по его собственному выражению, исследует народ, как насекомое. Тем не менее справедливо, что французский читатель, как бы ни было сильно в нем желание расширить свой горизонт, не в состоянии будет удержаться от применения к настоящему времени выводов, какие навеет на него «Происхождение современной Франции».

Заметьте, — я не говорю, что Тэн напрасно изменил своей первой идее. Я думаю, напротив того, что вывод бывает убедительнее, если основанием для него служит одна нация. Ширина взгляда на этом проигрывается, но зато выигрывается ясность. Я полагаю, что решительную причину, побудившую его написать «Происхождение современной Франции», следует искать в другом. Я основываюсь на антипатии, какую он всегда выказывал к ближайшим фактам. Для того чтобы он занялся нашей собственной историей, для того чтобы он занялся событиями вчерашнего дня, нужно, чтобы он испытал какое-нибудь потрясение; в противном случае он оставался бы в стороне, в сфере своих любимых умозрений. Он предпочел бы лучше изучать Индию и Америку, нежели Францию. И я уверен, — потрясение, о котором я говорю, причинено кризисом 1870–1871 годов; ниспровержение Империи вследствие наших бедствии, Республика, междоусобная война, все эти политические и общественные катастрофы, от которых мы еще до сих пор не можем оправиться. Многие слабые головы вывихнулись среди этого кризиса. Тэн — ум мощный — просто-напросто изменил обычному ходу своих занятий. Восстание, бушевавшее на улице, заставило его отойти от письменного стола и подойти к окну; его смутил этот гвалт, грозивший помешать его ученым занятиям. Он испытал сильное потрясение, — это несомненно, — и роковым образом пожелал изучить восстание и понять эпоху, в которую уличный шум мешает философам спокойно работать. В статье, посвященной первому тому «Происхождения современной Франции», я уже объяснял, что, по моему мнению, план этого сочинения родился в уме Тэна вследствие событий 1871 года. Натуралист, сидящий в нем, был поражен припадком безумия у общественного зверя и захотел анатомировать этого зверя, отдать себе отчет в действии его мускулов, изучить причину и значение его прыжков, напугавших его. В настоящее время, если бы у меня оставалось хоть какое-нибудь сомнение, то второй том немедленно рассеял бы его. Политическая тревога слишком просвечивает из-под научной методы. Тэн, несмотря на свою кажущуюся холодность аналитика, проявляет страсть консерватора, которого Коммуна привела в негодование и устрашила.

Впрочем, я приведу отрывок из предисловия к этому второму тому, которое типично. «Что касается намеков, если читатель найдет их, то потому, что сам придумает их, и если он станет делать применения, то под своей личной ответственностью. По моему мнению, У прошлого есть своя собственная физиономия, и предлагаемый мною портрет походит только на старинную Францию. Я начертил его, не заботясь про настоящие наши распри; я писал так, как если бы сюжетом для меня служила революция во Флоренции или в Афинах. Это — история, и ничего больше; и уже если говорить откровенно, то я слишком уважаю свое звание историка, чтобы наряду с ним отправлять другое исподтишка».

Прекрасно сказано, и никто, конечно, не усомнится в добросовестности Тэна. Но только старание, с каким он предупреждает читателя, доказывает, как он понял, что в словах его будут искать намеков. Он, впрочем, обманывает самого себя. Его равнодушие ученого не настолько велико, чтобы он оставался чужд тревогам настоящего времени. Мало того: так как он изучает прошлое, чтобы объяснить образ действия современной Франции, то роковым образом должен был очень много заниматься последними событиями. Он должен заключить ими свой труд; вывод его, наверное, уже сделан и влияет на весь его труд. Я даже убежден, что ради этого вывода он пишет все сочинение. От настоящего он перешел к прошлому, чтобы вернуться от него к настоящему и систематически объяснить настоящее. Поэтому с его стороны чистейшая иллюзия воображать, что он говорил о революции так, как бы говорил о революции во Флоренции или в Афинах. Все, что можно за ним признать, это что он не станет вести полемики и прибегать к скрытым намекам, как его товарищ и друг Прево-Парадоль. Он не воинствующий журналист; он остается историком; но в качестве историка он освещает прошлое светом настоящего и не может настолько отделаться от эпохи, в которой живет, чтобы освободиться от всех страстей.

Метода его известна. Он сам определил ее, говоря, что изучает превращение нашего общества, как превращение насекомого. Его философская претензия заключается в том, что он наблюдатель, аналитик — и только. Он собирает и нагромождает кучу мелких фактов; затем группирует их, классифицирует и представляет компактной массой, как неопровержимые доказательства. Он лишь вскользь извлекает общие выводы из этой массы мелких фактов в своих предисловиях, написанных сжато, в нескольких сухих и ясных строках. Подумаешь — урок анатомии, во время которого профессор показывает кости, мускулы без всяких посторонних рассуждений, предоставляя ученикам воссоздать жизнь при помощи всех этих элементов, методически описанных. Анализу отведено громадное место, а синтез выражен в двух строках.

Само собой разумеется, что для того, чтобы подобный труд имел значение, надо, чтобы факты были неоспоримой достоверности. Мы имеем дело не с историком, руководящимся вдохновением, как Мишле, например, который угадывал порою историю благодаря страсти, одушевлявшей его. Тэн — судебный следователь, он опирается на факты, все здание его рухнет, если поколебать его основание. Поэтому в своем предисловии он старается доказать неопровержимый характер своих источников. «Самым достоверным свидетельством, — говорит он, — всегда будет свидетельство очевидца, в особенности когда этот очевидец человек почтенный, внимательный и интеллигентный, когда он составляет свои заметки на месте, под диктовку самых фактов, когда его единственной целью, очевидно, является желание сохранить или доставить сведения, когда произведение его не есть полемическая статья, написанная в защиту одной какой-нибудь стороны, или упражнение в красноречии, предназначаемое для публики, но судебное показание, секретный доклад, конфиденциальная депеша, частное письмо, личная записная книжка. Чем более документ приближается к этому типу, тем большего доверия он заслуживает и тем ценнее материал, доставляемый им». И затем Тэн объясняет, что нашел много документов этого рода в национальных архивах, в рукописных переписках министров, интендантов, субделегатов, судей и всяких должностных лиц, военных командиров, офицеров армии и жандармских офицеров, комиссаров собрания и короля, администраторов департаментов, округов и муниципалитетов, частных лиц, обращавшихся к королю, к Национальному собранию и к министрам. Кроме того, он замечает, что в числе их находятся лица всех званий, всех слоев, разнообразного воспитания и различных партий; что они сотнями и тысячами рассеяны по лицу всей Франции, что они пишут в одиночку, не сговариваясь и даже не зная друг друга. Без сомнения, вот доказательства, в достоверности которых нельзя усомниться. Впрочем, я не хочу вдаваться в разбор большей или меньшей вероятности этих показаний, ни применения, какое из них делает Тэн. Становится ли он жертвой некоторых преувеличений, сам ли преувеличивает, вполне добросовестно, значение употребляемых им документов? Я постараюсь это объяснить, когда займусь разбором его сочинения, а теперь спешу кончить это вступление. Пока я допускаю все эти источники как бесспорные. Факты доказаны. Остается посмотреть, как Тэн сгруппировал их и какие более или менее логические последствия он извлекает из них. Излагать правдивые факты — еще не значит быть правдивым историком, необходимо при этом излагать их в правдивом порядке, если не хочешь прийти к совершенно ложному заключению. Есть известная манера выбирать факты, классифицировать их, нагромождать один на другой, которая совершенно изменяет значение целого. Тэна упрекали за злоупотребление своей системой. Познакомимся с его произведением, и мы увидим, так ли это.

II

Дочитав последнюю страницу первого тома «Происхождения современной Франции», все вынесли такое убеждение, что революция была национальным кризисом, в котором участвовала вся нация, и что никакая сила в мире не могла бы предотвратить ее. Она проистекала из предыдущих столетий, она медленно собиралась, как гроза, которая должна разразиться, когда наступит час. Все были виновны, болезнь шла своим ходом, и оставалось только дать пройти этому бичу. И такая историческая точка зрения была широка; мы видели ученого-аналитика в Тэне: значительное число фактов, приводимых им, доказывало, что общественная машина больше не действует и роковым образом должна сломаться. Народ умирал с голоду, подавленный поборами всякого рода; дворяне, привилегированные классы удерживали свои привилегии, не выполняя больше своих обязанностей; абсолютная королевская власть поглощала благосостояние и живые силы королевства; наверху, внизу все трещало и обваливалось. Два совершенно ясных вывода, по-видимому, вытекали из этого первого тома: революция — дело целого общественного организма — революция была роковою необходимостью, которую ничто в мире не могло задержать или предотвратить. Я настаиваю на этом, чтобы хорошенько констатировать переворот, совершившийся в уме самого Тэна в промежуток между появлением первого и второго томов его сочинения.

В первой статье я только требовал признания за революцией более гуманного характера. Над социальным кризисом я ставил идею освобождения свободы. Мне казалось, что Франция, работая для них, поработала для свободы всего мира, и в доказательство приводил то, как откликнулась революция в европейских обществах.

Но в настоящее время мой протест будет еще энергичнее и коснется еще более важных пунктов, потому что оказывается, на мой взгляд, что второй том отнюдь не составляет логического последствия первого. Тэн, дойдя до революции, вдруг, по-видимому, возненавидел ее и вышел из роли равнодушного анатома, какою гордится. Скальпель дрожит в его руке, он помимо воли выказывает глухую враждебность к болезни. Он перестает быть аналитиком, довольствующимся изложением фактов; он становится моралистом, подбирающим факты, с любовью нанизывающим их, когда они льстят его страсти. Без сомнения, он все еще настолько владеет собой, чтобы не уклоняться от прежней роли слишком открыто; он сдерживает свой гнев и страх; и то и другое угадывается лишь по трепету, который чувствуется в его фразе; но они несомненны и усматриваются самыми непроницательными людьми. Несмотря на научную обстановку этого тома, несмотря на кажущиеся беспристрастие историка и философское высокомерие, напускаемое им на себя, — этот том написан, в сущности, против революции. Это вытекает из всех страниц. Историк-натуралист пристрастен и открыто высказывается против одной из метаморфоз насекомого, которого держит под микроскопом.

Что бы вы сказали про натуралиста, который, изучая метаморфозы бабочки, вдруг рассердился бы в тот момент, как гусеница превратилась в куколку. Он нашел бы это неприличным; по его мнению, гусеница должна была бы поступить иначе, и он написал бы целый том в доказательство, что она была неправа, что она больше угодила бы ему, если бы осторожнее свертывала свой кокон. Посмеялись бы над этим натуралистом, над этим ученым мужем, которому бы хотелось приправить факты, как ему нравится. Заметьте, что сам Тэн избрал для себя имя и роль натуралиста. Он написал, как я уже говорил выше: «Я относился к моему сюжету, как к метаморфозам насекомого; да позволено будет историку поступать так, как натуралисту». Но если так, то пусть же он не сердится; пусть примет метаморфозы нашего общества как роковые и неизбежные вещи; в особенности пусть он не намекает, что эти метаморфозы могли бы быть если не устранены, то смягчены и ограничены. В таком случае ученый улетучивается и остается только человек, напуганный уличным шумом.

Вот с чего начинается второй том: «В ночь с 14 на 15 июля 1789 года герцог де Ларошфуко-Лианкур приказал разбудить Людовика XVI, чтобы возвестить ему взятие Бастилии. „Значит, бунт“, — сказал король. „Нет, ваше величество, революция“, — отвечал герцог. Событие было еще серьезнее. Власть не только ускользнула из рук короля, но не попала в руки Собрания; она валялась на земле в руках народа, спущенного с цепи, в руках грубой и возбужденной толпы, в руках черни, подобравшей ее как оружие, вышвырнутое на улицу. На деле правительство больше не существовало; искусственное здание человеческого общества все рушилось; люди вернулись к первобытному состоянию. То была не революция, но разложение» (ce n’était pas une révolution, mais une dissolution).

Слово «разложение» характеризует главную мысль Тэна. Он подчеркивает его и, очевидно, желает заменить им слово «революция». Таким образом, в восемьдесят девятом году произошла во Франции не революция, но совершилось разложение. Все дальнейшее произведение основано на этом; позади историка-натуралиста чувствуется политик, являющийся с готовой системой. Впрочем, слово «разложение» можно допустить, если Тэн хочет сказать им, что каждый революционный период больше разрушает, нежели строит. Революция все ниспровергла и не могла создать прочного и окончательного правления — это факт. Но вопрос не в этом. Если бы даже революция оставила еще больше развалин, если бы она принесла еще больше бедствий, она тем не менее была бы роковым последствием веков, ее подготовивших. Она была тем насильственнее и убийственнее, чем больше причин обусловили ее и чем настоятельнее были эти причины. Все жестокие драмы, все кровавые глупости, все беспорядки общественной машины, которые выставит пред нами Тэн, могут волновать человека партии или просто чувствительного человека, но не должны бы волновать «натуралиста», который, изучив важность причин, мог предвидеть силу последствий. На каждой странице, читая Тэна, я останавливался, я дивился, сознавая, как он удивлен и возмущен. Как! человек, изучивший так тонко старый порядок, не может примириться с революцией? Она естественна, она понятна и, — говорить ли страшное слово, — необходима в глазах ученого.

Тэн разделяет второй том на три больших части: самопроизвольная анархия, Учредительное собрание и его дело — примененная конституция. Я разберу поочередно каждую из этих частей как можно подробнее. Начну с самопроизвольной анархии.

Нельзя было бы придумать лучшего заглавия. Весь первый том «Происхождения современной Франции» доказывает действительно, что революция вышла из самой почвы края и везде одновременно. Тэн напирает на глубокую нищету, царствовавшую во Франции; в ней умирали с голоду, и народ, сидя в этом аду, с отчаянием протягивал руки к золотому веку, о котором смутно толковали. Отсюда лихорадочное ожидание, затем гнев, бунты, вспыхивающие мало-помалу с одного конца государства до другого. Надо прочитать у Тэна картины жестокого голода, о котором нынешняя Франция, богатая и счастливая, не может составить себе понятия. Надо видеть, как народ толпится у дверей хлебопеков, как крестьяне дерутся, чтобы не дать увезти свой хлеб, как обозы с хлебом грабятся по большим дорогам голодными, как трепещут села, которым только грезятся, что шайки разбойников, являющиеся жечь села, — всеобщая паника, возвещающая о глубоком общественном потрясении. Вся нация охвачена одним и тем же припадком, тот же ветер пронесся по всем этим головам; целое общество рушится.

И вот вдруг в опровержение этой широко набросанной картины, такой правдивой и горестной, Тэн через несколько страниц стремится как будто доказать, что революция была делом одной горсти бунтовщиков. Ничего не может быть страннее. Здесь мы сталкиваемся с двумя течениями, проходящими с одного конца книги до другого: духом анализа, излагающим факты в превосходном порядке, и духом реакции, который глухо возмущается и ежеминутно проскакивает и извращает логику выводов. Тэн же показал нам всю Францию, встающую с общим воплем голода, раздосадованную, подавленную, разоренную, истощившую всю свою кровь и все свои деньги. И вдруг он забывает об этой картине и начинает доказывать, что революция вышла из Пале-Рояля,[54] что Пале-Рояль создал восемьдесят девятый год. Привожу его собственные слова: «Уже агитаторы являются бессменно. Пале-Рояль превратился в клуб на открытом воздухе, где весь день и до глубокой ночи они подзадоривают друг друга и подстрекают толпу к насилиям. В эти пределы, охраняемые привилегиями Орлеанского дома, полиция не смеет проникать; слово там свободно, и публика, пользующаяся им, как будто нарочно создана для того, чтобы им злоупотреблять. Это — публика, приличная для такого места. Центр проституции, картежной игры, праздности и брошюр. Пале-Рояль привлекает к себе все это население без корней, кочующее в большом городе; не имея ни ремесла, ни домашнего очага, оно живет лишь из любопытства или ради наслаждения; это — неизменные посетители кофеен, шатуны по вертепам, авантюристы и неудачники, отверженцы литературы, искусства и адвокатуры, прокурорские клерки, студенты, зеваки, праздношатающиеся, иностранцы и обитатели меблированных комнат». Итак, вот творцы французской революции, вот те, кто ускорил движение и приблизил его окончательный финал. Это вызывает улыбку. Спрашиваю вас, что мог бы сделать Пале-Рояль, не будь позади него целой Франции, которая его толкала? Что в данную минуту Пале-Рояль превратился в обширный клуб — это факт исторический и понятный. Для агитации требовался очаг. Но, повторяю, революция вышла не оттуда, и Тэн, настаивая на этом, говоря с таким презрением об агитаторах, обнаруживает только свое великое желание составить обвинительный акт против революции.

Это желание еще очевиднее в картине, которую он набрасывает, — прения в собрании. Там было, говорит он, шестьсот зрителей в трибунах, которые вмешивались в прения и навязывали свою волю. И дописывается до следующего: «Благодаря этому вмешательству галереи радикальное меньшинство, около тридцати членов, руководит большинством и не дозволяет им высвободиться из-под ига». Таким образом, теперь уже не Пале-Рояль, не толпа декретирует революцию, а тридцать человек, тридцать депутатов крайних мнений. Это, право, не серьезно. Тэн может привести несколько заседаний, во время которых произошли некоторые факты; но позади тридцати членов, о которых он говорит, позади шестисот зрителей, поддерживающих их, мы всегда будет видеть громадную массу взбунтовавшихся рабочих и крестьян, всю нацию, которая встала, как один человек. Катастрофа была неизбежна. Остается только изучить, почему она совершилась в этом духе, а не в ином. Желать превратить ее в дело меньшинства — значит, повторяю, желать разбирать ее с точки зрения человека партии, а не историка-натуралиста. Несомненно, что люди действия, буяны, становящиеся во главе, всегда бывают в меньшинстве. Но только эти люди бывают бессильны, если не опираются на толпу.

Одно слово особенно часто повторяется при перечислении агитаторов, — слово: иностранцы. «Принято, — говорит Тэн, — что публика галерей представляет народ с таким же правом и даже большим, чем депутаты. Между тем это та же публика Пале-Рояля, иностранцы, праздношатающиеся, любители новостей, парижские вестовщики, корифеи кофеен, будущие столпы клубов, словом, экзальтированные головы буржуазии, равно как и чернь, бушующая у дверей и швыряющая камнями; она набирается среди экзальтированных голов простонародья». Слово «иностранцы» поразило меня. Итак, Тэн намекает, что французская революция произведена иностранцами. Во время Коммуны 1871 года тоже толковали, что восстание произведено иностранцами, и приводили имена нескольких поляков и бельгийцев. Но мы, очевидцы событий Коммуны, мы пожимаем плечами над этой странной манерой писать историю. Мне кажется, что мы должны тем сильнее пожимать ими, когда Тэн прибегает к тому же способу. Спрашиваю вас, к чему приплетены иностранцы к нашим революционерам восемьдесят девятого! Они доказывают одно только: давление, какое современные события произвели на ум Тэна помимо его сознания.

То же самое следует сказать про зловещие лица, виднеющиеся среди бунтовщиков. «В ночь с 13-го на 14-е, — говорит Тэн, — грабили лавки хлебников и виноторговцев…» Бродяги, оборванцы, многие «почти голые», «большинство, вооруженное, как дикари», с «страшными лицами»; они из тех людей, «каких не встречаешь среди белого дня»; «многие из них иностранцы, прибывшие неизвестно откуда…» Опять иностранцы! И какая зловещая картина, с какой охотой автор распространяется о ней, как чувствуется, что мерзавцы, осмеливающиеся воровать хлеб потому, что голодны, внушают ему отвращение и ужас. Я также помню, что видал во время Коммуны эти «страшные лица, эти фигуры, которые не встречаешь среди белого дня». То были рабочие, мелкие лавочники, с которыми ежедневно сталкиваешься на улице, но только они провели перед тем ночь на гауптвахте, бороды их были небриты, лица закопчены пылью, — вот и все. Надобно было бы покончить раз навсегда с легендой о революционных страшилищах, о бандитах, выходящих из-под земли в дни восстания. Как может Тэн, ум такой светлый, такой приверженец правды, повторять этот вздор? Неужели же он думает, как и буржуа, одуревшие от страха, что существует особый революционный контингент людей? Восстание набирает в свои ряды людей из народа, с которым мы встречаемся среди белого дня на улицах, и если лица становятся страшны, то потому, что страсти искажают их. Казалось бы, нечего указывать на эти вещи, доступные всякому наблюдателю, человеку, имеющему претензию быть натуралистом. Несколько прогулок по Парижу во время Коммуны спасли бы его от многих ошибок.

К тому же почему это он так суров к тем, кого зовет «экзальтированными головами буржуазии»? Эти экзальтированные головы, по его словам, образуют публику Пале-Рояля. Он обвиняет их в том, что они создали революцию. Без сомнения, они ее создали, и только они одни могли создать ее, так как она была к их выгоде. Прочитайте эту страницу, в которой Тэн выразил всю глухую злобу, которую внушают ему деятели революции; «Представим себе этих руководителей общественного мнения такими, каковы они были за три месяца перед тем: Демулен — адвокат без дел, живущий в меблированных комнатах, по уши в долгах и имея в кармане всего лишь несколько луидоров, вырванных у семьи; Лустало, еще более неизвестный, принятый в прошлом году в бордоский парламент и прибывший в Париж, чтобы состарить себе карьеру; Дантон, тоже адвокат второго разбора, выходец из какой-то лачуги в Шампани, занявший денег, для того чтобы заплатить за свою контору, и который кое-как сводил концы с концами лишь благодаря луидору, отпускаемому в неделю его тестем, продавцом лимонада, Бриссо, праздношатающийся, когда-то подвизавшийся в литературных подпольях и который кочует вот уже пятнадцать лет из Англии в Америку, откуда ничего не вывез, кроме продранных локтей и ложных идей; наконец, Марат, освистанный писатель, неудавшийся ученый, провалившийся философ, подделыватель собственных опытов, уличенный физиком Шарлем с поличным в научном плутовстве и низверженный с высоты своего непомерного честолюбия на незначительный пост ветеринара в конюшнях графа Артуа».

Всех их казнит Тэн за то, что они бедны, честолюбивы и прибыли в Париж искать счастья. Разве это такое преступление? Мы все, в том числе и сам Тэн, искали счастья в Париже. Он негодует на них за то, что они новые люди, не имеющие обеспеченного положения и ренты, гарантированной правительством. Уж не хочет ли он, чтобы революция была произведена консерваторами-реакционерами? В сущности, это его мечта, и мы разберем сейчас такую странную фантазию.

В первой части, изучающей анархию, Тэн показывает возмутившуюся толпу, захватившую власть и совершающую насилия, как дикий зверь. Слово «дикий зверь» беспрестанно повторяется. Народ в массе в его глазах животное, устремляющееся туда, куда его влечет инстинкт. К тому же историк очень легкомысленно относится ко взятию Бастилии. Он утверждает, что не народ взял крепость, а сама крепость сдалась народу, и не замечает, что событие от этого становится еще удивительнее: оно характеризует положение, крушение власти и вооруженной силы перед волей подданных.

Тэн гораздо более распространяется об уличных восстаниях, об убийствах, совершаемых толпой. Я приведу убийство Бертье,[55] составившего кадастр Иль-де-Франса, чтобы уравнять подати. Толпа видела врагов во всех чиновниках, занимавшихся налогами или продовольствием. Голод руководил ее галлюцинациями и мщением. Бертье, семидесятичетырехлетний старик, схвачен разъяренной кучкой людей. «Когда его привели в аббатство, то конвой его рассеялся; его подтащили к фонарю. Тогда, видя, что он погиб, он вырвал ружье у убийц и стал храбро защищаться. Но один из солдат Конного полка пробил ему живот сабельным ударом; другой вырвал у него сердце. Случайно повар, отрезавший голову де Лоне[56], губернатору Бастилии, находился тут, ему дали нести сердце, солдат взял голову, и оба отправились в Ратушу, чтобы показать эти трофеи Лафайету. Возвратясь в Пале-Рояль и засев в кабаках, они, по требованию народа, выбрасывают эти бренные останки в окно и доканчивают свой ужин, тогда как над ними проносят с триумфом сердце в букете из белой гвоздики».

Это убийство и подробности, которыми оно обставлено, ужасны. Я рекомендую еще рассказ о событиях 5 и 6 октября, про парижских женщин, отправившихся в Версаль просить хлеба. Тэн объясняет, что эти женщины набирались среди публичных женщин. Между тем подробности, сообщаемые им далее, показывают, что то были пуассардки, работницы, женщины простонародья.

И какое зрелище, какой урок! Общий крик: «Хлеба и в Версаль!» Семь или восемь тысяч женщин идут туда пешком. Их допускают в Собрание. «Одна пуассардка командует в галерее, и по ее знаку сотни женщин кричат или умолкают, между тем как она обращается к депутатам и отделывает их: „Кто это там говорит? Велите замолчать этому болтуну. Дело не в этом; дело в том, чтобы достать хлеба…“» Эти слова характеризуют положение. Тэн приводит и другие, еще более типичные. «Господин президент, — говорили женщины Мунье, который принес им королевский указ, — полезно ли это? Даст ли это хлеб парижским беднякам?» Эта толпа возбуждена до бешенства. Женщины кричали, уходя: «Мы принесем голову королевы на пике». На Севрском мосту другие объявили: «Надо ее зарезать и наделать кокард из ее кишок». Однако в Версале, после ужасающих сцен развязка быстро превращается в идиллию. «Королева подошла к балкону с сыном и дочерью, но ее встретил рев: „Не надо детей!“ Ее хотят иметь одну под выстрелами, и она это поняла. В эту минуту Лафайет, прикрывая ее своей популярностью, появляется вместе с ней на балконе и почтительно целует у ней руку. В возбужденной толпе совершается перелом; в этом состоянии нервного напряжения мужчины, а в особенности женщины переходят из одной крайности в другую, и ярость граничит со слезами… Толпа расчувствовалась и принялась обниматься между собой; гренадеры надевают свои шапки на телохранителей. Все пойдет хорошо; народ возвратил своего короля…» Отныне революция в полном ходу. Она превосходно олицетворяется этой толпой, которая хочет хлеба и свободы, которая режет и плачет, потому что у королевы поцеловали руку. Все это самопроизвольно, как хорошо заметил сам Тэн. Если тридцать радикалов Национального собрания декретируют революции, то потому, что они — верное выражение этой толпы и что сама эта толпа представляет общее состояние Франции в острый период кризиса.

III

Перехожу ко второй части тома. Национальное собрание и его дело. В этой части в особенности надо искать настоящей мысли Тэна, той, которую он скрывает под научным покровом.

Он показал крушение королевской власти. Когда здание гнило, оно падает само собой. Король превратился в игрушку, чиновники трепещут, армия не препятствует бунтовщикам или примыкает к ним. Следует, кроме того, ясно определить, что революция прежде всего является бунтом против налога, восстанием голодных, которых нищета наталкивает на насилия, В один и тот же момент во всех концах Франции крестьяне освобождают себя сами. Национальное собрание в Париже работает среди этого возбуждения, и на его дело должно, естественно, отозваться общее направление.

Тэн оказывается явно пристрастным относительно этого дела. Картина, которую он набрасывает — заседаний Собрания, — принадлежит человеку, никогда не присутствовавшему при парламентских прениях. Шум его удивляет, споры тревожат. Он объявляет, что при тех условиях, при которых оно совещалось, под давлением толпы и среди гвалта Собрания, оно не могло создать ничего хорошего. Таким образом, мы понимаем, чего бы ему хотелось. Так как он сам признал существование нищеты и злоупотреблений, так как он согласен, что реформы необходимы, то ему грезится совет министров или самое небольшое, ограниченное собрание делегатов, восседающих в торжественной тиши кабинета за зеленым сукном и степенно обсуждающих судьбы Франции. Извне нация терпеливо дожидалась бы. Комиссары не торопились бы и премудро регулировали бы каждую подробность. Затем, когда бы они кончили свое дело, Людовик XVI декретировал бы счастье своих подданных. Эта удивительная фантазия достойна кабинетного человека. Тэн вполне высказался в ней. Беспорядок мешает ему; ученые, по его мнению, естественные пастыри людского стада. Что может быть прекраснее собрания образованных и сведущих людей, рассуждающих об истинных нуждах края, в то время как бунт ревет на улице. Но что очень комично, так это то, что Тэн сердится на революцию за то, что она совершена по плану «Общественного договора» отвлеченными людьми. Послушаем его самого: «Применяйте „Общественный договор“, если вам угодно, но применяйте его к людям, для которых его сфабриковали. Это люди отвлеченные, не принадлежащие ни к какому веку, ни к какому народу, чистейшие отвлеченности, выросшие из-под метафизического жезла…» И далее: «Во всяком случае, дело идет теперь не об отвлеченности, не об изуродованном человеке, но о французах 1789 года. Для них одних писали конституцию; следовательно, их одних следует иметь в виду, а очевидно, они люди особого рода, имеющие свой собственный темперамент, свои способности, свои наклонности, свою религию, свою историю, целый нравственный и умственный склад, склад наследственный и прочный, завещанный первобытною расой и в который каждое великое событие, каждый политический и литературный период, совершившийся в последние двадцать столетий, вносили свою метаморфозу, свою складку». Прекрасно сказано. В творении Учредительного собрания были худо прилаженные части, которые роковым образом рухнули; одни только прочные части удержались, как это бывает со всяким человеческим произведением. Но что не может не вызвать улыбки, так это то, что Тэн так заботится о французах восемьдесят девятого года, о французах реальных и живых, для которых он мечтает о логической рассудительной конституции без малейшего уклонения вправо или влево, словом, о конституции, написанной за столом, покрытым зеленым сукном.

А восстание-то, как он с ним распоряжается? Разве восстание не сидит в крови французов восемьдесят девятого года? Дело в том, что если «Общественный договор» был утопичен, то конституция Тэна, основанная на расе, тоже была бы утопична. Он так же, как и Руссо, не принимает во внимание живых людей. Он показывает нам разгоряченную Францию, нацию, восставшую против налогов, монархию, рухнувшую сама собой, громадную и неотвратимую катастрофу, и говорит нам с хладнокровием кабинетного человека: «Необходима была бы конституция, логически составленная людьми беспристрастными и спокойными». Вот славная идея! Как он распорядится с толпой? Где найдет беспристрастных и спокойных людей? Есть у него армия, чтобы навязать свою конституцию? Может он заставить события устремиться вправо, когда они устремляются влево? Я все более и более утрачиваю в Тэне натуралиста.

К тому же он на этом не останавливается. Не пускаясь в рассуждения о том, какова бы должна быть эта конституция, он намечает двумя-тремя штрихами, что следовало бы делать в восемьдесят девятом году. Во-первых, вот вам беспристрастные и спокойные люди, которые должны были бы поработать над конституцией: «Без сомнения, в конце концов, хорошенько поискав, можно было найти во Франции в 1789 году пятьсот — шестьсот опытных людей: во-первых, интенданты и военные командиры каждой провинции; затем прелаты-администраторы больших епархий, члены парламентов, которые в сфере своих судов имели не только юридическую власть, но и частью административную; наконец, главные члены провинциальных собраний, все люди с весом и здравомыслящие, привыкшие обращаться с людьми и делами, почти все гуманные, либеральные, умеренные, способные понять трудность, равно как и необходимость великой реформы; в самом деле, при сравнении с доктринерской болтовней Собрания, их переписка, изобилующая фактами, предусмотрительная и точная, производит самый странный контраст».

Вот еще изумительная фантазия: революция — совершенная теми, против кого она была направлена! Представьте себе дворянство и духовенство, регулирующими от себя уступки, которые они готовы сделать народу. Очевидно, все это происходит от точки зрения, на которую станешь. Тэн, отъявленный противник всеобщей подачи голосов, как мы это сейчас увидим, чувствует отвращение к массе. Настоящие последствия революции стесняют его — этого довольно, чтобы объяснить, почему он осуждает революцию в том виде, в каком она была совершена. Он бы желал ее иною. Дворянство и духовенство, без сомнения, дали бы ее ему такой, о какой он мечтает. Мне невольно приходит при этом на память 16 мая, политический кризис, из которого мы только что вышли. Де Брольи и де Фурту, под предлогом, что республиканцы компрометируют республику, захватили власть, утверждая, что они одни знают нужды Франции, и решились составить ее счастье. Мы видели, как они действовали. Дворянство и духовенство просто-напросто эскамотировали бы революцию, если бы только это было возможно, — чего я не думаю.

Посмотрим, однако, вместе с Тэном, что такое должны были сделать прелаты, интенданты, военные губернаторы, парламенты. «Во-первых, — говорит он, — так как привилегированные перестали оказывать услуги, платою которым служили их привилегии, то последние стали бесполезным бременем, возложенным на одну часть нации в пользу другой: их следовало, значит, уничтожить. Во-вторых, так как правительство, будучи абсолютным, относилось к общественным делам, как к своему частному делу, с произволом и мотовством, то над ним следовало учредить действительный и правильный контроль. Сравнять всех граждан перед налогом, вручить кошелек плательщиков податей в руки их представителей — вот двойная операция, которую следовало бы совершить в 1789 году, и привилегированные, да и сам король, без сопротивления покорились бы им». Чего проще, казалось бы; и в двух-трех словах Тэн разрешает страшную политическую и социальную задачу 1789 года. Но он очень хорошо знает, что если декретировать равенство перед налогом было легко, то оно затрагивало всякого рода вопросы о собственности весьма сложного характера; он знает еще лучше, что контроль над бюджетом остается недействительным, когда он поручен собраниям, приверженным власти. Нет, этих реформ было недостаточно, потому что наступили времена, когда французское общество затрещало по всем швам. Надо было все разрушить и выстроить заново, если хотели, чтобы позднее здание было прочно. По той трудности, с какой в настоящее время достается нам торжество свободы, мы можем судить, какой гигантский труд лежал у наших отцов на плечах. Подпорки были невозможны; в сущности, разрушительность революционной бури, пронесшейся над краем, была соразмерна с препятствиями, какие она встречала на пути.

Тэн, развивая свою идею, отстаивает дворянство и духовенство. Он исполнен нежности к привилегированным, хотя и признает, что их привилегии громадны и зловредны. Я советую прочитать главу, посвященную Тэном хвале высших классов, тех классов, которые де Брольи назвал «правительственными». В них видит он культуру ума, разум, богатство, доставляющее досуг для ведения хорошей политики: словом, совершенство людей, призванных к управлению. Что касается духовенства, то оно подкупает его, главным образом, своей любовью к литературе и науке, — в монастырях ими занимались, этого достаточно, чтобы сделать их ему дорогими. Поэтому он горько упрекает революцию в том, что она вынудила дворянство и духовенство эмигрировать, преследуя их особы и их имущество.

Следовало сохранить касты — вот его заключение. «Что касается духовенства, — говорит он, — равно как дворянства и короля, то Учредительное собрание разрушило целую стену, для того чтобы пробить дверь; не удивительно после того, что здание обрушилось на голову его жильцов. Следовало преобразовать, уважая, утилизировать превосходство и корпорации; но во имя отвлеченного равенства и самодержавия народного оно сумело их только уничтожить». Мы касаемся здесь самой сущности идеи Тэна. Народное самодержавие — вот что вызывает его ненависть, его гнев. Он того мнения, что правление должно принадлежать привилегированным, которых он превращает в людей непременно превосходных качеств. Словом, как я уже говорил и на чем не могу не настаивать: под историческим и научным сочинением скрывается везде политическая система.

Перехожу к всеобщей подаче голосов. Надо знать, что Тэн напечатал несколько лет тому назад в газете «Тан», кажется, статью о всеобщей подаче голосов, предлагая заменить ее, уж не помню какого рода, ограниченной подачей. Само собой разумеется, что после этого ему нужно было написать «Происхождение современной Франции». Пусть прочитают главу, начинающуюся словами: «Итак, вот настоящий государь, избиратель, национальный гвардеец, подающий свой голос. Вот кого конституция хотела сделать королем; на всех ступенях иерархии он налицо с своим голосом, вручающим власть, и с своим штыком, обеспечивающим ее отправление». В этой главе найдут все аргументы, высказываемые реакционными газетами против всеобщей подачи голосов с 1870 года. Тэн как будто расширяет вопрос; но, в сущности, он остается современным; он воюет с настоящей республикой. Я не могу входить в политические препирательства, которых он на вид избегает. Я довольствуюсь указанием на то, что он судит о революции не столько как беспристрастный историк, сколько как предубежденный человек.

Чего бы Тэну особенно желалось, так это верхней палаты, составленной из членов, набранных среди дворянства и духовенства. «В конституциях, — говорит он, — желающих утилизировать вечные силы общества, аристократию призывают к делам путем долговременного и дарового полномочия, путем учреждения наследственной палаты, путем применения различных механизмов, которые все так скомбинированы, чтобы способствовать развитию в высших классах честолюбия, образования, политических способностей, и вручают им власть или контроль над властью с тем условием, чтобы они оказывались того достойными». И, по его мнению, французская аристократия в восемьдесят девятом году была достойна отправлять эту власть. Затем он указывает на то, что революционеры отвергли мысль о верхней палате. Это все тот же антагонизм. Тэн мечтает о том, чтобы передать революцию в руки дворянства и духовенства, тогда как революционеры намеревались совершить ее сами. Без сомнения, при двух палатах в правительственной власти больше равновесия. Но Франция переживает период кризиса; каким образом Тэн хочет, чтобы больной организм отличался спокойствием здорового?

В конце концов он порицает все действия Учредительного собрания или почти все. Он его обвиняет в тяжких временах, которые предстояло пережить. Оно не умело произвести реформу в податной системе, оно обратило в бегство дворянство и духовенство, оно сделало глупое и несправедливое дело. Вот, впрочем, резюме его обвинительного акта: «Несколькими законами, в особенности теми, которые касались частной жизни, учреждением гражданского уложения, уголовного и сельского кодекса, начатками и обещанием однородного гражданского законодательства, изложением некоторых простых правил в деле взимания налогов, судопроизводства и администрации, оно посеяло хорошие семена. Но во всем, что касается политических учреждений и общественной организации, оно действовало как академия утопистов, а не как практические законодатели». И оканчивает, говоря: «Шедевр умозрительного разума и практического неразумия совершен; в силу конституции самопроизвольная анархия становится анархией легальной. Эта последняя совершенна; подобной не видывали со времени IX века».

Кто не увидит здесь предвзятой мысли смотреть на все с односторонней точки зрения? Тэн говорит о IX веке; он сравнивает революцию, из которой родилось наше современное общество, с смутами варварской эпохи. Это злоупотребление словами. Конечно, если бы после потрясений первой республики Франция осталась истощенной и погруженной в мрак невежества, то революцию можно было бы судить с такой строгостью. Но ведь мы сыны этой республики. Современная Франция обязана своей личностью тому Учредительному собранию, которое Тэн так жестоко отделывает. Впрочем, несмотря на свою явную враждебность, он отдает ему столько справедливости, сколько это нужно для его славы. И если бы оно только посеяло те плодоносные семена, про которые говорит Тэн, то мы были бы обязаны ему вечной благодарностью. Его политическое дело, как и все политические дела, созданные в вихре событий, могло быть плохим и исчезнуть; его социальное дело тем не менее положило основание новому обществу. В истории мира много ли собраний играло такую широкую и решительную роль?

IV

В третьей части этого тома Тэн рассматривает результаты примененной конституции.

Но прежде чем продолжать свои нападки на эту конституцию, ему надо говорить о праздниках, сопровождавших всеобщую федерацию, декретированную Национальным собранием. Зрелище, в самом деле, поучительное и заслуживает, чтобы на нем остановились. Я приведу здесь несколько интересных черт.

«На Марсовом поле — театр праздника — явились четырнадцать тысяч представителей провинциальной Национальной гвардии, одиннадцать или двенадцать тысяч представителей сухопутной и морской армии, кроме парижской национальной гвардии, кроме ста шестидесяти тысяч зрителей, расположившихся на окрестном валу, кроме еще более значительной толпы на амфитеатрах Шайо и Пасси. Все сразу встают, присягают в верности нации, закону, королю, новой конституции. При звуках пальбы, возвещающей их присягу, парижане, оставшиеся по домам, мужчины, женщины, дети протягивают руки по направлению к Марсову полю и тоже присягают…»

«В Париже двести тысяч лиц всех состояний, всех возрастов и полов, офицеры и солдаты, монахи и комедианты, ученики и учителя, денди и оборванцы, знатные дамы и пуассардки, работники и ремесленники, крестьяне, живущие за заставой Парижа, предложили свои услуги, чтобы приготовить Марсово поле к празднеству, и в неделю превратили его из гладкой равнины в долину между двух холмов, поровну, по-товарищески, добровольно запряглись в общее дело, возили тачки и орудовали заступом…»

В какую историческую эпоху, у какого народа проявлялся такой порыв? Тэн ищет ему научного объяснения — и будет торжествовать, когда эта мечта о всеобщем братстве рухнет и уступит место междоусобной войне. Но достаточно того, что целый народ один день приветствовал конституцию, чтобы показать, какое страстное желание реформы он испытывал. Однако продолжаю цитату:

«Посреди Марсова поля, превращенного в колоссальный цирк, возвышается алтарь Отечества; вокруг расположены линейные войска и федерации департаментов; напротив него сидел король на троне с королевой и дофином, возле него принцы и принцессы на трибуне и Национальное собрание в амфитеатре. Двести священников в рясах, подпоясанных трехцветным кушаком, служили вокруг епископа Отенского; триста барабанов и тысяча двести музыкантов заиграли разом; сорок пушек принялись палить в один прием; четыреста тысяч виватов раздалось одновременно. Никогда еще не приложено было столько усилий, чтобы опьянить все чувства, чтобы возбудить нервную систему выше всякой меры…»

«В Париже, — пишет один очевидец, — я видел, как кавалеры ордена св. Людовика и полковые священники плясали на улице вместе со своими департаментскими земляками. На Марсовом поле, в день Федерации, несмотря на проливной дождь, первые прибывшие стали плясать; те, которые пришли позже, присоединились к ним и образовали хоровод, вскоре охвативший одну часть Марсова поля. Триста тысяч зрителей хлопают в такт в ладоши. На следующие дни на Марсовом поле и на улицах все еще плясали, пили, пели; на хлебном рынке был бал; на площади Бастилии тоже бал…»

Теперь вот строгий вывод Тэна: «Таковы плоды чувствительности и философии XVIII века: люди вообразили, что для того, чтобы создать совершенное общество, — для того, чтобы навеки упрочить свободу, справедливость и счастье на земле, — достаточно одного сердечного порыва и доброй волн. Они выказали этот порыв и эту добрую волю; они были вне себя, в восторге; они возвысились над самими собой. Теперь по реакции они необходимо должны войти в себя самих. Их усилие дало все, что только могло, то есть восторженное словоизвержение, словесный и недействительный договор, поверхностное и народное братство, добросовестный маскарад, бурю чувств, которая улетучивается вследствие самого своего проявления, словом, любезный карнавал, который длится всего лишь один день». Короче, Тэн хочет сказать, что мы не ангелы, — что мы, впрочем, очень хорошо знаем. Но посмотрите, как все преобразуется, когда выходишь из предвзятой идеи. Для Тэна революция дурна. Вследствие этого он очень ловко изворачивает на ходу все события восемьдесят девятого года. Он прибегает ко всем ресурсам своей методы, науки, чтобы представить факты в том виде, как ему хочется. Мы видим изумительный порыв целого народа, доказывающий всеобщее единодушие. Тэн немедленно усматривает в нем безумный поступок и притворно улыбается, чтобы скрыть величие такого движения. Заметьте, что здесь братаются уже не знаменитые иностранцы, не страшные лица, которые появляются в дни восстания: тут дворяне, священники, знатные дамы, все высшие классы смешиваются с простонародьем. И Тэна не трогает вид этих привилегированных, так весело отказывающихся от своих привилегий, он не чувствует величия этого энтузиазма, одушевлявшего депутатов дворянства еще в Собрании, когда они торжественно вотировали равенство перед законом.

После этого Тэн показывает возбужденную толпу, головы, идущие кругом среди стольких противоположных интересов. Вся Франция превратилась в один громадный клуб, надзирающий за спасением отчизны. Реформы были слишком поспешны, слишком радикальны; все в них заблудились. «Причины, возмущающие муниципалитеты против центральной власти, возмущают частных лиц против местных властей… Избиратель и национальный гвардеец, вооруженный своим голосом и своим оружием, лавочник, работник, крестьянин вдруг стал равным и даже господином своих господ… Ноток новых идей, неясных и разношерстных, излился в его мозг в каких-нибудь несколько месяцев. В деле замешаны громадные интересы, о которых он никогда не думал: правительство, королевская власть, церковь, догмат, иностранные державы, внутренние и внешние опасности, все, что происходит в Париже и в Кобленце, восстание в Нидерландах, лондонский, венский, мадридский, берлинский кабинеты — и со всем этим он распоряжается, как умеет». Повторял и повторяю: все это было роковой необходимостью; страна переживала политическую эмансипацию. Единственный пункт, который остается разрешить, следующий: революция совершилась насильственно и быстро; могла ли бы она происходить постепенно в течение полустолетия? Ответ затруднителен. Но недуг был так велик, что выжидание сделалось невозможно.

Таким образом, вся последняя часть этого второго тома посвящена смутам, возбуждаемым применением конституции. Правительство действует все хуже и хуже; террор, окончательная катастрофа надвигаются. Так как голод продолжается среди паники, охватывающей села, то города воюют с городами, села с селами. Воображение работает, сочиняются легенды, везде видятся скупщики хлеба, и вот начинаются насилия, грабят обозы с хлебом, убивают чиновников, сжигают дома. Тэн не умалчивает об этих фактах; он громоздит одну цитату на другую, сто раз воспроизводит одни и те же подробности восстания, вспыхивающие на четырех концах Франции. Среди этих смут контрабандисты чувствуют себя очень ловко, беспорядок достигает крайнего предела.

Но особенно налегает Тэн на взимание налогов. Налог — вот враг крестьянина. К несчастью, применение новых законов, вотированных Собранием, несколько сложно. Это целая новая система, которую приходится вводить среди возбуждения умов. Как отлично объясняет сам Тэн, крестьянин, дотоле задавленный, полагает, что пробил час безусловного освобождения. Ему сказали, что Собрание и король хотят его счастья. Следовательно, он убежден, что ему ничего больше не придется платить. Таким образом, вся финансовая система расстраивается. Города заставляют отменить пошлины за ввоз продуктов. Правительство и муниципалитеты не знают, как покрыть дефицит, увеличивающийся с каждым днем.

Вот несколько характеристичных фактов: «С 1790 года чиновникам Монбазона грозят смертью, если, при раскладке податей, они осмелятся обложить налогом промышленность, и они спасаются бегством в Тур глухою ночью. В самом Туре триста или четыреста бунтовщиков из околотка, увлекая за собой муниципальных чиновников трех округов, пришли объявить городскому начальству, что единственный налог, который они согласны платить, это сорок четыре су с каждой семьи. В 1792 году в том же самом департаменте убивают муниципальных чиновников, которые осмелились опубликовать распределение налога на движимое имущество. В Крезе, в Клюньяке, в тот момент, как судебный пристав начинает читать этот список, женщины бросаются на него, вырывают у него список и разрывают его с проклятиями, муниципальный совет осаждается толпой; двести человек бросают в него каменьями; одного из его членов повалили на землю, обрили голову и с издеванием водили по селу».

Подобные бунты повторяются ежедневно. Мало-помалу волнение становится все грознее и грознее, народ обезумел, дворянам повсеместно угрожает гибель. Вооруженные крестьяне приходят в замки, грабят их и сжигают. Повторяется жакерия со всеми ее ужасами. Тэн приводит многое множество таких грабежей. Затем поет хвалебное слово мелкому дворянству. «В продолжение с лишком тридцати месяцев, — говорит он, — под непрерывным градом угроз, грабежей, оскорблений дворяне, оставшиеся во Франции, не предпринимают и не совершают ни одного враждебного действия против правительства, угнетающего их. Ни один из них, ни даже г-н де Дулье, не пытается составить настоящего плана междоусобной войны… Они так же, как и другие французы, терпели от продолжительного давления монархической централизации. Они не составляют больше корпорации и утратили инстинкт ассоциации. Они больше не умеют действовать по собственной инициативе; они привыкли к тому, чтоб ими управляли; они ждут толчка из центра, а в центре король, их наследственный полководец, узник народа, приказывает им ничего не предпринимать и покориться. К тому же, как и остальные французы, они воспитаны в духе философии XVIII века».

Покорность мелкого провинциального дворянства была вынужденная — вот что явствует из объяснений Тэна. Впрочем, на следующей странице он превосходно анализирует идеи и чувства, одушевлявшие народ и наталкивавшие его на насилия. «Воображение работает, и работает в том направлении, какое свойственно разгоряченному мозгу. Ну, вдруг старый порядок вернется! Ну, вдруг нам придется возвратить имущество духовенству! Ну, вдруг мы снова обязаны платить подати и повинности, от которых нас освободил закон, и другие налоги и повинности, которых мы не платим вопреки закону! Если все эти дворяне, замки которых сожгли и они уступили свое имущество под ножом, приставленным к их горлу, найдут средство отомстить и возвратить свои старинные права! Разумеется, они замышляют это, они сговариваются между собой, они в заговоре с чужеземцами; при первой оказии они нападут на нас; надо наблюдать за ними, обуздывать их и в случае необходимости истребить».

Тэн, по-видимому, считает, что народ увлекался нелепыми фантазиями. Но это было не так. Если бы дворянство не было вполне парализовано, разве бы оно не стало обороняться? Слишком рискованно утверждать, что оно даже не помышляло о сопротивлении. Вожди, перебравшиеся за границу, вооружали Европу против Франции. Готовилась война с игуанами. Злопамятство было так сильно, что вот уже скоро столетие, как дворяне дуются, если и не прибегают прямо к враждебным действиям. При Реставрации оказалось, с какой покорностью переносило дворянство революционный период. Воспоминания про белый террор еще живут на юге Франции. Надо принять за историческую шутку стремление представить дворян овечками, протягивающими горло под нож, не помня зла, не мечтая о возмездии. Народ имел полное основание трепетать за свои новые приобретения. Если бы армия Кобленца достигла до Парижа и освободила короля, то еще неизвестно, что осталось бы от дела революции. Я говорю это не затем, чтобы извинить жестокости, совершенные мятежниками, но затем, чтобы показать, как Тэн наблюдает факты и людей. Пусть он посетит села в наше время: он найдет в них такой же живучий страх возврата старого порядка. Когда в 1872 году можно было поверить воцарению Генриха V, то сами легитимисты поспешили возвестить, что на их принца клевещут, если считают его способным воскресить прошлое. Такая поднялась тревога, что они нашли нужным успокоить народонаселение. С лишком восемьдесят лет не успокоили Францию насчет нападения, какое может предпринять абсолютизм при помощи дворянства на общественные вольности.

Приближаюсь к концу сочинения. Тэн оканчивает его, выражая негодование по поводу эмигрантов. «Всем, даже старикам, вдовам, детям, ставят в преступление попытку уйти от когтей народа. Не разбирая между теми, которые бегут, чтобы не стать жертвой, и теми, которые вооружаются, чтобы напасть на пределы страны, — Учредительное и Законодательное собрания равно осуждают всех отсутствующих. Учредительное собрание утроило поземельный налог и налог с движимого имущества, взимаемый с них. Законодательное собрание секвеструет, конфискует, продает их имущества, движимые и недвижимые, около тысячи пятисот миллионов ценностей. Пусть они вернутся под нож народа; в противном случае они станут нищими, они сами и все их потомство». Конечно, все это революционные действия, но факты рождают факты; бурю не остановишь. С той минуты, как вырван был один камень из здания, все здание должно было обрушиться. Прибавьте, что следствие представляло бы непреодолимые трудности, если бы Республике пришлось различать между воинами Кобленца и дворянами, изгнанными из Франции только страхом. Целый класс был изгнан — это было роковым следствием всего положения дел. К тому же Тэну, который любит рыться в фактах, следовало бы поискать, сколько дворян оставалось во Франции, не подвергаясь никаким преследованиям. Число их было весьма значительно.

Тэн кончает сравнением. Он описывает пертурбации, происходящие в мозгу человека, одержимого белой горячкой, и прибавляет: «так и Франция, истощенная постом при монархии, опьяненная скверной водкой „Общественного договора“ и двадцати других подмешанных напитков, вдруг поражена параличом в голову; и вот она начинает шататься; члены отказываются ей служить, и отправления всех органов ненормальны. Вот она переживает период веселого опьянения и вступает в период мрачного бреда; и тут уж она способна все сделать и все вытерпеть, совершить неслыханные подвиги и омерзительные варварства, как только ее руководители, такие же исступленные, как и она сама, укажут ей на врага или на препятствие».

Это не что иное, как поэтическое сравнение, и, несмотря на его кажущуюся научность, оно не заслуживает внимания. Если Франция и опьянела, то все же из ее опьянения произошел великий XIX век.

V

Как я уже говорил вначале, сочинение Тэна основано на тысяче мелких фактов, сообщаемых им. В этом состоит его метод. Он приступает к сводке и толкованию документов только тогда, когда представил читателям кучу их, искусно группированных. Понятно, что сочинение, построенное таким образом, кажется неопровержимым. Но надо прежде удостовериться, что факты безусловно верны. До сих пор я принимал, что они таковы. Но теперь посмотрим на дело ближе.

Конечно, Тэн, безусловно, добросовестен. Но всякий человек, который хочет что-нибудь доказать и собирает доказательства, вскоре приходит в особое настроение духа. Нисколько не желая обманывать людей, он склонен показывать только одну сторону правды. Он не подделывает ее, но все же делает. Все, что подтверждает его мысль, охотнее допускается, чем то, что ее опровергает. Такая операция, наверное, совершилась в уме Тэна. Он почти всегда показывает одну сторону истины. Он отбрасывает как ненужные документы, которые могли бы его стеснить, или же если и указывает на них, то с тем, чтобы сделать из них систематические, неожиданные выводы, отличающиеся логикой предвзятой мысли, самой беспощадной из всех. Кто прочитает второй том «Происхождения современной Франции», будет поражен ложным направлением, какое автор дает некоторым фактам, бессознательным пристрастием, с каким он судит о великих душевных движениях, проявлявшихся в революционный период. Картины часто бывают законченными, но размеры почти никогда не соблюдены; аргументу, говорящему за, отводится три строчки, а аргументу, говорящему против, уделяется три страницы. Таким образом, перо становится страшным орудием в руках предубежденного писателя, полагающего, что он служит истине. Это тем серьезнее, что этот писатель заявляет себя ученым, делает вид, что вносит алгебру в историю, и доказывает А+В, что революция была неправа, — доказав, правда, перед тем, что она была неизбежна.

Итак, вот уже, во-первых, Тэн, на мой взгляд, пользуется мелкими фактами с очевидным пристрастием. Но этого мало: большинство фактов, которые Тэн выдает за верные, совсем не верны. Напрасно в своем предисловии он напирает на достоверность, какой он требовал от каждого из своих документов. Мы не можем поверить этой достоверности, в особенности потому, что документы заимствованы только у одной партии. Ни одного свидетельства людей новых, приверженцев революции, не приводится. Тэн верит только тем, кого он называет «честными людьми». Пока я читал его книгу, меня неотступно преследовала одна мысль. Я думал о нашей междоусобной войне 1871 года, об этой Коммуне, которая еще так недалеко отошла от нас. Прошло только семь лет, все мы видели восстание вблизи и должны были бы судить о нем безошибочно. И что же? Спросите десять человек, выбранных наудачу, десять очевидцев, — вы услышите десять различных рассказов, смотря по политическим мнениям, темпераментам, взглядам рассказчиков. Что же будет через восемьдесят лет, если историк вздумает рыться в современных документах и если у него явится претензия отличать писания честных людей от нечестных!

Заметьте, что по любопытному совпадению обстоятельств в настоящее время у нас тоже постоянно прибегают к выражению «честные люди». Честные люди — это все те, кто не республиканцы, например, бонапартисты и т. д. Полагаю, что так было и при первой республике. Вот почему в таких случаях я не вполне доверяю свидетельству честных людей: министров, интендантов, субделегатов, судей, военных командиров, армейских и жандармских офицеров и пр. Без сомнения, часть истины на их стороне; но они слишком близко принимали участие в драме, чтобы сказать всю правду. Пришлось бы произвести весьма долгий и очень щекотливый труд, сравнить обвинение с защитой, снова перебрать все процессы, возвысившись над всякими политическими соображениями. Но историк не способен на такое беспристрастие. Поэтому самые беспристрастные исторические сочинения все же не что иное, как те же исторические документы, которые надо только принимать к сведению.

Мы видим везде, как почти непреодолимо трудно узнать истинные события в эпоху междоусобных войн. Каждая партия дает свою редакцию, и, право, не смеешь высказать своего суждения. Сами очевидцы, как я сейчас говорил, дают смутные показания и еще более затемняют истину. Крупные факты умаляются, мелкие раздуваются не в меру. Я уж не говорю про оценку событий, открывающую свободное поле для бесконечных споров. Принимают это мнение, а не другое по вкусу, в силу политических убеждений. Я иду даже дальше: сегодня утром случилось какое-нибудь происшествие на улице, а вечером двадцать различных рассказов ходят о нем: если полиция захочет узнать истину, она должна будет произвести долгое и тщательное следствие.

Все это доказывает, как трудно историку добыть верный документ. Когда он отводит место наведению, когда он воскрешает известную эпоху благодаря исторической прозорливости, то безусловная достоверность документов не так важна. Но когда все основано, как у Тэна, на достоверности фактов, тогда необходима тщательная критика источников, если не желают, чтобы все сочинение рухнуло при первой попытке серьезной критики. В этом случае следует выслушивать все мнения, чтобы высказать правильное суждение.

И вот этого-то Тэн и не сделал. Он дал обмануть себя документам. Пусть сам он добросовестен; пусть те, кого он приводит в свидетели, тоже добросовестны; и все же в результате оказывается куча ошибок. Я укажу на главные причины этих ошибок. Главнейшею является безусловная непропорциональность. В числе сотен приводимых им фактов, провинциальных бунтов, беспорядков в городах, грабежа обозов, поджогов замков, — большинству придано преувеличенное значение. Тэн как будто не отдает себе отчета о среде, в которой все это происходило. Ружейный выстрел превращается у него в пушечную пальбу. Таким образом, он выдает за страшные бунты простые беспорядки, происходившие в Руане и Марселе. Я могу говорить только про тот уголок, который мне лично знаком, про Прованс. Тэну события, в нем происходившие, представляются то в уменьшенном, то в увеличенном виде, смотря по документам, с которыми он справлялся. Он сам, того не подозревая, преувеличивает или уменьшает их сообразно тому месту, какое им отводит; так что произвольно извлекает из них те выводы, какие ему нужно. Вторая причина ошибок заключается в том, что он делает самый произвольный выбор между событиями. Хотя он и много приводит мелких фактов, но его можно упрекнуть в том, что он приводит их недостаточно. Почему он выбрал эти факты, а не другие? Выбор, производимый все в одном направлении, дает в конце концов совершенно ошибочный результат.

Я уверен, что если бы историк-натуралист с республиканскими мнениями пришел после Тэна и порылся в тех же архивах, как и он, то мы увидели бы те же самые факты, сгруппированные совсем иначе, с одной стороны — уменьшенные, с другой — увеличенные, и они привели бы совсем к другому результату, который бы опроверг совершенно вывод, сделанный из них Тэном.

Чувствую, что я, таким образом, приду к отрицанию возможности достижения исторической истины. Бесспорно, что я и не знаю ни одной исторической книги безусловно беспристрастной. Они заключают в себе более или менее правды, смотря по темпераменту и методе историка. Что меня сердит в Тэне и делает строгим относительно его — это то, что он напускает на себя приемы, безусловно, научные, чтобы написать, в сущности, политический памфлет. Он выступает с превосходной методой, он находится, по-видимому, в наилучших условиях в мире, чтобы найти и высказать истину; и вот вдруг мы видим, что он трудится с заранее составленной целью, что он вовсе не натуралист, решивший принимать факты такими, какими они представляются, что он, напротив того, склонен толковать их в ту или другую сторону, смотря по тому, как это ему нужно. Когда имеешь дело с памфлетистом, то заранее принимаешь свои меры. Тэн сердит тем, что вы чуть было не последовали за ним, поверив, что он только натуралист. Его укоряешь за то, что он прибегает к науке, чтобы написать обвинительный акт.

Вот впечатление, произведенное на меня вторым томом «Происхождения современной Франции», и, оканчивая статью, я резюмирую свое мнение. Второй том во многих своих частях не является логическим следствием первого тома. Чтобы произнести окончательное суждение, необходимо, правда, подождать окончания сочинения; но уже теперь видно, куда ведет Тэн. Заключением будет, без сомнения, то, что революция могла бы быть направлена и ограничена, если бы ее не отдали в руки буйного меньшинства; что монархия, медленно преобразованная, как в Англии, отвечала бы всем нуждам Франции; что этим избегли бы тех потрясений, от которых мы до сих пор не можем оправиться и которые угрожают жизни и собственности мирных граждан. Я не спорю против такого взгляда. Прибавлю только, что люди, желающие переделывать уже совершившуюся историю по своему личному вкусу, всегда казались мне попусту теряющими свое время.

Последнее замечание. Этот второй том очень тяжело читается. Тэн, чтобы убедить читателя, нашел нужным умножить документы, доставлявшие ему факты. Трудно представить себе, сколько в его книге разграбленных обозов, захваченных замков, бунтов против фискальных чиновников. Непрерывно перед глазами читателя развертывается одна и та же картина. Переворачиваешь страницу, думаешь избавиться, не тут-то было, опять начинается перечень тождественных фактов. Раз положение департаментов обрисовано, нужно ли было умножать примеры?! Мне сдается, что в этом злоупотреблении фактов есть умысел повлиять на ум читателя, тем более что, как я уже сказал, выбор документов очевиден и нет никакой критики противоположных показаний.

Характеризую этот том следующими словами: это — перечень хозяйственных убытков. Тэн, как человек, уважающий собственность и знающий цену деньгам, перечисляет разграбленные телеги с хлебом, сожженные замки, итог имуществ, взятых под секвестр, и пр.

Слова, которыми он определяет революцию, показывают в нем озабоченность делового человека: революция, по его мнению, была простым перемещением имуществ.

Читая Тэна, можно также подумать, что никогда на свете не проливалось столько человеческой крови. Вся эпоха рисуется у него в каком-то кровавом облаке, населенная одними безжалостными палачами и покорными жертвами. Но статистика будет не за Тэна. Считают, что число жертв террора доходит до одиннадцати тысяч. А между тем известно, что эта цифра была далеко превзойдена при одном взятии Парижа в 1871 году. В три дня было больше расстреляно, нежели сколько гильотинировали революционеры в несколько месяцев. А вспомним еще про великую войну, про нашу борьбу с Германией в 1870 году. Люди свирепо и беспощадно избивали друг друга и посеяли к тому еще — одни семена вековой вражды.

ПИСЬМА

1858

© Перевод Д.Лившиц

ПОЛЮ СЕЗАННУ

Париж, 14 июня 1858 г.

Дорогой Сезанн!

Я немного запоздал с ответом, но, прошу тебя, поверь, тому причиной невероятное стечение обстоятельств, о котором не стану рассказывать, потому что это отняло бы слишком много времени. В городе страшно жарко, просто обливаешься потом. И так как мой поэтический жар обратно пропорционален тому, которым нас оделяет ныне божественный Аполлон, сегодня я ограничусь в своем письме обыкновенной прозой. К тому же, как и г-н Гюго, я люблю контрасты. Поэтому вслед за посланием в стихах посылаю тебе послание в прозе. И вместо того, чтобы усыпить тебя совершенно, только нагоню на себя сон.

Милый друг, сейчас ты услышишь одну чудесную новость — я уже окунул свое тело в воды Сены, — широкой-широкой, глубокой-глубокой Сены. Но здесь нет вековой сосны, здесь нет прохладного родника, где можно охладить божественную бутылку, здесь нет Сезанна с его богатым воображением, с его живостью, с его остроумием! А потому — долой Сену! Да здравствует деревушка Палетта и наши дивные прогулки на берегах Арка!

Париж велик, полон увеселений, величественных зданий, очаровательных женщин. Экс мал, однообразен, убог, полон женщин, которые… (впрочем, боже меня сохрани злословить о жительницах Экса). И несмотря на все это, я предпочитаю Экс Парижу.

Что же влечет меня к нему? Сосны, что колышутся от легкого ветерка, пересохшие ущелья, скалы, громоздящиеся друг на друга, словно Пелион на Оссу, вся эта живописная природа Прованса? Не знаю. Но мое поэтическое чутье говорит мне, что отвесная скала лучше свежевыкрашенного дома, что шум волн лучше шума большого города и что девственная природа лучше природы подправленной и искаженной. А может, это друзья, которые остались там, на берегу Арка, влекут меня в край буйабеса и аиоли? Да, да, дело именно в этом.

Я встречаю здесь столько молодых людей, которые претендуют на остроумие, вечно задирают нос, не могут налюбоваться на свои достоинства, а всех остальных считают дураками, что мне хочется вновь увидеться с теми, кто обладает истинным остроумием и кто, прежде чем бросить камень в соседа, задумается, не заслуживает ли этого он сам. Ну и ну! Я сегодня до ужаса серьезен. Прости мои плоские рассуждения. Видишь ли — когда начинаешь рассматривать мир более пристальным взглядом, замечаешь, что он устроен плохо, и уже не можешь удержаться от философствований. К черту рассудок и да здравствует радость! Как у тебя дела с твоим «предметом»? Ты уже заговорил с ней?

Ах, ветреник, ей-ей, ты вполне способен на это. Молодой человек, вы погубите себя, вы можете наделать глупостей, но скоро приеду я и остановлю вас. Я не желаю, чтобы мне испортили моего Сезанна.

Что ты поделываешь? Купаешься? Кутишь? Рисуешь? Играешь на корнете? Пописываешь стишки? А как твой экзамен? Дела идут? Ты заткнешь за пояс всех учителей. Черт побери, ну и повеселимся же мы потом! У меня самые чудовищные проекты. Это будет колоссально — увидишь.

Как Байль? Как Б…? Как Маргери? Как Б…? Эти четыре индивидуума в высшей степени меня интересуют. После тебя они нравятся мне больше всех. Все четверо — славные малые, у них есть, конечно, свои недостатки, но эти недостатки, подобно родимому пятнышку, подчеркивающему белизну женской кожи, еще более оттеняют их выдающиеся достоинства.

Я закончил свою комедию «Попался, наставничек!». В ней тысяча с чем-то стихов. Придется тебе на каникулах проглотить все это, и ты это проглотишь. Байль тоже. И все остальные. Я буду беспощаден. Тщетно станете вы твердить, что сыты по горло, — я буду подливать вам еще и еще. Я утоплю вас в целом море слов.

Но это не удар в спину. Я честно вас предупредил, и вы можете ответить тем же — соберитесь все вместе и напишите новую «Девственницу», от которой мне тоже не поздоровится. О, господи, и как это под небесным колпаком мог уродиться такой бесталанный малый, как я!

Всем вышепоименованным лицам я напишу в самое ближайшее время.

Не знаю, как это получается, но я совсем не работаю, и тем не менее у меня нет ни минуты свободной.

В этом письме ни о чем не рассказываю, потому что приберегаю материал для Экса. Сегодня у нас 14-е — теперь уже осталось только два месяца. Время идет не очень быстро, но все-таки оно идет. Кланяйся от меня друзьям и твоим родителям. И смотри пришли же, если ты не очень занят, какие-нибудь хорошенькие стишки.

Стихи меня развлекают и доставляют большое удовольствие. Что до меня, то я умер для поэзии на какой-то срок.

Сколько ты получишь отличий! Какие бурные аплодисменты вызовет раздача наград! Ну, а я — уж я-то не намерен загонять себя до полусмерти, словно ломовая лошадь. Я постараюсь получить только одну награду — за сочинение, и если получу ее, с меня довольно. Что делать — не всем дано блистать. В мире столько дураков, что можно без особого позора составить им компанию.

Не хватит ли громоздить глупость на глупость? По-моему, четырех страниц вполне достаточно. Вот подожди — я приеду и тогда уж выложу все мои несуразные мысли — ты просто устанешь слушать.

Итак, дружище, я собираюсь поставить точку. Только что кончил письменную по химии и совсем отупел: ничто так не действует мне на нервы, как химия. Впрочем, все существительные женского рода действуют на меня таким же образом. (Не удержался, чтобы не закончить глупостью.)

До скорого свидания. Твой верный друг.

1859

© Перевод Д.Лившиц

БАТИСТЕНУ БАЙЛЮ

Париж, 23 января 1859 г.

Дорогой друг!

В предыдущем письме я сообщил тебе, что собираюсь в самом скором времени поступить на службу в какое-нибудь ведомство. Это решение было отчаянным, нелепым. Все мое будущее было бы исковеркано, мне предстояло просиживать соломенное сиденье, тупеть, все глубже увязать в болоте рутины. Я смутно предвидел эти грустные последствия и ощущал ту невольную дрожь, какая бывает у человека перед прыжком в холодную воду. К счастью, на краю бездны меня остановили, глаза мои открылись, и я в ужасе отступил, убедившись, как глубока пропасть, увидев грязь и острые камни, которые ждали меня на дне. Подальше от этой казенщины, от этой клоаки! — воскликнул я, а потом, озираясь по сторонам, стал громко кричать, умоляя о совете. Мне ответило эхо, насмешливое эхо, которое лишь повторяет наши слова и, не давая ответа, отсылает наши вопросы обратно, словно говоря, что человек должен рассчитывать лишь на самого себя. Тогда я стиснул руками лоб и принялся думать, напряженно думать. «Жизнь — борьба, — сказал я себе. — Так будем бороться и не отступим ни перед тяжелым трудом, ни перед заботами». Я могу сдать экзамен на степень бакалавра наук, могу поступить в Центральную школу[57] и стать инженером. «Не делай этого! — воскликнул чей-то голос в пространстве. — Горлица не вьет себе гнезда вместе с ястребом, бабочка не собирает нектар с крапивы. Чтобы труд принес плоды, надо, чтобы он был по душе. Чтобы написать картину, прежде всего нужны краски. Твой кругозор не расширится, а, напротив, станет уже. Ты так же не создан быть ученым, как не создан быть чиновником. Ум твой всегда будет убегать от алгебры в какие-то другие сферы. Не делай этого, не делай этого!» И когда с тревогой я спросил, какой же путь мне надлежит избрать, тот же голос ответил: «Послушай, мой совет покажется тебе нелепым, бессмысленным, ты скажешь, что не двигаешься вперед, а пятишься назад. Но в этом мире, дитя мое, есть идолы, которым каждый приносит жертвы, и есть такие ступени, преодолеть которые можно, только помучившись, — иной раз совершенно безрезультатно. Провозгласи себя литератором — и у тебя потребуют диплом бакалавра словесности. Без диплома не обойтись. Диплом — ключ ко всем профессиям. Без него нельзя продвигаться по дороге жизни. Если ты глуп, но у тебя есть это грозное орудие, ты считаешься умным. Если ты талантлив, но учебное заведение не дало тебе аттестата, удостоверяющего твой ум, — ты глуп. За дело, мой мальчик, за дело! Начни-ка снова зубрить: rosa — роза, rosae — розы, и т. д. Вперед, на завоевание драгоценного талисмана! Выручайте, Вергилий и Цицерон! Всего только год, быть может, даже полгода каторжного труда, а потом с укрощенным Гомером и Титом Ливием под мышкой, научившись делать переводы с латыни и греческого на французский и с французского на греческий и латынь, ты будешь во всеоружии и, потрясая вожделенным клочком пергамента, сможешь издать торжествующий возглас: „Я литератор, я литератор!“»

И едва отзвучал этот боевой клич, голос в пространстве умолк.

Дорогой Байль, я бросаю высокий стиль и повторяю тебе языком самой что ни на есть прозаической прозы, что начинаю учить словесность, а как только получу диплом, возьмусь за юриспруденцию. Эта профессия (раз уж профессия необходима) во многом близка моим взглядам. Итак, я решил стать адвокатом, но можешь быть уверен, что уши писателя всегда будут высовываться из-под судейской шапочки. Вот что, ты ведь занимался словесностью самостоятельно, так скажи мне, в каких пределах я должен изучить греческий и латинский, словом, какой минимум знаний необходим для сдачи экзамена. Например, придется ли мне сочинять латинские стихи, делать переводы с французского на греческий и т. д.? Заниматься я буду дома (не смейся, я буду заниматься), а репетитора найму только для того, чтобы он исправлял мои письменные работы. Теперь моя позиция тебе совершенно ясна, и ты можешь в нескольких словах набросать для меня программу действий. С нетерпением жду ответа. Оторвись на минуту от своей книжки, скажи, что проделал с латинским и греческим ты сам, и я полюблю тебя еще больше. — Что до степени бакалавра наук, то я вовсе не отказываюсь от этой мысли. Как только меня примут на факультет словесности, тотчас начну второе сражение — в Сорбонне.

Уверен, что ты одобришь мое решение. Есть лишь один путь к успеху — работа. Я всегда говорил это. Небо послало моего доброго ангела, чтобы меня разбудить, и уж больше я не усну. Это трудная задача, и на некоторое время придется мне распрощаться с чудесными золотыми мечтами, но я верю — они толпой сбегутся на мой зов, когда наступят лучшие времена.

Желаю тебе провести дни карнавала веселее, чем их предстоит провести мне. У меня, очевидно, они будут весьма унылыми. Чувствую себя прекрасно, трубочка моя потихоньку дымит. Желаю, чтобы твое здоровье и твоя носогрейка были не хуже, чем у меня.

Передай поклон родителям. Жму руку.

Твой прилежный друг.

1860

© Перевод Д.Лившиц

ПОЛЮ СЕЗАННУ

Париж, 16 января 1860 г.

Дорогой Сезанн!

Оказавшись обладателем огромной суммы в двадцать сантимов и обдумывая, как наилучшим образом ее истратить, я решил, что этих денег как раз хватит на то, чтобы немного поболтать с тобой. Я заполню четыре странички и, подобно богу, сотворившему мир, скажу: «Это хорошо!»

Читаю Данте, и вот фраза, которую я нашел в песни V «Ада»: «Любовь, любить велящая любимым» — и т. д. И я подумал, что самому богу угодно, чтобы великий поэт оказался прав. Я знаю одного превосходного юношу, который сильно влюблен, и мне бы хотелось, чтобы любовь повелела любить и женщине, которую он любит. Это было бы огромным счастьем для моего друга. По крайней мере, когда Смерть протянет к нему свои острые когти, он сможет сказать: «Я не боюсь тебя, я знал любовь и могу умереть». И, как Виктор Гюго, он воскликнет:

Я нынче в спор вступлю с бегущими годами:

— Бегите, быстрые! Мне больше не стареть!

Что соблазнять меня увядшими цветами?

Цветку моей души вовеки не истлеть[58].

……………………………………………

Недавно у одной знакомой дамы я увидел старинную закоптевшую гравюру. Я не мог оторвать от нее глаз, и восторг мой был оправдан, когда оказалось, что она подписана Грезом. На ней изображена молоденькая крестьянка, высокая, редкостной красоты линий. Настоящая олимпийская богиня, но выражение ее лица так наивно и так мягко, что эта красота почти что превращается в миловидность. Трудно сказать, что в ней лучше, — задорное личико или великолепные плечи. Когда смотришь на нее, испытываешь одновременно нежность и восторженное изумление. Я плохо разбираюсь в рисунке, я не знаю, хороша ли эта гравюра, но знаю одно — она мне нравится. Впрочем, Грез всегда был моим любимцем, и я долго стоял перед офортом, обещая себе влюбиться в оригинал, если только у подобного портрета, который, конечно, является мечтой автора, может найтись оригинал.

Ты знаешь Ронсара? Должно быть, нет. Вот стихи этого поэта:

Пойдем, возлюбленная, взглянем

На эту розу, утром ранним

Расцветшую в саду моем.

Она, в пурпурный шелк одета,

Как ты, сияла в час рассвета

И вот уже увяла днем.[59]

И подумать только, что г-н Депрео осмелился критиковать человека, способного написать такие стихи! Буало! Евнух! Поэт, который замечает в стихе только цезуру и рифму. Как прекрасно сказал Альфред де Мюссе: автор «Налоя»[60] вместо нектара, которым угощали нас поэты средневековья, потчевал своих читателей «остуженным лекарственным отваром».

Париж представляет печальное зрелище. Он похож на угрюмую дуэнью или на картину божественного Шайяна[61] — бессмертного изобретателя бессмертного навоза. Земля покрыта грязью, небо — тучами, дома — уродливой краской, женщины — косметикой всех расцветок. У всех здесь лица скрыты под масками. И если сорвать с человека маску, то, быть может, под ней окажется не настоящее его лицо, а вторая маска. О, господи, ну и фразы! Я совсем зарапортовался. А ведь я просто хотел сказать, что погода плохая, а карнавал в самом разгаре.

Я уныл, как погода, а потому рассуждаю так же, как, вероятно, мог бы рассуждать какой-нибудь портрет великолепного Шайяна — великолепного автора твоего портрета. Ах, помнишь ли ты желтизну, обесцвечивавшую твои щеки, и серый тон, лежавший на твоем челе, словно та серая туча, какою романисты, когда они под хмельком, окутывают чело своих серых героев. Ах, помнишь ли ты те милые вещицы, которые украшали комнату вышеупомянутого Шайяна и, хрупкие, как розы, оказались столь же недолговечны. О, мошенник! Ему, этому великому художнику, посчастливилось написать твой портрет, да еще недурными красками… да еще безвозмездно!

Так вот, мне грустно, но я делаю вид, что смеюсь. Ах, если бы Юпитер, Иисус, бог, — словом, Высшее Существо, как бы оно ни называлось, отдало мне на миг свое могущество! Каким радостным сделал бы я этот бедный мир! Я вернул бы на землю прежнее галльское веселье! Я увеличил бы емкость бутылок и сделал бы сигары длиннее, а трубки глубже. Табак и вермут не стоили бы ни гроша, молодость стала бы царицей, — и чтобы весь этот мир стал царем, я упразднил бы старость. Я сказал бы бедным смертным: «Пляшите, друзья мои, жизнь коротка, а в гробу уже не пляшут. Ветка склоняется к вам, срывайте же плоды. Долой чванных, долой завистливых, долой серых и заурядных, и давайте пошлем все ко всем чертям!» А несчастные влюбленные! Как бы я обласкал их, как горячо стал бы покровительствовать им! Я бы сделал леса гуще, траву зеленее, а деревья тенистее. Тот, кто не пожелал бы любить, был бы осужден на смерть, а самые верные любовники стали бы носить цветок в петлице. Каждый нашел бы себе подругу. Рождалось бы ровно столько мужчин, сколько женщин, и все мальчики и девочки, предназначенные в будущем друг для друга, появлялись бы на свет с одинаковым родимым пятнышком, которое могло бы помочь им распознать друг друга в людской толпе. И я сказал бы им, нашим дорогим влюбленным, то же самое, что «Влюбленная» сказала Одетте. Я ознаменовал бы свое превращение в божество неким актом справедливости. Потом я нашел бы себе подругу, отрекся от власти, и мы ушли бы вдаль, ступая по цветам и подставляя лицо солнцу.

Жму руку. Твой друг.

Сам не знаю, что я тут наболтал. Пиши мне и не скупись на слова.

БАТИСТЕНУ БАЙЛЮ

Париж, 20 февраля 1860 г.

Дорогой друг!

Недавно написал тебе письмо, которое должно было прийти в Марсель в среду на первой неделе великого поста и, как видно, разминулось с твоим. Надеюсь, что г-н Мобер исправно вручил его тебе. Сегодняшнее посылаю на адрес нового доверенного лица, которое ты мне указал, и для большей верности еще раз сообщаю, что переменил квартиру и что отныне ты можешь мне писать на улицу Нев-Сент-Этьен-дю-Мон, № 21.

У меня сейчас мало времени, поэтому прежде всего попытаюсь убедить тебя в том, что единственная причина моего молчания — лень, а затем отклонить обвинение в чрезмерной скрытности.

По-видимому, ты решил, что твои письма мне наскучили и что именно поэтому я и не отвечаю тебе. Ну, знаешь, это мне следовало бы возмутиться таким предположением. Разве прошлой весной, когда я писал тебе письмо за письмом, а получал какие-нибудь десять строчек в месяц, мне хоть раз довелось сказать тебе подобную глупость? Повторяю, после четверга — дня всех святых во мне произошла большая перемена. Я и прежде был ленив, но моя лень была скорее сродни мечтательности, любви к прекрасному. Теперь совсем другое. Теперь я ленив тупо, как ленивы все кругом, потому что устаю от работы и предпочитаю этой работе все — даже скуку. Это не значит, что у меня не бывает хороших дней и плохих дней, дней радости и дней грусти, но когда мне весело, я хохочу и ношусь по улицам, убегая от пера и бумаги, а когда грустно, дуюсь, забираюсь, как медведь, в свою берлогу, смакую собственную скуку и навожу скуку на других. В такие часы я не думаю о вас, друзья мои, а если и думаю, то лишь сокрушаясь, что вас здесь нет, и вспоминая наши веселые прогулки, которые, — увы! — быть может, не повторятся. И я оттягиваю со дня на день каждое письмо — потому что мне хочется поделиться с вами слишком многим, чтобы рассказывать что-нибудь одно, и еще потому, что мне и самому противны те избитые фразы, какими я вас угощаю в последние три года. Вот в чем причина моего молчания, и ты сошел с ума, если вздумал усомниться в моей дружбе только из-за задержки моих дурацких изречений и более или менее ребяческих рассуждений о любви, об идеальном и реальном. Вся эта писанина начинает мне надоедать. Все чаще я замечаю, что перо лишь крайне несовершенно выражает мои мысли и ощущения. Я сержусь на него за это несовершенство и не раз с гневом швырял его на стол. В письмах мне удается сказать вам все, кроме того, о чем бы хотелось поговорить. Мне хотелось бы раскрыть перед вами сердце, описать все те высокие и благородные чувства, которые его волнуют — дружбу, любовь, ощущение прекрасного, — и тем самым увеличить ваше уважение и навсегда привязать вас к себе тесными узами симпатии. Но я бессилен: нужная фраза ускользает, а ее место сейчас же занимает какая-нибудь нелепость. Иной раз тому причиной любовь к форме: она одерживает верх и заставляет ради какого-нибудь красивого оборота вычеркнуть слова, рвущиеся из сердца. А иногда это делается, чтобы блеснуть парадоксом и изобразить веселость, которой я вовсе не чувствую. В такие минуты я проклинаю ремесло писаки и говорю себе, что средства, годные для толпы, не могут удовлетворить меня в общении с вами. Я отодвигаю бумагу, мне уже не хочется писать вам, и я думаю о том, что одно долгое рукопожатие, когда вы приедете сюда, скажет больше, чем все те прекрасные слова, какие я смог бы вам написать.

Что до моей чрезмерной скрытности, то, право же, дело не в ложной гордости и не в отсутствии доверия. Когда на заре жизни мы встретились и, влекомые какой-то неведомой силой, взялись за руки, клянясь никогда не расставаться, никого из нас не интересовало, богат или беден его новый друг, какова его домашняя обстановка. Нас волновало одно — богатство сердца и ума, а главное — будущее, наше будущее, которое представлялось нам тогда таким блестящим. Словом, мы узнали друг друга, и этого нам было довольно. Потом мы стали старше, но, по-прежнему забывая о материальных потребностях, продолжали, как прежде, изливать друг другу душу, не вспомнив о том, что у нас есть и тело. И вот теперь внезапно мы заметили, что в нас два существа: одно — сплошное чувство и второе, напротив, — сплошная материя. Первое — наш друг, с которым мы давно и хорошо знакомы, а второе заявило о себе только вчера; оно хочет есть и велит нам работать ради куска хлеба. Вот эту-то часть моего «я», неизвестную моим друзьям, я и продолжал скрывать от них скорее по привычке, чем по какой-либо другой причине. Впрочем, я прекрасно понимаю твое желание узнать меня целиком. Во мне тоже проснется такое любопытство, когда ты начнешь жить самостоятельно и познакомишься с материальной стороной жизни. Могу в двух словах ввести тебя в курс моих дел: мне двадцать лет, а я все еще сижу на шее у матери, которой еле удается прокормить самое себя. Чтобы заработать на хлеб, я вынужден искать работу и пока еще не нашел ее, но надеюсь скоро найти. Итак, вот мое решение: зарабатывать на жизнь, — все равно как, и, чтобы не распроститься с мечтами, заниматься будущим по ночам. Борьба будет длительной, но она не пугает меня. Я чувствую в себе нечто, и если это «нечто» действительно существует, оно не может не заявить о себе рано или поздно. Итак, долой воздушные замки!! Да здравствует железная логика! Зарабатывать на хлеб прежде всего, а потом будет видно, что во мне есть, — может, много, а может, ничего. И вот тогда, если я ошибся в себе, — продолжать зарабатывать на пропитание незаметным трудом и пройти со своими слезами и мечтами по этой бедной земле, как проходят по ней столько других.

Есть один щекотливый вопрос, которого я все же хочу коснуться. Несколько раз, и в последнем письме тоже, ты намекал на то, что можешь предоставить свой кошелек в мое распоряжение. Должно быть, кошелек этот набит не очень туго. Карманные деньги лицеиста! Боюсь, что их еле хватает даже на самые скромные развлечения! К тому же все необходимое мне дает моя мать, и если бы излишнее не было порой важнее необходимого, я не мог бы жаловаться на недостаток денег. Так или иначе, но мне показалось, что ты предлагал мне денег, и я отвечаю вполне откровенно: если они у тебя есть, не так уж много, но столько, что ты можешь ими поделиться, не ущемляя при этом твоих родителей, я принимаю их в качестве займа. — Мое молчание по этому поводу могло бы тебя обидеть, а кроме того, я испугался, что если, рассказав тебе все о своих делах, я откажусь, ты сочтешь меня чересчур самолюбивым.

Теперешняя моя жизнь такова: квартира, в которой поселилась моя мать, чересчур мала, и я снимаю меблированную комнату. Здесь я много скучаю, немного работаю, а по временам читаю Монтеня, чья мягкая и терпимая философия мне очень по душе.

Если ты задержишься с ответом, я отправлю тебе еще одно послание. Жду Сезанна и надеюсь, когда он будет здесь, вновь обрести мою былую веселость.

Передай поклон родителям. Жму руку.

Твой друг.

ПОЛЮ СЕЗАННУ

Париж, 3 марта 1860 г.

Дорогой Поль!

Не знаю почему, но у меня дурные предчувствия по поводу твоего приезда, я хочу сказать — по поводу более или менее близкого срока твоего приезда. Быть рядом с тобой, вместе одеваться по утрам, как в былые времена, с трубкой в зубах и со стаканом в руке, — все это кажется мне таким чудесным, таким невероятным, что бывают минуты, когда я спрашиваю себя, не сон ли все это и правда ли, что моя мечта может сбыться. Наши надежды так часто бывают обмануты, что когда хоть одна из них близка к осуществлению, мы удивляемся и никак не можем этому поверить. Не знаю, с какой стороны подует ураган, но чувствую, что над моей головой собираются тучи. Ты два года сражался, чтобы дойти до той точки, на которой находишься сейчас, и мне кажется, что после стольких усилий победа не дастся тебе в руки без нескольких новых сражений. Взять хотя бы достойного г-на Жильбера, который выпытывает у тебя твои планы и советует остаться в Эксе. Ну конечно, учитель огорчен, видя что от него ускользает ученик. С другой стороны, твой отец собирается поговорить с вышеназванным Жильбером, посоветоваться с ним, и это совещание неизбежно приведет к отсрочке твоей поездки до августа месяца. Я падаю духом, я весь дрожу при мысли, что могу получить письмо, в котором ты, с тысячью возгласов сожаления, сообщишь об изменении даты приезда. Я уже привык считать, что конец марта будет и концом моей скуки, и мне было бы очень тяжело оказаться в эти дни одному — ведь запас моего терпения к тому времени уже иссякнет. Впрочем, давай следовать золотому правилу: будь что будет. И посмотрим, что нам принесет течение событий, удачу или неудачу. Если опасно питать чересчур большие надежды, то уж совсем глупо заранее во всем отчаиваться; в первом случае рискуешь разочароваться, и только, во втором — впадаешь в беспричинную тоску.

Ты задал мне странный вопрос. Разумеется, здесь, как и повсюду, вполне можно работать — была бы охота. Париж, кроме того, предоставляет тебе такое преимущество, какого не найти ни в каком другом городе, — это музеи, где можно учиться на картинах великих мастеров с одиннадцати до четырех часов дня. Вот как ты сможешь распределить свое время. С шести до одиннадцати будешь сидеть в мастерской и писать с живой натуры; потом завтрак, а потом, с двенадцати до четырех, будешь копировать любой приглянувшийся тебе шедевр в Лувре или Люксембурге. Получается девять часов работы; думаю, что этого довольно и что при таком распорядке дня ты не замедлишь сделать успехи. Как видишь, весь вечер у нас останется свободным, и мы сможем употребить его на что угодно, без всякого ущерба для занятий. А по воскресеньям мы полностью принадлежим себе и отправляемся за несколько лье от Парижа; пригороды здесь очаровательны, и если тебе захочется, ты набросаешь на холсте деревья, под которыми мы будем завтракать. Каждый день я строю чудесные планы и надеюсь их осуществить, когда ты будешь здесь: я мечтаю о поэтическом труде, том труде, который так полюбился нам с тобой.

Да, я ленив, когда речь идет о труде бессмысленном, о работе, которая утомляет тело и притупляет ум. Но искусство, заполняющее душу, приводит меня в восторг, и очень часто, небрежно развалясь на диване, я как раз и работаю усерднее всего. Есть множество людей, которые не понимают таких вещей, но пусть уж кто-нибудь другой возьмется разъяснять им это. — Мы уже не мальчишки, мы должны думать о будущем. Работа, работа — вот единственный путь к успеху.

Что до презренного металла, то несомненно одно: при 125 франках в месяц не очень-то разгуляешься. Сейчас я подсчитаю тебе твои расходы. Комната — 20 франков в месяц; завтрак —18 су и обед — 22 су, стало быть, 2 франка в день, то есть 60 франков в месяц; прибавим сюда 20 франков за комнату, получится 80 франков в месяц. Кроме того, тебе придется платить за мастерскую; в мастерской Сюиса[62] — это одна из самых дешевых, — кажется, берут 10 франков; затем я считаю 10 франков за холст, кисти, краски — вот уже 100 франков. Остается 25 франков на стирку, освещение, на тысячу непредвиденных мелких нужд, на табак, на разные скромные развлечения. Как видишь, денег тебе хватит только на самое необходимое, и, уверяю тебя, я ничего не преувеличиваю, скорее даже преуменьшаю. Впрочем, это послужит тебе хорошей школой, ты узнаешь цену деньгам и увидишь, что умный человек всегда может выпутаться из затруднительного положения. Чтобы не слишком тебя запугать, повторяю — все необходимое у тебя будет. — Советую показать отцу вышеприведенный расчет, быть может, унылая реальность этих цифр заставит его малость раскошелиться. — Кроме того, ты сможешь здесь немного подработать. Этюды, написанные в мастерской, а главное, копии, сделанные в Лувре, нетрудно будет продать; даже если ты будешь делать по одной копии в месяц, это заметно увеличит сумму, предназначенную на развлечения. Все дело в том, чтобы найти продавца, и надо только хорошенько поискать. — Приезжай смело, — хлеб и вино обеспечены, значит, можно спокойно отдаться искусству.

Да, все это проза, скучные подробности быта, но так как они касаются тебя и к тому же полезны, то, я надеюсь, ты меня простишь. Это окаянное тело иной раз очень мешает: вечно таскаешь его с собой и вечно ему что-нибудь нужно. То ему надо есть, то ему холодно, то еще что-нибудь, а душе, которой хочется говорить, вечно приходится молчать и прятаться, чтобы только угодить этому тирану. К счастью, удовлетворяя свои потребности, мы не так уж этим недовольны.

Ответь мне хотя бы около 15-го, чтобы меня успокоить, и сообщи о новых неожиданных казусах, которые могут возникнуть. И, уж во всяком случае, напиши накануне отъезда, сообщи день и час прибытия. Я встречу тебя на вокзале и немедленно повезу в кафе, где ты позавтракаешь в обществе твоего ученейшего друга. — Как-нибудь напишу еще. — Недавно получил письмо от Байля. Если увидишь его до отъезда, возьми с него слово, что он приедет к нам в сентябре.

Жму руку. Кланяйся родителям.

Твой друг.

БАЙЛЮ

Париж, 17 марта 1860 г.

Дорогой Батистен!

По временам я сержусь на себя за свою постоянную тоску. Я понимаю, что это глупо, и доказываю себе, что сам создаю свои горести. У меня лучшая из матерей, и, кроме того, мне посчастливилось встретить в этом враждебном и грязном мире двух друзей, которых я люблю. Сколько людей считали бы себя счастливцами, обладай они половиной этих благ! Сколько людей замкнулись бы в кольце чистой дружбы, не пытаясь искать чего-то, не придумывая желаний, быть может, неисполнимых! Стало быть, моя доля — это щедрая доля, а я еще недоволен и принимаю ее как должное, как нечто такое, что дано каждому на этой земле. Я чувствую себя одиноким, я почти забываю, что у меня есть мать, есть друзья, и я оплакиваю свое одиночество, я спрашиваю себя, зачем нужны все эти горести, в чем смысл моего существования. Я укоряю небо за то, что оно сотворило нас такими, и недоволен тем, что тело всегда скрывает душу человека. Мой сосед с улыбкой приветствует меня, а мне кажется, что на языке у него мед, но в сердце яд; мой пес ласкается ко мне, а я вижу, что его зубы готовы укусить; моя любовница целует меня и клянется в вечной любви, а мне чудится, что в эту самую минуту она задумала изменить мне. Что делать? Такова постоянная моя мука. Мне кажется, я был бы вполне счастлив, если бы души близких людей были обнажены передо мною. Когда моя любовница лежит рядом со мной, я прикладываю ухо к ее губам и слушаю ее дыхание, но ее дыхание ничего не говорит мне, и я прихожу в отчаяние. Я кладу голову ей на грудь, ощущаю ее трепет, слышу глухие удары сердца, и бывают минуты, когда мне кажется, будто я научился понимать этот язык, но нет, это просто шуршит батист, и я прихожу в отчаяние. Вот истинная причина моего уединения. В окружающей меня толпе я не вижу ни одной души, это только бренные оболочки, и, страдая от своего ужасного одиночества, душа моя становится все более печальной. Сколько раз я проклинал небо за то, что оно создало нас такими, что оно допустило эту вечную ложь и скрыло сущность под обманчивой внешностью. Что мне в красоте сосуда, если его содержимое дурно пахнет? И кто может убедить меня, что оно благовонно? Я преклоняюсь перед формой, красота для меня — все. Но не надо смешивать: эта любовь к линиям — всего лишь любовь художника; картина, статуя, все неодушевленные предметы имеют ведь лишь одно достоинство — их внешнюю, материальную красоту; но пусть мимо меня пройдет живая Венера Милосская, — быть может, я упаду к ногам этой копии прославленной статуи, но — я уверен — душа моя отвернется от нее. Я убежден, что эта прекрасная женщина лжива; насколько прекрасно тело, настолько же уродлива та сила, которая его одушевляет; эти красивые большие глаза лгут, эти прелестные губы лгут, эти груди, эти божественные очертания — все это совершенное тело лжет. — Вот тот червь, который подтачивает меня изнутри, и нет ни одного приятного ощущения, которое бы он не отравил мне своей нечистой слюной. И даже вас, друзья мои, — бывали случаи, когда он осквернял даже вас; если он не нападал открыто на вашу дружбу ко мне, если не пытался хотя бы незначительными мелочами отдалить меня от вас, то он приходил и нашептывал, что, как и все другие, вы мне лжете. Только бы моя откровенность не обидела вас; лучше пожалейте меня и, когда вы будете здесь, постарайтесь меня излечить. Постоянно быть рядом друг с другом и совсем не знать друг друга, ограничиваясь лишь банальным обменом банальными словами, — такова человеческая жизнь. Никогда, никогда не иметь возможности слить свою душу с другой душой! Испытывать экстаз нежности, любовные восторги, но не знать, разделяют ли их с тобой! Сжимать любовницу в объятиях, содрогаться в едином порыве плоти, но если содрогнулась и душа твоя, так никогда и не узнать, ответила ли тебе ее душа! Ах, почему нельзя раскрыть эту грудь, дышащую негой, почему нельзя добраться до сердца и взглянуть, участвует ли и оно также в этом любовном объятии! — Человек один, да, он один на земле. Повторяю, мы видим лишь то, что зримо глазом, и каждый день все больше и больше убеждает меня в том, что вокруг нас пустыня.

С некоторых пор я испытываю другое огорчение. Когда, устав от одиночества, я призываю ласковую утешительницу Музу, она уже не спешит на мой зов. Прежде, когда я брался за перо, меня охватывало такое чувство, словно некое дружески расположенное существо реяло вокруг меня; этот дух, это дыхание являлось для меня как бы душой, не скрытой никакой телесной оболочкой; я верил ему, мне и в голову не приходило заподозрить его во лжи. Я уже не был один, сомнения исчезали, и это утешало меня, и я с радостью писал все, что подсказывал мне мой добрый гений. Увы, теперь не то; когда я пишу, рядом со мной никого нет. Муза на время покинула меня, я остался один и пишу дурные стихи, а потом с отвращением рву все, что написал. Тщетно напрягаю я свой ум — мысль перестала быть отчетливой, какая-то пелена закрывает образы, которые я хочу передать, стих потерял силу, ясность, а если у меня и бывают озарения, промежутки между ними длинны и скучны. Нельзя сказать, чтобы во мне умерло вдохновение; в часы размышлений ум мой работает все так же плодотворно, а воображение все так же богато. Мне не хватает лишь способов выражения: я не умею правильно построить сюжет, не владею техникой стиха. Или, вернее, мне не хватает моей Музы — этого духа, который диктовал мне прежде, а теперь оставил меня одного с моими слабыми возможностями. К счастью, это лишь переходный период — так говорит мне внутреннее чувство. И порой мне даже кажется, что так лучше. Искусство по-прежнему меня волнует, я понимаю, я чувствую прекрасное, и если я рву свои стихи, стало быть, они не удовлетворяют меня, стало быть, я сознаю, что должен, что могу писать лучше. Все дело в том, чтобы найти это лучшее; обладая мужеством, человек непременно добьется своего, особенно, если он знает, чего хочет. — И все же те часы, когда поэт сомневается в себе, — грустные часы. Тайная борьба с непокорной Музой иной раз повергает его в безысходное отчаяние. Бывают минуты, когда все, что я написал, кажется мне незрелым и никуда не годным, когда все мысли, все планы на будущее представляются жалкими и ничтожными. Я ощущаю огромную потребность в том, чтобы меня ободрили; я не вымаливаю похвалы, но если бы одно из моих творений вышло в свет и, наряду со справедливыми упреками, кто-нибудь сказал бы, что я могу без страха продолжать свой путь и что предчувствия не обманули меня, мне кажется, я стал бы работать лучше. Вечно оставаясь никому не известным, неизбежно начинаешь сомневаться в своих силах; ничто так не возвышает мысль автора, как успех. Как бы там ни было, чтобы приобрести известность, надо работать и работать; я молод, и если последние несколько месяцев, полные тревог и разочарований, причинили мне вред, все же они не могли полностью заглушить во мне поэзию. Я чувствую, как она трепещет во мне; нужен лишь один удачный день, одно радостное событие, и она расцветет снова. Я очень рассчитываю на приезд Сезанна.

Я уже долго говорю о себе и, хотя знаю, что тебе это интересно, не хочу посвящать своей особе все восемь страниц. Мне известно, что в твоей душе давно уже идет поединок между искусством и математикой. Иногда ты восхищаешься искусством и проклинаешь алгебру, иногда математика одерживает верх, а искусство, не исчезая полностью, остается в твоих письмах лишь как уступка моему званию поэта. Этот поединок в высшей степени меня занимает, я следил за ним с наслаждением хирурга, экспериментирующего in anima vili[63], как вдруг вспомнил, что ведь это anima vili (не ручаюсь за свою латынь) — мой близкий друг, один из тех единственных друзей, которые и придают слову «друг» какой-то смысл в моих глазах. Поэтому я считаю, что должен прекратить наблюдения и высказать все, что я об этом думаю. Не буду спорить о том, что важнее, — искусство или математика: моя цель — несколько успокоить друга и примирить обе враждующие стороны. Был момент, когда я уже решил, что ты спасен, — ты сам мельком упомянул о том пути, который я и собираюсь тебе предложить. В одном из писем ты сказал: «Человек должен уметь заниматься математикой, как поэт, как философ». Другими словами: «Я наконец понял поэзию и философию науки и не стану больше задерживаться на тех ученических мелочах, которые составляют радость педантов; я буду рассматривать человеческий ум, который борется за познание законов, управляющих миром, и открывает их с помощью науки; буду рассматривать человеческий ум, который борется за познание истины и находит ее с помощью науки; ведь наука, как некое грандиозное целое, тоже обладает своей поэзией и своей философией, и поскольку я терзаюсь, испытывая потребность в прекрасном и не имея возможности всецело отдаться искусству в собственном смысле слова, я буду искать это прекрасное, этот идеал в науке». — Твое рассуждение было правильно, все положения, которые ты выдвигал, были справедливы, я уже радовался, видя, что успех обеспечен и проблема разрешена, как вдруг последнее твое письмо снова нарушило мой покой. Оказывается, борьба не кончена, и, более того, она заставила тебя усомниться в нашей дружбе; ибо вот одна из твоих фраз: «Когда вы увидите, что я не способен как-то выразить себя в искусстве — и в живописи, и в поэзии, — вы, наверное, сочтете меня недостойным вас». Как мог ты счесть нас сухарями, способными отказать тебе в дружбе единственно по той причине, что ты не станешь нашим коллегой! Разве порядочные люди — только художники и поэты? Уж скорей это мы могли бы сказать: «Когда ты увидишь, что мы не способны создать себе положение, ты, наверное, решишь, что два жалких представителя богемы — маляр и рифмоплет — недостойны твоей особы». Знаю, что эта фраза приведет тебя в негодование, но такое же действие оказала на нас твоя, и я не могу не отомстить за столь грубое оскорбление. — Впрочем, я отвлекся от темы. Я остановился на том, что, увидев возможность полюбовного соглашения между искусством и математикой, ты вдруг ушел куда-то в сторону. И вот мой совет: в течение тех шести месяцев, которые тебе еще предстоит провести в лицее, иди по тропе, которую ты уже открыл, — изучай математику, как поэт и философ. А потом, когда будешь свободен, еще раз загляни в себя и выбери ту дорогу, которая покажется тебе более привлекательной; но смотри обдумай этот проект хорошенько: самое трудное — повернуть назад, когда ты уже в пути.

Перечитал написанные шесть страниц и нахожу в своей прозе те же недостатки, какие вижу и в своих стихах. Я говорю то, что хочу сказать, но говорю плохо. По-моему, у меня мало экспрессии, переходы от одной мысли к другой чересчур тяжеловесны. — Боже мой, до чего я постарел! Я далеко не пресыщен — пресыщены только дураки, — и все же голова моя клонится долу под тяжестью повседневных наблюдений. Зато когда сквозь грустные мысли вдруг пробивается свежее воспоминание о наших чудесных каникулах, у меня бывает такое ощущение, словно свежий ветерок ласково касается моего лба. Это прекрасное воспоминание, этот ангел с золотыми крыльями приносит мне нежную ласку, и только он один умеет отогнать черные думы своей улыбкой; мне кажется, Муза снова придет на мой зов, если я позову ее затем, чтобы описать одно из приключений, которые все еще так приятны, так милы моему сердцу. Быть может, я осуществлю это намерение и попытаюсь сделать нечто вроде «Паоло»[64] в стихотворной поэме под названием «Эфирная».

Недавно получил письмо от Сезанна. Он пишет, что его маленькая сестренка больна и он приедет в Париж не раньше начала следующего месяца. Значит, вы еще сможете встретиться во время пасхальных каникул. Выпейте напоследок по доброму стаканчику вина, выкурите по трубочке, и дай ему слово, что присоединишься к нам в сентябре. Тогда мы сможем образовать созвездие, в котором звезды, правда, будут малочисленны и бледны, но которое засверкает благодаря силе их единения. Как говорит старина Сезанн — наши мечты, наши философские рассуждения будут бесподобны. Я жду этих дней, как самых счастливых, и надеюсь, что не обманусь в своих ожиданиях.

Ты просишь меня рассказать подробности относительно моего устройства на службу, и я готов удовлетворить твое любопытство — дружеское и вполне законное. Место, которое я ищу, — это первое попавшееся место, вот и все. Поскольку, собираясь поступить в то или иное ведомство, я не связываю с ним мыслей о своей будущности, мне совершенно все равно, что данное ведомство может дать мне в этом отношении. Тысяча двести франков в год — вот все, что требуется, а есть там надежды на продвижение или нет, мне безразлично. Готов повторять без конца — должность является для меня лишь средством заработать на хлеб; пусть она будет самой скромной, лишь бы мне хватило на жизнь. Ни на одну секунду я не связываю с ней мысли о своей будущности. Так как, рассчитывая только на Музу, можно умереть с голоду, не успев прославиться, надо искать заработок на другом поприще, но основой моего будущего положения я по-прежнему считаю поэзию.

Возможно, что вторая половина моих планов окажется несбыточной мечтой. Что ж, тогда мне останется скромная должность, чтобы иметь кусок хлеба, и я до конца буду верен своему девизу: «Все или ничего». Могу еще сказать, что эту должность я ищу в каком-нибудь таком ведомстве, которое требует энергичной деятельности, например, в управлении надзора, и, может быть, через несколько дней получу место на железной дороге, где веду переговоры.

Жду от тебя письма к началу апреля, — ты напишешь его во время каникул, в Эксе. А я напишу тебе уже после того, как приедет Сезанн. Впрочем, это будет очень скоро. — Не забудь сообщить мне кое-какие подробности относительно Экса и его обитателей.

Кланяйся родителям.

Жму руку. Твой друг.

Советую тебе читать и изучать Монтеня. Мне очень по душе его философия, и я уверен, что тебе она понравится не меньше. Обрати особое внимание на главу: «О воспитании детей». Какая это пощечина нашему классическому образованию!

ПОЛЮ СЕЗАННУ

26 апреля 1860 г.

7 часов утра.

Дорогой старина!

Готов без конца твердить одно и то же: не думай, что я стал педантом. Всякий раз, как мне хочется дать тебе какой-нибудь совет, я колеблюсь, спрашиваю себя, нужно ли это, не надоест ли тебе слушать, как я вечно ору: сделай то, сделай это. Я боюсь, как бы ты не рассердился, боюсь, что мое мнение может разойтись с твоим и это расстроит нашу дружбу. Что делать! Должно быть, я совсем спятил, если мне приходят на ум такие вещи, но я страшусь малейшего пустяка, который мог бы встать между нами. Скажи мне, повтори снова и снова, что принимаешь мои советы как советы друга, что не сердишься, когда они идут вразрез с твоей точкой зрения, что я для тебя все тот же весельчак и мечтатель, который так любил поваляться рядом с тобой на травке, с трубкой в зубах и со стаканом в руке. — Мои слова диктуются только дружбой; мне легче живется, когда я хоть немного участвую в твоих делах, болтаю с тобой, пишу тебе длинные письма, строю воздушные замки. Но, бога ради, не думай, что я хочу навязать тебе линию поведения. Из всего, что я тебе скажу, прими лишь то, что тебе подойдет, что тебе понравится, а над остальным можешь посмеяться, даже не давая себе труда возразить мне.

Ну вот. Теперь мне не так страшно приступить к разговору о живописи.

Когда я вижу картину — а мне ведь удается разве только отличить белое от черного, не более, — я, разумеется, не могу позволить себе судить о технической стороне дела. Я ограничиваюсь тем, что говорю, нравится ли мне сюжет, вызывает ли у меня картина в целом мечты о чем-то хорошем, возвышенном, ощущается ли в композиции любовь к прекрасному. Одним словом, не касаясь вопросов ремесла, я говорю только об искусстве, о мысли, лежащей в основе создания художника. И, мне кажется, — я поступаю правильно: ничто так не противно мне, как восторженные восклицания так называемых ценителей, которые, нахватавшись в мастерских художников разных технических терминов, с апломбом выпаливают их, точно попугаи. Другое дело ты; зная по опыту, как трудно с помощью красок воплотить на холсте свою идею, ты, конечно, много внимания уделяешь именно технике, ты любуешься тем или иным мазком кисти, тем или иным удавшимся оттенком, и т. д. и т. д. Это естественно; фантазия, искра — все это есть в тебе самом, и ты ищешь форму, которой у тебя нет и которой ты искренне восхищаешься всюду, где бы ты ее ни нашел. Но будь осторожен: форма — это еще не все, и, независимо ни от чего, идея должна быть для тебя выше формы. Сейчас я поясню свою мысль: картина должна быть для тебя не только совокупностью растертых красок, наложенных на холст, ты не должен все время доискиваться, в результате какого именно технического приема был получен данный эффект; нет, ты должен увидеть творение в целом и задать себе вопрос, получилось ли оно таким, каким ему надлежало быть, является ли данный художник истинным художником. Ведь в глазах толпы почти нет разницы между мазней и шедевром. И там и здесь есть белое, красное, мазки кисти, холст, рама. Различие лишь в том неуловимом, в том безымянном, что может обнаружить только человек со вкусом. Вот это неуловимое «нечто», это особое отношение художника к миру ты я должен искать прежде всего. А потом можешь пытаться рассмотреть его манеру, можешь заняться ремеслом. Но повторяю еще раз, прежде чем начать копаться в этой, так сказать, материальной стороне дела, в этих вонючих красках, в этом грубом холсте, прежде всего ты должен так настроить свою душу, чтобы возвышенная гармония, чтобы благородная мысль, которые пронизывают шедевр и окружают его каким-то божественным ореолом, — чтобы они унесли тебя на небо. — Я далек от того, чтобы презирать форму. Это было бы глупо, потому что без формы можно быть великим художником только для себя, но не для других. Ведь именно форма утверждает идею, и чем возвышеннее идея, тем возвышеннее должна быть и форма. Ведь только благодаря форме художника понимает и оценивает зритель, и эта оценка бывает благоприятной лишь в том случае, когда форма совершенна. Воспользуюсь таким сравнением: если бы мне вздумалось поговорить с немцем, я бы пригласил переводчика, но если бы не было немца, с которым мне бы хотелось поговорить, переводчик оказался бы лишним. Переводчик — это форма, немец — мысль. Без формы я бы не мог понять мысль, но если нет мысли, не нужна и форма. Я хочу сказать, что техника ремесла — это все и ничего; что необходимо ею овладеть, но никак нельзя забывать, что отношение художника к миру не менее существенно. Словом, это два элемента, которые недействительны врозь, а вместе составляют некое грандиозное целое.

Впрочем, это относится не к тебе. Если у тебя есть талант, во что я твердо верю, тебе незачем устанавливать разграничения, которые я только что сформулировал, разумеется, несколько примитивно. Гений рождается со своей мыслью и со своею собственной, своеобразной формой. Эти две стороны не могут быть отделены друг от друга без того, чтобы человек не сделался или, по крайней мере, не показался полнейшим ничтожеством. Особенно заметно это бывает в тех случаях, когда господствует только мысль; бедный великий человек причисляется тогда к категории непонятых; тщетно душа его предается мечтам, она не может поделиться ими с окружающими, он смешон и несчастен. Когда же налицо только форма, человек, владеющий ею, не обладая при этом мыслью, иной раз добивается успеха, и тогда его пример становится особенно опасным. Я подхожу наконец к живописи коммерческой, к которой как-то обещал тебе вернуться; все предшествующее было лишь длинным вступлением, а вот сейчас я скажу тебе то, что хотел сказать. Для художника-дельца идея не существует; чтобы создать что-нибудь ценное с точки зрения искусства, он пишет чересчур быстро. Для него это ремесло, способ прокормить детей — не более. Но суть в том, что этот горе-художник, не обладающий идеей, чаще всего владеет формой, — вот почему для коммерсантов его картины являются самой настоящей ловушкой. Все кругом вынуждены признать, что это красиво, и, не вникая глубже, начинают восхищаться недостойным того произведением, быть может, даже подражать ему. Я знаю, что на удочку попадаются только глупцы, но не сердись, если я напуган, — пусть мой страх неоснователен, — и если я скажу тебе, как друг: «Берегись. Думай об искусстве, о высоком искусстве, не заботься о форме, ибо одна форма — это живопись для коммерции; вдумайся в идею, воплощай прекрасные мечты, а форма придет сама в процессе работы, и все, что ты создашь, будет прекрасно, будет возвышенно». Вот что я уже говорил тебе и что буду повторять без конца.

Если ты недоволен мною, значит, ты неблагоразумен. Эти пять страничек — самые серьезные из всех, какие я когда-либо написал в своей жизни. — Но только смотри не забудь нашего уговора: если моя болтовня тебе неприятна, если она задевает твои взгляды, не обращай на нее внимания.

В прошлое воскресенье Шайян провел со мной весь день; мы вместе позавтракали, вместе поужинали и говорили о тебе, покуривая трубочки. Шайян — отличный малый, но, бог ты мой, какая ограниченность, какое незнание людей! Мне кажется маловероятным, чтобы он добился успеха, но все-таки он не будет несчастен, и эта мысль в какой-то мере утешает меня, когда я смотрю на его флегматичную физиономию. В его характере уже нет молодости, и я даже подозреваю, что он скуп.

При этих двух недостатках, которые в данном случае являются достоинствами, он не может ни умереть с голода, ни сделаться чересчур желчным. Он вовремя уедет в свою деревню или удовольствуется изготовлением плохоньких портретов, которые будет продавать как можно дороже.

Шайян говорил мне, что в том доме, где он снимает комнату, живут двенадцать молоденьких девушек; они подымают такую возню, что дрожат стены, и он недоволен, хочет переехать. Вот простофиля!

Каждое утро, с шести до одиннадцати, он работает в мастерской у Сюиса, а после двенадцати отправляется в Лувр. Ну, не наглость ли это? Ах, будь ты здесь, ну и зажили бы мы с тобой! Впрочем, к чему все эти ахи и охи? От них становится еще тяжелее на душе.

Ну, хватит о Шайяне, он, наверное, скоро сам тебе напишет. Виллевьей больше не показывался, собираюсь навестить его в ближайшие дни.

А моя жизнь все так же однообразна. По временам, когда, склонившись над пюпитром, я пишу, сам не зная что, сонный и отупевший, какое-нибудь свежее воспоминание мелькает вдруг в моем мозгу — одна из наших веселых прогулок, одно из местечек, которые мы так любили, — и сердце мое сжимается от тоски. Я поднимаю голову и вижу унылую действительность — пыльную комнату, заваленную старыми бумагами, множество конторщиков, как правило тупых и недалеких. Я слышу монотонное поскрипывание перьев, резкие голоса, странные выражения, непривычные для моего слуха. А на стекле, словно желая меня поддразнить, вдруг начинают резвиться солнечные зайчики, возвещая, что там, снаружи, пирует природа, мелодично поют птицы, цветы испускают опьяняющий аромат. Я откидываюсь на спинку стула, закрываю глаза, и на мгновенье передо мной проходите вы, мои друзья, а также они — те женщины, которых я любил, сам того не зная. Потом все исчезает, действительность, возвратись, кажется еще более ужасной, я снова берусь за перо, мне хочется плакать. — О, свобода, свобода! Созерцательная жизнь Востока! Сладкая и поэтическая лень! Прекрасные мечты! Где вы? Я написал это письмо currente calamo[65], не снимая нагар со свечи. Скоро полночь, и я собираюсь ложиться спать. Сегодня я был возбужден, прости меня, если мое письмо покажется тебе взбалмошным, лишенным и той малой доли благоразумия, которой я обладаю.

Никак не мог дождаться твоего письма, и хотя у меня нет ничего нового, мне вдруг так захотелось марать бумагу, что я поддался этому искушению.

Жму руку.

Твой друг.

Кланяйся родителям.

Только что получил твое письмо. — Оно пробудило во мне самые сладостные надежды. Твой отец готов уступить; будь тверд, но не дерзи. Помни, что сейчас решается твоя будущность и что все счастье твоей жизни поставлено на карту. — То, что ты пишешь о живописи, уже не имеет значения, поскольку ты сам признал недостатки X***.

Отвечу в ближайшие дни.

БАЙЛЮ

Париж, 2 июня 1860 г.

Дорогой Байль!

Мне еще не удалось разыскать твое предпоследнее письмо, — очевидно, оно затерялось на почте. Поэтому ограничиваюсь тем, что отвечаю на письмо от 24 мая; это уже само по себе нелегкая задача.

Что до моих упреков по твоему адресу, то часть из них я вынужден взять назад, — с одной стороны, из-за твоего нездоровья, а с другой, из-за этого исчезнувшего послания. Я и прежде от всего сердца проклинал гимнастические упражнения, а уж теперь, после случая с тобой, еще больше их ненавижу. Причинить себе боль, страдание на всю жизнь, карабкаясь на какую-то трапецию! Бедный мой старик, мне тебя жаль, и вместе с тем я немного на тебя сердит.

Ты пишешь мне об «Индиане» и даешь краткий разбор ее, а потом пытаешься проанализировать идею, которая легла в основу этой книги. Мне кажется, ты прочитал ее чересчур быстро, чтобы хорошенько в ней разобраться. Я был еще очень юным, когда, как и ты, с жадностью ее проглотил, но, помнится, она произвела на меня тяжелое впечатление. Жорж Санд признается там, что в браке не может быть счастья и что любовник так же не способен дать его, как и муж. Какова же участь этой Индианы — то есть женщины, чьим прообразом она является? Несчастная в супружестве, несчастная в любви, она повсюду находит лишь слезы и рыдания — верна она мужу или изменяет ему. Есть от чего прийти в уныние! Ни одного оазиса, где бы можно отдохнуть душой, две пропасти, одинаково глубокие, одинаково мрачные, и в довершение несчастий — почти всегда обе одновременно. Всем известно, что Жорж Санд не является сторонницей брака; вот почему ужаснее всего для меня наблюдать, как эта писательница отрицает любовь вне брака, — ведь это значит отрицать ее вообще, это значит омрачать сердца двадцатилетних. Я не очень хорошо помню эту книгу и, возможно, ошибаюсь, но мне кажется, я правильно сформулирую мысль автора, если скажу, что, показывая нам сначала ревность мужа, а потом эгоизм любовника, показывая, как мелки мужчины по сравнению с женщиной, он ставит ее на пьедестал и делает вывод, что только женщины умеют любить. Но вот в чем трагедия — ведь, идеализируя женщину, вознося ее над толпой, тем самым автор изолирует ее и заставляет оплакивать свое одиночество. Да, вспомнил, — кажется, в конце концов Индиана находит любовника, который ее достоин, но эта развязка, придуманная, возможно, в угоду читателю, не может заставить забыть, сколько выстрадала Индиана с Реймоном, и, прочитав роман, вы все-таки испытываете уныние и грусть.

Теперь коснусь самого существенного, что есть в твоем письме. Быть может, я промолчал бы, если бы речь шла только о моей скромной особе. Но твое мнение обо мне — это мнение обо всей современной лирической школе. Не подумай, что я хоть на секунду приравниваю себя к нашим великим мастерам, — тем более что я еще ничего не создал, — но ведь ты, кажется, нападаешь скорее на лирическую поэзию вообще, чем на мои собственные скверные стихи. — Оценивая человека, нужно прежде всего принять в соображение эпоху, в которую он живет, и взгляды, которые встретили его на пороге колыбели. Ты прекрасно понял это и набросал мой портрет, но портрет несколько условный — портрет поэта XIX века. — «Как, — скажешь ты, — я сделал тебе столько упреков, а ты воображаешь, что это портрет Мюссе, Ламартина, Виктора Гюго?» Да, именно так. Все, что ты мне сказал, очень часто говорили также и им, и даже еще более резко; что до меня, то критику по моему адресу я вовсе не считаю суровой: мое оправдание — в моей эпохе. Наш век — век переходный; выйдя из ненавистного прошлого, мы идем к неизвестному будущему. Так как мы французы, то есть по преимуществу нетерпеливы, мы спешим, мы вечно спешим. И отличительная черта нашей эпохи — именно эта горячка, эта кипучая деятельность, кипение во всем — в науке, в торговле, в искусстве; железные дороги, электричество в применении к телеграфу, пар, двигающий корабли, аэростат, поднимающийся в воздух. В области политики дело обстоит еще острее: народы поднимаются на борьбу, империи хотят объединиться. В религии все поколебалось, — тому новому миру, который скоро возникнет, нужна молодая и жизнеспособная религия. Мир мчится по дороге будущего, спеша увидеть то, что ждет его в конце этой дороги. Какова же роль поэта? Станет ли он тем романистом XVI века, который беспощадно бичует пороки своего времени, не прочь выпить и посмеяться над богом и над дьяволом? Станет ли он тем трагическим поэтом XVII века, который носит парик и с математической точностью разделяет свой александрийский стих на две равные части? Станет ли он, наконец, тем философом XVIII века, который, отрицая все, чтобы иметь возможность отрицать и божественное право — опору королевского трона, расшатывает старое общество, чтобы посеять семена нового на его обломках? Нет, то, что было сделано в те далекие времена, имело свой смысл, но мы были бы просто смешны, если бы встали, как мумии, из гробниц прошлого и начали произносить перед изумленной толпой речи, вся ирония которых осталась бы для нее непонятной. Впрочем, если бы даже и захотели отречься от даты нашего рождения, нам бы это не удалось; поэт может заимствовать форму у Рабле, у Корнеля, у Вольтера, но идея всегда будет современной. Это будут все те же устремления к богу, те же крики души, которая со слезами молит вернуть ей священную веру евангельских времен, священную любовь к женщине; это будут все те же богохульства отравленного сомнением сердца, которое, отвергая все чистое и святое, с тоской и тревогой жаждет, чтобы его опровергли. Это будет все тот же поэт, который хватается за перо чуть не с колыбели и создает свои произведения не с помощью трактата о риторике, а кровью сердца, который убегает от учителей, уже отставших от эпохи, и в прекрасном неведении раскрывает самые дорогие свои мечты. Это будет все тот же поэт, который вопрошает будущее и произносит высокопарные речи, допытываясь у всевышнего о причине зла, поэт, вечно снедаемый лихорадочной жаждой деятельности и нагромождающий утопию на утопию. Я пойду дальше — эта мечтательная лень, эти минуты, когда мы дремлем, глядя в плывущие облака, что это такое, как не результат той самой кипучей деятельности, о которой я только что говорил? Слишком долго описывать на бумаге то, что чувствуешь, лучше помечтать об этом: кому-кому, а мне это хорошо известно. Вот каковы поэты нашего века, вот наша лирическая школа. Я имею в виду всех — как хороших, так и дурных, тех, кто пишет, и тех, кто не пишет. У вас, лицеистов, есть один большой недостаток, — вы не дети своего века. Вы живете в прошлом; а потом, расставшись навсегда со своими партами, вы поражаетесь, столкнувшись с нашими нравами. Вы отлично знаете, как вели себя люди при Франциске I, но ведь при Наполеоне III — совсем другая песня. Юные, свежие умы охотно идут по проторенному пути, а умы, закостеневшие в тяжелом, притупляющем труде, вечно ворчат, как рассерженные медведи, браня одно, браня другое и вздыхая: «Ах, доброе старое время!» Глупцы! Презирать нашу эпоху, такую прекрасную, такую чистую! Когда мать носит в чреве младенца, все почтительно склоняются перед ней, склонитесь же перед нашим веком, о дикари, — ведь он полон обещаний для ваших внуков. Разумеется, я говорю это не о тебе и ты бы не был моим другом, если бы походил на некоторых четвероногих ученых, которых мне довелось узнать.

Как видишь, твои упреки ничуть меня не обидели. Ты сказал, что я человек своего времени, — это правда, и я благодарен тебе за нее. Нет, я не драпируюсь в свое невежество, как испанский нищий в свой рваный плащ; нет, я не думаю, что Мюссе, подобно мне, не знал французского и правил правописания; я был бы самонадеянным дураком, если бы думал так. Напротив, я давно собираюсь основательно изучить грамматику, историю и т. д. Но ученый дурак глупее, чем дурак невежда, и если я глуп, то пусть уж моя глупость лучше будет невежественной, нежели ученой. К тому же науки — не мое дело; это тяжелый груз, и нелегко взвалить его себе на плечи. Повторяю, все мои честолюбивые стремления сводятся к тому, чтобы выучить грамматику и историю. А что мне делать со всем прочим? Не знаю. Лучше все извлекать из собственной головы, чем одалживаться у других.

Что касается твоих постоянных упреков в том, что я не люблю классиков, то они совершенно не заслужены. Я не раз говорил тебе, что восхищаюсь этими господами, ибо люблю прекрасное повсюду, где его нахожу. Иногда я даже читаю их и хожу смотреть их пьесы. Ты обвиняешь меня в пристрастии к системе, но это неверно — нет менее систематичного ума, чем мой; вот почему я не терплю педантов, и этот твой упрек, — я бы скорее назвал его похвалой, — я полностью заслужил.

Ты обвиняешь меня в том, что у меня нет хладнокровия, здравого смысла и благоразумия. Понятия весьма растяжимые, и я не очень хорошо их понимаю. Впрочем, отсылаю тебя к тому, что я уже сказал выше о наших поэтах.

Затем ты оставляешь в стороне поэта и обращаешься к человеку. Ты обвиняешь меня в том, что у меня нет мужества посмотреть в глаза реальной жизни и что я не умею создать себе такое положение, о котором мог бы говорить открыто. Мой бедный друг, ты рассуждаешь, как ребенок. Реальная жизнь — да ведь для тебя это пустые слова! Где мог ты встретиться с ней, столкнуться с ней, сидя в четырех стенах лицея? Ведь, позавтракав утром, ты знаешь, что у тебя есть хлеб на ужин, ведь ты прямо идешь к вполне осуществимой цели, и мечта давно уже не уводит тебя в сторону. Реальная жизнь! Да, я-то знаю ее, и не тебе говорить мне о ней. Ты похож на того слепца, который пытался показывать дорогу своему спутнику — обладателю пары хороших, зрячих глаз. Впрочем, надо ли сердиться на тебя? Ведь ты можешь судить обо мне только по моим письмам, только по этим дорогим для меня письмам, в которых я мечтаю, в которых живу. Ты ничего не знаешь о происходящей во мне внутренней борьбе, о решении, которое я собираюсь принять. Весельчак, поэт — вот каким видите меня вы, друзья мои, а человек до сих пор прятался от вас, — быть может, из самолюбия, быть может, по другим причинам. Тебе, лучшему моему другу, тебе и Сезанну, я когда-нибудь расскажу все, но верьте оба, что я не тот беспечный юноша, каким вы меня считаете, что я принимаю решение, лишь хорошенько его обдумав, что реальная жизнь отнимает у меня весь мой день и я мечтаю лишь тогда, когда мне хочется немного отдохнуть. Впрочем, не скрою от тебя, что если я и хочу добиться положения, то единственно для того, чтобы позволить себе вволю помечтать. Рано или поздно, но я вернусь к поэзии; я жажду одного — иметь возможность отдаться ей, не будучи никому в тягость, имея верный кусок хлеба и стакан воды. Ты пишешь о ложной славе поэтов, ты называешь их безумцами, кричишь, что не будешь так глуп, как они, и не согласишься умирать на чердаке ради похвалы толпы. В одном из моих писем я уже сказал тебе одну вещь, которая должна бы удержать тебя от повторения этой кощунственной мысли. Неужели ты думаешь, что поэт работает только ради славы? Неужели ты думаешь, что его песнь вызвана лишь этим побуждением? Нет, он берется за свою лиру лишь тогда, когда он один, когда он забывает об окружающем мире и живет в мире духовном. В этом его жизнь, — зачем же насмехаться, зачем обвинять его в безумии? Он ответит тебе, что ты не понимаешь его, что ты не поэт, и будет прав. Хочу быть счастливым — постоянно твердишь ты. Да ведь все хотят быть счастливыми, черт возьми! У тебя свой идеал счастья, у поэта — свой, каждый идет туда, куда зовет его бог, и трус тот, кто, жалуясь на трудности дороги, не хочет идти дальше.

Различие во взглядах не может, разумеется, ослабить нашей дружбы. Ты хорошо меня знаешь, и тебе известно, что я — все, что угодно, только не самонадеянный хвастун. Я знаю, чего хочу, и никогда не стремился вставать в позу. Если я оспариваю некоторые положения твоего последнего письма, то вовсе не потому, что твоя критика кажется мне слишком суровой. Напротив, ты мне льстишь — называешь меня поэтом, а я — всего лишь бедный мечтатель. Мы по-разному смотрим на Жизнь, но я говорю с тобой откровенно, как друг, не боясь тебя обидеть, так как уверен, что ты не отнесешь мою откровенность за счет раздражения.

Я спешу и вынужден оставить эту тему. Мне хотелось ответить на твое письмо, проследив фразу за фразой, но, видно, придется многие пункты обойти молчанием. Скажу только, что я прочитал Лабрюйера и восхищаюсь им не меньше, чем ты.

Старина Сезанн в каждом письме просит поклониться тебе. Он спрашивает у меня твой адрес и собирается часто тебе писать. Меня удивило, что он не знает его, — ведь это доказывает не только то, что он не пишет тебе, но что, стало быть, ты тоже продолжаешь хранить молчание. Поскольку эта просьба говорит о его добрых чувствах, я охотно ее передаю. И, значит, ваша маленькая размолвка перешла в область преданий.

Жизнь моя течет не так уныло, как зимой. Я менее одинок, несколько больше гуляю, словом, я более деятелен и меньше размышляю. Думаю, что полоса невезения позади. Скоро сентябрь, и я надеюсь увидеть тебя в Париже. Кроме того, может быть, приедет Сезанн, и наше трио будет в полном составе. Я принял одно твердое решение, расскажу тебе о нем, как только сделаю то, что задумал.

Шайян кланяется тебе. Он намерен писать мой портрет, где я буду изображен голый, лишь слегка задрапированный, с античной лирой в руках и взглядом, устремленным в небо. Я уже готовлюсь хохотать до упада. Ты обещаешь написать мне письмо о стиле, — от души рад, умоляю, напиши непременно, ведь такого рода вопросы давно меня волнуют. А пока что наслаждайся жизнью, как говорит Сезанн: пей, смейся, кури, — все к лучшему в этом лучшем из возможных миров. Жму руку. Передай поклон родителям.

Твой друг.

Письмо получилось крайне бестолковым — ничего не поделаешь. Подготовил новую статью о любви. Пришлю ее тебе через некоторое время.

БАЙЛЮ

Париж, 15 июня 1860 г.

Дорогой Байль!

Только что читал Андре Шенье. Ты обещал прислать мне письмо о стиле, но бог весть когда еще оно дойдет до меня, и в ожидании твоих соображении мне хочется поделиться с тобой теми мыслями, которые вызвало у меня чтение этого поэта. Само собой разумеется, что Шенье выше всякой похвалы, что я отдаю должное изяществу его стихов и преклоняюсь перед его гением. Я не собираюсь также заниматься разбором его поэм и говорить тебе то, что ты можешь прочитать где угодно; повторяю, мне хочется поделиться с тобой лишь общими мыслями, которые пришли мне в голову во время чтения.

Шенье писал поэмы, идиллии, элегии.

Единственная из его поэм, которая была закончена, — «Творчество». Как странно! Этот гениальный человек, который всю свою молодость изучал античных авторов, чтобы подражать им, начинает, как бы невольно, восставать против подражателей. Ибо нельзя безнаказанно быть великим человеком, ибо истинный поэт, вдохновленный в юности каким-нибудь образцом, в конце концов отталкивает его и идет без посторонней помощи. Правда, что Шенье не сбросил свое иго целиком; он не решается на это, а быть может, даже не замечает его. Античность представляется ему такой прекрасной, ее творения кажутся ему такими звучными, уроки его детства, Гомер, Вергилий, над которыми он провел столько бессонных ночей, все еще так дороги ему, что он не может перестать подражать им, не может распроститься с ними навсегда. Что же он делает? Он примиряет свою любовь к греческому со своим бунтующим гением, сохранив форму и стиль античности, но вложив в них новое содержание. И утверждает этот замысел в своем знаменитом стихе:

Мы мысли новые вливаем в стих античный.

Мне ясно одно: поэт, который еще ничего не создал, одержим несметным множеством мыслей. Но чтобы выразить свои еще неясные ему самому идеи, он нуждается в форме, нуждается в стиле, достойном этих идей. И вот он бросается на поиски этой формы, этого стиля. Если молодой поэт изучал древних, то языческая мифология, боги Гомера и Вергилия первыми придут ему на ум. В сущности, это не стиль, а только средства, служащие для украшения стиля. Ветер — уже не ветер, а Зефир, соловей — Филомела и т. д. и т. д. — А потом явится целая шайка мифологических образов: полубоги, наяды, сатиры и все остальное. Вот вам форма, и если у вас такой же талант, как у Андре Шенье, вам скажут, что ваши стихи дышат пленительным ароматом античности. Разумеется, никто не будет настолько безумен, чтобы воскресить разные старые басни. Феб со своей Дианой давно уже превратились в солнце и луну. Читатель покатится со смеху, если кто-нибудь вздумает вытащить на свет божий всю эту старую ветошь. Шенье — последний из талантливых людей, писавших в такой манере. К тому же, если можно так выразиться, это не античность оказала ему услугу, а скорее он оказал услугу античности. Его стихи так изящны, что я прощаю ему все его иносказания и намеки, даже и те, которых не понимаю, — ведь я невежда и о Виргилии знаю разве только понаслышке. Ты, может быть, думаешь, дружище, что я нападаю на классическое направление, чтобы перейти к восхвалению направления романтического? Если так, ты жестоко заблуждаешься, — вот как я понимаю эту новую школу. Только что я изобразил тебе молодого поэта, который ищет форму, чтобы выразить свои идеи, и, стремясь оживить свои образы, прибегает к поэзии Гомера. Теперь возьмем другого молодого гения; вместо Гомера под руку ему попадает Оссиан. Он молод, его влечет новизна; неясная поэзия барда, очаровательные северные легенды, все эти феи, сильфиды, кобольды покоряют его. Вот то, что он искал: колорит для его стиля, привкус сказки для его поэм. И тогда этот молодой человек становится приверженцем романтизма, — как тот, другой, сделался приверженцем классицизма. У него лишь одно преимущество перед последним — его мифология не так стара, другими словами — не так известна, не так затаскана, не так надоела. У каждого из этих двух Парнасов есть своя прелесть, и только сумасшедший стал бы это отрицать. Но одним из них так много злоупотребляли, что всякий уважающий себя человек уже не упоминает о нем, тогда как второй еще покрыт довольно свежей зеленью. «Однако все это еще не стиль, — возразишь ты, — ты толкуешь мне о сказочном, об иносказаниях, об образах, об описаниях…» — Да что же такое стиль, если не все это, — особенно у поэтов! Я только что сказал тебе: тот, кто хочет выразить свою мысль, нуждается только в мифологии. Здесь он найдет тысячу сравнений, помогающих ему оттенить мысль, сделать ее рельефной, здесь он найдет сказочность — этот основной мотив поэзии и т. д. и т. д. Ты все говоришь о поэтах. Возможно, я ошибаюсь, но, по-моему, после чтения Гомера или Оссиана любой пишущий человек, даже не очень одаренный, приобретает какой-то стиль, благодаря заимствованиям, которые он сделает у прочитанного поэта. — Я прекрасно знаю, что колорит, похищенный у языческих авторов, еще не весь стиль, что это только отделка и что суть гораздо важнее. Но, по-моему, эта суть рождается вместе с нами. Это дар природы, который, конечно, развивается и улучшается благодаря навыку и работе. У каждого свой стиль, как у каждого свой почерк. Но риторические фигуры принадлежат всем. И талант умеет использовать все — и наяд Гомера, и ундин Оссиана.

Теперь скажи — разве не чудесно было бы создать иную, оригинальную поэзию, не подражать больше ни певцу Греции, ни барду Севера, позволить движениям души свободно изливаться в стихах, не прибегая к участию сильфид и нимф? Уверяю тебя, поэзия, которая не будет говорить ни об Аполлоне, ни об Артемиде, не будет, как нынешняя, млеть от восторга при виде ручейка или луны, поэзия сильная и нежная — такая поэзия была бы вершиной искусства. Одаренный человек, который в один прекрасный день встанет и скажет:

Мы мысли новые вливаем в новый стих, —

этот человек заслужит восхищение толпы, и если только он не окажется ниже своего замысла, его ждет бессмертная слава.

Но вернемся к Андре Шенье. Его идиллии — самое лучшее и самое совершенное из его наследия. Их изящество скорее ласкает, нежели возвышает душу; впрочем, этот жанр и не требует ничего другого. Прочитай их, я уверен, что они доставят тебе большое удовольствие.

Мне не терпится перейти к его элегиям, над которыми я долго размышлял. Они адресованы возлюбленной, Камилле. Итак, это описание радостей и горестей любви. Я давно уже собираюсь заняться одним исследованием — исследованием того, как изображают любовь поэты всех времен. До чего любопытно будет сравнить Горация, Петрарку, Мольера (в некоторых сценах) и Ламартина. Называю тебе только четырех, разумеется, каждый из них представляет свой век. Манера любить женщину, отдаваться любви, очевидно, всегда была одна и та же, или, во всяком случае, почти одна и та же. Мне кажется, что когда ты рядом с любимой — в какой бы точке земного шара ты ни находился, — ты говоришь ей приблизительно одни и те же слова; и с самого сотворения мира слова эти изменились очень мало. Как же получилось, что в каждую эпоху у поэтов была особая, оригинальная манера разговаривать со своими избранницами? Конечно, я имею в виду — разговаривать в своих произведениях, ибо не могу себе представить, чтобы они вздумали декламировать эту дребедень, находясь у ног своих красоток. Эпикуреец Гораций не может любить свою любовницу, не валяясь на травке со стаканом фалернского в руке, — и это еще не самое безнравственное. Петрарка с каждым своим стихом едва не улетает на небо. Вместе с Мольером и его веком, веком Людовика XIV, рождается арсенал луков, стрел, кандалов, цепей и т. д. — целый набор орудий пытки, при помощи которых жестокие красавицы терзали своих любовников. Что до Ламартина, то он сентиментально хнычет у озера, призывает в свидетели луну и звезды, погружается в природу по самую шею. Но ведь эти четыре человека любили! Стало быть, существуют разные способы любить? Нет, конечно, нет. Все дело в том, что они повиновались моде своего времени и, пожалуй, еще больше — нравам, склонностям своего века. — Ты видишь, какое интересное исследование можно было бы сделать: не только сравнить различные способы выражения любви, но увидеть за этими способами выражения целый народ и его обычаи. Пожалуй, я был неправ, утверждая, что люди во все времена говорили любимой женщине одни и те же слова, но если допустить, что даже и в жизни Гораций был более земным, чем Петрарка, такое исследование не потеряет своего значения. Напротив, как я уже только что сказал, мы могли бы в стихах поэта найти отражение обычаев современного ему народа.

У Андре Шенье слегка чувствуется век Людовика XIV, и, кроме того, он на каждом шагу прибегает к посредничеству Гомера и Вергилия. И все-таки я предпочитаю его элегии многим посредственным произведениям нашего времени. Повторяю еще раз — как чудесно было бы уметь воспевать любовь, не обращаясь к образам прошлого! Создать прекрасную поэзию, в которой говорила бы только душа, не заимствуя при этом для передачи своих радостей и горестей избитые сравнения, не испуская восторженных восклицаний перед лицом природы, и т. д. и т. д. Словом, создать любовные стихи, достаточно совершенные, чтобы не быть смешными, стихи, которые можно было бы прочитать у ног любимой, не боясь, что она расхохочется тебе в лицо.

Поскольку это письмо посвящено, главным образом, литературе, в заключение я изложу план небольшой поэмы, которая уже более трех лет вертится у меня в голове. Называется она «Цепь бытия»[66]. В ней будут три части, которые я хотел бы назвать так: Прошлое, Настоящее, Будущее. Песнь первая (Прошлое) охватит последовательное возникновение живых существ, появившихся до человека. В ней будут описаны все катаклизмы, происходившие на земном шаре, все, что рассказывает нам геология об уничтоженных равнинах и о животных, ныне погребенных под развалинами. Песнь вторая (Настоящее) расскажет о человеческом роде в период его зарождения, когда он пребывает в диком состоянии, и доведет рассказ до нашей эпохи — эпохи цивилизации. Все то, что мы знаем из физиологии о физической стороне человека, а из философии — о стороне нравственной, войдет, хотя бы вкратце, в эту вторую часть. И, наконец, третья и последняя песнь (Будущее) явится великолепной фантасмагорией. Исходя из того, что бог, сотворив свои первые существа, создал также зоофитов, этих уродливых тварей, которые не жили, а прозябали, а потом уже человека, последнее свое создание, можно представить себе, что человек — еще не последнее слово творца и что после исчезновения человеческого рода наш мир будут населять новые, все более совершенные существа. Описание этих существ, их нравов и т. д. и т. д.

Итак, в первой части я — ученый, во второй — философ, в третьей — лирический певец, во всех трех — поэт. Нельзя отрицать, что идея великолепна, особенно если исполнение будет соответствовать замыслу. Не знаю, видишь ли ты, какие горизонты открывает эта поэма, но мне они кажутся такими широкими, такими лучезарными, что я с моими жалкими рифмами пока что не решаюсь взяться за стихи на эту грандиозную тему.

Все письма я пишу без черновиков, так что не ищи в них особой чистоты языка. Должно быть, я делаю немало ошибок, но, черт возьми, ведь мы сейчас не на уроке словесности! Мы просто беседуем, как два добрых друга, делимся мыслями и наблюдениями. — С нетерпеньем жду твоих писем; надеюсь, что мысли, выраженные в этом письме, не помешают тебе откровенно высказать свои. Первое условие дружбы — возможность искренне, без малейшего лицемерия, открывать все свои помыслы.

Шайян жмет тебе руку. Прошу поклониться от меня Рейно Жюлю.

Кланяйся твоим родителям.

Жму руку.

Твой друг.

Что до той поэмы, над которой я работаю сейчас, то она движется крайне медленно. Вся третья, то есть последняя, часть еще впереди. После нее я, может быть, примусь за «Цепь бытия».

Вот уже несколько недель, как мне сильно нездоровится. Этим и объясняется задержка моих писем.

ПОЛЮ СЕЗАННУ

Париж, 25 июня 1860 г.

Дорогой мой старик!

Судя по последнему письму, ты пал духом; ты даже сказал, что собираешься вышвырнуть за окно свои кисти. Ты жалуешься на одиночество, тебе скучно. — Да, эта ужасающая скука — наша общая болезнь. Это язва нашего века. И разве упадок духа не является одним из последствий сплина, который буквально душит всех нас? — Ты прав, будь я рядом с тобой, я попытался бы утешить тебя, подбодрить. Я сказал бы тебе, что мы уже не дети, что будущее предъявляет к нам свои требования и было бы малодушием отступить перед задачей, которую ты себе поставил, что высшая мудрость — принимать жизнь такой, как она есть, пытаться украсить ее своими мечтами, но твердо помнить, что мечты — это только мечты. — Пусть накажет меня бог, если, восхваляя перед тобой искусство и мечтательную лень, я составлю твое несчастье, окажусь твоим злым гением. Но нет, это невероятно; злой гений не может скрываться в недрах нашей дружбы, не может увлечь к гибели нас обоих. Соберись же с духом! Возьмись опять за кисти и дай волю твоему воображению. Я верю в тебя, и если уж я толкаю тебя к беде, то пусть эта беда падет на мою голову. Главное, не теряй мужества и хорошенько обдумай все, прежде чем встать на этот тернистый путь. Будь мужчиной, на время забудь о мечтах и действуй. — Повторяю, если мои советы дурны, то пусть накажет меня бог! Но я уверен, что мои слова пойдут тебе на пользу, я чувствую это. Если же кто-нибудь осудит меня за них, то я не в первый раз услышу оскорбления, которых не заслужил. Сердце мое истечет кровью, но, как Христос, я скажу: «О господи, сжалься над ними, ибо не ведают, что творят».

Теперь поговорим немного и обо мне. То, что я сейчас тебе написал, взволновало меня, и мои раны снова открылись. Я пришел в этот мир с улыбкой на устах и с любовью в сердце. Я простирал руки к толпе, не ведая зла и чувствуя себя вправе любить и быть любимым; я повсюду искал друзей. Не зная ни гордости, ни самоуничижения, я обращался ко всем, не видя вокруг себя ни высших, ни низших. Какое заблуждение! Мне бросили в лицо едкие и презрительные насмешки, я услышал произносимые шепотом гнусные прозвища, я увидел, как толпа пятится назад, показывая на меня пальцем. Некоторое время я ходил с опущенной головой, спрашивая себя, какое же преступление мог я совершить — такой молодой, с таким любящим сердцем. Но когда я лучше узнал мир, когда взглянул на клеветников более уверенным взглядом когда понял, с какими подонками имею дело, тогда… ну, тогда я поднял голову и в сердце моем поселилось высокомерие. Я понял, что велик рядом с карликами, суетившимися вокруг меня, я увидел, как ничтожны их мысли, как жалок весь этот сброд. И дрожа от восторга, я избрал своими богами гордыню и презрение. Мне легко было бы оправдаться перед ними, но я не пожелал снизойти до этого шага, я задумал другое — раздавить их своим превосходством и отравить ядом, чье имя зависть. Я обратился к поэзии — этой дивной утешительнице, и если бог дарует мне славное имя, с каким наслаждением я швырну это имя им в лицо, как лучший ответ на их дурацкие насмешки! — Да, я могу быть высокомерен с этими скотами, но только не с вами, друзья мои; я сознаю все свои недостатки и знаю, что у меня есть одно-единственное достоинство — любовь к вам. — Словно утопающий, который цепляется за всплывшую на поверхность доску, я цепляюсь за тебя, мой дорогой старина Поль. Ты всегда понимал меня, твой характер был мне симпатичен, я нашел в тебе друга и возблагодарил небо. Бывали случаи, когда я боялся тебя потерять, но теперь это кажется мне невозможным. Мы слишком хорошо знаем друг друга, чтобы когда-нибудь нам пришло в голову расстаться. — Прости, что я заговорил об этих волнующих вопросах. Я считал себя обязанным это сделать, чтобы еще более укрепить нашу дружбу, если возможно.

Вчера провел целый день с Шайяном. Я согласен с тобой — в нем есть чувство поэзии, только оно не получило верного направления. Завтра собираюсь зайти посмотреть, как он работает. Сейчас он пишет небольшую картину. Это гонимая бурей лодка и на ней растерявшийся матрос; на заднем плане святая Дева, которая явилась на его зов и движением руки отводит ураган. Сюжет заимствован из рисунка, какие обычно помещают на обложках романсов. Таков замысел; что касается исполнения, то оно довольно убого, особенно плохи краски, подбор оттенков. Сюжет очень труден. Туман, море, вспышки молний, явление девы, хаос неба и волн, — все это нелегко поддается изображению. А так как, с другой стороны, у художника нет должного таланта, боюсь, что картина окажется весьма посредственной. — Судя по тому, что уже готово, мне кажется, она будет похожа на те пошлые ex-voto[67], которые висят на стенах церкви св. Магдалины в Эксе. На четверг мы с Шайяном приглашены в один дом. Это провансальское семейство, которое живет в Париже; они пригласили нас на ужин по случаю первого причастия старшего сына. А вот вчера — да простит мне бог — мы с Шайяном, кажется, немного подвыпили. Еле держась на ногах, называя его самыми ласковыми именами, я проводил его до дому, где и расстался с ним после тысячи уверений в дружбе. Он трудится unguibus et rostro[68], мечтая о том времени, когда будет работать вместе с тобой.

Я все еще не теряю надежды вскоре к тебе приехать. Так хочется поговорить! Письма — это прекрасно, но в них не скажешь всего того, что хотелось бы сказать. Я устал от Парижа; выхожу я редко и, будь это возможно, уехал бы отсюда, чтобы поселиться возле тебя. Будущее мое все так же темно и покрыто тучами, которые я тщетно вопрошаю взглядом. Не знаю, куда я иду, — пусть бог будет моим проводником. — Пиши мне чаще, это утешает меня. Я знаю, что ты ненавидишь толпу, — так говори только о себе и, главное, не бойся мне наскучить. Побольше мужества! До скорой встречи.

Кланяйся от меня родителям.

Жму руку. Твой друг.

Маргери мне пишет, но некогда ему ответить. Передай ему — пусть позаботится, чтобы все слова к романсам, которые я ему послал, были подписаны моим именем: Эмиль Золя. Эти романсы должны скоро выйти в свет, и смешно брать псевдоним. — Не забудь, — по-видимому, это срочно.

БАЙЛЮ

Дорогой Байль!

4 июля 1860 г.

Только что прочитал «Жака» Жорж Санд. Это удивительная книга, ее нельзя листать без слез, без дрожи восторга. Фабула самая простая, интрига самая несложная, и все-таки каждая фраза живет, каждое слово волнует. Жак, герой романа, женится на молодой девушке Фернанде. Фернанда заводит любовника, — его зовут Октав, — и у Жака хватает душевного благородства (многие сказали бы — глупости) покончить с собой, чтобы дать жене возможность счастливо жить с любовником. Ибо Жак — существо идеальное, он не заражен тысячью предрассудков нашего нелепого общества; ибо Фернанда ни в чем не виновата в его глазах. Она разлюбила его, она полюбила другого, но не лицемерит с ним и не подставляет ему для поцелуя губы, еще не остывшие от поцелуев любовника. Какой закон может принудить женщину вечно любить одного мужчину? Разве могут несколько слов, которые пробормотали мэр и священник над головами супругов, сковать цепью их сердца, как они сковывают их тела? Разве брак — это гарантия любви и разве он не считался бы самым чудовищным установлением, если бы в его пользу не раздавались аргументы, защищающие семью и материальную обеспеченность? Итак, брак не может заставить женщину любить; он требует от нее одного — соблюдения чистоты супружеского ложа, чтобы в семье не оказалось чужих детей. Но когда мужчина видит, что жена отдаляется от него, что любовь ее начинает ослабевать, более того, когда он видит, что жена полюбила другого, но пытается побороть свою страсть, рыдает и терзается, желая остаться верной вопреки природе, — этот мужчина был бы подлецом, если бы стал принуждать несчастную, которую закон человеческий отдал ему, как вещь, но которая не может ему принадлежать в силу естественного закона. Этот мужчина, если он возвышен и благороден, должен вернуть ей свободу, на которую имеет право каждое создание божие. Разве не бесчестно было бы по-прежнему сжимать в объятьях тело женщины, уже не обладая ее душой? Ведь такое объятие — объятие скота. Да, с этой точки зрения брак — институт несправедливый, и особенно несправедливы нелепые предрассудки, связанные с соблюдением супружеской чести. Понятно, что Жорж Санд — этот высокий ум — подняла знамя восстания, пытаясь показать все то отвратительное и гнусное, что таится в насильственном соединении двух существований, все то страшное, что угрожает двум человеческим сердцам, таким хрупким и таким любящим. — Как я уже тебе сказал, Жак — натура исключительная, благородное сердце, полное любви и самоотречения — величайшей из добродетелей. Он все еще любит Фернанду, для него она остается чистой, несмотря на падение; она боролась, пока могла, и, пожалуй, он любил бы ее меньше, если бы она устояла. Он все еще любит ее, и любит так, что готов ради ее счастья отречься от своего тщеславия, от себялюбия. Он презирает общество, его установления, его предрассудки. Он уезжает, так и не сказав жене, что знает о ее чувстве к Октаву, уезжает, решив покончить самоубийством, причем предусматривает все, чтобы его смерть могла быть отнесена за счет несчастного случая и чтобы обожаемая Фернанда не испытала угрызений совести. Благородный человек! Нельзя думать о нем без восхищения. Среди пустых и тщеславных людей, которые нас окружают, он кажется нам столь возвышенным, что мы даже не верим в его реальность. А какая пылкая страсть, какое пренебрежение ко всему тому, что кажется нам столь привлекательным, какое горделивое молчание по поводу своих чувств и своих мыслей! Нет, я не могу анализировать такого человека, — прочитай роман, и, может быть, ты заплачешь над ним, как я; прочитай его, не то, право же, я рассержусь. — Что до Фернанды, то это женщина до мозга костей, женщина, которая повинуется первому зову любви, столь же нежная, сколь хрупкая. До последней минуты преданная Жаку, она уже не испытывает к нему ничего, кроме дружбы; она уклоняется от его ласк, но по-прежнему отвечает на пожатие его руки. Она уже не любит его, но так как ей необходимо кого-нибудь любить, обращает свою любовь на первого встречного; правда, она борется с собой, страдает и могла бы погибнуть, если бы ее законный супруг и повелитель не сжалился над нею. Если Жак — исключение, личность идеальная, создание поэта, то Фернанда — это сама действительность. Нет ничего правдивее этой ситуации, где жена разлюбила мужа и не может удержаться от любви к другому мужчине. Несчастная женщина, у которой нет такого мужа, как Жак, в конце концов неизбежно упадет в грязь и будет делить свое ложе с двумя мужчинами. Видимо, именно для того, чтобы показать величие души своего героя, а следовательно, мелкие душонки мужчин вообще, чтобы показать, скольких женщин брак доводит до нравственного падения, автор и подарил нам свою книгу. — Кажется, Жорж Санд когда-то отрицала свое враждебное отношение к браку, но эта враждебность проступает в каждом ее романе. — Если ты говоришь о болезни, то обязан тут же указать и лекарство, способное ее излечить, особенно если хочешь, чтобы твое творение оказалось полезным и добрым. Жорж Санд этого не сделала; она доказывает, что брак — это самый чудовищный институт, утверждает, что брак не может дать счастья и любви, но не говорит, чем же она хотела бы заменить этот нерасторжимый союз. Хочет ли она развода? Хочет ли, чтобы возлюбленных меняли, как перчатки? Или же она придумала новый способ совместной жизни любовников, обеспечивающий чистоту семейного очага, исключающий адюльтер, и т. д. и т. д.? Этого она нам не говорит, а если так, ее роман, возможно, и правдив, но что это за горькая правда! Это злое дело, бесполезная пытка, произведение, действующее слишком сильно на сердца двадцатилетних. Лично я верю в то, что брак может дать счастье. Если Жак несчастлив со своей Фернандой, причина в том, что Жак — мечта, а Фернанда — действительность. Роман — это изучение человеческих страстей, и если один из героев существо идеальное, то он становится исключением и не может жить общей жизнью с остальными героями, которые всего лишь люди. Неизбежно наступит день, когда его отношения с ними будут резко нарушены, и результатом явится как его собственное несчастье, так и несчастье тех, кто его окружает. Подобно согнутому прутику, который тотчас примет свое прежнее положение, едва его выпустят из рук, наш герой снова вернется к себе на небо, предоставив обыкновенным смертным общаться с себе подобными. Вот почему стоически твердый, прекраснодушный Жак не может жить со слабовольной, земной Фернандой. Между ними нет ничего общего; это божество, полюбившее простую смертную, которая громко умоляет своего ангелоподобного возлюбленного, чтобы он притушил огонь сжигающих ее взглядов. — Если же, напротив, соединить два одинаково слабых существа, живущих на нашей грешной земле, то я, право, не вижу, почему бы им не быть счастливыми. Я знаю, что женская гордость не может не восстать против рабства, я прекрасно понимаю — и уже говорил тебе об этом, — сколь ужасно положение верной жены, полюбившей другого, но ведь эта страсть не овладеет ею, если муж не окажется ни выше ее, ни ниже, если между ними будет полная гармония. И даже если ей случится полюбить другого, она смело признается в этом человеку, столь же слабому, как она сама; словом, эти два человека будут опираться друг на друга, порой оступаясь, но имея возможность снова встать на верный путь благодаря обоюдному снисхождению. — Не то чтобы я с таким уж одобрением относился к институту брака; напротив, будь на то моя воля, я бы внес в него значительные изменения. Но даже и в том виде, в каком существует этот самый брак, на который так яростно нападают ханжи и убогие умишки, он может стать источником счастья для благоразумной, лишенной предрассудков пары. Если называть любовью неистовую страсть, то, конечно, в браке ее нет; если под счастьем разуметь безоблачное небо, то и его надо искать в другом месте. Но если вы не слишком требовательны, если любовь, о которой вы мечтаете, глубока и спокойна, если под счастьем вы разумеете и солнечные дни, и дни непогоды, тогда вступайте в брак, дети мои, вступайте в брак. — Я знаю, что избранные натуры всегда требуют слишком многого. Но речь не о них. Пусть сумасшедшие идут умирать в больницу — так когда-то говорил ты. Как мало весят на весах человечества эти редкие и возвышенные натуры, эти Дон-Жуаны, которые делают любовь своим идеалом и гоняются за ней по всему свету, рыдая или разбивая лоб о действительность! Я говорю о большинстве и даже о тех поэтах, которые вкладывают мечту в свои произведения, а в жизни умеют приспособиться к действительности, стараясь, правда, приукрасить ее блестками своего воображения. — В моем представлении, — я готов повторять это снова и снова, — брак не та сделка, какую принято называть этим словом. Нет, это брак особый, брак по любви, основанный на симпатии и взаимном понимании характеров, брак, о котором я расскажу тебе как-нибудь в другой раз. — А сейчас мне хочется поговорить с тобой еще о двух персонажах романа Жорж Санд, — во-первых, об Октаве, молодом влюбленном, которому соседство героического Жака сильно вредит. У Октава, впрочем, благородное сердце, но он эгоист, он слаб, словом, он обыкновенный человек. И нет ничего удивительного в том, что Фернанда полюбила его: оба думают одинаково, оба — дети земли. Второй персонаж — некто Сильвия, неземная женщина, как Жак — неземной мужчина. И, конечно, между ними возникает симпатия. К несчастью, эта Сильвия — внебрачный ребенок и, может быть, она сестра Жака, ибо мать этой молодой девушки была близка и с его отцом, и еще с одним мужчиной. Итак, эти два существа, созданные друг для друга, не могут отдаться своему чувству. Если рассматривать роман под таким углом зрения, выводы, которые можно из него сделать, мне близки и понятны. Во всем виноват рок. Если бы Жак мог жениться на Сильвии, если бы Октав женился на Фернанде, в мире бы не было двух более счастливых пар; бог этого не пожелал, и здесь причина всех горестей и рыданий. — Право же, я очень советую тебе прочитать роман, это шедевр, в котором чувство пронизывает каждую страницу. Если рассматривать его как художественное произведение, как трагедию, то он вызывает восхищение, но если смотреть на него как на произведение практической философии, то, как я уже сказал, автор достоин порицания. В заключение, чтобы сгладить противоречия, которые ты мог, пожалуй, заметить в этом письме, скажу следующее: как поэт я никогда не читал ничего более прекрасного, но как человек я отказываюсь от этого мучительного смешения идеала и действительности. — Ничего не скажу тебе о стиле автора — ты еще раньше оценил его сам. Но только роман этот в письмах. Так как я уже достаточно наболтал тебе о нем, то мнение об этом жанре выскажу в другой раз. Принимай все мои оценки не слишком всерьез — они сделаны под свежим впечатлением от прочитанного и, разумеется, несколько беспорядочны.

Читаю Shakespeare, но это до другого раза.

Сегодня я полон благоразумия, и мне жаль, что в предыдущем письме я немного погорячился, говоря о «положении в обществе». Не знаю, заметил ли ты, но я умею управлять своим рассудком, и если иной раз кажется, что мне его недостает, то это потому, что я им злоупотребляю — прибегаю к нему всякий раз, когда хочу оправдать какое-нибудь безрассудство. Да, я согласен, весьма мудро принимать общество таким, как оно есть, и покоряться его обычаям, сознавая при этом, что они нелепы и смешны. Меня раздражает другое, — когда я вижу, что тот, кто послушно склоняет голову, делает это бессознательно, тупо и лижет руку, которая его унижает. Вот что вывело меня из себя. Иди вслед за толпой, я буду даже больше уважать тебя за это, но повторяй вместе со мной, что мир достоин презрения, что он жалок, что только необходимость вынуждает тебя быть заодно с ним и что ты ненавидишь свое ярмо.

Иногда я перечитываю твои старые письма. Увы! Как далеки мы от тех времен, когда я писал «Во что превращаются надзиратели»,[69] а ты — свои «Австрийские свечи», полные язвительных насмешек. Прошел всего год, а как изменились наши характеры, наши мысли! Быть может, ум наш настроился на более высокий лад, горизонты стали шире, но мы утратили веселость и беззаботность, мы пытаемся решать мировые вопросы, и вместе с этими исканиями начинаются сомнения и слезы. Мне тяжело читать эти письма, я берусь за них лишь в минуты печали; мы были тогда насмешливыми детьми, сейчас мы способны лишь на горькую иронию.

А теперь от охов и вздохов перейду к стенаньям. Я пришел в этот мир с улыбкой на устах и с любовью в сердце. Я простирал руки к толпе, не ведая зла и чувствуя себя вправе любить и быть любимым, я повсюду искал друзей. Не зная ни гордости, ни самоуничижения, я обращался ко всем, не видя вокруг себя ни высших, ни низших. Какое заблуждение! Мне бросили в лицо едкие насмешки, я услышал произносимые шепотом гнусные прозвища, я увидел, как толпа пятится назад, показывая на меня пальцем. Некоторое время я ходил с опущенной головой, спрашивая себя, какое же преступление мог я совершить — такой молодой, с таким любящим сердцем. Но когда я лучше узнал мир, когда взглянул на клеветников более уверенным взглядом, когда понял, с какими подонками имею дело, тогда… ну, тогда я поднял голову и в сердце моем поселилось высокомерие. Я понял, что велик рядом с карликами, суетившимися вокруг меня, я увидел, как ничтожны их мысли, как жалок весь этот сброд. И, дрожа от восторга, я избрал своими богами гордыню и презрение. Мне легко было бы оправдаться перед ними, но я не пожелал снизойти до этого шага. Я задумал другое — раздавить их своим превосходством и отравить ядом, чье имя зависть. Я обратился к Музе, этой дивной утешительнице, и если бог дарует мне славное имя, с каким наслаждением я швырну это имя им в лицо, как лучший ответ на их дурацкие насмешки! — Да, я могу быть высокомерен с этими скотами, но только не с вами, друзья мои. Я сознаю все свои недостатки и знаю, что у меня есть одно-единственное достоинство — любовь к вам. — Словно утопающий, который цепляется за спасительную доску, я цепляюсь за вас посреди краха всех остальных моих привязанностей. Бог послал мне вас, чтобы я мог выбраться из пропасти, в которую упал, потеряв мужество. Плевелы душат прекраснейшие колосья, и люди проклинают плевелы; с самого детства общество кажется мне сорной травой, которая душит благороднейшие сердца, и я проклинаю общество. Но ведь несколько васильков всегда сияют среди сорной травы, и мои васильки — это вы, друзья мои; у вас — любимых моих цветов — нет ничего общего с губительными растениями-паразитами, и я могу любить вас и ненавидеть их, не путая вас с ними, хотя все вы взращены на одной почве.

Только что получил твое письмо. Тем не менее заканчиваю свое, не отвечая на него, — откладываю это до моего следующего послания. Боюсь, однако, что есть пункты, по которым мы никогда не придем к соглашению. Ты оцениваешь меня как поэта, а потом уже как человека, а я оцениваю тебя как человека, а потом уже как поэта. Ты хочешь подогнать мои мечты к твоей действительности, а я хочу подогнать твою действительность к моим мечтам. Во всем этом ты более благоразумен, чем я, но, если говорить откровенно, и более узок. Заявляю тебе вполне определенно: меня возмущает не то, что ты человек, а то, что ты недостаточно поэт, что ты позволяешь телу подавлять душу. Ты еще переменишься — говоришь ты; я бы очень этого желал, но боюсь, что это уже не в твоих силах. Тебе может показаться, что я недоволен тем, что ты работаешь, что хочешь создать себе положение. Ничуть не бывало. Я отлично понимаю, что значит та свобода думать по-своему, которую ты расхваливаешь, я и сам ее приветствую, я даже, до известной степени, признаю, что это единственно возможная свобода. Но ты жестоко ошибаешься, считая, что обладаешь ею, — во всяком случае, если судить по твоим письмам. Ты просто идешь туда, куда идут все, защищаешь теории этих всех, ничего не придумываешь, ничего не отбрасываешь; жизнь как она есть кажется тебе прекрасной, и ты не проливаешь ни одной слезы протеста. — Но в чем же тогда наша свобода, если не в свободе думать по-своему? Что нам останется, если мы не сможем мечтать? Ты как будто делаешь вывод, который мне по душе: я пользуюсь всей той независимостью, какая дозволена. Но поскольку ты мне противоречишь, поскольку ты не свободен даже в своих письмах, разве я не вправе пожелать твоему уму хоть немного оригинальности, хоть немного свободы? Действительность есть действительность, хватит с нас и этого, но если действительность помешает нам даже мечтать, то уж лучше прямехонько отправиться на небо и посмотреть, что оно приберегло для нас. Ты пишешь, что не понял моей новой теории любви; странно, что в этой области ты оказался поэтом, а я реалистом. Впрочем, мы еще поговорим об этом более подробно.

Как и собирался, я послал Сезанну свою поэму. В ней много погрешностей — особенно в деталях. В той рукописи, которую я послал вам, проскочила даже одна ошибка со стороны просодии. Жду твоего отзыва, чтобы сравнить те недостатки, на которые обратишь внимание ты, с теми, которые уже известны мне самому.

В прошлый четверг ужинал у четы провансальцев вместе с г-ном Бевансоном — весьма веселым молодым человеком; я почти не знаю его и потому не могу о нем судить, но он не внушает мне ни малейшей симпатии. Он просил меня поклониться тебе, только поэтому я и упоминаю о нем. Говорят, что меня разыскивает Матерон. Узнал его адрес и собираюсь к нему зайти. — Что до Рауля, то мне приходится встречаться с ним ежедневно. Я разделяю твое мнение о нем. — Ты пишешь о Де Жюльене, о Маргери, — да, это марионетки, пустоголовые юнцы, которые на миг появляются в этом мире в своих нарядных костюмах, а потом, всеми забытые, засыпают вечным сном. Быть может, они неплохие малые, но горизонт их узок, а сердца заглохли под гнетом глупого тщеславия. Бог с ними — вот она, та сорная трава, о которой я только что говорил. — Ты прав, что любишь Маргери, — это превосходный юноша в полном смысле слова. Что касается Сезанна, то надо бы узнать, почему он молчит. Я писал ему и просил переслать тебе мою поэму. Ты тоже мог бы ему написать — сообщить, что я известил тебя об этом, и указать какой-нибудь способ переправить посылку. Такое письмо будет совсем безобидным, ты останешься в стороне, разговор пойдет только обо мне или еще о чем-нибудь, и, по всей вероятности, это поможет вам восстановить отношения. До скорого свидания.

Кланяйся родителям.

Жму руку. Твой друг.

БАЙЛЮ

Париж, 25 июля 1860 г.

Дорогой Байль!

Я дал себе клятву не возвращаться к нашему последнему спору, но письмо, которое я только что получил, вынуждает меня сделаться клятвопреступником.

Мне очень неприятно, что ты так истолковал мои слова. Это я — я считаю тебя кретином! Уж не приснилось ли тебе это? Да разве я стал бы твоим другом, разве стал бы делиться с тобой всеми своими мыслями, теми мыслями, которые я скрываю от всех из страха показаться смешным? Быть может, я не такой уж наблюдательный человек, но все же, прошу тебя, — вглядись в тех, кого я люблю, и ты увидишь, что я отобрал из общей массы самые благородные сердца, самые ясные умы. Это Поль, такой добрый, такой искренний, с такой любящей, с такой поэтической душой; это ты, энергичный упрямец, который так же умеет любить, как умеет работать, ты — светлая голова, человек, который стоит выше мелочного тщеславия и не станет с презрением взирать на науки по той лишь причине, что науки легко ему даются. Потом, по нисходящей, Ушар, которого я видел за работой, друг, на чью руку можно опереться, на чей кошелек можно рассчитывать в любое время, в любом месте; Маргери — превосходный, простосердечный малый, — правда, звезд с неба он не хватает, но ничего пошлого в нем нет. Я бы мог еще назвать тебе Пажо, молодого парижанина, с которым ты непременно познакомишься в училище, — поэтическое воображение, хотя и нет вкуса, очень умен. Я никого не превозношу, — разумеется, у каждого из вас есть свои недостатки, но могу твердо сказать — вот ваши достоинства. Те, кого я называю именем друга, должны были бы гордиться этим — не из-за меня, а из-за тех, кто меня окружает, не из-за моих жалких заслуг, а из-за заслуг, которые я нахожу у этих людей. И вдруг, резюмируя мое суждение о вас, ты выкапываешь это милое словечко — кретин! И решаешь, что именно такова была моя мысль! Да еще как ни в чем не бывало спрашиваешь, что вызвало этот злополучный эпитет, который, на мое счастье, никогда не был произнесен. — Я только сказал, что ты состарился, что твой ум сделался каким-то чересчур педантичным. Дело вовсе не в том, что ты не пишешь стихов, а занимаешься математикой в лицее, и не в том, что ты думаешь о своем будущем. Есть много поэтов, которые ничего не пишут, и много математиков, которые в то же время являются поэтами; будущее принадлежит всем, все, и особенно дети, думают о нем каждый день, и не здесь причина того, что я сказал. Но ты защищаешь неправое дело, тебе кажется, что в этом мире все хорошо. Тщетно я искал в твоих письмах малейшего следа, малейшего проблеска законного негодования. Ничего подобного там не было, были лишь системы поведения, холодные, рассудочные. И больше всего возмутила меня твоя теория страстей, которая показалась мне как нельзя более нелепой. Холодно, методически расположить их в определенном порядке, как какой-то бездушный придаток, вообразить себя полновластным их хозяином, словно это обыкновенные материальные предметы, исключить их без всякой борьбы из первой половины жизни, а потом призвать, чтобы насладиться ими в определенный, отведенный для них час… Сознайся, что такая теория выглядит по меньшей мере странной, а главное, что она никак не может быть применима к человеческим страстям — этим непроизвольным и непреодолимым порывам. До сих пор ты шествовал горделиво, спокойно, но как ты думаешь — что может заставить тебя утратить твое прекрасное равновесие? — Высокие горы, ужасный ветер? Да нет, достаточно одного женского взгляда, какой-нибудь мелочи или, может быть, одной тревожной, неотступной мысли. Повторяю, если ты можешь так владеть собой, так крепко держать в руках узду своей фантазии, значит, у тебя нет страстей, значит, ты уже не молод. — Однако давай попробуем разобраться. Я знаю тебя только с двух сторон: как участника наших загородных прогулок — весельчака, шутника — и как друга, который пишет мне эти письма, исполненные угнетающего благоразумия и угнетающей прозы жизни. Несмотря на несходство, эти два человека имеют много общего. Веселые проделки сорванца-школьника лежат на поверхности, эта веселость как ракета: она вспыхивает, потом гаснет, и прилежный упрямый мальчик тут же появляется снова. А впрочем, действительно ли ты весь в этих двух аспектах? Позволяешь ли ты увидеть себя целиком или это лишь две части более сложного целого? Не знаю. Но пойми, ведь я могу судить о тебе лишь по тому, что вижу. Когда-то ты рассказал мне об одной утраченной мечте, которая так и осталась для меня неизвестной. Любил ты когда-нибудь? Любишь ли сейчас? Не знаю. Мы знакомы семь лет, но я тщетно ищу в своих воспоминаниях хоть одно безумство, хоть одну страсть, которая поколебала бы твое равновесие; может быть, я ненаблюдателен, может быть, слеп, но я не нахожу там ни того, ни другого. Ты всегда казался мне таким, каким кажешься и сейчас, — человеком, который идет прямо к цели, твердо решив добиться успеха своим трудом и не замечая препятствий, человеком, который любит посмеяться, но только в свободные минуты, и ведет счет своим улыбкам, как он ведет счет всему остальному. Разве я извратил правду, разве я задел нашу дружбу, откровенно сказав тебе, что ты рассудочен и холоден, что ты не способен на увлечения, порывы, на безумства молодости? Разве я оскорбил тебя, открыв в тебе такие качества, как рассудительность, благоразумие, предусмотрительность? Я вовсе не собираюсь советовать тебе подражать тем молодым безумцам, которые лишь на мгновение загораются какой-нибудь идеей, тем слабовольным юнцам, у которых не хватает терпения следовать по избранной дороге, которых отвлекает каждый цветок, растущий у тропинки; я не собираюсь ставить тебе в пример и самого себя — неустойчивого мечтателя. Ты рассудителен, благоразумен, предусмотрителен, — я удостоверяю это — только и всего. Тебе бы следовало не обижаться, а поблагодарить меня за этот верный портрет, скорее восхваляющий оригинал. Возможно, что-нибудь и бурлит в глубине твоей души, но мне это неизвестно, и я готов поверить тебе на слово. Не сомневаюсь, твой черед придет, твое равновесие будет поколеблено. Но пока что ты именно таков, каким я тебя нарисовал, и ты таков не потому, что я этого хочу, а потому, что это так и что сатана или бог еще не поставили тебя перед каким-нибудь огромным камнем преткновения. — Ну, хватит об этом. Я сказал то, что думал, что увидел в тебе, и не стану отказываться от своих слов. Если мое мнение тебя обидело, — хотя, по-моему, это невозможно, — ты не прав. Ведь с тобой говорит друг, говорит без яда, говорит, желая тебе только добра и пользуясь лучшим плодом дружбы — чистосердечием; этот друг готов немедленно узнать себя, когда ты, в свою очередь, набросаешь его портрет, а если и будет защищаться, то никогда не предъявит обвинения ни твоему сердцу, ни прямоте, а разве только недостаточной наблюдательности с твоей стороны. — Ты нарисовал мне странный образ свободомыслящего поэта из вашего лицея: «Ограниченное и грубое себялюбие, раздутое, пустое тщеславие, низменный, резко выраженный эгоизм». Нечего сказать, совсем пустяковые недостатки! И такой человек, по твоим словам, выделяется на общем фоне! Если так, то, очевидно, не достоинствами своими, а пороками. Да неужели оригинал этого портрета действительно находится перед тобой? «То лицемерный, то искренний, то глуповатый — и все это по расчету…» Как можешь ты восхвалять общество и людей вообще, если замечаешь в нем лишь такие печальные образцы, если — и это главное — ты говоришь об этих людях как о выдающихся? Человек совершенный — это чудовище, если слово «чудовище» означает существо противоестественное; такого человека не существует, Диоген искал его и не нашел. Но, к счастью, человек целиком порочный тоже является исключением. У каждого из нас есть большие недостатки, но мы возмещаем их каким-нибудь одним большим достоинством. Такова Лукреция Борджа, отравительница, которая искупает свою вину материнской любовью; такова Марион Делорм, публичная женщина, которая очищается своей любовью к Дидье; таковы Квазимодо, Трибуле — существа уродливые и физически и духовно, но оставившие по себе светлое воспоминание потому, что они умели любить. Так покопайся же в своем поэте, попытайся обнажить его душу и отбрось лишь тогда, когда убедишься, что в ней нет ничего высокого. — Ну, нет, не хотел бы я, чтобы ты походил на этого самого поэта. У меня есть и высокомерие и слабохарактерность, но я счел бы себя погибшим, если бы ты сказал такие вещи обо мне. Оставим в стороне поэтов. Как сказал Мюссе:

Прекрасней музы и милей

Нет ничего для нас — пусть глупых, пусть бездарных —

Ведь вся ее краса в любви поэта к ней.[70]

А я сказал в послании к Сезанну — прошу прощения, что после великого поэта цитирую самого себя:

Не все ли мне равно, плохи ли, хороши ли

Стихи мои, когда мне дверь они открыли

В волшебный некий мир, и вижу я порой,

Как пляшет рой сильфид под звон их золотой.

Но если легко оценить стихотворение и объявить, что оно дурно, то как трудно бывает оценить человека, объявить, что он порочен. В поэтах — я говорю о поэтах вообще — скрываются два существа: мечтатель и обыкновенный, земной человек, душа и тело, ангел и животное. Оценивайте каждое в отдельности, не то вы должны будете осудить обоих. Если, желая оценить обыкновенного человека, вы возьметесь за мечтателя, или наоборот, то вы скажете, как говорил ты сам, что «он произносит высокие, священные слова, например, дружба, добродетель, душа, сердце, и пользуется ими как щитом, чтобы прикрыть любые свои поступки». И вы будете неправы. Вам угодно, чтобы обыкновенный человек был таким же безумцем, как мечтатель, и чтобы мечтатель был таким же материалистом, как человек обыкновенный, но ведь это абсурд. Совершенно очевидно, что для достижения истины необходимо отделить их друг от друга, помня, что у нас есть и душа и тело и что эта душа и это тело господствуют поочередно. Судите поэта, судите человека, наблюдайте за душой, наблюдайте за телом, и, только взвесив все достоинства и все недостатки порознь, а затем сравнив их, вы сможете сделать правильный вывод. — Действительно дурной человек — это тот, в ком безраздельно господствует тело. Обрушьте на него все свое негодование. Но если под безумствами плоти и страстей вы обнаружите душу, полную любви к прекрасному, доброму и справедливому, имейте сострадание, приостановите вашу анафему, вспомните о себе, о своих собственных слабостях и неблагородных поступках, и тогда, внезапно проникнувшись духом милосердия, вы, может быть, даруете ему прощение. — Мне самому странно, что я, еще так недавно проклинавший общество, берусь защищать человека в твоих глазах. Причина в том, что если я резок и запальчив в теории, то на практике я мягок и снисходителен. Я люблю все, что слабо и жалко, все, что страдает. Люблю животных, потому что они не могут рассказать нам о своих страданиях, о своих нуждах; люблю человека, это бедное раненое существо, и если я сержусь, считая, что он сам виноват в своих ранах, у меня все же находятся для него слезы сочувствия. Я заглядываю в себя, вижу свой эгоизм, свою гордыню, свое безрассудство и прощаю другим их недостатки. У меня никогда не было преувеличенного тяготения к пустым религиозным обрядам, но я стараюсь следовать заветам Иисуса Христа, его высоким нравственным принципам. Я — чувственное, злое создание, быть может, у меня есть и другие недостатки, но я твердо уверен в том, что я не совсем плохой человек. Я жажду добра, ищу истину и убежден, что, несмотря на все мои заблуждения и ошибки, бог зачтет мои слабые усилия. — Мы, дети века, сомневаемся во всем, но если ты усомнишься в моей искренности, я буду несчастен. Декламация давно убила все душевные порывы; так не усмотри же в моих словах чего-либо подобного и не подумай, основываясь на примере твоего приятеля-поэта, что и я рассчитываю наперед, какое впечатление произведут мои речи и мои поступки.

Что до преобразования общества — той задачи, перед которой ты отступаешь, — у меня никогда не хватало самомнения, чтобы даже попытаться приступить к нему. Я — всего лишь ничтожная пылинка. Вот если бы голос моей лиры звучал как медь, если бы он был достаточно звонок, быть может, я и решился бы на это. Роль поэта священна: это роль преобразователя. Он обязан отдать себя прогрессу, он может далеко продвинуть человечество на пути добра. Пусть бог вдохнет в меня эту силу, и я готов. — Что до моего будущего счастья, до моей судьбы, то я не так уж мало думаю об этом. А если я упаду на дороге, одним несчастным станет меньше, только и всего.

Ты жалуешься на мое молчание, но, право же, я не виноват. На прошлой неделе я написал тебе по адресу г-на Мобера, письмо должно было прибыть в Марсель 17-го. Очевидно, оно не было тебе передано, и я крайне огорчен. Мне было особенно важно, чтобы ты его получил, — я говорил в нем о семье, о цивилизации, о любви и пытался объяснить тебе мою точку зрения на эти три вопроса. Вез него в моей аргументации, в моих мыслях окажется брешь, и твоя победа будет совсем легкой. Постарайся же раздобыть это письмо, если еще не получил его. Повторяю — для меня очень важно, чтобы ты его прочитал. — Может, оно превысило дозволенный вес и г-н Мобер отказался его принять? Или что-нибудь еще? Словом, немедленно начни розыски.

Сегодняшнее письмо — третье, которое я тебе посылаю по новому адресу. Боюсь, как бы оно тоже по заблудилось в дороге. Поэтому напиши мне как можно скорее, сколько писем передал тебе г-н Мобер. До твоего ответа я больше не напишу ни строчки — мне надо быть уверенным в надежности нашего посредника.

Я обещал рассказать тебе о Шекспире, и это нелегкая задача, особенно если выполнить ее как следует. Гениальность можно чувствовать, но нельзя объяснить. Повторять тебе все то, что говорилось о Шекспире, без конца твердить, что никто не знал лучше человеческое сердце, испускать восторженные междометия с большим количеством восклицательных знаков — все это нисколько мне не улыбается. И все-таки я попытаюсь выразить тебе как можно точнее то ощущение, которое вызывает во мне этот великий писатель. Если я сужу о нем неправильно, если у меня будут случайные совпадения с другими критиками, тут я бессилен, но могу обещать одно: я выскажу свое собственное мнение, а не мнение автора той или иной книги. — Для каждой пьесы понадобился бы чуть ли не целый том, но я предпочитаю разбирать медленно, сцену за сценой, чем давать беглый обзор в нескольких строках. Однако прежде всего поговорим о форме. Я могу читать Шекспира только в переводе, а это не дает никакой возможности правильно оценить его стиль. То или иное сравнение, которое мне кажется безвкусным, экстравагантным, неуместным, быть может, вполне на месте в подлиннике; итальянцы говорили: «Traduttore — traditore» — переводчик — предатель. И так как я вынужден судить по тому тексту, который читаю, то должен признаться, что многое мне режет ухо: одни фразы чересчур претенциозны, другие чересчур грубы. Боже меня сохрани стать ханжой, ты знаешь, как я жажду свободы в искусстве, какой я романтик, но прежде всего я поэт и люблю гармонию идей и образов. А теперь, после того как я немного поворчал, мне остается только начать восхищаться. С точки зрения построения каждая пьеса — шедевр; сцены коротки и многочисленны; декорации все время меняются, и эти непрерывные перестановки, которые могут, пожалуй, чем-то задеть нас, привыкших к старинному единству места, служат поэту отличную службу, позволяя ему показать действие во всей его полноте. Все сплетено искуснейшим образом, пьеса разворачивается совершенно естественно, все происходит, как в жизни: здесь слезы, там смех, здесь трагическое, там комическое. Но никаких натяжек — мы углубляемся в себя, вспоминаем, что на наших улицах вот так же сталкиваются контрасты, и не можем не признать, что пером писателя водила правда. Оставаясь реалистом по преимуществу, Шекспир не отказался от идеала. Как в жизни, где идеал занимает большое место, в пьесах Шекспира всегда витает какое-нибудь белое видение: Офелия и ее безумие, в котором столько поэзии, Джульетта с ее чистой любовью. Иногда этот идеал воплощается у него не в ангеле света, а в ангеле мрака: таков Калибан, чудовище из «Бури», таковы три ведьмы из «Макбета», Причем, как и многие другие поэты, Шекспир, изображая страх, любовь и т. д., часто пользуется сравнениями, взятыми из области таинственного. Кроме того, он достигает великолепных эффектов, обращаясь к царству ужасов, как, например, в монологе Джульетты, когда она собирается выпить усыпляющее зелье. Ей предлагают спуститься в гробницу, откуда они с возлюбленным должны бежать. Но перед тем, как поднести кубок к губам, она спрашивает себя, не яд ли это; ее охватывает страх — а вдруг она проснется одна в недрах земли. Ей кажется, будто она видит трупы своих предков и слышит их стоны, будто она срывает с них саван и, обезумев от ужаса, ударяет себя по голове их костями. Потом любовь одерживает верх, и в прекрасном порыве она пьет, восклицая: «Иду, Ромео! Пью за тебя!» Этот эпизод чудесен, и лучше его разве только диалог любовников, когда они расстаются перед восходом солнца. Чтобы яснее выразить свою мысль, скажу, что у Шекспира идеальная форма часто скрывает под собой реальную мысль, человеческое существо; что надо смотреть вглубь и видеть в восклицаниях героев слова, которые исторгнуты у реальных людей их страстями и возвышенны именно благодаря этим страстям. Правда, эта преувеличенная горячность выражений, гиперболичность поступков кое-где раздражает меня, но пятен так мало, а красот так много, что успеваешь только восхищаться. — Говорят, Виктор Гюго подражал Шекспиру. По-моему, очень мало. Французский поэт не так смел, как поэт английский, сочетание трагедии и комедии, за которую его столько упрекали, встречается гораздо чаще у его предшественника. Так, например, Шекспир не боится вставить веселую болтовню музыкантов в сцену у смертного ложа Джульетты. Это могло бы показаться оскорбительным, если не вдуматься хорошенько. Ведь когда сиделка бодрствует над трупом, ей тоже нет до него никакого дела, она болтает и смеется. Люди проходят с песней мимо чужого горя. Именно эту истину рисует Шекспир, и вместо того, чтобы порицать его, преисполняешься восхищением. — Кроме того, у него на каждом шагу есть небольшие отклонения от темы: какие-нибудь два слова, и все озаряется ярким светом. И такова особенность гения Шекспира, что отклонения нисколько не вредят основному действию. «Гамлет», в этом смысле, — настоящее чудо: тут возникает тысяча мелких происшествий, казалось бы, не имеющих никакого отношения к сюжету, но попробуйте выбросить их, и вы получите холодную, бесцветную трагедию. И еще одно замечание: как правило, драмы Шекспира коротки, но, прочитав их, удивляешься, как могли они вместить так много событий. Мне кажется, что причина — как раз в этих самых отступлениях, эпизодических сценах. — Итак, поэт выбирает сюжет, который сам по себе не сложен, но рассматривает его со всех сторон, пропускает через призму и изучает все оттенки его спектра. Вот зачем нужны все эти многочисленные маленькие сценки, которые не только не замедляют действие, но скорее даже освещают его, делают его шире, крупнее. Только пусть не вздумает пользоваться таким приемом поэт посредственный, — надо быть Шекспиром, чтобы координировать все эти отдельные отрывки, чтобы прочно их связать и создать из разнородных частиц некое однородное целое, чтобы смешать самые несходные краски, сотворить из этого хаоса целый мир и вызвать к жизни человека с его смехом и слезами, с его проклятьями и молитвами, с его величием и ничтожностью. Тропинка очень узка, а пропасть глубокая; если вы не великий поэт, то рискуете стать расплывчатым и невыносимо скучным. — Впрочем, эти отступления не кажутся произвольными; они рождаются сами собой и, пожалуй, даже помогают развитию сюжета. Главное — и это говорит в их пользу — они основаны на жизненных наблюдениях и появляются лишь затем, чтобы оттенить одну из сторон трагического или комического. Не спешите осуждать их, сначала вникните поглубже: форма нередко скрывает идею. Вдумайтесь хорошенько, и подлинный смысл непременно выйдет наружу. — Мне хотелось бы заключить мою весьма краткую и далеко не претендующую на компетентность оценку несколькими исчерпывающими словами. Обожаю ясные выводы — они сразу обнажают мысль. Так вот, Шекспир, по-моему, видит в каждой из своих драм материал для изображения жизни. Любой человеческий поступок является для него лишь предлогом для раскрытия страстей — не характеров, а именно страстей. Самый поступок для него второстепенен, ему важно изобразить не людей вообще, а человека. Каждая его пьеса — это как бы отдельная глава одной большой книги о Человеке. Он изображает в ней какую-либо из черт нашей натуры, иногда несколько черт, изо всех сил стараясь ничего не упустить и вводя все, что может помочь ему в этом.

Отелло — не ревнивец, это ревность; Ромео — любовь; Макбет — честолюбие и порок; Гамлет — сомнения и нерешительность; Лир — отчаяние. Ни загадочных личностей, ни грошовых «оригиналов», грандиозный масштаб обобщений, никакого тяготения ни к реализму, ни к идеализму, глубоко правдивый замысел — сочетание, как в самой жизни, реального и идеального. — Что касается стиля, то, повторяю, о нем я судить не берусь. — Мне хотелось сначала поговорить с тобой о форме, а потом разобрать две-три пьесы, чтобы перейти к выводам. Теперь я вижу, что обе эти темы переплелись. Тем хуже, а может быть, тем лучше! Ты не читал Шекспира и потому не понял бы меня, если б я углубился в детали. Пожалуй, лучше, что я высказал тебе свое мнение, не прибегая к разбору той или иной пьесы. Это завело бы меня слишком далеко. Я не теряю надежды прислать тебе в один из ближайших дней добросовестный анализ Шекспира, а пока что удовольствуйся этими немногими строками. Да и лучше бы тебе изучать Шекспира, читая его произведения, а не мои бледные и, быть может, неверные оценки. Я вижу его таким, каким он предстал предо мной, когда я прочитал его впервые, но ведь я мог ошибиться.

Будь у тебя свободное время, я бы сказал: «Прочитай его сам и выскажи свое мнение, быть может, из нашего спора родится истина». Но придется отложить это на будущее. Я поболтал с тобой, и это все, что мне нужно. Да простятся мне мои заблуждения, как бы велики они ни были.

В провинциальных газетах, например, в «Экском мемориале», часто печатаются статьи о децентрализации литературы. К чему тратить столько слов, если одно дело в тысячу раз лучше доказало бы правоту этой мысли? Пусть хоть один провинциальный писатель напишет шедевр, пусть он примирится с тем, что восхищаться им будут только в его маленьком городке, пусть оставит в покое Париж и пренебрежет его похвалами, и тогда этот писатель, этот шедевр, это самоотречение окажутся более сильными аргументами, чем самые пышные фразы. Лично я отнюдь не сторонник этой самой децентрализации. Присматриваясь к тем, кто ее проповедует, я вижу, что это вовсе не читатели, более всего заинтересованные в данном вопросе, а мелкие писатели, которых судьба забросила далеко от Парижа, у которых лежат в письменном столе романы и комедии и которым хотелось бы полегоньку сбыть свой товар. Столица их не берет, провинция не печатает, стало быть, — да здравствует децентрализация! Чем плохо, спрашиваю я, что Париж — средоточие духовной жизни? Существует только одно солнце для всех стран земного шара, оно освещает и греет всех. Париж — светоч разума. Он посылает свои лучи даже в самые отдаленные провинции. Париж — голова Франции. Чем выше поднимается голова, тем заметнее становится тело, чем больше она размышляет, тем лучше становится все кругом. В политике децентрализация была отвергнута, почему бы не сделать того же и с децентрализацией литературы? Некоторые опасались — и не без основания — появления второстепенных трибун, на которых стали бы выступать второстепенные журналисты. Но ведь точно так же можно опасаться и распыления одаренных людей, создания в каждом городе целой академии, где дураки неминуемо окажутся в большинстве. Не лучше ли сделать так, чтобы каждый город присылал в Париж своего великого человека и чтобы все эти разрозненные огоньки объединились, образуя одно великолепное светило? — Впрочем, децентрализация невозможна, и я сам не знаю, зачем нападаю на нее. Бабочка все равно прилетит на яркий свет лампы, гений всегда примчится в Париж, чтобы услышать его похвалу. Это не значит, что нельзя хорошо писать и в провинции, но одна лишь столица может дать правильную оценку лучшим и увенчать лаврами наиболее достойных. Я выбрал бы такую систему: писать в провинции, а публиковать в Париже.

В последнем моем письме, в том, которое, очевидно, пропало, я спрашивал тебя о многих вещах. О последних событиях в Эксе — Сезанн упорно не желает о них говорить, — о твоем настроении перед письменными испытаниями, о том, что ты думаешь — только откровенно — о моей поэме (ты, должно быть, уже прочитал ее). То послание, которое я только что получил, совсем не удовлетворяет меня, ты должен написать мне еще, и как можно скорее. А главное, как я уже говорил, мне надо знать, все ли мои письма попадают в твои руки. Итак, напиши в самом начале августа и ответь на все вопросы. Не забудь также сообщить, когда ты рассчитываешь приехать в Париж, — эта дата мне необходима, от нее зависит день моего отъезда.

Погода здесь довольно скверная, и я почти не выхожу. Поэтому не видел ни Матерона, ни Рауля.

Держись. До скорого свидания.

Кланяйся родителям.

Жму руку. Твой друг.

Поклон Рейно Жюлю. Приедет ли он в этом году поступать в Политехническую школу?

БАЙЛЮ

Июль 1860 г.

Дорогой друг!

Небольшое недомогание и большущая лень до сего дня мешали мне сесть за письмо. Да и к чему переписываться? Ведь отсутствие интересов мало располагает к обмену мнений. Главное — каждый из нас должен твердо помнить, что у него есть друг, чье сердце ему хорошо известно. Видишь, я примирился с твоими продолжительными паузами и уже не подшучиваю над тем, что ты пишешь так редко. Подождем того времени, когда будем вместе, и тогда постараемся снова узнать друг друга. Я убежден, что те перемены, которые в нас произошли, ничуть не помешают нашей дружбе.

В общем, мне надоело лентяйничать, и я начинаю свое длинное послание, даже не думая о том, чем его заполню, — пишу, чтобы писать. Ну, разве не похвально — месяцами тянуть и медлить, создавать в уме романы и вдруг в одно прекрасное утро, устав от раздумий, засесть за работу и набросать на бумаге первые пришедшие в голову мысли. Давай же поболтаем о том, о сем. Напомнить о себе, вспомнить о тебе — такова моя цель, и я достигну ее, какова бы ни была тема этого письма: небеса или преисподняя, идеал или действительная, реальная жизнь.

Таково мое вступление, поскольку классики утверждают, что без вступления обойтись нельзя. Ты как раз и пишешь мне об идеале и действительности, предлагаешь возобновить наш старый спор на эту тему, по только обменяться ролями: ты вдруг становишься поборником идеала, а меня хочешь превратить в поборника действительности, Такая перспектива мне не по душе; ведь я писал тебе то, что думал, и, заглянув в себя, не нахожу никаких перемен в своих взглядах. Я солгал бы самому себе, если бы стал вдруг писать тебе такие же письма, какие прежде ты писал мне. Я не могу сделаться реалистом, то есть поборником действительности в том смысле слова, какой придавал ему ты, не могу, поставив во главу угла материальные потребности человека, подавить все его благородные порывы. Но, повторяю в сотый раз, мне уже приходилось ушибаться об эту самую действительность, я хорошо с ней знаком и, если хочешь, могу показать ее тебе при условии, что потом расскажу о небесах и помогу увидеть звезду в каждой встреченной луже. Что меня страшно раздражало прежде, это твое упорное нежелание понять мою философию. Тщетно я кричал: «Действительность печальна, действительность уродлива, прикроем же ее цветами, будем иметь с ней дело лишь в той мере, в какой этого требует наша жалкая человеческая природа, — будем есть, пить, удовлетворять наши животные вожделения, но пусть душа получит свою долю, пусть мечта украсит часы нашего досуга». Ты неизменно отвечал мне, что я витаю в облаках, что я слеп, что я ничего не вижу. Это я-то не вижу, черт побери! Я отвожу глаза от навозной кучи и смотрю на розы не потому, что отрицаю полезность навоза, благодаря которому расцветают эти прекрасные цветы, а потому, что предпочитаю ему розы, хотя и знаю, что они не приносят пользы. Вот каков мой взгляд на действительность и на идеал. Я принимаю первую как необходимость, я подчиняюсь ей согласно законам природы, но как только появляется возможность свернуть с этой проторенной дороги, я убегаю с нее и без конца брожу по моим любимым лугам.

Что до тебя и твоего предложения, то я ни на миг не усомнился в твоей добросовестности. Я считаю тебя неспособным на лицемерие и на участие в той некрасивой игре, в которой человек сегодня защищает то, на что нападал еще вчера. Оставим ее для науки, имеющей столь неподходящее название «право». Наоборот, я даже рад: ведь если ты защищаешь идеал, стало быть, я обратил тебя в свою веру и ты наконец послал к чертям все твои вздорные рассуждения о необходимости пить и есть. У нас, бедных смертных, есть свои лучи и свои тени. Тени — это те самые материальные, насущно необходимые вещи, которые приковывают нас к земле; лучи — крылья, уносящие нас на небеса. Когда пахарь, проработав в поте лица весь день на своем поле, возвращается домой, он наслаждается часами отдыха у домашнего очага. Так станем же этим пахарем, мой бедный друг, и будем учиться умело чередовать лучи и тени. Пусть насытится тело, а потом надо дать пищу и душе.

Посреди горьких обид реальной жизни, омрачающих нашу молодость, есть одна, о которую разбивается каждое благородное сердце: это разочарование в любви. В шестнадцать лет мы предаемся золотым мечтам, кровь в нас кипит, и мы горим желанием осуществить их. Очертя голову бросаемся мы в погоню за химерой. Первая женщина, которая попадается на нашем пути, кажется нам той, кого мы ищем; наше поэтическое воображение расцвечивает ее всеми красками фантазии, и, безумные, мы уже не мыслим без нее своего будущего счастья. Увы! Вскоре ясное небо покрывается тучами, и приходит день, когда мы с тоской признаемся себе, что ошиблись. Но мы еще молоды, мы снова отправляемся на поиски идеала, заводим новых возлюбленных, и лишь после того, как испробуем все — от публичной женщины до девственницы, — совершенно опустошенные, мы заявляем, что любви нет. Вот оно — то, что старики называют опытом, что они ставят себе в заслугу и бросают нам в лицо как признак своего превосходства. Нет, пусть уж я навсегда останусь сумасбродом и пусть в старости у меня еще сохранятся все те иллюзии, за которые нас зовут безумцами!

Мне кажется, есть один вопрос, который каждый молодой человек должен поставить перед собой прежде всего, — вопрос, который, правда, не поможет ему сохранить свою мечту, но, по крайней мере, укажет дорогу и научит действовать со знанием дела. Вот этот вопрос: «Из какой категории женщин буду я выбирать любовницу? Кто она — проститутка, вдова, девственница?» — Ты просил меня показать тебе действительность — что ж, эта тема напрашивается сама собой, и я не хочу уклоняться от нее. Итак, давай пороемся в грязи, друг мой, и ты поймешь, что встретить ту, кого мы ищем, почти невозможно.

Я могу рассказать тебе о публичной женщине со знанием дела. Иногда нам, мужчинам, приходит в голову безумная мысль исправить заблудшую своей любовью, вытащить ее из канавы. Нам кажется, что у нее доброе сердце, что в нем скрывается последний проблеск любви, и мы пытаемся дыханием нежности раздуть эту искру, превратить ее в пламень. С одной стороны, тут участвует наше самолюбие, с другой — мы повторяем про себя разные прекрасные изречения вроде: «Любовь смывает любую грязь, любовь искупает все ошибки». Увы! Как ни хороши все эти истины, они лживы! Публичная женщина — создание божие, — быть может, родилась с самыми лучшими задатками, но привычка сделалась у нее второй натурой. Я не говорю, что сердце у нее испорчено от природы, но следы разврата остались в нем навсегда, а добро давно вытеснено злом. С беспримерной легкостью, являющейся, очевидно, следствием ее неустойчивого положения, она переходит от любовника к любовнику, не сожалея о предшественнике и почти не испытывая влечения к преемнику. С одной стороны, пресытившись ласками, устав от наслаждений, она уже не способна разделить страсть мужчины, с другой, — не получив никакого воспитания, не обладая тонкостью чувств, она как бы лишена души и не может сблизиться духовно с человеком любящим и благородным. Вот она, та, кого иной раз нам приходит фантазия полюбить, существо, сбившееся с пути, нечто среднее между женщиной и самкой. Теперь предположим, что некий молодой человек вздумал вернуть на стезю добродетели это заблудшее создание. Он встретил ее где-нибудь в кафе, пьяную, принадлежащую всем. Несколько бессвязных слов, которые она пролепетала, растрогали его; он приводит ее к себе и немедленно начинает лечение. Преисполненный нежности, он мягко указывает на то, что жизнь, которую она ведет, ужасна, а потом, переходя от теории к практике, требует, чтобы она сменила свой кричащий наряд на более скромное, более приличное платье, а главное, чтобы она его полюбила, привязалась к нему и понемногу забыла свои прежние привычки — танцы, рестораны. Предполагается, что наш молодой человек не глуп и не ревнив, что он возьмется за это умело и не станет требовать строжайшей нравственности с первого же дня. Но как ни велика будет его любовь, как ни утонченны будут его приемы, могу поклясться, что он добьется лишь одного — она его возненавидит! Она назовет его тираном, будет оскорблять на тысячу ладов, говорить ему, что такой-то или такой-то прежний ее любовник был красивее его, щедрее, будет рассказывать тысячи любовных похождений — одно грязнее другого, вспоминать кутежи и попойки, болтать вздор и чепуху. И молодой человек, устав ударять по всем струнам, не вызывая при этом ни малейшего отзвука, устав расточать сокровища любви, не встречая ответа, постепенно умерит свой пыл и не станет больше требовать от этой женщины ничего, кроме гладкой кожи и красивых глаз. Так кончаются все наши мечты об исправлении падших женщин. К счастью, из этой обманутой любви мы извлекаем великолепный урок. Нас охватывает глубокое отвращение к разврату, и если мы еще прибегаем к нему, то лишь неохотно и сознавая, что поступаем дурно. Быть может, ты думаешь, что я привел исключительный случай и что, рассказав тебе эту историю, я имел в виду меньшинство. Боюсь, что, познакомившись с одним образчиком, можно узнать всю эту породу. Общее правило: всякая лоретка обожает тех ресторанных модников, которые относятся к ней даже с большим презрением, чем она того заслуживает. Только бы ей дарили шелка и швыряли пятифранковые монеты, только бы не слишком утомляли ее любовью и нравоучениями, и она готова продолжать игру, хоть и знает, что имеет дело с мошенником, с дураком, который оскорбляет ее, а иногда даже бьет! Но если она встречает благородное сердце, если мужчина хочет поднять ее своей любовью и прежде всего, желая иметь возможность ее уважать, пытается превратить в честную женщину, тогда, ну тогда она высмеивает его и, хоть порой придерживает возле себя ради его денег, никогда не отдаст ему своей любви — даже и в том своеобразном значении, какое все они придают слову «любовь». Благодаря этому наблюдению мы и приходим к общеизвестному парадоксу: «Полюбите лоретку, и она будет вас презирать. Отнеситесь к ней с презрением, и она вас полюбит».

К кому же направится наш молодой человек после первой своей ошибки? К вдове? Вот здесь у меня нет опыта, я могу лишь строить догадки и говорить о своих собственных вкусах. Но сначала я должен задать тебе вопрос: чем объяснить, что в двадцать лет, когда мы мечтаем о возлюбленной, эта возлюбленная никогда не представляется нам в образе вдовы? Другими словами — женщины зрелой, искушенной в любовных делах, женщины, с которой мы неизбежно почувствовали бы себя неловкими учениками. Возможно, это происходит потому, что возлюбленная в нашем представлении должна все получить только от нас самих, что, с другой стороны, детская робость невольно отступает перед этой опытностью, что восхитительная ревность любовника хочет сорвать розу со всем ее ароматом и оборвать все ее лепестки. Как бы там ни было, я смело утверждаю, что вдова не является идеалом наших грез; эта свободная женщина, которая старше нас, внушает страх. Какое-то неясное предчувствие говорит нам, что если она безупречна, то прозаически и без любви подведет нас к браку, а если ветрена, то сделает нас игрушкой, которую быстро выбросит ради другого. Уж лучше рискнуть на связь с содержанкой, на неприкрытый порок, как я говорил выше, чем иметь дело с нарумяненной добродетелью. Лучше сойтись с женщиной свободных взглядов, которая стала такою по своей воле, чем с женщиной, которая получила свободу — и, быть может, желанную свободу — только благодаря несчастной случайности. И лучше, наконец, отдавшись порыву юного сердца, попытаться сделать доброе дело, вступить в борьбу с пороком ради добра, чем полюбить женщину, которая тоже утратила невинность, но чья любовь дается чересчур легко и не таит в себе поэзии, как та, другая. Выдумки больного мозга — скажут мне. Возможно. Но, повторяю, вдова внушает нам страх, и мы редко выбираем ее первой нашей возлюбленной. Впрочем, я мало знаю этих дам и не утверждаю, что все, сказанное здесь, верно.

Остается девственница — этот цветок любви, этот идеал наших шестнадцати лет, видение, улыбающееся у изголовья нашей постели, непорочная возлюбленная поэта, утешительница, которую он видит в своих золотых мечтах! Девственница, эта Ева до грехопадения, последний отблеск неба на земле, высшее проявление красоты, добра, божественного начала! Увы! Где оно, это божественное создание, настолько чистое, что никакая грязь не может его коснуться, вольное, как птица, независимое в своих поступках и не делающее ничего дурного? Мне приходится иногда видеть юных пансионерок, свеженьких воспитанниц монастыря. Все твердят, что они невинны, и я хочу этому верить. Но ведь это злая насмешка — говорить о невинности тела, когда я ищу невинность души. Что мне до того, что эти барышни умеют делать реверанс, что они обучены всякой всячине и что их сумели так хорошо спрятать за монастырскими стенами, что ни один мужчина не мог еще коснуться своими губами их губ. Ведь мне хотелось бы видеть в них целомудрие душевное, любовь к высокому, к прекрасному и ту независимость, без которой есть только один путь — к лицемерию или к пороку. К тому же все эти мнимые добродетели, до которых мне, право, нет никакого дела, продаются на вес золота. Мне без конца трезвонят о скромно опущенных глазках, о детски наивном виде молоденькой куклы, а потом, перечислив все ее достоинства, но не сказав ни единого слова ни о моей любви к ней, ни о ее любви ко мне, не дав возможности узнать ее поближе и проникнуться к ней симпатией, блюстители нравственности кричат: «Сударь, это стоит столько-то, сначала женитесь, а любить будете потом, если сумеете». Кто-то давно уже сказал, что о проституции мы кричим на всех перекрестках, а девственность тщательно прячем от людских глаз. И вот получается, что, не имея доступа в святилище, преисполнившись отвращением к алчности торговцев во храме, мы обращаемся к грязному источнику. Для нас девственница не существует. Она — словно флакон духов за семью печатями, который мы можем приобрести, лишь дав клятву никогда с ним не расставаться. Так удивительно ли, что мы колеблемся, выбирая вслепую, что дрожим, боясь ошибиться и купить духи, запах которых может оказаться тошнотворным. Девственница, о которой мечтаю я, должна прежде всего быть свободна; только при этом условии душа ее может быть непорочной, бесхитростной, и только при этом условии я могу привязаться к ней, проникнуться уважением и, наконец, полюбить ее.

Такова, на мой взгляд, горькая действительность: проститутка безвозвратно погибла, вдова внушает мне страх, девственница для меня не существует. «Стало быть, ты отрицаешь любовь? — спросишь ты. — Стало быть, ты потерял надежду найти на земле возлюбленную?» Нет, я не отрицаю любовь и ни в чем еще не отчаялся, просто я жду доброго ангела и надеюсь встретить какое-нибудь редкое исключение из тех правил, которые только что сам перечислил. Я прекрасно понимаю, что грежу наяву, что, быть может, мечта моя никогда не осуществится, но ведь все-таки есть это «быть может», и в нем мой якорь спасения. Я цепляюсь за это «быть может», — ведь оно помогает мне наспех придумывать длинные поэмы, в которых все кончается хорошо и где я, сидя рядом с подругой, возлагаю на свою голову венок из роз, упиваясь райским блаженством. А потом, пробудившись от сна, я иногда думаю, что это был не сон и что я в самом деле был героем своей поэмы. И я не прошу большего у неба, которое наделило меня таким богатым воображением. Впрочем, в часы возвращения к реальности я уже далеко не так требователен, как в былые времена. Мне нужно, чтобы моя любовница любила меня лишь в те минуты, когда я держу ее в объятиях, чтобы она была мила со мной, а главное, чтобы она притворялась, что любит меня больше, чем это есть на самом деле, и никогда не рассеивала моих иллюзий. Но, по правде сказать, вся эта нынешняя моя реальная жизнь отвратительна, и я мирюсь с ней лишь потому, что бессилен что-либо изменить. Насколько приятнее те минуты, когда я могу надеяться и мечтать!

Я переменил квартиру, мой новый адрес — улица Нев-Сент-Этьен-дю-Мон, № 21. Живу я в небольшом бельведере, который некогда занимал Бернарден де Сен-Пьер. В этой мансарде он, говорят, написал почти все свои произведения. Неплохое предзнаменование для поэта. — Не очень сердись на меня за редкие письма. У меня уйма дел. Во-первых, мне надо полентяйничать, во-вторых, поработать над длинной поэмой, которую я только что начал, в-третьих, написать одноактную пьеску в прозе для нового театра, который открывается на Елисейских полях, а кроме того, мне необходимо побывать в ряде мест, ибо я хлопочу о должности, которую надеюсь скоро получить. Как видишь, я забочусь о положении в обществе. — Скоро ко мне приедет Сезанн. А ты, бедняга? Когда же наконец состоится твоя долгожданная поездка? Я все еще надеюсь, что ты приедешь в октябре, и буду счастлив прекратить эту переписку; чаще всего наши письма бесцветны, и мы так мало говорим в них друг другу. Но это ничего не значит — смотри ответь мне как можно скорее. Ну, а я… не пройдет и месяца, как я тебе напишу и, надеюсь, смогу с большей достоверностью рассказать о моих материальных и моральных делах.

Жму руку. Твой друг.

Кланяйся родителям.

У меня никогда не болели глаза, не могу понять, кто мог распустить такой нелепый слух. Единственное, что у меня иногда побаливает, это живот.

ПОЛЮ СЕЗАННУ

Париж, 1 августа 1860 г.

Дорогой Поль!

Перечитывая твои прошлогодние письма, я напал на маленькую поэму «Геракл», полуфривольную-полудобродетельную — бедное брошенное дитя, которое ты, должно быть, уже позабыл; да и у меня она давно вылетела из головы. Но теперь, читая ее, я получил огромное удовольствие; некоторые отрывки, отдельные стихи чрезвычайно мне понравились. Я убежден, что если ты бегло их просмотришь, то сам удивишься и даже спросишь себя, да ты ли это написал их. Впрочем, такое же впечатление производят на меня и мои собственные опусы, которые я иногда нахожу, роясь в старых бумагах. — Так вот, я говорю, что эти забытые стихи понравились мне гораздо больше, чем прежде, и, глубокомысленно подперев рукой лоб, я принялся размышлять. Чего не хватает моему доброму Сезанну, спросил я себя, чтобы стать большим поэтом? Чистоты языка. У него есть идея; форма энергична, своеобразна, но все портят провинциализмы, варваризмы, и т. д. — Да, старина, ты больше поэт, чем я. Мой стих, пожалуй, более правилен, но твой, безусловно, более поэтичен, более правдив; ты пишешь сердцем, а я умом, ты твердо веришь в то, что утверждаешь, а у меня все это часто бывает лишь игрой, лишь блистательным вымыслом. Не подумай, что я говорю это в шутку или что я льщу тебе или себе; я сделал наблюдение и сообщаю тебе его результат — вот и все. — У поэта есть множество способов выразить себя — перо, кисть, резец, музыкальный инструмент. Ты выбрал кисть и правильно сделал; каждый должен следовать велению сердца. Так что я вовсе не собираюсь советовать тебе взяться опять за перо и, бросив краски, заняться шлифовкой стиля: чтобы делать что-нибудь хорошо, надо делать что-то одно. Но позволь мне пролить слезу над писателем, который в тебе погибает. Повторяю, земля добра и плодородна; надо положить к ней немного труда, и урожай будет великолепен. Нельзя сказать, что ты не знаком с этой самой чистотой языка, о которой я говорю: ты знаешь о ней, может быть, больше, чем я. Но ты увлекаешься, ты поешь, чтобы петь, и беспечно пользуешься самыми необычными выражениями, самыми потешными оборотами провансальского наречия. Я вовсе не считаю это преступлением — в твоих письмах, напротив, это даже нравится мне. Но толпа, друг мой, весьма требовательна. Ей надо, чтобы писатель не просто писал, а чтобы он писал хорошо. Теперь послушай; если бы речь шла о каком-нибудь тупице, о каком-нибудь сухаре, меня бы ничуть не тревожила та нищенская форма, в которую он облекает свою идею. Но ты, мой мечтатель, мой поэт, — я вздыхаю, когда вижу, в какие лохмотья одеты твои мысли, эти прекрасные принцессы. Они нелепы, эти прекрасные дамы, нелепы, как молодые цыганки с их странным взглядом, грязными ногами и цветами в волосах. Так вот, взамен большого поэта, который от нас уходит, подари мне большого художника, не то я рассержусь на тебя. Ведь это ты направлял мои неверные шаги на Парнас, а потом вдруг бросил меня одного, — так дай же мне забыть рождающегося Ламартина ради будущего Рафаэля. — Не знаю сам, куда меня занесло. Я просто хотел коротко напомнить тебе о твоей старой поэме и попросить новую, более совершенную, более отшлифованную. Хотел сказать тебе, что мне мало тех немногих стихов, которые ты мне присылаешь в каждом письме, посоветовать не совсем забрасывать перо и в минуты досуга рассказывать о какой-нибудь прекрасной сильфиде. Но вот — сам не знаю почему — я увлекся и напрасно извел столько бумаги. Прости меня, старина, и доставь удовольствие — выскажи свое мнение об «Эфирной», о ком хочешь, о чем хочешь, но в стихах и поподробнее. Разумеется, после экзамена и так, чтобы это было не в ущерб твоим занятиям в музее.

Погода ужасная — вода, вода и еще раз вода. Кто-то остроумно сказал, что зима переехала на лето в Париж. Сидя за этим письмом, я вижу через окно, как фиакры трясутся, утопая в лужах и забрызгивая друг друга, как гризетки на цыпочках перепрыгивают с камня на камень, приподнимая юбки, как бегут люди, вижу зонтики, которые трепыхаются, как огромные бабочки, и дождь, насмешливый, дерзкий дождь, который хлещет прямо в лицо и дворянину, и крестьянину, и хорошеньким, и дурнушкам, и слепому, и его собаке. Это зрелище равенства и братства часто меня смешит: грешный человек, люблю смотреть, как дураки и лавочники барахтаются в грязи. — А какие красивые картинки можно понаблюдать в дождливый день: стройная, круглая ножка, которая боится солнца, теперь смело выставляет себя напоказ. Чем сильнее ливень, тем выше поднимаются юбки. Как это ни странно, женщины предпочитают запачкать чистые, белые, туго натянутые чулки, только бы не загрязнить старую цветную нижнюю юбку. Но право же, милые девушки, я не сержусь на вас за эту причуду, поднимайте, поднимайте выше эти докучные покровы, — если вам нравится такая игра, то мне и подавно. — И все-таки это серое небо наводит на меня тоску, нервирует меня. Я становлюсь таким же сердитым и угрюмым, как оно, выхожу еще меньше, чем обычно, скучаю, зеваю. Да пошлет мне бог вместе с лучом солнца луч радости и надежды.

Получил сегодня твое письмо. — Позволь мне высказать свое мнение о тех вопросах, которые обсуждали вы с Байлем. — Так же, как и ты, я считаю, что художник не должен переделывать свое произведение. Сейчас поясню эту мысль: если поэт, перечитывая свое произведение, целиком вычеркивает в разных местах один-два стиха, если он меняет форму, не меняя при этом главную мысль, тут я не вижу ничего дурного и думаю, что это даже необходимо. Но если проходят недели, месяцы, годы и он переворачивает свое произведение вверх ногами, вычеркивает один кусок, перестраивает другой, — вот это, по-моему, глупость и напрасная трата времени. Помимо того что он уничтожает памятник, который в какой-то мере несет на себе отпечаток своей эпохи, он неизбежно превращает посредственную, но оригинальную вещь в нечто вымученное, холодное. Лучше бы он употребил эти долгие часы бесплодной возни с исправлениями на новую поэму, при работе над которой ему так пригодился бы приобретенный опыт. Я, например, всегда предпочитал написать двадцать новых стихов, чем исправлять два старых: это неблагодарнейшая работа, и мне кажется даже, что она мешает пониманию смысла вещи. Да и куда бы это нас завело, если бы нам пришлось постепенно исправлять те недостатки наших произведений, которые выявляются с течением времени? Каждое новое издание отличалось бы от предыдущего, получилась бы такая путаница, мысль прошла бы через столько различных фаз, что из белой она превратилась бы в черную. Итак, я вполне согласен с тобой — надо работать добросовестно, сделать все, что в наших силах, отшлифовать материал, чтобы как можно лучше приладить все части и создать единое целое, а потом уж предоставить творение его доброй или злой судьбе, не забыв надписать на нем дату его создания. Всегда больше смысла в том, чтобы оставить плохое плохим и постараться сделать что-то лучшее на другую тему. — Как и ты, я говорю это о художнике вообще: о поэте, о живописце, о скульпторе, о музыканте.

Что касается первого выступления поэта, то мне нравится идея Байля. Надо ли говорить, что для дебюта лучше выступить в печати с шедевром, чем с посредственной книжкой? Это более чем очевидно. Впрочем, если, выдвигая эту мысль, Байль имел в виду меня, он может быть спокоен. Я отлично понимаю, что еще не твердо стою на ногах, что еще не созрел, что еще на нашел своей дороги. К тому же я ничего не знаю толком — ни грамматику, ни историю. Все, что я делал до сих пор, это, если можно так выразиться, лишь проба, лишь прелюдия. Я еще долго не буду ничего печатать, буду много заниматься, а потом уж позволю себе распустить крылья, трепет которых смутно ощущаю за своей спиной. Конечно, все это лишь прекрасные мечты, и я никому не говорю о них, кроме вас, чтобы мое падение — если я упаду — было менее смешным и менее заметным. И все-таки будем мечтать. Это никому не мешает, а нам приносит утешение. — Я люблю поэзию ради поэзии, а не ради лавровых венков. Никто не понимает моих мечтаний, перо и бумага — вот единственные мои наперсники. Мои стихи — это мои друзья, мои единомышленники; я люблю их ради них самих, люблю за то, что в них звучит. Не могу сказать, что я презираю славу, бессмертие — высокая мечта. Но, как и Байль, я считаю, что прежде, чем сорвать плод, надо подождать, чтобы он созрел, чтобы его позолотило солнце, чтобы он стал гладким и блестящим от капель росы. Надо уметь ждать — подождем. И я говорю это не только себе, но и тебе.

Байль, говоришь ты далее, смотрит на искусство как на святыню, — так может думать только поэт. Да, искусство — это культ, культ всего доброго, прекрасного, культ самого бога. Под стихами скрывается душа, как под маской скрывается лицо. Александрийский стих, полустишие, рифма — таков материал, рабочий инструмент, которым могут пользоваться любые руки. Но над всеми этими примитивными средствами господствует Идея, питаемая кровью сердца, Идея — этот дар небес, эта печать божьего перста. Не всякому можно дозволить поклоняться Идолу, добавляешь ты, а я, пожалуй, сказал бы, — Богу, ибо поэзия и божество — это синонимы в моих глазах. Поставив поэта на такой высокий пьедестал, я не смею назвать себя поэтом, но могу со всею искренностью уверить тебя, что стараюсь им стать и понимаю, как высока вершина, к которой стремлюсь, в отличие от черни, которая видит в поэте лишь машину, изготовляющую рифмы и цезуры. — Но вот относительно выгоды, которую можно извлечь из своего творения, тут я расхожусь с Байлем. Я не хочу, чтобы, создавая произведение, поэт уже думал о том, как он его продаст, но когда произведение закончено, я хочу, чтобы он продал его. Поскольку поэт не получает поддержки от общества, поскольку Эжезипп Моро, а до него Жильбер умерли в больнице для бедных, почти что голодной смертью, я хочу, чтобы поэт обеспечил себе кусок хлеба своим трудом, и считаю такой заработок даже почетным. Ведь издатель продает его книгу книгопродавцу, книгопродавец — читателю, и только бедный поэт почему-то должен умирать с голоду, — поэт, который кормит всех этих людей. Это неразумно и нелогично. Но только пусть романист не надрывается на работе, словно вьючная лошадь, пусть не высчитывает, сколько ему дадут за строчку, как, например, Понсон дю Террайль. Такой человек — не литератор, а коммерсант; он похож на столяра с нашей улицы — чем больше сделает, тем больше заработает. Итак, пишите свою поэму, свой роман вдумчиво, как художник. Если понадобится, потратьте на это два года, не думайте о деньгах, и пусть мысль о них не мешает вашему искусству. Но когда вы сделаете все, что могли, вот тогда — черт возьми! — продайте ваше произведение и не вздумайте проявлять нелепую щедрость, за которую, кстати сказать, никому и в голову не придет вас поблагодарить. — Возможно, что Байль думал так: «Начинающий поэт, у которого еще нет имени, не должен стараться извлекать деньги из своих работ, — к тому же это дешевый товар; он не должен проституировать искусство; пусть он лучше заработает на хлеб каким-нибудь ручным трудом, а потом уже опубликует свои первые поэмы в достойном месте, ожидая славы и положения, которыми читатели непременно наградят всякого великого поэта». Если суждение Байля таково, я охотно его разделяю, и даже в большей степени, чем он думает. Будущее покажет тебе, что я имею в виду, говоря это.

Что до кардинального вопроса, — ты меня понимаешь, — то я могу лишь повторять одно и то же и давать тебе все те же советы. Пока не выскажутся оба противника, дело не сдвинется с места. Истина рождается в споре. Но если ты продолжаешь молчать, то каким образом предполагаешь ты шагнуть вперед и поставить точку? Это практически невозможно. И заметь себе, что прав вовсе не тот, кто кричит громче всех. Разговаривать надо тихо и мудро. Но заклинаю тебя рогами, копытами, хвостом и пупком дьявола — говори, ну говори же!!!

Байль должен освободиться только 25 сентября, и, следовательно, я приеду в Экс не ранее 15-го того же месяца, то есть через шесть недель. Таким образом, мы проведем неделю одни. Мне так хочется побродить, полазить по горам. К тому же мы будем болтать и взапуски курить наши трубки. Ушару я написал.

Кланяйся родителям.

Жму руку. Твой друг.

ВИКТОРУ ГЮГО

8 сентября 1860 г.

Милостивый государь!

Все говорят, что гений несет обязанности перед молодежью. Одна из самых священных его обязанностей — ободрить тех, в ком есть искра божия, а также вовремя остановить того, кто ошибся в выборе дороги. Вот почему юноша, пишущий эти строки, осмелился обратиться к своему любимому поэту, к гениальному человеку, чья отеческая заботливость по отношению ко всему молодому, свободомыслящему, любящему хорошо ему известна.

По окончании коллежа, оставшись в мире один с добрейшей из матерей, я хотел обо всем решительно иметь собственное мнение. В литературе оказалось множество различных течений. Я испробовал все и наконец, когда мысль моя стала более зрелой, вернулся к Вашим взглядам на искусство, к тем справедливым и бесспорным взглядам, которые когда-то, еще мальчиком, я с восторгом принял на веру.

Ныне мне двадцать лет, и, смутно ощущая в себе неясный отзвук того пленительного голоса, который вдохновляет Вас, временами я позволяю своим мыслям изливаться в мелодических напевах. Но моя лира, еще скрытая от всех, не вызывает ни свистков, ни аплодисментов. Одинокий и неизвестный, пока что я лепечу свои первые песни во мраке одиночества, шагая наудачу и нередко натыкаясь на уличные тумбы.

Однако приходит день, когда это одиночество начинает тяготить. Человек понимает, что еще не созрел для толпы, и все же он устал слышать вокруг себя одно молчание. Потеряв мужество, он вдруг застывает на месте и ждет похвалы или порицания, готовый либо двинуться вперед, либо вернуться назад, пока не поздно. В таком положении нахожусь и я. Устав шагать, не зная настоящей дороги, я вдруг остановился и, оглянувшись по сторонам, стал искать во мраке свою путеводную звезду. Тогда-то, сударь, я и осмелился подумать о Вас, тогда-то скромный, пребывающий в неизвестности юноша и решился возвысить свой голос перед самым великим и самым прославленным поэтом своего времени. Впрочем, в этой смелости нет, мне кажется, ничего удивительного — ученик обращается к учителю, мечтательный, пылкий молодой человек склоняется перед автором «Эрнани» и «Осенних листьев», поклонник свободы и любви отдает дань почтения вдохновенному певцу этих двух богинь.

Сударь, я не владею искусством изливать свои восторги и твердо верю, что никакие дифирамбы не смогли бы украсить мои стихи в Ваших глазах. Мое послание, даже самая моя смелость являются доказательством горячего восхищения, которые вызывают у меня Ваши книги, и глубокой уверенности в Вашей доброте. Пусть мой слабый голос напомнит Вам, что Франция, столь любимая Вами, никогда не забывает своего поэта и что юные сердца, тщетно ищущие отклика, вынуждены покидать родину и лететь в страну Вашего изгнания.[71]

Мне остается, сударь, извиниться за назойливость и за чересчур большой объем прилагаемой поэмы. Я знаю, как дорога каждая Ваша минута для нашей литературы, и в свое оправдание могу привести только одно — жгучее желание быть узнанным Вами. К тому же стихи, которые я посылаю, без сомнения, очень далеки от совершенства, — это стихи начинающего, первые робкие его шаги, это гимн, воспевающий мир и любовь, мало гармонирующий с современным политическим положением. Чтобы заинтересовать Вас в своем герое, человеке иной эпохи, скажу только, что он совершенно реален. Это не плод моего воображения, он существует под солнцем, и у него две страсти — вольный воздух и возлюбленная. О, если бы он смог вызвать у Вас чувство симпатии! Так или иначе, я убежден, что Вы сумеете различить среди плевел редкие колосья, и, несмотря на опасение еще больше Вас обременить, смею просить о драгоценных советах.

Благоволите, сударь, принять уверения в глубоком уважении самого смиренного из Ваших почитателей.

1861

© Перевод А.Тетерникова и М. Трескунов

БАЙЛЮ

Париж, 1 мая 1861 г.

Любезный друг!

Ты так долго молчишь, что мне сейчас пришлось найти твое последнее письмо и подсчитать, сколько дней прошло с тех пор, как я его получил. Оно датировано 13 марта. Значит, ты не думал обо мне целых полтора месяца. Знаю, что приближаются твои экзамены и что тебе, наверное, некогда и вздохнуть. Поэтому не стану обвинять тебя в том, что ты меня совсем забыл, а только побраню за лень.

Несколько дней тому назад закончил поэму «Эфирная». Не знаю, что из нее получилось. Как всегда, я увлекся первоначальной идеей, писал без остановки, не составил заранее никакого плана и мало заботился о целом. Знаю, что шедевры создаются не так. Ну и что с того! Сейчас я пишу стихи, главным образом, затем, чтобы овладеть формой, усвоить технику. Впрочем, я иначе и не могу. Мне работается гораздо лучше, когда я работаю свободно. Я верю в минуту вдохновения; я даже заметил, что стихи, возникшие внезапно, оказались гораздо лучше тех, которые вынашивались целыми днями. Итак, я разбрасываю свои улыбки и слезы, никогда не обдумывая их заранее. К тому же у меня есть одна великая тайна: когда мое произведение почти закончено, я внимательно перечитываю его, оцениваю все мысли, все эпизоды и после этого сочиняю нечто вроде развязки, определяемой началом произведения, стараясь при этом связать последние стихи с первыми. Я бы не сказал, что, когда я начинаю писать на какую-нибудь тему, у меня в голове нет совсем уж никакого плана. Но план этот так смутен, перед тем как я приступаю к его осуществлению, я столько раз его меняю, что моя законченная работа совсем не похожа на то, что я собирался сделать.

Мне очень хотелось бы успокоить тебя относительно моего материального положения. К несчастью, нет ничего менее определенного, чем эта сторона моей будущности. Вот уже более года, как я с остервенением гоняюсь за работой, но хоть я бегаю быстро, она убегает от меня еще быстрее. Я пишу одно прошение за другим, захожу во множество контор: повсюду тянут, нигде ничего не выходит. Ты не поверишь, как мне трудно устроиться. И не то что бы я ставил какие-то условия, хотел бы делать то, а не другое, — вначале у меня были такие претензии, теперь от них не осталось и следа. А потому, что я знаю массу бесполезных вещей и не знаю как раз тех, которые нужно было бы знать. Нет ничего труднее, как найти подходящее место для нас, окончивших лицеи. Не приспособленные к практической деятельности, начиненные лишь словами, датами и строками, мы чаще всего не представляем себе мелких подробностей жизни, самых простых ситуаций, которые могут сложиться в любой общественной среде. Мы должны проходить длительный срок ученичества, начинать со сверхштатной работы, скучной и не приносящей никакого заработка. Еще хуже, если этот воспитанник коллежа похож на меня, если он в известной мере поэт и философ, если он ни в грош не ставит общество и богатство и бережет свою любовь, свое поклонение только для свободы. Тут уж невозможность найти место принимает чудовищный характер, двери открываются еще труднее, директоры становятся еще несговорчивее. А потом возмущается душа и бранит тело за то, что ему надо работать ради куска хлеба. У меня часто повторялась такая сцена: я обращаюсь с прошением в какую-нибудь контору; в ответ мне предлагают пройти к директору. Вхожу, вижу господина в черном, который склонился над письменным столом, в большей или меньшей степени заваленным бумагами; он продолжает писать, так же мало подозревая о моем присутствии, как о существовании белой вороны. Наконец после длительного молчания он поднимает голову, искоса смотрит на меня и весьма резко спрашивает: «Что вам угодно?» Я называю себя, говорю, что подавал прошение и что меня пригласили явиться к нему. Тут начинается ряд вопросов и тирад, всегда одинаковых, приблизительно в таком роде: хороший ли у меня почерк? знаю ли я счетоводство? в какой конторе я прежде служил? что я умею делать? и т. д. и т. д., — потом он говорит, что его осаждают просьбами, что ни в одном отделе нет вакансий, что все занято и что придется мне поискать в другом месте. А я с тяжелым сердцем убегаю со всех ног, горюя, оттого что ничего не вышло, и радуясь, что не попал в эту гнусную лавочку. Я чувствую, как во мне бунтуют все мои добрые инстинкты, все мои склонности, все, чем меня наделил бог. Я проклинаю общество, использующее только самые ничтожные способности человека; я испытываю безграничное презрение к той жалкой роли, роли машины, которую мне чуть было не пришлось играть, и словно слышу голос, нашептывающий мне на ухо мои заветные мечты, — тихонько звучат имена Свободы, Любви, Мира и Бога. Ничего! Буду продолжать свои поиски до тех пор, пока не добьюсь успеха. Добыча моя будет самая незавидная, какая-нибудь ворона, жесткая и несъедобная; но властная необходимость толкает меня вперед. Ты мой друг, мой брат, и, конечно, тревожишься о материальной стороне моего будущего. Не бойся, в душе я философ-стоик, я приспособлюсь ко всему и никогда не буду слишком уж жалок.

В прошлое воскресенье ходил с Полем на выставку картин. Хоть я люблю искусство, не могу говорить с тобой об этой последней демонстрации таланта наших художников. Ты не знаешь их имен, не знаешь различия школ, разделяющих их, не знаешь предшествующих произведений, и потому даже небольшой отчет об этой выставке не смог бы тебя заинтересовать. Подожди, пока ты будешь в Париже, увлечешься тем или иным мастером, и тогда мы сможем восхищаться, если у нас будет общий бог, спорить, если мы будем в противоположных лагерях. — Поля я вижу очень часто. Он много работает, и это иногда нас разлучает, но я не жалуюсь на то, что, увлеченный работой, он иной раз ленится зайти ко мне. У нас пока еще не было никаких развлечений, или, вернее, о тех, которые мы себе наскоро устраивали, не стоит и писать. Завтра, в воскресенье, мы собирались поехать в Нейи, провести день на берегу Сены, купаться, пить, курить и т. д. Но вот погода хмурится, дует ветер, холодно. Прощай, наш чудесный денек! Я хорошенько еще не знаю, на что мы его потратим. Поль собирается писать мой портрет.

Может быть, это письмо покажется тебе слишком коротким. Я думал было сочинить очень длинное, но не хватает времени и мужества. Подождем сентября. — Что касается тебя, закончу тем, чем начал: я упрекаю тебя в том, что ты немного ленив. Напиши нам как можно скорее, хотя бы для того, чтобы сообщить мне о получении моих двух писем и заверить меня в том, что ты здоров.

Передай поклон твоим родителям.

Жму руку. Твой друг.

БАЙЛЮ

Париж, 10 июня 1861 г.

Любезный друг!

Вот уже несколько дней, как я мучаюсь тяжелым сплином. Приступы этой болезни протекают у меня очень странно: угнетенность, смешанная с тревогой, физические и душевные страдания. Все представляется мне в черном свете, нигде я не чувствую себя хорошо, все преувеличиваю, и боль и радость. Кроме того, почти полное безразличие к добру и злу. Зрение мое затуманивается, и я теряю способность верно судить. И, наконец, безмерная скука, которая обесцвечивает и притупляет все мои ощущения. Эта скука преследует меня всюду, превращает мою жизнь в тяжкое бремя, уничтожает прошлое и оскверняет будущее. Чем дальше, тем яснее вижу я свое несчастное положение. Решившись выполнять любую работу, чтобы жить, я не могу даже найти этой работы. Значит, мне мало страдать, отказавшись от жизни, о которой я мечтал, нужно еще, чтобы действительность отвергала меня, когда я ей подчинился. Точно бедная птица, которая согласилась на то, чтобы ей подрезали крылья, но после принесенной жертвы вдруг обнаружила, что она не твердо стоит на лапках и не может ходить! Впрочем, если бы я и нашел какое-нибудь место, каким кружным путем пришлось бы мне идти, чтобы добиться своей цели! Какие препятствия пришлось бы преодолевать, какую борьбу вести ежедневно! Выполнять роль машины, целый день работать ради куска хлеба, потом в свободные минуты возвращаться к Музе, пытаться создать себе литературное имя, — конечно, все это были совершенно неосуществимые мечты! Однако, признаюсь тебе, меня пугает не это существование, полное скрытой борьбы, — тут нужно только набраться терпения и не терять надежды. Моя ежедневная мука состоит в том, что до сих пор все мои поиски напрасны. Решившись пойти на первое попавшееся место, я дрожу, как бы это место полностью не лишило меня свободы, боюсь, что оно потребует всего моего времени, отнимет у меня даже те часы, которые я предназначаю для Музы. Этот-то неясный ужас перед неизвестным и смущает меня; отчасти этим и объясняется сплин, о котором я сейчас говорил. Ко всему добавляется какая-то непонятная болезнь, по поводу которой ни один врач не дал мне удовлетворительного ответа. С моей пищеварительной системой творится что-то неладное. Я чувствую тяжесть в желудке и кишечнике; иногда я съел бы целого быка, иногда испытываю отвращение к пище. Это чисто физическое недомогание действует на психику, и трудно найти человека более несносного, чем я, когда меня одновременно беспокоят и мой живот, и мое будущее.

Но в конце концов, если мое положение когда-нибудь улучшится, — а на это нужно надеяться, — я не очень сержусь на небо за то, что оно познакомило меня с оборотной стороной медали. В сущности, я остался таким же жизнерадостным, как прежде. Какое-нибудь слово, жест, какой-нибудь пустяк, и я снова весел, смеюсь и болтаю. Я грустен только внешне, и если иногда уныние проникает глубже, то это ненадолго, любая мысль, самый неясный замысел поэмы или рассказа сразу захватывают меня, я увлекаюсь ими, и когда возвращаюсь к действительности, вижу ее уже совсем в ином свете: слишком резкие контуры округлились, уродливые черты уже не отталкивают. Я смотрю на нее без особого огорчения, в конце концов мы приходим к обоюдному согласию. И в заключение я всегда начинаю думать, что я не способен быть несчастным, что я не такой уж болван, что я как-нибудь да прокормлю себя. Кстати, я как следует запасся философией: читаю и перечитываю Монтеня. Это человек большого ума, никогда не защищавший ту или иную секту, или, вернее, по очереди защищавший те хорошие стороны, которые он замечал в каждой из них. Его философия — это в некотором роде суть всех других философий. Я с удовольствием читаю его. Он учит меня множеству вещей, всегда утешает и ободряет меня, наконец, помогает с улыбкой переносить горести и встречать выпадающие мне на долю радости без чрезмерного ликования. Вот такой человек и был мне нужен: никакого педантизма, никаких громких слов, которые всегда меня отпугивают, ум смелый, порой насмешливый, всегда возвышенный. И даже его стиль, этот прекрасный старинный французский стиль, привлекает меня к нему. Мне нравится, что его так легко читать, нравится эта грамматика, эта орфография, такие неустойчивые, нравятся оригинальные, но все же правильные обороты, не очень отточенные фразы, замысловатые и странные, но выразительные и всегда правдивые. Словом, я его ученик, его пламенный поклонник; и этого еще мало — ведь я только отдаю ему свою любовь, а он дарит мне свое мужество, свою жизнерадостность.

По правде сказать, я не очень-то знаю, каков будет результат текущих месяцев. Если бы я не должен был заботиться о матери, то пошел бы в солдаты. Не думай, что это ребяческая идея, родившаяся в час грусти; это просто вывод из моих мыслей, из того, что происходит со мной в течение этого года. Но так как дома я не смею и заикнуться об этом, то продолжаю искать место. Я часто повторял тебе: работу, чтобы жить и облегчить себе путь к литературе, — вот что мне нужно найти; это своего рода ось, на которой должно вращаться мое существование, цель, которую я преследую, то смеясь, то плача.

Сезанна вижу редко. Увы! Теперь не то, что в Эксе, когда нам было по восемнадцать, когда мы были свободны и не заботились о будущем. Наши обязанности перед жизнью, то, что мы работаем в разных местах, все это отдаляет нас друг от друга. Утром Поль идет к Сюису, я остаюсь писать у себя в комнате. В одиннадцать часов мы завтракаем, каждый сам по себе. Иногда в полдень я отправляюсь к нему, и тут он работает над моим портретом. Потом на остаток дня он идет рисовать к Виллевьейлю; он ужинает, рано ложится, и я его больше не вижу. Разве таковы были мои надежды? — Поль все тот же чудесный своенравный малый, которого я знал в коллеже. В доказательство того, что он все такой же чудак, мне достаточно сказать тебе, что, едва приехав сюда, он уже начал говорить о возвращении в Экс; три года бороться за переезд в Париж и потом вдруг ни в грош ни ставить свою победу! Перед таким характером, перед такими непредвиденными и неблагоразумными поворотами, признаюсь, я немею и прячу в карман свою логику. Доказать что-либо Сезанну — это все равно что уговорить башни собора Парижской богоматери, чтобы они станцевали кадриль. Может быть, он и скажет «да», но ни на йоту не сдвинется с места. И заметь, что с возрастом его упрямство все усиливается, хотя разумных причин для этого не становится больше. Он сделан из одного куска, жесткого и твердого на ощупь; ничто его не согнет, ничто не может вырвать у него уступки. Он не хочет даже обсуждать того, что думает, терпеть не может споров, во-первых, потому что разговоры утомляют, во-вторых, потому что, если бы его противник оказался прав, пришлось бы изменить свое мнение. И вот он очутился в гуще жизни, причем со своими определенными идеями, которые согласен менять только по собственному усмотрению. Впрочем, в остальном он замечательный малый: всегда во всем с вами согласен, потому что ненавидит споры, но от этого не перестает думать по-своему. Когда язык его говорит «да», — сам он, по большей части, думает — «нет». Если он случайно выскажет противоположное мнение, а вы его оспариваете, он горячится, не желая разобраться в сути дела, кричит, что вы ничего не понимаете в этом вопросе, и перескакивает на другое. Попробуй-ка поспорить, да что там, просто поговорить с этим упрямцем, ты ровно ничего не добьешься, зато сможешь наблюдать весьма своеобразный характер. Я надеялся, что с возрастом он хоть немного изменится, но вижу, что он такой же, каким я его оставил. И вот я придумал простой план, как вести себя с ним: никогда не перечить его своенравию, самое большее, давать ему лишь косвенные советы; а что касается продолжения нашей дружбы, — положиться на его добрую натуру, никогда не навязывать ему своей особы, словом, совершенно стушеваться, всегда встречать его весело, искать его общества, не надоедая ему, и сохранять с ним близость лишь постольку, поскольку он этого желает. Такая позиция, может быть, удивляет тебя, однако же она логична. Я знаю, что у Поля по-прежнему доброе сердце, что это друг, который умеет понимать и ценить меня. Но поскольку у каждого из нас свой характер, из благоразумия я должен приспосабливаться к его настроениям, если не хочу спугнуть нашу дружбу. Быть может, чтобы сохранить твою, я прибег бы к уговорам, — с ним это значило бы потерять все. Не думай, что между нами пробежала черная кошка: мы по-прежнему очень дружны, и все то, что я сейчас говорю тебе, имеет очень мало отношения к случайным обстоятельствам, которые разлучают нас чаще, чем я бы того хотел.

Меня просто слабит александрийскими стихами. В поэме «Эфирная», которую я только что закончил, приблизительно тысяча двести строк. Ты не представляешь себе, в каком состоянии я нахожусь теперь, когда эта работа завершена: какая-то усталость, смешанная с разочарованием. Я ненавижу написанное: едва лишь моя мечта ложится на бумагу, она в моих глазах становится всего лишь декламацией. Ах, насколько приятнее улечься на мху и там мысленно развернуть целую поэму, ласкать воображение различными ситуациями, не выражая их теми или иными словами! Насколько этот неясно очерченный рассказ, который душа твоя нашептывает сама себе, превосходит холодное и продуманное повествование, излагаемое пером для читателя! В одном царствует только идея, легкая и светящаяся, в другом материя давит на крылья поэта и ограничивает их размах. К несчастью, мы хотим, чтобы нас поняли, а поэтому нужно писать: немногие из поэтов достаточно мудры, чтобы согласиться быть поэтами только для себя, а между тем это единственное средство сохранить свежесть и прелесть своей поэзии. Материя — вот что убивает ее, вот вечный антагонист идеи, вот что обуздывает всякое вдохновение. Как часто бывает, что мысль хороша, а выражена плохо.

Период из двенадцати слогов, разделенный цезурой на две равные половины и вдобавок заканчивающийся рифмой — вот инструмент, всегда один и тот же, данный поэту, чтобы выражать все виды гармонии, взрывы смеха и рыдания, шум моря, ветра, леса. Конечно, такой материал с трудом поддается обработке, у этой лиры только одна струна, и сколько нужно уменья, чтобы извлечь из нее разные звуки. Романтическая школа, которая дерзала на все, однако же не увеличила и не уменьшила числа слогов александрийского стиха. А значит, никто никогда не посмеет этого сделать, ни я, ни кто другой. Что же касается цезуры, то вышеназванная романтическая школа обращалась с ней совсем уж непочтительно. Поэты наперебой старались отбросить ее кто к началу, кто к концу стиха; в некоторых стихотворениях Мюссе ее реже всего встретишь там, где она царила в продолжение целых веков, то есть посредине строки. Стих, родившийся от этих шалостей, разрубленный ка куски, двигающийся только скачками, в свое время был в моде, его встречали аплодисментами. Но не стоило бы пытаться воскресить его; мало того что тебя могли бы справедливо упрекнуть в подражании, ты возродил бы странную вещь, хотя и оригинальную, но все же в известной мере безвкусную. То, что можно терпеть у писателей 1830 года ради мощного импульса, который они придали литературе, достойно порицания у современного поэта. Оправданием этим стихам служит их свидетельство о рождении: а потом их можно простить поэту, который уже доказал свои способности в других произведениях и лишь однажды, желая пошутить, словно обращается к публике с такими словами: «Я угощаю тебя плохими стихами, но если бы захотел, то мог бы написать и хорошие». Из романтиков, конечно, важнее всего изучать великих поэтов. Они посеяли семена будущего; но поскольку эти поэты восстали против другой школы, они все преувеличили. Классики строго следили за тем, чтобы цезура была на своем месте; из-за этого их стих, разделенный пополам с математической точностью, воспринимался ухом как монотонное повторение шести слогов на протяжении всего отрывка; чтобы хорошо представить себе это впечатление, нужно учесть еще полное отсутствие переносов. Молодая школа, наскучив этой однообразной музыкой, единодушно восстала и начала бить стекла; и тут полился целый поток искалеченных стихов, тут отменяется цезура и объявляется царство переноса. Странное проявление независимости, совершенно порочное у поэта, лишенного таланта, но придающее стихам оригинальную и уверенную поступь, если они принадлежат, например, Мюссе. Что же должен делать современный поэт, глядя на классиков, таких тяжеловесных, и на романтиков, почти доходящих до безвкусицы? Очевидно, он должен держаться золотой середины: он переместит цезуру, если этого потребует его мысль и если гармония при этом не потеряет, а выиграет; он умеренно использует переносы, разумеется, никогда не прибегая к ним без оснований, а, как Лафонтен, для того, чтобы создать определенный стилистический эффект. Таково мое мнение о переносах и цезуре. Теперь, переходя к рифме, признаюсь, что в стихах я забочусь о ней меньше всего. Я беру первую попавшуюся: богатую, достаточную, бедную, — мне все равно, это рифма, а ее-то мне и нужно. Мне больше нравится слово, которое, естественно выражая мысль, рифмуется кое-как, но не искажает ее, чем слово, которое рифмуется хорошо, но одинаково подходит для любой мысли. Кроме того, я никогда не понимал культа богатой рифмы. Утверждают, кажется, что она придает стиху гармонию. Это просто грубая ошибка. Виктор Гюго, погубивший цезуру в глазах порядочных людей, не заметил, что, объявляя верхом совершенства богатую рифму, он создавал другую цезуру, куда более тираническую и монотонную. Что, в самом деле, может усыпить быстрее, чем повторение двух или трех одинаковых слов? Возьмем, например, стихотворение этого поэта, озаглавленное «Наварин». Ты, конечно, помнишь короткие стихи: «Где же, дети Каира…». Разве можно назвать это гармонией? По-моему, это только вереница одинаковых звуков, монотонная песня, очень подходящая для того, чтобы баюкать ребенка. А кроме того, совершенно неправильно сосредоточивать всю музыку стиха в последнем слоге; по-моему, остальные одиннадцать слогов тоже имеют на нее право. В заключение, если бы меня спросили, от чего зависит гармония стиха, я ответил бы: во-первых, от чередования длинных и коротких слогов, открытых и закрытых, потом от удачного положения цезуры, наконец, от переносов, которые попутно позволяет себе поэт. Я не хочу этим сказать, что рифма бесполезна и что не важно, существует она или нет. Напротив, я признаю ее необходимость, без нее не было бы и стиха. Но меня бесит, когда поэты, да еще гениальные люди, добавляют лишние слова, чтобы получить удовольствие от богатой рифмы. Эх! Пусть у вас будут богатые рифмы, если это не противоречит вашей мысли, но если нужно исказить мысль, чтобы подчиниться гармонии, существующей только в вашем мозгу, тогда пусть лучше ваши рифмы будут бедными. Мне, может быть, скажут, что я нападаю на богатые рифмы, потому что у меня самого только бедные в запасе. Если мои доводы тебя не удовлетворяют, думай что хочешь.

У меня священный ужас перед лишними словами. Это, по-моему, проказа, грызущая стих. Если стих плохой, поищите как следует, и вы увидите, что в нем скрывается ненужное слово. Эта отвратительная вещь не всегда является в образе неудачного прилагательного. Иногда хорошо подобранный эпитет не что иное, как удачное лишнее слово. В другой раз лишние слова скрываются под видом полустишия или целого стиха. В этих двух случаях я их особенно ненавижу, тем более что толпа их не замечает, на них нельзя показать пальцем, чтобы их освистали, но если они не бросаются в глаза, то они чувствуются, стих получается рыхлый, тягучий, мысль топчется на месте, нет ничего яркого и все кричит: «Лишние слова! Лишние! Лишние!» Они раздражают меня не меньше, когда, чтобы легче было их протащить, поэт выбирает какие-нибудь милые словечки, которые ничего не значат, но на которые ни у кого не хватает мужества нападать, — такие они хрупкие и маленькие. Таковы эпитеты цветущий, свежий, душистый и пр. После того как я все это тебе высказал, ты можешь подумать, что мои собственные стихи свободны от лишних слов. Увы, как ты ошибаешься! Идеал для меня — это стихи скупые, нервные, и все же не лишенные прелести; но в действительности мои стихи еще так многословны, рыхлы, так полны аффектации. Я хотел изложить тебе мое мнение о форме в поэзии, но принужден остановиться, не окончив и выпустив множество вещей, — боюсь, что мне не хватит бумаги.

Ты хранишь почти египетское молчание. Ты завален работой, это прекрасно, но ты забываешь, что у тебя есть друзья в Париже, которых может беспокоить твое слабое здоровье. Со времени твоего последнего послания я уже написал тебе три письма. Одно, на восьми страницах, где я отвечаю на подозрения, которые г-н Сезанн питал на наш счет, и два других, более коротких; в каждом из них было несколько строк от Поля. Все три письма были адресованы г-ну де Баттини. Так как твое молчание заставляет думать, что наш посредник оказался ненадежным, я посылаю это письмо на адрес твоих родителей, в уверенности, что ты его все-таки получишь. Впрочем, даже если ты и не получил моих писем, это не причина, чтобы молчать целых два месяца, быстрее отвечай, чтобы я мог успокоиться относительно твоего здоровья и узнать, как подвигается твоя работа. Сообщи также, получил ли ты три моих письма. Я напишу тебе только после того, как от тебя будет ответ. — Мужайся.

Кланяйся своим родителям.

Жму руку. Твой друг.

БАЙЛЮ

Париж, 18 июля 1861 г.

Любезный друг!

Книга под названием «Поэт» могла бы оказаться весьма объемистой, и человек, не лишенный таланта, который предпринял бы подобную работу, мог бы создать недюжинное произведение. Вот какие вопросы я бы для этого изучил, или, вернее, вот из чего должна была бы состоять эта книга.

Прежде всего из сравнительной истории литературы нужно было бы вывести закон, по которому поэта можно считать великим. Я уверен, что получилась бы почти математическая формула, конечно, не без исключений, но точная для большинства случаев. Так, мы имеем два рода поэтов: одни, с верностью живописующие нравы своей эпохи, могут быть сколь угодно великими, но теперь привлекают лишь любознательность ученых; другие берут от человека не только то, что вызвано преходящей модой, а то, что в нем вечно; не смешные или блестящие стороны эпохи, а дурные и хорошие качества человека, которые остаются такими в любую эпоху; вот почему книги их интересны во все времена. Очевидно, последние поэты превосходят первых. Следовательно, нужно сказать поэтам: вы должны, должны видеть не людей, а человека, живописать века, а не один только ваш век. — Это не значит, что я хочу, чтобы человек жил вне времени, напротив, пусть поэт изучает своих современников, их деяния и слова, пусть он даже выводит их на сцену, но пусть не делает их какими-то исключительными существами; пусть пишет так, чтобы через тысячу лет читатель мог узнать себя в его героях.

К тому же я не очень рассчитываю на то, что социальный прогресс, цивилизация смогут привести к какому-нибудь прогрессу в поэзии. Объясню свою мысль: мне могут сказать, что поэту было бы полезно изучить и изобразить век вроде нашего, — наука развивается с каждым днем, и отношения между людьми становятся все менее варварскими. Чтобы ответить на это, я сошлюсь на Гомера, который жил в первые века цивилизации и все-таки, по мнению всех, является величайшим поэтом. Представим себе нимфу Поэзии: она неподвижно сидит на одинокой скале и смотрит на поток веков, уносящийся перед ее глазами; вот уже шесть тысяч лет воспевает она человека, вечную борьбу между душой и телом и никогда не заботится об отдельных людях. Пройдет еще шесть тысяч лет, а она по-прежнему будет извлекать все те же мелодии из своей лиры. Никто не замечает, как мало смысла имеют в поэзии эти слова: наука, цивилизация. — Зачем пытаться высказать в плохих стихах то, что столько учебников и трактатов объясняют нам хорошей прозой? С другой стороны, какое дело Музе до того, в большей или меньшей степени цивилизован человек, если она хочет быть только изображением его души? Мы прекрасно воспитаны, мы больше не едим руками, мы не ходим голые, это очень хорошо, но богиню это мало заботит, она даже предпочитает иногда немного варварства. Что касается науки, то, как известно, от меня не требуют, чтобы я перекладывал алгебру в стихи; меня убеждают, что алгебра, изложенная в прозе, разовьет во мне способность судить и косвенным образом поможет мне в моих стихах; словом, меня уверяют, что науки, в особенности науки естественные, дадут мне более глубокое знание человека и природы, что благодаря их влиянию я должен стать более крупным поэтом, чем это было бы возможно два века тому назад. Я не отрицаю этого влияния, однако оно так мало раскрывает мне загадку, называемую человеком, оно оплодотворяет мои мысли столь косвенным образом, что я, может быть, и испытываю его, но лишь сам того не замечая. К тому же если теоретически я и не прав, то опыт говорит в мою пользу. Я снова приведу в пример Гомера, добавлю еще и Библию, — среди всего нашего поколения людей ученых и цивилизованных я напрасно стал бы искать такого человека и такую книгу.

Не хочу сыпать здесь парадоксами, я был бы огорчен, если бы ты заключил из моих слов, что я решил нападать на науку и цивилизацию. Я хочу быть возможно более терпимым по отношению к ним и признаю, что поэзия в пределах возможности способна впитать в себя и то и другое. Я признаю, что наука и цивилизация открывают новые горизонты для поэта, что они могут быть источником вдохновения. Одним словом, поэзия прекрасно обходится без них, но она может использовать их, как и всякие другие элементы. Что же касается того, предпочтительнее ли эти элементы другим, то тут я сомневаюсь, так же как сомневаюсь в том, способен ли прогресс в науке и цивилизации повлечь за собой прогресс в поэзии. Можно было бы разрешить этот вопрос, снова прибегнув к сравнительной истории литературы. Так, мы видим, что по мере того, как Рим цивилизуется, римская литература идет к упадку, так же как греческая деградирует во времена наивысшего расцвета цивилизации Афин. Какой вывод можно из этого сделать? Только один: великая цивилизация и великая поэзия — не синонимы. И в самом деле, слово «цивилизация», как я тебе уже говорил когда-то, имеет и хороший и дурной смысл: изнеженные нравы, ложь, постоянно царящая в отношениях между людьми, — вот недостатки цивилизованного человека. Очевидно, такие вещи не порождают великих поэтов. Напротив, лучше понятая религия, истинная, излучающая свет наука, общественная свобода в сочетании с порядком — вот хорошие качества цивилизованных эпох, которые дают широкий размах крыльям поэзии. Если римская и афинская цивилизации повредили литературе и искусству, значит, недостатки господствовали там над хорошими сторонами. Я не совсем представляю себе, какие стороны господствуют в наше время. Но если мы хотим подбодрить наших поэтов, то скажем им, не употребляя громких слов «наука» и «цивилизация»: «Взгляните: астрономия считает и измеряет звезды; естественная история изучила человеческое тело, исследовала землю и классифицировала все ее дары; физика и химия объяснили нам, одна — явления, вызываемые или испытываемые на себе телами, другая — состав и свойства тел; точные науки — это лестницы, ведущие ко всем остальным знаниям. С другой стороны, правосудие, религия облагораживаются, свобода ширится, люди идут к общему слиянию народов в единый, свободный народ, проникнутый духом божиим. Вот что дарит нам наш век: черпайте же полными горстями. Достигайте величия, используя этот материал». Тогда, быть может, из всех этих элементов родится божественное произведение, которое не станет считаться с моим презрением поэта к нашему просвещенному веку. А может быть, поэт предпочтет удалиться под сень дерев и просто воспевать человека таким, каким воспевали его наши отцы. Но я вижу, что чертовски отклонился от своей темы. Я уже начал наскоро излагать здесь содержание второй книги, или, по крайней мере, длинной ее главы, которая могла бы называться: «О науке и цивилизации и об их отношении к поэзии».

Так как все это слишком неопределенно и, быть может, выражая свои мысли, я не вполне отдаю себе отчет, не противоречат ли они друг другу в ходе моих рассуждений, я хочу сейчас подвести итог. Я сказал, что не рассчитываю на то, что научный и социальный прогресс будет способствовать прогрессу в поэзии, сказал, что поэзия может быть великой и сильной независимо от развития науки и цивилизации; что поэт тем не менее может использовать оба эти явления и извлечь из них возвышенные идеи, как он порой извлекал их из варварства и гипотез, порожденных невежеством. — Все это не противоречит моей первой мысли: я по-прежнему считаю, что величайший поэт это тот, кто отрывает людей от их времени и изображает человека всех времен. Очевидно, можно быть таким, будучи в то же время поэтом ученым и цивилизованным.

Я должен был еще прежде сказать тебе, что моя книга — это трактат об искусстве поэзии, но не «Искусство поэзии» в духе Буало, который ограничивается тем, что классифицирует различные жанры и дает несколько сухих и холодных советов относительно формы и несколько общих правил, которые и так всем известны; моя книга — это универсальное Искусство поэзии, охватывающее и форму и содержание, словом, это философия истории литературы. Тот, кого я назову поэтом, в некотором роде воплотит в себе всех поэтов прошлого, сопоставленных и слитых в одном поэте, поскольку это позволяет их творчество. После того как будут изучены формы бытия поэта, принципы, по которым он живет, среда, где он творит, нужно перейти к изучению его связей с различными сферами, которые он может отразить в своем творчестве. Таким образом, нужно будет определить, что в его поэзии от идеала и что от действительности, когда он устремляется к небесам, а когда тяготеет к земле; нужно посмотреть, как он отразил человеческие страсти, в особенности любовь, как преломил в своей поэзии науку, философию, религию, политику. Затем можно было бы, зная, чем вызвано его творчество, уяснить себе, что именно он создал; иными словами, зная среду, в которой он появился, зная, кроме того, какие пружины им двигали, можно изучить влияние, оказанное им на его эпоху, на его современников.

После этого можно было бы рассмотреть все отличающие его достоинства, например, своеобразие и т. д. и т. д. и еще гармонию, прелесть, возвышенность и пр. и пр. Изучив, таким образом, первоклассного поэта, можно было бы для сравнения изучить поэтов второго и третьего ряда; таким образом, исследование стало бы полным.

Наконец, мы подошли бы к форме. После беглого сопоставления различных языков и различных ритмов мы посмотрели бы, как их использует поэт, и т. д.

Все это, очевидно, было бы только подготовительным исследованием. Я не собираюсь писать историю разных литератур, но, опираясь на них, хочу основать новую поэтику. Я хочу похитить у великих поэтов тайну их величия, тайну содержания и формы их произведений, чтобы установить правила, соблюдение которых порождает великих поэтов. Образцом для других стал бы поэт, которому я придал бы все качества древних рапсодов.

После того как я последовал бы за поэтом в прошлые века, я поместил бы его среди наших современников. К этому я и хотел прийти: спросить у истории, какую роль он должен играть в наши дни, спросить у нее, благоприятны ли для поэта наши времена. Так, например, если говорить только о французской литературе, которую я немного знаю, то я могу наметить в ней три четко определенные эпохи. Первая, средние века, характеризуется такими чертами: ее поэты живут своим собственным воображением, не следуя подлинно национальным образцам; эта литература рождается из кельтских сказаний, на какой-то период ярко вспыхивает в эпических поэмах и любовной поэзии трубадуров, затем потухает. Вторую эпоху, Возрождение, можно охарактеризовать так: резкая реакция против средних веков, такая резкая, что она переходит через край и у Дюбартаса становится нелепой, затем Малерб учреждает новую школу; в XVII веке она достигает полного блеска, а в XVIII медленно клонится к упадку. Наконец третья, романтизм, — наша эпоха, движение которой не закончено; у нас была пока только бурная реакция, мы еще ждем своего Малерба. Нужно заметить, что эта третья эпоха, так же как и вторая, восстает против той, которая ей предшествует, и по аналогии мы должны предположить, что все ее фазы будут такими же. Ты видишь, как я собираюсь воспользоваться историей: уяснить себе путем сравнения прошедших веков с нашим, каким должен быть поэт наших дней, какова должна быть его роль, его стремления, содержание его творчества. Само собой разумеется, я не собираюсь ничего формулировать, основываясь на приведенном выше примере. Я набрасываю свои мысли, по мере того как пишет мое перо, в том виде, как они в беспорядке приходят мне в голову; то, что я излагаю здесь, — это даже не план, это содержание плана, который я смогу когда-нибудь составить.

Я говорю с тобой об этом замысле поэтики, потому что у меня появилась одна идея. Это как раз та тема, которой ты мог бы заняться, когда закончишь свое образование. Она требует совершенного знания истории, способности к тонкой и здравой критике, умения судить сжато и ясно; ты обладаешь этими качествами в гораздо большей степени, нежели я. С другой стороны, если поэтику сочиняет поэт, то он делает это своеобразным способом. Сперва он пишет свое произведение, причем большею частью без определенных правил, по прихоти вдохновения; потом, когда поэма готова, он перечитывает ее, оглядывается на пройденный путь, вспоминает, как он его прошел, и лишь тогда, в предисловии, оправдывает свою манеру и предлагает в качестве правила то, что он делал наудачу. Я его не упрекаю; то, что он установил, предварительно произведя опыт, стоит, может быть, больше, чем то, чего так называемый хороший вкус требует, не проверив на деле. К тому же, когда доводы его правильны, в пользу поэта говорит то обстоятельство, что за наставлением обязательно следует пример. Правда, он может ссылаться только на свои собственные стихи; его позиция граничит с самомнением, потому что он считает себя главою школы. Он одновременно и судья и подсудимый — разумеется, он докажет, что прав. Однако повторяю, предисловие может быть очень полезно, его нужно принять во внимание, но принимать суждения автора можно, только критически рассмотрев их. Во всяком случае, если поэт пишет свою собственную поэтику, то бескорыстный человек может написать поэтику вообще. Он постигнет творческий метод всех поэтов, сплавит воедино и выведет из него вечные принципы поэзии. Мне, конечно, скажут, что только поэт может судить и направлять поэтов. Но я и не собираюсь доверить это сочинение барышнику или кабатчику, я хочу доверить его человеку, влюбленному в великое и прекрасное, поэту по духу и характеру, а не просто автору более или менее сносных стихов, главное же, человеку, которому не нужно защищать несколько тысяч полустиший. Эта книга будет написана прозой, ведь если бы она была написана в стихах, то автор, обязанный подавать пример, испортил бы свои лучшие наставления плохими александрийскими стихами; кроме того, с прозой легче обращаться, и автору будет гораздо удобнее пользоваться ею, так как он желает прежде всего создать литературный трактат, а не поэму. Я приведу в пример «Искусства поэзии» Горация и Буало; они содержат прекрасные стихи, но тот, кто будет искать в них нечто другое, найдет лишь несколько общих наставлений, которые сами по себе, может быть, и очень хороши, однако же общеизвестны; эти законы, собственно говоря, есть не что иное, как естественные законы поэзии, врожденные для всякого поэта со вкусом. Из вышесказанного ты понимаешь, что моя новая поэтика должна быть не такой. По всем этим причинам я могу повторить в заключение, что ты очень подходишь для этой работы.

Недавно я просмотрел «Легенду веков»,[72] последнее из вышедших произведений Виктора Гюго. Но мне удалось достать только второй том, читал я в такой спешке, что не берусь с уверенностью говорить об этой книге. Все же могу сказать тебе вот что: недостатки великого поэта, недостатки, которые почти переходят в достоинства, еще ярче проявляются в его последних поэмах. Стих более резкий, разорванный, отрывистый, но в то же время более мощный, сжатый, выразительный. Ты, впрочем, знаешь этот скупой, отчеканенный, точный стих. Только здесь поэт еще усиливает эти достоинства, так что иногда даже хочется назвать их недостатками. Образы всегда странные, но чрезвычайно выразительные: предмет скорее видишь, нежели читаешь о нем. С другой стороны, Гюго немного злоупотребляет описаниями; но эти описания до того ярки и поэтичны, что они не утомляют. Мне кажется, в этом произведении меньше чувствительности, юношески свежего волнения, чем в других. Я ничего не формулирую, ведь я бегло прочел только несколько отрывков наудачу. Не стал ли поэт писать хуже со времени «Осенних листьев»? Боюсь, что да, но не могу утверждать с достаточным основанием. Я запомнил только один стих, поразивший меня своей оригинальностью. Какой-то фавн предстает перед судом богов, собравшихся на Олимпе. Этот воришка страшно некрасив — мохнатый, уродливый. При виде его боги и богини покатываются со смеха, как об этом рассказывает Гомер. Это грандиозные раскаты смеха; все небо хохочет. И вот, перечисляя смеющихся богов, поэт обмолвился таким стихом:

Не удержался гром, и разразился он.

Придирчивый изящный вкус оскорбился бы этим александрийским стихом, и действительно, только остроумие спасает его, иначе он звучал бы странно. Меня же он рассмешил, и я с удовольствием потом перечту его. Это одна из тех острот, от которых не может удержаться и гений, она дрожит на кончике нашего пера, мы обязательно должны записать ее на бумаге, а потом не хватает мужества ее вычеркнуть.

Ты, может быть, спросишь, зачем я посылаю тебе это письмо, совсем не интересное, без всяких подробностей о том, что могло бы тебя интересовать. У меня две причины: первая — это то, что моя мать со дня на день должна переехать на другую квартиру, и я хочу дать тебе более надежный адрес. Пиши мне теперь по адресу: улица Сент-Никола-дю-Шардонне, № 3. Вторая причина: подробности, о которых ты спрашиваешь, настолько незначительны, что просто не знаешь, что и написать. Все-таки вот они в двух словах.

В последнее время вижу Сезанна довольно редко. Он работает у Виллевьейля, ходит к Маркусси и т. д. Однако мы с ним дружим по-прежнему. Все еще надеюсь скоро поступить на службу. Когда ты приедешь сюда, уже наверняка буду служить. — Я связан с одним экономистом, чьи работы я исправляю с точки зрения стиля. Со своей стороны, он ищет мне издателя и собирается познакомить меня с несколькими писателями. Наконец, к несчастью, здоровье мое очень плохо. Давно уже дня не проходит, чтобы меня не мучили боли. Пищеварительные органы ослаблены, давление в груди, кровотечения и пр.; я не решаюсь отдаться в руки врачей, предпочитаю, чтобы открылась настоящая славная болезнь; от нее бы уж я как-нибудь избавился, но так как болезнь не определяется, я жду, чтобы природа сделала свое.

Очень надеюсь на тебя. Мне кажется, когда ты приедешь сюда, мне станет лучше и морально и физически. Работай и приезжай, а для этого — мужайся!

Кланяйся твоим родителям.

Жму руку. Твой друг.

Как только сдашь экзамен, напиши мне о результате. Не забудь новый адрес, который я тебе посылаю, и скажи, куда я должен теперь адресовать свои письма.

Это письмо читай только в перерыве между занятиями: оно чисто литературное и не представляет прямого интереса.

1863

© Перевод А. Тетерникова и М. Трескунов

ЖЮЛЮ КЛАРЕТИ

5 июня 1863 г.

Милостивый государь!

Имею честь предложить Вам два своих рассказа.

Я хотел бы попытаться опубликовать их в «Л’Юнивер иллюстре» и решил попросить Вас, милостивый государь, посмотреть эти скромные пустячки и рекомендовать их главному редактору газеты. Моя просьба, быть может, докучная, вполне естественна. Ее можно объяснить моей большой симпатией к Вашему таланту и моей великой гордыней, которая позволяет мне надеяться, что человек умный меня простит.

Я прошу Вас со всем пылом начинающего поэта не отвергать моих рассказов, прежде чем прочтете их. Рукопись такая тоненькая, что Вам не потребуется и четверти часа, чтобы ознакомиться с ней.

Подумайте о том, что для меня это почти вопрос литературной жизни или смерти и что я ожидаю Вашего приговора со всем нетерпением двадцатилетнего поэта.

Прошу вас, сударь, принять уверения в совершенном моем почтении.

РЕДАКТОРУ «ЕЖЕМЕСЯЧНОГО ОБОЗРЕНИЯ»

Париж, 16 июля 1863 г.

Милостивый государь!

Я служу в рекламном отделе издательства «Ашетт». Там я имел возможность прочитать «Ежемесячное обозрение» и узнать о Вашей большой любви к молодежи и о Вашем свободомыслии.

Не окажете ли Вы гостеприимство незнакомцу, за которого как раз и могут поручиться только молодость и свобода мысли?

Имею честь предложить Вам два своих стихотворения. Не смею заранее благодарить Вас за то, что Вы их напечатаете, однако же питаю самые большие надежды на мои рифмы и на Вашу снисходительность.

Не решаюсь отослать Вам также два рассказа в прозе, которые я уже приготовил к отправке. Соблаговолите сообщить мне, появится ли у Вас желание познакомиться с моей прозой, после того как Вы прочтете стихи.

Надеюсь на Вас.

Примите, милостивый государь, уверения в совершенном моем почтении.

1864

© Перевод А. Тетерникова и М. Трескунов

АНТОНИ ВАЛАБРЕГУ

Париж, осень 1864 г.

Дорогой Валабрег!

Не знаю, какое у меня получится письмо, буду ли я писать его бархатной лапкой или выпущу когти. Признайтесь, что Вы нарочно хотите меня обозлить. Какого черта Вы так грубо, без предупреждения заявляете, что стали реалистом?[73] Надо же все-таки щадить людей.

Я всегда терпеть не мог эти глупые шутки: спрятаться за занавеской и в тот момент, когда кто-нибудь проходит мимо, вдруг заорать, словно оборотень. У меня чувствительные нервы, и, откровенно говоря, я сержусь на Вас за то, что Вы меня не пожалели. — Боже мой, теперь, когда я опомнился от страха, я не берусь утверждать, что у Вас не было оснований побрататься с Шанфлери. По-моему, нужно все знать, все понимать и всем восхищаться в той степени, в какой любая вещь достойна восхищения. Но только позвольте мне пожалеть Вас за то, что каждая новая идея вызывает у Вас такое глубокое потрясение. С юных лет Вы были поклонником классицизма, и это нежное и целомудренное состояние духа позволило Вам спокойно провести Вашу юность. Во время Вашего пребывания в Париже какой-то демон, враг Вашего покоя, потихоньку склонил Вас к романтизму, и Вы стали романтиком, причем сами сильно перепугались и страшно удивились Вашей новой манере видеть, словом, совершенно сбились с толку. Помните? Вы говорили мне: «Я потерял необходимый мне покой, я сжигаю то, что написал, и не знаю, с чего начать». Я, наивный и добрый малый, ожидал, что Ваш романтизм устоится. Не тут-то было! Не успели Вы побыть романтиком, как вот тебе и раз — Вы уже реалист; Вы удивлены, что могли стать реалистом, Вы ощупываете и не узнаете самого себя, Вы пишете мне слова, которые выдают всю Вашу тревогу: «Мне потребуется немало времени, чтобы снова очутиться в своей тарелке». Ну нет! Право же, приятно менять блюда, но если не хочешь даром терять время, в литературе надо всегда есть из одной и той же тарелки — своей собственной. Понимаете ли Вы меня и чувствуете ли мораль моей иронии? Вы перешли от Вольтера к Шанфлери через Виктора Гюго; это доказывает, что Вы идете вперед; но не думаете ли Вы, что лучше бы Вам оставаться на месте и создавать что-то; быть самим собой, не заботясь о других? Я рад видеть у Вас широкий ум, которому доступна любая форма искусства, но Вы нравились бы мне еще больше, если бы оставались наедине с самим собой, рифмовали бы, не тревожась о разных школах, давали бы полную волю своему темпераменту, а главное, если бы Вы беспомощно не останавливались на полдороге, открывая неведомые миры, давно уже всем известные. Хотите, я подведу итог всему сказанному, со всей свойственной мне грубоватой откровенностью? Если Вы не перестанете всему удивляться, если смело не возьметесь за перо и не будете писать наудачу на первую подвернувшуюся Вам тему, если не почувствуете в себе силу по-своему понимать натуру, у Вас никогда не будет ни малейшего своеобразия и Вы останетесь только отблеском отблеска. — А теперь позвольте мне поздравить Вас с тем, что Вы поняли школу, которая мне по душе; сказать по правде, я не думаю, чтобы она отвечала Вашей натуре, Вы не родились реалистом, не обижайтесь на меня; по повторяю: хорошо, когда понимаешь все. — Докажите, что я солгал, дорогой Валабрег, напишите вторую «Госпожу Бовари», и Вы увидите, как я буду аплодировать. Если Вы ее напишете, я даже прощу Вам, что Вы нагнали на меня такого жуткого страху своим реализмом; я еще и сейчас весь дрожу. Когда я получил Ваше письмо и прочел его, меня охватило долгое раздумье. Я дам волю своему перу и расскажу Вам, что это были за мысли. Таким образом я разъясню самому себе собственные идеи и набросаю примерный план довольно обширного исследования, о котором хочу побеседовать с Вами. Когда-нибудь я напишу его. Судите содержание, а не форму, я излагаю свои мысли как придется, наспех.

ЭКРАН

Экран — Экран и действительность

Экран не может дать точного изображения действительности

Я позволю себе сначала довольно рискованное сравнение: всякое произведение искусства подобно окну, открытому в мир; в раму окна вставлен своего рода прозрачный Экран, сквозь который можно видеть более или менее искаженное изображение предметов с более или менее измененными очертаниями и окраской.

Эти изменения зависят от природы Экрана. Перед нами мир не точно такой же, как в действительности; это мир, измененный благодаря среде, сквозь которую проходит его изображение.

Мир в произведении искусства воспринимается нами через человека, через его темперамент, его индивидуальность. Образы, возникающие на этом особого рода Экране, не что иное, как воспроизведение предметов и людей, находящихся по другую его сторону, и это воспроизведение, которое не может быть точным, меняется всякий раз, как между нашими глазами и миром возникает новый Экран. Таким же образом стекла различного цвета придают предметам различную окраску; таким же образом выпуклые или вогнутые линзы каждая по-своему искажают предметы.

Ни в одном произведении искусства невозможна точная передача действительности. Говорят, что любой объект изображения принижается или идеализируется. В сущности, это то же самое. Всегда есть искаженно того, что существует. Всегда есть ложь. Не важно, искажается ли предмет в плохую или в хорошую сторону. Повторяю: искажение, ложь, неизбежные при этом оптическом явлении, зависят, очевидно, от природы Экрана. Вернемся к нашему сравнению: если бы в окне не было никакой преграды, предметы, находящиеся за ним, были бы видны во всей своей реальности. Но в окне есть преграда, и ее не может не быть. Образы мира должны пройти через какую-то среду, и эта среда непременно должна изменить их, как бы чиста и прозрачна она ни была. Разве не противопоставляется слово Искусство слову Природа?

Итак, процесс создания всякого произведения состоит в следующем: художник приходит в прямое соприкосновение с миром, видит его по-своему, проникается им и посылает нам его светящиеся лучи, предварительно, как призма, преломив и окрасив их в соответствии со своей натурой.

Следовательно, рассмотрению подлежат только два элемента: мир и Экран. Но так как мир одинаков для всех и посылает всем один и тот же образ, то изучению и обсуждению подлежит только Экран.

Изучение Экрана. — Его Сущность

Изучение Экрана, вот главный предмет философских споров. Одни, и таких в наше время много, утверждают, что Экран весь состоит из плоти и крови и что он воспроизводит образы материально. Среди этих философов Тэн сначала рассматривает Экран как таковой, наделяет его каким-то основным свойством, затем утверждает, что он может принимать самый различный характер под влиянием трех важнейших факторов: расы, среды и момента. Другие, не отрицая полностью наличия плоти и крови, убежденно доказывают, что образы воспроизводятся на бесплотном Экране. Таково мнение всех спиритуалистов: Жуффруа, Мэн де Бирана, Кузена и т. д. Наконец, так как во всем должна существовать золотая середина, Дешанель в одной из своих последних работ написал следующее: «В том, что называют произведениями духа, не все можно объяснить духом, но в то же время и тем более не все можно объяснить материей». Этот малый никогда себя не скомпрометирует. Невозможно сказать удачнее, не сказав ничего. И прежде всего, что такое дух?

Впрочем, я сейчас не собираюсь изучать природу Экрана. Мне нет дела до механизма этого явления. Я хочу только констатировать, что возникает изображение и что, в силу таинственного свойства пропускающего свет существа, материального и в то же время не материального, данное изображение присуще именно ему.

Экраны-гении. — Маленькие тусклые Экраны

Глава школы — это мощный Экран, передающий изображения с большой силой. Школа — это несколько маленьких тусклых Экранов с грубой зернистой поверхностью. Сами не обладая достаточной силой, чтобы создавать образы, они заимствуют ее у могучего и чистого Экрана, который признают своим вожаком. Вот постыдный результат такой практики. Гениальному художнику всегда будет дозволено показывать нам мир в зеленых, синих, желтых тонах или в любых других, в каких ему понравится; он может передать нам круги в виде квадратов, прямые линии в виде ломаных, и нам не придется на это жаловаться; лишь бы воспроизведенные образы обладали гармонией и блеском красоты. Но чего нельзя терпеть — это мазни и нарочитого искажения действительности. Недопустимо, чтобы синее, зеленое или желтое, квадрат или прямая линия возводились в принцип и в закон.

Неужели же, если некий гений допустил незначительные отклонения в контурах, незначительные изменения в оттенках натуры, эти отклонения и эти изменения станут непреложными догмами! В каждой школе чудовищно то, что она обязывает художника искажать натуру и лгать в соответствии с определенными правилами. Правила — это орудия лжи, которые передаются из рук в руки для того, чтобы с их помощью искусственно, мелочно и лживо воспроизводить грандиозные и прелестные образы, которые гениальный Экран передавал со всей наивностью и силой, ему присущими. Произвольно установленные законы — весьма неточный способ воспроизведения мира, который глупость предписывает глупости в качестве легкого средства для достижения любой истины.

Правила имеют смысл лишь для гения, по произведениям которого оказалось возможным их формулировать; только у этого гения они были не правилами, а его личной манерой видеть, естественным действием Экрана.

Школы были созданы для посредственностей. Правила полезны для тех, у кого нет силы, присущей смелым и свободным художникам. Именно школы поставляют картины и статуи в частные особняки и общественные здания, школы придумывают мелодию к каждой песенке, школы удовлетворяют потребность нескольких миллионов читателей; все это означает, что общество нуждается в известной, более или менее художественной, роскоши, и, чтобы удовлетворить эту потребность, школы производят определенное число более или менее хороших художников в год. Эти художники занимаются своим ремеслом, и все идет как нельзя лучше. Но к гению это не имеет никакого отношения. Он по самой своей сущности не может принадлежать ни к какой школе, но в случае надобности может создавать новые школы; он довольствуется тем, что становится посредником между натурой и нами и простодушно воссоздает нам ее образы, а его произведениями, его свободной манерой пользуются для того, чтобы запретить всякую оригинальность его ученикам. Сто лет спустя другой Экран дает нам другие отпечатки вечной природы, новые ученики формируют новые правила и т. д. Гениальные художники рождаются и растут свободно; ученики следуют за ними по пятам. Школы никогда еще не породили ни одного великого человека. Это великие люди породили школы. Последние, в свою очередь, поставляют нам из года в год по нескольку дюжин художников-чернорабочих, в которых нуждается наша цивилизация.

(Здесь я вынужден оставить пробел. Следовало бы доказать, что главные великие правила, общие для всех гениев, сводятся просто к здравому смыслу и к врожденному чувству гармонии. Но мне достаточно обратить ваше внимание на то, что под правилом я разумею любой прием, свойственный какой угодно школе.)

Надо хотя бы понимать все Экраны-гении, если уж не любить их.

Надо в равной мере признавать все Экраны-гении. Поскольку мир не может быть передан нам в его истинных красках и точных контурах, нам все равно, передают ли его в синих, зеленых или желтых тонах, в виде четырехугольника или окружности. Конечно, дозволено предпочитать один Экран другому, но это вопрос личного вкуса и темперамента. Я хочу сказать, что в общем в искусстве нет основания предпочитать Экран классический Экранам романтическим или реалистическим и обратно, потому что все эти Экраны передают нам одинаково искаженные изображения. Они все почти в равной мере далеки от своего идеала, реального мира, а поэтому для философов их достоинства должны быть равноценны.

Впрочем, я хочу сам, обсудив свойства этих Экранов, смягчить то, что может быть преувеличенного в высказанном мною мнении. Но прежде я решительно заявляю, что если у меня вырвется какая-нибудь эпиграмма, то она будет направлена не по адресу Экрана-гения, главы школы, а по адресу самой школы, которая превращает прекрасные черты творений великого художника в предмет наших насмешек. С другой стороны, я высказываю здесь только свое личное мнение и заранее заявляю, что вопреки всему понимаю и принимаю и те Экраны-гении, к которым по своей собственной натуре я не чувствую склонности.

(Здесь снова пробел. Я знаю, что начало этого отрывка Вас не убедит. Вы захотите классифицировать школы и расположить их в порядке их достоинств. Я не думаю, что это необходимо, и, во всяком случае, поскольку у каждой школы есть свои недостатки и хорошие стороны, классификацию следует производить крайне осторожно. Если уж нужно привести их в систему, сделаем это, следуя степени их правдивости).

Классический Экран. Романтический Экран. Реалистический Экран

Классический Экран — это ровный лист талька, очень чистый, прочный, мелкозернистый, молочно-белого цвета. Образы вырисовываются на нем четко, простыми черными контурами. Цвет предметов слабеет и, проходя сквозь матовую толщу Экрана, иногда совсем исчезает. Что касается линий, то они испытывают заметное искажение, стремятся к закругленной или прямой линии, становятся тоньше, длиннее, приобретают плавную волнистость. Мир на этом холодном, полупрозрачном Экране теряет всю свою резкость, всю свою живую, светящуюся энергию, он сохраняет только тени и воспроизводится на гладкой поверхности подобно барельефу. Одним словом, классический Экран — это увеличительное стекло, которое придает гармонию линиям и не пропускает красочных лучей.

Романтический Экран — это зеркальное стекло, светлое, хотя кое-где слегка затуманенное и расцвеченное семью цветами радуги. Он не только пропускает краски, но придает им еще больше яркости, иногда даже преображает и смешивает их. Контуры тоже подвергаются в нем искажениям: прямые линии стремятся к ломаным, окружности превращаются в треугольники. Мир, видимый через этот Экран, — мир, полный бурь и движения. Образы выступают ярко, крупными пятнами тени и света. Ложь в воспроизведении натуры здесь еще больше ошеломляет и чарует, в ней нет покоя, но есть жизнь — жизнь, более напряженная, чем наша; здесь нет плавной гармонии линий и строгой скупости красок, зато есть движение, полное страсти, и сверкающий блеск придуманных светил. Словом, романтический Экран — это призма с сильным преломлением, которая ломает каждый луч света и разлагает его на ослепительные цвета солнечного спектра.

Экран реалистический — это простое оконное стекло, очень тонкое и светлое; оно стремится к такой совершенной прозрачности, чтобы образы проходили сквозь него и воспроизводились затем во всей своей реальности, никаких изменений ни в линиях, ни в цвете: точное, искреннее и наивное воспроизведение. Реалистический Экран отрицает самое свое существование. Поистине у него чересчур большое самомнение. Что бы он ни говорил, он существует, а раз так, он не может бахвалиться тем, что воссоздает нам мир во всей его сверкающей красоте, присущей истине. Каким бы светлым, каким бы тонким, каким бы похожим на оконное стекло он ни был, у него все же есть свой собственный цвет, есть какая-то толщина; он окрашивает предметы, он преломляет лучи, как и всякий другой. Впрочем, я охотно соглашаюсь, что изображения, которые он дает, — самые реальные; его воспроизведение достигает высокой степени точности. Конечно, трудно характеризовать Экран, главное свойство которого состоит в том, что он почти не существует; и все же я думаю, что оценю его правильно, если скажу, что его прозрачность замутнена тонкой серой пылью. Всякий предмет, на который мы смотрим сквозь эту среду, теряет в своем блеске, или, скорее, слегка темнеет. Кроме того, линии становятся более жирными, я бы сказал, расплываются в ширину. Жизнь предстает на Экране зримой и весомой; это жизнь материальная, пожалуй, слишком тяготеющая к земле. Итак, реалистический Экран, возникший в современном искусстве последним, — это ровное, очень прозрачное стекло, не слишком чистое, дающее такие точные изображения, какие только могут быть воспроизведены на Экране.

Экран, который я предпочитаю

Мне остается теперь определить свой собственный вкус, высказаться за один из трех Экранов, о которых я говорил. Так как я терпеть не могу ремесло ученика, я не смог бы полностью и исключительно принять какой-либо из них. Но признаюсь, что все мои симпатии на стороне Экрана реалистического; он удовлетворяет мой разум, и в нем я ощущаю безграничную красоту, прочную и правдивую. Однако, повторяю, я не могу принять его таким, каким он хочет казаться; я не могу согласиться с тем, что он дает нам вполне точные образы, и утверждаю, что у него, несомненно, есть особые свойства, которые искажают изображение, а следовательно, превращают их в произведения искусства. Впрочем, я полностью принимаю его творческую манеру, состоящую в том, что этот Экран открыто становится между зрителем и натурой и передает ее во всей совокупности, без всякого исключения. Произведение искусства, как мне кажется, должно охватывать весь горизонт. Понимая Экран, который закругляет, придает гармонию линиям и приглушает краски, а также другой, оживляющий краски и ломающий линии, я предпочитаю тот Экран, который, подходя как можно ближе к действительности, искажает ее лишь настолько, насколько это необходимо для того, чтобы в изображении мира я почувствовал человека.

Вот дело и сделано, дорогой Валабрег, и не без труда. Я сейчас перечел свое писание и представляю себе, как оно возмутит Вас. Не хватает многих оттенков; все вместе грубо и чертовски материалистично. И все-таки мне кажется, что я близок к истине.

Благодарю Вас за ваши поздравления по поводу моих успехов у Этцеля. Думаю, что книга моя скоро пойдет в печать[74]. Продажа по-прежнему назначена на первую половину октября, если только не возникнет каких-нибудь непредвиденных препятствий. Во всяком случае, договор у меня в кармане, и препятствия могут быть только коммерческого порядка. Как Вы знаете, г-н Ашетт умер. Вы спрашиваете, не повлияет ли эта смерть на мое положение. Никоим образом. Я думаю еще на несколько лет остаться в издательстве, чтобы как можно больше расширить круг своих связей. Наконец, так как я хочу ответить на все Ваши вопросы, мне остается вспомнить об одной фразе Вашего письма: «Я спрашиваю Вас, должна ли Ваша поэма быть реалистической». Хотя те несколько страниц, которые Вы прочли, вероятно, уже ответили Вам на этот вопрос, я категорически повторяю, что моя поэма (поскольку речь идет о поэме) будет тем, чем она сможет стать. Впрочем, разве я Вам не говорил уже, что это бедное дитя крепко спит в ящике моего стола и что оно, вероятно, больше никогда не проснется? Сейчас мне нужно быстро двигаться вперед, и рифма меня стесняла бы. Потом увидим, не рассердилась ли Муза и не избрала ли она какого-нибудь другого возлюбленного, понаивнее и понежнее меня. Сейчас я взялся за прозу и очень этим доволен. Работаю над романом[75] и думаю, что через год смогу опубликовать его. Вы знаете, свободного времени у меня мало и работаю я медленно. Не хочу искушать Вашу верность, но скажу Вам на ушко, что одобряю Вас за то, что Вы на несколько месяцев оставили с носом эту девчонку Музу, которая так глупа, что не знает, куда девать свои руки и ноги, или же так мила и грациозна, что ставит под угрозу всякую добродетель. Хотите, скажу Вам еще одну вещь? Постарайтесь, чтобы, когда Вы вернетесь сюда, у Вас было по рукописи в каждой руке: поэма в левой, роман в правой. Поэму нигде не примут, и Вы будете держать ее в своем письменном столе как реликвию; роман примут, и Вы не уедете из Парижа с разбитым сердцем. Пусть себе Муза сердится и таит на меня злобу; скажу Вам по правде, вне прозы нет спасения. — Не думайте, что я навсегда распрощался с бессмертной девой, но признаюсь Вам, мы здорово поцапались. Какие бы статьи Вы мне ни послали, они доставят мне удовольствие; я мало знаю Вас как прозаика и хочу узнать лучше.

Ну что, очень злое письмо у меня получилось? Нет: мой хлыст не умеет ранить людей, он только щекочет их и смешит, больше ничего. Правда, я обвинил Вас в том, что Вы не родились реалистом. Для вчерашнего реалиста это большое оскорбление. Вы простите мне мою брань, подумав о том, сколько других приняли бы ее за похвалу.

Создавайте же что-нибудь! Создавайте!! Создавайте!!!

Душевно Ваш.

АНТОНИ ВАЛАБРЕГУ

Дорогой Валабрег!

Я давно уже задолжал Вам письмо. Простите меня. Вот уже больше месяца, как я по нескольку часов в день занимаюсь моими «Сказками Нинон»; сначала мне пришлось править корректуру, а это, могу Вас заверить, работа малоприятная и очень утомительная; теперь я стараюсь создать своей книге как можно большую рекламу и надеюсь добиться великолепных результатов. Слава богу, все почти закончено: книга уже в брошюровке, сопроводительные письма написаны, тексты реклам составлены; я жду. Итак, Вы скоро получите его, мое первое произведение, во многих местах весьма слабое; я уже столько раз прочел его, что оно кажется мне отвратительным, и если бы мог, я хотел бы забыть его. Мне хочется поскорее написать что-нибудь другое и использовать тот небольшой опыт, который я накопил за последние месяцы. — Скажите несколько слов о моих «Сказках» в одной из газет, где Вы сотрудничаете. А если у Вас хватит терпения, посвятите им даже критическую статью подлиннее; потом Вы мне пошлете номера, содержащие эту статью, и таким образом я буду знать Ваше мнение о моей книге, а Вам не нужно будет излагать его мне в письме.

Простите мне мой эгоизм: если я начинаю письмо, посвящая целую страницу самому себе, то это потому, что мне не терпелось объяснить Вам причину моего молчания. Конечно, Вы найдете много извинений для бедняги, у которого родился первенец.

Не буду отвечать Вам на Ваше последнее письмо. Мне хочется сказать Вам слишком много интересного, чтобы я стал по Вашему примеру пускаться в бесконечные рассуждения. Я сетую на те шесть страниц, которые Вы мне прислали, не потому, что презираю серьезную дискуссию и лояльную критику, но я хотел бы, чтобы из этих шести страниц, по крайней мере, четыре были посвящены подробностям о Вас и о среде, Вас окружающей. Подумайте, какое зрелище представляете Вы для наблюдателя: у Вас в голове хаос идей, из которых, может быть, возникнет целый мир; сегодня все еще во мраке, или, пожалуй, лишь кое-где мерцает блуждающий свет; Вы поворачиваетесь от дуновения всякой пролетевшей мимо Вас мысли, Вы — мягкий воск, на котором отпечатывается всякий новый предмет. Расскажите же мне о Ваших делах, если хотите, чтобы мне было интересно, о том, что Вы делаете, о чем говорите. Ведь в забытом уголке, где Вы живете, бывают глупые и забавные происшествия; это должно производить на Вас впечатление, находить в Вас отклик; такого рода конфликты представляют для меня величайший интерес. Напишите же мне о полях и о жителях этого далекого края, если только у Вас есть желание доставить мне час радости. Знаю, я подал Вам дурной пример, послав Вам две-три страницы более или менее парадоксальных размышлений; Вы жестоко наказали меня, ответив мне шестью страницами более или менее туманных парадоксов. Бросим же в огонь Экраны и попытаемся жить в гуще действительности. Я буду рассказывать Вам, что я делаю, что делают со мной; Вы будете писать мне о своих мыслях и рассказывать о мыслях, которых нет у обитателей Экса. Итак, договорились: как можно меньше теорий и рассуждений; письма сочные, до отказа наполненные фактами, а значит, интересные.

МАРИУСУ РУ

5 декабря 1864 г.

Дорогой Ру!

Только что получил «Мемориал» и прочел в нем твою статью.

Благодарю тебя тысячу раз за то, что ты так очаровательно представил обитателям Экса мои «Сказки Нинон». Я вовсе не нахожу, что статья твоя провинциальна, как ты мне говорил вчера вечером; она живая, написана остроумно и очень лестно для меня, что, признаюсь, удваивает ее ценность в моих глазах.

Наши земляки, — раз уж ты хочешь сделать меня уроженцем Экса, на что я соглашаюсь лишь с некоторым ограничением, — наши земляки, надеюсь, исполнятся пламенного рвения и толпами пойдут покупать мою книгу. Успех обеспечен, и значительной его частью я обязан тебе.

Спасибо же, дорогой мой соратник, и позволь мне сегодня дважды пожать тебе руку и за нашу старую дружбу, и за наш молодой успех.

1865

© Перевод А. Тетерникова и М. Трескунов

ЖЮЛЮ И ЭДМОНУ ГОНКУРАМ

Книгоиздательство «Л. Ашетт и Кº» улица Пьер-Саразен,14.

3 февраля 1865 г.

Милостивые государи!

Мне поручено двухнедельное литературное обозрение в лионской газете «Салю пюблик», и я очень хотел бы посвятить большую статью вашему первому роману, «Жермини Ласерте».

Не согласились ли бы вы оказать мне величайшую любезность, прислав мне эту книгу?

Можно послать ее в книгоиздательство «Ашетт» с такой надписью: г-ну Эмилю Золя, заведующему отделом рекламы.

Прошу вас принять, господа, уверения в совершенном моем почтении.

АНТОНИ ВАЛАБРЕГУ

Париж, 6 февраля 1865 г.

Дорогой Валабрег!

Я перед Вами в долгу: вот уже месяц, как я обещал Вам более пространное письмо. Сейчас у меня короткая передышка, и я попытаюсь расплатиться с этим долгом.

Вы не поверите, как я занят; набрал столько работы, что не знаю, как все успеть: во-первых, каждый день десять часов провожу в издательстве, кроме того, каждую неделю даю статью от ста до ста пятидесяти строк в «Пти журналь» и два раза в месяц статью в пятьсот — шестьсот строк в лионскую газету «Салю пюблик»; наконец, остается еще мой роман, над которым я должен был бы работать и который до сей поры спокойно дремал в ящике моего стола. Вы понимаете, что все это я пишу не ради прекрасных глаз публики; в «Пти журналь» мне платят за статью двадцать франков, а в «Салю пюблик» — от пятидесяти до шестидесяти франков; таким образом, я зарабатываю своим пером около двухсот франков в месяц. Я решился на все это отчасти из-за денег, но, кроме того, журналистика кажется мне таким мощным рычагом, что я не прочь появляться в определенные дни перед значительным числом читателей. Это соображение объяснит Вам мое участие в «Пти журналь». Я знаю, какое место этот листок занимает в литературе, но знаю также, что его сотрудники очень быстро приобретают популярность. Не газета создает журналистов, а журналисты создают газету; если я хорош, то останусь хорошим везде; главное в том, чтобы хорошо писать и не краснеть за свои произведения. Что до «Салю пюблик», то это одна из лучших провинциальных газет; я пользуюсь там большой свободой, мне отводят много места, я говорю там о вопросах высокой литературы и очень рад, что там работаю. Я делаю все это, чтобы попасть в одну из больших парижских газет; не пройдет и двух месяцев, как я буду писать в каком-нибудь либеральном издании. Сейчас я поставил себе двойную цель: завоевать известность и увеличить свой доход.

Бог да поможет мне!

Простите, что я посвятил себе целых две страницы и хочу посвятить еще две.

Я доволен успехом моей книги. Появилось уже около сотни статей — вы говорите, что читали некоторые из них. В целом пресса была благожелательна: хор похвал, не считая одной или двух неприятных нот. И заметьте, что я был слегка оскорблен как раз теми, кто намеревался пощекотать меня приятнейшим образом; они не читали моих рассказов, а говорили о них очень лестно, но очень фальшиво, — читатели, должно быть, подумали, что я самое пресное и самое слащавое существо на свете. Вот так друзья! Я предпочел бы, чтобы меня как следует выругали.

Мне не терпится опубликовать вторую книгу. Я почти убежден, что от нее будет зависеть моя репутация. Но у меня остается так мало времени для себя. Если бы я мог подготовить ее к началу будущей зимы, я был бы счастливейшим из смертных. Сейчас живу, как в лихорадке: события увлекают меня за собой; каждый день мое положение все более обрисовывается, каждый день делаю новый шаг вперед. Где те вечера, когда я оставался один перед своим произведением, спокойно работал, не зная, увидит ли оно когда-нибудь свет? Тогда я спорил с собой, колебался. Теперь я должен идти вперед, вперед, несмотря ни на что. Какую бы страницу я ни написал, хорошую или плохую, нужно, чтобы она появилась в печати. Я испытываю настоящее блаженство, чувствуя, что постепенно выделяюсь из толпы, и в то же время меня терзает тревога, когда я вопрошаю себя, хватит ли у меня сил, смогу ли я надолго удержаться на том уровне, которого достигну. Я больше не скучаю, уверяю Вас; я с нетерпением жду того дня, когда почувствую себя достаточно сильным и достаточно твердым, чтобы бросить все и целиком посвятить себя литературе.

ЖЮЛЮ И ЭДМОНУ ГОНКУРАМ

7 декабря 1865 г.

Милостивые государи!

Конечно, лишь вашей исключительной любезности я обязан тем, что получил кресло в партере во Французской Комедии, где я испытал огромное удовольствие во вторник вечером.

Горячо благодарю вас за эти волнующие и захватывающие часы. Я пережил за этот вечер целую жизнь, полную борьбы и страстей, и от всего сердца поздравляю вас с этой великолепной и страшной драмой,[76] тривиальной, но в то же время такой тонкой. Она показалась мне воплощением нашей современной жизни, полной безнадежных исканий.

Может быть, мне представится случай проанализировать ваше произведение и объяснить живые связи, привлекающие меня к нему.

Так или иначе, я вечно буду хранить память об этом вечере, когда я присутствовал при победоносном сражении истины с пошлостью и рутиной.

Позвольте мне, господа, преподнести вам роман, который я только что опубликовал. Я пытался проследить в нем самые роковые и необъяснимые стороны страсти и хочу подарить его вам, людям, влюбленным в истину, к которым я чувствую глубокую симпатию.

Прошу вас принять, господа, уверения в глубочайшем моем почтении.

1866

© Перевод А. Тетерникова и М. Трескунов

АНТОНИ ВАЛАБРЕГУ

Париж, 10 декабря 1866 г.

Вы никогда не угадаете, дорогой Валабрег, почему я не мог сразу ответить на Ваше последнее письмо. Я уже давно задолжал Вам несколько страниц, и нужна была весьма основательная причина, не правда ли, чтобы и дальше тянуть с возвращением этого долга. Так знайте же, что все эти дни я работал для Экса. — Да, да, вот и я стал поборником этой самой децентрализации. Но у меня есть смягчающие обстоятельства. Представьте себе, что я получил приглашение на тридцать третью сессию Научного конгресса Франции, и приглашение такое лестное, что невозможно было притвориться глухим. Не могу объяснить Вам подробно причин, побудивших меня дать свое согласие. Так или иначе, я, член конгресса, только что получил карточку, в которой мне присваивается это звание, и вчера отнес на почту около тридцати страниц под названием «Что такое роман». Я доволен (читайте: очень доволен) этим маленьким сочинением, в котором я широко применил метод Тэна. Словом, оно содержит категорические и смелые утверждения. Мне бы очень хотелось оказаться в уголке зала, где будут декламировать мою прозу.

Ах! каким бы Вы были славным малым, если бы согласились занять мое место в этом уголке, где я сам быть не смогу! Можете Вы оказать мне эту услугу и потом написать, что Вы там видели и слышали? По правде сказать, я очень боюсь, вдруг моя петарда не произведет должного эффекта. Она основательно начинена порохом, но воздух в провинции сырой и обычно гасит лучшие фейерверки ума. Для Вас, конечно, ясно, почему я сделал то, что сделал, и Вы понимаете, что ко всему этому у меня сейчас осталось только любопытство. Вот это-то любопытство я Вас и прошу удовлетворить. Напишите мне как можно скорее обо всем, что там произойдет; и, так или иначе, мы с Вами узнаем провинцию еще с одной стороны.

Я занялся бы Вашими делами с первой страницы, если бы не эта важная новость. Теперь могу Вам сказать, что Ваше письмо меня почти что огорчило. Вы, право же, слишком счастливы, у Вас слишком много свободного времени, и, бог меня прости, Вы кончите тем, что забудетесь в глубоком сне. Представьте себе, я злой завистник: читая Ваше письмо, я думал о себе, я говорил себе, что хотел бы, как Вы, проводить жизнь в спокойной работе. И говорил это потому, что я лентяй и трус. Поверьте, быть может, было бы лучше, если бы у Вас не было ни гроша, Вы бродили бы по парижским мостовым, движимый необходимостью, и вынуждены были бы вмешиваться в реальную жизнь. Вы погрузились в размышления, в чистые размышления, в мечты, в те мечты, которые предшествуют сну. И Вы заснете, это уж наверняка.

Вы говорите, что работаете, но по тому, что Вы добавляете, я вижу, что Вы не работаете в среде живых. Целая книга осенних пейзажей! Признаюсь Вам, это меня пугает. Не хочу судить по заглавию, однако боюсь, что Вы несправедливо требуете от пера того, чем надлежит заниматься, — я теперь больше не говорю «кисти», — просто-напросто мастехину. Я не настаиваю, а только хочу предостеречь Вас от дремоты, в которую Вы скоро можете погрузиться. Подумайте и решайте, не настало ли для Вас время вступить в борьбу. Только борьба может придать Вашему таланту зрелость, которой Вы напрасно добиваетесь от занятий. Несколько месяцев практики равносильны целым годам теории. На Вашем месте — говорю Вам это как доброжелатель и собрат по перу — я бы перестал писать только ради того, чтобы писать, приехал бы в Париж с какой-нибудь определенной целью и приложил бы все силы к небольшому, но быстро осуществимому делу. Вы уже взрослый малый. Это будет отступлением, самоубийством, если Вы не начнете действовать решительно и не откладывая.

Разумеется, я прекрасно знаю, что в настоящее время не могу служить хорошим примером. Журналистика меня страшно изматывает. Дела мои идут плохо, я много тружусь, а результат незавидный. И все-таки изо всех сил советую Вам приехать сюда и работать в газетах вместе со мной. Нужно Вам сказать, что, так или иначе, в течение какого-то периода Вам придется быть новичком, и хорошо бы как можно скорее покончить с дебютами. Главное, когда Вы приедете, не говорите мне, что Вы собираетесь запереться в своей комнате и опять начнете изучать что-нибудь. Запираться можно в Эксе, а здесь надо идти вперед.

Ах, как я хотел бы оказаться на Вашем месте, дорогой Валабрег, и заснуть ненадолго, а чтобы Вы оказались на моем и необходимость толкала бы Вас вперед!

Итак, договорились, Вы будете дремать до марта, но тогда Вы наконец проснетесь. Даю Вам последнюю отсрочку. А потом буду считать Вас отъявленным лентяем.

Нужно Вам сказать, что нынче я не весел. Ничего не клеится, и «небо грядущего» удивительно мрачно. Прошлое лето я вспоминаю как настоящий золотой век. Как я тогда верил в будущее, какие строил планы! А сегодня вечером — чувствую себя болваном, и сейчас, когда пишу Вам это письмо, меня тошнит от запаха чернил. Бывают же такие периоды уныния, и хуже всего то, что от них очень страдаешь. Боже милостивый! Какие постоянные толчки и какие поломки в этой жалкой машине, каковою является моя особа! Я уже и сам не знаю, что меня мучит, — живот или мысли!

Не могу сообщить Вам ничего определенного о моем положении в литературе, оно меняется каждый день. Мне приходится писать в нескольких газетах, но самое мое надежное жилище все-таки эта лавочка «Фигаро», да и там я каждое утро жду, что пол вот-вот провалится у меня под ногами. Я хотел бы, как Вы мне советуете, начать серьезную работу, которая принесла бы мне утешение. Жаль, что сейчас это невозможно. Я должен зашибать деньгу, а к этому делу я удивительно непригоден. Не знаю, как выберусь с этой каторги. Я хочу сказать, как преодолею свои невзгоды, потому что окончательно бросать журналистику я не собираюсь — это самый верный способ действовать из всех, какие я знаю.

Я возобновил свои приемы по четвергам. Писсарро, Байль, Солари, Жорж Пажо каждую неделю приходят хныкать вместе со мной и жаловаться на трудные времена. Байль, впрочем, одержал нынче большую победу; с сегодняшнего дня он лауреат Академии, его премия исчисляется в три тысячи франков. Когда он пришел сообщить мне эту приятную новость, я подумал, что он помешался. Солари усердно скребет своих добрых божков — он хочет жениться. Писсарро ничего не делает и ждет Гильме.

Скажите Полю, чтобы он возвращался поскорее. Он вдохнет немного бодрости в мою жизнь. Я жду его как спасителя. Если он не собирается приехать через несколько дней, попросите его написать мне. А главное, пусть привезет все свои этюды, чтобы доказать мне, что я должен работать.

Хотел написать Вам интересное письмо, полное фактов, но, конечно, мне удалось только излить свое плохое настроение. Придется Вам принять меня таким, каков я есть. Наступит день, когда во мне пробудятся надежды и Вы получите от меня радостные страницы.

Смелее, дорогой Валабрег, и не засыпайте; на свете есть столько живого дела, пора Вам за него приниматься.

Привет всем от меня и от жены.

Преданный Вам.

1867

© Перевод А. Тетерникова и М. Трескунов

АРСЕНУ УССЭ

Париж, 12 февраля 1867 г.

Милостивый государь!

Я собирался написать для Вашего журнала рассказ, и вот теперь этот рассказ превратился у меня в голове в роман.

Роман в нескольких частях, — Вы бы не испугались? Ведь Вы уже печатали подобные сочинения, и не думаю, чтобы это Вам повредило.

Вот что я предлагаю.

Я давно уже ищу какой-нибудь сборник, для которого можно было бы написать произведение, где я полностью излил бы себя. Фельетон в ежедневных газетах, который все время приходится прерывать и печатать короткими кусками, мне не подходит. Я бы хотел иметь возможность каждый раз давать большие отрывки. Итак, я предлагаю Вам роман в шести частях, роман из шести одинаковых кусков, каждый длиной с мою статью об Эдуарде Мане.

В основу сюжета ляжет история, которую я как-то кратко рассказал в «Фигаро»: «Брак по любви».[77]

Я уверен, что по этой канве можно создать значительное произведение. Я хочу попытаться написать это произведение, вложить в него всю душу и сердце, сделать его живым и захватывающим. Хотите помочь мне произвести его на свет? По-моему, Вы тот редактор, который мне нужен, — молодой и широкий ум, бескорыстно влюбленный во все, что волнует и увлекает.

Жизнь моя заполнена работой, и написать глубоко пережитое, чисто литературное произведение я могу, только если меня будет толкать необходимость, связанная с его изданием. «Брак по любви» останется, быть может, ненаписанным, если я не найду умного человека, который согласится принять этот роман на веру и печатать часть за частью, по мере того как я их буду сочинять. Около 9-го числа каждого месяца я буду посылать Вам один фрагмент с тем, чтобы Вы напечатали его в следующем месяце. Таким образом, я произведу на свет этот роман благодаря Вам.

Скажите «да» — и я принимаюсь за работу. Я чувствую, что это будет самое крупное произведение моей молодости. Я полон этим сюжетом, я живу вместе с героями. Если Вы напечатаете мою книгу, выиграем мы оба.

Что касается цены, то, если желаете, Вы заплатите мне за каждую часть столько же, сколько заплатили за статью об Эдуарде Мане.

Отвечайте мне поскорее. В Вашем согласии я прежде всего вижу возможность щедро удовлетворить мои литературные аппетиты. Если Вы верите в меня, распахните передо мною дверь.

Глубоко преданный Вам.

АНТОНИ ВАЛАБРЕГУ

Париж, 19 февраля 1867 г.

Дорогой Валабрег!

Спешу написать Вам несколько слов, чтобы Вы не могли обвинить меня в лени или в том, что я Вас забыл. Хочу ответить на некоторые вопросы, затронутые в Вашем последнем письме.

Я нисколько не сомневаюсь в Вас и совсем не помню того, что Вы называете «вашими дебютами в стиле классицизма». В качестве друга и любопытного зрителя присутствую я при превращениях, которые с Вами происходят. Жду Вашего первого произведения, чтобы мысленно отвести Вам определенное место в литературе и утвердиться в своем мнении о Вас. Но я знаю, что Вы исследователь, что Ваша мысль идет в верном направлении, что Вы молоды и что будущее принадлежит Вам. Видите, я глубоко уважаю Вас, и Вы напрасно сомневаетесь в моих симпатиях и одобрении. Я чувствовал настоятельную необходимость сказать Вам, что я в Вас верю, потому что в Вашем последнем письме Вы так настойчиво защищаетесь, словно подозреваете меня в неверии.

Но то, что я всегда думал, — не хочу от Вас ничего скрывать, — это что Вы ведете слишком созерцательную жизнь. Мне хотелось бы, чтобы у Вас был более воинственный дух. В Вашем возрасте кровь волнуется, страсти кипят. Глубоко пережитые произведения всегда были выше произведении, созданных мечтою. Признайтесь, что свои Вы извлекаете из грез: длинные объяснения, которые Вы мне даете по поводу Ваших «Осенних пейзажей», доказывают мне, что Вы все-таки созерцатель. Не скрою, я предпочел бы, чтобы Вы были среди нас, чтобы Вы боролись, как мы, каждый день возобновляли свои попытки, наносили удары направо и налево и всегда шли вперед. Впрочем, все пути хороши, и тот, который выбрали Вы, может быть, больше соответствует Вашей индивидуальности. Мои пожелания, быть может, не что иное, как эгоистические советы, продиктованные моей собственной натурой.

Я рассчитывал, что Вы будете шагать рядом со мной. Меня окружают только художники; здесь нет ни одного литератора, с которым я мог бы поговорить. Я думал, что мы с Вами пойдем в бой вместе и, в случае надобности, поддержим друг друга. И вот Вы оставляете меня одного: идти вперед одному, одному торжествовать и падать одному. Иногда я думаю о Вас и говорю себе: «Он засыпает». Разве не естественно, что у меня невольно вырываются эти слова? Возвращайтесь с готовым сочинением, вступайте в жизнь, боритесь, и Вы увидите, что я первый буду ободрять и приветствовать Вас.

Когда же Вы приедете? Вы, кажется, говорили о марте, но пусть это будет в апреле или мае, хорошо? В следующем письме, если можете, уточните время Вашего приезда. Впрочем, если, приехав сюда, Вы не собираетесь смело ринуться в схватку, то лучше уж Вам остаться в Эксе до того дня, когда Вы почувствуете, что созрели для борьбы. А главное, привезите Вашу книгу пейзажей, мне очень любопытно знать, каким у Вас получилось это произведение.

Рассказать вам немного о себе? Вы, должно быть, знаете, что я собираюсь начать большую работу в «Ле Мессаже де Прованс», газете, издающейся в Марселе; начиная с 1 марта я буду печатать там длинный роман, основанный на фактах недавних уголовных процессов. Я завален документами; не знаю, как мне удастся извлечь мир образов из этого хаоса. Работа моя скверно оплачивается, но я надеюсь, что она наделает шума по всему Югу. Неплохо, чтобы на твоей стороне была целая область. Впрочем, я принял сделанные мне предложения, движимый все той же страстью к работе и борьбе, о которой я говорил вам выше. Я люблю трудности, люблю совершать невозможное. А главное, люблю жизнь и думаю, что творчество, каково бы оно ни было, всегда предпочтительней покоя. Эти мысли заставляют меня вступать в любую борьбу, на какую бы меня ни вызывали, борьбу с самим собой, борьбу с публикой. Я слышал, что объявление о «Марсельских тайнах» произвело там некоторый шум. Роман будут рекламировать, расклеят объявления. Если Вы узнаете что-нибудь любопытное по поводу моего романа, будьте добры, сообщите мне.

Поль много работает, он уже написал несколько картин, мечтает об огромных полотнах; жму Вашу руку от его имени.

Байль идет вперед большими шагами. Он уже заметно выдвигается.

Гильме ждет лета, чтобы начать новую кампанию.

Солари четыре дня тому назад женился.

Заканчиваю письмо на этой грандиозной новости и дружески жму Вашу руку.

Жена просит передать Вам поклон.

ИЗДАТЕЛЮ ЛАКРУА

Париж, 8 мая 1867 г.

Мне понятно Ваше желание узнать фамилию художника,[78] который будет иллюстрировать «Сказки Нинон». Позвольте Вам заметить, что этот художник не требует немедленного вознаграждения, а желает только получить известный процент с каждого проданного экземпляра. Мы прежде всего хотим создать настоящее произведение искусства, не подвергая его какому бы то ни было контролю, вот почему мы хотим в данном случае быть полными хозяевами.

Если бы у меня была возможность побеседовать с Вами, я объяснил бы Вам суть моего предложения, и уверен, что Вы согласились бы на него. Попытаюсь объясниться как можно проще. Речь идет не об обыкновенном произведении. Для меня и для художника, повторяю, речь идет о произведении искусства. Для Вас речь идет о коммерческой выгоде. Мой иллюстратор, г-н Мане, молодой художник огромного таланта, его шумная репутация Вам, должно быть, известна. Из него сделали какой-то образец эксцентричности, публика забавляется, высмеивая его произведения, как высмеивали первые полотна Декана и Делакруа. Но завтра, — я в этом глубоко убежден, — Эдуард Мане будет провозглашен великим мастером. Я горячо отстаивал его в блаженной памяти «Эвенман», и из благодарности, из симпатии ко мне, он согласился сделать несколько рисунков к моим «Сказкам Нинон». Через несколько недель г-н Мане откроет особую выставку своих произведений рядом с выставкой Курбе; он уже истратил пятнадцать тысяч франков, чтобы предстать перед публикой во всем блеске своего таланта. Он уверен, что получит огромную известность, такую же, какую получил Курбе в 1853 году. Вы теперь видите, что произведение, которое я Вам предлагаю издать, как я уже говорил, не обычное произведение. Манера художника не должна Вас тревожить; Вас не касается, будет ли он делать то или другое; он поставит свою подпись под рисунками, вот и все: его имя вызовет шум, возбудит любопытство, создаст рекламу, которая приведет к Вам публику. Все споры, возникшие вокруг г-на Мане, все споры, которые еще возникнут на этих днях, служат порукой тому, что его произведение не пройдет незамеченным. Если бы речь шла об обычном рисовальщике, человеке, специальность которого — подставки для ламп и другие безделушки, я понял бы Ваше недоверие. Но в данном случае Ваша сделка основана не на более или менее приятном виде рисунков, а на имени, на шумной репутации рисовальщика.

Не знаю, достаточно ли ясно я объяснил суть дела. С некоторыми парижскими издателями я не стал бы говорить так откровенно, но я научился ценить Вашу проницательность, Ваш верный глаз, быстро схватывающий возможность успеха. Если Вы признаете, что у меня есть некоторый опыт в отношении рекламы, то положитесь на мои доводы; мое имя и имя Мане на одной обложке должны привлечь взгляды прохожих и заставить их остановиться.

Кстати, я посылаю Вам два офорта, которые г-н Мане сам выгравировал по двум своим картинам. Он не может сделать сейчас двух набросков, о которых Вы просите, потому что поглощен всякого рода заботами, связанными с предстоящим открытием выставки его картин. Я подумал, что два прилагаемых офорта помогут Вам понять мощный и самобытный талант этого художника. Офорт, изображающий испанскую танцовщицу, по-моему, шедевр, он обладает легкостью и редкой силой. Можно подумать, что это офорт Гойи. Не бойтесь, я знал, что делаю, избрав г-на Мане иллюстратором моей книги. Вы достаточно со мной знакомы, и Вам известно, что я ищу успеха. Однажды Вы соблаговолили сказать мне, что я человек ловкий. Так вот! Никогда я так ловко не способствовал росту своей репутации, как ныне, когда хлопочу о том, чтобы поставить имя Мане на обложке одного из моих произведений. Соглашайтесь, и Вы увидите, ошибаюсь ли я.

1868

© Перевод А. Тетерникова и М. Трескунов

МАРИУСУ РУ

9 января 1868 г.

Дорогой Ру!

Нам не повезло с моей статьей в «Голуа». Газета полна до отказа, и моя статья пойдет, наверное, только в понедельник.

Вот что я решил: если до понедельника издатели и душеприказчики не соберутся, то я опубликую статью; если наша хитрость откроется,[79] переделаю ее и все равно напечатаю «Постели», но поставлю под ними фамилию настоящего автора и расскажу историю этого стихотворения. Итак, и в том и в другом случае я окажу молодому Алексису помощь, которой он заслуживает.

Теперь о другом.

Я только что виделся с Лакруа, и мы решили сейчас же пропустить мой шарж в «Ле Монд пур рир». В «Эклипс»[80] договоримся потом. Значит, я посылаю тебе свой портрет в самое ближайшее время.

Не нужно ли приложить к шаржу краткую биографию? В таком случае будь так добр, напиши ее.

Преданный тебе.

ЖЮЛЮ И ЭДМОНУ ГОНКУРАМ

Париж, 13 января 1868 г.

Милостивые государи!

Я счастлив, что мое предложение вас соблазнило. Три главы вашего романа очень хороши, в особенности последняя, с которой я уже познакомился раньше.

Вот как я буду действовать.

В субботу вечером опубликую короткую статью, в которой расскажу о «Госпоже Жервезе»,[81] не слишком раскрывая ее содержание. В своей статье я сообщу, что на следующий день, в воскресенье, будет напечатан отрывок из этой книги.

И на следующий день опубликую отрывок.

Таким образом, мы вызовем большой интерес у публики. Я предпочел подождать, чтобы нанести более верный удар.

Преданный вам.

ИЗДАТЕЛЮ ЛАКРУА

Париж, 14 ноября 1868 г.

Милостивый государь!

Получил Ваше письмо и весьма удивлен. Я знаю, что Вы обязаны считаться с французским правосудием, и первый предупредил бы Вас, если бы думал, что издание моей книги может представить для Вас какую-нибудь опасность.

Прошу Вас, рассудите сами. «Мадлена Фера» уже была опубликована в «Эвенман» под названием «Стыд». Преследовать меня за это произведение, когда оно выходит отдельным изданием, незаконно. То, что разрешено периодической печати, нельзя запрещать издательствам. Г-н Бауэр, правда, говорил мне то же самое, что сказал Вам. Оказывается, действительно, имперский прокурор поставил ему на вид, что, хотя его и освободили от штрафа, как официальное лицо, это не значит, что дело сойдет с рук и мне, сотруднику «Трибюн».[82] Это самая настоящая предупредительная цензура, и вместо того, чтобы просить меня сделать купюры, Вы должны были бы помочь мне высказать прокуратуре свое мнение о ней. Вопрос состоит в следующем: можно ли преследовать автора за страницу в книге, которая уже была допущена цензурой? — С другой стороны, имеет ли право имперский прокурор заранее объявлять, что еще не опубликованная книга подвергнется преследованиям? Заметьте, что имперский прокурор говорил об этих будущих преследованиях самому директору газеты, которого он только что освободил от штрафа.

Поэтому я не соглашаюсь на предлагаемые Вами купюры. Для меня это вопрос права. Думаю, что мое достоинство требует, чтобы я шел вперед, навстречу угрожающей мне опасности. И если нужно, я во всеуслышание расскажу всю эту историю.

Я отказываю Вам в этих купюрах еще и по другой причине. В тех страницах, которые мне инкриминируются, заключается главная идея романа. Я заимствовал эту идею у Мишле и у доктора Люка, изложил ее трезво и убежденно. Я не собираюсь признавать, что написал нечто аморальное. Я предпочитаю, чтобы книга совсем не была опубликована. Впрочем, надеюсь, Вы поймете мои доводы и измените свое решение.

1869

© Перевод А. Тетерникова и М. Трескунов

ЖЮЛЮ И ЭДМОНУ ГОНКУРАМ

Париж, 9 января 1869 г.

Милостивые государи!

Обращаюсь к вам с просьбой. С 1 января я веду библиографическую рубрику в «Голуа», и обязанность моя — говорить о книгах, которые скоро должны появиться. Я очень хотел бы совершить нескромность по отношению к вашей «Госпоже Жервезе» при условии, что эта нескромность пойдет вам на пользу. Поэтому, прежде чем обмолвиться хотя бы словом, я решил посоветоваться с вами.

Что должен я рассказать, в каком смысле разрешите вы быть мне нескромным? У Лакруа, кажется, есть кое-какие заметки, которые он рассылает по газетам. Но я хотел бы большего. Недавно я дал пятьдесят строк из нового романа Гюго, и это наделало много шума. Не могли ли бы вы послать мне короткий отрывок, который возбудил бы любопытство, не удовлетворив его, — короткое описание на одну-две страницы? Это не помешало бы мне напечатать большой фрагмент за несколько дней до того, как книга поступит в продажу.

Сейчас дело единственно в том, чтобы внушить публике надежду на скорое появление одного из ваших романов.

К нескольким строкам, которые вы мне пришлете, я припишу два-три неопределенных суждения о вашей книге, не раскрывая ничего важного, и получится статейка, которая сможет быть вам полезной. Это мое единственное желание.

Соблаговолите сообщить мне ваши намерения как можно скорее и примите уверения в моей глубокой преданности.

ГЮСТАВУ ФЛОБЕРУ

Париж, 10 января 1869 г.

Милостивый государь и дорогой учитель!

Соблаговолите принять прилагаемую книгу[83] в знак уважения к Вашему великому таланту наблюдателя и художника.

Единственно, чего я хочу, это чтобы она не показалась Вам слишком недостойной Вашего внимания.

Прошу Вас принять уверение в совершенном моем почтении.

1870

© Перевод А. Тетерникова и М. Трескунов

ЭДМОНУ ГОНКУРУ

Париж, 23 июня 1870 г.

Милостивый государь!

Я вернулся из короткого путешествия слишком поздно, чтобы отдать последний долг тому, кого Вы потеряли.[84] Я страшно огорчен, что не мог прийти и пожать Вашу руку.

Это такая внезапная, такая страшная смерть, что со вчерашнего дня я чувствую себя совершенно опустошенным. Не могу опомниться.

Ваш друг.

ЭДМОНУ ГОНКУРУ

Париж, 27 июня 1870 г.

Мне хочется еще раз сказать Вам, как много у Вашего брата было неизвестных друзей; и я пришел бы и сказал Вам это лично, если бы не испытывал благоговения перед горем.

Не правда ли, он умер отчасти из-за равнодушия публики, из-за того, что самые его выстраданные произведения не встречали никакого отклика. Искусство убило его. Когда я прочел «Госпожу Жервезе», то ясно почувствовал, что в этом пылком мистическом рассказе слышится словно хрип умирающего; а когда я увидел, с каким удивлением и страхом публика приняла эту книгу, я подумал, что художник мог бы от этого умереть. Он был из тех, кого глупость поражает в самое сердце.

Так вот! Если он ушел от нас, потеряв бодрость духа, сомневаясь в себе, я хотел бы громко сказать ему теперь, что смерть его привела в отчаяние великое множество молодых умов. Ах, как мне хотелось бы, чтобы Вы были здесь, когда я сообщил эту ужасную весть моим друзьям, людям моего возраста, которые любили его и восхищались им издали.

На Вашей стороне вся молодежь, слышите, все искусство завтрашнего дня, все те, кто живет лихорадочной жизнью нашего века. «Умер Жюль Гонкур!» — я видел слезы на глазах многих; когда я произнес эти слова, вокруг меня воцарилась скорбь. Он не ушел из жизни бесследно, а Вы, Вы не остались один. Вот что я хотел написать Вам.

Я хочу сказать последнее прости Вашему брату в статье, которую напечатаю в какой-нибудь газете, но я подожду. Не хочу смешаться с толпой репортеров.

Ваш друг.

АНТОНИ ВАЛАБРЕГУ

Бордо, 29 декабря 1870 г.

Дорогой Валабрег!

Я не ответил Вам раньше, и по основательной причине: я был в Бордо, и Ваше письмо привезла мне моя жена, когда приехала сюда.

Я понял, что с «Марсельезой» ничего не выйдет[85] за неимением необходимых средств и приличного персонала, и бросил это дело. Чтобы лучше изучить обстановку, я согласился на должность личного секретаря Гле-Бизуэна. Мне обещают префектуру при ближайшем передвижении префектов. Тогда я увижу, что делать дальше.

Сейчас мое положение отлично. Все идет как нельзя лучше. На выборах в провинции мне обеспечен полный успех.

Вы правы. Если вам надоел Экс, Бордо может стать для Вас временным Парижем. Видите, я опередил Вас.

Пришлите весточку о себе, Вы доставите мне большое удовольствие, а если когда-нибудь приедете, приглашаю Вас завтракать.

Преданный Вам.

1871

© Перевод А. Тетерникова и М. Трескунов

ФИЛИППУ СОЛАРИ

Бордо, 12 февраля 1871 г.

Милый мой старина Филипп!

Наконец-то я могу рассказать тебе о своих делах и спросить тебя, как ты и твоя семья пережили осаду.

О себе могу рассказать в двух словах: я поехал с Ру в Марсель, чтобы основать там газету; потом меня вызвали в правительственную комиссию и назначили секретарем Гле-Бизуэна. Теперь, когда правительство Национальной обороны сложило с себя полномочия, я снова вернулся к частной жизни. Пока останусь в Бордо и посмотрю, как будут развиваться события, чтобы как можно скорее вернуться в Париж.

А как поживаешь ты? Как твоя жена, дочь? Отвечай с обратной почтой, чтобы успокоить меня относительно вашего здоровья. Скажи, что ты за это время сделал? Для искусства сейчас тяжелые времена. Но надо надеяться, что все это скоро кончится. Сообщи мне также, что знаешь об общих знакомых.

Поль на юге.[86] Ру и Валабрег здесь, в Бордо, вместе со мной. Базиль убит.[87] Гильме и Моне, кажется, в Англии.

Мои жена и мать здоровы и кланяются тебе и твоей жене. Они просят поцеловать твою девочку.

Надеюсь, до скорого свидания. Я очень хочу наконец приняться за свои обычные занятия. Не ленись. Напиши мне длинное письмо, и тотчас же.

Преданный тебе.

Ты ведь знаешь, что ответ запечатывать не следует.

ПОЛЮ АЛЕКСИСУ

Бордо, 17 февраля 1871 г.

Дорогой Алексис!

Мане написал мне, что мой дом был реквизирован, и я ждал, пока получу Ваш правильный адрес, чтобы просить Вас разузнать для меня точные подробности.

Будьте так любезны, как только получите это письмо, сходите ко мне и потом напишите, как обстоит дело. Задам вам несколько вопросов. Опустошен ли сад? Какие комнаты были предоставлены постояльцам? Заняли ли мой кабинет? Взята ли мебель или ее поднимали наверх, что можно было сделать только через окна? Если мебель осталась внизу, то в хорошем ли она состоянии? Сохранились ли мои бумаги в письменном столе, в папках и в секретере? Не побили ли посуду? Не было ли грабежа, не унесли ли чего-нибудь? Видите, вопросов много, милый друг, но Вы понимаете, как все это меня интересует, а кроме Вас, у меня в Париже нет сейчас никого, кто мог бы мне ответить. Простите же, что я навязываю Вам такие скучные хлопоты.

Надеюсь, впрочем, что мое жилище заняли с соблюдением законов, в присутствии комиссара. Надеюсь также, что двери запечатаны и составлен инвентарный список. В противном случае я твердо намерен возложить ответственность на кого следует. Мое положение особое — в качестве государственного чиновника, как секретарь Гле-Бизуэна, я имел право на то, чтобы мой дом не трогали. Будьте добры, скажите это швейцару, владельцу дома, мэру, всем тем, кого увидите.

Словом, я требую, чтобы мой дом был освобожден как можно скорее. Я могу, в зависимости от хода событий, со дня на день вернуться в Париж, и мне нужно еще сделать во всем доме уборку, прежде чем поселиться в нем. Не так ли? Рассчитываю на Вас; сообщите, могу ли я вернуться к себе, с расчетом что не придется шагать по обломкам мебели и разбитым кастрюлям. В каком состоянии, должно быть, мой бедный кабинет, где я с таким увлечением начинал своих «Ругон-Маккаров»!

Я эгоист, говорю с Вами только о своих делах. Вашего отца не видел, но Ру видел его и нашел, что он очень Вас любит. Вы, должно быть, знаете, что правительство Национальной обороны сложило свои полномочия. Я опять стал простым журналистом. Гле-Бизуэн отсюда уже уехал. Не могу послать Вам пропуск на право проезда по железным дорогам. К тому же Компании не выдают этих пропусков. Потерпите, мы скоро будем вместе, потому что я не думаю, чтобы Национальное собрание долго заседало здесь.

Я посылаю корреспонденции в «Ла Клош». Сообщите мне, печатают ли их. Сходите от моего имени к Ульбаху и напишите мне, что он Вам скажет. Попросите его, если возможно, посылать мне газету в Бордо.

Не получил ни одного Вашего письма. Поделюсь с Вами впечатлениями о провинции. Кроме того, в голове у меня роман, и не один. Этот пятимесячный отдых — я имею в виду отдых от литературной работы — принес мне пользу. Что касается Вас, то пусть Ваш замысел зреет, но торопитесь. Я чувствую, что настает возрождение. Мы люди завтрашнего дня, наш день близится.

Ру и Валабрег все еще здесь. Я расскажу им о Вас.

С нетерпением жду Вашего ответа. Я бы с открытой душой сам предложил свой дом, но мне бы не хотелось, чтобы моим гостеприимством слишком злоупотребляли. Ведь верно? Пришлите мне точный отчет обо всех событиях и о положении вещей. Даю Вам неограниченные полномочия. Если потребуется, покажите это письмо.

Моя мать и жена благодарят Вас за Ваши заботы и шлют Вам поклон.

До скорого свидания, дорогой Алексис, крепко жму Вашу руку.

Преданный Вам.

Забыл сказать, что Франсуа Фавр, мэр Батиньоля, меня знает. Мы встречались в издательстве «Ашетт».

ПОЛЮ АЛЕКСИСУ

Бордо, 2 марта 1871 г.

Дорогой Алексис!

Еще раз благодарю Вас за Ваши заботы о моих делах. Мне уже было известно из письма домовладельца, что моя квартира освобождена, и я счастлив узнать, что у меня дома почти все в порядке.

Посылаю Вам чек на пять франков — велите садовнику подрезать мои розовые кусты, деревья и виноградные лозы. В особенности прошу Вас позаботиться о тех розовых кустах, что на первой клумбе. Только пусть не топчут землю, в ней корни пионов и георгин, их могут раздавить.

Рассчитываю на Вас, хорошо? Пусть садовник немедленно берется за работу, потому что растения пробуждаются; здесь на деревьях уже лопаются почки. Правда, у нас ведь юг.

Я вернусь в Париж только вместе с Национальным собранием. Надеюсь, пять миллиардов, необходимых для того, чтобы выставить этих проклятых пруссаков, найдутся скоро. Мне не терпится снова увидеть мой Батиньоль, но долг журналиста приковывает меня к Бордо.

Вы сделаете большую ошибку, если поедете сейчас в Экс. Признаюсь, мысль об этом путешествии внушает мне известную тревогу за Вас. Прованс — страшная вещь. Я только что изучал его, к своему величайшему ужасу. А главное, не забывайте, что после осады Вы стали гражданином Парижа.

До скорого свидания, дорогой Алексис. Если дела пойдут хорошо, надеюсь через две недели пожать Вам руку. Позаботьтесь о моем садике, мы, все трое, будем Вам очень благодарны.

Моя мать и жена Вам кланяются.

Преданный Вам.

Валабрег все еще здесь. Он на время распрощался с поэзией. Обдумывает сборник рассказов. Уже написал пять новелл, которые положит в основу своей книги.

ЛУИ УЛЬБАХУ

Париж, 6 ноября 1871 г.

Любезный Ульбах!

Я получил от г-на прокурора Республики приглашение явиться в его кабинет, и там сей сановник весьма вежливо предупредил меня, что к нему поступило множество жалоб на «Добычу». Он не читал романа, но, боясь, что ему придется вмешаться, и желая избежать процесса, дал мне понять, что, быть может, следовало бы осторожности ради прекратить печатание подобного произведения, оставляя мне, впрочем, полную свободу продолжать его на свой страх и риск.

Итак, положение совершенно ясно. В случае, если мы будем упрямиться, возможно, что из-за романа, за который я предстану перед судом, будет запрещен «Ла Клош», и нам навяжут премиленький процесс. Если бы я был один, я бы, конечно, рискнул на это, потому что хотел бы знать, в чем состоит мое преступление, и выяснить, какое наказание уготовано добросовестному писателю, создающему художественное и научное произведение. Но из уважения к Вам я отказываюсь от этого удовольствия. И не прокурор Республики, а я сам прошу Вас прервать печатание моего романа.

Вы не участвуете в наших спорах, и я даже считаю нужным сказать, что знаю Ваше враждебное отношение к моей литературной школе. Вы нападали на меня прежде и, конечно, сделали бы это и сейчас. Но это было бы просто спором между двумя представителями искусства. Вы бы снова мне сказали то, что уже говорили, а я бы Вам ответил то, что уже отвечал. Как романисты мы никогда не поставили бы под сомнение наших намерении: Вы достаточно меня изучили, чтобы узнать, с какой честностью и творческой страстью я работаю. Говорю это для того, чтобы принять на себя полную ответственность в данном деле. Если, из литературного либерализма, Вы все же попытаетесь, хоть и с некоторыми колебаниями, опубликовать «Добычу», я готов оказаться на скамье подсудимых один в тот день, когда эта попытка будет признана преступной. Я начинаю гордиться этим преступлением, этой боевой книгой.

В таких делах я могу проявить большое смирение. Но думаю, что должен выступить в свою защиту, написав несколько строк для тех, кто прочел «Добычу», не понимая, какой грех они при этом совершили.

«Добыча» — не отдельное произведение, она принадлежит к обширному целому, она только музыкальная фраза в большой симфонии, о которой я мечтаю. Я хочу написать «Естественную и социальную историю одной семьи при Второй империи». Первый эпизод — «Карьера Ругонов», — только что выпущенный отдельной книгой, рассказывает о перевороте, о грубом насилии над Францией. Другие эпизоды будут представлять собою картины и нравы всех слоев общества; они расскажут о политике этого царствования, о его финансах, о его суде, казармах, о его церкви, о системе всеобщей подкупности. Кстати, я обязательно хочу подчеркнуть, что первый эпизод был опубликован в «Ле Сьекль» при Империи[88] — тогда я и не подозревал, что настанет день, когда в моем творчестве мне будет чинить препятствия прокурор Республики. В течение трех лет я собирал документы, и вот что преобладало, вот что я постоянно видел перед собой: мерзкие факты, невероятные авантюры, постыдные и безумные, краденые деньги, продажные женщины. Этот мотив золота и плоти, этот мотив струящихся миллионов и все нарастающего шума оргий звучал так громко и непрестанно, что я решился воспроизвести его. Я написал «Добычу». Мог ли я молчать, мог ли я обойти этот взрыв распутства, озаряющий Вторую империю подозрительным светом непотребного места? Тогда история, которую я хочу написать, осталась бы неясной.

Приходится сказать, раз меня не поняли и раз я не могу закончить свою мысль: «Добыча» — это самая нездоровая поросль на имперском навозе, это кровосмешение, возросшее на жирной почве миллионов. В этой новой «Федре» я хотел показать, до какого страшного падения мы дожили, показать, что нравы разложились, что семейных связей больше не существует. Моя Рене — это обезумевшая парижанка, доведенная до преступления роскошью и излишествами; мой Максим — продукт истощенного общества, женственный мужчина с инертной плотью, согласный на любую низость; мой Аристид — спекулянт, разбогатевший на перепланировке Парижа, бесстыдный выскочка, ведущий биржевую игру на всем, что попадется под руку, — на женщинах, на детях, на чести, на мостовых, на совести. В образах этих трех социальных чудовищ я попытался показать ужасающую грязь, в которой тонула Франция.

И, уж конечно, меня нельзя обвинить в том, что я сгустил краски. Я решился сказать далеко не все. Меня упрекают за смелость в изображении разврата, но я не раз отступал перед документами, которые находятся у меня в руках. Неужели я должен был назвать имена, сорвать маски, чтобы доказать, что я историк, а не любитель сальностей? Это излишне, не правда ли? Имена еще у всех на устах. Вы знаете моих героев, и вы сами могли бы на ухо сообщить мне такие факты, о каких я не осмелился бы рассказать.

Когда «Добыча» появится отдельной книгой, ее поймут. Моей ошибкой было то, что я верил в способность читателей газеты переварить некоторые истины. И все-таки я с трудом могу привыкнуть к мысли, что именно прокурор Республики предупредил меня об опасности, которую навлекла на меня сатира на Империю. Мы во Франции не умеем самозабвенно и мужественно любить свободу. Мы слишком убеждены в том, что мы защитники морали. И никак не можем принять ту мысль, что настоящая чистота бережет себя сама и не нуждается в жандармах. Что вы думаете, например, о тех людях, которые жаловались на мой роман правосудию? Я не хочу считать, сколько среди них бонапартистов. Но даже и те, кто стал убежденным республиканцем, какую странную роль они играют? Их оскорбил роман — они спешат написать прокурору Республики или, если это мои собратья по перу, протягивают к нему руки, как к Спасителю небесному. Ни один не догадывается бросить газету в огонь. Все начинают хныкать, как потерявшиеся маленькие дети, и зовут полицию, а когда полиция является, им уже не страшно, их слезы высыхают. Я только что говорил господину прокурору Республики: с такими ребяческими страхами, с такой постоянной потребностью в жандармах мы никогда не завоюем настоящую свободу.

Все это огорчает меня из-за «Ла Клош» и из-за Вас, дорогой Ульбах. Простите меня, и да будет так. Читатели, которые поняли научную сторону «Добычи» и захотят дочитать роман до конца, смогут скоро закончить его в отдельной книге. Что же касается людей, чей изощренный ум видит в моем произведении лишь сборник шаловливых анекдотов для забавы стариков и пресытившихся женщин, — хватит с них и того, что они могут осенять себя крестным знамением, проходя мимо витрин книготорговцев. Как хорошо знают меня эти добрые люди!

Поверьте, общество сильно только тогда, когда оно выносит истину на яркий солнечный свет.

Жму Вашу руку и остаюсь преданный Вам.

1872

© Перевод И. Шафаренко

ГЮСТАВУ ФЛОБЕРУ

2 февраля 1872 г.

Дорогой учитель!

Мне стыдно, что я до сих пор не отдал Вам визит, — журналистика приводит меня в такое одурение, что ни минуты не остается для себя. Посылаю Вам свой новый роман, чтобы Вы знали, что я Вас не забываю и что я благодарен Вам за письмо о Руанском муниципалитете. Что за подлецы эти буржуа! Надо бы Вам взять дубину потолще, хотя и Ваша оставила на них достаточно заметные синяки.

В воскресенье днем непременно забегу к Вам. А пока пусть мне послужит вместо визитной карточки «Добыча».

Сердечно Ваш, дорогой учитель.

ЛУИ УЛЬБАХУ

Париж, 9 сентября 1872 г.

Ах, дражайший Ульбах, чего мне стоит сдержаться и не ответить со всем гневом, какой только может испытывать в данном случае художник, на письмо, которое Вы написали Герену, а Герен переслал мне! «Похабный»! Значит, опять это слово! Я вижу, как оно выходит из-под Вашего писательского пера, как прежде слышал его из уст господина Прюдома. Чтобы судить обо мне, Вы не нашли иного слова, и это наводит меня на мысль, что сие грубое слово исходит не от Вас, что Вы позволили кому-то в некоем официальном кабинете запихнуть его к Вам в карман, чтобы затем сунуть его мне под нос совсем еще тепленьким.

Ох, это слово! Знали бы Вы, до чего глупым оно мне кажется! Простите, но я говорю сейчас не как Ваш сотрудник, а как собрат по перу. К счастью, это слово уже больше не злит меня, с тех нор как я услыхал его из уст имперских прокуроров. Нет, Вы меня не оскорбили, хотя «похабный» — слово страшно грубое. Я сожгу Ваше письмо, не надо, чтобы потомки знали о нашей размолвке. Не сомневаюсь, что, когда дамы перестанут настраивать Вас против меня, Вы возьмете это «похабный» обратно.

Сожалею, что доставил Вам неприятность, и очень рад, что Вам пришла идея показывать мои статьи цензору. Так, по крайней мере, я не буду представлять опасности для населения. Ваши акционеры и друзья смогут спать чистым и непорочным сном. Кроме шуток, если это — вопрос денег, то я не хочу ничего другого, как только их удовлетворить. Пригрозите им парочкой моих статей, если каждый из них не возьмет по акции.

Завтра я к Вам загляну, и Вы можете встретить меня, как человека, бежавшего из дома для прокаженных. Ведь Вы-то знаете, что я живу среди постоянных оргий и пятнаю наш век своим беспутным поведением. Только на меня и натыкаешься во всех непотребных местах. Нет, все-таки Ваше словечко «похабный» запало мне в душу! Вам не следовало употреблять его, зная меня и зная, что в моральном отношении я стою куда выше всей этой клики дураков и жуликов.

Не сердитесь на меня, остаюсь преданный и послушный Вам сотрудник.

1874

© Перевод С. Сомова

ГЮСТАВУ ФЛОБЕРУ

7 апреля 1874 г.

Дорогой друг!

Время от времени я посылаю в «Марсельский Семафор» разные статейки без подписи, только ради приработка, — тайный грешок, которого я стыжусь, но в этом есть и своя прелесть: иногда получаешь возможность отвести душу.

Я отправил туда и статейку об «Искушении», от которой мне незамедлительно откромсали добрую половину — все касательно религии; посылаю Вам то, что пощадили их ножницы. Конечно, это мерзко. Мне хотелось бы напечатать подробный разбор Вашего произведения в каком-нибудь заметном издании. Но все-таки и здесь видно мое доброе намерение. Не выдавайте, что это моя рука.

До понедельника. Преданный Вам.

ИВАНУ ТУРГЕНЕВУ

Париж, 29 июня 1874 г.

Дорогой Тургенев!

Спешу поблагодарить Вас за взятую Вами на себя трогательную заботу о моих делах. Конечно же, я с восторгом принимаю предложения, которые Вы мне делаете от имени редактора журнала. Я сообщил гг. Шарпантье о Вашем письме. Ваше любезное посредничество их очень обрадовало, и они поручили мне передать Вам, что одобрят любой Ваш шаг. По возвращении Вы дадите нам необходимые разъяснения, и тогда в сентябре или октябре мы сможем послать в Россию рукопись романа, который я сейчас заканчиваю.[89]

Будьте добры узнать прежде всего следующее. Сколько времени понадобится журналу для печатания одного из моих романов, а именно: сколько нам придется повременить с его изданием во Франции после того, как мы отправим в Россию рукопись или корректурные листы? Это отнюдь немаловажно, ибо здесь мы вынуждены выбирать момент для публикации, дабы не попасть в неблагоприятную полосу.

Впрочем, все это уладится по ходу дела. А пока скорее соглашайтесь на предложение, при условии той платы, которую Вы мне назвали. По Вашему указанию гг. Шарпантье сейчас же начнут переписку с редактором журнала.

Не Вы ли прислали мне Ваш рассказ, только что появившийся в «Тан»?[90] Он доставил мне огромное удовольствие. В нем живо переданы впечатления от восстания, увиденного из окна. Очень трогателен конец рассказа.

Сам я все эти дни лихорадочно работаю. Роман, о котором я Вам говорил, совершенно изнурил меня. Наверное, я хочу втиснуть в него слишком многое. Замечали ли Вы, в какое отчаяние может привести нас женщина, которую мы чересчур любим, или книга, которую мы чересчур лелеем?

Третьего дня я виделся с Флобером. И даже дал ему Ваш адрес. Мне кажется, он совсем оправился, по крайней мере, по внешнему виду. Он едет в Швейцарию. Досадно, что никто из друзей не решается отговорить его браться за этот роман. Боюсь, его ждут одни только неприятности. Ах, как правильно он поступил, когда вернулся к изображению мира чувств!

В ожидании того дня, когда я смогу лично пожать Вам руку, еще раз хочу поблагодарить Вас и высказать Вам свою признательность.

Преданный Вам.

Не откажите в любезности приобрести для меня экземпляр русского перевода «Добычи».

ГЮСТАВУ ФЛОБЕРУ

Париж, 9 октября 1874 г.

Дорогой друг!

Я не писал раньше потому, что боялся огорчить Вас, находясь под отвратительным впечатлением от первых репетиции.[91] Теперь дела пошли на лад, если не считать того, что один актер никак не годится для моей пьесы, а я вынужден его оставить. Я сильно оплошал, одобрив пробы некоторых актеров на роли. Советую Вам быть неумолимым при распределении ролей в Вашей комедии. Стоит пойти на поводу у Веншенка, и он подсунет Вам исполнителей, от которых так просто не отделаешься.

Впрочем, зайду к Вам и расскажу все обстоятельно — мой пример может быть полезен Вам; и все-таки, повторяю, я доволен. Веншенк ангажировал одного малого, который подошел необыкновенно, да и труппа хоть и не блещет талантами, но старается вовсю. Загвоздка здесь в том, что моя пьеса требует хорошего исполнения. Не скрою от Вас, трушу чертовски. Предчувствую, что с треском провалюсь.

Но хватит обо мне. Я снова осведомлялся у Веншенка о Вашей премьере[92] и был весьма удивлен, услышав, что Ваша комедия не пойдет тотчас после моей. Черт знает что творится в этих проклятых театрах. Веншенк собирается сделать широкий жест, возобновив постановку «Шпагоглотателя»[93] Эдуарда Плувье, который, говорят, умирает с голоду. И только после него наступит Ваша очередь. Это весьма неприятно, ибо тогда мне будет не совсем удобно беспокоить Вас ради моей премьеры; я все же уведомлю Вас о дне премьеры, а Вы приезжайте только в том случае, если это не помешает Вашей работе.

Пока затрудняюсь сообщить Вам точные числа. Пьеса «Происшествия», которую будут ставить перед моей, пойдет не ранее, нежели 20–25-го числа. Если она будет иметь успех, меня отодвинут бог знает насколько, ну, а если она провалится, сразу же пойду я. Кроме того, неизвестно, как долго будут играть мою комедию. Что же до «Шпагоглотателя», он получит ровно тридцать представлений, ни больше, ни меньше. Однако все слишком неопределенно, чтобы точно предугадать, когда начнутся репетиции Вашей пьесы. В театре именно это и приводит меня в отчаяние: постоянная неопределенность во всем.

На Вашем месте я написал бы Веншенку и потребовал соблюдения очереди, разумеется, если Вам небезразлична задержка на целый месяц. Я говорил Веншенку, что буду писать Вам, и Вы можете на меня сослаться. В любом случае по приезде в Париж не ходите к нему, прежде чем не повидаетесь со мною: я дам Вам несколько полезных советов.

Ох, сколько хлопот, дорогой друг, ради ничтожного результата. Самое скверное — сражаться в столь неблагоприятных условиях; каждый день с часу до четырех я скрежещу зубами от досады. Мечтаешь создать нечто оригинальное, а получается водевиль.

Преданный Вам.

Я обедал с Тургеневым, он чувствует себя лучше.

ГЮСТАВУ ФЛОБЕРУ

Париж, 12 ноября 1874 г.

Я не забыл Вас, дорогой друг, а только ждал, когда обстановка прояснится, чтобы сообщить Вам более точные сведения. В воскресенье театр Клюни был полон, пьеса имела шумный успех, весь вечер стоял сплошной хохот, но в следующие дни зал снова опустел. Итак, мы не зарабатываем ни гроша. Я это предсказывал, уже со второго спектакля я предвидел финансовый крах. Неудача объясняется рядом причин, которые я изложу Вам обстоятельно. Более всего меня мучает то, что из пьесы можно было бы выжать хоть сто представлений, это угадывается по тому приему, который оказывает ей публика. А меня не сыграют и двадцати раз, я провалюсь, критики будут торжествовать; это, повторяю, единственное обстоятельство, которое меня волнует.

Вам уже известно, какой ушат брани вылили на меня? Меня уничтожили, мне еще не доводилось наблюдать такого взрыва ярости. Сен-Виктор, Сарсе, Ларуна особенно отличились. И как Вы были правы, когда в день премьеры сказали мне: «Завтра Вы будете великим романистом». Все они заговорили о Бальзаке и расхваливают меня за книги, которые сами же до сих пор разносили в пух и прах. Как это противно, омерзение душит меня, эти людишки безмозглы в той же степени, что и злы.

Короче, Вы можете собираться в дорогу. Моя пьеса будет идти только до 20-го, и в конце следующей недели Вам предстоит читать Вашу. Да, вот еще что: хотя Веншенк рассчитывает на «Шпагоглотателя», я полагаю, он не заработает на сей старомодной мелодраме и гроша, так что Вы получите самое большее месяц на подготовку пьесы. Хватит ли Вам этого времени? И стойте на своем в отношении исполнителей. Я слышал, что велись переговоры с Лесюэром, но неизвестно, подписан ли контракт; о мадемуазель Клебер мне не говорили ничего обнадеживающего. Об этом мы еще потолкуем.

До скорого свидания, дорогой друг, и будьте сильнее меня; у меня такое чувство, что я дал обвести себя вокруг пальца.

Ваш.

ГЮСТАВУ ФЛОБЕРУ

24 ноября 1874 г.

Дорогой друг, не сомневаюсь, что Вы поступили мудро. Но, признаться, мне жаль, что так вышло, ведь для нас было очень важно доказать свою правоту.

А потом, зачем Вам понадобилось отдавать Вашу рукопись Перагалло! Разве Вы недостаточно взрослый, чтобы передать ее Монтиньи собственноручно? Ведь у Вас был такой прекрасный предлог: он не дал Вам Лесюэра, вот Вы и пришли к нему за Лесюэром. Впрочем, наверное, тому были свои причины, которых я не знаю. Мне любопытно узнать все подробности этой истории. Вы мне расскажете в воскресенье.

Пребываю в миноре, не стану от Вас скрывать. Я повержен, а Вы не в состоянии отомстить за меня, — что за неудачная зима!

Сердечно преданный.

1875

© Перевод Р. Горохова

ЭДМОНУ ГОНКУРУ

Сент-Обен, 9 августа 1875 г.

Дорогой друг!

Я нахожусь в глуши, на морском побережье, куда мне пришлось привезти жену, потому что летом в Париже она тяжело болела. Целых два месяца она провела в постели. Просто беда, да и только. Надеюсь, что морской воздух пойдет ей на пользу. Местность здесь отвратительная, но море чудесное и ветер напоен ароматом.

Перед отъездом хотел зайти к Вам попрощаться, но мне не удалось выкроить для этого часок-другой свободного времени. Вы извините меня, правда? Эта проклятущая жизнь с нами не церемонится.

Итак, пишу Вам, чтобы справиться о Ваших делах, сообщить о своих и сказать, что я занимаюсь Вами. Я собираюсь засесть за большой очерк о Ваших романах, который будет напечатан в России[94] в следующем месяце. Ваши романы я привез с собой, но у меня нет «Сестры Филомены» и «Шарля Демайи»; «Сестра Филомена» совсем свежа в моей памяти, а вот о «Шарле Демайи», которого я только перелистал однажды вечером у друзей, у меня смутное представление. Будьте так любезны, вышлите сразу по получении этого письма не книгу, а краткий пересказ интриги, всего несколько слов о сюжете. Этого мне будет достаточно. Я просто перепишу.

Кстати, Вы, конечно, и не подозреваете, что в России, в журнале, для которого я пишу, скоро опубликуют перевод «Жермини Ласерте».[95] Роману будет предпослан перевод моей статьи, напечатанный в свое время в «Салю пюблик». Об этом я узнал от одного русского.

Не знаете ли Вы, что с Флобером? Мне передавали, что у него тоже были всякие огорчения. Я пишу ему. Значит, жизнь никого не радует! Я здесь, у моря, испытываю постоянную тоску. Вот какие мы все несчастные!

Итак, рассчитываю получить от Вас нужную мне короткую аннотацию. Если из Петербурга мне вернут рукопись, то зимою я Вам покажу, что я написал о Вас. Я намереваюсь подробно разобрать все ваши произведения. В Париж вернусь, очевидно, только в конце сентября.

Искренне Ваш.

Мой адрес: улица Дюн, 53, Сент-Обен-сюр-Мэр, через Люк-сюр-Мэр (Кальвадос).

М. М. СТАСЮЛЕВИЧУ

Сент-Обен, 8 сентября 1875 г.

Дорогой господин редактор!

У меня к Вам есть одно предложение, и я прошу Вас ответить как можно скорее, согласны Вы на него или нет. Дело заключается в следующем.

Я только что закончил роман «Его превосходительство Эжен Ругон» — шестой из моей серии «Ругон-Маккары». Действующие лица принадлежат к высшим политическим сферам Второй империи: депутаты, сенаторы, министры, крупные государственные чиновники; главные сцены происходят на фоне заседаний Законодательного корпуса, церемонии крестин наследного принца, осенних празднеств в Компьене, совещаний министров в Сен-Клу и т. д. Думаю, что среди написанных мною книг — это одна из самых любопытных по своим в высшей степени современным и натуралистическим приемам изображения; к тому же она открывает новую область для романа. Я предвижу, что вокруг публикации этой книги поднимется шум.

Итак, вот мое предложение: возьмите этот роман и напечатайте его в Вашем журнале, так же как печатали «Проступок аббата Муре». Если это дело Вас привлекает, то в какой наиболее близкий срок сможете Вы начать публикацию? Я спрашиваю Вас об этом, чтобы знать, когда следует доставить Вам рукопись и когда я смогу располагать своим романом для печатания во Франции. Нам осталось бы договориться о гонораре; роман этот, может быть, немного длиннее предыдущего. По этому вопросу мы легко придем к соглашению.

Будьте так любезны, дорогой господин редактор, сообщите мне о своем намерении незамедлительно. В настоящее время рукопись находится у г-на Шарпантье, который ожидает распоряжения — отдать ли ее в газету или сделать для вас копию.

Пошлите свой ответ по такому адресу: улица Дюн, 53, Сент-Обен-сюр-Мэр, через Люк-сюр-Мэр (Кальвадос).

Независимо от Вашего решения остаюсь Вашим искренним и признательным другом.

М. М. СТАСЮЛЕВИЧУ

Париж, 13 октября 1875 г.

Дорогой господин редактор!

В текущем месяце я вышлю Вам очерк о Флобере.[96] Он будет как бы продолжением моего очерка о Гонкурах и позволит мне высказаться исчерпывающим образом о французском натуралистическом романе.

Наш друг Тургенев говорит, что Вы хотите подписывать мои корреспонденции полным именем. Я охотно Вас на это уполномочиваю. Ставьте мое имя полностью.

Еще одно дело. Только что я заглянул в корректуру «Его превосходительства Эжена Ругона», которую Вам посылают, и пришел в ужас от множества ошибок, нелепо искажающих мой текст на каждой странице. Сделайте милость, наставьте переводчика, чтобы он был внимателен и восстанавливал смысл в тех местах, где повествование становится невразумительным. К сожалению, мы все время очень спешим, и я не смог заняться этими корректурами.

И последнее: будьте так любезны, используйте первую оказию, чтобы выслать мне рукописи корреспонденций. Посылка их почтой обошлась бы слишком дорого. Дождитесь случая, когда кто-нибудь из Ваших знакомых поедет в Париж, и поручите ему отвезти эту пачку бумаг. Вы сделаете мне этим большое одолжение.

Заранее благодарю и остаюсь Вашим преданным и признательным…

1876

© Перевод С. Рошаль

ЛЮДОВИКУ ГАЛЕВИ

Париж, 24 мая 1876 г.

Милостивый государь и любезный собрат по перу!

Вы очень снисходительны, даже слишком. Теперь моя очередь благодарить Вас. Я не избалован симпатией современников, малейший знак литературного признания глубоко меня трогает. И Вы поймете, какую радость доставило мне Ваше столь лестное письмо. Похвалы, подобные тем, которыми Вы меня удостаиваете, утешают боль от ударов камней, градом сыплющихся отовсюду на мою голову, тем более что похвалы эти исходят от Вас, чье великое дарование так современно, так тонко и человечно, так созвучно Парижу.

Я жалею лишь об одном: я узнал, что Вы читаете «Западню» в газете. Вы не можете себе представить, каким скверным мне кажется мой роман в этом виде. Пропадает весь эффект, которого я добиваюсь, мою прозу корежат, сокращая целые фразы, то и дело разбивая текст на абзацы. Словом, я так огорчен этой публикацией, что даже не хочу читать гранки. Если бы у меня хватило духу, я, перед тем как печатать свою вещь фельетонами, поместил бы такое объявление: «Прошу моих друзей литераторов не читать это произведение, пока оно не выйдет в свет отдельной книгой».

Еще раз спасибо, дорогой собрат. Примите уверения в моей совершенной преданности.

АЛЬБЕРУ МИЛЛО

Пириак, 3 сентября 1876 г.

Милостивый государь и любезный собрат по перу!

Меня не было в Париже, и «Фигаро» от 1 сентября я прочел только сегодня.

Конечно, мои книги достояние критики. Уделите мне, однако, строк десять для объяснения по поводу пространных выдержек из «Западни», которые Вы соблаговолили привести. Я считаю это столь необходимым и для Вас, и для меня, что прошу опубликовать мое письмо в «Фигаро».

«Западня» — это картина жизни определенной части рабочего класса, и в первую очередь литературный опыт — попытка воссоздать язык парижских предместий. Поэтому тщательно отработанный и необычный стиль книги надо расценивать как филологический этюд и ничего больше.

С другой стороны, «Западня» сейчас только еще печатается, — я хочу сказать, что никто пока не может судить о степени ее морального воздействия. Я утверждаю, что книга послужит страшным уроком, своего рода наказанием, и что никогда еще роман не был продиктован более честными намерениями.

Наконец, нет ничего опаснее, чем цитировать куски, выдернутые из произведения, оторванные от целого, — они представляются сущими уродами. Вы, конечно, знаете острое словцо одного судьи, который сказал, что для того, чтобы осудить человека, достаточно написанных им двух строк, и Вы, конечно, огорчились бы, любезный собрат по перу, если бы из-за Ваших цитат меня повесили.

Примите уверенья в моих наилучших чувствах.

АЛЬБЕРУ МИЛЛО

Париж, 9 сентября 1876 г.

Милостивый государь и любезный собрат по перу!

Я хочу соблюсти по отношению к Вам все правила вежливости. Вы как будто не верите, что я отвечу на заданный Вами вопрос. Вот почему я считаю своим долгом написать Вам снова, а Вы можете распорядиться моим ответом по Вашему усмотрению.

Вы считаете меня «писателем демократическим и до некоторой степени социалистом» и удивлены, что я рисую определенную часть рабочего класса в истинном и мрачном свете.

Прежде всего я не согласен с ярлыком, который Вы мне приклеиваете. Я хочу быть романистом просто, без эпитета; но если Вам так уж хочется дать мне определение, назовите меня романистом натуралистического толка, это меня не огорчит. Мои политические убеждения здесь ни при чем, не надо смешивать журналиста, каким я могу стать, с романистом, каким я стал. Нужно читать мои романы, читать их без предубеждения, понимать их и ясно видеть во всей совокупности, прежде чем выносить обо мне и о моих книгах готовые суждения, странные и отвратительные. Ах, если бы Вы знали, как забавляют моих друзей невероятные басни, которыми угощают толпу всякий раз, как мое имя появляется в газете! Если бы Вы знали, что этот кровопиец, этот свирепый романист — просто-напросто добропорядочный буржуа, человек науки и искусства, ведущий размеренную жизнь в своем уголке, преданный своим убеждениям! Я не опровергаю никаких басен, я работаю и полагаюсь на время и общественное мнение, которые когда-нибудь разгребут вокруг меня эту груду всяческой чепухи.

Что же до изображения определенной части рабочего класса в моем романе, то оно таково, как я хотел, — я не сгущал и не смягчал краски. Я рассказываю о том, что вижу, просто рисую факты и предоставляю моралистам право извлекать из них урок. Я обнажил язвы, разъедающие высшие классы, и, уж конечно, не стану скрывать, язвы на теле народа. Моя книга не является тенденциозным и пропагандистским произведением: она служит правде.

Я запрещаю себе делать в своих романах выводы, ибо, по-моему, выводы не даются художнику. Но если Вы хотите знать, какой урок напрашивается после прочтения «Западни», я сформулировал бы его примерно в таких выражениях: просвещайте рабочих, чтобы улучшить их правы, избавьте их от нужды, в которой они живут, устраните скученность и тесноту в предместьях, где воздух так тяжел и отравлен, а главное, боритесь с пьянством, которое губит народ, убивая его разум и тело. Мой роман прост, он рассказывает о вырождении рабочей семьи, испорченной средой, идущей ко дну; муж пьет, жена теряет мужество; их ожидают позор и смерть. Я не сочинитель идиллий, я верю, что разить зло насмерть можно только каленым железом.

Затем разрешите возразить Вам по поводу употребления в романе языка улицы, поскольку Вы проводите резкую грань между диалогом и повествованием. Вы согласны, чтобы мои герои разговаривали на привычном для них языке. Сделайте над собой еще одно усилие, поймите, что мотивы равновесия и общей гармонии заставили меня пользоваться единой лексикой во всей книге. Вы ссылаетесь на Бальзака, который сделал именно такую попытку, когда он подражал старому французскому языку в своих «Озорных рассказах». Я мог бы указать Вам и на другие примеры, на книги, написанные от начала до конца особым языком. Кстати, Вас очень смущает этот язык улицы? Он грубоват, конечно, но какая в нем звучность, сила, какая неожиданность образов — какое это неиссякаемое наслаждение для дотошного любителя языка! Неужели Вас как писателя не волнует чисто техническая сторона этого вопроса?

Словом, поверьте, любезный собрат, что изо всей человеческой грязи, проходящей через мои руки, я беру еще наиболее чистое; что в особенности для «Западни» я выбрал не самые страшные истины; что хоть я и романист, но добрый малый; что я не питаю никаких злых умыслов и все мое честолюбие заключается в том, чтобы оставить после себя творение настолько всеобъемлющее и жизненное, насколько это в моих силах.

Примите уверения в совершенном моем почтении.

ЭДМОНУ ГОНКУРУ

Париж, 24 октября 1876 г.

Дорогой друг!

Я еще не поблагодарил Вас за вашу книжку «Несколько созданий нашего времени». Мне хотелось сначала прочесть ее, но я так занят, что мне потребуется несколько вечеров, чтобы проглотить этот том.

Вы хорошо сделали, что переиздали эти страницы. Действительно, как Вы и говорили, там уже просвечивает Ваш и Вашего брата своеобразный талант. В книге есть отличные куски. Теперь можно увидеть Вас в литературной колыбели и проследить за Вашим развитием вплоть до последних томов — свидетельства прекрасного расцвета.

Мне сказали, что Вы работаете как вол и «Девка Элиза» шагает вперед, толстеет и хорошеет. Тем лучше! Мы выйдем в свет почти в одно и то же время. Я просто болен желанием как можно скорее избавиться от «Западни». Мне предстоит еще около месяца работы. Пишу не отрываясь.

До чего же досадно, что наш славный Флобер открывает свою гостиную только в январе! Вот мы и оказались в разных концах Парижа и не можем пожать друг другу руки.

Доде возвращается из Шанрозе первого ноября; думаю, что Тургенев тоже уедет из Буживаля. Как Вы считаете, не устроить ли нам что-нибудь до января? Поразмыслите об этом.

Преданный Вам.

АЛЕКСАНДРУ ПАРОДИ

Париж, 24 октября 1876 г.

Милостивый государь и любезный собрат по перу!

На прошлой неделе я занимался Вами: отправил в Россию большую статью о двух Ваших произведениях. Это объяснит Вам, почему я не поблагодарил Вас раньше за книги, которые Вы столь любезно мне прислали.

Очень сожалею, что моя статья не появится во Франции, ибо в ней я искренне высказываюсь и о Вашем таланте, и о заблуждении, в котором Вы, как мне кажется, пребываете. Я был крайне изумлен идеей «Ульма-отцеубийцы», как прежде был изумлен идеей «Побежденного Рима».[97] И считаю, что, вступая в бой с современным литературным направлением, Вы, несомненно, потерпите поражение. С другой стороны, я сожалею, что сила такого могучего драматического темперамента, как Ваш, не будет на нашей стороне в борьбе за жизненность и правду в искусстве. Я все же еще тешу себя надеждой, что, когда ветхие мостки устарелых канонов развалятся под Вашими ногами, Вы придете к нам.

Искренне Ваш, любезный собрат, поверьте, что все мои симпатии на стороне Вашего могучего таланта, независимо от взглядов, которые могут нас разделять.

СТАСЮЛЕВИЧУ

Париж, 21 ноября 1876 г.

Милостивый государь!

Я был очень огорчен тем, как Вы расправились с моей последней статьей.[98] Исчезли не только все необходимые цитаты, но и самым странным образом сокращены целые куски текста, писанного мною. Признаюсь, я немедленно пошел к нашему другу Тургеневу и просил его объяснить мне, что же происходит. Он сказал, что напишет Вам.

Я не могу дать обязательство обходиться в моих литературных очерках без цитат. В дальнейшем буду выбирать более короткие, поскольку Вы, кажется, думаете, что мною руководит денежный расчет, — это меня оскорбило: в действительности я просто хотел, чтобы Ваши читатели своими глазами увидели те места в разбираемых мною произведениях, которые мне представляются наиболее любопытными.

Больше всего меня огорчило, что именно сейчас, когда пришло Ваше письмо, я почти закончил статью о Бальзаке, которую и посылаю Вам. И вот статья эта, стоившая мне такого труда, как раз и содержит любопытные сведения, почерпнутые в самих письмах нашего великого романиста. Вы просите меня больше не давать цитат, а я Вам посылаю статью, построенную преимущественно на цитатах. Заметьте, что работа, выполненная таким образом, заняла у меня гораздо больше времени, чем если бы я просто излагал свои мысли, не делая ссылок. Мне пришлось заняться поисками, сопоставлять факты, непрестанно быть начеку. Говорю все это, чтобы доказать Вам, что я вовсе не искал легкого способа увеличить число страниц. Кроме того, я считаю эту статью очень интересной.

Вы должны понять, как трудно мне было бы работать для «Вестника Европы», если бы снова случилось то, что произошло в этом месяце. Я не могу позволить так калечить мои очерки. Очень уж далеко мы живем друг от друга, поэтому наши отношения должны основываться на взаимном доверии. Если повторится подобный факт, я пойму Ваше поведение как желание прекратить всякое сотрудничество со мной. Прошу Вас, скажите откровенно, в чем дело, и тогда я не буду отклонять предложения, которые ежедневно получаю из России.

До сих пор я был очень рад, что с Вами сотрудничаю, я только того и хочу, чтобы наше прекрасное содружество продолжалось, но я ставлю одно условие: относиться с уважением к тому, что я Вам посылаю.

И позвольте сказать, что мне всегда будет очень приятно, если Вы мне напишете и посоветуете, какую взять тему для статьи. Я не знаю Вашей публики, я могу ошибиться.

Не стесняйтесь сказать мне, что имеет успех и что успеха не плюет. Единственное мое желание — удовлетворить Вас, и если я порой допускаю промахи, то лишь потому, что поневоле действую вслепую.

Надеюсь, милостивый государь, что недоразумение это уже рассеялось, как легкое облачко.

Сердечно жму Вашу руку и прошу Вас лишь об одном: не пускайте в ход свои ножницы. В случае, если у Вас появятся возражения, сообщите о них, и я не стану повторять того, что не поправилось Вашей публике.

Ж.-К. ГЮИСМАНСУ

Париж, 13 декабря 1876 г.

Милостивый государь и уважаемый собрат по перу!

Должен поздравить Вас с книгой,[99] которую Вы так любезно ко мне занесли. В ней есть великолепные страницы. Мне очень понравились некоторые места в Ваших описаниях, жизнь вдвоем Марты и Лео, молочная лавка, виноторговец и особенно воспоминания Марты о своей жизни, жизни проститутки.

Но если Вы хотите знать мое откровенное мнение, то вот оно: я думаю, книга выиграла бы, если бы была написана в более простой манере. У Вас настолько сам по себе богатый стиль, что Вы можете не злоупотреблять стилистическими излишествами. Я думаю, сила впечатления должна достигаться не окраской слов, а их значением. Все мы видим жизнь в слишком мрачном свете.

Все равно, я очень радовался, читая Ваш роман, ибо Вы, безусловно, один из наших романистов завтрашнего дня. При нашей скудости таких новичков, как Вы, следует встречать с восторгом.

Искренне расположенный к Вам.

ЭДМОНУ ГОНКУРУ

Париж, 19 декабря 1876 г.

Дорогой друг!

Обед назначен на среду. Тургенев свободен и согласен. Я пишу Доде, чтобы он позаботился о составлении меню. Ровно в семь вечера, хорошо?

Ваш.

1877

© Перевод С. Рошаль

ГЮСТАВУ ФЛОБЕРУ

Париж, 3 января 1877 г.

Итак, мой друг, что же с Вами сталось? Вы знаете, мы прямо стонем. Вас требуют, в Вас нуждаются. В воскресенье без Вас скука. Вы мне портите всю зиму тем, что возвращаетесь в Париж так поздно. А хуже всего, что и все мы не видимся — без Вас никак не можем собраться вместе.

Все же мы два раза обедали — в первый раз у Адольфа, который нас угостил какой-то отравой, а другой раз на площади Комической оперы, где мы ели поразительный буйабес[100]. Мы пили за Ваше здоровье и чуть было не послали Вам телеграмму, чтобы Вы выезжали с первым же поездом.

Пишу Вам все это, чтобы сказать, как мне Вас недостает. Но я знаю, что именно Вас удерживает, и очень одобряю Вашу упорную работу.[101] Только прошу, напишите мне несколько слов, чтобы я знал: 1. Когда Вы вернетесь? 2. Рассчитываете ли Вы привезти с собою законченную книгу? Ко мне поступают противоречивые сведенья, а я этого не люблю, потому что сомнение всегда вызывает у меня тревогу. Когда буду знать наверняка, я смогу ожидать Вас спокойнее.

Через две недели выйдет в свет моя «Западня». И первый же экземпляр отправится в Круассе. Сейчас я отдыхаю, пишу фарс в трех актах[102] про рогоносцев для Пале-Рояля, директор которого был у меня и просил пьесу. После этого, наверное, напишу драму, а потом возьмусь за роман о страстной любви.

Гонкур закончил свою «Девку Элизу». Но он хочет опубликовать ее только в апреле, наверно, чтобы первые шишки достались на долю «Западни». Тургенев пишет, что у него приступ подагры. Доде увяз по горло в своем романе. Вот и все новости.

Желаю успеха в работе, друг мой, поскорей возвращайтесь к нам с шедевром. Тургенев и Мопассан говорили много хорошего о «Простой душе».

До скорого свидания, правда? Искренне Ваш.

Что скажете о «Жермини»? Право, становится лучше на душе.

ЭДМОНУ ГОНКУРУ

Париж, 4 января 1877 г.

Дорогой друг!

Есть ли в Вашей книжке выражение «белая молния нижней юбки»[103] применительно к женщине, которая по вечерам подстерегает мужчин? Не помню, сам ли я нашел эту фразу или слышал ее от Вас, когда Вы читали нам. Разумеется, я не хочу Вас обкрадывать. Прошу Вас, черкните одно только слово, и немедленно, чтобы я знал, имею ли я право на этот образ.

Искренне Ваш.

РЕДАКТОРУ ГАЗЕТЫ «БЬЕН ПЮБЛИК»

13 февраля 1877 г.

Любезный господин редактор!

Вот уже несколько дней, как я собираюсь ответить на странные обвинения, которые взбесившаяся критика предъявляет моему последнему роману. Я, конечно, оставляю в стороне обвинения, касающиеся чисто литературной стороны книги, — творение художника принадлежит публике, и мне не может прийти в голову глупая мысль требовать от людей, чтобы они мною восхищались. Но я слышу, как вокруг меня говорят: «Золя ведь республиканец, он очень дурно поступил, изобразив народ в столь отталкивающем виде». Ну так вот! Именно на эту фразу я и хочу ответить. Я считаю, что должен ответить и за себя лично, и за редакцию органа республиканцев «Бьен пюблик»,[104] который взял на себя труд напечатать первую часть «Западни».

Мне придется рассмотреть вопрос несколько шире.

В политике, как в литературе, равно как и во всей духовной жизни человека нашего времени, существуют сейчас два отчетливо выраженных направления: идеалистическое и натуралистическое. Я называю идеалистической политикой такую политику, которая довольствуется готовыми громкими фразами, которая обращается с людьми, как с чистыми абстракциями, и строит утопии, не изучив действительности. А натуралистической я называю такую политику, которая начинает с опыта, опирается на факты, словом, такую, которая учитывает нужды нации.

Я ничем не хочу связывать «Бьен пюблик». Сам я не политик и выражаю здесь только мысли наблюдателя, которого страстно волнует все, чем жив человек. Уже много лет я наблюдаю вторжение в политику романтического охвостья; оно удобно расположилось там в своих султанах из перьев и абрикосовых куртках 1830 года.

Это любопытный материал для изучения, нужно будет как-нибудь заняться им. Да, действительно, романтические драмы оставляли публику холодной. Эти пьесы перестали делать в театре сборы, и пришло время промышлять чем-нибудь другим. И тогда, оставив Амбигю крысам, сотворили газеты. Все тряпье старой драмы переехало на новую квартиру. Нынче первый любовник, держа перо по ветру, лихо подбоченясь, пишет передовицы. Нынче статисты в костюмах, расшитых блестками, кричат: «К черту, граждане, мы будем драться!» Это те же самые романтические приемы, резкое противопоставление света и теней, героев и уродов, та же высокопарная ложь — она надоела зрителям, и теперь ею ошарашивают читателей. Люди делают деньги, кто как умеет, и раз уж литература обернулась для них мачехой, почему бы не заработать миллионы на политике?

Поистине странная политика! Ей не хватает своего Бокажа и Меленга, чтобы было кому снабжать передовицами парижские газеты. Эта политика требует декламации, вращения белков и воздевания рук к небесам. Все в ней фальшь и ложь: и люди и вещи. Это политика позолоченного картона, политика театральной пышности, за которой зыблется пустота, зияющая пустота, куда однажды все может рухнуть. Когда представление окончится и заплативший за него народ поаплодирует актерам, он, очнувшись, снова окажется на тротуаре, прозябший и оборванный, как и прежде.

В наш век только то прочно, что опирается на науку. Политика идеалистическая неизбежно ведет ко всевозможным катастрофам. Если мы отказываемся познать человека, если мы строим общество так, как обойщик украшает гостиную для парадного приема, дело наших рук не имеет будущего; это относится не только к консерваторам-идеалистам, но даже в большей степени к республиканцам-идеалистам. Республиканцы-идеалисты — убийцы Республики, таково мое твердое мнение. Они идут против самого духа нашего века, они строят здание, под которым нет устойчивой опоры, и оно неизбежно развалится. Когда Лавуазье освободил химию от алхимии, он начал с того, что исследовал воздух, которым мы дышим. Так вот, если вы хотите избавить Республику от королей, изучите сначала народ!

Итак, я утверждаю, что сделал полезное дело, анализируя в «Западне» определенную часть народа. Я показал вырождение рабочей семьи, отца и мать, пошедших по дурному пути, дочь, развращенную плохим примером, пагубным влиянием воспитания и среды. Я сделал, что мог: обнажил язвы, ярко осветил страдания и пороки, — их можно излечить. Политики-идеалисты уподобляются врачу, который прячет под цветами агонию своих клиентов. Я предпочел выставить эту агонию напоказ. Смотрите, вот как люди живут и вот как они умирают. Я только регистратор, сие звание запрещает мне делать выводы. А размышлять и искать лекарства — это уж забота моралистов и законодателей.

Если кому-нибудь нужно, чтобы я непременно сделал вывод, я бы сказал, что суть «Западни» может быть кратко выражена следующими словами: закройте кабаки, откройте школы. Пьянство губит народ. Познакомьтесь со статистическими данными, пойдите в больницы, произведите обследование, — вы увидите, лгу ли я. Человек, который уничтожит пьянство, сделает для Франции больше, чем Карл Великий и Наполеон. К этому добавлю: оздоровите пригороды и увеличьте заработную плату. А главное — это жилищный вопрос; уличная вонь, омерзительная лестница, тесная комната, где вповалку спят отцы и дочери, братья и сестры, — вот одна из главных причин развращенности городских предместий. Изнурительная работа, низводящая человека до уровня животного, недостаточная заработная плата, которая лишает людей мужества и заставляет искать забвения, — вот что гонит их в кабаки и в дома терпимости. Да, народ таков, но потому, что этого желает общество.

А теперь я должен коснуться той странной точки зрения критики, с коей она рассматривала и судила моих героев.

Надо думать, что, берясь за такую тему, я не действовал наобум. Составляя план романа, я, наоборот, настойчиво добивался того, чтобы выявить все наиболее яркие типы рабочих, которых я наблюдал. Меня винят в том, что в моих романах я не уделяю внимания композиции. Но на самом деле я работаю над композицией месяцами. Итак, я искал и выбирал таких героев, которые воплощали бы в себе все разновидности парижского рабочего. А везде пишут, что мои герои все одинаково отвратительны и что все они коснеют в лени и пьянстве. Так как же, я ли потерял голову или те, кто, не читав меня, это пишут? Рассмотрим моих персонажей.

Среди них есть только один негодяй — это Лантье. Да, он темная личность, согласен. Я думаю, что имею право ввести в свой роман темную фигуру, — так на картине кладут тень. Но он не рабочий. Он был шляпником в провинции, а с тех пор, как перебрался в Париж, больше не прикоснулся к инструментам своего ремесла. Он носит пальто и корчит из себя барина. Рисуя его, я, конечно, не оскорбляю рабочий класс, потому что Лантье сам поставил себя вне своего класса.

Теперь о других.

Чета Лорийе. Но разве Лорийе бездельники и пьяницы? Ничуть. Они никогда не пьют. Они изнуряют себя работой, и жена помогает мужу по мере своих слабых сил. Они, конечно, скряги, злобные и завистливые сплетники. Но что за жизнь они ведут, — ведь это сущая каторга, она-то их так истощила и изуродовала. Год за годом все та же отупляющая, тяжкая работа, которая пригвоздила их к душному углу, перед иссушающим огнем их кузницы. Разве не ясно, что Лорийе — это рабы, жертвы мелкого производства на дому? Значит, я очень плохо объяснил это.

Чета Бош. Но разве чета Бош бездельники и пьяницы? Ничуть. Оба они работают, и муж только изредка пропускает стаканчик. Это привратник и привратница, каких знают все, и в моей книге они не совершают ни одного дурного поступка.

Чета Пуассон. Но разве чета Пуассон бездельники и пьяницы? Ничуть. Наоборот, муж, полицейский, настолько добросовестный служака, что иногда, может быть, производит комическое впечатление, но он глубоко честен. Правда, его жена сошлась с Лантье; но эта связь нужна для моей драмы, и я не знал, что романистам запрещено описывать адюльтер.

Гуже. Но разве Гуже бездельник и пьяница? Ничуть. Здесь у меня на руках все козыри. По моему замыслу, Гуже отличный рабочий, образцовый рабочий — опрятный, бережливый, честный, обожает свою мать, не пропускает ни одного рабочего дня, остается благородным и чистым до конца. Разве этого образа не достаточно, чтобы все поняли, что я отдаю должное достоинствам народа? В народе встречаются незаурядные натуры, я это знаю и говорю это, раз я ввел такой образ в свою книгу. И, решусь ли признаться, — я даже боюсь, что немного приврал, потому что иногда приписываю Гуже чувства, не свойственные его среде. Право же, мне даже совестно.

Подхожу к трем персонажам, поставленным в центре романа, — к Жервезе, Купо и Нана. Здесь кульминационная точка моей драмы, и я требую для себя всех свобод, какие только даны драматургам.

Но разве Жервеза и Купо бездельники и пьяницы? Ничуть. Они становятся бездельниками и пьяницами, а это совсем другое дело. К тому же на этом-то и строится весь роман; если убрать их падение, роман перестал бы существовать, и я не мог бы написать его. Но, пожалуйста, прочтите мою книгу внимательно. Разве треть ее не занята описанием счастливой супружеской жизни Жервезы и Купо, когда безделие и пьянство еще не вошли в их дом? Потом начинается распад, и я осторожно подготавливал каждый его этап, чтобы показать, что среда и алкоголь — два великих разрушителя, которым не может противостоять воля героев романа. Жервеза — самый привлекательный, самый нежный образ из всех, какие я создал, она остается доброй до конца. Да и сам Купо, пораженный страшной болезнью, мало-помалу овладевающей им, сохраняет черты незлобивости, свойственные его натуре. Это двое страдальцев, и только.

Что до Нана, то она следствие всего этого. Я добивался в своей драме полноты. Мне нужен был ребенок, погубленный в этой семье. Она дочь алкоголиков, на ней сказываются роковые последствия нищеты и порока. Повторяю: ознакомьтесь со статистическими данными, и вы увидите, солгал ли я.

Остаются второстепенные фигуры: пьяницы и бездельники, которых я должен был сделать именно такими, чтобы объяснить и ускорить падение Купо. Чуть не забыл Бижара и малютку Лали. Случай Бижара — это только один из случаев отравления алкоголем. Кто умирает от белой горячки, как Купо, кто становится буйнопомешанным, как Бижар. Бижар из тех сумасшедших, какие часто привлекаются к суду исправительной полицией. А Лали — дополнение Нана. В дурной рабочей семье дочерей забивают до смерти, либо они идут по плохой дорожке.

Ну а теперь скажите, откуда видно, что я взял в герои только пьяниц и бездельников? Наоборот, в «Западне» все работают, семь или восемь картин в романе показывают, как трудятся рабочие. И за немногими исключениями, которых требует моя драма, никто не пьет. Вот почему я не согласен с критикой, которая обвиняет меня в том, что я вывожу на сцену одних лишь мерзавцев. Меня очень плохо читают. Это все, что я хотел доказать.

К тому же люди не хотят понять, что «Западня», как и мои предыдущие книги, входит в серию романов, в огромное целое, которое будет состоять из двух десятков томов. У этого целого есть общий смысл, который станет ясен всем, лишь когда я завершу свой нелегкий труд. И эта серия должна включать два романа о народе. Пусть критики, обвиняющие меня в том, что я не показал народ во всех его обличьях, соблаговолят дождаться второго романа, который я предполагаю посвятить народу. А пока «Западня» остается среди других томов отдельно звучащей нотой.

Я не буду останавливаться на вопросе о языке. Я заставил рабочих наших предместий говорить так, как большинство их говорит в жизни. Сказать мне, что это не язык народа, — по меньшей мере наивно; отвечу только одно: пойдите в густонаселенные кварталы и послушайте. Таким языком говорят самые порядочные рабочие. К тому же разве многое от этого языка не вошло в язык людей искусства? Разве самые воспитанные люди за обедом, в мужском обществе, не употребляют куда более вольные выражения? Все нападки на мой стилистический эксперимент слишком лицемерны, чтобы стоило на них останавливаться. В конце концов я не имел в виду затевать литературную дискуссию.

Мое письмо получилось чересчур длинным, пора подвести итог. Республиканцам-идеалистам, обвиняющим меня в том, что я оскорбил народ, отвечаю: напротив, я думаю, что сделал благое дело. Я сказал правду, я представил достоверные данные о нужде и о неизбежном упадке рабочего класса, я пришел на помощь политикам-натуралистам, которые понимают, что, служа людям, необходимо раньше их изучить. Без системы, без анализа, без правды в наше время невозможны ни политика, ни литература.

А кроме того, совершенно неверно, что «Западня» — это клоака, где копошатся лишь испорченные, опасные существа. Я решительно отрицаю это. Людей смущает непривычная правдивая форма, они не в состоянии признать искусство, которое не лжет; отсюда отвращение читателей к подробностям, которые их, однако, не отталкивают в повседневной жизни. Я изображаю в своих книгах подлинную жизнь, надо принимать ее, как она есть. В жизни герцогов, как и в жизни кровельщиков, есть стороны, которые могут оскорбить, но я счел нужным воспроизвести их из уважения к истине.

Вот, любезный господин редактор, что я хотел сказать читателям республиканской газеты, пожелавшей опубликовать первую часть «Западни».

Примите уверения в совершенном моем почтении.

Ж.-К. ГЮИСМАНСУ

24 февраля 1877 г.

Вчера, перед тем как погасить свечу, я прочел Вашу брошюру[105] и был очень тронут Вашим теплым отзывом. Да, в Вашем очерке я таков, каким бы хотел быть; по таков ли я в действительности?

Вы меня перехвалили, и я принимаю Ваши восторги только потому, что кое-кого они ошеломят. А кроме того, это значит, что Вы поднимаете знамя, ведь так? Друг с другом мы можем быть вполне откровенны, но перед людьми станем держаться гордо и независимо.

ЛЕОНУ ЭННИКУ

Эстак, 29 июня 1877 г.

Любезный друг!

Благодарю за Ваше доброе и милое послание. Я не забыл Вас и даже собирался Вам писать, когда пришло Ваше письмо.

Вы проявляете благородное мужество, и я поздравляю Вас с тем, что Вы работаете. Сила дарования — в умении работать. Когда человек молод, как Вы, и решил написать книгу, он ее напишет наперекор всему. Возвращайтесь в Париж только по окончании книги.

Я нахожусь здесь уже месяц. Местность тут великолепная. Вам она покажется, быть может, бесплодной и унылой; но я вырос среди этих голых скал, в этих лишенных растительности пустошах, вот почему я волнуюсь до слез, когда вновь вижу этот край. Один запах сосен вызывает в памяти всю мою молодость. Поэтому я очень счастлив, несмотря на довольно примитивное жилье. Мы спим на отвратительных соломенных тюфяках, не говоря уже о прочих неприятностях. Но буйабесы и мидии, которыми я питаюсь, окупают в моих глазах все неудобства. Жара, благодаря свежим ветрам с моря, вполне выносима. А вот от москитов деваться некуда.

Однако я сразу взялся за работу. Моя комната выходит окнами на море, — оно в нескольких метрах от дома. Таким образом, когда я пишу, передо мной просторы горизонта. Я уже сделал три главы своего романа.[106] Он кажется слишком бледным и слишком утонченным рядом с «Западней»; минутами я сам удивляюсь этому и испытываю беспокойство. Но я хотел этой новой ноты. Она звучит не так мощно, и в ней меньше личного, чем в прежней; но она внесет разнообразие во всю серию. Я надеюсь возвратиться в Париж с романом, готовым на три четверти. Он начнет печататься с ноября месяца в «Бьен пюблик».

От наших парижских друзей ничего нет. Даже Алексис не написал мне. Я думаю каждому по очереди послать несколько слов. «Колокола», — газета, упоминаемая Вами, как будто весьма преданна Алексису, — он прислал мне экземпляр, в котором напечатана его биография, по-видимому, продиктованная им самим. Известно ли Вам, что «Репюблик де Леттр» не существует более? Но подробностей я не знаю.

Работайте хорошенько и думайте о театре там, в Вашем уединении. Нам было бы очень важно завоевать подмостки. По-моему, нужно быть практичными, но новых своих позиций не сдавать.

Моей жене гораздо лучше, особенно в последние дни. Ей очень приятно Ваше дружеское отношение, она шлет Вам низкий поклон. Крепко жму руку. Сердечно Ваш.

Напишите мне, отвечу незамедлительно.

ЭДМОНУ ГОНКУРУ

Эстак, 23 июля 1877 г.

Дорогой друг!

Уже давно собираюсь Вам написать. Но я имел глупость заболеть, у меня была сильнейшая мигрень и спазмы желудка, продержавшие меня целую неделю в постели, после чего я встал с мозгами набекрень. Но в общем мне лучше, я снова взялся за работу.

Получили ли Вы из Марселя сведения о Вашей актрисе?[107] Я поручил Анри Синьоре, молодому, очень толковому человеку, заняться розысками, о которых Вы меня просили. Я знаю, что он рылся в библиотеках, у букинистов и снесся с одним марсельцем, который неоднократно имел дела с упомянутой певицей. Но я его больше не видел и не знаю, написал ли он Вам.

Итак, я много работаю в полнейшем уединении. Помимо заказанных работ, я занят романом, который хочу продвинуть как можно дальше, так как с 15 ноября его начнут печатать в «Бьен пюблик». Закончены четыре главы книги, я ими очень доволен. Это весьма приятная, трогательная и простая повесть, совсем в другом роде, чем «Западня». Она будет противоположностью «Западни», и меня зачислят в категорию благонамеренных писателей. Я решил писать для пансионерок и стараюсь быть плоским и бесцветным. Ну а потом в «Нана» я опять стану беспощаден.

А что пишете сейчас Вы? Ведь Вы, кажется, говорили мне, что снова возьметесь за роман только зимой? Отступать нельзя. Нам надо завершить победу. Ничего! Этой зимой мы все-таки нанесли мощный удар. Я могу лучше судить об этом с тех пор, как голова моя свободна от забот. Через несколько лет Вы увидите последствия нашей атаки.

Места здесь чудесные, правда, я здесь вырос и люблю их. Но меня погубят буйабесы, перченые блюда, мидии и прочая упоительнейшая пакость, которую я ем безо всякой меры. Уверен, что эта-то вкуснота и свалила меня с ног. Вот почему я ее теперь остерегаюсь.

Никаких новостей ниоткуда, передо мною море, вдали огни Марселя, который по ночам весь в зареве, как от пожара. Уже шесть недель на небе не видно ни облачка, вот и все. Получил письмо от Тургенева: он вернулся из России, где у него был жесточайший приступ подагры. От Флобера и Доде — никаких вестей.

Если Вы знаете что-нибудь, напишите. Это развлечет меня в моей пустыне. Жена тоже была очень больна. Она шлет Вам привет.

Крепко жму руку, сердечно Ваш.

Ж.-К. ГЮИСМАНСУ

Эстак, 3 августа 1877 г.

Дорогой друг!

Вы работаете, вот это хорошо! Напрасно Вы беспокоитесь заранее! Двигайте смело Вашу книгу вперед, не задумываясь, есть ли в ней действие, понравится ли она, не доведет ли она Вас до Сент-Пелажи! [108]Я заметил такую вещь: больше всего волнений стоили мне те мои романы, которые разошлись лучше других. Думаю, что мы должны полагаться каждый на свой талант и шагать вперед напрямик. Теперь совершенно ясно, что, если ты не умеешь дрожать от страха, художник из тебя не получится. Все это я пишу для того, чтобы сказать Вам, что мы рассчитываем на Вас и что Вы дадите нам боевую книгу.

Слава богу, мы с женой уже встали с постели и даже держимся довольно крепко на ногах. Вы и представить себе не можете, в каком я уединении, — просто замуровал себя. Порою я по три дня не выхожу из комнаты, — это очень узкая комната, где я работаю за детским столиком. Правда, в моем кабинете есть балкон, выходящий на море, оттуда чудесный вид, в глубине Марсель, а напротив, в заливе, — острова. Пока аппетит у меня отменный, и это мой большой недостаток. Здесь есть изумительные вещи, в Париже неизвестные, я не пробовал их уже много лет: фрукты и блюда с особой приправой, и прежде всего мидии, которые я просто пожираю, млея от наслаждения. Добавьте к этому, что пейзаж полон для меня воспоминаний, что солнце и небо — мои старые друзья, что некоторые запахи трав напоминают мне былые радости, и Вы поймете, что мое плотское «я» необыкновенно счастливо.

Романист во мне сейчас счастлив не меньше: я говорю «сейчас», потому что, как и у Вас, у меня тоже бывают дни ужасных сомнений. Я только что окончил первую часть моего романа, в котором будет пять частей. Это чуть-чуть глуповато, чуть-чуть простовато, но я думаю, что проглотят это не без приятности. Мне хочется удивить читателей «Западни» благодушной книгой. Я в восторге, что написал миленькую, бесхитростную страничку, которой на вид лет шестнадцать. Тем не менее я не могу поручиться, что меня вдруг не занесет на вещи не слишком пристойные. Но это лишь в виде исключения. Я приглашаю читателей на семейный праздник, где они встретят людей с добрыми сердцами. Наконец, первая часть завершится видом Парижа с птичьего полета, сначала утопающего в тумане, потом мало-помалу возникающего из дымки под лучами бледного весеннего солнца; и, по-моему, это пока одна из лучших, написанных мною страниц. Вот почему я доволен, и, как видите, изъясняюсь в лирическом тоне.

Вы толкуете мне о театре. Бог ты мой! Это было бы весьма приятно и даже весьма полезно. Но у меня на это здесь совсем нет времени. Я займусь им зимой, если быстро закончу свой роман. Кроме того, театр по-прежнему нагоняет на меня страх. Я понимаю, как необходимо мне зацепиться за театр, притулиться к нему, но я, право, не знаю, как и откуда его штурмовать. Дальше видно будет.

И не надейтесь, что получите от меня, из моего логова, какие-нибудь новости. Я никак не могу избавиться от монолога. Никого не вижу. Алексис еще здесь не показывался. Кругом только ужасные местные жители; правда, я, к своему несчастью, понимаю их тарабарщину, но тщательно избегаю всякого общения с ними. И мне приходится с волнением ждать парижских газет, а потом каждый день не без досады убеждаться, что читать в них совершенно нечего.

Я хотел бы вернуться в Париж, по крайней мере, с тремя готовыми частями моего романа, а так как я занят и другими очень тяжкими заботами, то, вероятно, задержусь здесь до конца октября. К счастью, я отделался от «Бьен пюблик», опубликовав отрывки своих статей, предназначенных для России.

Вот и все, дорогой друг. Главное, я хотел сказать Вам, что мы чувствуем себя хорошо, что я работаю и что Вы святой человек, если тоже трудитесь. Подгоните Сеара, пусть как следует возьмется за дело. Если увидите Мопассана, пожмите ему руку и передайте, что я ничего не получаю от Флобера и тем не менее собираюсь ему написать.

Жму руки всем, всем.

Моя жена рада, что Вы поминаете ее добром, и шлет Вам сердечный привет.

Искренне Ваш.

Дурацкое место для моей безделки. Нужно было уехать в глубь страны.

ЛЕОНУ ЭННИКУ

Эстак, 2 сентября 1877 г.

Любезный друг!

Не надо очень сердиться на меня за то, что я не сдержал своего обещания и не сразу Вам ответил. Я был полон добрых намерений, но стояла такая жара, что это, право же, смягчающее мою вину обстоятельство. Представьте себе, июнь и июль прошли как нельзя лучше. Все было упоительно, и воздух и свежесть. Я уже считал себя в безопасности от гнева небес, которым мне грозили. И вот как раз после 15 августа начались такие знойные дни, что я просто чудом не растаял. Никогда в жизни я не попадал в этакое пекло. У нас было 40°. К счастью, нам обещают дождь, но пока — ничего похожего.

Мой роман в последние две недели, разумеется, немного пострадал. Я намерен был вернуться в Париж, закончив четыре пятых книги, а привезу самое большее только половину. Я, как и Вы, мучительно сомневаюсь в объективном достоинстве того, что я пишу. Боюсь, что дал маху, взяв слишком нежную ноту, и что это не произведет никакого впечатления. Во всяком случае, это для меня нечто совсем новое. Успех наверняка будет средний. Но я утешаюсь тем, что уже начинаю думать о своей «Нана». Хочу, чтобы в моей серии звучали все ноты; вот почему я никогда не пожалею, что написал «Страницу любви», если даже и не буду ею доволен. Забыл Вам сказать: я окончательно остановился на этом названии. Взглянешь — и словно стакан сиропа выпил; это-то и повлияло на мое решение.

А новостей у меня маловато. На днях видел Алексиса; театр Жимназ наконец получил от него одноактную пьесу. Сеар и Гюисманс мне написали; они оба как будто работают. И ничего больше. Мы здесь купаемся, едим превосходные фрукты и ждем, чтобы спала жара и можно было погулять в поле. Места поистине чудесные; если бы чаще шел дождь, здесь был бы рай.

Вам известно, что из «Западни» делают драму в пяти актах и двенадцати картинах. Я усердно работал над ее планом; но никому не говорите, я не хочу, чтобы об этом знали. Подробно расскажу Вам об этом в Париже. Думаю, что пьеса пойдет и наделает шуму. Мы включили туда все самые рискованные сцены романа. Переделка «Западни» внушила мне страсть к театру, которую я — увы! — не могу удовлетворить, ибо поневоле погряз в своем романе по горло. И все-таки нужно будет заняться театром; когда-нибудь именно там мы нанесем решительный удар.

Вы много работаете, и это правильно. Воля все преодолеет. Этой зимой Вам необходимо выпустить роман у Шарпантье. Путь к самоутверждению в одном лишь творчестве; оно закрывает рот бесплодным, и только оно определяет великие литературные движения. Знать, куда ты хочешь идти, — очень хорошо; но нужно еще и показать, что идешь ты именно туда. Впрочем, Вы-то человек мужественный; я нисколько за Вас не беспокоюсь.

От всего сердца жму обе Ваши руки.

ГЮСТАВУ ФЛОБЕРУ

Эстак, 17 сентября 1877 г.

Давно уже, мой добрый друг, я хочу справиться у Вас о Вашем здоровье. Простите меня, что я не сделал этого раньше, — я много работаю и у нас здесь стояла такая жара, что вечером, после работы, у меня уже не хватало мужества остаться наедине с листом белой бумаги. Как Вы поживаете, а главное, как Ваша работа? Закончили ли Вы ту ужасную главу о науке, о которой мне говорили? Вы знаете, как я интересуюсь Вашими двумя простаками,[109] — ведь Вам надо преодолеть огромные трудности, а я жду не дождусь Вашей победы. Но особенно хочется мне знать, собираетесь ли Вы провести зиму в Париже. Когда Вы думаете уехать из Круассе? Будем ли мы наслаждаться Вашими воскресеньями или, страстно Вас ожидая, должны будем скитаться, как грешники в чистилище?

А если у Вас есть иные новости, сделайте милость сообщите их мне. Но я знаю, как заботливо и ревниво охраняете Вы свое уединение, и не настаиваю. Я обменялся двумя-тремя письмами с нашим другом Тургеневым, у которого недавно был приступ подагры. Получил письмо от Гонкура, он усиленно занимается своей «Марией-Антуанеттой»;[110] говорят, Шарпантье выпустит ее в роскошном издании. От Доде ничего нет. Вот так! А известно ли Вам что-нибудь о наших друзьях?

Теперь расскажу Вам немного и о себе. Я живу в Эстаке вот уже скоро четыре месяца. Чудесные места. Прямо напротив меня Марсельский залив, а в волшебной его глубине видны холмы и ослепительно-белый город среди синей глади. И заметьте, что, несмотря на это соседство, я здесь в настоящей пустыне. А какие мидии, друг мой, какие буйабесы — дивная пища, от которой у меня горят внутренности! Признаюсь, я даже злоупотребил всеми этими благами, — пришлось полежать несколько дней в постели. Меня вылечили фрукты — великолепные персики, да еще инжир и виноград. У нас долго стояла сорокаградусная жара. Вечерами дул прохладный ветерок, и было очень хорошо. В общем, я весьма доволен проведенным летом. Жене много лучше. Мы пробудем здесь еще шесть недель, до 5 ноября, так что сможем насладиться начинающейся пышной осенью.

Что касается моего нового романа, то я написал примерно две пятых его. Он начнет печататься в «Бьен пюблик» с 17 ноября. Непременно хочу опубликовать этот том у Шарпантье в конце февраля. По правде сказать, я очень не уверен в ценности того, что делаю. Вы знаете, что я хочу удивить моих читателей, дав им нечто совершенно противоположное «Западне». И вот я нашел трогательный сюжет, который развиваю со всей возможной простотой. Бывают дни, когда книга кажется мне совсем серой, и я прихожу в отчаяние. Такая благонравная книжка будет для Вас неожиданностью, я и сам удивлен. Но в общем я не отступаю от правды, стараюсь не слишком падать духом и мужественно иду вперед.

Что же еще? Я разрешил двум славным малым инсценировать «Западню». Потом дал и себя втянуть в это дело, сам работал над планом пьесы, но, конечно, имя мое не будет упомянуто. В драме двенадцать картин. И теперь я твердо верю в ее успех.

Прислали бы мне письмецо, чтобы я хоть что-нибудь о Вас знал. Я здесь так оторван от всего, что Вашего письма мне хватило бы на целую неделю.

Моя жена кланяется Вам, а я шлю самое крепкое рукопожатие.

Искренне Ваш.

ГЮСТАВУ ФЛОБЕРУ

Эстак, 12 октября 1877 г.

Мой добрый друг!

Я получил два Ваших письма, которые очень меня успокоили. Я возымел безумную идею, в коей должен пред Вами повиниться, чтобы наказать себя: я боялся, что огорчил Вас кое-какими статьями, в которых высказывал мысли, Вами не разделяемые. Это было глупо с моей стороны, но что поделать? Меня терзало беспокойство.

Собираюсь вернуться в Париж и жду конца этих гнусных выборов.[111] Обретем ли мы покой? Боюсь, что нет. А очень бы он нужен был для наших книжек.

Бузнах и Гастино, — под их именем пойдет инсценировка «Западни», — славные малые. Но, между нами будь сказано, я сам много работал над пьесой, хотя и поставил непременным условием, что останусь в тени. Добавлю, что пьеса внушает мне сейчас большие надежды. Двенадцать картин, по-моему, очень удались, и я верю в успех. Что касается «Бутона розы», то придется запереть его на ключ в ящике письменного стола. По правде говоря, вещица неважная.

Читали Вы, в каком тоне «Бьен пюблик» объявил о моем новом романе? Ну и стиль у этих молодцов! Но реклама кажется мне хорошей, поскольку в ней говорится, что мой роман можно читать в семейном кругу.

Трудитесь в поте лица своего, дружище, до самого Нового года. Мы еще проведем у Вас не одно приятное воскресенье, наперекор всем политическим крикунам.

Глубоко преданный Вам.

1878

© Перевод С. Рошаль

ЭДМОНУ ГОНКУРУ

Париж, 2 января 1878 г.

Дорогой друг!

Ждал Вас в воскресенье у Флобера, и так как я должен был передать Вам отрицательный ответ, то предпочитал сделать это устно.

Гюйо испугал только размер вещи — пять тысяч строк. Он уверяет, что не может дать в отделе смеси такую большую работу. Ему не хватает места. Я говорил, что в газете слишком много политики, что Ваш «Сент-Юбер» заполнит пустоту этого листка и наконец в нем будет что читать; все было напрасно, он упорно стоял на своем.

Впрочем, должен Вам сказать, я не считаю, что Вы избрали наилучший способ публикации. Это разбило бы Ваш очерк на маленькие куски. Почему Вы не обратитесь к Даллозу, у которого теперь есть свой журнал? Я говорил в воскресенье с Доде, и он сказал, что охотно устроит это. Подумайте над этим, уверяю Вас, что так будет лучше. Как бы там ни было, я очень досадую на себя, что не смог повести дело искусней в угоду Вашему желанию.

Сердечно Ваш.

ПОЛЮ БУРЖЕ

Медан, 22 апреля 1878 г.

Любезный Бурже!

Хотел Вам писать, вернее, хотел Вас видеть, чтобы поговорить с Вами об «Эделе».[112] Признаться, я был не очень им доволен, и это, возможно, послужило причиной моей лени. Но на днях я нашел в «Ви литерер» статью г-на Гранмужена, кажется, Вашего друга, который совершенно точно выразил и мое впечатление от Вашей поэмы. Тогда я решил написать Вам, так как полработы уже сделано.

Я, конечно, прихожу к выводам, противоположным г-ну Гранмужену. Но, как и он, я заявляю, что Вы, будучи современным поэтом, ненавидите современную жизнь. Вы восстаете против своих богов, Вы откровенно не приемлете свой век. Тогда описывайте другой. Почему Вы считаете вокзал безобразным зрелищем? Вокзал прекрасен. Почему Вы постоянно устремляетесь прочь от наших улиц, в романтические края? Наши улицы трагичны и очаровательны, они достаточно могут дать поэту. Так же и во всем остальном. Ваша героиня — лишь видение, а Ваша поэма — раздавшийся в ночи жалобный плач ребенка, который боится действительности.

Произведение Ваше говорит, разумеется, о большом таланте. Вы знаете, как я люблю Вас, потому я и строг. Но я хочу побеседовать с Вами будущей зимой и хочу повторить Вам уже сказанное. Вы признаете у Бальзака только его фантасмагории, Вас не трогает созданная им реальность, а именно в этом и заключается все его величие. Словом, ясно, что Ваше поколение тоже будет отравлено романтизмом.

Сердечно Ваш.

АЛЕКСАНДРУ БУТИКУ[113]

Париж, 14 мая 1878 г.

Милостивый государь!

Ваше письмо доставило мне большое удовольствие. Вы человек сведущий, и Ваше одобрение я ценю больше, чем похвалы критиков, которые могут судить обо мне только как о художнике.

Вы угадали, я долго жил среди народа. Я был очень беден и видел народ вблизи. Это и позволило мне говорить о нем правду. И еще: Вы напрасно волнуетесь по поводу кое-каких суждений моих коллег. Они часто не знают, что говорят, зато часто отлично знают, что делают.

Еще раз благодарю Вас за превосходное письмо. Сейчас, когда на меня нападают со всех сторон, оно меня особенно тронуло.

Примите уверения в моем почтении и признательности.

АНРИ СЕАРУ

Медан, 26 июля 1878 г.

Любезный Сеар!

Тысячу раз благодарю за Ваши заметки. Они превосходны, и я ими воспользуюсь; описание обеда особенно поразительно. Я хотел бы иметь сто страниц подобных заметок. И сделал бы прекрасную книгу. Если Вам или Вашим друзьям попадется что-нибудь, пошлите мне. Я изголодался по зрительным впечатлениям.

План «Нана» готов, и я очень доволен. У меня ушло три дня на подыскание имен, некоторые мне кажутся удачными; надо Вам сказать, что у меня уже есть шестьдесят персонажей. Сяду писать только недели через две, столько подробностей мне нужно еще уточнить.

Был у меня Мопассан, он привел ко мне мою лодку «Нана». А кроме него — никого, ни одного человеческого лица. Я рассчитываю увидеть Вас в будущем месяце, после моей поездки в Париж. Впрочем, я Вас предупрежу заблаговременно, чтобы Вы и Гюисманс привыкли к мысли провести денек в деревне с пауками и мухами.

Моя жена посылает вам обоим дружеский привет, а я, тоже вам обоим, сердечно жму руки.

Полагаю, что Ваш русский[114] должен написать Вам только в начале августа. Если он не сделает всего до 10-го, предупредите меня, и я вмешаюсь в это дело.

ЭДМОНДО ДЕ АМИЧИСУ

Медан, 26 июля 1878 г.

Любезный собрат по перу!

Я хотел немедленно ответить на Ваше письмо, но пришлось уехать за город, а там хлопоты по устройству заставили меня откладывать ответ со дня на день.

У меня осталось неизгладимое воспоминание от Вашего столь для меня лестного посещения совместно с Пароди. Очень сожалею, что не читал Ваших книг, я недостаточно знаю итальянский язык и не могу бегло прочесть их в подлиннике, поэтому с живейшим нетерпением жду обещанного Вами перевода. Мне говорят столько хорошего о Вашем прекрасном даровании, что мне немного неловко принимать Ваши похвалы, не имея возможности ответить Вам тем же.

Вы говорите, что пишете сейчас о Ваших впечатлениях от моего романа и от меня самого. Вы не можете себе представить, как это меня тронуло и как я буду этим гордиться. Во Франции меня вовсе не баловали; только недавно со мной стали раскланиваться. Поэтому я очень ценю рукопожатие друга из-за границы. А нынче Ваши добрые слова пришли даже не из-за границы, они пришли с первой моей родины, с земли, где родился мой отец.

Примите уверения в моей преданности. Я тоже крепко жму Вашу руку и остаюсь Вашим собратом по профессии, обрадованным и тронутым тем расположением, которое Вы пожелали ему выразить.

ГЮСТАВУ ФЛОБЕРУ

Медан, 9 августа 1878 г.

Дорогой друг!

Я не раз собирался Вам писать, терзаемый угрызениями совести, что не послал письма раньше. У меня было много всяких хлопот. Я купил дом, сущий крольчатник, между Пуасси и Триелем, в очаровательном захолустье, на берегу Сены, за девять тысяч франков, — сообщаю цену, дабы Вы не заблуждались насчет солидности покупки. Литература оплатила этот скромный сельский приют, достоинство коего состоит в том, что он расположен далеко от любой станции и что по соседству нет ни одного горожанина. Я один, совершенно один; целый месяц не видел ни одного человеческого лица. Но мой переезд сюда и устройство выбили меня из колеи, и отсюда — моя небрежность.

О Вас я знаю от Мопассана, который купил для меня лодку и сам привел ее из Безона. Таким образом, мне известно, что Ваша книжка хорошо расходится,[115] чему я очень рад. Вы напрасно сомневаетесь в этом своем произведении: я всегда считал, что его основная идея чрезвычайно оригинальна и что Вы создадите книгу совсем новую и по содержанию, и по форме.

Перед моим отъездом из Парижа Тургенев рассказывал, что Вы читали ему отрывки; он тоже в восторге.

А вот мои новости. Я только что кончил план «Нана», который дался мне с большим трудом, потому что он охватывает среду особенно сложную, и у меня там наберется не меньше сотни персонажей. Я очень доволен этим планом. Но только боюсь, что мне придется трудновато. Я хочу сказать все, а есть вещи очень грубые. Думаю, что Вы будете довольны моим отеческим и благодушным отношением к добрым «жрицам любви». Я сейчас чувствую, как перо мое чуть-чуть подрагивает, а это всегда предвещало мне счастливое разрешение от бремени хорошей книгой. Предполагаю начать ее числа 20-го этого месяца, после очередной корреспонденции для России.

Как Вам известно, наш друг Барду совершил недавно по отношению ко мне весьма недостойный поступок. После того как он пять месяцев всюду кричал, что дает мне орден, он в последнюю минуту заменил меня в списке Фердинандом Фабром; таким образом, я остался в вечных соискателях этой награды, именно я, который ничего не просил и интересовался ею, как прошлогодним снегом. Я в бешенстве, что по милости сего милейшего министра очутился в таком дурацком положении. Газеты судили и рядили об этом и сейчас оплакивают мою горькую судьбу; это невыносимо. Кроме того, я не терплю, когда меня обсуждают: либо пусть меня принимают таким, каков я есть, либо не надо совсем. А знаете, почему Барду предпочел мне Фабра? Потому что Фабр старше меня. Добавим, что я чую здесь проказливую руку Эбрара, а он враг. Если Вы видитесь с Барду, скажите ему, что в моей писательской жизни у меня было немало неприятностей, но этот орден, сначала предложенный, о чем писали в газетах, потом, в последнюю минуту, отобранный у меня, — самая неприятная из всех неприятностей, какие мне пришлось переварить; чего проще было оставить меня в моем углу и не выдавать за господина с сомнительным талантом, который напрасно подкарауливал красную орденскую ленточку. Простите, что так длинно пишу об этом, но я еще полон гнева и отвращения.

Вот, кажется, и все. Я завтракал с Доде, он работает вовсю над своим романом «Королева Беатриса».[116] Гонкура не видел. Тургенев в России. Супруги Шарпантье в Жерармере. Вот так-то!

Крепко жму руку. Дружеский привет от моей жены. Если будете проезжать через Пуасси, пожалуйте к нам на завтрак. Обратитесь к г-ну Саллю, хозяину каретного двора, он Вас доставит ко мне.

Желаю бодрости и успешной работы!

ЭДМОНУ ГОНКУРУ

Медан, 15 декабря 1878 г.

Дорогой друг!

Мы наверняка увидимся только в январе. Меня задержала необходимость наблюдать за каменщиками, а теперь я остаюсь здесь, тая лукавую мысль отменить потихоньку встречу Нового года. И потом мне здесь очень хорошо работается. Деревня восхитительна в морозные дни. Но я не так уж много сделал, как Вы думаете, — когда я вернусь домой, у меня будет написано четыре главы из шестнадцати — четверть книги. Приеду не раньше зимы семьдесят девятого — восьмидесятого года. Но я очень доволен, а это уже награда.

Вы знаете, что около 10 января состоится премьера драмы «Западня»[117] — еще один ужасный вечер, уготованный мною для друзей! Правда, моего имени на афише нет, однако же за эту затею расплачиваться придется мне. Декорации будут великолепные; что же касается исполнения, то оно меня немного беспокоит. В конце концов театр интересует только выручка.

Флобер написал мне грустное письмо. Я знаю, что дела его идут очень плохо. Но это вопрос весьма деликатный,[118] и боюсь, что мы не сможем в это как-либо вмешаться.

Вот и все, дорогой друг. Я хотел Вам сказать, что с Вашей стороны очень славно было написать мне, а еще я хотел напомнить, что рассчитываю Вас видеть на премьере «Западни».

Крепко жму руку.

С живейшим любопытством жду «Братьев Бендиго»,[119] о которых говорили мне Сеар и Гюисманс. Это, кажется, что-то совсем новое, очень личное и очень хорошее. Я рад, что Вы довольны. Кстати, я только что опубликовал французский текст моей статьи о Вас, которая напечатана на русском языке в Петербурге. Вы ее найдете в «Реформ» от 15-го числа — в том самом журнале, который так мало платит своим сотрудникам.

ЭДМОНДО ДЕ АМИЧИСУ

Медан, 23 декабря 1878 г.

Любезный собрат по перу!

Я еще в деревне, несмотря на позднее время года, и только вчера прочитал великолепную статью, которую Вы мне посвятили. Как передать Вам мое восхищение, мое волненье? Не я, а Вы — великий писатель. Это Вы — наблюдатель, это Вы — художник. Спасибо тысячу раз, и снова спасибо. Именно сейчас, когда Вы так чудесно говорите обо мне в Италии, меня поносят во Франции. Хорошо бы уехать к Вам, разбить палатку рядом с Вашей на родине моего отца.

Горячо жму Ваши руки, прошу верить, что вечно буду Вам признателен.

ЛЕОНУ ЭННИКУ

Медан, 28 декабря 1878 г.

Конечно, нет, дорогой Энник, меня не волнует вся эта шумиха; разве только в первый день я немного рассердился. Но правда явно на нашей стороне, и мы можем быть совершенно спокойны. Я очень счастлив, что возвращаюсь в Париж и смогу пожать руки всем вам; тем более что драка вокруг «Западни» нас позабавит. Вы знаете, что я рассчитываю на Вас лично. Я приеду 3-го числа. У нас будет время сговориться, потому что, кажется, пьеса раньше 15-го не пойдет.

Что же это за личность дала материал Монжуайе для статьи в «Голуа»? Впрочем, статья вежливая, хотя и полна неточностей. О Вас пишут хорошо, и мне это приятно.

До скорого свидания. Прочтите мой понедельничный фельетон в «Вольтере».

Искренне Ваш.

1879

© Перевод С. Рошаль

ГЮСТАВУ РИВЕ

Париж, 12 февраля 1879 г.

Милостивый государь!

Я прочел Вашу статью[120] и благодарю Вас, ибо Вы старались быть беспристрастным, это очевидно. Но почему Вы приписываете мне идеи, которых у меня никогда не было? Почему судите обо мне, не читав меня? Кажется, Вы человек молодой; не повторяйте же всех глупостей, которые распространяют обо мне и моих произведениях.

Вы спрашиваете: «Откуда эта узость ума, обедняющая искусство?» Эта узость — любовь к правде, расширяющая сферу науки. Как видите — сущий пустяк.

Впрочем, писать об этом слишком долго. Я только чуть переделаю Ваше заключение: я — ничто, сударь, а натурализм — это все, ибо натурализм — это сама эволюция современной мысли.

Это он двигает наш век вперед, а романтизм был лишь коротким периодом начального толчка.

Вы говорите, что натурализм ограничивает литературный горизонт; напротив, он открывает бесконечность, подобно тому как наука Ньютона и Лапласа раздвинула границы неба, каким его видели поэты. Правда, у Вас о натурализме самое убогое представление, и я советую Вам уступить его репортерам, рыщущим в поисках материала. Ведь есть не только «Западня», сударь, — есть вселенная.

Примите, милостивый государь, уверения в совершенном моем почтении.

ГЮСТАВУ ФЛОБЕРУ

Париж, 17 февраля 1879 г.

Мне хотелось написать Вам, друг мой, чтобы сказать, что все мы действовали неуклюже в Вашем деле.[121]

Прошу Вас, смотрите на вещи как философ, как наблюдатель, как аналитик. Наша наибольшая ошибка заключалась в том, что мы поспешили, что пошли к Гамбетте напомнить о его обещании, когда и без нас его уже целую неделю изводили просьбами. Так как г-жа Шарпантье лежала больная в постели, пришлось обратиться к Тургеневу, а он на другой день уезжал в Россию и поэтому вынужден был торопить события. Положение сложилось неблагоприятное, возникли всякого рода досадные обстоятельства; я потом расскажу Вам об этом подробнее. Словом, я думаю, что здесь необходима была женщина, она быстро довела бы это дело до конца. Вы тут ни при чем, вы ничего не потеряли, и завтра, если Вы согласны, все можно уладить.

Остается статья в «Фигаро». Не знаю, как газете стало известно это происшествие; но я узнаю. Тут «Фигаро» выступила по специальности: проявила болтливость и хамство, которые она обращает против нас всех со времен своего основания. Лучше всего Вам — просто отвернуться. Все, что она пишет, для Вас только почетно. И будьте уверены, это Вас ни с кем не рассорит. Репутация «Фигаро» известна, все хорошо знают, что Вы не причастны к делам редакции. Для нас пресса не должна существовать; пусть лжет, чернит нас, пусть пытается нас компрометировать — не надо обращать на нее внимания и хотя бы на секунду задумываться над тем, что она пишет. Только такой ценою мы можем обрести покой. Сделайте милость, отнеситесь к этому со свойственным Вам великолепным презрением, не огорчайтесь, скажите себе то, что Вы часто повторяете: в жизни нет ничего важнее нашей работы.

Я бы хотел знать, что Вы в силах стать выше этого. Все это не имеет значения. Для Вас важнее написать хорошую страницу. Ваши друзья не проявили нужной сноровки? Ну что ж! Они просят у Вас прощения, и на этом можно покончить. Если Вы разрешите им пробовать сызнова, они в другой раз своего добьются. Разожгите трубку статьей из «Фигаро» и, когда позволит здоровье, принимайтесь снова за работу. Остальное — дым; оно не существует.

Одно время я думал ехать к Вам и сказать все это на словах; но я был расстроен, а кроме того, боялся Вас утомить. Мы все Вас любим, Вы это знаете, и мы были бы счастливы доказать это Вам сейчас. Самое худшее — что из-за этого злосчастного перелома[122] Вы прикованы к Круассе. — Думаю, Вы спокойнее смотрели бы на вещи, если бы Вы были с нами. Старайтесь поскорей научиться ходить и возвращайтесь в Париж. А если выздоровление затянется, позвольте нам как-нибудь, когда Вы окрепнете, приехать к Вам хотя бы на часок. Еще раз прошу Вас, не огорчайтесь, наоборот, держите выше голову. Вы лучший из нас всех. Вы наш учитель и наш отец. Мы не хотим, чтобы Вы страдали в одиночку. Клянусь Вам, вы такой же великий художник сегодня, как и вчера. Что до Вашей жизни, которая немного омрачена сейчас, то все образуется, не сомневайтесь. Выздоравливайте поскорее, и Вы увидите, что все будет хорошо.

Обнимаю Вас.

ЭДМОНУ ГОНКУРУ

Париж, 1 мая 1879 г.

Кончаю «Братьев Земганно» и пишу Вам, чтобы Вас поздравить: это одна из Ваших лучших книг.

Но, по зрелом размышлении, я глубоко сожалею, что Вы написали такое предисловие.[123] Как-то вечером Вы мне сказали, что кое-кто прилагает много усилий, чтобы посеять раздор в нашей маленькой группе. И вот посмотрите, что начинает говорить пресса о Вашем предисловии: его суют под нос любящей Вас молодежи, Вас обвиняют в том, что Вы от нее отрекаетесь в ту самую минуту, когда ей требуется Ваша мощная поддержка. Меня это очень огорчает.

Я собираюсь ответить на Ваше предисловие, выразив все свое восхищение Вами, но пытаясь в то же время осветить некоторые пункты, которые Вы, мне кажется, оставили в тени.

Искренне Ваш.

ЭДМОНУ ГОНКУРУ

Париж, 2 мая 1879 г.

Дорогой друг!

Я знаю Вас и люблю. И ни на мгновение не усомнился в Ваших добрых намерениях. Я жалел, жалею и сейчас о том, что окружающие воспользовались какой-то Вашей фразой, чтобы причинить неприятность нам всем, а мы ведь так глубоко Вами восхищаемся. В нескольких газетах — в «Телеграфе», в «XIX сьекль» — я нашел ту же заметку, что и в «Ви модерн». Сейчас механизм пущен в ход, и нас захотят от Вас оторвать. Вот что меня огорчило, но Вашей вины тут нет.

Только что кончил статью по поводу Вашего предисловия. Я постарался сказать в ней все, что думаю, но так, чтобы нельзя было ни на минуту усомниться в том, что мы единомышленники.

Сердечно Ваш.

ЛУИДЖИ КАПУАНА (МИЛАН)

Медан, 27 мая 1879 г.

Милостивый государь и любезный собрат по перу!

Охотно даю Вам разрешение поместить мое имя на первой странице романа, который Вы собираетесь опубликовать. Это честь для меня, и мне радостно сознавать, что даже за пределами Франции я буду солдатом правды. Мое имя принадлежит всем, кто сражается в одном бою со мною.

Мне остается поблагодарить Вас. Прошу принять уверения в моей совершенной преданности и наилучших чувствах.

ЛАФФИТУ

Медан, 23 июня 1879 г.

Милостивый государь!

Я лично не буду отвечать г-ну Катюлю Мендесу. Я хочу сам выбирать себе противников и поле боя. Что касается моих молодых друзей, они поступят, как им заблагорассудится. Но я бы охотно посоветовал им в литературных битвах всегда разить противника в голову и не терять времени, обороняясь от атак, которые должны выдохнуться сами собой.

Самое лучшее — это публиковать все, что Вам принесут. Вы не можете меня обидеть. Я Вам охотно даю право помещать в газете все статьи, содержащие нападки на нас. А потом посмотрим, стоит ли на них отвечать.

Кроме того, Вы ошибаетесь, утверждая, что мне не ответили. У меня здесь больше пятидесяти статей, в них стараются опровергнуть те статьи, которые я в течение шести месяцев давал в «Вольтер». Я не стал отвечать им из принципа. Победа остается за тем, кто бьет прямо, наотмашь, пренебрегая ударами, которые сам получает со всех сторон.

Не рассчитывайте на «Нана» раньше октября. Но с октября месяца я буду давать Вам очерки. Подумаю об этом.

Преданный Вам.

МАДЕМУАЗЕЛЬ МАРИ ВАН КАСТЕЛЬ ДЕ МОЛЛЕНСТЕМ

Медан, 24 июня 1879 г.

Мадемуазель!

Надо слушаться отца. У него должны быть причины запрещать Вам чтение моих книг, — причины, в которые я не хочу вникать. Прямая обязанность главы семьи руководить воспитанием и образованием своих детей так, как он сочтет нужным. Позвольте мне добавить, что мои книги — весьма горький плод для молодой девицы Вашего возраста. Когда Вы будете замужем и Вам придется жить своим умом, читайте меня. И желаю Вам, чтобы мои книги, какими бы жестокими они ни казались, подарили Вам хотя бы любовь к правде и немного знания жизни.

Преданный Вам.

ЖЮЛЮ ТРУБА

Медан, 1 сентября 1879 г.

Милостивый государь!

Это я обязан перед Вами извиниться, что вовремя не поблагодарил Вас за присылку «Парижских хроник».

Я часто живу в деревне, и у меня дома, в Париже, все книги, какие приходят, лежат навалом. Недавно, когда я доставал из этой груды «Хроники», к моему удивлению и досаде, из книги выпала Ваша визитная карточка; а я-то думал, что это от издателя! И тогда я, правда уже поздно, заговорил о книге, чтобы сказать Вам спасибо.

Теперь, после Вашего милого письма, я снова Ваш должник. Нам не так уж трудно понять друг друга. Дело не в том, чтобы сказать в критической статье абсолютно все; нужно сказать правду, а правда не требует грубой и бесполезной болтовни. К тому же всегда можно предположить, что анатомируемый объект уже много лет покойник и что ни он сам, ни его близкие не могут на Вас пожаловаться. Тут все — вопрос такта. Фигура Сент-Бева не дает мне покоя; к несчастью, у меня нет необходимых материалов, а кроме того, — я критик-воитель и сам прокладываю себе дорогу, поскольку больше некому ее проложить. Иначе говоря, моя трудная работа состоит не в этом, и я не располагаю временем, которого потребовало бы изучение документов, — вот чем объясняется поверхность моих статей, испеченных на скорую руку в разгар битвы, из тактических соображений, во имя победы. Кто нам нужен — это критик, который занимался бы только критикой, и занимался бы со страстью.

Еще раз благодарю Вас, милостивый государь.

Преданный Вам.

ГОСПОЖЕ ШАРПАНТЬЕ

Медан, 22 ноября 1879 г.

Сударыня!

Мне нужна справка для «Нана». Не будете ли Вы так любезны дать мне ее?

Устраивают ли бал в высшем свете, если вопрос о браке решен, и когда? В день подписания брачного контракта или в день венчания в церкви? Я предпочел бы день венчания. И хотел бы, чтобы бал состоялся в гостиной Мюффа. Ну а если бал решительно невозможен, могу ли я заставить его устроить званый вечер? Теперь другое: если это будет вечером, после подписания брачного контракта, каков должен быть наряд новобрачной? А если это будет после венчания, должен ли я к концу бала отправить новобрачных в положенное свадебное путешествие?

Меня так травят, что я не смею больше рисковать ни одной мелочью. Я только что спорил с моей женой по поводу всех вопросов, которые Вам задал, и избираю Вас арбитром. Сообщите мне побольше подробностей, по возможности точных; я никому не скажу, что Вы были моей сотрудницей по «Нана».

Горячий Вам привет и тысяча благодарностей от нас обоих.

ГЮСТАВУ ФЛОБЕРУ

Медан, 14 декабря 1879 г.

Дорогой друг!

Я счастлив, что доставил Вам маленькое удовольствие. Все же моя статья очень незначительна,[124] — так, кое-какие замечания по ходу мысли.

Ваше письмо прибыло ко мне в деревню, где я кончаю «Нана». Я вернусь в Париж только 15 января, потому что прежде хочу разделаться со всей работой. Вы не можете себе представить, сколько горестей причинил мне, да и причиняет мой роман. Чем дальше, тем все труднее. Я проделываю, в особенности над уже отпечатанными главами, адову работу, чтобы выправить фразы, которые мне не нравятся, а не нравятся мне все до одной. Ведь правда, Вы не захотите меня огорчить, не будете читать «Нана» в газете; она там ужасна, я сам ее не узнаю. Вам должно быть знакомо это чувство, я сейчас в той полосе, когда сам себе становишься противен. И все же думаю, что написал книгу если не хорошую, то, по крайней мере, любопытную. Отдельное издание выйдет в свет в конце января. Вы мне скажете совершенно откровенно Ваше мнение.

Как! Вы не будете с нами и нынешней зимой? Вы меня огорчаете. А я-то рассчитывал Вас видеть у себя самое позднее в феврале! С тех пор как Вас здесь нет, все мы потеряли связь друг с другом. Ну что же, мы Вас навестим с большим удовольствием. Это зависит только от Вас. Напишите нам, назначьте число, когда будет для Вас удобно и когда мы сможем отправиться в путь, так, чтобы Вам не помешать. Уговорились, да? Вот и все, я живу здесь в полном одиночестве. От Гонкура и Тургенева — никаких вестей. С Доде обменялся несколькими письмами, он как будто доволен успехом своих «Королей в изгнании». Сейчас же после «Нана» я ринусь в драму — одну или две, вот вам!

Одевайтесь потеплее, трудитесь в поте лица своего и создайте нам шедевр. Обнимаю Вас.

1880

© Перевод Л. Щетинина

АНРИ СЕАРУ

Медан, 9 мая 1880 г.

Дорогой Сеар!

Я раздавлен горем. Пришла телеграмма от Мопассана: умер Флобер. Написал сейчас Мопассану, чтобы он немедленно сообщил мне, когда похороны, по боюсь, что он уже уехал в Круассе. Вы в Париже, так постарайтесь все узнать и сразу же напишите мне.

Да, друг мой, всем нам следовало бы убраться из этого мира, и чем скорее, тем лучше. В самом деле, кругом одна тоска, и не для чего жить.

ФРАНСИСУ МАНЬЯРУ

Медан, 5 сентября 1880 г.

Дорогой господин Маньяр!

Не будете ли Вы столь любезны оказать мне дружескую услугу и опубликовать в «Фигаро» прилагаемое мое письмо г-ну Лаффиту, главному редактору «Вольтера»? Этот престранный господин напал на меня, что называется, с тыла, в газете, которую я же помог основать, а теперь дошел до того, что отказывает мне в праве ответить на его нападки и попрощаться с моими читателями. Сегодня утром он объявил, что не будет печатать моего письма, но готов на него ответить, если я его опубликую где-нибудь в другом месте.

Подумайте только, какая остроумная выдумка, а главное, какая порядочность! Меня г-н Лаффит не напечатает, но будет мне отвечать. Он решил не допускать на страницы газеты аргументацию своего противника, чтобы торжествовать над изуродованными цитатами. Посмотрим все же, осмелится ли г-н Лаффит прибегнуть к этому трюку, которому есть одно совершенно определенное название на всех языках. Я ставлю перед ним вопрос ребром: если он человек порядочный, то обязан напечатать мое письмо полностью!

Сперва я было подумал добиться опубликования моего ответа в судебном порядке. Но, по правде говоря, происшедшее начинает казаться мне ничего не стоящей чепухой, и мне уже самому немного совестно, что я так близко принял все это к сердцу. Но теперь — конец. У меня есть дела поважнее, нежели возня с этим г-ном Лаффитом. Он волен печатать или не печатать, отвечать или не отвечать — для меня он больше не существует.

Заранее от души благодарю Вас за гостеприимство в Вашей газете. Преданный Вам собрат по перу.

Вот письмо г-ну Лаффиту от Эмиля Золя.

Медан, 4 сентября 1880 г.

Милостивый государь!

Вчера я успел лишь послать Вам по телеграфу свой отказ сотрудничать в газете. Но мне не по душе оставлять без ответа вашу столь странную и неожиданную статью.

Когда «Жиль Блаз» урезает мое обозрение от 31 августа, не обозначив даже точками опущенные места, и выкраивает из него панегирик себе, — это еще я могу понять и извинить до некоторой степени. Но когда Вы с некоей целью, которую я сейчас назову, делаете вид, будто верите, что я выступил в защиту «Жиль Блаза», дело приобретает весьма забавный оборот. К счастью, Ваши читатели прочли мою статью, и у них, надеюсь, достаточно здравого смысла и доброжелательства, чтобы усмотреть в ней лишь негодование честного писателя против лицемерных ухищрений прессы.

Но наша с Вами ссора произошла не из-за этого, не так ли? Оставим случай с «Жиль Блазом» и давайте обратимся к другому моему обозрению, а именно к тому, что посвящено нашим политическим деятелям и откуда Вы прежде всего привели отрывки. Вы выдали себя, милостивый государь, с головой. Друзья Ваши — не мои друзья. Действительно, за Вами стоит весь литературный сброд, который ныне занимается дележом Франции. И я прекрасно понимаю, что эти друзья и диктовали Вам вчерашнюю статью. Особенную роль среди них играет один субъект, чье единственное превосходство состоит в том, что он сам себе подписал смертный приговор. Посредственный сочинитель, коего никто не читает, посредственный депутат, ни разу не раскрывший рта, посредственный полицейский, от которого Республика не дождалась еще ни одной ценной услуги, — словом, безнадежная посредственность, человек, приобретший прочную репутацию никчемного. Итак, Вы сделали выбор между Вашими политическими друзьями и мною. Ну что ж, это естественно. Только было бы гораздо честнее сказать об этом без обиняков и не поливая меня грязью.

При этом Вы добавляете, что я всегда пользовался в «Вольтере» свободой. Как же! Едва только Вы сели в кресло редактора, как в первой же моей статье изъяли строчки, которые будто бы задевали Республику. Я написал Вам, что если впредь Вы позволите себе переставить хотя бы одну запятую, то я уйду из газеты. Тогда, смекнув, что я Вам еще нужен, Вы смирились. Итак, я был в «Вольтере» на привилегированном положении и вместе с тем в полной изоляции; без громких слов, в одиночку я вел свою борьбу, отнюдь не стремясь втянуть в нее Вас, но и не желая принимать на себя ответственность за то, что печаталось рядом с моими статьями. Именно так я и понимал всегда газетное дело.

И еще об одном, милостивый государь. Когда редактор расходится во мнениях с кем-либо из своих сотрудников, то он обычно, прежде чем пойти на разрыв, старается с ним объясниться. В таком духе должны строиться взаимоотношения между людьми воспитанными. Но что сказать о редакторе, который, не перемолвившись ни словом со своим сотрудником, даже ни разу перед тем не попросив его смягчить полемический тон, вдруг с шумом обрушивается на него на страницах газеты, которая принадлежит им обоим, и превращает в скандал внутренний вопрос, который следовало упорядочить деловым образом. Очевидно, этому редактору совершенно неведомо, как надо вести себя с писателями, и ему явно не хватает того, что я назвал бы литераторской учтивостью. Я предлагаю Вам, — а при необходимости и потребую, — незамедлительно, лучше всего завтра же, опубликовать настоящее письмо в «Вольтере». Пускай хоть так я выступлю напоследок в газете, одним из основателей которой я был и которая заменила другую газету, где я в течение трех лет вел кампанию, вызвавшую возмущение у Вас и у Ваших друзей.

Ж.-КАМИЛЮ ШЕНЬО

Медан, 5 ноября 1880 г.

Милостивый государь!

С неподдельным интересом прочел Ваше длинное письмо и хочу, чтобы Вы знали, какое удовольствие Вы мне доставили, споря со мной.

Разумеется, Вы меня не переубедили. На мой взгляд, деизм Гюго и его краснобайство оказали на мое поколение самое пагубное влияние. В наши дни единственная надежная опора во всем — это опыт и наблюдение. Поэтому я подожду, пока лирические бредни не будут оправданы бесспорными фактами. Одного боюсь — ждать придется слишком долго.

Примите, милостивый государь, уверения в моем дружеском к Вам расположении.

1881

© Перевод К. Долинин и А. Косс

ЖАНУ БЕРНАРУ

Медан, 19 января 1881 г.

Дорогой собрат по перу!

Весьма польщен высокой честью, которую Вы оказали мне Вашей просьбой набросать несколько строк для первого номера «Виктора Гюго».[125]

Шлю самые сердечные приветствия молодому поколению нашей литературы, о котором Вы пишете. Желаю ему войти в зрелый возраст сильным и правдолюбивым. Что же касается Виктора Гюго, чье славное имя Вы избрали знаменем, то он был и, бесспорно, останется величайшим и гениальнейшим лирическим поэтом во всей французской литературе. Я всегда это утверждал и сейчас душевно рад возможности повторить то же самое. Ни в одной литературе не сыщется поэта ему под стать.

С глубокой признательностью, искренне преданный Вам собрат по перу.

РЕДАКТОРУ ЖУРНАЛА «НЭН ЖОН»[126]

28 марта 1881 г.

Милостивый государь!

Я ни в коем случае не приду на свидание, которое Вы мне назначили на будущую среду подле могилы Стендаля, так как менее всего желаю, чтобы на другой день все газеты обвинили меня в намерении похитить прах великого психолога с целью использовать оный в виде рекламы.

Я решительно против всякого рода публичных манифестаций. На мой взгляд, для того чтобы беречь и прославлять память наших учителей, нам, литераторам, достаточно пера.

Благодарю Вас за дружеские чувства, искренне Ваш.

ПОЛЮ АЛЕКСИСУ

Медан, 30 апреля 1881 г.

Дорогой друг!

Я хотел доставить Вам приятную неожиданность и послал в «Фигаро» для номера, который должен выйти в понедельник, статью о Вас и о Мопассане. Маньяр вернул мне эту статью, заявив, что оба вы пока еще не выказали себя настолько талантливыми, чтобы красоваться на первой странице «Фигаро». За кулисами, надо полагать, скрываются «наши тонкие ценители».

Вначале я намеревался стукнуть кулаком по столу, но затем решил, что благоразумнее пойти на компромисс. И посему вместо статьи, которая порадовала бы Вас, Вы прочтете в понедельник одно мое древнее творение, на скорую руку подогнанное под нынешние обстоятельства. Но статью о Вас я сохранил, так как надеюсь все-таки переубедить Маньяра и всучить ему эту статью через несколько недель.

Проза ваша в «Ле Клерон» производит очень благоприятное впечатление. Бесконечно вам признателен.

Ваш.

АНРИ СЕАРУ

Гран-Кан, 21 августа 1881 г.

Дорогой Сеар!

Благодарю за телеграмму. Статью закончил только-только, она как будто недурна. Я правильно сделал, что переждал, получилось забавнее.

Здоровье жены никак не установится, ей то лучше, то хуже. Все же я не утратил надежды на то, что она поправится, и намерен торчать здесь как можно дольше. Однако, если и впредь будет так холодно, мы, может статься, числу к 15 сентября вернемся в Медан.

Работа моя по-прежнему двигается ровно. Решительно с этим романом все дело в точности и четкости. Никаких фиоритур, ни следа лирических излияний. Он не доставляет мне пламенных восторгов, но возиться с ним занятно, точно с механизмом, состоящим из множества колесиков, работу которых нужно отрегулировать самым тщательным образом. Меня занимает такой вопрос: вот тебе кажется, что ты — человек с темпераментом; так ли уж разумно душить его или хотя бы сдерживать? Если какая-нибудь из моих книг и останется жить, то наверняка самая темпераментная. Впрочем, нельзя же вечно петь на один лад, нужно пробовать работать по-всякому… Вообще-то я зря к себе придираюсь, потому что, повторяю, я очень доволен «Накипью»; я называю ее своим «Воспитанием чувств».

Вы тоже, надеюсь, трудитесь плодотворно? Жду Вашего романа с великим нетерпением. Кстати сказать, «Жизнь поневоле» мне нравится не больше, чем «Отверженная жизнь».

Кланяйтесь от нас Вашему семейству, искренне Вам преданный.

1882

© Перевод А. Цигус

ДЕ СИОНУ

Медан, 9 февраля 1882 г.

Уважаемый господин редактор!

Сегодня, в четверг, после полудня я сумел достать в своем захолустье только «Голуа» и с горестным недоумением прочитал отчет о судебных прениях по моему делу.

Оставим в стороне раз и навсегда достопочтенного г-на Дюверди. Он меня не знает, как и я не знаю его; мы с ним никогда не будем знать друг друга — это в порядке вещей. Но сейчас против меня выступает другое лицо, г-н Русс, адвокат и академик. И тут дело принимает оскорбительный для меня характер, с чем я никак не могу примириться. Поскольку нет судебной инстанции, куда можно было бы апеллировать по такому поводу, мне приходится самому дать оценку всему происходящему.

Вы обратили внимание, какие замечательные люди предъявляют мне иск? Мой адвокат с чрезвычайным тактом, — за что я ему весьма признателен, — превознес моих противников до небес. Он пустил в ход все мыслимые формулы вежливости: г-н Дюверди — умнейший и симпатичнейший человек; г-н Русс — личность, преисполненная всяческих достоинств, в некотором роде исключительная. И только я оказался бог знает кем. Меня честят на чем свет стоит, подвергают сомнению даже мою порядочность. Будь я убийцей, обо мне и то отзывались бы с большей снисходительностью. Г-н Русс, поначалу державший себя как человек вежливый, постепенно вошел в раж и облил меня грязью с головы до ног.

Итак, вот какой оборот приняло дело. По простоте душевной я использовал в своем романе фамилию Дюверди, не причинив этим ее обладателю ни малейшего ущерба; я не совершил даже проступка, который преследовался бы законом. А когда я не отступил перед угрозой судебного процесса, считая нужным решить этот вопрос кардинально, является адвокат и без всякого повода обрушивается на все, созданное мною за пятнадцать лет, выставляет меня на посмешище перед публикой, чернит и поносит меня, — только для того, чтоб выкарабкаться из обреченного на провал дела. И меня же обвиняют в намерении причинить зло ближнему своему! Меня же упрекают в неуважении к чужому достоинству! И это называется правосудием!

Поведение г-на Русса объясняется просто. Он понял, что почва ускользает у него из-под ног; вопрос о правонарушении отпал, в чем он сам вынужден был сознаться, и ему осталось лишь укрыться за выдумкой, которая поистине была бы поразительной новинкой в юриспруденции: что, дескать, одни фамилии могут быть использованы писателями, другие — нет. И вот, сознательно отставив принципиальный вопрос, он накинулся на меня лично; все дело свелось к моей персоне; я оказался не то выше, не то ниже закона, понимайте, как хотите. Г-н Русс заявил, что некоторые привилегированные авторы, такие, как гг. Сандо и Фейе, его коллеги по Академии, вправе брать фамилии для своих героев из действительной жизни, в то время как я, поступая точно так же, совершаю тем самым тягчайшее преступление. Одним словом, благодаря ловкой подтасовке на скамье подсудимых оказались мои произведения.

Дело, что называется, шито белыми нитками. Нет ничего проще, успех обеспечен. Ни «Западня», ни «Нана» не имеют никакого отношения к процессу, тем не менее их сюда притягивают за волосы. Все, что я высказывал за последние пятнадцать лет в пылу литературной борьбы, недобросовестно обращается против меня. Подхватываются гадости, распространяемые на мой счет продажной прессой, повторяются ходячие сплетни. Заходят еще дальше, стараются натравить на меня буржуазию, вбивают в голову стоящим у власти буржуа такую мыслишку: «Вы разрешили сказать правду о народе, о проститутках; что ж, теперь вы разрешите сказать правду и о вас самих?» И самое гнусное, — используют трибуну суда, чтобы восстановить против меня судейское сословие; уверяют, что я намерен выставить в черном свете своего Дюверди, ибо он «мало того что буржуа, но еще и юрист». Можно ли удивляться, что дело, представленное подобным образом, задевает судей за живое, что они считают себя оскорбленными?

Обратимся к нравственной стороне романа, поскольку на этом необычном процессе суд вершится не над чем иным, как над моими якобы безнравственными произведениями.

Я думал, что иду во Дворец правосудия лишь уточнить правовой вопрос; но не тут-то было; происходит неожиданный поворот, и меня стараются убедить, будто я писатель, которого тянет на грязь. Поскольку адвокат г-на Дюверди не может предъявить обвинения в том, что его клиенту нанесен хотя бы малейший ущерб, поскольку до сих пор у персонажа, чье имя он просит меня изменить, он не сумел обнаружить ни одной черты, способной задеть самолюбие даже в высшей степени обидчивого человека, он обрушивается на все произведение в целом. И как он это делает, боже правый!

Во-первых, он не удосужился прочесть и тех глав романа, которые уже опубликованы. Ему сделали кое-какие выписки, обвели красным карандашом отдельные абзацы; с этим он и явился на заседание суда. В самом деле, он все путает: магазин г-жи Эдуэн у него оказывается на улице Шуазель, Октава он принимает за Трюбло, переселяет жильцов с одного этажа на другой. Судите теперь сами о его добросовестности. А что вы скажете об этой манере пользоваться выдержками? Черт возьми! Я как писатель гроша ломаного не стою, если судить обо мне по разрозненным сценам романа, забывая, что они неотделимы друг от друга, не принимая во внимание тот нравственный смысл, который я в них вкладываю.

Возьмем, например, Сатюрнена. Мэтр Русс говорит о нем: «Юный идиот, пылающий животной страстью к своей сестре». Откуда он это взял? Это ложь! В лице Сатюрнена я хотел изобразить одного из тех несчастных, которые являются париями в своих семьях и всю жизнь остаются детьми. Спросите у врачей, у специалистов об умственном развитии и сердечных переживаниях таких существ! Они расскажут о болезненных привязанностях, о смятенных чувствах. Ничто в моей книге — ни в уже опубликованных главах, ни в тех, что последуют за ними, — не дает повода для неслыханного обвинения в кровосмешении, которое так нелепо брошено мне в лицо.

Обратимся теперь к Мари Пишон. Она действительно уступает домогательствам ловеласа. Но разве моя нравственная идея, — заметьте! я говорю «нравственная», — не бросается всем в глаза? Я утверждаю, что держать девушку взаперти порой бывает опасно; это убивает личность женщины. В доказательство я могу привести множество фактов. Картина неприглядная, что и говорить!

Но каждому, кто меня знает, кто читал мои произведения, ясно, что я изобразил так Мари намеренно, чтоб сделать эпизод более убедительным и логически оправданным. Только невежественные и злые люди отрицают в моем творчестве нравственное начало и видят одни лишь постыдные расчеты спекулянта.

Дальше. Возьмем сцену с юной Анжелой и горничной Лизой. Право, здесь я решительно перестаю что-либо понимать. Как, неужели никто не помнит чудовищного процесса в Бордо: дела о няньке, которая развратила двоих детей, порученных ее заботам? В то время газеты только и писали, что об ужасной проблеме челяди. Еще совсем недавно этот вопрос оживленно обсуждали, ища путей нравственного оздоровления кухни и людской. А когда я изображаю то, что имеет сюда касательство, когда я взываю к родителям: «Берегитесь, вы считаете, что девушка в безопасности, если она не выходит из дому, но и дома ее может развратить прислуга», — меня уподобляют маркизу де Саду! Смеются, что ли, надо мной в конце концов? Имею я право или нет заниматься социальными проблемами, глядя им прямо в лицо и подходя к ним так, как мне кажется правильным?

Уж не должен ли я принести извинения за сцену с дядюшкой Башеларом и его племянницами, где я хотел показать жадность к деньгам в неимущих семьях? Не должен ли я комментировать каждую страницу романа, прибавляя: «Вы думаете, я копаюсь в грязи для собственного удовольствия? Нет, я указываю на язвы, бичую порок!» Не должен ли я беспрестанно кричать о своих намерениях, открещиваться от двусмысленностей, которые мне приписывает похотливое воображение моих противников? Я не могу больше опубликовать в газете ни одного романа; чуть ли не со второго фельетона меня начинают убеждать, что я не только дурак, но еще и негодяй. Подождали бы, пока роман выйдет полностью!

Правда, мне не привыкать к такой борьбе. Пусть безмозглые газетчики паразитируют на мне, как иные насекомые на плодовом дереве, пусть с неистовым лаем прыгают вокруг меня шавки низвергнутого властителя, чье падение я предсказал, — это, в сущности, не имеет большого значения. Но когда г-н Русс, адвокат да еще член Академии, человек, с мнением которого, как говорят, считаются во Дворце правосудия, повторяет от своего имени клевету, распространяемую моими литературными противниками, игра принимает опасный оборот. И тут уж я предъявляю обвинение в диффамации. Что можно сказать об адвокате, который читает на заседании суда выхваченные наугад, исковерканные отрывки, не объясняя, ни почему, ни зачем оказались они в моем произведении, и злостно истолковывает все, содержащееся в них, просто как мерзости, доставляющие мне удовольствие в силу извращенности моей натуры? Я считаю такое поведение г-на Русса недостойным.

Да, недостойным. Возможно, для адвоката все средства хороши. Клиента, чье дело обречено на провал, приходится спасать любыми средствами, не гнушаясь и клеветой. Однако если г-н Русс-адвокат не обязан щепетильничать с моей персоной даже в той малой мере, чтобы только придерживаться истины, то г-н Русс-академик, можно сказать, почти коллега, обязан обходиться со мной с должным уважением, как с честным тружеником, всю жизнь посвятившим литературе. Я могу ошибаться — мне не хотелось бы затевать здесь литературную дискуссию. Но кто осмелится не отдать должное моему трудолюбию и чистоте намерений?

Я говорил уже, нет такого суда, где я мог бы потребовать удовлетворения за оскорбительные нападки г-на Русса. Он, который ведет тяжбу из-за мнимого ущерба, будто бы причиненного г-ну Дюверди, нанес мне действительный ущерб, не поддающийся какой-либо оценке. Впрочем, нет, такой суд есть, и его приговор будет окончательным. Я говорю о наших потомках. Свободные от предвзятых суждений, они решат, кто же я на самом деле: грязный писака или просто жертва клеветника. Речь г-на Русса прозвучала как вызов, брошенный мне в лицо. Что ж, я принимаю его. Я опубликую эту речь и распространю ее. Она должна сохраниться. Г-н Русс осмелился упомянуть о процессе по поводу «Госпожи Бовари»: неужели он не знает, что обвинительное слово г-на Пинара, откуда он, видимо, и почерпнул свои суждения о современной литературе, давно превратилось в предмет всеобщих насмешек?

Довольно. У меня просто душа требовала оценить по достоинству неблаговидный выпад г-на Русса, академика, против писателя. Мне хотелось также категорически заявить о положительном нравственном содержании моих произведений, столь неожиданным образом поставленном под сомнение и вообще не подлежащем компетенции гражданского суда.

Итак, подведем итоги. Ни одна страница, ни одна строчка романа «Накипь» не были написаны мной без определенной нравственной цели. Без сомнения, это жестокое, но в еще большей степени нравственное произведение в подлинном, философском значении этого слова. Оно едва начинает выходить в свет, а его уже искажают, читая судьям отрывки из него вполголоса, словно нечто непристойное!

Я протестую со всей силой негодования, на какую может быть способен писатель, я призываю в свидетели свою литературную репутацию, завоеванную доблестно, благородными средствами, репутацию, которой не признают разве только глупцы. Еще раз говорю, — это низость, недостойная образованного человека; такое поведение выходит за рамки дозволенных средств защиты, особенно когда защищающейся стороне никто не наносил вреда. Я ничего не сделал дурного ни г-ну Руссу, ни его подзащитному, почему же он позволяет себе так третировать меня?

Что касается прочего, то есть правовой стороны дела, вопрос будет улажен; здесь я всецело полагаюсь на благоразумие судей. Мой адвокат, г-н Даврийе дез Эссар, обосновал свои выводы с таким талантом и такой логикой, что наверняка убедил всех.

Искренне Ваш.

ДЕ СИОНУ

Медан, 14 февраля 1882 г.

Господин издатель!

Итак, суд вынес решение. Достопочтенный г-н Дюверди исчезнет со страниц моей книги, и мы заменим его г-ном Труаз-Этуаль[127]. Я остановился на этой фамилии в надежде, что она встречается не слишком часто. Однако, если существует старинный род, который гордится ею, умоляю его представителей без промедления обратиться ко мне со своими претензиями.

По-видимому, в решении гражданского суда первой инстанции бездна юридической премудрости. Я в этих делах профан.

Следует ли отсюда, что претензии г-на Дюверди не подлежали бы удовлетворению, если бы литературный персонаж, носящий его фамилию, являл собой счастливое сочетание всех добродетелей, а также всех качеств личности героической? Следует ли отсюда, что я совершил преступление, сделав Дюверди советником апелляционного суда, в то время как настоящий Дюверди — адвокат того же суда? Следует ли отсюда, наконец, что автор «Западни» и «Нана» стоит вне закона, как заявил академик Русс? Все эти вопросы остались открытыми, поскольку в мотивировке есть лазейки для всевозможных толкований. В общем, задали нам судейские головоломку, ничего не скажешь!

Друзья настойчиво советуют мне подать апелляцию. Они считают, что это внесет какую-то ясность. Но я и пальцем не шевельну. И вот почему.

Я слишком одинок. Хватит с меня и того, что достопочтенный г-н Русс представил меня перед судом как писателя, от которого обществу следовало бы избавиться. Смешанный с грязью своими недоброжелателями, осыпанный бранью газетенок г-на Гамбетты, которые стремятся, понося меня, бросить тень на политическое направление «Голуа», я считаю, что было бы крайне глупо разыгрывать долее роль литературного Дон-Кихота. Я хотел уточнить правовой вопрос; в ответ меня только что не придушили. Короче, с меня достаточно.

Конечно, вопрос остается открытым. Хотелось бы, чтобы романисты, к которым суд более благосклонен, г-н Сандо или г-н Фейе, например, вновь поставили его в ближайшие дни. Ибо в настоящий момент эти писатели — единственная надежда современной литературы, преследуемой судебными приставами.

Искренне Ваш.

ИВАНУ ТУРГЕНЕВУ

Медан, 25 октября 1882 г.

Дорогой друг!

Ваше письмо меня чрезвычайно обрадовало: мне говорили, что здоровье Ваше лучше, теперь эта добрая весть подтвердилась. Раз двадцать я собирался навестить Вас, но боязнь Вас утомить и, надо признаться, напряженный ритм жизни помешали мне осуществить это намерение. Словом, как только Вы снова переселитесь в Париж, я зайду пожать Вам руку и поболтать.

Предложение из России[128] приводит меня в восторг. Копию рукописи я смогу вручить заблаговременно, это меня нисколько не затруднит. Только дело не терпит отлагательства, потому что с 10 декабря роман начнет печататься в «Жиль Блазе». Лучше всего сейчас же послать того человека за рукописью; пусть сядет на двухчасовой поезд с вокзала Сен-Лазар, сойдет на станции Вилен, а там любой покажет дорогу на Медан. Главное, не терять времени.

Только я очень просил бы вас с первой же почтой сообщить, какую максимальную сумму я могу запросить. Вам лучше моего известно положение дел; напишите мне, пожалуйста, сколько могут заплатить.

Моя жена и я желаем Вам доброго здоровья и всякого благополучия.

Преданный вам.

1883

© Перевод Л. Щетинина

АНРИ СЕАРУ

Беноде, 4 сентября 1883 г.

Спасибо, друг мой, за то, что Вы догадались прислать мне телеграмму о смерти нашего славного Тургенева. Но что я могу поделать? Отсюда мне трудно выехать немедленно, да и прибыл бы я, наверно, слишком поздно. В Буживале я не знаю ни души, ни родственников, ни друзей покойного, чтобы хоть послать письмо с выражением соболезнования. Сейчас подумал было написать несколько прощальных слов и отправить их в «Фигаро» или в «Жиль Блаз», но боюсь, что подобное публичное прощание будет ложно истолковано. Я сильно сожалею о том, что в такое время не сотрудничаю постоянно в какой-нибудь газете. Тогда выглядело бы вполне естественным, что я изливаю свою душу на ее страницах.

Как я уже вам сообщил по телеграфу, думаю, что мне следует подождать. Случай, без сомнения, представится, и тогда я расскажу, как я любил Тургенева и как я ему благодарен за его добрые услуги в России. Мне кажется, он питал ко мне теплое чувство, я теряю друга, и утрата эта огромна.

Сердечно ваш.

ГЮСТАВУ ЖЕФФРУА

Медан, 10 ноября 1883 г.

Дорогой собрат по перу!

Вы единственный, кто осмелился сказать в печати об оскорблении, нанесенном словесности. Этот чудовищный бронзовый Дюма — просто стыд для Парижа наших дней. Спасибо Вам за статью, от нее мне стало легче на душе. Надо будет еще посчитаться за эту оплеуху всем нам. Чувствую, что я, во всяком случае, но смолчу.[129]

И как Вы опять-таки правы в своей статье о проституции! Критика невежественна и недобросовестна. Ее волнует, как Вы метко выразились, лишь «оправдание порока». Если бы у нас набрался хотя бы десяток людей Вам под стать по идеям и по мужеству! Сколько было бы тогда совершено полезных дел.

Еще раз спасибо. Преданный Вам.

ПОЛЮ БУРЖЕ

Медан, 25 ноября 1883 г.

Дорогой Бурже!

Я еще только дочитываю Вашу книгу[130] и прошу меня извинить за эту невольную проволочку, так как я ужасно спешил закончить свой роман и пьесу для Амбигю.[131]

Вы написали очень своеобразные и интересные критические очерки. У нас с Вами, видно, мозги устроены по-разному, ибо моя натура взыскует чего-то более материального и телесного. Однако мне это не помешало насладиться Вашими критическими вариациями, удивительными порой по своему узору и почти болезненно изысканными. Пожалуй, Вы сами не менее интересный объект для анализа, чем те писатели, которых Вы ему подвергли. Только такой беспокойный век, как наш, мог породить подобную утонченность суждения и обостренность восприятий.

Когда-нибудь мы с Вами встретимся и побеседуем подробнее. А сейчас я хочу от души поблагодарить Вас и дружески пожать Вам руку. Мы ждем от Вас образцовой критики, ясной и точной; нам так нужен кто-нибудь, способный стать нашим маяком!

Сердечно преданный Вам.

АНТУАНУ ГИЛЬМЕ

Медан, 30 декабря 1883 г.

Дорогой Гильме!

Посылаю свой ответ наудачу. Мне необходимо было укрыться здесь, чтобы найти время для ответа на ту лавину писем, которая обрушилась мне на голову.

Увы, я думаю, что Вам не удастся посмотреть «Накипь». Успех был огромный, но буржуа дуются, а это те самые буржуа, что платят денежки. Пьеса совершенно не делает сборов. Эта публика отказывается раскошеливаться, не желает слушать неприятные для себя вещи, что, впрочем, естественно. Выходит, на сей раз мы старались лишь почета ради. А впрочем, я доволен.

Надеюсь, что Вы и все Ваши в добром здравии. Жду Вашего возвращения, тогда уж наговоримся вволю. В Париж мы вернемся только 8-го.

Поздравляю Вас с супругой и Жанну с Новым годом; моя жена передает всем горячий привет. Итак, до скорой встречи, не правда ли?

Искренне Ваш.

1884

© Перевод Е. Зворыкина

ЭДУАРДУ РОДУ

Париж, 16 марта 1884 г.

Спасибо, дорогой друг, за Вашу прекрасную статью в «Фанфулле»,[132] которую я прочел еще раньше, чем получил помер от Вас. Будь я честолюбив, меня очень порадовали бы те похвалы, которые Вы мне там расточаете, и все же, окажись Вы здесь, мне бы очень хотелось поспорить с Вами относительно Вашей оценки Лазара. Меньше всего на свете я думал сделать из него метафизика, верного последователя Шопенгауэра, — во Франции таких не водится. Наоборот, я говорю, что Лазар «плохо переварил» эту доктрину, что он порожден теми пессимистическими идеями, которые имеют у нас хождение. Я взял самый обыкновенный тип человека — почему Вы обязательно хотите сказать, что я выбрал исключение и придумал немецкого философа, который Вам по вкусу? Впрочем, об этом мы еще с Вами побеседуем.

Ваша статья, повторяю, от этого не меньше понравилась мне, и еще раз — спасибо. В следующем месяце мы будем не в Париже, а в Медане, — приезжайте, если вам позволит время. Я собрал все материалы для социалистического романа и с конца недели заберусь в деревню работать. — В остальном все по-старому. Я дал ваш адрес Гюисмансу, он скоро вышлет Вам «Наоборот». Остальные Ваши друзья живут хорошо, но, как мне кажется, работают без большого увлечения. А Вы должны приехать к нам с прекрасным романом, потому что Вы сейчас спокойны и свободны.

Моя жена скоро напишет Вашей супруге, а пока мы шлем ей лучшие пожелания.

Желаю Вам, дорогой друг, приятной поездки в Англию и успешной работы. Сердечно Вас приветствуем.

Пришлите мне в следующем месяце Ваш новый адрес.

АБРАГАМУ ДРЕЙФУСУ

Апрель 1884 г.

Дорогой собрат по перу!

Вы спрашиваете меня, как я пишу пьесы. Увы, мне легче рассказать Вам, как я их не пишу.

Вы заметили, что редко кто из писателей в наше время рискует писать для сцены. А дело в том, что театр отталкивает наше поколение — поколение свободных художников — своей кухней, вечными рогатками, отталкивает тем, что ему нужен немедленный шумный успех, тем, что автору приходится терпеть целую армию сотрудников — от исполнителей главной роли до суфлера. Насколько же мы независимее, когда пишем романы! И вот почему, даже когда нас охватывает острая сценическая лихорадка, мы предпочитаем лечиться от нее воздержанием и сохранить безраздельную власть над своими произведениями. В театре от нас требуется слишком большая покорность.

Прибавьте еще к этому вот что: я впрягся в работу над серией романов, которая потребует двадцати пяти лет моей жизни. Театр — это развлечение, которое я, наверно, смогу себе позволить только в глубокой старости.

Впрочем, если бы я и разрешил себе заняться театром, то постарался бы мастерить пьесы менее искусно, чем их в наше время мастерят. В литературе истина всегда обратно пропорциональна искусному построению. Я хочу сказать следующее: нередко мольеровские комедии построены весьма приблизительно, зато Скриб изготовляет парижский товар высшей марки.

Сердечно ваш.

ОГЮСТУ БАРРО

Медан, 18 апреля 1884 г.

Милостивый государь и уважаемый собрат по перу!

Ваше письмо пришло в мое отсутствие, когда я снова уехал в деревню, — извините, что не ответил вам раньше.

Вы просите меня написать предисловие,[133] но вот в чем беда: после некоторых неприятностей, кои мне пришлось пережить, я дал себе клятву никогда не писать никаких предисловий. Будьте же гордым, как учил великий Флобер! Шагайте самостоятельно — без поддержки старших. Верьте мне, когда Вас представляют читателю, произнося по большей части фальшивые фразы, ни к чему хорошему это не приводит. Начиная свою жизнь в литературе, найдите в себе мужество опираться только на самого себя.

Верьте, я говорю это как друг и опытный человек. Если Вам не суждено стать ничем — для чего Вам вставать под мое знамя? Если Вам суждено занять свое место в литературе — зачем Вам приклеивать себе на спину мой ярлык, который рано или поздно начнет Вам мешать?

Подумайте над этим, позднее Вы мне будете благодарны.

Сердечно ваш.

ЭДМОНУ ГОНКУРУ

Медан, 24 апреля 1884 г.

Сердечно благодарю Вас, милый друг, за то, что Вы так любезно прислали мне Вашу «Шери».[134] Вы уже знаете, что и при чтении в газете я получил от нее большое удовольствие. Только что перечитал ее всю подряд и оценил еще больше. Да, нам нужны и размах и единство, какие есть в этой книге. По-моему, из всех четырех Ваших романов «Шери» самый лаконичный, самый проникновенный, да и самый новаторский, — в нем Вы лучше всего утвердили и Ваш метод, и Ваше искусство.

Прибавлю, что Ваше предисловие меня взволновало. В нем есть и прекрасная гордость писателя, и высокие человеческие чувства. Удивляюсь, как это Вас за него не поносят еще больше.

Все мы с Вами, Все мы благодарим Вас и желаем Вам мужества.

Любящий Вас.

ЖОРЖУ РЕНАРУ

Медан, 10 мая 1884 г.

Милостивый государь!

Только сегодня один приятель прислал мне Вашу статью «Современный натурализм»; хочу сказать Вам, что я прочел ее с большим интересом. Несомненно, во Франции это первая работа о натурализме, отличающаяся такой непредвзятостью и логичностью. В Австрии, Германии, России, Италии опубликовано немало трудов такого рода. Но у нас, повторяю, я не читал еще ни одного исследования, в котором сочетались бы такая добросовестность и такая строгость мысли.

Я согласен с Вами почти во всем. У меня только одно возражение: Вы преувеличиваете нашу приверженность низкому, грубому, простонародному. Скажем, у меня — всего два романа о народе, а десять — о буржуазии, мелкой и крупной. В данном случае Вы приняли на веру легенду, которой нам приходится расплачиваться за наш шумный успех; кое-кто за этим успехом уже ничего не видит в наших произведениях. На самом же деле мы исследовали в нашем творчестве все без исключения слои общества, правда, с точки зрения физиологической.

И еще: я не могу безоговорочно принять Ваши выводы. Мы никогда не лишали человека того, что Вы называете идеалом, и нет надобности возвращать его к этому. К тому же мне было бы больше по душе, если бы Вы заменили слово «идеал» словом «гипотеза», которое является его научным эквивалентом. Конечно, я ожидаю неизбежной реакции в литературе, но она, вероятно, будет вызвана скорее нашей стилистикой, чем самим нашим методом. В наших сочинениях будет окончательно побежден романтизм, тогда как натурализм упростится и смягчится. Это окажется не столько реакцией, сколько умиротворением, распространением метода. Я всегда это предсказывал. Может быть, это самое хотели сказать и Вы, но я был смущен «идеалом», который появился на последней странице как некая юношеская мечта, опровергающая и суждения, вынесенные Вами же о нашем веке, и свойственную Вам во всем прочем научную строгость.

Спасибо, милостивый государь и уважаемый собрат, за большое удовольствие, которое Вы мне доставили, и не сомневайтесь в моей искренней преданности.

1885

© Перевод К. Долинин и А. Косс

ЖОРЖУ МОНТОРГЕЙ

Париж, 8 марта 1885 г.

Спешу выразить Вам мою живейшую признательность, милостивый государь и уважаемый собрат по перу, за Вашу прекрасную и глубоко благожелательную статью о «Жерминале».

Мне было чрезвычайно отрадно убедиться, что мой вопль о сострадании к обездоленным дошел до Вашего сердца. Быть может, теперь наконец во мне перестанут видеть народоненавистника. Дескать, настоящий социалист — не тот, кто показывает нищету, фатальную неизбежность физического и нравственного вырождения народа, кто описывает ужас каждодневной пытки голодом! Наши народолюбы — просто мечтатели, они не ушли ни на шаг дальше гуманистических бредней сорок восьмого года. Если народ так хорош, так совершенен, к чему хлопотать об улучшении его участи? Нет, он внизу, на самом дне, он прозябает в невежестве и в грязи, и наш долг — сделать все возможное, чтобы извлечь его оттуда.

Еще раз спасибо.

Сердечно Ваш.

ЖЮЛЮ ЛЕМЕТРУ

14 марта 1885 г.

Я готов принять Ваше определение: «пессимистическая эпопея человеческой бестиальности» — при условии, что мы договоримся о значении слова «бестиальность». Для Вас человек — это мозг, и только; для меня же — весь организм в целом. Вы отрываете человека от природы; я же не мыслю его вне земли, из которой он выходит и в которую возвращается. По-вашему, душа заключена в человеке; по-моему же, она растворена во всем, — как в человеке, так и вне его: в животном, которому он кровный брат, в растении, в камне. И, добавлю к этому, я совершенно уверен, что не обделил ни один орган за счет другого, не исключая и мозг. Мои герои мыслят ровно столько, сколько им пристало мыслить, сколько мыслят обычные люди в повседневной жизни. Весь спор, стало быть, происходит оттого, что Вы придаете спиритуалистический смысл пресловутой психологии, которую я хотел показать как психологию души, обретшей место в беспредельном мире, ставшей самой жизнью и проявляющей себя в любом движении вещества. Сугубо философский спор! Зачем же тогда эти постоянные упреки в вульгарности? Сознаюсь, только это меня и задело. А все она, пресловутая психология: раз я плохой психолог, значит, писатель вульгарный.

АНРИ СЕАРУ

Париж, 22 марта 1885 г.

Дорогой друг, статью Вашу я читал и перечитывал. В ней есть чрезвычайно тонкие наблюдения; однако боюсь, что из дружеских чувств ко мне Вы меня перехвалили. Скажите честно, положа руку на сердце: Вы и в самом деле так высоко ставите «Жерминаль»? Что-то не верится. То, что это не так, читается между строк Вашей статьи; я бы, пожалуй, предпочел более откровенный разговор. Полагаю, Вы настолько расположены ко мне, что знаете: если в первый момент я не выношу, чтобы мне противоречили, то все же я достаточно трезво отношусь к своему делу, чтобы рассудком воспринять любую критику.

Итак, если бы мне дано было поспорить с Вами, я бы обратился прежде всего к двум положениям Вашей статьи. Первое — это, как Вы говорите, условность персонажей, неподвижность фигур — каждая как бы застыла в одной позе. Так ли уж это справедливо в отношении «Жерминаля»? Не думаю. Дело в том, что этот роман — гигантская фреска. Каждая глава, каждая клетка этой композиции оказалась настолько тесной, что все пришлось подать в уменьшенном виде. Отсюда и происходит постоянное упрощение характеров. Как, впрочем, и в других моих романах, второстепенные персонажи обозначены здесь одной чертой. Что ж, это мой обычный прием, — Вам-то, надеюсь, он хорошо известен, и в замешательство он приводит лишь тех незадачливых критиков, которые вот уже двадцать лет читают мои книги, но видят в них не то, что написано. Однако посмотрите на главных героев романа — у каждого своя линия развития: пролетарский мозг Этьена понемногу наполняется социалистическими идеями; ожесточение безысходности толкает старуху Маэ от былого смирения к бунту, а Катерина скатывается все ниже и ниже по наклонной плоскости, пока не достигает предельных глубин страдания. Мне казалось, что в таком монументальном произведении, как мой роман, линии главных героев будут четко выделяться на фоне толпы и тем самым достаточно выразят мой замысел.

Кстати, позвольте Вам заметить, что я не очень понял одно высказанное Вами сожаление: Вы пишете, что мне вообще не следовало давать обособленных персонажей, а надо было писать только толпу. Признаться, я не вижу, как это можно было бы осуществить. Ведь я хотел показать именно взаимодействие и взаимовлияние отдельной личности и толпы. Как же я мог обойтись без отдельной личности?

Второе замечание касается моего поэтического темперамента, свойственной мне тяги к преувеличению. Вам-то это давно известно. Не в пример прочим, Вы не удивляетесь, обнаружив во мне поэта. Мне бы только хотелось, чтобы Вы подробнее разобрали механизм моего восприятия. Да, я преувеличиваю, но иначе, чем это делает Бальзак, равно как Бальзак преувеличивает иначе, чем Гюго. И в этом все дело: творческая манера заключена в особенностях зрения. Все мы лжем, кто больше, кто меньше; но каков механизм и каков скрытый смысл нашей Лжи? Так вот, что касается меня, — хотя, может быть, я и заблуждаюсь, — то моя ложь, думается мне, не отступает от столбовой дороги правды. Мне свойственна гипертрофия выхваченной из жизни детали; я заношусь в небеса, отталкиваясь от трамплина непосредственного наблюдения. Единым взмахом крыл жизненная правда взмывает ввысь и становится символом. На этот предмет можно было бы многое написать, и я желал бы, чтобы Вы когда-нибудь вплотную занялись изучением моего метода.

Не разделяю Вашей веры в то, что «Жерминаль» будет иметь большой успех. То, что творится вокруг этой книги, меня смущает и тревожит. Боюсь, что она покажется публике утомительной. Единственная моя отрада в том, что друзья мои, чьи ряды, увы, неуклонно редеют, отдают должное вложенному мною в нее огромному труду. И потому Ваша статья доставила мне живейшую радость; от всего сердца благодарю Вас за нее. В мои годы, среди неустанных трудов, находишь утешение уже не в том, чтобы привлечь к себе бессмысленный взор толпы, а в том, чтобы не упасть в глазах тех немногих, кто тебя любит и помнит.

Спасибо.

Сердечно Ваш.

ЭДУАРДУ РОДУ

Париж, 27 марта 1885 г.

Милейший Род, спасибо за Вашу весьма лестную для меня заметку о «Жерминале». Вы чрезвычайно добры ко мне. Однако я хочу вступиться за моих Энбо. Как Вы не поняли, что этот заурядный адюльтер понадобился мне лишь для того, чтобы ввести сцену, где хриплый стон личной боли, который издает г-н Энбо, звучал бы на фоне грозного рева толпы, в котором рвется наружу боль целого класса? По-видимому, я недостаточно ясно выразил свою мысль: мне представлялось необходимым поставить над извечной несправедливостью классов извечную муку страстей.

Еще раз спасибо. Ваш…

ФРАНСИСУ МАНЬЯРУ

4 апреля 1885 г.

Любезный господин Маньяр!

Прежде всего — спасибо «Фигаро» за дружеские отзывы о «Жерминале». Благодаря Вашим стараниям Золя-художнику не приходится сетовать на судьбу: на его долю пришлось много больше похвал, чем он заслужил. Однако Золя-протоколист, смиренный собиратель фактов, глубоко уязвлен тем, что с самого момента выхода книги в свет достоверность его наблюдений непрерывно ставится под сомнение. И, вполне сознавая бесплодность подобных дискуссий, я не могу не заявить, что решительно настаиваю на достоверности картины шахтерской жизни, изображенной мною в романе.

Не далее как сегодня утром я читал статью Анри Дюамеля, который бранит меня за то, что я вывел в романе женщину, работающую в шахте. Однако он же сам пишет, что до 1874 года такие случаи имели место во Франции, равно как они имеют место и по сию пору в Бельгии. А если так, то почему я не мог использовать жизненный факт для нужд моей драмы, тем более что действие романа развертывается в 1866–1869 годах? Правда, г-н Дюамель утверждает, будто «Жерминаль» описывает на самом деле не прошлое, а настоящее, будто изображенная мною стачка — это стачка, разразившаяся в прошлом году в Анзене. Но это глубочайшее заблуждение: у меня ясно написано, что я изобразил в обобщенном виде кровавые события, омрачившие последние годы Империи, в частности, стачки, случившиеся около 1869 года в Обене и Ла-Рикамари. Чтобы убедиться, достаточно перелистать газеты той поры. Впрочем, поскольку г-н Дюамель не оспаривает самого факта, что в 1868 году двести женщин еще спускались в шахты, мне кажется, я, во всяком случае, имел право опустить туда одну женщину в 1866-м.

То же можно сказать и о заработной плате. Ведь действие происходит в последние годы Империи, да еще во время промышленного кризиса. Я утверждаю, что тогда шахтерам платили именно столько, сколько сказано в романе, и тому у меня есть точные доказательства, которые я не привожу здесь лишь за недостатком места.

И, наконец, — пресловутое обвинение в том, что я изобразил шахтеров как скопище пьяниц и развратников. Г-н Дюамель защищает опрятность жилищ и чистоту нравов в шахтерских поселках. Что ж, я могу лишь отослать его к моей книге. Там ясно сказано, что за редкими исключениями шахтерские дома содержались с типично фламандской опрятностью. Вот что можно ответить на упрек, будто я сгустил краски и изобразил шахтеров намного грязнее, чем они есть.

Что же касается ужасающей скученности и испорченности нравов, проистекающей из самих условий существования, то я сказал то, что сказал, а именно, что из десяти девиц шесть выходили замуж за своих любовников, лишь став матерями; кроме того, я сказал, что в половине случаев, когда в дом брали постояльца, «нахлебника», семья в конце концов превращалась в супружество втроем. Такова правда, которую я утверждал и продолжаю утверждать. И пусть мои критики не пытаются опровергнуть ее сентиментальными разглагольствованиями — пусть лучше почитают статистику да поездят по шахтам: тогда можно будет судить, так ли уж я очернил действительность.

Увы, я еще приукрасил ее. День, когда мы решимся сказать себе всю правду об окружающей нас нищете — о тех страданиях и о том нравственном падении, которые она с собой несет, — этот день будет началом ее конца. Меня обвиняют в том, что я дал волю своему разнузданному воображению и преднамеренно оболгал людей, чья участь исторгла у меня слезы. Любое из обвинений я могу опровергнуть фактами. Зачем бы я стал клеветать на обездоленных? Единственное, к чему я стремился, это показать их такими, какими их делает наше общество, и тем вызвать такой взрыв сострадания, пробудить такую жажду справедливости, чтобы Франция перестала наконец уступать домогательствам кучки честолюбивых политиканов и позаботилась о здоровье и благосостоянии своих сыновей и дочерей.

Искренне Ваш.

ГЮСТАВУ ЖЕФФРУА

Медан, 22 июля 1885 г.

Вы очень любезны, дорогой собрат, и я хочу выразить Вам искреннюю признательность за Вашу великолепную статью обо мне. Именно благодаря такой критике, как Ваша, дружественной и проницательной, читатели получат верное представление о моих книгах — ведь несмотря на то, что о них исписаны горы бумаги, в широкой публике обо мне все еще ходят легенды.

Вы, думается мне, правы в том отношении, что главное в моих романах — это моя особая философия бытия. Моя заслуга в том, что я указал на место человека среди прочих тварей, ибо он тоже порождение земли и до сих пор подвластен всякому воздействию окружающего мира; в самом же человеке я указал на место мозга среди прочих органов, так как убежден, что мысль представляет собой всего лишь одну из функций материи. Пресловутая «психология» есть лишь некая отвлеченность; в лучшем случае — узкая область человеческой психики.

Огромнейшее Вам спасибо за то, что Вы показали все это в моем творчестве. Меня очень тронули теплота и сердечность, которые я ощутил между строк в обеих Ваших статьях. Еще раз примите мою глубокую благодарность.

Искренне Ваш.

АНРИ СЕАРУ

Медан, 11 ноября 1885 г.

Спасибо, дружище! Сегодня утром я получил газеты, которые Вы мне послали; мне, право, совестно, что я Вам причинил столько хлопот.

В исходе этой кампании у меня не было и тени сомнения. Но я доведу дело до конца, и когда палата проголосует за сохранение цензуры, я самым решительным образом дам понять, что не желаю иметь ничего общего с французской литературой. Какая позорная трусость! Больше всего меня возмущает то, что я остался в одиночестве. Если не считать верного Жеффруа, старину Алексиса и еще двух-трех испытанных бойцов, — ни от кого ни единого слова поддержки, ни у кого не достало чувства солидарности и мужества, чтобы вступиться за меня. Жалкие трусы, все до единого! Даже наши так называемые друзья!

А Вы еще толкуете об упразднении министерства изящных искусств! Да ведь стоит нам заикнуться об этом, как все наши собратья по перу тут же кинутся лизать пятки секретарям и столоначальникам!

Что до меня, то от всей этой гнусности меня тянет писать шедевры. Я чувствую себя великолепно и работаю как одержимый. — Спасибо Вам, еще раз спасибо. Когда Вам станет совсем уж тошно месить парижскую грязь, приезжайте к нам — просто так, без предупреждения.

Сердечно Ваш.

ЖАНУ ВОЛЬДЕРУ,

издателю брюссельской газеты «Пепль»

Медан, 15 ноября 1885 г.

Милостивый государь!

Берите «Жерминаль» и печатайте его в Вашей газете. Я не возьму с Вас ничего, потому что Вы бедны и потому что Вы защищаете обездоленных. Искренне Ваш.

ИЗДАТЕЛЮ ОДНОГО ЖУРНАЛА

Медан, декабрь 1885 г.

Глубокоуважаемый собрат по перу!

Вы собираетесь печатать мой «Жерминаль» и просите у меня несколько строк предисловия для Ваших читателей, скромных провинциальных тружеников. Я понимаю, Вас не может не беспокоить убийственная репутация, которая закрепилась за моим романом после переполоха, поднятого цензурой, и Вы хотите, чтобы я рассеял страхи, публично подтвердив, что в мои намерения не входило поднять Францию на баррикады.

Что же, Вы можете не тревожиться, я готов повторить то, что уже говорил: «Жерминаль» — произведение, которое зовет к состраданию, а не к революции. Я желал лишь одного: крикнуть счастливым хозяевам жизни, тем, кто властвует в этом мире: «Остановитесь, загляните в недра земли, посмотрите на этих отверженных, чей удел — труд и страдание. Быть может, еще не поздно предотвратить роковую катастрофу. Поспешите же отыскать путь к справедливости, не то берегитесь: земля разверзнется и все племена погибнут в одном из самых чудовищных катаклизмов, какие знала история».

Я сошел в преисподнюю труда — и ничего не утаил, ни вырождения обитателей этого мира, ни пороков, вызванных нищетой и скученностью человеческого стада; я сделал это, потому что картина должна быть полной, со всеми ужасами и мерзостями, чтобы люди содрогнулись, видя, какое тяжкое существование влачат эти парии. Возможно, роман мой — не для девиц, но его должны прочесть в каждой семье! Я обращаюсь ко всем, кто трудится: прочтите эту книгу, и когда вы сами возвысите голос, призывая к состраданию и справедливости, моя миссия будет выполнена.

Да, призыв к состраданию, призыв к справедливости — вот единственная цель, которую я ставил перед собой. Если земля не перестанет сотрясаться у нас под ногами, если завтра мир омрачат катастрофы, предсказанные мною, — значит, я не был услышан и понят.

Искренне Ваш.

1886

© Перевод С. Сомова

АЛЬФОНСУ ДОДЕ

Париж, 27 апреля 1886 г.

Значит, дорогой друг, я становлюсь жестоким, сам того не замечая, ибо постскриптум Вашего письма совершенно меня ошеломил. Что же такое я мог сказать? Совершенно не помню.

Выходит, мне непозволительно свободно говорить о том самом Дрюмоне, который столько раз писал обо мне в тоне несдержанном и непристойном. Он Ваш друг, это мне известно, а разве я Вам не друг? Однако я пока еще не настолько забылся, чтобы при Вас обвинять его в том, что он «копается в отхожих местах».

Но есть нечто более важное: растущее отчуждение, невозможность высказаться друг перед другом, не причинив взаимной обиды, расхождение во мнениях и оценках, которое все более разделяет нас. Ваше письмо глубоко меня огорчило, ибо оно лишний раз свидетельствует о смертельной болезни, от которой гибнет наше «трио».

Передайте г-же Доде наше соболезнование и примите выражения наших дружеских чувств к вам обоим.

ВАН САНТЕН КОЛЬФУ (Отрывок)

Июнь 1886 г.

…Я все еще сижу над планом моего будущего романа «Земля» и начну писать его не ранее чем недели через две. Этот роман страшит меня самого, ибо при всей своей простоте он будет более других насыщен материалом. Я хочу вывести в нем наших крестьян, отразить их историю, нравы и ту роль, которую они играют в обществе; хочу заняться вопросом социальной природы собственности; хочу показать, куда мы идем в условиях нынешнего серьезного кризиса сельского хозяйства. За какое исследование я теперь ни берусь, я неизменно наталкиваюсь на социализм. Мне хочется в «Земле» сделать для крестьян то же, что в «Жерминале» я сделал для рабочих. К тому же я намерен остаться художником, писателем, сложить волнующую поэму о земле — поэму, в которой будут времена года, полевые работы, люди, животные, словом, деревня во всей полноте. Это пока все, что я могу Вам сказать, не пускаясь в более подробные разъяснения, сейчас слишком затруднительные для меня. Скажите, что я возымел дерзость изобразить в моей книге всю жизнь крестьян: их труд, любовь, политические и религиозные воззрения, их прошлое, настоящее и будущее — и будете правы. Хватит ли мне сил своротить такую глыбу? Что бы там ни было, попытаюсь…

ВАН САНТЕН КОЛЬФУ (Отрывок)

29 июля 1886 г.

…Моя работа над романом «Земля» в полном разгаре. Но это настоящая каторга, не рассчитываю закончить книгу раньше марта и сомневаюсь, стану ли печатать ее фельетонами. Впрочем, все еще неясно. Законченные главы, на мой взгляд, недурны, но сама тема меня захлестывает, ей нет предела. Ведь я хочу охватить все стороны французской деревни: нравы, чувства, религию, политические воззрения, патриотизм и т. д. и т. п. Так что мне остается только уйти в это с головой, что я и делаю; ни на что более меня не хватает…

1887

© Перевод С. Рошаль

Л.-П. ЛАФОРЕ, редактору «Голуа»

25 февраля 1887 г.

Любезный собрат по перу!

Вы хотите знать, что я думаю по поводу высказываний театральной критики о пьесе, которую мой друг Бузнах сделал на основе «Чрева Парижа». Я думаю, что Бузнах может только горячо благодарить всех этих господ, потому что, за некоторыми исключениями, все они повторяли одно и то же: говорили, что пьеса любопытна, что шестая картина проникнута берущим за душу пафосом, что одного блестящего исполнения было бы довольно, чтобы привлечь публику, — словом, они уверены, что пьесе надолго обеспечен успех.

Если Бузнах не был бы доволен, это значило бы, что он очень привередлив. И мне приятно знать, что он доволен.

А теперь, быть может, Вам любопытно узнать, как я отношусь к тому, что говорилось критиками о моей личной позиции в этом деле. Так вот, я чувствую, что в те времена, когда я писал длинные полемические статьи, я очень плохо объяснился или же меня очень плохо читали, раз люди думают, будто в театре я хочу видеть картины обыденной жизни без внутренней связи, что я пренебрегаю действием и слишком большое значение придаю декорациям.

Я не сторонник литературы, в которой ничего не происходит, — ни в романе, ни в драме; наоборот, я за любовь, за действие и за бунт; а декорации, по-моему, — это только среда, которая дополняет и объясняет характер действующего лица.

Должен добавить, что в отношении народной драмы я более покладист, тут у меня, я бы сказал, оппортунистические идеи; было бы слишком долго излагать их сейчас. Но я могу только улыбаться, когда в связи с шестой картиной «Чрева Парижа» вспоминают добрую старую мелодраму.

Я тоже считал мелодрамой лирические эпопеи Виктора Гюго. Я был и прав и неправ. Отнюдь не вечные движения сердца, не вечные радости и вечные горести человеческие нужно порицать в мелодраме, но глупость формы и средств выражения.

Еще одно слово: г-н Анри де Лапоммере и некоторые другие лица удивляются, подшучивают, негодуют на меня за то, что я позволяю Бузнаху делать пьесы из моих романов!

Господи боже мой! Да если им так важно аплодировать мне одному или одного меня освистать, это дело можно уладить, У. меня уже шесть лет в ящике письменного стола лежит пьеса «Рене», которую ни один парижский театр не хотел ставить. Стоит г-ну Анри де Лапоммере, человеку, весьма влиятельному, попросить, чтобы ее где-нибудь приняли,[135] и он получит меня одного, без соавтора.

Искренне Ваш, дорогой собрат.

ЭДМОНУ ГОНКУРУ

Париж, 11 марта 1887 г.

Дорогой друг!

Только что перечитал Ваш «Дневник», вышедший отдельным изданием,[136] и мне очень хочется сказать Вам, насколько книга эта выигрывает, когда ее читаешь всю сразу, а не кусками. Выигрывает до такой степени, что мне даже показалось, будто Вы кое-что добавили, причем лучшее из написанного.

Тут есть глубокие, есть и прелестные места. Это целая жизнь художника, произведение, не имеющее, по-видимому, себе равных. Наверное, было бы лучше, если бы Вы могли представить «Дневник» весь сразу: легче было бы увидеть, как богато и разнообразно его содержание. Это с точки зрения широкого читателя. Для нас же, писателей-современников, в нем заключен добрый кусок истории нашей литературной мысли.

Сердечно Ваш.

ЭМИЛЮ ВЕРЕЛЛЕНУ

25 мая 1887 г.

Быть может, существует только одна форма братства, братство несчастья. Милосердие — всеобщий язык, его понимают и на нем говорят все. Нациям, которые воюют, надо противопоставить нации, которые сочувствуют и помогают друг другу. Пусть разразится ураган и вздуются все реки Европы, пусть рушатся дома и гибнут их обитатели — Вы увидите, Европа станет перед лицом бедствия лишь большой любящей семьей.

Ж.-К. ГЮИСМАНСУ

Медан, 21 августа 1887 г.

Спасибо за Ваше доброе письмо, дорогой Гюисманс. Я сразу узнал Рони по педантичной запутанности фразы, а Боннетен, конечно, только помог книге выйти в свет. Все это и смешно и непристойно. Вам известно, как философски отношусь я к брани. Чем больше я живу, тем сильнее жажду безвестности и одиночества. В общем, в четверг я закончил «Землю» и счастлив, что бросил еще одну книжицу в этот лягушатник. Плохо ли, хорошо ли, но она туда упадет, а остальное меня не касается. Другая на очереди!

В конце августа мы едем в Руайян, где проведем целый месяц. Какой Вы милый, что пообещали навестить нас в октябре! Постарайтесь отложить Ваш отпуск до 15-го. К этому времени мы уже наверняка будем дома. Впрочем, я Вам напишу.

Моя жена шлет Вам сердечный привет, примите уверения в наших самых дружеских чувствах.

ОКТАВУ МИРБО

Руайян, 23 сентября 1887 г.

Любезный собрат!

Прочел Вашу статью о «Земле» и хочу, чтобы Вы знали, что я не таю против Вас никакого зла. Скажу Вам даже, что Ваше неблагоприятное мнение для меня не совсем неожиданно: в Вас есть чуточка мистицизма, из-за которого Вы и не могли бы принять мое представление о крестьянине; я ведь старался увидеть его таким, каков он есть в настоящее время, а Вы требуете, чтобы на него смотрели глазами средневековых авторов. Но Вы говорите то, что думаете, очень прямо и очень вежливо. Это хорошо, благодарю Вас.

Все же позвольте мне поупорствовать в защиту моего произведения. Я решительно настаиваю на том, что я наполовину прав. Всякий может швырнуть мне в лицо «своего» крестьянина. С какой же стати только мой оказывается фальшивым? Поверьте, я так же, как и все вы, обращался к первоисточникам.

Помните, какой прием был оказан «Западне» и какой крутой поворот последовал за этим? Надеюсь, то же приключится и с «Землей». Обстоятельства тут одинаковые, быть может, я с удовольствием когда-нибудь займусь их анализом.

Преданный и благодарный Вам, несмотря ни на что.

ЭДМОНУ ГОНКУРУ

Медан, 29 октября 1887 г.

Дорогой Гонкур!

Я кончаю второй том Вашего «Дневника», мне хотелось прочесть его здесь без помех; и вот я взволнован этой хорошей книгой. Вы показали целую драму, подлинную жизнь писателя, это находит прямой путь к моему сердцу.

Ваше описание обедов у Маньи дает множество очень интересных фактов. Затем меня поразила величественная фигура принцессы Матильды, которую Вы лепите незаметно, фраза за фразой. Но в особенности захватили меня последние страницы, где рассказывается об «Анриетте Марешаль», — об этой голгофе, через которую проходит всякий писатель-художник, соприкоснувшийся с театром. Мы все пережили эти муки.

Вот благородная книга, освещающая всю литературу своего времени! Я еще больше люблю Вас за нее: я вспомнил, как Вы с братом читали мне неизданные страницы «Госпожи Жервезе», — сколько лет утекло с той поры! — и от всего сердца жму Вашу руку.

Ж. ВАН САНТЕН КОЛЬФУ

Медан, 30 октября 1887 г.

Только что вернулся в Медан после двухмесячного отсутствия и спешу Вам ответить. Я провел шесть очаровательных недель в Руайяне, но в Париже меня ожидало много неприятностей, помимо литературных дел, и это немного испортило мои каникулы. Но такова жизнь.

Если «Земля» не вышла до сих пор и выйдет только 15 ноября, это просто потому, что том не готов. Мной овладела величайшая лень, я затягиваю правку, которую привык делать в газетных оттисках, и корректурные листы до сих пор лежат у меня на письменном столе.

С другой стороны, я ничего не имел против того, чтобы все немного успокоилось, прежде чем выйдет книга. Мне никогда не приходило в голову писать предисловие. Моя книга будет защищаться сама, и если ей суждено победить, она победит. Я ею доволен и думаю, что в общественном мнении произойдет поворот в ее пользу.

Нет, кроме разговоров с Ксо и Валеттом, я ничего газетам не сообщал. Но какое ужасающее количество статей появилось! И до чего они глупы! А я будто железный и никогда не был так спокоен и так весел, как во время этой дурацкой шумихи.

АЛЬФОНСУ ДОДЕ

Париж, 19 ноября 1887 г.

Никогда, дорогой Доде, никогда я не думал, что Вы знали об этом удивительнейшем «Манифесте пяти»![137] Первые слова мои были о том, что ни Вы, ни Гонкур не имели представления об этом великом предприятии и что статья камнем свалилась Вам на голову. Это я и втолковывал репортерам, без всякой задней мысли, просто потому, что я в этом убежден. Меня огорчает, что Вы увидели здесь скрытое обвинение с моей стороны. Поразительнее всего, что из жертвы Вы меня превратили в преступника и вместо дружеской поддержки чуть не порвали со мной. Признайтесь, что это уже чересчур.

А я на Вас ничуть не сердился. Я отлично знаю, как писался манифест, над этим можно только посмеяться. Но все же Ваше письмо, дорогой Доде, доставило мне живейшую радость, — ведь оно кладет конец недоразумению, от которого уже были в восторге наши враги.

Сердечный привет г-же Доде и Вам.

ЭДМОНУ ЛЕПЕЛЛЕТЬЕ

Париж, 27 ноября 1887 г.

Дорогой Лепеллетье!

Премного благодарен Вам за статью, которая доставила мне большое удовольствие; в ней видно понимание, и, по крайней мере, она содержит объяснение моей книги. Но как много есть такого, на что я хотел бы Вам возразить как другу: существуют и виноградные лозы на границе провинции Бос, и великолепные виноградники в Монтиньи, вблизи которых я расположил город Ронь. Все названия, употребленные мною, за исключением Ронь, — босские. Неверно, что усталость помеха Венере: спросите-ка об этом у физиологов. Если Вы думаете, что крестьяне занимаются любовью только по воскресеньям и понедельникам, я Вам скажу: отправляйтесь в деревню и посмотрите сами. Политическая борьба в деревнях отнюдь не так жестока и ведется не так открыто, как Вы думаете: там действуют при помощи тайных махинаций. Мои Шарли срисованы с натуры; значит, как раз они-то, а также и Иисус Христос, выдумка автора. Разве по иронической интонации Вы не поняли, что я насмехаюсь?

Верно, что роман и так уж слишком подробен, а одновременно все-таки в нем многого недостает. Желание вместить в книгу все на свете опасно, тем более что всего все равно не вместишь. Впрочем, это касается заднего плана, потому что передний план составляют только Фуаны, Франсуаза и Лиза — земля, любовь, деньги.

Еще раз благодарю, сердечно Ваш.

1888

© Перевод С. Рошаль

Ж. ВАН САНТЕН КОЛЬФУ

22 января 1888 г.

…Если Вы поищете на генеалогическом древе героиню моего нового романа «Мечта», Вы ее не найдете; это дичок, который я к нему привил… Таким образом, дело пойдет о новом отростке «Ругон-Маккаров», который пересажен в мистическую среду и благодаря специальному уходу окажется видоизмененным. Это научный опыт; но вот что составит любопытную особенность произведения: его можно дать в любые руки, даже в руки молодой девушке. Это поэма любви, но любви насквозь целомудренной, любви под сенью старого романского собора.

………………………………………

Вы знаете, что в последнем томе серии, который я оставил для «Доктора Паскаля», герой должен расширить это древо и установить его окончательно. Вот почему я не испытывал никаких угрызений совести, слегка изменив ту ссылку на него, которую в спешке дал в начале «Страницы любви». В конце серии я дополню генеалогическое древо. В расчете на это я и создал Анжелику. Надеюсь, мне простят эти поправки, тем более что во всем остальном я чрезвычайно строго придерживался моего первоначального плана…

Ж. ВАН САНТЕН КОЛЬФУ (Отрывки)

5 марта 1888 г.

……………………………………………

Тот же туман в моих воспоминаниях по поводу Вашего вопроса о «Нана». Быть может, сказать, что гниющее тело Нана — это агонизирующая Франция времен Второй империи — значит уж слишком увлечься символикой. Но, видимо, я хотел чего-то в этом роде…

……………………………………………

Как я Вам благодарен за присланный Вами интересный перевод! Г-н Альбердинг Тим недавно вместе со своим очерком прислал мне письмо. Но, не зная голландского, я и не подозревал, что в этой статье содержатся столь преувеличенные похвалы по моему адресу. Поверьте, я не со всеми согласен. Тем не менее я глубоко тронут, так как чувствую искренность его восторгов. Вы не могли бы доставить мне большего удовольствия, чем если бы перевели для меня эти преисполненные симпатии страницы. Еще раз, еще раз благодарю! Когда чувствуешь вокруг себя столько врагов, так приятно знать, что у тебя есть друзья!..

Что сказать Вам о самом произведении? Я над ним работаю, я тщательно его отделываю, и оно меня мучает, потому что требует огромного количества документов. Боюсь, что оно получится немного прямолинейным и банальным, но я хотел банальности сюжета, потому что все достоинства романа должны заключаться в том, как он будет сделан.

Меня часто упрекали, что я не интересуюсь потусторонним, вот почему я решил в моем цикле «Ругон-Маккары» отвести место «Мечте». Много лет назад я задумал написать книгу, подобную «Проступку аббата Муре», чтобы этот последний роман не стоял особняком в цикле. И оставил пустое место для этюда о потустороннем. В моей голове все замыслы маршируют единым строем, и мне трудно определить время возникновения каждого из них. Они остаются неясными для меня самого вплоть до начала работы. Но будьте уверены, что тут не бывает ничего неожиданного. «Мечта» появилась в свой час, так же как и другие эпизоды.

ЭДМОНУ ГОНКУРУ

21 апреля 1888 г.

Дорогой друг, сегодня вечером, вопреки моему решительному возражению, Шатле ставит «Жерминаль».[138] Я не пойду в театр; я отказался от своей доли билетов на премьеру и сожалею, что не могу прислать Вам билет в кресла, который я для Вас предназначал.

Сердечно Ваш.

Ж. ВАН САНТЕН КОЛЬФУ

Медан, 25 мая 1888 г.

Поскольку на этот раз мой роман развертывается всецело в воображении,[139] среду для него я полностью выдумал. Бомон-при-Храме — чистейшая фантазия, он сфабрикован из отдельных элементов Куси-ле-Шато, но возведенного в ранг епископской резиденции. Точно так же и развалины замка Куси послужили мне для описания развалин моего замка Откэр. А что касается собора, то он построен, как того требует мой сюжет, по образу и подобию наших французских соборов. Было бы слишком долго Вам объяснять, как я решил остановиться на той среде, в которой я разместил своих героев. Все это тщательно изучено и вместе с тем произвольно, и никто никогда не узнает, скольких хлопот мне стоило, — хоть мне и помогал один из моих друзей, архитектор, — описать один только дом Юберов, дом XV века, почти неизмененный. Словом, эта среда — голая выдумка и истинная правда одновременно. С подробностями в вышивальном искусстве у меня тоже было много забот. К счастью, я нашел книгу «Искусство вышивальщика» Сент-Обена, изданную в прошлом веке; это была для меня драгоценная помощница. Точно так же я долгие дни до изнеможения читал «Золотую легенду»…

ЭДМОНУ ГОНКУРУ

Медан, 26 мая 1888 г.

Дорогой друг!

Извините меня, что так замешкался с ответом и не поблагодарил Вас за третий том Вашего «Дневника», Заваленный работой, в суете утомительного переезда, я ничего не успевал, только вчера вечером смог закончить Вашу книгу.

Этот третий том тем более меня интересовал, что я сам во многом участвовал. В нем удивительная жизненность, несравненная сила и яркость в передаче чувства. Последние страницы будут жить как самый выразительный крик скорби и нежности во всей нашей современной литературе.

Благодарю за эту прекрасную книгу.

Ваш любящий.

Ж. ВАН САНТЕН КОЛЬФУ

7 июля 1888 г.

…Что касается изучения мест, которые мне предстоит описывать, то я делаю так. Чаще всего я выдумываю нужную мне деревушку, сохраняя при этом соседние города такими, какие они есть на самом деле. Это дает больше свободы моим героям. Так я и сделал в «Земле». Ронь выдуман мной, я воспользовался для него одной деревней Ромильи-ан-Бос, чуть изменив ее. В мае 1886 года я отправился за необходимыми сведениями на две недели в Шатоден и Клуа. Обычно двух недель мне хватает: я люблю короткое и живое впечатление. Однако иногда в ходе работы я возвращаюсь, чтобы снова повидать нужные мне места. Моя жена, как всегда, сопровождала меня. Мы ночевали в Шатодене и Шартре и объездили всю местность в ландо, запряженном парой лошадей: это маленький домик на колесах! Очень удобно: ты как будто у себя дома и прекрасно себя чувствуешь…

ЭДМОНУ ГОНКУРУ

Медан, 30 июля 1888 г.

Дорогой друг!

Пишу Вам сразу по прочтении в «Голуа» Вашей статьи «Суждение Гонкура о Золя», чтобы Вы знали, что если она меня и огорчает, то отнюдь не затрагивает глубокого дружеского чувства, которое я питаю к Вам вот уже двадцать лет.

Но Вы неверно сказали, что я Вас «внезапно покинул». Припомните и восстановите факты. Если наши узы понемногу ослабевали с каждым днем, если дошло до того, что сейчас я шагаю в одиночестве, разве я этого хотел?

С другой стороны, зачем порицать меня за то, что я согласился на орденский крест,[140] когда я получил его на тех же основаниях, что и Вы? Меня к этому дружески понуждал Локруа, а Вас — принцесса Матильда; я полагаю, что если Вас не признавали после «Жермини Ласерте», то не признавали и меня после «Земли». Разве Вы не помните, что только год назад меня собирались вычеркнуть из списка писателей и упрятать в больницу? Почему орденский крест, бывший свидетельством признания для Вас, не может быть им для меня?

Наконец, будьте уверены, что если я когда-нибудь выставлю свою кандидатуру в Академию, то сделаю это на таких условиях, что мне не придется отрекаться ни от моей гордости, ни от моей независимости. Это не опошлит меня и не опорочит в глазах тех, кто больше других любил меня, напротив, ибо они поймут, чего я хотел, почему и как я этого хотел.

Очень надеюсь, дорогой друг, что мы с Вами никогда не поссоримся. Мне это было бы очень больно. Мы меньше теперь общаемся, но надо, чтобы при встрече мы всегда могли обменяться рукопожатием. Мне думается, что это и Ваше горячее желание, а что касается меня, я сделаю все, чтобы так оно и было.

Сердечно Ваш.

ЭДМОНУ ГОНКУРУ

Медан, 8 августа 1888 г.

Единственное, что волнует меня, единственное, что мне важно, дорогой Гонкур, — это чтобы между нами сохранилось согласие. Поэтому я не хочу с Вами спорить. Но только подумайте, если репортеры извращают Вашу мысль, они извращают также и мою. Я их не опровергаю, я даже соглашаюсь с ними, чтобы избежать еще большей неразберихи; но правда заключается в том, что я вовсе не ждал появления «Бессмертного»,[141] чтобы выставить свою кандидатуру в Академию; я только сказал вслух одно-единственное словечко, а оно было раздуто, и разбушевалась делая буря; все это скорее результат обстоятельств, чем моей воли. В общем, правда в том, что этот план был у меня уже давно, и теперь его преждевременно привели в действие события, в особенности мое награждение. Доде никогда не поверит этому, и все-таки это чистая правда.

А теперь, допуская, что я появлюсь в Академии, даже, может быть, через долгие годы, — почему Вы говорите, что это нас отправит на разные полюса? Когда-то Доде посвятил нас в план своего избрания в Академию, и мы оба нашли, что он прав; нам тогда в голову не приходила мысль о разрыве с ним.

Итак, я не хочу закрывать двери в будущее и, как всегда, надеюсь, что, когда исчезнут препятствия и недоразумения, которые немного нас отдалили друг от друга, мы снова окажемся рядом, рука об руку, как в былые времена.

Сердечно Ваш.

ОКТАВУ МИРБО

Медан, 9 августа 1888 г.

Ах, дорогой Мирбо, уж сколько лет мне предвещают конец, а я продолжаю жить!

Из милосердия прощаю Вам, что Вы множите ложь вокруг меня, ибо не знаете, что говорите, толкуя о вещах, Вам неизвестных.

Впрочем, я спокоен. Вы такого сорта верующий, которого легко обратить, и если когда-нибудь истина обо мне пробьет путь к Вашему сердцу, я, зная Вашу порядочность, уверен, что Вы покаетесь в своей ошибке.

Искренне Ваш, несмотря ни на что.

ЭДМОНУ ГОНКУРУ

Медан, 7 октября 1888 г.

Дорогой друг!

Возвращаясь с морского побережья, я купил в Париже Вашу новую книгу «Предисловия и литературные манифесты».[142] Я привез ее в Медан и кончаю читать.

Вы глубоко правы, что опубликовали ее, собрав эти разрозненные документы. Они восстанавливают даты и утверждают Ваше право первенства. Затем я был поражен книгой в целом — этим сводом, этим сгустком доктрин. Мне были знакомы все страницы, но я принялся их читать одну за другой со страстным удовольствием заядлого спорщика, которого не укротил даже возраст.

Сердечно Ваш.

1889

© Перевод С. Рошаль

Ж. ВАН САНТЕН КОЛЬФУ

Париж, 6 марта 1889 г.

Дорогой собрат!

Ведь я уже говорил Вам, чтобы Вы не беспокоились, когда я долго Вам не отвечаю. Если я не величайший труженик на свете, то величайший ленивец. Правда, я переживаю кризис, вероятно, — кризис пятидесятилетия; но я постараюсь, чтобы он послужил на пользу и к чести литературы. Итак, простите мне долгое молчание. Бывают недели, месяцы, когда во мне бушует буря — буря желаний и сожалений. Лучше всего тогда было бы спать!.. В общем, «Мечту» повсюду приняли хорошо, хотя и мало поняли. Впрочем, все это уже далеко позади. Нужно снова приниматься за работу…

Я знаю, когда я опубликовал «Мечту», многие утверждали, что я сделал это с целью разжалобить Академию своей горькой участью, что я этим как бы говорил: «Видите, какой я стал милый, разумный, примите меня за книгу ad hoc, которую я только что закончил». Будь это правда, я стал бы самым жалким человеком в глазах всего света и, Вы это знаете, недостойным самого себя.

1890

© Перевод С. Рошаль

ЖЮЛЮ ЛЕМЕТРУ

Париж, 9 марта 1890 г.

Я очень польщен, дорогой собрат, и чуть смущен опубликованной статьей о «Человеке-звере», так как в ней содержатся очень серьезные похвалы, даже для человека, который слывет гордецом.

Но в особенности меня восхитило то, что Вы объяснили мое произведение.

Меня терзал ужасный страх, как бы его не приняли за фантазию садиста. А теперь мне уже не страшно, Вы дали верную ноту, все будут Вам следовать.

Да, конечно, я начинаю уставать от моей серии, говорю это между нами. Но мне нужно ее кончить, не слишком заметно меняя свои приемы.

А затем я посмотрю, не слишком ли я стал стар и не слишком ли боюсь, что меня обвинят в перемене взглядов.

Искренне благодарю, дорогой собрат, примите уверения в моей сердечной преданности.

Ж. ВАН САНТЕН КОЛЬФУ

9 июля 1890 г.

…Это, конечно, будет самая сложная, самая полная из всех моих книг. Чтобы рассказать Вам ее содержание, мне пришлось бы углубиться в бесконечные подробности. Я хотел не только изучить роль денег в наши дни, но также указать, чем было богатство в прошлом и чем оно может стать в будущем. Вот откуда взялась крохотная историческая и крохотная социалистическая часть книги. Всякий раз, как я начинаю теперь какое-нибудь исследование, я наталкиваюсь на социализм. Короче говоря, в центре романа — история крупного кредитного банка: внезапное его возникновение, потом настоящее владычество золота и, наконец, крах среди грязи и крови. Я снова взял Аристида Саккара из «Добычи». Больше всего я доволен тем, что создал тип женщины, которая будет стоять в центре: ибо мне было очень трудно ввести в роман женщину. Повторяю, для меня почти невозможно яснее рассказать Вам о книге, так все здесь связано и перемешано. Она построена наподобие «Накипи»: много эпизодов, много действующих лиц, но меньше иронии, больше страсти, и я думаю, что все, вместе взятое, более прочно сколочено. Я не ополчаюсь на деньги и не защищаю их, — я показываю их как необходимую до сего дня силу, как двигатель цивилизации и прогресса…

АНРИ СЕАРУ

Медан, 4 сентября 1890 г.

Никаких угрызений совести, дружище, я и сам не поеду в Париж на возобновление постановки «Западни». Я бы хотел, чтобы пьесу придержали и попозже поставили на большой сцене; но Бузнах решил, что можно заработать немного денег на сцене в Меню-Плезир; думаю, он ошибается.

И вот я не трогаюсь с места и, без особого, впрочем, удовольствия, корплю над своим романом. Он дается мне с великим трудом, боюсь, что усилия, которых он мне стоит, даже не заслужат благодарности читателей. Положительно, деньги — неблагодарный сюжет, я подразумеваю денежные дела.

И вот, дружище, мы живем, как в пустыне, никого не видим. Однако к концу месяца я попрошу приехать супругов Брюно и Флери. Если Вы снова будете проезжать Париж — навестите нас. На улицу Брюссель мы вернемся только к 15 октября, и я работаю, как вол, чтобы к этому времени закончить восемь глав из двенадцати.

Дружеский привет от нас обоих, искренне Ваш.

АЛЬФОНСУ ДОДЕ

Париж, 6 ноября 1890 г.

Дружище, получил вчера Ваш «Порт-Тараскон»[143] и прочел его за один день. В особенности понравился мне конец: судебный процесс описан с эпической простотой, это одно из мест, которые наиболее Вам удались, настоящий взлет: преувеличение и в то же время правдивость; и последние дни Вашего Тартарена смягчили мою веселость бесконечной жалостью, неизгладимый след которой останется в моем сердце.

Хочется повидаться с Вами, пожать Вам руку, но эта негодница парижская жизнь — тут как тут и громоздит препятствие за препятствием. А для меня так важно поскорее сказать Вам, с какой радостью я читал Вашу книгу, что я надеюсь, не мешкая, отправиться к Вам и повторить, какое я испытал удовольствие.

Сердечный привет Вам, старый друг, и всем вашим.

1891

© Перевод С. Рошаль

ЭДМОНУ ГОНКУРУ

Париж, 1 марта 1891 г.

Дорогой друг, я так болен гриппом, так задыхаюсь и горю, что только вчера мог перечитать новый том Вашего «Дневника», за которым раньше я следил по газетным публикациям. Именно этот том — самый живой и интересный для нас во всей серии; Вы должны быть очень довольны, потому что Ваш памятник, мало-помалу, растет и скоро будет завершен. Одна только и есть радость в литературе — довести до конца то, что хотелось довести до конца.

Искренне Ваш.

АНДРЕ МОРЕЛЮ

Медан, 30 июня 1891 г.

Дорогой Морель, не думаю, чтобы я на самом деле сказал все, что Вы мне приписываете, но меня никогда не коробит то, что выходит из-под Вашего пера; я чувствую за Вашими фразами такую явную симпатию, что весьма тронут статьей и шлю Вам свою горячую благодарность.

Теперь стало очевидно, что меня слишком уж настойчиво заставляют хоронить натурализм. Никогда я этого не делал и с такой бездумностью не предвещал ему смерть. Но что я действительно думаю — это что приемы, внесенные мною в литературу, со мной и умрут. Что касается экспериментального метода и современной научной эволюции, то они жизнеспособны, как никогда, и я весьма сомневаюсь, чтобы писатель, который пренебрежет ими, мог создать в наше время что-либо долговечное.

С благодарностью и самыми дружескими чувствами.

Ж. ВАН САНТЕН КОЛЬФУ

Медан, 4 сентября 1891 г.

Наконец, любезный собрат, решаюсь Вам написать. Вы должны простить мне долгое молчание. У меня были всякого рода неприятности, много работы, и роман мой страшно запаздывает.

Вы просили у меня подробностей о «Разгроме». Мне, право, трудно сообщить Вам что-либо новое, ибо о моем путешествии в Седан, о моих мыслях по поводу войны, о плане книги и т. д. и т. п. сообщается во всех газетах.

Лучше объясню Вам в общих чертах, что я хочу сделать. Прежде всего рассказать правду об ужасной катастрофе, от которой чуть не погибла Франция. И уверяю Вас, что в первую минуту это отнюдь не показалось мне легким делом, потому что существуют вопиющие факты, непереносимые для нашей гордости. Но по мере того, как я погружался во всю эту мерзость, я понял, что высокий долг повелевает сказать все до конца и что теперь после огромного усилия, которое пришлось сделать нашей стране, чтобы вновь подняться на ноги, мы можем сказать все, испытывая законное удовлетворение. Я доволен и надеюсь, что читатели оценят мое беспристрастие. Ничего не скрывая, я хотел «объяснить» наши бедствия. Эта позиция показалась мне самой благородной и самой разумной. Я был бы очень рад, если бы во Франции и в Германии воздали должное великим усилиям, которые я приложил для установления истины. Я верю, что моя книга будет правдивой, справедливой, что она будет полезна Франции самой своей откровенностью.

Как всегда, я хотел охватить в книге всю войну, хотя центральный эпизод в ней — Седан. Под «всей войной» я понимаю: ожидание на границе, походы, сражения, панику, отступление, отношения крестьян с французами и с пруссаками, партизан, горожан, оккупацию с реквизицией съестных припасов и денег и, наконец, ряд важных эпизодов, имевших место в 1870 году. Вы, конечно, догадываетесь, что втиснуть все это в мой план было не просто. Я всегда, как говорится, глазами все бы съел, да желудок не позволяет. Когда я берусь за какой-нибудь сюжет, мне хочется, чтобы в нем поместился целый мир. Вот откуда мои мученья — от этой тяги к огромному, всеобъемлющему, которая никогда не бывает удовлетворена.

Я разделил роман на три части, по восемь глав в каждой; таким образом, всего в нем двадцать четыре главы. Боюсь, как бы этот том не получился еще толще, чем «Земля». Первая часть содержит первые поражения на Рейне, отступление до Шалона и поход от Реймса до Седана. Вторая часть целиком посвящена Седану, — это картина сражения, развернутая на целых двести страниц. В третьей части описывается оккупация, лазареты, личная драма, которая вплетается в эпизод партизанской борьбы, наконец, осада Парижа и в особенности пожары во время Коммуны, под кровавым небом; этим я кончу.

Что касается моих подготовительных работ, то вот они.

Я следовал своему постоянному методу: гулял в тех местах, которые буду описывать, читал все письменные документы, которых невероятно много, наконец, подолгу беседовал с авторами драмы, срок постановки которой я смог приблизить. А вот что мне больше всего послужило для «Разгрома». Когда была объявлена война, среди безработных представителей свободных профессий, среди адвокатов, молодых учителей, даже среди преподавателей университета, бывших профессоров, оставшихся без должности, были люди, очень часто высокообразованные и освобожденные от военной службы, которые добровольно шли в армию простыми солдатами. Вечером, на бивуаке, они записывали свои впечатления и приключения в маленькие записные книжки. У меня в руках побывало пять-шесть таких книжек, которые были мне письменно предложены авторами в оригинале либо в копии; одна или две из них даже были напечатаны. В этих записях меня больше всего интересовала жизнь, пережитое. Все они были похожи друг на друга. Их объединяла совершенная общность впечатлений. И вот самую суть «Разгрома» я получил из этих книжек.

1892

© Перевод С. Рошаль

Ж. ВАН САНТЕН КОЛЬФУ

Париж, 26 января 1892 г.

Благодарю Вас, любезный собрат, за быстроту, с которой Вы прислали нужную мне справку относительно формы простого солдата и капитана прусской гвардии в 1870 году. Маленькие рисунки и пояснительные заметки меня вполне удовлетворяют.

А теперь отвечу наконец на вопросы, которые Вы мне задали в начале ноября. Простите, пожалуйста, мое долгое молчание. «Осада мельницы» — рассказ, с начала до конца сочиненный мною; сначала он был опубликован на русском языке в санкт-петербургском журнале «Вестник Европы» — в то время я ежемесячно посылал туда свои материалы. Я лишь воспользовался фактами общего характера, слухи о которых носились в воздухе. Но все — среда, местность, персонажи, фабула — было придумано, причем без малейшей связи с моим будущим романом о войне 1870 года. Мне нужен был сюжет, и я выбрал этот просто потому, что военные сюжеты были тогда в чести.

Вы спрашиваете, не причинило ли мне затруднений то, что я вышел за пределы 1870 года и довел повествование в «Разгроме» до Коммуны. Но я с самого напала намеревался дойти до Коммуны, ибо Коммуну я рассматриваю как прямое следствие краха Империи и войны. Впрочем, много сказать о Коммуне я не могу. Добавлю, что действие «Доктора Паскаля», последнего романа серии — этого научного итога всей работы, будет происходить в семьдесят втором году, если не позже.

Нет, я не работал над романом во время моего последнего путешествия по Пиренеям. Я могу работать, только устроившись хотя бы на несколько дней в одном месте. На сей раз я вез в своем багаже пять первых законченных глав, надеясь их перечитать, а у меня даже и для этого не нашлось времени.

Нет, я не побывал ни в Эльзасе, ни в Лотарингии. Я хотел бы отправиться в Мюльхауз и вернуться через Бельфор, чтобы проделать весь путь отступления седьмого корпуса. Мой роман открывается этим отступлением. Но и я отступил перед скучными хлопотами о паспорте и перед назойливым любопытством, которое, несомненно, возбудила бы моя поездка. А потом, мне надо было написать всего несколько страниц, и я удовольствовался выписками, которые дал мне один из друзей. Моя главная забота — это Реймс и Седан, в особенности окрестности Седана.

Вы пишете о каких-то мыслях Флобера по поводу того случая, когда после разгрома при Седане французские пленные оскорбили проезжавшего мимо императора. Не знаю, что Вы имеете в виду. Мне Флобер на сей счет ничего не говорил. Об этом эпизоде существует легенда. Я выяснял, такая встреча могла произойти; я этим воспользуюсь, хотя сам факт не доказан. Он правдоподобен, а некоторые офицеры мне говорили, что он на самом деле имел место.

Название «Разгром» истории не имеет. Я его выбрал уже давно. Оно яснее всего выражает суть моего романа. Это не только война, это крушение династии, это крах целой эпохи.

А теперь Вы хотите знать, доволен ли я? Разве я Вам уже не говорил, что я никогда не бываю доволен книгой, пока я ее пишу? Я хочу вместить в нее все, я всегда в отчаянии оттого, что меня ограничивает объем книги. Создание романа для меня — мерзкая пытка, потому что он все равно не удовлетворяет мою властную потребность в исчерпывающей полноте. А этот роман мучает меня больше других, ибо он сложнее и запутаннее. Это будет самый длинный из всех моих романов. В нем будет тысяча рукописных страниц, что составит шестьсот печатных. Сейчас я заканчиваю вторую часть, то есть вторую треть книги. Кончу все только в апреле. Печатание начнется в «Лави попюлер» 20 февраля и будет длиться четыре с половиной месяца. Отдельным томом роман выйдет у Шарпантье 20 июня. Одновременно он выйдет в переводах в Германии, Англии, Америке, Испании, Португалии, Италии, в Богемии, Голландии, Дании, Норвегии, Швеции и в России.

Вот и все, любезный собрат. Пожелайте мне мужества и здоровья.

АЛЬФОНСУ ДОДЕ

Париж, 5 марта 1892 г.

Дорогой Доде, я надеялся высказать свое мнение о Вашей книге[144] при личной встрече. Но боюсь, что мое посещение задержится, и потому решил написать Вам, с какой радостью, с каким волнением я только что прочел эту историю, такую изящную и трогательную.

Ведь я уже говорил Вам, что меня больше всего восхищают Ваши «ракурсы» — уж в моем-то сундуке они не водятся. Вы уместили на нескольких страницах много гуманных и важных мыслей и чувств. Да еще в изысканной форме, присущей лучшим из Ваших новелл. А между тем все это так грустно, так ужасающе жестоко. Право, очень хорошо.

До скорого свидания, дорогой Доде, наши лучшие пожелания г-же Доде и всем Вашим.

ПОЛЮ МАРГЕРИТУ

Париж, 12 марта 1892 г.

Меня необычайно тронуло, любезный господин Маргерит, Ваше хорошее, благородное письмо. Поверьте, я ждал его не для того, чтобы узнать и разгласить его содержание. К тому же это давняя история, а я не злопамятен.[145]

Вы вовсе не должны меня благодарить. Славная смерть Вашего отца высоко ставит его в истории, и простой правдивый рассказ романиста не может еще больше его возвеличить; но все же я очень рад, что это обстоятельство нас сблизило, теперь смогу пожать руку писателю, которого очень ценю и выделяю среди наших молодых романистов.

Примите уверения в моей сердечной преданности.

АЛЬФРЕДУ БРЮНО

Медан, 6 июня 1892 г.

Дорогой Брюно!

Посылаю Вам наконец несколько стихов,[146] которых Вы по моей вине так долго ждали. Я решил, что нужно разбить ритм тех строф, где говорится о ноже, и немного подчеркнуть их прозаичность, чтобы избежать сходства с романсом. Мне кажется, здесь достаточно будет ясности и силы. А сцене прощания в лесу, напротив, я придал широкое лирическое звучание. Этого Вы и хотели, не правда ли? Если Вы имели в виду что-то другое — скажите мне откровенно. У меня только одно желание — угодить Вам своими виршами.

Галле я посылаю копию двух кусков с уведомлением, что одновременно выслал подлинник прямо Вам, чтобы выиграть время. Думаю, он не обидится. Я написал ему также, что Вы спешите и что я жду третьего и четвертого актов.

Мы здесь с позавчерашнего дня, немного устали от суматохи переезда. Я лично очень нуждаюсь в покое и с трудом втягиваюсь в работу. Если у Вас дело пойдет хорошо, через два месяца Вы нам сыграете все, что будет готово.

Привет г-же Брюно и Сюзанне, сердечно Ваш.

ПОЛЮ АЛЕКСИСУ

Медан, 21 июня 1892 г.

Дружище!

Я ждал возвращения сюда, чтобы поблагодарить Вас за Вашу прекрасную и очень важную статью. Вам пришлось над нею потрудиться, потому что говорить о «Разгроме» отнюдь не просто. Роман ужасно длинный и многословный. Вы хорошо вышли из положения, удачно разбив Вашу статью на отдельные части. Я, конечно, не разделяю Вашего мнения о последних главах; не то чтобы они мне самому очень нравились, но они являются тем, чем логически должны быть, — это фон картины, набросанный широкими мазками, на котором я тщательно выписал роковую развязку. Впрочем, я не спорю, а от всего сердца благодарю Вас за все труды, которых стоила Вам моя книжица, и за доставленное мне весьма большое удовольствие.

Собираюсь приняться за работу и атаковать последний роман серии, это роман добрый.

Кланяйтесь от нас обоих всем Вашим, сердечно Ваш.

АЛЬФРЕДУ БРЮНО

Медан, 8 июля 1892 г.

Дорогой Брюно!

Посылаю Вам третий акт. Мне надо было попросту изменить некоторые стихи. По-прежнему мне кажется, что это коротковато и суховато. Но, может быть, так даже лучше для стремительности, для четкости произведения. Только я очень Вам советую разбавить все это потоками музыки. Необходимо вложить в нее всю мощь, все вдохновение, которых нет в либретто; в противном случае у нас получилось бы весьма ограниченное произведение. Несколько замечаний. Перекличка часовых должна представлять собою возгласы: «Э-гей!» — повторяющиеся на разные лады. Меня немного беспокоят хоры молодых девушек, Вы должны поручить каждую фразу если не разным голосам, то хотя бы разным группам голосов; затем я хотел бы, чтобы было много мимики под красивую музыку: и между сценами, и при поднятии занавеса, и во время работы жниц, до и после сцены с часовым и в особенности в сцене, предшествующей убийству, и после него. Музыки! Побольше музыки!

Галле недоволен четвертым актом и пишет, что он разорвал его. Он хочет повидаться со мной, прежде чем начнет его переделывать. Впрочем, у Вас есть над чем работать.

Когда Вы думаете приехать в Медан? Ведь Вы предупредите нас за несколько дней, правда? А я собираюсь засесть за работу. Успех «Разгрома» превосходит все мои надежды, и я был бы очень счастлив, если бы человек вообще мог быть счастлив.

Привет г-же Брюно, нежно обнимите Сюзанну от нас обоих.

Сердечно Ваш, дорогой друг.

Полковнику в отставке АНРИ ДЕ ПОНШАЛОНУ[147]

18 октября 1892 г.

Милостивый государь!

Позвольте мне повторить, что я не отрицал ни чувства долга, свойственного Шалонской армии, ни ее готовности к самопожертвованию. Между капитаном Бодуэном и лейтенантом Роша есть еще и полковник де Винейль.

Получив дурные вести из Фрешвиллера, солдаты седьмого корпуса, которые еще не были в бою, побросали оружие. Я не утверждал бы подобного факта, если бы не опирался на достоверные документы. А потом, еще одно: да, в этом сейчас наша сила и наше величие — признаться во всем.

Я Вам отвечаю, милостивый государь, потому что, по-видимому, Вы, как и я, верите в благотворную необходимость истины, и прошу Вас принять заверение в совершенном моем почтении.

ВИКТОРУ СИМОНУ, редактору «Радикала»

19 октября 1892 г.

Многоуважаемый господин редактор!

Вы собираетесь печатать «Разгром» и просите меня написать несколько строк в виде предисловия.

Обыкновенно я предпочитаю, чтобы мои произведения защищали себя сами; могу только выразить удовлетворение по поводу того, что увижу свой роман на страницах большой популярной газеты, — это будет способствовать его проникновению в «глубокие демократические слои».

Народ вынесет свое суждение о моей книге и, надеюсь, извлечет из нее полезный урок: прочитает правдивую историю нашего разгрома, узнает причины, по которым Франция, после стольких славных побед, пришла к столь плачевному поражению, поймет историческую неизбежность этой кровавой бани, из коей мы вышли обновленными, обретшими новое величие.

Горе народам, которые усыпляют себя тщеславием и равнодушием! Могущество принадлежит тем, кто трудится и смело смотрит в глаза правде.

Искренне Ваш.

1893

© Перевод И. Шафаренко

Ж. ВАН САНТЕН КОЛЬФУ

Париж, 22 февраля 1893 г.

Дорогой собрат!

Охотно выполняю Вашу просьбу. Только позволю себе ответить на заданные Вами вопросы кратко.

Сведения о «Докторе Паскале», которыми Вы располагаете, верны, хотя и несколько неточны. Так, например, совершенная правда, что Шарль, сын Максима, будет сведен со своей прапрабабкой, тетушкой Дидой, матерью — родоначальницей всей семьи. Вот уже двадцать лет, как я его приберегаю для этой решающей встречи. Правда также и то, что я собирался использовать в романе некоторые сообщенные мне подробности жестоких душевных страданий, которые были пережиты Клодом Бернаром. Но логика моего рассказа, необходимость ограничиться строгими рамками не дали мне возможности ввести эти подробности в такой мере, как хотелось бы; в романе от них останутся лишь крохи. Правда, наконец, и то, что в конце книги будет изображена мать, кормящая грудью ребенка. Только в этом нет решительно ничего идеалистического. Напротив, я считаю, что все тут совершенно реалистично. В самом деле, я хочу закончить картиной вечного возобновления жизни, выражением надежды на будущее, на непрестанные усилия трудящегося человечества. Мне кажется, что, завершая историю ужасной семьи Ругон-Маккаров, я поступлю правильно, показав рождение последнего отпрыска этой семьи, неведомого дитяти, быть может, завтрашнего мессии. А мать, кормящая грудью ребенка, — разве это не образ спасенного и продолжающего жить мира? Я уже написал почти половину «Доктора Паскаля» и доволен чрезвычайно. Мне очень нравится то, что я ввожу сюда объяснение и защиту всех предшествующих девятнадцати книг серии. Наконец моя литературная страсть удовлетворена.

Вот Вам мои наспех набросанные ответы. Мне остается только поблагодарить Вас за верную литературную дружбу и сердечно пожать Вам руку.

ФЕЛИКСУ АЛЬБИНЕ

Медан, 24 июня 1893 г.

Дорогой собрат по перу!

Вы просите у меня одну страничку о Викторе Гюго. Великий боже! Одну страничку! Да о нем надо было бы написать целый том! Что можно сказать на одной страничке о величайшем из наших лирических поэтов? Да и, кроме того, после боев прошлых лет мне остается только склонить голову перед этим именем. Недавно Катюль Мендес, литератор редкостной порядочности, на людях крепко пожал мне руку и заключил со мною окончательный мир.

Он прав: надо восхищаться и любить — в этом вся сила.

Вопреки сложившейся легенде, я всегда очень любил Виктора Гюго и всегда восхищался им; вот что я писал о нем много лет тому назад:

«Каким чудесным пением неожиданно заигравшей фанфары зазвучали в нашем литературном языке стихи Виктора Гюго! Они раздались как зов трубы среди приглушенного речитативного бормотания старой классической школы. От них повеяло чем-то новым, незнакомым, они ворвались в литературу, как струя свежего воздуха, как сноп солнечных лучей.

Что касается меня лично, то всякий раз, как я слышу их, я словно ощущаю нежное, как ласка, дуновение юности.

Я знал эти стихи наизусть, ими я перекликался с эхом в глухих уголках Прованса, где я вырос. Для меня, как и для многих других, они звонко возвещали наступление века свободы…»

Вот та страничка, которую Вы просили у меня, дорогой коллега, и я сожалею лишь о том, что она менее полна и менее красноречива, чем могла бы быть.

Сердечно Ваш.

ГАЛЬПЕРИНУ-КАМИНСКОМУ

Общество литераторов.[148] Улица Шоссе-д’Антен, 47.

Париж, 10 сентября 1893 г.

Дорогой собрат!

Вы пишете, что направляетесь в Санкт-Петербург, дабы предпринять новые шаги для заключения столь желательной всем нам литературной конвенции между Россией и Францией.

Нет нужды говорить, как горячо я желаю Вам удачи. Поистине достойно сожаления, что такого рода связь, являющаяся выражением обоюдной симпатии и честности во взаимоотношениях, еще не скрепляет обе нации, которые на наших глазах все больше и больше сближаются благодаря множеству общих интересов.

Поезжайте же в добрый час и скажите во всеуслышание, что все мы — с Вами, что мы просим русскую прессу поддержать Вас и добиться наконец того, чтобы понятие литературной собственности перестало быть пустым звуком в обеих наших странах. Это будет доброе, истинно братское и полезное для цивилизации деяние.

Сердечно Ваш.

1894

© Перевод И. Шафаренко

МАРСЕЛЕНУ ПЕЛЛЕ

Медан, 1 августа 1894 г.

Милостивый государь и глубокоуважаемый собрат по перу!

Ваше письмо заинтересовало меня, и я Вам за него признателен. Бесспорно, Бернадетта инфантильна и, если угодно, — даже полуидиотка; я, думается мне, сам достаточно повторял это на все лады. Но, прошу Вас, во имя здравого смысла, не верьте дурацкой истории об этой красавице, г-же Пайль; за нее одну стоит возненавидеть всех Омэ-вольнодумцев, которые, надо полагать, сами же ее и сочинили. Достаточно хоть немножко изучить факты — и вся эта история рушится. Плохо же меня читают, если, прочтя то, что я написал, нуждаются еще в г-же П., чтобы объяснить восемнадцать видений у скалы Массабьель. Я старался, как только мог, дать всему простое человеческое объяснение.

Еще раз благодарю Вас за письмо, сударь, и прошу принять уверения в совершенном моем почтении.

АРТЮРУ МЕЙЕРУ

Медан, 28 сентября 1894 г.

Дорогой господин Мейер!

Отвечать г-ну Анри Лассеру[149] было бы бесполезно. У нас с ним мозги устроены неодинаково, мы говорим на разных языках и все равно никогда не поняли бы друг друга. Кроме того, я хочу выказать по отношению к нему такую же любезность, какую он прежде выказывал по отношению ко мне, что ныне, однако, уже не имеет места. Но само письмо его теперь подтвердило, что он не обращался к официальным документам и что будущий историк, который пожелает написать достоверную историю Бернадетты как личности, обязательно должен будет с ними ознакомиться.

Теперь установлено также, что в Бартресе существовал некий аббат Адер; что этот аббат был первым духовным наставником Бернадетты, которая посещала его уроки катехизиса; что он предсказал ее видения — а это уже дает основания для весьма важных предположений — и что тем не менее г-н Анри Лассер даже не упомянул об аббате Адере. Таким образом, в его книге есть необъяснимая лакуна, которая лишает ее всякой убедительности.

Что касается моей тридцатилетней работы, то я горжусь ею. Я не менее, чем г-н Анри Лассер, стремился быть правдивым и поведал правду, вложив в свой рассказ все силы сердца и ума.

Примите, дорогой господин Мейер, уверения в совершенном моем почтении.

ГОСПОДИНУ БОННЕ

Париж, 24 октября 1894 г.

Милостивый государь!

Я уезжаю в Рим, и у меня, к сожалению, нет времени ответить на Ваши вопросы. То, что Вы называете «повторами», имеется во всех моих книгах. Это действительно литературный прием, который я сначала употреблял очень робко, а потом, может быть, довел до крайности. Мне кажется, что он придает произведению большую цельность, скрепляет его части в прочное единство. Тут есть некоторое сходство с лейтмотивами Вагнера, и если Вы попросите кого-либо из Ваших друзей-музыкантов объяснить Вам их применение, Вы достаточно отчетливо поймете смысл употребляемого мною литературного приема.

Примите, сударь, уверения в моих самых лучших чувствах.

ОГЮСТУ РОДЕНУ

Венеция, 9 декабря 1894 г.

Дорогой Роден!

Сейчас, когда я в Италии и беспрерывно переезжаю с места на место, французские газеты попадают ко мне нерегулярно, да и не всегда у меня есть время их читать. Потому-то я с таким запозданием высказываю Вам свое огорчение по поводу этой предосадной шумихи вокруг статуи Бальзака.[150] Вы знаете, как я восхищаюсь Вами и как был я счастлив тем, что именно такому великому скульптору, как Вы, поручено прославить величайшего из наших романистов, нашего общего отца. Вот почему, не дожидаясь моего возвращения во Францию, я хочу обратиться к Вам с пламенной просьбой.

Заклинаю Вас именем этого гениального человека, именем французской литературы: не оттягивайте больше работу над Бальзаком. Он — Ваш бог, так же как и мой. Трудитесь целыми днями, а если нужно, то и ночами, чтобы образ его возвысился наконец над нашим бессмертным Парижем! Помните, что все теперь зависит от Вас, что только Вы один задерживаете наступление этого желанного часа. Конечно, Ваши права взыскательного художника бесспорны. Я до сих пор не торопил Вас, но все же Бальзак ждет, и нехорошо, если его слава чересчур долго будет страдать из-за Вашей, совершенно, впрочем, законной, заботы о своей собственной славе. Внемлите моей мольбе: это сердце мое взывает к Вам ради вящей славы Вашей, ибо я люблю Вас столь же горячо, сколь восхищаюсь Вами.

Искренне любящий Вас.

1895

© Перевод И. Шафаренко

ПОЛЮ БРЮЛА

Париж, 20 декабря 1895 г.

Спасибо, дорогой Брюла, за Вашу прекрасную статью, которая мне чрезвычайно понравилась и чрезвычайно меня тронула. В ней Вы говорите обо мне такие вещи, каких я не привык слышать; но я настолько тщеславен, что считаю их правильными, даже делая скидку на Ваше дружеское ко мне расположение. Это верно, меня не читают, — по крайней мере, не читают мало-мальски осмысленно. Я ношусь с идеей, что через двадцать или через пятьдесят лет после моей смерти меня откроют заново. Надлежащее исследование моего творчества еще не предпринято и, конечно, не будет предпринято, пока я жив. Вот отчего, как я уже сказал, я почувствовал себя счастливым, прочтя написанные Вами прекрасные строки.

Искренне преданный Вам.

1896

© Перевод И. Шафаренко

ЭДМОНУ ГОНКУРУ

Медан, 30 мая 1896 г.

Дружище, вчера я получил последний том Вашего «Дневника», а сегодня вечером уже кончаю его читать. Для меня это — самое волнующее чтение, так как в Вашей книге я снова вижу нашу литературную жизнь. В конечном счете из книги с необычайной силой выступает одно: Ваша возвышенная страсть к литературе. Мы все ее любим, конечно, но я уверен, что Вы ее любите больше, чем мы. Во всяком случае, Вы умеете находить для выражения своей любви такие интонации, каких не найдешь ни у одного писателя нашего времени. Именно это мне дорого во всех томах Вашего «Дневника», именно это придает ему неизмеримую ценность.

Искренне преданный Вам.

Е. СЕМЕНОВУ

Париж, 27 ноября 1896 г.

Дорогой Семенов!

Вы сообщаете, что переводите на русский язык книгу доктора Тулуза, и спрашиваете, что я думаю о публикации этой книги в России.

Да я просто в восторге! Вот уже много лет, как добрейший Тургенев, мой большой друг, способствовал возникновению моего духовного общения с русским народом, с которым у нас ныне установились братские отношения. Я знаю, что в вашей стране меня охотно читают и немножко любят. Поэтому мне особенно хочется, чтобы всякое правдивое слово обо мне было у вас известно. На мой счет распространяется столько отвратительных легенд, что самая полная, самая неприкрытая правда будет мне только на пользу.

Вот почему я благодарю Вас за желание познакомить русских читателей с книгой доктора Тулуза.[151] Она правдива, и я ее принимаю.

Сердечно преданный Вам.

1897

© Перевод И. Шафаренко

ГАЛЬПЕРИНУ-КАМИНСКОМУ

25 февраля 1897 г.

Дорогой собрат, чтение моих сочинений на литературном утреннике у г-жи Виардо было в самом дело первым моим публичным выступлением в этом роде, и я перед ним три ночи не спал.

Заметка в «Голуа» полна ошибок, я это знаю.

Душевно Ваш.

ШЕРЕР-КЕСТНЕРУ

Париж, 20 ноября 1897 г.

Милостивый государь!

Я испытываю настоятельную потребность крепко пожать Вам руку. Вы не можете себе представить, насколько я восхищен Вашим великолепным поведением, исполненным спокойствия под градом угроз и низкой брани. Нет более прекрасной роли, чем избранная Вами, — что бы ни произошло в дальнейшем, — и я Вам завидую.

Я еще не знаю, что буду делать, но до сих пор ни одна человеческая драма не вызывала во мне такого сильного душевного волнения. Идет битва за правду, глубоко справедливая, великая битва. Даже при кажущемся поражении победа в конечном итоге несомненна.

Знайте, что я разумом и сердцем с Вами.

АНРИ БЕРАНЖЕ

18 декабря 1897 г.

Милостивый государь и многоуважаемый собрат по перу!

Я за неограниченную свободу; я требую ее для себя и стараюсь терпимо относиться к свободе других людей. Вот почему я не желаю, чтобы посягали на свободу слова для пишущих. Если сегодня покушаются на газету, то завтра могут покуситься и на книгу. Кроме того, всякое ограничение грозит опасностями; острый серп, предназначенный для удаления сорняков, может попутно срезать и хлебный колос. Но какая охватывает тоска, как негодует и возмущается совесть, когда наталкиваешься на какую-нибудь очередную отвратительную стряпню бульварной прессы, которая, спекулируя ради своей гнусной выгоды на любопытстве публики, возбуждает и отравляет нацию! При виде этого сердце мое кровоточит, и нужно мучительное усилие рассудка, чтобы сохранить ясность духа и надежду. Тем не менее я хочу верить в прессу, побуждающую к добрым делам, несущую с собой освобождение, трудящуюся на ниве образования и просвещения. Даже нечистый поток делает почву плодородной. Истина может утверждать себя только через свободу.

Вот, милостивый государь и многоуважаемый собрат, вкратце мои соображения на этот счет; сожалею, что не могу сейчас изложить Вам их лучше и подробнее.

1898

© Перевод И. Шафаренко

ЛУИ АВЕ

Париж, 20 января 1898 г.

Милостивый государь!

Я хочу вызвать в качестве свидетелей в суд департамента Сены ученых — палеографов, историков, привыкших пользоваться теми научными методами, о которых однажды говорил г-н Дюкло.

Мой адвокат задаст им следующий простой вопрос: «Можете ли вы по совести, от чистого сердца подтвердить, что почерк, которым написано бордеро, не есть почерк Дрейфуса?» О капитане Эстерхази не будет и речи.

Прошу Вас дать мне знать, могу ли я рассчитывать на Ваше свидетельство.

Примите, сударь, уверения в совершенном моем почтении.

ДЕЛЬПЕШУ

Париж, 29 мая 1898 г.

Дорогой господин Дельпеш!

Вы просите меня написать для Вашего старшего сына Жака, чье семнадцатилетие Вы собираетесь отпраздновать, и для его трех младших братьев — Пьера, Жана и Поля, письмо с разъяснением, в чем, по-моему, состоят источники радости в жизни деятельного человека и каково мое представление о нравственной красоте.

Я могу лишь повторить то, что писал уже многократно: всю свою жизнь я посвятил труду и в нем нашел себя. Только работа, только мысль о своем деле, о долге, который я призван исполнять, позволяли мне высоко держать голову. В труде черпал я все свои радости, и я твердо знаю, что если сейчас я стою чего-нибудь, то это благодаря ему одному. Через посредство труда вершится дело правды и справедливости, и человек ему обязан всем: своим разумом и своими добродетелями.

Я желаю Вашим сыновьям быть просто тружениками и твердо верить в то, что, шествуя таким путем, они познают все радости жизни и всю красоту мира.

И прошу Вас, дорогой господин Дельпеш, принять уверения в моей сердечной преданности.

ГЕНЕРАЛУ БИЙО Военному министру

16 июня 1898 г.

Господин министр!

Я поручил моему поверенному, г-ну Эмилю Колле, обратиться к Вам с ходатайством о выдаче мне послужного списка моего отца, Франсуа Золя, равно как и его личного дела, если таковое существует. Мой поверенный вручил мне ответы на два письма, направленных им на Ваше имя; и я вижу, что мое ходатайство было плохо понято.

Министр вовсе не должен знать, что против меня ведется судебное дело, — кстати сказать, разбираемое в таких процессуальных условиях, при которых доказательства не принимаются во внимание и любое ходатайство о документах будет наверняка отклонено. Министр не должен знать даже, каким образом и для какой цели намерен я использовать данные документы; я — сын Франсуа Золя; я прошу позволить мне ознакомиться с его личным делом и выдать мне копию его, так же как мне была выдана копия его послужного списка. Этого должно быть достаточно.

Теперь я самолично повторяю мое ходатайство, господин министр. Я прошу Вас прямо ответить на вопрос, согласны ли Вы выдать мне копию личного дела моего отца, причем непосредственно мне в руки и только на основании моего ходатайства, без прохождения названного документа через какую-либо промежуточную инстанцию, судебную или иную, чего я никак не могу допустить, тем более что речь идет, как заявляете Вы сами, о секретных бумагах и я не расположен никому давать отчета в том, как именно намерен я ими распорядиться.

Благоволите принять, господин министр, уверении в совершенном моем почтении.

АЛЬФРЕДУ БРЮНО

21 августа 1898 г.

Надеюсь, друг мой, что Вы не сердитесь на меня за то, что я не ответил на Ваше милое письмо на следующий же день по моем прибытии сюда. Я должен был принять разного рода предосторожности, я больше всего боялся, как бы не стали вскрывать корреспонденцию от моих друзей. Кроме того, я полагал, что Вы получите сведения обо мне каким-либо иным, менее опасным путем.

После месячного пребывания здесь я наконец устроился и почти обрел спокойствие. Первое время было мучительно тяжело жить в стране, языка которой я не знаю, скитаться, хоронясь от людей и испытывая тревогу обо всем, что я оставил позади себя. Нынче, когда я смог вернуться к работе и каждое утро регулярно выполнять поставленную себе задачу, жизнь моя стала сносной. Я страдаю теперь только от неопределенности, размышляя о завтрашнем дне, ибо приходится ждать, как развернутся события, чтобы принять то или иное решение. Конечно, то, что происходит сейчас, гнусно; мне кажется, что положение еще никогда не было таким ужасным; но я упорно сохраняю веру в правое дело; я более чем когда-либо прежде убежден в конечном его торжестве. Испытания, через которые мы проходим, удвоят для нас ценность победы.

Я полагаю, что Вы также вернулись к работе и отдались ей всей душой, чтобы ослабить чувство горечи от всех тех мерзостей, сквозь которые Вы столь мужественно прошли бок о бок со мной. Я часто думаю о Вас, Вы — в моем сердце вместе с теми весьма немногими верными друзьями, которые не покинули меня в дни, когда я подвергся общественному гонению и когда мне угрожала опасность. Сотворите прекрасное произведение, вложите в него всю Вашу страстную любовь к человечеству и к истине; это единственный способ возобладать над дураками и бандитами. Я надеюсь осенью быть в Париже — тогда Вы познакомите нас с первыми тремя актами «Урагана»; и мы, слушая Вас, забудем обо всем.

Если Вы захотите мне написать, пошлите письмо моей жене, а она переправит его мне. Сообщите мне, как чувствуют себя на даче Ваша жена и Ваша дочурка. Вы, вероятно, возвратитесь не раньше конца сентября, и я буду очень огорчен, если к этому времени меня еще не будет в Париже и я не смогу сразу же зайти к Вам выпить чашку чаю в Вашей новой квартире.

Желаю Вам бодрости, друг мой. Доброго Вам здоровья и успехов в работе. Все происходящее ныне ничего не стоит по сравнению с нашими творческими замыслами, которые нужно воплотить. Вы увидите, что настанет день, когда мы соберемся вместе и будем сильнее и счастливее, чем сейчас.

ЖОЗЕФУ РЕЙНАКУ

Лондон, август 1898 г.

После приговора, вынесенного нам заочно в Версале на заседании 18 июля, все наши друзья были того мнения, что я должен немедленно покинуть Францию, дабы приговор не мог быть мне объявлен и дабы мы остались таким образом полными хозяевами положения.

Главное здесь было — сохранить за собой возможность отодвинуть кассационный процесс до того дня, когда, по нашим расчетам, он будет полезен, когда он сможет пролить свет на все дело и обеспечить нам победу.

Я должен добавить, что в эти дни Эстерхази и его любовница были за решеткой, что Дюпати де Клам уже вот-вот должен был быть скомпрометирован как соучастник преступления и что нам казалось необходимым подождать результатов следствия, ибо в случае судебного преследования и осуждения этих лиц стало бы возможно наше оправдание.

Теперь уже мотив выжидания отпал, поскольку дело окончилось в их пользу — прекращено за отсутствием состава преступления.

По этому поводу замечу лишь одно: позиция, занятая этим неправосудным судилищем, показывает, что судьи решили отныне пуститься во все тяжкие и наверняка ждут не дождутся нашего появления в Версале, чтобы придушить нас.

Учитывая все эти обстоятельства, мне хотелось бы все же знать, что думают наши друзья о возможных сроках моего возвращения во Францию, или, иначе говоря, о том, когда, по их мнению, возобновление судебного процесса в Версале приобретет явный смысл для нас и для дела. Я исхожу из того, что уже доказана невозможность для суда объявить мне приговор, пока я нахожусь за границей, и что мы вольны оттягивать день моего возвращения столь долго, сколько нам будет угодно.

По-моему, есть два возможных способа действовать. Первый — в соответствии с решением, принятым нами ранее, когда мы рассчитывали на судебное преследование Эстерхази и его любовницы, — вернуться в октябре, даже если до тех пор не произойдет ничего нового, и дать себя задушить в Версале, предоставив судьям возможность вновь преступно попрать юстицию, иначе говоря, опять показать себя во всей красе. Мы будем освистаны, осыпаны бранью и осуждены; разумеется, никакой ясности в положение мы не внесем; я отправлюсь отсиживать свой год в тюрьме. Если все считают, что это послужит на пользу нашему делу — я готов покориться.

Второй способ — ждать за границей до тех пор, пока мы не получим возможности говорить во весь голос; дожидаться таких обстоятельств, при которых, вернувшись, я непременно одержу победу; оставить этот процесс висеть над их головой дамокловым мечом; сохранить за собой свободу действий, угрожая в любой момент снова разбередить рану и заставить ее кровоточить; не освобождать этих господ от нашего процесса, а, напротив, беспрерывно дразнить их его возможным окончанием, отнять у них всякую надежду самим покончить с ним, поскольку мы вольны будем в любую минуту начать все сызнова.

Я хочу, чтобы наши друзья прочли это письмо, обсудили его и поставили меня в известность о том, в каком направлении, по их мнению, мне надлежит действовать.

ОКТАВУ МИРБО

19 августа 1898 г.

Дорогой друг, спасибо за Ваше доброе письмо, спасибо за те докучные хлопоты, которые Вы взяли на себя, чтобы избавить от тревог и неприятностей мою бедняжку-жену. Вы не представляете себе, как глубоко трогает меня то, что ныне, когда вокруг царит подлость, я чувствую рядом с собой нескольких верных друзей.

С тех пор как я смог вернуться к работе, мое существование здесь стало терпимым. Работа всегда успокаивала, спасала меня. Но у меня все еще дрожат руки, ибо подавить внутреннее кипение не удается никак. Вы не представляете себе, какое возмущение вызывают во мне доходящие сюда отзвуки событий во Франции. По вечерам, когда сгущаются сумерки, иногда мне кажется, что наступает конец света.

Вы полагаете, что мне следует вернуться во Францию и подвергнуться тюремному заключению, не являясь в Версаль. Было бы превосходно, если бы я мог спокойно коротать время в тюрьме; но я не думаю, чтобы это было возможно. Не затем я уехал, чтобы вернуться таким образом: наше поведение в этом случае не было бы ни последовательным, ни достойным. Я предпочитаю неопределенно долгое изгнание чудовищному риску нового процесса. Кроме того, мы сможем принять решение только в октябре. А до тех пор кто знает, что произойдет? Хотя я и надеюсь только на чудо, в которое почти не верю.

Итак, будем мужественны, друг мой, и да свершится наше дело! Если только я смогу продолжать работу, все обстоит не так уж скверно!

Вы и Ваша жена выказали большую доброту и сердечность в отношении моей жены, которой приходится переживать тяжкую пору жизни. Я никогда не забуду, какую поддержку оказали вы ей своей теплой дружбой. Прошу Вас крепко поцеловать Вашу жену от моего имени и обнимаю Вас самого, мой добрый друг, чью верность и отвагу я познал в горькие для себя дни.

ЖОРЖУ ШАРПАНТЬЕ

Воскресенье, 30 октября 1898 г.

Спасибо, дружище, за то, что Вы так охотно выполнили мои поручения, и за Ваше новое письмо.

Я пишу Вам очень обрадованный; только что я узнал, что Кассационный суд решил провести всеобщий опрос. Что бы ни произошло — это означает внесение ясности в дело, а от ясности мы можем только выиграть. Наконец-то победа близка. Но мне, конечно, придется пробыть здесь еще добрых два месяца. Я устраиваюсь так, чтобы остаться до января, — это наименьшее из зол. Между прочим, я снова принялся за работу, все идет хорошо. Самое главное то, что теперь победа уже обеспечена.

Признаюсь Вам, что состав будущего министерства меня ничуть не беспокоит. Все там стоят друг друга. Да и, кроме того, какое министерство осмелится теперь пойти наперекор Кассационному суду? Когда на нашей стороне будет общественное мнение, правительство тоже станет на нашу сторону. После доклада Бара и обвинительной речи Манана я готов биться об заклад, что в палатах дрейфусары получат большинство.

Как видите, я в данный момент настроен оптимистически, хотя обычно не склонен видеть вещи в розовом свете. Мне страстно хочется поскорее покончить с этим изгнанием, вернуться домой и зажить по-прежнему, залечив раны, нанесенные нам в эти ужасные месяцы. Поцелуйте за меня Вашу жену и Джейн; обнимаю Вас, дружище.

ЖОЗЕФУ РЕЙНАКУ

Воскресенье, 20 ноября 1898 г.

Дорогой друг и собрат, Вы ведете великолепную кампанию в пользу Пикара, и я не могу не высказать Вам это. Ваши статьи полны логики и красноречия, которые меня глубоко трогают. И я был очень доволен, прочитав статью Мирбо, которая воздает Вам по справедливости. Да здравствует справедливость! Но как медленно она пробивает себе дорогу, и в какое отчаяние я прихожу, видя, что мне придется оставаться здесь еще долгое время!

Мы, моя жена и я, шлем Вам выражения нашей живейшей симпатии.

ЖОРЖУ ШАРПАНТЬЕ

Воскресенье, 4 декабря 1898 г.

Дорогой друг, сразу же отвечаю на предложение, которое Вы делаете мне от имени «Матен».[152] Я прекрасно знаю, насколько авторитетна и платежеспособна эта газета, и был бы счастлив вступить с ней в деловые отношения. Однако, хотя я твердо решил написать что-нибудь о своем вынужденном пребывании за границей, я еще не определил даже, в какой форме лучше это намерение осуществить. Таким образом, пока дальше замысла дело не пошло, и до его осуществления еще весьма далеко. Поэтому будьте любезны сообщить «Матен», что сейчас я еще не в состоянии взять на себя какие-либо обязательства, но что вместе с тем я весьма счастлив и польщен сделанным мне предложением и буду иметь его в виду.

С завтрашнего дня я снова остаюсь здесь один. Мы, впрочем, сделаем все возможное, чтобы ускорить мое возвращение во Францию, не дожидаясь решения Кассационного суда. Исход чудовищного дела Пикара позволяет мне надеяться на это. Вы, конечно, правы: мне здесь живется очень спокойно, я защищен от ударов и острых переживаний. Но мне уже невмоготу терпеть это тоскливое существование вдали от борьбы и от всех, кого я люблю. Я готов даже рискнуть своей победой, лишь бы увидеть вас всех, — если это не сочтут слишком неосторожным.

В общем мне работается недурно. Я очень радуюсь всему происходящему и нахожу даже, что гнусности, направленные против Пикара, и есть то последнее преступление, которое было необходимо, чтобы вызвать наконец возмущение всех честных людей Франции. После этого, я надеюсь, бандитам уже не миновать каторги. Покуда что обнимаю Вас, дружище, и прошу поцеловать от моего имени Вашу жену и Джейн.

ПОЛЮ АЛЕКСИСУ

Воскресенье, 11 декабря 1898 г.

Ну, дружище, вот и Вас вынесло в бурное море политики! Я прочел в «Орор», что Вы председательствуете на собраниях, на которых приветствуют Пикара и голосуют за упразднение военных советов. Кто бы мог сказать, что мы способны на такое, мы, столь презрительно взирающие на уличную толпу с высоты нашего литературного утеса? В конце концов мы станем солдатами революции, не иначе.

Вы счастливы, что имеете возможность быть в Париже, в гуще борьбы. А я вот здесь изнемогаю оттого, что нахожусь в обстановке покоя и безопасности. Но мои друзья, узнав о моем желании вернуться, пишут мне из Парижа перепуганные письма. Они говорят мне, что здесь надо считаться не только с моей личной безопасностью, но и с успехом нашего дела, которое я, вернувшись сейчас, наверняка погублю.

Так что я вынужден провести еще несколько недель в моем монастырском затворничестве, не видя ни живой души и по целым дням не раскрывая рта. Но, по крайней мере, у меня здесь есть счастливая возможность работать в ничем не тревожимом одиночестве, и я ее использую в полной мере; это — единственное, что спасает меня, помогает мне смиряться со своим положением и не чувствовать себя совсем уж несчастным.

Я страдаю лишь от разлуки со всем, что люблю. Всем сердцем и всеми помыслами я там, с вами. Здесь у меня есть один-единственный друг — это роман, над которым я сейчас работаю, он товарищ что надо. Я его дописал почти до половины, и это стоило мне немалых сил, ибо роман мой — изрядная глыбища, целый мир; такую глыбу разом не своротишь. До скорого свидания, друг мой, — надеюсь, что так оно и будет, — и деритесь хорошенько, скорее побеждайте, чтобы я мог пораньше вернуться. Вы сумели вызволить из тюрьмы Пикара, сумеете вызволить и меня.

Все это, разумеется, между нами, дружище. Об этом письме — никому ни слова, так как я хочу оставаться мертвым для Франции, пока в ней не победит справедливость.

Нежно поцелуйте за меня Вашу жену и детей; обнимаю Вас по-братски…

1899

© Перевод Д. Лившиц

ЖОЗЕФУ РЕЙНАКУ

Понедельник, 23 января 1899 г.

Дорогой собрат и друг, даю Вам любые полномочия, какие только можно себе вообразить, и притом очень тороплюсь, так как хочу, чтобы эти несколько строк ушли как можно скорее.

Соучастие полковника Анри[153] — в тот день, когда оно будет доказано — прольет яркий свет на все дело. Ваши доводы, Ваши аргументы не выходят у меня из головы. Вы почти убедили меня, настолько Ваша гипотеза удовлетворяет требованиям моего рассудка. Это должно быть именно так, ибо это объясняет все. Вы не можете себе представить, как горячо я желаю, чтобы вещественные доказательства были найдены, — ведь в этот день, только в этот день, наша бедная Франция наконец-то избавится от ужасного кошмара.

Я еще не получил Вашей книги. Как счастливы будем мы, если Вы когда-нибудь приедете сюда повидаться с нами!

Весь Ваш.

ПОЛЮ АЛЕКСИСУ

Четверг, 2 февраля 1899 г.

Дорогой старый друг, не сердитесь, что я так долго собирался Вас поблагодарить за Вашу прекрасную, теплую речь. Я много работаю, немного устал, а уединение заставляет меня желать еще большего уединения, а также покоя и забвения всего окружающего. Вот почему я стараюсь писать как можно меньше.

И все-таки Вы говорили обо мне от всего сердца, которое я хорошо знаю: ведь, как сказал Флобер, Вы — «надежный старик», вернейший из верных друзей. Ваш банкет в Леваллуа очень меня растрогал. Прошу Вас от моего имени поблагодарить всех тех, кто выказал ко мне расположение. В общем, это настоящий успех, и я обязан им Вам. От этого он еще более мне приятен.

Время ужасное, гнусностей в Париже становится все больше. Я продолжаю верить в Истину и в Справедливость, но думаю, что мы идем к самым мрачным осложнениям. Пусть они пеняют на себя — революция приближается.

Я здоров, работаю и жду.

Обнимаю всех Ваших и нежно обнимаю Вас, мой добрый старый друг.

ОКТАВУ МИРБО

Воскресенье, 12 февраля 1899 г.

Благодарю, дорогой друг, за сведения, которые Вы мне прислали. Я медлил с ответом, ожидая Фаскеля, чтобы узнать, что мне сообщит он. Он был у меня вчера днем и повторил лишь то, о чем Вы уже рассказали мне в своем письме. Как видно, Лабори по-прежнему полон уверенности в конечном результате, какова бы ни была юрисдикция. Он считает, что только какой-нибудь чрезвычайный акт насилия может помешать торжеству истины. Должен признаться, что меня преследуют самые мрачные предчувствия. То, что творят эти бандиты, нельзя делать без твердого намерения довести подлость до конца. Чтобы умертвить правосудие, они пойдут на все, даже на убийство. Мой разум еще хочет надеяться, но внутренний голос кричит, что это наивно и что надежно и устойчиво все, кроме справедливости и логики, которые могли бы вернуть нашей стране здоровье и силу. И вот я жду катастрофы — не знаю сам, какой именно, — катастрофы, которая поглотит нас всех.

Из ведения Уголовной палаты дело изъято. Не знаю точно, чем это угрожает торжеству истины. Знаю только, что этот новый закон исходит от вашего доброго правительства, что бандиты встретили его воплями радости, и этого вполне довольно, чтобы я преисполнился недоверия. Почему им так этого хотелось и чего они от этого ждут? Есть ли у них веские основания радоваться? Окончательно ли наше поражение, — я хочу сказать, поражение права и чести Франции? Когда Вы увидите наших друзей, которые лучше осведомлены, спросите их об этом от моего имени, узнайте и о составе трех палат, и об истинном духе, который там господствует, и о том, каково же будет их решение. А потом понемногу информируйте и меня. С моей стороны это не простое любопытство, а желание иметь возможность предусмотреть события и прийти к определенному выводу.

Не надо слишком завидовать моему спокойствию, друг мой, не надо мечтать уединиться, уйти в пустыню, как это сделал я. Ваши страдания примут другую форму — только и всего. Чтобы перестать страдать, мне пришлось бы наглухо закрыть свою дверь и не впускать в дом свежий воздух, но вот этого я не могу сделать.

Мы с женой часто дружески вспоминаем вас обоих и мысленно общаемся с вами. Какое несчастье, что Ваша жена заболела. Тяжело, когда ко всем бедам прибавляется еще и нездоровье; нам тоже немного знакомы эти досадные осложнения — жена моя снова сильно простудилась и не выходит из дому. Да, от судьбы не жди пощады.

Мы нежно обнимаем вас обоих.

ЖОЗЕФУ РЕЙНАКУ

Четверг, 16 февраля 1899 г.

Дорогой собрат и друг, спешу написать Вам и настоятельно попросить никому не давать моего адреса. У меня есть основания предполагать, что некоторые из Ваших лондонских друзей хотят увидеться со мной и собираются обратиться к Вам с просьбой помочь им и этом. Но я твердо решил замкнуться в своем уединении и никоим образом не нарушать его. Итак, молчание и полная тайна.

То, что происходит, возмущает меня и глубоко огорчает. Я провел ужасную неделю и убежден, что они доведут свое чудовищное преступление до конца. Моему изумлению нет границ. Как сможет великая нация жить рядом с другими народами после этого открытого, выставленного напоказ злодеяния?

Мне смертельно грустно, дорогой друг, и я думаю, что Вы разделяете со мной мое скорбное чувство — такое чувство, словно все мы потеряли близкое существо.

Жена шлет Вам наилучшие пожелания.

ЭРНЕСТУ ВОГАНУ

Воскресенье, 19 февраля 1899 г.

Дорогой господин Воган, благодарю за ту лестную для меня настойчивость, с которой Вы предлагаете приступить к печатанию «Плодовитости». Разумеется, мы придем к соглашению. Несколько дней назад мой издатель, г-н Э. Фаскель, посетил меня, и я как раз просил его договориться с Вами относительно печатания этого романа.[154] Он должен зайти к Вам от моего имени.

Единственное, что меня смущает, это Ваша чрезмерная поспешность.

Я по-прежнему считаю, что как для меня, так и для газеты гораздо лучше было бы дождаться мая. Во-первых, я еще не закончил роман и все время боюсь, что какие-нибудь внезапные осложнения могут меня задержать. Во-вторых, поскольку в «Орор» пойдет «Дело Дрейфуса», газета и без того окажется в выигрыше. Не будет ли умнее попридержать «Плодовитость», с тем чтобы пустить ее сразу после «Дела», когда оно уже не будет заполнять все столбцы? К тому же, если мы победим, — на что я все еще надеюсь, — мой авторитет сильно возрастет, и Вы опубликуете книгу победителя, чье имя до тех пор, пока это не случится, будет для многих лишь символом мятежа. Я хочу сказать, что все те, кого признание невиновности Дрейфуса вновь приведет ко мне, станут Вашими читателями.

Подумайте об этом и о многом другом. Теперь Вам ясно, почему мы не должны начинать печатание раньше второй половины мая. После того как Вы увидитесь с г-ном Э. Фаскелем, мы окончательно уточним дату, и Вы сможете поместить извещение о предстоящей публикации романа. Этот заблаговременный анонс будет даже полезен.

Благодарю за те выражения симпатии, о которых я узнал из Вашего письма. Передайте борцам, таким решительным, таким мужественным, что я всем сердцем с ними.

Чтение «Орор» приносит мне утешение каждый вечер.

Жена моя часто дружески вспоминает Вас и вместе со мной шлет свое глубокое почтение г-же Воган.

Искрение Ваш.

ТЕОДОРУ ДЮРЕ

Воскресенье, 26 марта 1899 г.

Дорогой друг, я знал, что Вы больны, но никак не думал, что Вы даже не выходите из дому. Жена пишет, что Вас одновременно мучит инфлюэнца и подагра, и я шлю Вам пожелание поскорее оправиться от болезни, надеясь, впрочем, что это письмо застанет Вас уже совершенно здоровым.

Вы были правы, когда писали мне, что борьба будет яростной до конца и что, даже если нам суждено победить, мы тем не менее до последней минуты находимся под угрозой поражения. И Вы превосходно разъяснили, какие страшные силы реакции объединились против нас. Я размышляю об этом по целым дням, ибо ничего другого мне не остается. Это самый серьезный кризис, какой когда-либо переживала наша страна, и можно сказать, что сейчас решается судьба нации. Помимо той роли, какую мне довелось сыграть в происходящих событиях, они волнуют меня как писателя и дают материал для будущих книг, последних книг, которые мне хотелось бы написать, чтобы, как в некоем завещании, выразить в них свои мысли об истине и справедливости.

В «Сьекль» Вы напечатали весьма интересную статью о положении Франции в Европе. Она отвечает всему тому, что я знаю, всему, что думаю. Да, это так — Франция сыграет свою роль и вновь обретет свое величие лишь в тот день, когда сбросит с себя прошлое и шагнет к будущему.

Я все еще полон неуверенности, потому что не вижу развязки, не вижу разрешения вопроса. В конце концов это уже становится пыткой. Я не теряю надежды, но ничто теперь не может меня удивить, даже поражение. От томительного ожидания меня спасает только напряженная работа. В течение некоторого времени, до 12 апреля, не пишите мне туда, где мы с Вами виделись, так как я хочу воспользоваться пасхальными каникулами и пожить в другом месте.

Благодарю Вас, старый друг, за обещание бывать почаще у моей дорогой жены. Всецело Ваш.

ЖОЗЕФУ РЕЙНАКУ

Вторник, 18 апреля 1899 г.

Дорогой собрат и друг, Вы правы, я не обладаю Вашим оптимизмом. Для меня — заговор продолжается, закон об изъятии[155] будет использован до конца. Уж если они отважились на этот позорный закон, значит, чудовищный план кампании утвержден, значит, они решили идти дальше, несмотря ни на что. И Вы увидите, что он будет приведен в исполнение, этот план. Ведь, кажется, Лебре недавно назначил председателем Кассационного суда г-на Балло-Бопре? Разве Вам это ничего не говорит? Именно честность этого судебного деятеля, котирующаяся так высоко, и ужасает меня. Когда честность не сопровождается ни гуманностью, ни умом, она может сделаться опаснейшим политическим орудием. Помните Кавеньяка? Председатель Балло-Бопре вполне может официально заявить, что новых фактов нет, думая при этом, что он спасает Францию. И, к несчастью, многие будут преклоняться перед его «честностью». Ведь, кажется, ходят слухи, что и весь Суд готов подчиниться его решению. Вот чего я боюсь — как боялся и бедный Лабори, — и меня бросает в дрожь, когда я думаю, что мы с ним можем оказаться единственными провидцами.

Я беспрестанно пишу друзьям, что пересмотр будет отклонен. Должно быть, гг. Дюпюи и Лебре неприятно видеть в «Фигаро» материалы следствия, но, уверяю Вас, их бесстыдство еще не иссякло. Остается одна надежда — дополнительное расследование и вмешательство капитана Фрейстеттера. Это гарантировало бы немедленную отмену приговора. Но если дополнительного расследования не будет? План наших друзей таков, — если пересмотр будет отвергнут, немедленно поднять вопрос об отмене приговора. О, господи, но почему не сделать этого сегодня же? Страшно подумать, что сражение возобновится, что будут еще развалины и обломки. Мне ни за что не понять, почему бы не сделать одно последнее, мощное усилие и не завершить дело одним ударом, пока не поздно.

Я делюсь с Вами теми мыслями, которые вертятся у меня в голове во время моих одиноких прогулок. Боюсь, что отсюда, издалека, я вижу все более ясно. Дай бог, чтобы я ошибся!

Меня волнует и восхищает мужественная кампания, которую ведете Вы. Честь будет сохранена, и победа когда-нибудь придет, это несомненно. Но как ужасно буду я терзаться, думая о мученике и о всех нас, если ждать придется еще долго.

Всем сердцем с вами.

ТЕОДОРУ ДЮРЕ

Воскресенье, 23 апреля 1899 г.

Дорогой Дюре, я счастлив убедиться, что Вы не утратили веру в торжество истины и справедливости, и это для меня большая поддержка, потому что я в своем одиночестве только что пережил период мучительной тревоги. Вполне возможно, что пересмотр будет отклонен, скажу Вам даже, что меня это не удивит, и тем не менее теперь я убежден, что на другой же день борьба возобновится с новой силой и что мы непременно победим в сравнительно короткий срок.

Быть может, именно страх перед тем, что приговор будет признан недействительным, и вынудит Суд проголосовать за пересмотр. Судьи проявят беспросветную тупость, если откажутся от пересмотра и попадут под угрозу отмены приговора.

Итак, я жду развязки более или менее спокойно. Разумеется, я вернусь сразу после приговора, каков бы он ни был. Но могут встретиться кое-какие осложнения, которые меня задержат. Это было бы ужасно. Я еще готов оставаться здесь, пока не закончу свой роман — то есть еще месяц, по уж после этого мне не выдержать.

Будем надеяться на лучшее. Я здоров, работаю хорошо. Всю эту огромную трагедию я, очевидно, пройду, не бросая своего дела, и в этом большое мое утешение.

Пережитые страдания и волнения раскроют наше сердце и обогатят ум.

Искренне Ваш.

ОКТАВУ МИРБО

Четверг, 27 апреля 1899 г.

Да, это правда, дорогой, верный друг, я только что пережил период мучительной тревоги и отчаяния. Я был в состоянии душевной «сухости», как выражаются мистики. Я утратил веру. Слишком уж много было лжи, слишком много несправедливости, казалось, что истина и правосудие уже невозможны. Я и в самом деле считал, что все кончено. И даже сейчас, чтобы разделить Вашу прекрасную уверенность, мне приходится сделать над собой усилие — столько раз мы обманывались и так велик мой страх оказаться во власти новой иллюзии.

Но Вы правы, — быть может, на сей раз это победа. Ваше письмо для меня большая радость. Победа эта была предрешена, я никогда не сомневался в ее приходе. Но как ужасно было бессилие человека перед лицом такого нагромождении мерзостей! Мне хотелось бежать, хотелось укрыться где-нибудь на необитаемом острове. У меня было физическое ощущение, что этим воздухом невозможно дышать, что надо искать какое-то убежище.

То, что Вы рассказали о Лабори, немного удивило меня. Мне показалось, что он настроен пессимистически, но полон мужества. Он приезжал ко мне перед тем, как дать решительное сражение. Думаю, впрочем, что уже тогда он был болен. Он успеет поправиться — события будут развиваться медленно, увидите сами.

Итак, надеюсь, что через месяц смогу Вас обнять. Каков бы ни был приговор, я вернусь. А пока что постараюсь закончить книгу. Я работаю, чувствую себя хорошо. Вот только телеграммы из Франции переворачивают мне душу каждое утро. Сердце мужественно, но нервы буквально не выдерживают всех этих треволнений. А каково вам, тем, кто живет в самой гуще! Что ж, быть может, все, что происходит, расширит горизонты нашего сердца и ума. И пойдет нам на пользу.

Благодарю за утешение и поддержку. Дружески обнимите за меня Вашу милую жену, как я обнимаю Вас, мой добрый, верный друг.

Чуть не забыл. Прошу Вас, дорогой мой, передать Себастьену Фору, что с тех пор, как я стал членом Общества литераторов, мне, к сожалению, уже нельзя больше распоряжаться переизданием моих романов. Возможно, я еще найду способ уладить это дело, но попросите его подождать до моего приезда в Париж.

СОЮЗУ РУССКИХ ПИСАТЕЛЕЙ В САНКТ-ПЕТЕРБУРГЕ[156]

Париж, 7 июня 1899 г.

Милостивые государи и дорогие собратья по перу!

Я счастлив и горд, что могу мыслью и всем своим сердцем писателя присоединиться к вам в день, когда вы празднуете юбилей вашего гениального, вашего бессмертного Пушкина, родоначальника современной русской литературы.

Я познакомился с ним, главным образом, благодаря большому моему другу — Тургеневу, который часто и с восторгом говорил мне об этом универсально образованном человеке, превосходном поэте, глубоком и ярком романисте, поклоннике свободы и прогресса, об этом совершенном образце, который вы предлагаете своим детям, чтобы научить их писать и мыслить. И я полюбил его, как надлежит любить те могучие умы, чье национальное творчество является вкладом в сокровищницу всего человечества.

Минуя границы, я посылаю ему дань своего глубокого восхищения. Писатели всего мира обязаны выразить ему в этот день свое благоговение. И это празднество станет подлинным празднеством всеобщей цивилизации и всеобщего мира.

Примите, милостивые государи и дорогие собратья по перу, уверения в моих братских чувствах.

КАПИТАНУ ДРЕЙФУСУ

Париж, 6 июля 1899 г.

Капитан, если я не оказался в числе тех, кто написал Вам немедленно по Вашем возвращении во Францию, и не выразил всего своего сочувствия, всей своей симпатии, причиной тому было опасение, что мое письмо останется непонятым Вами. Мне хотелось дождаться, чтобы Ваш замечательный брат увидел Вас и рассказал о нашей длительной борьбе. Только что он принес мне добрую весть о том, что Вы здоровы, полны мужества, веры в справедливость, и вот я могу излить перед Вами свои чувства, зная что теперь Вы уже поймете меня.

О, ваш брат — герой! Он был олицетворением преданности, храбрости и мудрости. Именно благодаря ему мы полтора года громко кричим о Вашей невиновности. Как он обрадовал меня, сообщив, что Вы выходите из могилы живым, что эти чудовищные страдания сделали Вас еще благороднее и еще чище! Ибо дело еще не кончено; Ваша невиновность, когда о ней будет объявлено во весь голос, должна спасти Францию от моральной гибели, на грани которой она находится. До тех пор, пока невинный будет находиться за решеткой, для нас нет места среди благородных и справедливых народов. Сейчас главная наша задача состоит в том, чтобы вместе с торжеством справедливости принести Вам успокоение и наконец-то умиротворить нашу бедную и великую страну, завершив дело восстановления истины и явив всем того человека, ради которого мы сражались и в котором воплотилось для нас торжество человеческой солидарности. Когда невинный поднимется во весь рост, Франция вновь станет землей справедливости и добра.

К тому же Вы спасете и честь армии, той армии, которую Вы любили, которой отдали все Ваши устремления. Не слушайте тех, кто кощунствует, кто хочет возвеличить ее ложью и несправедливостью. Это мы — истинные ее защитники. Это мы будем приветствовать ее в тот день, когда Ваши товарищи, оправдав Вас, явят миру самое священное и самое высокое зрелище — признание ошибки. В этот день армия будет представлять собой не только силу, она будет представлять собой справедливость.

Сердце мое переполнено, и я могу лишь послать Вам всю мою братскую любовь за то, что выстрадали Вы, за то, что выстрадала Ваша неустрашимая жена. Моя жена присоединяется ко мне, и все самое лучшее, самое благородное, самое нежное, что есть в наших сердцах, мне хотелось бы вложить в это письмо, чтобы дать Вам почувствовать — все честные люди с Вами!

Дружески обнимаю Вас.

ВИЗЕТЕЛЛИ

Август 1899 г.

Дорогой собрат и друг!

Я не могу принять предложения[157] журнала «График», сколь бы лестны и выгодны они ни были. Во-первых, я твердо решил ничего не печатать о Деле Дрейфуса за границей, и даже Ваши похвальные побуждения не могут ничего изменить. Во-вторых, я не беру денег за те мои статьи о Деле, которые печатаются во Франции, и уж тем более не приму гонорар от иностранного журнала.

Дружески расположенный к Вам и всем Вашим.

ЛЕОНУ ВАННОЗУ

Медан, 16 сентября 1899 г.

Дорогой собрат по перу!

Ваше прекрасное письмо вселяет в меня большие надежды. Да, если Вы любите жизнь, если Вы боретесь за то, чтобы она, эта жизнь, была прожита правильно, если Вы верите, что преобразованный труд, будучи распределен справедливо, должен привести к царству братства и мира, я — с Вами. Истина и справедливость могут восторжествовать лишь с помощью человеческого разума и человеческой солидарности. Мне скоро шестьдесят, но если поколение, к которому Вы принадлежите, берется через десять лет даровать мне радость, я постараюсь дожить до поры его цветения, до всего того, что сделало Францию королевой: я говорю о ее великодушии, о ее доброте, о ее пылкой любви к свободе и справедливости. Вы и Ваши дети должны сделать ее избавительницей, освободительницей всего мира.

Я с вами и дружески жму Вашу руку.

ЛЮСЬЕНУ ВИКТОР-МЕНЬЕ[158]

Париж, 16 октября 1899 г.

Я бесконечно горд и растроган, дорогой собрат по перу, тем, что Вы пожелали написать статью о «Плодовитости». Пожалуй, это чувство даже и нельзя назвать гордостью: просто я перенес столько оскорблений, что мне приятно — признаюсь в этом — почувствовать вокруг себя друзей, которые осмеливаются любить меня и открыто высказывать свою любовь.

Книги имеют свою судьбу. Мне бы хотелось, чтоб моя хоть немного способствовала счастью грядущих поколений. Того же хотите и Вы, вот почему Ваша статья так взволновала меня. Я вознагражден, для меня драгоценно то, что меня понял и похвалил такой борец, как Вы, — человек, никогда не перестававший сражаться за Свободу, Истину и Справедливость.

Мы победим, это несомненно. Благодарю Вас тысячу раз и прошу считать меня искренним и преданным Вашим другом.

ОКТАВУ МИРБО[159]

Париж, 29 ноября 1899 г.

С каким радостным волнением прочитал я Вашу статью о «Плодовитости», дорогой друг. Она пронизана чувством, она прекрасна, она значительна, и причина — в Вашей любви ко мне, в тех братских узах, которые возникли между нами. Я очень хорошо сознаю недостатки своей книги, — неправдоподобие и искусственность некоторых ситуаций, наличие избитых истин, ходячей морали; и единственное оправдание именно то, какое приводите Вы: особенность конструкции, продиктованная сюжетом. Но с какой горячей симпатией говорите Вы об удачных страницах, где видна душа книги — любовь к жизни, к полной, яркой жизни, которой я принес в жертву все остальное! Чтобы понять это, надо любить.

Я думаю также, что буду лучше понят, когда мою мысль завершат три последующих романа. «Плодовитость» — это картина человечества, которое расширило свой кругозор, заботясь о завтрашнем дне, — и только. Но победа здесь, по-видимому, остается за грубой силой, — и вот это будет исправлено разумной организацией труда, приходом истины и справедливости. Разумеется, все это весьма утопично, но что же делать? Вот уже сорок лет, как я занимаюсь вскрытием трупов, так разве нельзя на старости лет позволить себе немного помечтать?

Я только хотел рассказать Вам, какую большую радость мне принесло сегодня утром Ваше теплое, дружеское письмо. А теперь, как любящий брат, я обнимаю Вас и Вашу милую жену.

1900

© Перевод Е. Ксенофонтова

М.-А. ЛЕВЕНШТЕЙНУ, издателю в Штутгарте

Париж, 22 марта 1900 г.

Милостивый государь, мне прислали первый выпуск иллюстрированного издания «Разгрома», которое Вы печатаете, и я был весьма неприятно поражен при виде цветной гравюры, помещенной на обложке. Я не могу дать согласия на эту гравюру, я считаю ее оскорбительной и категорически прошу Вас изъять ее, убрать из всех выпусков. Мы с Вами всегда были в прекрасных отношениях, и я уверен — мне достаточно обратиться к Вашей деликатности, и Вы поймете, что именно в подобном рисунке тягостно и неприемлемо. Издатель, приобретающий право переводить роман, не имеет права иллюстрировать его, не ознакомив автора с рисунками, особенно когда они идут вразрез с духом произведения. Вы, конечно, понимаете, что я никогда не дал бы согласия публиковать подобную обложку. Я повторяю — она меня крайне оскорбляет, и полагаю, Вы ее уберете, не вынуждая меня разрывать наши отношения и прибегать к необходимым мерам.

Наконец, я надеюсь, что ни одна из иллюстраций последующих выпусков не будет носить ранящего нашу национальную гордость и агрессивного по отношению к Франции характера. Я заранее прошу Вас изъять те из них, которые я был бы вынужден просить уничтожить. Это просто вопрос такта.

Я буду Вам очень обязан, если Вы в кратчайший срок известите меня о своем решении и одновременно напомните дату моего с Вами договора о передаче прав на издание немецкого перевода «Разгрома».

Примите заверения в совершенном моем почтении.

М.-А. ЛЕВЕНШТЕЙНУ

Париж, 30 марта 1900 г.

Милостивый государь, Ваши доводы в защиту цветного рисунка, помещенного на обложке немецкого издания «Разгрома», к сожалению, ни в малейшей мере не могут изменить мое мнение как француза об оскорбительном характере этого рисунка. Если с точки зрения исторической война 1870 года закончилась поражением Франции и победой Германии, то роман свой я написал вовсе не для освещения сего факта; и повторяю, гравюра, о которой идет речь, противоречит общему духу романа. Вы говорите, что издание Ваше предназначено только для Германии. Конечно, это так, но именно это обстоятельство усугубляет оскорбительный характер рисунка, ибо во Франции не стесняются приписывать мне половинную долю в Ваших доходах и обвинять меня в том, будто я вместе с Вами радуюсь поражению нашей армии, символом которого служит на рисунке немецкий солдат, закалывающий французского знаменосца. Вся антисемитская и националистическая печать не перестает по этому случаю поносить меня, и создается некоторая видимость их правоты. Простой здравый смысл должен подсказать Вам, что мне совершенно невозможно мириться долее с подобным положением.

Итак, я прошу Вас заменить гравюру на обложке, как Вы и предлагаете, начиная с седьмого выпуска. Вы официально возьмете на себя обязательство использовать только ту гравюру, которую Вы мне представите на рассмотрение. И прошу Вас, кроме того, написать мне письмо, в котором удостоверялось бы, что напечатанная гравюра мне не была показана, я даже не знал, что издание «Разгрома» будет иллюстрировано, и как только был поставлен в известность, Вы, в ответ на мое возражение, согласились убрать цветную гравюру с обложки и заменить ее. Добавьте: Вы мне обещали, что ни одна из публикуемых гравюр не будет оскорбительна для Франции.

Как только это будет урегулировано, я сообщу Вам все, что Вас интересует, о моем будущем романе.

Искренне Ваш.

Е. СЕМЕНОВУ

Медан, 14 сентября 1900 г.

Милостивый государь!

Боюсь, что теперь уже поздно выполнить данное Вам обещание. Но я написал своему издателю, чтобы он тотчас же отправил Вам сборник моих статей «Новый поход», где Вы найдете страницы, написанные мною когда-то о евреях, и я буду весьма счастлив, если Вы переиздадите их в упомянутой Вами книге.

Эта книга, доходы от которой пойдут в пользу евреев южной России, так пострадавших от голода, является прекрасным и трогательным примером человеческой солидарности, великим добрым делом, и я благодарен Вам за то, что Вы привлекли меня к участию в нем. Нужно, чтобы со всех концов земли люди протянули друг другу руки и сжали бы их в братском пожатии, если они хотят, чтобы их страдания были облегчены и воцарился бы наконец мир.

Искренне Ваш.

МОРИСУ ЛЕБЛОНУ[160]

12 декабря 1900 г.

Дорогой господин Леблон!

Я никогда не был сторонником какого бы то ни было эстетического обучения и убежден, что талант развивается сам собой, ради единственного деяния, к коему он предназначен. Но, как я понял, Вы не собираетесь предписывать индивидуальностям правила и формулы, Вы хотите лишь пробудить их, выявить, как бы создать для них атмосферу симпатии и энтузиазма, которые ускорят их полный расцвет.

И поэтому я с Вами и приношу Вам все свое чувство писательской солидарности. В Вашей попытке меня пленяет то, что я вижу в ней новое знамение эволюции, которая преобразует в настоящее время наш мирок литературы и искусства. Молодежь буквально восстала ото сна; она отказывается пребывать дольше в башне из слоновой кости, где ее старшие представители так долго томятся от скуки, в ожидании, пока сестра Анна[161] не увидит на горизонте истину завтрашнего дня. В обществе прошло какое-то дуновение, чувствуется необходимость ускорить торжество справедливости, жить настоящей жизнью, чтобы осуществить как можно больше счастья. И вот юноши на просторе, полные решимости действовать, вот они в пути; они отлично сознают, что ждать уже недостаточно, что надо непрестанно двигаться вперед, если хочешь шагнуть за горизонты, к бесконечности.

Действие! Действие! Все должны действовать, все понимают, что бездействовать в столь серьезный час, когда роковые силы прошлого дают последнюю битву силам завтрашнего дня, — это общественное преступление. Решается важный вопрос: не отступит ли человечество хоть на шаг назад, не впадет ли оно в заблуждение и рабство, быть может, еще на целое столетие. И, не правда ли, действуя, открывая курсы, группируя молодых людей вашего возраста, чтобы объединить ваши стремления, ваши верования, вы хотите лишь стать хорошими работниками нынешнего дня, не быть трусами и дезертирами в час, когда все граждане принимают участие в борьбе.

Движение стало всеобщим: повсюду организуются народные университеты, возникают объединения, которые устраивают публичные лекции, распространяют изо дня в день доброе слово. Необходимо, чтобы писатели и художники не остались в стороне, бесполезные, равнодушные. Вы открываете школу Красоты. Вы хотите во всеуслышанье провозгласить свой идеал, вы утверждаете в своем творчестве необходимость жизни, человеческой истины, социальной полезности, основываясь на широком собрании творений, завещанных вам целым поколением великих предшественников. Это очень хорошо, и вы поступаете правильно, и, как бы то ни было, ваши усилия достигнут цели.

Пусть говорят что угодно, действуйте, действуйте и дальше. Может быть, ваша Школа и не даст нам новых гениев. Но вы сблизитесь, вы узнаете друг друга, вы дадите, быть может, тому из вас, кто позднее станет признанным учителем, опору, коей он ждет, благородное пламя, кое должно его зажечь. Вы создадите благоприятную среду, вы восславите Красоту, которая будет, как хлеб, необходима трудящемуся люду счастливого Города.

Я — из ваших, и я по-братски жму Вашу руку.

ПОЛЮ МАРГЕРИТУ[162]

1900 г.

Я — за такую супружескую пару, чей союз делает нерасторжимым Любовь. Я за то, чтобы мужчина и женщина, любящие друг друга и имеющие детей, любили бы друг друга всегда, до самой смерти. В этом истина, красота, и в этом — счастье. Но я за абсолютную свободу в любви, и если развод необходим, его нужно произвести беспрепятственно, по обоюдному согласию, и даже по желанию одного из супругов.

1901

© Перевод Е. Ксенофонтова

КАПИТАНУ АЛЬФРЕДУ ДРЕЙФУСУ

Париж, 8 мая 1901 г.

Дорогой господин Дрейфус!

Я заканчиваю чтение «Пяти лет моей жизни»[163] и должен сказать, я не знаю ничего более волнующего, более красноречивого, при всей простоте и краткости. Я принадлежу к тем, кто горячо одобряет Вас за то, что Вы больше не медлили с этими страницами. Было необходимо, чтобы люди их узнали, их не хватало бы в досье, которое пополняется с каждым днем. Они привносят еще немного света, они помогают узнать Вас окончательно. Они говорят, что Вы за человек и каким мучеником Вы были. Теперь Ваша личность очерчена полностью и отмечена великой красотой невинности и страдания.

Близкая победа несомненна[164] — о ней снова заявляют эти страницы.

Примите мое восхищение и любовь.

ДЖОНУ ЛАБЮСКЬЕРУ

Париж, 5 июня 1901 г.

Дорогой господин Лабюскьер!

Должен поблагодарить Вас за доставленную мне большую радость; Вы оказали мне великую честь, согласившись председательствовать на банкете,[165] которым ученики Фурье и рабочие союзы решили отметить опубликование моего романа «Труд».

Если я не рядом с Вами, то лишь потому, что мне показалось более скромным и логичным не примешивать сюда личность автора. Дело не во мне и даже не в моем романе: то, что вы чествуете, — это правая борьба за большую справедливость, это битва за счастье людей; и я вместе со всеми вами. Разве недостаточно того, что моя мысль — это ваша мысль?

Надежды наши велики, будущее пока еще — область мечты. Но уже сегодня достоверен один факт, на который все указывает, это то, что основа будущего общества в реорганизации труда и что только от этой реорганизации труда придет справедливое распределение богатства. Фурье был гениальным провозгласителем этой истины. Я лишь подхватил ее, и не важно, каков путь: в конце его — будущий Город Мира.

Сейчас, в столь горькие и смутные наши времена, рабочие объединения, те, что создаются, и те, что функционируют, — являются зародышами этого будущего Города. Посредством производственных и потребительских кооперативов мы с каждым днем приближаемся к тому, чтобы стать народом братьев, хотя над этим и посмеиваются. Пусть смеются, эволюция происходит непрерывно; солидарность — это обет простых людей, она также и сила природы, подобно притяжению, и она будет действовать все больше и больше и в конце концов объединит все человечество в единую семью.

Еще раз благодарю Вас, дорогой господин Лабюскьер, и шлю Вам и всем нашим друзьям братский привет.

Е. СЕМЕНОВУ

Медан, 6 августа 1901 г.

Благодарю, дорогой Семенов, за письмо, в котором Вы написали мне о смерти нашего дорогого Алексиса. Ваше письмо снова показало Вашу сердечность. Это для меня действительно большое горе, потому что с Алексисом ушел еще кусочек моей жизни. Скоро из всей нашей литературной группы останусь я один.

Вам нужно как следует лечиться, чтобы зимой вернуться к нам молодцом. Вы тоже из верных; Вы наш защитник в этой громадной России, которая только и жаждет знаний и освобождения. Ну что ж, надо твердо надеяться: свобода приближается.

Фотографии несколько сероваты. Я попытаюсь сделать сносные отпечатки и, когда вернусь, вручу их Вам. До возвращения постараюсь как можно больше продвинуть свой новый роман.

Передайте наш дружеский привет г-же Семеновой и всем Вашим и примите мои сердечные пожелания.

ЛЕ ГРАНДЕ, руководителю газеты «Либертер»

Париж, 14 октября 1901 г.

Дорогой господин Ле Гранде!

Вы любезно предлагаете мне быть почетным председателем на митинге протеста против незаконного осуждения моего собрата по перу и друга Лорана Тайлада.[166]

Я согласен и благодарю Вас, ибо я вместе со всеми вами, за Литературу, которую оскорбляют, за истину и справедливость, не единожды попранные. Выражение своего мнения не может быть преступлением, свобода писать должна быть полной, впрочем, наивно думать, что она может быть ограничена. Лоран Тайлад осужденный — это Лоран Тайлад торжествующий, — и вот написанная им страница стала бессмертной, подхвачена множеством людей, способствует делу их освобождения. Его призыв к насилию — для меня лишь отчаянный вопль всеобщего страдания; он рождает не убийц, но апостолов и героев.

Братский привет всем вам.

1902

© Перевод Е. Ксенофонтова

ЭРНЕСТУ ВОГАНУ

Париж, 14 мая 1902 г.

Дорогой Воган!

Я думаю, что не должен больше молчать, я обязан самым категорическим образом опровергнуть г-на Гюга Леру.

Никогда Альфред Дрейфус не подписывал прошения о помиловании, никогда не признавал себя виновным даже в малейшем отклонении от служебных обязанностей; сегодня, как и раньше, я утверждаю, что он совершенно невиновен, по-прежнему он вызывает во мне величайшее восхищение и величайшее сочувствие.

Я верю, правосудие восторжествует, но мое ожидание отравлено чувством горечи: ни один из тех, у кого есть для этого и сила и умение, не находит в себе мужества вылечить Францию от постыдного недуга, которым она все еще страдает.

С дружеским приветом.

АЛЬФРЕДУ БРЮНО

Медан, 8 августа 1902 г.

Дорогой друг, я закончил наконец эту ужасную «Истину», которая целый год требовала от меня неимоверных усилий. Роман не менее длинен, чем «Плодовитость», и в нем столько разных действующих лиц, так сложно переплетены события, что мне приходилось, как никогда, придерживаться в работе жесткой дисциплины. Все-таки я выкарабкался из всего этого довольно бодрым, только голове нужен отдых. Публикация «Истины» начнется в «Орор» 10 сентября и продлится приблизительно до 20 января.

В начале будущей недели я жду Шарпантье с женой и рассчитываю отдохнуть, пока они будут здесь. Вокруг меня станет шумно, кончится наше затворничество. Надеюсь, что это оживление поможет мне проветрить мозги. Потом, в сентябре, я подумаю о Вас; примусь за одну из поэм, еще не знаю, за какую. Ваша борьба становится такой жестокой, что во мне заговорила совесть. Конечно, я утверждаю, что в творчестве надо идти прямо к цели, не поддаваясь никаким случайным обстоятельствам. Но когда музыкант может знакомить публику со своими вещами только в двух театрах, когда на его пути возводят всяческие препятствия, разумеется, трудно целиком углубиться в произведение и не беспокоиться о его судьбе. Хуже всего, что, если силы полностью уйдут на борьбу за успех, можно оказаться совершенно парализованным.

Уже несколько дней раздумываю над нашими тремя сюжетами, но все еще нахожусь в нерешительности. В конце концов единственно верное и мудрое решение — взяться за один из них; а там видно будет, поговорим, когда встретимся в Париже.

Новостей ниоткуда нет. С тех пор как я здесь, я почти не вставал из-за письменного стола. Как-то раз мы провели два послеобеденных часа с Лара. Мирбо и его жена, должно быть, в Ульгате, зайдут к нам только после возвращения. Супруги Луазо все еще в Морсалине, к ним отправилась и наша кузина Амели; вероятно, она тоже вернется лишь в сентябре и тогда пробудет с нами несколько дней. Что касается Демулена, то он в Брюгге, копирует примитивов.

Сегодня утром мы получили письмо от Вашей жены — в ближайшее время моя жена ей ответит; мы очень рады отличным новостям, которые она нам сообщила. Кажется, вы с Сюзанной становитесь замечательными ловцами креветок. Вы вернетесь все трое пышущими здоровьем, а оно-то и нужно, чтобы победить судьбу.

Нежно, от всего сердца обнимаю Вас.

АРМАНУ ДЭЙО[167]

Медан, 25 сентября 1902 г.

Дорогой собрат и друг!

Это мне следует благодарить Вас за то, что Вы вспомнили обо мне и ввели в Комитет по установке памятника Ренану в Трегье. Берите мое имя и пользуйтесь им, как Вам заблагорассудится. Это окажет ему честь.

С дружеским приветом.

КОММЕНТАРИИ

ЗОЛЯ — ПУБЛИЦИСТ

Золя был прирожденным журналистом. Часто, особенно в молодые годы, журналистика спасала его от голода. Но не только денежные соображения заставляли Золя писать в газеты. Он чувствовал необоримую потребность в прямом разговоре с читателем. Ему было что сказать, и в каждой его статье и даже небольшой библиографической заметке или хронике мы найдем свежую мысль, остро и оригинально поданный материал. Журналистская работа сопутствовала Золя всю жизнь. Он любил ее и умело сочетал с художественным творчеством.

Утверждение нового метода в литературе требовало от Золя огромного мужества. На него нападали, его обливали грязью: «Вот уже тридцать лет, как я каждое утро, прежде чем сесть за работу, раскрываю семь или восемь газет, которые подают мне на стол, и проглатываю свою жабу». И Золя не оставался в долгу, он не только защищался, но и нападал, убеждал, доказывал. Около двух тысяч статей принадлежат перу Золя, и это далеко не все, что учтено современной золяистикой. Конечно, среди этого множества газетных публикации не все равноценно. Многое кануло в Лету и вряд ли нуждается в воскрешении. Всегда строгий к себе, Золя отбирал лучшее, объединяя в сборники. Главным образом, это статьи, посвященные искусству, литературе, театру, но это также и публицистика, — воинствующая, откликающаяся на самые злободневные вопросы современности. И порою трудно заметить грань, разделяющую Золя художественного критика от Золя — публициста.

Начало публицистической деятельности Золя относится ко времени Второй империи. В эту глухую пору истории Франции молодой Золя открыто заявляет о своих республиканских взглядах. В 1862 году он сотрудничает в газете «Ле Травай» — еженедельнике республиканской оппозиции, основанном группой студентов во главе с молодым и в то время радикально настроенным Жоржем Клемансо. В одном из номеров этой недолго просуществовавшей газеты Золя опубликовал стихи, в которых были такие строчки:

О! век мой отважный, вперед и вперед!

Когда же кровавое солнце взойдет?

Эти наивные строки не были какой-либо программой, но они свидетельствовали о жажде перемен, о ненависти к режиму Империи, о солидарности с оппозиционно настроенными кругами. Через четыре года, публикуя отдельным изданием статьи «Мой Салон», Золя напишет в посвящении Сезанну: «Знаешь ли ты, что, сами того не ведая, мы были революционерами?»

Еще работая в книжной фирме Ашетта, Золя втягивается в газетную работу и сотрудничает в «Пти журналь», куда он еженедельно сдает небольшие заметки в сто пятьдесят строк. Кроме того, каждые полмесяца он поставляет критические статьи для лионской «Салю пюблик». Расставшись с Ашеттом, Золя расширяет свою журналистскую деятельность и пишет статьи для «Ревю контампорен» и «Эвенман». Позднее он отберет лучшие из статей и составит два сборника: «Что мне ненавистно» и «Мой Салон» (о них уже говорилось в литературном комментарии к тому 24 настоящего Собрания сочинений в связи с характеристикой эстетических взглядов Золя). Статьи в этих сборниках, как правило, посвящены искусству и литературе. Однако именно в них мы обнаруживаем характернейшие черты Золя-публициста. Им свойственна прямота суждений, резкость контрастов, задор и пафос молодости, убежденность в правоте, удивительная эмоциональность.

«Ненависть священна. Ненависть — это возмущение сильных и могучих сердец, это воинствующее презрение тех, в ком посредственность и пошлость вызывают негодование. Ненавидеть — значит любить, значит ощущать в себе душу пылкую и отважную, чувствовать глубокое отвращение к тому, что постыдно и глупо. Ненависть дает облегчение, ненависть творит справедливость, ненависть возвышает» («Что мне ненавистно»).

Золя обличает рутину в искусстве, рутину в жизни, так рьяно защищаемые бездарными властями Второй империи. Он противопоставляет этому все новое и молодое, что рвется наружу, за пределы официально установленных канонов и традиций. Особенно примечательна в сборнике «Что мне ненавистно» рецензия на книгу «История Юлия Цезаря», написанную во славу Второй империи. Автор книги утверждал, что такие великие люди, как Цезарь, Карл Великий, Наполеон, посланы на землю самим Провидением, чтобы предначертать народам пути, по которым им должно следовать. «Счастливы народы, — говорил автор, — которые понимают своих вождей и идут за ними». На сей призыв к бездумному подчинению народов «вождям» Золя отвечал мужественно и зло: «Я не верю в посланцев неба, приходящих на нашу грешную землю с такой миссией, которая требует кровопролития; … на протяжении всей истории народы никогда не понимали завоевателей и шли за ними лишь до поры до времени; в конце концов они их отвергали и восставали против них».

Золя не убоялся напечатать эту крамольную рецензию в сборнике «Что мне ненавистно», хотя до этого ее и отвергла газета «Эко дю Нор».

В статьях «Моего Салона» Золя с той же отважностью выходит за рамки эстетических споров и вторгается в злободневные политические вопросы. Не может быть настоящего искусства и объективной его оценки, если в дела художников вмешиваются полицейские власти и если все подчинено регламенту: «…Вы знаете, что у нас во Франции люди крайне осторожны; мы не осмелимся сделать и шага, не имея надлежащим образом выправленного разрешения; а если мы и позволим человеку публично выступить с акробатическими трюками, то лишь после того, как он будет вдоль и поперек изучен специально назначенными людьми».

«Мой Салон» завершала статья «Прощание художественного критика», по форме своей предвосхищавшая знаменитое письмо Золя к президенту Феликсу Фору — «Я обвиняю!». Подводя итоги своим наблюдениям, Золя иронизировал:

«Итак, суд надо мной окончен, и я признан виновным…

Я совершил непотребство, ибо восхищался Курбе…

Я допустил преступную наивность, ибо не сумел проглотить, не поперхнувшись, современную пошлость…

Я изрыгал хулу.

Я совершил страшное святотатство…

Я поступил, как еретик…

Я обнаружил дремучее невежество, ибо я не разделил мнений присяжных критиков…

Я повел себя как бесчестный человек, ибо шел прямо к цели…» и т. д.

Нельзя недооценивать роли публицистических выступлений Золя в эти годы (1865–1867). Они сыграли немалую роль в формировании антибонапартистских настроений и к тому же помогли ему самому набрести на идею создания цикла романов о Второй империи.

С начала 1870 и до конца 1871 года Золя сотрудничает в органе республиканской оппозиции — газете «Ла Клош». Здесь он публикует резкие антибонапартистские статьи, свидетельствующие о его последовательном республиканизме.

В конце 60-х годов внутреннее положение Второй империи крайне обостряется. Половинчатые реформы, проведенные правительством Наполеона III в 1868 году, не помогли остановить роста антиправительственных настроений. В 1867 году провалилась военная авантюра в Мексике. В 1869–1870 годах правительство с помощью войска подавило несколько больших стачек рабочих. В воздухе пахло войной.

Сотрудничая в «Ла Клош», Золя полностью отдался антибонапартистской кампании. В памфлете «Его сельское величество» он изображает деревенского мэра, который торжественно приглашает Наполеона III на постоянное проживание в местечке Гусиное Захолустье. Рисуя комическую встречу, которая ожидает Луп Бонапарта в деревне, Золя как бы походя вкладывает в уста мэра такие слова: «Наконец-то вы отдохнете. А то, говорят, вас порой донимают кошмары. Все мерещатся расстрелы да реки крови». В статье «Наши поэты» Золя говорит об уходящем в прошлое романтизме, о поэтической группе «парнасцев». Это серьезная литературная статья, но и здесь он успевает обронить несколько слов, направленных против Империи: «Да, воздух Империи вреден для поэзии… Когда же придут наконец поэты без страха перед настоящим, с верой в будущее, которые откроют в самих себе бурный источник созидательной жизни?» За восемь дней до начала франко-прусской войны Золя публикует очерк «Война», заканчивающийся словами: «Будь проклята ты, война, обрекающая Францию на слезы». Буквально за день до объявления войны, Золя рисует образ шовиниста, который «защищает свою землю бахвальством». «…Шовинист разгуливает по бульварам со своим знаменем. Каждый вечер он устремляется в атаку на столики в кафе „Риш“. „Смерть пруссакам!“ — кричит он… и покорно дает полицейским себя отдубасить Что ж! Каждый развлекается, как умеет!» Но началась война, и шовинистов как ветром сдуло. Настоящие патриоты оказались в рядах республиканцев-демократов. В очерке «Да здравствует Франция!» Золя изображает такого истинного патриота. Его и ему подобных до сих пор еще называют «плохими солдатами», но именно такие, как он, будут до конца отстаивать честь Франции. «Если, на беду, мы испытаем поражение, тогда пусть на Империю обрушится проклятие. Если же мы будем победителями, тогда лишь Францию необходимо благодарить за победу…»

Помимо газеты «Ла Клош» Золя одновременно сотрудничает в «Ле Раппель» и «Трибюн» — газетах республиканского толка. В «Ле Раппель» Золя выступает также в качестве одного из редакторов. Республиканская активность Золя привлекает внимание имперской полиции, и за ним устанавливается слежка. Позднее Золя не без гордости скажет, что он «старый республиканец» («Республика и литература»), и это будет истинной правдой. Еще работая в «Ла Клош», Золя устанавливает связь с газетой «Марсельский Семафор». Умеренно-либеральный орган орлеанистов, предоставляя свои страницы Золя, предупредил его о необходимости быть осторожным и умеренным в оценках событий. Однако Золя не очень считался с этим предупреждением. Корреспонденции Золя в «Марсельский Семафор» с 19 апреля по 30 мая 1871 года (когда он прервал сотрудничество в «Ла Клош») представляют огромный интерес, так как в них говорится, в частности, о Парижской Коммуне.

Прожив некоторое время в осажденном Париже, Золя мог лично наблюдать за действиями коммунаров. Писатель осуждает восставших, объясняя их поступки чьими-то злыми происками, но одновременно предостерегает читателей от слишком поспешных выводов и слепой веры в газетные сообщения. Да, здесь «свирепствует террор, индивидуальная свобода и уважение и собственности попраны, обыски и реквизиции используются, как рычаги управления. Но это ложь, что кровь течет по улицам…» [168]. Золя испытывает искреннее сострадание к жертвам гражданской войны, и прежде всего к рабочим. «К настоящим рабочим, к тем, кого нужда или убеждения толкают под картечь, мое сочувствие велико, я не боюсь это повторять». И он описывает «походные госпитали на колесах», «страшную тюрьму Клиши, которую превратили во временный морг»[169], слезы вдов и детей.

Негодование вызывает у Золя то, что он называет «постыдными сценами». С холмов Монмартра можно было наблюдать подавление Коммуны, и тысячи буржуазных обывателей приходили сюда, как на свидание, испытывая омерзительное удовольствие от кровавой бойни, которая открывалась им с естественного амфитеатра Монмартрского холма. «Приносили с собой стулья, складные сиденья… За два су можно было приобрести места, как в партере театра». Толпа неистовствовала от восторга, когда видела вспышки разрывных снарядов, шутила, смеялась.

Двадцать четвертого мая Париж горел. Золя потрясен: «Вчерашний день — 24 мая 1871 года будет записан в нашей истории траурными буквами». «Прошедшая ночь была сплошным кровавым заревом». Но сильнее всего взволновала Золя — «кровавая неделя». «Представьте себе груды трупов, сваленных под мостами. Нет, никогда мне не забыть, как страшно сжалось у меня сердце, когда я оказался перед этим ужасным нагромождением человеческой плоти, валяющейся у причалов». И, наконец, — последняя сцена трагедии: кладбище Пер-Лашез — конечное прибежище павших коммунаров — и расстрел у кладбищенской стены.

Письма Золя в «Марсельский Семафор» проникнуты презрением к «победителям» и сочувствием к их жертвам.

Несколько месяцев спустя, возобновив сотрудничество в «Ла Клош», Золя напишет очерк «Добрые старые времена». В нем он покажет истинное лицо торжествующих победителей. Великая трагедия, обрушившаяся на Францию, не изменила привычек буржуазии. Как и в «добрые старые времена» Империи, молодые бездельники вновь вкушают все прелести праздной жизни; в Булонском лесу, как призраки «былых времен», появились роскошные экипажи с изнеженными дамами; человека, неосторожно крикнувшего: «Да здравствует республика!» — хватают полицейские… как это случалось в «добрые старые времена». Всей этой нечисти, воскресшей после кровавых дней Коммуны, Золя бросает слово «Седан» — символ поражения и унижения Франции. «Он ваш по праву. Седан — плод вашего веселья… Седан — последняя гримаса мертвецки пьяного карнавала».

После падения и разгрома Коммуны президентом Французской республики становится Тьер. Большинство в Национальном собрании принадлежит монархическим партиям, и только угроза нового народного восстания заставляет их терпеть «республику без республиканцев». Борьба за республику, против угрозы реставрации монархии становится первоочередной задачей демократических сил страны. И в этой борьбе Золя участвует с той же страстностью, с какой он выступал против режима Империи. В одной из корреспонденций, напечатанной в «Семафоре» (от 21 августа 1873 г.), Золя подверг разбору книгу умеренного республиканца Жюля Греви «Неизбежность республики». Соглашаясь с выводами Греви, он писал: «Все реставрированные монархии делали лишь привал между двумя бурями. Республика откроет нам дверь в будущее».

Вплоть до 1879 года положение во Франции было крайне напряженным, и только победа левых сил на выборах в сенат привела к окончательному утверждению республики.

Золя прекратил сотрудничество в «Семафоре» в 1877 году. Отчасти это было вызвано тем, что с 1875 года перед ним открылось новое поле журналистской деятельности. По рекомендации И. С. Тургенева Золя становится постоянным парижским обозревателем русского журнала «Вестник Европы». Помимо материальных соображений, которые в ту пору имели для Золя немаловажное значение, писатель трезво оценил некоторые преимущества печатания за границей. В «Вестнике Европы» он мог более свободно выразить свое мнение по многим вопросам, и прежде всего по вопросам искусства и литературы. На протяжении шести лет Золя ежемесячно должен был отправлять в Петербург свои парижские корреспонденции объемом от полутора до двух печатных листов. Позднее эти корреспонденции составили самые значительные его литературно-критические сборники — «Романисты-натуралисты», «Литературные документы» и частично «Экспериментальный роман». Сотрудничество в «Вестнике Европы» можно считать вершиной журналистской деятельности писателя.

Значительную часть корреспонденций, напечатанных в «Вестнике Европы» составили статьи по вопросам искусства и литературы. За ними шли очерки, посвященные парижским и провинциальным правам или каким-либо знаменательным событиям, рассказы и отрывки из крупных произведений, статьи на разные другие темы.

Из статей в «Вестнике Европы», характеризующих Золя как публициста, следует назвать такие, как «Ипполит Тэн и его новая книга о Франции» (1876), «Тьер — основатель Республики» (1877), «Мои воспоминания из военных эпох» (1877), «Французская революция в книге Тэна» (1878), «Литература и политика» (1879). Ни одна из этих статей (кроме статьи «Литература и политика») самим Золя не включалась в какой-либо сборник, вышедший во Франции.

Наименее удачной и даже огорчительной для передового русского читателя была статья «Тьер — основатель Республики». Опубликованная в декабрьском номере журнала за 1877 год, но написанная раньше, она отразила сложные политические переживания Золя. Республика вновь была в опасности. Правительство, возглавляемое монархистом герцогом де Брольи, распустило палату депутатов и организовало массовые репрессии по отношению к республиканцам. В этой обстановке даже Тьер пригрезился Золя защитником республики, и он всерьез восхваляет его патриотизм. В шовинистическом духе написана полустатья-полуочерк «Мои воспоминания из военных эпох», но есть в ней интересные мысли о династических и национальных войнах.

Наиболее значительной представляется статья «Французская революция в книге Тэна». Золя объясняет интерес, проявленный Тэном к революции конца XVIII века, недавними событиями 1870–1871 годов. «Политическая тревога слишком просвечивает из-под научной методы. Тэн, несмотря на свою кажущуюся холодность аналитика, проявляет страсть консерватора, которого Коммуна привела в негодование и устрашила». Золя уличает Тэна в ненависти к революции и в тенденциозном освещении связанных с ней событий. Особенно неубедительным кажется Золя утверждение историка об иностранном влиянии на революцию. «Во время Коммуны тоже толковали, что восстание произведено иностранцами… Но мы, очевидцы событий Коммуны, мы пожимаем плечами…» Тэн изображает революционеров, как страшилищ, потерявших человеческий облик. И на это Золя отвечает ему, вспоминая дни Коммуны: «…то были рабочие, мелкие лавочники, с которыми ежедневно сталкиваешься на улице…» Золя осуждает Тэна за то, что тот в угоду своей концепции подтасовывает всем известные факты, клевещет на революцию: «Читая Тэна, можно также подумать, что никогда на свете не проливалось столько человеческой крови… Считают, что число жертв террора доходит до одиннадцати тысяч. А между тем известно, что эта цифра была далеко превзойдена при одном взятии Парижа в 1871 году. В три дня было больше расстреляно, нежели гильотинировали революционеры в несколько месяцев».

После победы республиканцев на выборах и досрочной отставки в 1879 году президента Мак-Магона положение в стране стабилизировалось, республика победила. Новым президентом был избран Жюль Греви, а председателем палаты депутатов Леон Гамбетта. Казалось бы, «старый республиканец» Золя мог свободно вздохнуть, ибо все его мечты осуществились. На самом же деле писатель скоро увидел, что Республика, которую он так долго ждал и за которую так горячо ратовал, обманула его, как обманула она и других. Придя к власти, умеренные республиканцы не выполнили своих обещаний. Вместо того чтобы провести реформы, они выдвинули оппортунистические лозунги, отложив наиболее радикальные мероприятия до «удобного момента».

Разочарованный Золя решил начать кампанию против недавних своих соратников. С 20 сентября 1880 года по 22 сентября 1881 года он публикует в газете «Фигаро» серию статей, которые позднее объединит под общим названием «Поход». Статьи в «Фигаро» были новым шагом в развитии публицистического творчества Золя. Сохранив присущую ему страстность и убежденность, он поднимается теперь до больших обобщений. Пользуясь конкретными поводами, критикуя действия определенных политических партий и определенных лиц, Золя создает обобщенную картину буржуазных политических нравов. Перечитывая эти статьи, удивляешься их сегодняшней злободневности — так метки характеристики, так выразительны типы, — не портреты конкретных лиц, а именно типы буржуазных политиканов.

Что же заставило Золя отвернуться от буржуазной политики, причислить себя к «партии равнодушных», провозгласить воинствующий аполитизм? Исследуя нравы буржуазных партий, в том числе и нравы партии республиканцев, Золя приходит к выводу, что современные ему политики мало чем отличаются от лавочников, вся жизнь которых устремлена на достижение корыстных целей. В статье «Будущий министр» он говорит о некоем Шарле Флоке, одном из многочисленных честолюбцев, «рвущихся к правительственному пирогу». Флоке бездарен и тускл во всех отношениях, но «буржуазная расчетливость у него в крови». Это-то и сулит ему непременный успех. В статье «Тридцать шесть республик» Золя с горечью восклицает: «Неужели нельзя быть честным республиканцем, не стремясь упрятать Францию себе в карман?» Республика перестала быть единой, потому что каждый политический деятель, стремясь к политической власти, отстаивает свою «республику», и Золя насчитывает их тридцать шесть — этих выдуманных «республик»: Республику Гамбетты, Республику Рошфора, Республику Эбрара и т. д. С усердием лавочников они добиваются выгодной распродажи своих идей и, как лавочники, стараются погубить своих ближайших конкурентов. «Знаю я эти республиканские лавочки: меня обвиняют в том, что я в них не остался». И Золя дает им названия: «лавочка непримиримых, лавочка романтического толка, лавочка республиканцев-доктринеров, лавочка республиканцев-педагогов». Золя зло высмеивает вчерашних революционеров, которых собственное возвышение превращает в робких и стыдливых консерваторов. Наиболее типичной в этом отношении фигурой он считает Гамбетту, который «сумел использовать политические события в своих интересах». Не подлинная революционность, а пустозвонные речи обеспечивают Гамбетте успех у толпы. «Когда вчерашние революционеры пристроились к делу и довольны, они уже больше не страшны», и Золя поднимает на щит роман Доде «Нума Руместан», прототипом главного героя которого послужил тот же Гамбетта. «Отныне Нума Руместан будет жить как одна из разновидностей лжеца… Тип этот порожден определенным народом и определенной эпохой».

Лавочникам от политики Золя противопоставляет честных тружеников, на которых политика не оказала своего тлетворного влияния. «Из тридцати шести миллионов их тридцать пять миллионов». И Золя предупреждает: «Равнодушные» могут составить «партию негодующих». «Это было бы великолепно — революция скептиков! К оружию! На баррикады! Нас тридцать пять против одного, нам достаточно выйти на улицы, чтобы их раздавить» («Партия негодующих»). Золя ищет выхода в подлинной демократии: «Демократия — в ней будущее» («Демократия»), Завершая свой «Поход» в «Фигаро» и расставаясь с читателями, Золя отдает дань республиканской форме правления, которую он считает «единственно справедливой и возможной», но он еще раз осуждает шумливую посредственность, человеческое тщеславие — все то, что стало, на его взгляд, типичным для победившей буржуазной республики.

После выхода сборника «Поход» в жизни Золя происходят события, оказавшие на него серьезное воздействие. Создавая роман «Жерминаль», он посещает собрания организованных рабочих, слушает выступление П. Лафарга и Ш. Лонге, узнает о существовании «Международного товарищества рабочих» и о деятельности Маркса, а в 1886 году встречается с Жюлем Гедом. При подготовке романа «Земля» писатель вновь сталкивается с проблемами социализма, и это заставляет его сделать важное признание своему голландскому другу Ван Сантен Кольфу: «Хочу заняться вопросом социальной природы собственности… За какое исследование я теперь ни берусь, я неизменно наталкиваюсь на социализм». Так творческая работа Золя, кропотливое собирание материалов для «Ругон-Маккаров», поиски справедливости и истины, привели его естественным образом к социализму. Правда, социалистический идеал Золя был туманен и расплывчат — он увлекся идеями Фурье и научный социализм так и не стал его мировоззрением, но Золя шел к нему, все более и более сближаясь с французскими социалистами (в частности, с Ж. Жоресом). «Старый республиканец и в будущем, вероятно, социалист», — так писал о себе Золя в одной из статей «Нового похода».

В девяностых годах Золя мог только убедиться в правоте своих оценок буржуазной политической кухни. Францию едва миновала гроза нового государственного переворота, который готовил генерал Буланже, завоевавший симпатии французского обывателя своей демагогической политикой. В начале последнего десятилетия века Францию потрясло известие о «Панамском скандале» — крупной авантюре, в которой оказались замешаны подкупленные депутаты и даже министры. Частая смена кабинетов стала обычным делом в правительственных кругах, шовинистические настроения, все возрастающее влияние клерикалов открывали путь реакции к ключевым позициям в государстве. Республика находилась в опасности, и Золя вновь берется за перо. С конца 1895 года до середины 1896 года он публикует в газете «Фигаро» статьи, получившие название «Новый поход». Золя озабочен судьбой республики, настроениями молодежи, упадком в искусстве, ростом антисемитизма, усилившимся влиянием церкви. Увы! Золя признает, что «с провозглашением республики бедствия не кончаются», но он решительно выступает на ее защиту, ибо воспитание истинных республиканцев дело трудное и на это уходят годы («Добродетель Республики»). Именно потому так и озабочен Золя судьбами молодежи, от которой зависит будущее. В статье «Одинокий», посвященной творчеству Поля Верлена, Золя с удивлением отмечает, что вокруг имени этого поэта на глазах творится легенда, и творит эту легенду молодежь. Золя не против Верлена, не против его поэзии, он даже хвалит его, но с оговоркой: «Стихи рождались у него, как груши… он никогда ни к чему не стремился». И Золя с грустью отмечает увлечение современной молодежи свихнувшимися, обездоленными, не осуществившими до конца своих возможностей поэтами. Его тревожит духовное развитие молодого поколения, которое пренебрегает здоровыми источниками жизни и поэзии.

Статья Золя вызвала бурные отклики. Поклонники Верлена, декадентствующая молодежь обрушила на стареющего писателя самые унизительные оскорбления. Золя ответил прекрасной статьей «К молодежи». Воздав хвалу молодости, он вновь вернулся к литературным вкусам своих младших современников, выбирающих себе учителей среди «писателей отщепенцев, витающих в заоблачных туманах мистики». Но… «народы умирают, если они перестают любить жизнь, одурманенные таинствами мистерии». И Золя приходит к выводу, что его и эту молодежь разделяет именно отношение к жизни — «я стремлюсь к свету и истине, а вы барахтаетесь во тьме». Что же такое жизнь и подлинное творчество? В следующие слова Золя как бы вкладывает весь свой жизненный и художнический опыт, последние свои раздумья над великими проблемами века: «Я испытываю жгучий интерес к нашей демократии, раздираемой противоречиями, стремящейся разрешить трагический вопрос о правах трудящихся; к демократии, людские страдания которой, доблесть, жалость, милосердие — переливаются через край, так что ни один великий художник, описывая их, не может истощить своего таланта».

Золя повсюду замечает следы упадка: «Конец века ознаменован всеобщими лихорадочными поисками оригинальности и подчиняется, как никогда, требованиям моды». Посетив очередной Салон живописи он приходит в ужас, увидев конечные итоги того нового направления в живописи, которое он в прошлом защищал. «Когда новаторство попадает в лапы к моде, оно становится чудовищным, утрачивает элементарный здравый смысл». В Салоне Золя увидел полотна, которые «как будто подверглись длительной стирке», «преднамеренную бледную немочь» и рядом с ними другие «шедевры» нового искусства, где «лица — всего лишь пятна; деревья, дома, материки, моря — все пятна». Обо всем этом Золя говорит не как художественный критик, а как человек, взволнованный деградацией духовной жизни, всеобщим упадком — в искусстве, в политике, в общественных нравах.

Еще не зная, что вскоре ему предстоит вмешаться в дело, порожденное шовинизмом и антисемитизмом, но как бы предугадывая это, Золя пишет статью «В защиту евреев». «Уже несколько лет я со все возрастающим удивлением и отвращением наблюдаю кампанию против евреев». Еврейский вопрос — это вместе с тем вопрос расовых отношений. Культ расы, расовая непримиримость «возвращают нас к первобытным временам, к тем временам, когда наши предки, жившие в лесах и пещерах, убивали друг друга лишь только потому, что у них были разные голоса и волосы».

На статьях «Нового похода» лежит печать лирической грусти. Золя часто возвращается к дням своей молодости, вспоминает разные эпизоды из своей жизни. Он опечален тем, что многие из его надежд не сбылись, что пришла незаметно старость. Но голос его по-прежнему тверд, а суждения зрелы, как никогда.

Дело Дрейфуса вторглось в жизнь Золя совсем неожиданно, но в том, что он им заинтересовался, была своя закономерность. Создавая свои произведения, Золя изучал жизнь, а жизнь, в свою очередь, учила его. Через изучение жизни он пришел к социализму, та же жизнь подсказала ему, что одна кабинетная работа не в состоянии изменить положение вещей в мире. Современное общество требует от человека активности, действия. Дело Дрейфуса заставило Золя выйти из тиши своего кабинета, оторвало от дорогого сердцу Медана, от столь привычного, годами сложившегося, распорядка жизни. Началось это с ноября 1897 года, когда журналист Бернар Лазар и другие лица представили Золя документы, относящиеся к делу капитана Альфреда Дрейфуса, осужденного еще в 1894 году. Золя очень пригодился опыт работы по собиранию материалов для «Ругон-Маккаров» и «Трех городов». Нитку за ниткой распутывал он это «странное дело». И хотя судебные заседания проходили при закрытых дверях (речь шла о шпионаже в пользу Германии), а в распоряжении Золя были только второстепенные документы, он пришел к выводу: Дрейфус не виновен! После этого Золя уже не мог оставаться в стороне, не мог молчать и 13 января 1898 года опубликовал в газете «Орор» открытое письмо к президенту республики Феликсу Фору — «Я обвиняю!». Этот замечательный документ навсегда вошел в историю.

Изложив суть дела и приведя аргументы в подтверждение невиновности Дрейфуса, Золя обвинил подполковников, генералов, экспертов, Военное ведомство и, наконец, военный суд — всех, кто был причастен к «Делу», в юридическом преступлении. В конце письма Золя говорил: «Я незнаком с людьми, которых я обвиняю, я даже никогда их не видел, у меня нет против них ни злопамятства, ни личной ненависти. Они являются для меня олицетворением социального зла. Я совершаю сейчас революционный акт, направленный к тому, чтобы приблизить торжество правды и справедливости».

Золя, как известно, был привлечен к уголовной ответственности и осужден на год тюремного заключения. Тайно эмигрировав в Англию, он избежал незаслуженного наказания, но борьбу не прекратил. В 1899 году Золя вернулся в Париж и к этому же времени правительство Франции вернуло Дрейфуса с Чертова острова, где он отбывал каторгу. Золя победил.

Дело Дрейфуса не затронуло и не могло затронуть основ буржуазного общества, но оно провело черту между силами реакции и прогресса, обнажило уродливые формы буржуазной демократии. Имя Золя было на устах всех честных людей. «Золя вырос на целых три аршина, — писал А. П. Чехов, — от его протестующих писем точно свежим ветром повеяло, и каждый француз почувствовал, что, слава богу, есть еще справедливость на свете и что, если осудят невиновного, есть кому вступиться».

Золя публикует в газетах «Фигаро» и «Орор», а также отдельными брошюрами статьи и письма, прямо или косвенно относящиеся к «Делу Дрейфуса». Собранные вместе, они составили книгу — «Истина шествует» (1901). Кроме упомянутого письма к президенту Феликсу Фору, наиболее примечательны: «Письмо юным», «Мой отец», «Письмо Франции». Статьи эти Золя писал в трудные для него дни клеветы и преследований, оставшись один, с немногими друзьями. Тем разительнее то мужество, которое так ярко проявилось в каждой строке его публичных выступлений.

«Истина шествует» — последний публицистический сборник Золя, достойно венчающий его многолетнюю и плодотворную работу в газетах. От сборника «Что мне ненавистно» до «Я обвиняю!» — таков славный путь Золя-публициста.

А. Пузиков

ПОХОД

Сборник «Поход» впервые был опубликован в издательстве Шарпантье в 1882 году. В него вошли тридцать девять статей из пятидесяти двух, напечатанных Золя в газете «Фигаро» на протяжении 1880–1881 годов. По свидетельству самого автора, сборник мыслился как завершающий, седьмой том серии, в которой Золя хотел представить свою публицистику начиная с 1865 года и к которой он причислял, кроме сборника «Поход», сборники «Что мне ненавистно», «Экспериментальный роман», «Романисты-натуралисты», «Натурализм в театре», «Наши драматические авторы» и «Литературные документы».

В сентябре 1880 года Золя порвал с редактором газеты «Вольтер» Лаффитом, недовольным нападками Золя на лидера буржуазных республиканцев Гамбетту и его окружение. Поводом для разрыва послужило то обстоятельство, что Лаффит, боясь цензурных преследований, потребовал купюр в предназначенном для его газеты отрывке из романа «Нана». Золя принял предложение газеты «Фигаро» и перешел туда, решив использовать эту газету правой ориентации только как трибуну и недвусмысленно заявив ее издателю Маньяру, что требует для себя полной независимости и не собирается поступаться своими демократическими убеждениями (письмо к Маньяру, от 16 сентября 1880 г.).

Обязавшись представлять в «Фигаро» по статье каждый понедельник, Золя начал «поход» против своих идейных противников в литературе и политике.

Каждое выступление Золя на политическую тему вызывало бурю негодования в буржуазной прессе, поток нападок и оскорблений. Утомленный этой борьбой, писатель, по совету своего друга Анри Сеара, стал посвящать некоторую часть еженедельных корреспонденций в «Фигаро» зарисовкам нравов. Так появились очерки «Женщина в театре», «Адюльтер в буржуазной среде» и т. п.

Ниже приводятся сведения о первой публикации статей из сборника «Поход», помещенных в данном томе:

«Партия негодующих» — 4 октября 1880 г.

«Чернила и кровь» — 11 октября 1880 г.

«Будущий министр» — 22 ноября 1880 г.

«Гамбетта» — 13 декабря 1880 г.

«Натурализм» — 17 января 1881 г.

«Эдмон де Гонкур» —15 марта 1881 г.

«Сеар и Гюисманс» — 11 апреля 1881 г.

«Алексис и Мопассан» — 11 июля 1881 г.

«Дождь венков» — 15 августа 1881 г.

«Демократия» — 5 сентября 1881 г.

«Альфонс Доде» — 13 сентября 1881 г.

«Прощание» — 22 сентября 1881 г.

НОВЫЙ ПОХОД

Сборник под таким названием был выпущен Золя в марте — апреле 1897 года в издательстве Э. Фаскеля. В него вошли семнадцать статей, напечатанных в газете «Фигаро» в конце 1895–1896 годах. В этих статьях Золя отчетливо определил свои позиции в политике и литературе в те напряженные дни, когда объединенные силы реакции — военщина, церковь и монархисты — поднимали голову, создавая угрозу Республике. Поэтому, в противоположность первому «походу», новый «поход» Золя был направлен не на критику буржуазного парламентаризма, а на защиту демократических завоеваний французского народа от политической реакции. Отмежевавшись от врагов Республики, Золя столь же решительно отмежевался от декадентского искусства. Статьи «Нового похода» вызвали бурную полемику в прессе и получили широкий резонанс.

Ниже даются сведения о первой газетной публикации статей из сборника «Новый поход», включенных в данный том.

«Добродетель Республики» — 24 декабря 1895 г.

«Одинокий» — 18 января 1896 г.

«К молодежи» — 7 февраля 1896 г.

«Жаба» — 28 февраля 1896 г.

«Живопись» — 2 мая 1896 г.

«Элита и политика» — 9 мая 1896 г.

«В защиту евреев» — 16 мая 1896 г.

«Права романиста» — 6 июня 1896 г.

ИСТИНА ШЕСТВУЕТ

Под заглавием «Истина шествует» Золя издал в 1901 году отдельной книгой четырнадцать статей, связанных с «делом Дрейфуса» и ранее опубликованных в прессе или в виде брошюр. Пять из этих статей включены в данный том Собрания сочинений Э. Золя. Сведения о первом появлении в печати каждой из этих статей даются самим автором.

Процесс Альфреда Дрейфуса начался 19 декабря 1894 года. Золя, завершивший в 1893 году «Ругон-Маккаров» и занятый новым циклом романов «Три города», долгое время оставался в стороне от дела Дрейфуса. Только 25 ноября 1897 года он выступил в «Фигаро» со статьей «Господин Шерер-Кестнер» в поддержку вице-президента сената Шерера-Кестнера, который подвергался преследованиям реакции за то, что с июля 1897 года требовал пересмотра дела Дрейфуса. Сперва Золя думал, что произошла судебная ошибка, однако в ходе событий писателю скоро стало ясно, что процесс Дрейфуса сфабрикован националистами, монархистами и военщиной в политических целях — для наступления на Республику. Статья «Господин Шерер-Кестнер» открыла собой серию боевых выступлений Золя, объединенных в сборнике «Истина шествует». Это был его третий «поход» в защиту демократии.

СМЕСЬ

В этот раздел включены статьи Э. Золя, не собранные им при жизни. Часть из них была опубликована в 1929 году зятем писателя Морисом Леблоном в Собрании сочинений Золя (изд. Э. Фаскель) под заглавием «Смесь. Предисловия и речи». Публикация Леблона взята за основу в настоящем издании. Ниже даются сведения о первом появлении в печати статей, вошедших в данный том.

«Жерминаль» — «Фигаро», 29 октября 1885 г.

Речь на похоронах Ги де Мопассана 9 июля 1893 г. — впервые опубликована Леблоном в 1929 г.

Речь на похоронах Эдмона Гонкура — «Фигаро» 21 июня 1896 г.

Речь при открытии памятника Ги де Мопассану — «Тан», 24 октября 1897 г.

Речь на похоронах Альфонса Доде — «Журналь», 21 декабря 1897 г.

В настоящем издании выделены статьи Золя, не вошедшие в том, составленный М. Леблоном, и взятые непосредственно из периодики, в которой они появились при жизни писателя.

Приводим сведения о их первой публикации.

«„Человеческая комедия“ Бальзака» — газета «Ле Раппель» («Le Rappel»), 13 мая 1870 г.; в сборники не включалась. С сокращениями была перепечатана в журнале «Кайе натуралист», № 15.

«Его сельское величество» — газета «Ла Клош» («La Cloche»), 18 мая 1870 г.

«Наши поэты» — «Ла Клош», 3 июня 1870 г.

«Да здравствует Франция!» — «Ла Клош», 5 августа 1870 г.

«Добрые старые времена» — «Ла Клош», 29 октября 1871 г.

«Французская революция в книге Тэна» — «Вестник Европы», апрельская книжка за 1878 г. Рубрика «Парижские письма» (письмо XXXVI от 19/24 апреля). Французский текст утерян. Статья нигде не перепечатывалась.

Статья «„Человеческая комедия“ Бальзака» появилась под рубрикой «Книги» как отклик на новое Полное собрание сочинений Бальзака, выпускавшееся издателем М. Леви. Была использована Золя при подготовке им очерка «Бальзак и его переписка» для «Вестника Европы» (см. том 25 наст. изд., «Оноре де Бальзак»), Статья послужила поводом к уходу Золя из «Ле Раппель». Написанная в разгар политической борьбы, через пять дней после плебисцита, статья эта испугала издателей газеты чересчур смелыми нападками на хозяев Второй империи — буржуазию. Кроме того, высказанные Золя эстетические взгляды противоречили эстетике В. Гюго, разделявшейся кружком «Ле Раппель».

Памфлет «Его сельское величество» появился в «Ла Клош» через десять дней после плебисцита. С большой проницательностью Золя разглядел, что главной опорой бонапартистского режима, выражавшего интересы крупной буржуазии, было отсталое крестьянство, загипнотизированное мистической верой в имя Наполеона. Тут мысль Золя совпадает с характеристикой Второй империи, которую дает К. Маркс в «Восемнадцатом брюмера Луи Бонапарта».

Статья «Наши поэты» направлена против поэтической группы «парнасцев», в которую входили Леконт де Лиль, Ж.-М. Эредиа и др. Эти поэты печатались в сборниках «Современный Парнас» (1866–1871), их эстетическая программа требовала «бесстрастия», создания «вечных» ценностей искусства вне связи с современностью.

Статья «Добрые старые времена» появилась в разгар реакции, последовавшей за разгромом Парижской Коммуны; вызывая призрак недавно рухнувшей Империи, Золя метил в поднявших голову врагов Республики.

Очерк «Французская революция в книге Тэна», по словам самого Золя, был написан через две недели после выхода в свет капитального труда Тэна «Происхождение современной Франции», который был посвящен Великой французской революции. Реакционная книга Тэна вызвала справедливую критику ряда прогрессивных французских историков, в частности, Альфонса Олара, автора фундаментальной «Политической истории французской революции» (1905); Олар еще в 80-е годы выступал со статьями против Тэна, а в 1907 году опубликовал специальную работу «Тэн — историк Франции». Полемика с Тэном содержалась и в «Социалистической истории» Жана Жореса, первые четыре тома которой, вышедшие в начале XX века, были посвящены Великой французской революции. Однако статья Золя в «Вестнике Европы» появилась до всех упомянутых трудов. Первым выступив против Тэна, Золя проявил высокую принципиальность и верность идеям демократии. Учитывая, что в царской России нашлись историки, взявшие под защиту реакционную концепцию Тэна (в частности, видный ученый, профессор Московского университета В. И. Герье), следует отметить важную роль статьи Золя в «Вестнике Европы» для воспитания демократического сознания русских читателей.

ПИСЬМА

В настоящий раздел входят избранные письма из числа опубликованных Морисом Леблоном в Собрании сочинений Эмиля Золя, изд. Э. Фаскель, 1928–1929.

С. Брахман

КРАТКАЯ ЛЕТОПИСЬ ЖИЗНИ И ТВОРЧЕСТВА ЭМИЛЯ ЗОЛЯ

1840

2 апреля в 11 часов утра в Париже на улице Сен-Жозеф, 10 родился Эмиль Золя. Его отец — Франсуа Золя (1795–1847), итальянец, переселившийся в 1830 году во Францию, талантливый инженер. Мать писателя — Эмили Золя (1819–1880), урожденная Обер, дочь небогатого парижского торговца.

27 января 1924 года на фасаде дома 10 по улице Сен-Жозеф была установлена мемориальная доска.

1843

Семья Золя переселяется в город Экс (Прованс).

19 апреля. Подписание соглашения между муниципалитетом города Экса и инженером Франсуа Золя о строительстве по его проекту оросительного канала.

1846

Получено правительственное разрешение на строительство канала. Начались работы.

1847

27 марта. Внезапная смерть Франсуа Золя в Марселе. Впоследствии имя Франсуа Золя будет присвоено оросительному каналу и одному из бульваров города Экса. Тяжелое материальное положение семьи Золя, осаждаемой кредиторами.

1848

Эмиля Золя отдают в частный пансион Нотр-Дам, где он учился до 1852 года. Первые друзья: Филипп Солари, который потом станет скульптором, и Мариус Ру — впоследствии журналист. Золя будет с ним сотрудничать в 60–70-х годах.

1851

2 декабря. Государственный переворот Луи Бонапарта.

1852

Октябрь. Золя поступает в коллеж города Экса, где учится до 1857 года. Начало дружбы с Полем Сезанном.

2 декабря. Провозглашение во Франции Второй империи (1851–1870); Луи Бонапарт объявляет себя императором под именем Наполеона III.

1853–1857

Успешные занятия Эмиля Золя в коллеже. Первые литературные опыты: стихи, роман из времен крестовых походов, комедия в стихах «Попался наставничек!».

Дружба с Полем Сезанном и Батистеном Байлем (впоследствии — профессор Политехнической школы). Трое «неразлучных» увлекаются Гюго и Мюссе, совершают далекие прогулки в окрестностях города Экса и по берегам реки Арк. В 60-е годы Золя описал Экс в своих произведениях под видом города Плассана.

13 апреля 1856 года. Письмо к матери — первое из сохранившихся писем Эмиля Золя.

Конец 1856 года. Бедственное положение семьи Золя усугубляется.

Конец 1857 года. Мать писателя Эмиля Золя едет в Париж устраивать дела семьи, надеясь на помощь друзей мужа.

1858

Февраль. Эмили Золя вызывает сына в Париж. Золя поселяется с матерью в мансарде на улице Монсеньера Принца, 63.

Март. Золя поступает в лицей Людовика Святого, получает небольшую стипендию; болезненно переживает разлуку с друзьями, с Провансом. Учится плохо, очень одинок, увлекается романтической литературой. Начало переписки с Сезанном и Байлем.

14 июня. Сообщает Сезанну, что закончил комедию в стихах «Попался наставничек!». (Никогда не была поставлена на сцене.)

Лето. Золя проводит с друзьями в Эксе.

Октябрь. Возвращение в Париж. Начало занятий в лицее.

Ноябрь. Болезнь Золя. Он пишет набросок «Дневник выздоравливающего», который позже использует в романе «Проступок аббата Муре» (1875).

1859

Январь. Золя с матерью живет в бедной комнатушке на улице Сен-Жак.

17 февраля. Первое печатное произведение Эмиля Золя: в газете «Ла Прованс» (город Экс) появляется его стихотворение «Канал Золя», посвященное памяти отца.

Август. Провал на экзамене в Сорбонне на звание бакалавра.

Сентябрь. Золя в Эксе, пишет поэму «Родольфо» в духе Мюссе.

Ноябрь. Вторая неудачная попытка Золя сдать экзамены на звание бакалавра в Марселе. Возвращение в Париж. Отказ от намерения получить диплом.

Декабрь. Золя заканчивает рассказ «Гризетки Прованса» (рукопись утеряна). В газете «Ла Прованс» напечатана сказка «Влюбленная фея» — первое прозаическое произведение Золя, увидевшее свет (вошло в сборник «Сказки Нинон», 1864).

В конце года у Золя возникает мысль о сборнике новелл.

1860

Январь. Адвокат Лабо, друг отца писателя, устраивает Эмиля Золя на скромную должность писца в канцелярию парижских доков с жалованьем шестьдесят франков в месяц. Золя очень тяготился этой службой. «Когда я думаю о своем будущем, я вижу его столь мрачным, столь мрачным, что, потрясенный, отшатываюсь. У меня нет ни состояния, ни профессии, только одно отчаяние» (письмо П. Сезанну от 9 февраля).

Апрель. Золя живет в мансарде на улице Сен-Виктор, 35; здесь он пишет рассказы для задуманного сборника «Майские сказки» (первоначальное название сборника «Сказки Нинон»), работает над поэмами «Паоло», «Эфирная».

Май. Золя заканчивает комедию «Пьеретта». Он полон творческих замыслов: «Как только я выхожу из конторы, я встряхиваюсь, как намокшая птица, зажигаю трубку, дышу, и тогда я живу. В моей голове проносятся длинные поэмы, длинные драмы, длинные романы» (письмо Сезанну от 16 апреля).

Июль. Золя пишет новеллу «Порыв ветра». Увлекается книгами Мишле и Жорж Санд. Бросает работу в доках. Ведет полунищенскую жизнь богемы.

Октябрь. Золя разъезжается с матерью, так как считает себя не вправе жить на ее маленькую пенсию. Он снимает холодную мансарду на улице Нев-Сент-Этьен-дю-Мон, существует на жалкие случайные заработки.

1861

Один из наиболее трудных периодов в юности Эмиля Золя. Он не имеет постоянного заработка, часто голодает, питается, главным образом, хлебом с прованским маслом, нередко, заложив одежду, вынужден неделями сидеть дома, завернувшись в одеяло.

Апрель. Золя работает над поэмой «Эфирная».

Приезд Сезанна в Париж для занятия в художественных мастерских. Друзья совершают долгие прогулки по Парижу, наблюдают за перестройкой центра столицы, ведущейся по распоряжению городского префекта барона Османна. Золя начинает разочаровываться в романтизме, с восторгом открывает для себя Монтеня.

Лето. Золя перебирается в дешевые меблированные комнаты на улице Суффло; кругом нищета, порок.

Август. Сезанн делает эскиз портрета Золя (остался незаконченным). Золя решает объединить три свои поэмы: «Родольфо», «Паоло» и «Эфирная» в один цикл под общим названием «Любовная комедия» (отрывки впервые напечатаны в книге П. Алексиса «Эмиль Золя. Записки друга», 1882).

Задумана поэма «Цепь бытия» в трех частях: «Рождение мира», «Человечество» и «Человек и будущее».

Зима. Золя без денег, без работы. Голод и холод.

Декабрь. Доведенный до отчаяния, Золя обращается за помощью к другу отца — г-ну Буде, члену Медицинской академии. Тот обещает устроить его на службу в издательство «Ашетт».

1862

Январь. В Париж приезжает друг Золя Байль и поступает в Политехническую школу.

1 февраля. Золя приступает к работе в издательстве «Ашетт» в качестве упаковщика книг с жалованьем сто франков в месяц. По вечерам он ежедневно пишет, его не оставляет надежда добиться успеха на поэтическом поприще, начинает поэму «Жанна д’Арк».

Февраль. Золя знакомится с начинающим журналистом Жоржем Клемансо — будущим премьер-министром Франции.

Клемансо собирается издавать оппозиционный еженедельник «Ле Травай», предлагает Золя сотрудничать в нем.

23 февраля. «Ле Травай» помещает стихотворение Золя «Сомнение» (в марте еженедельник запрещен, Клемансо арестован).

Весна. Золя переезжает на улицу Сен-Доминик, 7.

Май. Владелец издательства Луи Ашетт, по просьбе Золя, знакомится с его произведениями, советует ему отказаться от поэзии.

Лето. Золя в Эксе. Задумывает роман «Исповедь Клода».

31 октября. Правительство удовлетворяет просьбу Золя о его натурализации во Франции.

Осень. Золя усиленно работает над новеллами для сборника «Сказки Нинон».

Ноябрь. Сезанн в Париже. Через него Золя знакомится с художниками Камилем Писсарро и Антуаном Гильме.

1862 год. Выход в свет романа Гюго «Отверженные».

1863

Луи Ашетт поручает Золя руководить отделом рекламы издательства. Новые служебные обязанности дают Золя возможность познакомиться со многими известными писателями: Тэном, Сент-Бевом, Литтре, Мишле.

31 января. В «Атенеум Франсе», библиографическом приложении к журналу «Ревю контемпорен», напечатана небольшая заметка о новой книге В. Шербюле «Граф Костя» — журналистский дебют Золя.

Апрель. Открытие Салона Отверженных — выставки художников, не принятых жюри официального Салона.

Золя с Сезанном и Байлем часто посещают Салон Отверженных, где наибольший интерес вызывает картина Эдуарда Мане «Завтрак на траве».

Август. Золя начинает сотрудничать в журнале города Лилля «Ревю дю муа», где публикует новеллу «Кровь». Безуспешные попытки напечатать комедию «Пьеретта».

Октябрь. В «Ревю дю муа» опубликована новелла Золя «Семплис» (вместе с новеллой «Кровь» вошла в сборник «Сказки Нинон»).

20 декабря. В газете «Журналь попюлер де Лилль» напечатана первая значительная литературная рецензия Золя, посвященная новому изданию романа Сервантеса «Дон-Кихот» с иллюстрациями Г. Доре.

1863 год. Знакомство и дружба с Антони Валабрегом. поэтом и критиком, уроженцем города Экса. В 1864–1867 годах Золя регулярно переписывается с Валабрегом, делясь с ним своими литературными взглядами и замыслами. Знакомство с художником Базилем, автором картины «Мое ателье» (1869), где имеется изображение Эмиля Золя.

Еженедельно по четвергам у Золя собираются его друзья. Споры о литературе и искусстве. «Четверги» будут соблюдаться в доме Золя на протяжении многих лет.

1864

Зима — весна. Золя продолжает сотрудничать в «Журналь попюлер де Лилль» (до апреля).

Весна. Золя заканчивает сборник новелл «Сказки Нинон».

Июнь. По рекомендации Л. Ашетта Золя знакомится с издателем Э. Лакруа.

Июль. Золя подписывает свой первый издательский договор с Этцелем и Лакруа об издании «Сказок Нинон». «Я добился первой победы. Этцель принял мою книгу сказок» (письмо Валабрегу от 6 июля).

Лето. Знакомство с Александриной-Габриелой Меле (1839–1925), будущей женой писателя.

Золя увлеченно читает Бальзака.

Октябрь. Выход из печати первой книги Золя «Сказки Нинон». Книга доброжелательно встречена критикой, отметившей романтический характер большинства сказок.

1864 год. В течение года интенсивная переписка с Валабрегом, отражающая формирование эстетики Золя, его возрастающий интерес к реалистическому искусству. Сравнивая художественное произведение с экраном, Золя подчеркивает, что он предпочитает экран реалистический.

1865

Этот год отмечен многообразной и интенсивной журналистской деятельностью Золя.

21 января — июнь. Золя сотрудничает в парижской газете «Пти журналь» (за полгода восемь заметок).

23 января. В «Салю пюблик де Лион» напечатана статья Золя «Французские моралисты». В этой газете Золя регулярно сотрудничает до середины декабря, за год опубликовано восемнадцать его статей, посвященных современной литературе; они составят первый литературно-критический сборник Золя «Что мне ненавистно» (1866).

3 февраля. Первое письмо Э. Золя к братьям Гонкурам. Он просит прислать экземпляр их нового романа «Жермини Ласерте», чтобы написать о нем статью.

24 февраля. В газете «Салю пюблик де Лион» опубликована статья Золя «Жермини Ласерте», где он убежденно защищает новое направление в литературе.

27 февраля. Золя получает благодарственное письмо от Жюля де Гонкур: «Сударь, Вы пока единственный, кто сумел понять, что мы хотели написать и что мы старались дать почувствовать читателю».

Февраль. Первое упоминание о Золя в России. Журнал «Отечественные записки» сообщает, что в Париже вышла книга «„Рассказы для Нинон“ — первый дебют некоего Эмиля Золя».

Февраль. Золя усиленно работает над романом «Исповедь Клода».

Март — июнь. Золя ведет рубрику «Признания любопытной» в парижском журнале «Курье дю Монд». Напечатал девять небольших очерков.

29 апреля. В «Салю пюблик де Лион» напечатана статья Золя «Эркман-Шатриан», где выражено восхищение Бальзаком.

Сентябрь. Золя печатает в газете «Ви Паризьен» серию очерков «Парижские эскизы». Некоторые из них впоследствии войдут в сборники его новелл.

Конец сентября. Закончен роман «Исповедь Клода».

Ноябрь. Выход в свет первого романа Золя «Исповедь Клода» с посвящением: «Моим друзьям И. Сезанну и Ж.-Б. Байлю». Роман вызывает недовольство полиции нравов; Золя грозит привлечение к суду «за оскорбление общественной нравственности».

5 декабря. По приглашению Гонкуров Золя присутствует на премьере их пьесы «Анриетта Марешаль» в театре Французской Комедии.

1865 год. Золя заканчивает одноактную комедию в прозе «Дурнушка» (никогда не ставилась на сцене); пишет трехактную драму «Мадлена», отвергнутую директорами театров Жимназ и Водевиль (была поставлена лишь в 1889 году в Свободном театре Антуана). Увлеченно читает Бальзака, Стендаля, Флобера, братьев Гонкуров, Тэна.

Горячие литературные споры с друзьями по «четвергам».

1865 год. Выходит книга К. Бернара «Введение в экспериментальную медицину», книга И. Тэна «Новые исторические и критические очерки».

1866

31 января. Золя оставляет службу в издательстве «Ашетт», чтобы целиком отдаться журналистике.

1 февраля —15 ноября. Золя ведет постоянный библиографический отдел «Книги сегодняшнего и завтрашнего дня» в газете «Эвенман» (15–20 рецензий в месяц). «Я взял на себя обязанность раньше всех прочитывать те несколько сот тысяч страниц, которые ежемесячно печатаются в Париже». Первая рецензия (1 февраля) посвящена книге И. Тэна «Путешествие в Италию».

Февраль. В редакции «Эвенман» Золя знакомится с А. Доде и Ж. Валлесом.

15 февраля. В статье «И. Тэн — художник» Золя популяризирует эстетические принципы И. Тэна (журнал «Ревю контемпорен»).

2 марта. В письме к Золя И. Тэн приветствует его как своего последователя и советует подробно остановиться на разъяснении формулы «раса, среда, момент».

7 марта — конец декабря. Золя возобновляет сотрудничество в газете «Салю пюблик де Лион» (публикует тридцать восемь статей).

Апрель. Жюри Салона вновь отвергает картины Мане. Правительство не разрешает открыть новый Салон Отверженных.

Апрель — май. Золя в газете «Эвенман» в разделе «Салон» ведет последовательную смелую защиту Эдуарда Мане и художников новой манеры, впоследствии названных импрессионистами. Он подписывает свои статьи псевдонимом «Клод» (всего семь статей; в конце 1866 года они вышли отдельной книгой «Мой Салон» с посвящением: «Моему другу Полю Сезанну»).

27 апреля. Первая статья Золя из раздела «Салон» — «Жюри», резко критикующая традиционную живопись.

7 мая. Статья «Эдуард Мане» — «Мане станет художником будущего».

Май. Золя знакомится с Эдуардом Мане, посещает его мастерскую на улице Монсо.

Официальная критика возмущена выступлениями Золя в защиту новой школы живописи. Редактор газеты «Эвенман», Вильмессан перестает печатать его статьи.

20 мая. Последняя статья Золя из раздела «Салон»: «Прощание художественного критика». «Я защищал г-на Мане так же, как всю свою жизнь я буду защищать каждого честного человека, который подвергнется нападению».

Июнь. Выходит первый сборник литературно-критических статей Золя «Что мне ненавистно» (составлен из статей, напечатанных в газете «Салю пюблик де Лион», 1865).

Лето. Золя проводит со своими друзьями-художниками в местечке Беннекур на берегу Сены. Там живут Сезанн, Валабрег, Байль, М. Ру, Н. Коста, Солари, Писсарро.

Золя много работает. «Я должен писать по статье почти каждый день» (письмо к Н. Коста от 26 июля).

Октябрь — ноябрь. Газета «Эвенман» печатает роман Золя «Завет умершей».

Ноябрь. Роман «Завет умершей» выходит отдельным изданием.

15 ноября. Газета «Эвенман» закрывается.

24 декабря. Газета «Фигаро» печатает новеллу Золя «Брак по любви» — первоначальный набросок будущего романа «Тереза Ракен».

Декабрь. Золя получает приглашение на сессию научного конгресса в Эксе. Он посылает туда текст своего доклада «Два определения романа», основанного на принципах эстетики И. Тэна.

1866 год. Друзья Золя, художники Антуан Гильме и Эдуард Мане вводят писателя в кружок художников, собирающихся по пятницам в кафе Гербуа, в отдаленном районе Парижа, на Большой Батиньольской улице (теперь авеню Клиши). Здесь бывают Писсарро, Моне, Ренуар, Сезанн, Дега, Фантен-Латур. (Художники — батиньольцы и среди них Э. Золя изображены на картине Фантен-Латура «Ателье в Батиньоле», 1870).

Друг Золя, скульптор Филипп Солари, лепит бюст писателя, долгое время находившийся в кабинете последнего, а после смерти Золя перенесенный на Монмартрское кладбище, на его могилу.

Конец года. Начало дружбы с писателем Луи Дюранти. Несмотря на напряженную работу, материальное положение Золя остается тяжелым. «Дела мои плохи, я лезу вон из кожи, а результаты ничтожные» (письмо Валабрегу, декабрь).

Золя поселяется на улице Вожирар, 10.

1867

1 января. Журнал «Ревю дю XIX сьекль» печатает большую статью Золя «Новая манера живописи. Эдуард Мане».

Январь. Золя начинает писать роман-фельетон «Марсельские тайны».

Январь — июнь. Золя печатает литературно-критические статьи в газете «Фигаро» (семь статей).

Февраль. Начало работы над романом «Тереза Ракен».

1 марта. Газета «Мессаже де Прованс» (Марсель) начинает печатать роман Золя «Марсельские тайны». В предисловии к парижскому изданию 1884 года Золя писал: «Книга эта кормила меня в самую мрачную пору моей жизни».

Апрель. Всемирная выставка в Париже.

Май. Открытие персональной выставки Эдуарда Мане. На выставке продается только что вышедшая брошюра Золя о Мане (перепечатка из журнала «Ревю дю XIX сьекль»).

«Я надеюсь, что моя брошюра подсыплет пороха в огонь» (письмо Валабрегу от 29 мая).

29 мая. Золя пишет Валабрегу: «Я обдумываю книгу о Бальзаке, большое исследование, нечто вроде реального романа из его жизни». Этот замысел остался неосуществленным.

Август — октябрь. Золя знакомится с известными парижскими журналистами — отцом и сыном Уссэ (издававшими журнал «Артист»); журналисты Уссэ послужат Золя прототипами для создания образов Аристида и Максима Саккаров в романе «Добыча» (1871).

В журнале «Артист» печатается роман Э. Золя «Брак по любви» («Тереза Ракен»).

Август — сентябрь. Золя вместе с Мариусом Ру работает над инсценировкой своего романа «Марсельские тайны».

С октября. Золя присутствует на премьере пьесы «Марсельские тайны» в театре Жимназ (Марсель). Спектакль успеха не имел.

Декабрь. Выходит отдельное издание романа «Тереза Ракен». Роману предпослан эпиграф из Тэна: «Порок и добродетель такие же продукты, как купорос или сахар». Роман с возмущением встречен критикой.

В Марселе отдельным изданием выходит роман «Марсельские тайны».

1867 год. Золя знакомится с историком и критиком Т. Дюре, который становится его другом; Дюре — инициатор установки памятника Золя (1924), председатель «Общества друзей Эмиля Золя».

Золя переезжает в Батиньоль. Денежные затруднения. Столичные газеты почти не печатают Золя.

1868

Начало года. Задумана серия романов, представляющих собой историю одной семьи.

23 января. Газета «Фигаро» печатает резкую статью Луи Ульбаха (псевдоним: Феррагюс) «Растленная литература», направленную против романа Золя «Тереза Ракен».

31 января. В «Фигаро» помещен ответ Золя Феррагюсу. Золя отстаивает право писателя изображать жизнь во всей ее наготе и жестокости: «Правда, как огонь, все очищает».

Февраль. Золя поглощен замыслом написать многотомную историю одной семьи. Начало долгой подготовительной работы к будущему циклу «Ругон-Маккаров».

В течение 1868–1869 годов Золя систематически работает в Парижской Национальной библиотеке, изучает историческую и естественно-научную литературу, читает «Происхождение видов» Дарвина (французский перевод 1864 г.), книгу Люка «Философский и физиологический трактат о природной наследственности» (1850).

9 марта. В газете «Голуа» Золя помещает рецензию на роман Гонкуров «Госпожа Жервезе».

Апрель. Выходит второе издание романа «Тереза Ракен» с предисловием автора: «Я поставил перед собой задачу изучить характеры, а не темпераменты… Тереза и Лоран — животные в облике человека, вот и все».

Золя переезжает на улицу Трюффо.

Май. Отмена предварительной цензуры. Появление новых оппозиционных газет и журналов.

Май — август. Золя печатается в газете «Эвенман иллюстре» (около пятидесяти заметок и статей), продолжает борьбу в защиту новой школы живописи. Эти статьи впервые собраны и напечатаны в 1959 году под заглавием «Салоны».

10 июня. Письмо к Золя критика Сент-Бева по поводу романа «Тереза Ракен»: «…книга может сделать эпоху в истории современного романа, но в ней нередко перейдены границы допустимого».

Июнь. Начало работы Золя в большой парижской прессе. 14 июня выходит первый номер оппозиционной газеты «Трибюн». Золя — постоянный сотрудник газеты с первого номера до ее закрытия в январе 1870 года, опубликовал там шестьдесят две статьи — политические памфлеты против Второй империи, литературно-критические статьи, хроники, зарисовки нравов и т. д.

Лето. Золя проводит в Беннекуре.

2 сентября — 20 октября. В газете «Эвенман иллюстре» печатается роман Золя «Мадлена Фера» под первоначальным названием «Стыд». Публикация романа не закончена из-за вмешательства полиции нравов. В конце того же 1868 года роман выходит отдельным изданием.

14 декабря. Знакомство Золя с братьями Гонкурами. «У нас сегодня завтракал наш поклонник и ученик Золя» («Дневник» Гонкуров, 14 декабря 1868 г.). С этого визита началась многолетняя дружба Золя с Гонкурами.

Конец года. Золя составляет первый список десятитомного цикла романов, работает над общим планом цикла. Среди подготовительных материалов заметки: «Общие замечания о характере произведения», «Общие замечания о развитии произведения». «Различие между Бальзаком и мною». «Мое произведение будет не столько социальным, сколько научным».

Начало работы над первым романом цикла «Карьера Ругонов».

1868 год. Выходит книга доктора Шарля Летурно «Физиология страстей». Золя ее рецензирует в газете «Трибюн».

В Салоне 1868 года выставлены картины Э. Мане, К. Моне, К. Писсарро; Мане представил в Салон портрет Золя, который он писал в течение зимы 1867/68 года. В Салоне выставлен также бюст Золя работы Ф. Солари.

Золя часто бывает в оппозиционном литературном салоне Поля Мериса, где знакомится с поэтами круга Виктора Гюго.

1869

10 января. Первое письмо Золя к Флоберу. Золя посылает ему свой роман «Мадлена Фера».

Январь — сентябрь. Золя ведет литературно-критическое обозрение в газете «Голуа» (пятьдесят пять статей).

Февраль. Золя представляет издателю А. Лакруа «Первоначальный план» десятитомного цикла романов. В плане дается краткая аннотация каждой книги, называются основные персонажи, определяется общий замысел цикла: «Изучить на примере одной семьи вопросы наследственности и среды… Изучить всю Вторую империю от государственного переворота до наших дней. Воплотить в типах современное общество подлецов и героев». Золя обязуется каждый год представлять по два романа.

Выходит первый том «Человеческой комедии» Бальзака в издании М. Леви (всего двадцать четыре тома).

Февраль. Бельгийский писатель Камиль Лемонье посылает Золя свою книгу «Наши фламандцы». Впоследствии писатели постоянно обменивались новыми произведениями. Критика видела в Лемонье ученика Золя. Лемонье способствовал популяризации в Бельгии творчества Золя.

4 мая. Выход первого номера радикальной газеты «Ле Раппель», близкой к В. Гюго. Золя привлекается к сотрудничеству в этой газете.

Весна — лето. Золя перечитывает «Человеческую комедию» Бальзака в издании М. Леви, печатает рецензии на отдельные тома в газете «Голуа». Усиленно работает над романом «Карьера Ругонов».

29 августа. В газете «Трибюн» Золя помещает рецензию на книгу Ноэля Блака «История восстания в департаменте Вар в декабре 1851 года». Статья Золя носит антибонапартистский характер.

15 сентября. Золя знакомится с писателем Полем Алексисом, который станет его ближайшим учеником. Алексис — автор одной из первых обстоятельных биографий Золя: «Эмиль Золя. Записки друга», 1882.

Золя читает Валабрегу и Алексису начало романа «Карьера Ругонов».

31 октября. В газете «Трибюн» помещена статья Золя о Бальзаке, где, в частности, говорится: «В своих произведениях он нередко шел против своих же столь громогласно провозглашенных политических убеждений».

Ноябрь. Выходит роман Флобера «Воспитание чувств». Золя печатает о нем восторженную статью в газете «Трибюн» (28 ноября).

12 декабря. Личное знакомство Золя с Флобером, которого Золя посещает в его квартире на улице Мурильо, в парке Монсо. До самой смерти Флобера писателей будет связывать дружба.

1869 год. Весь год продолжается сотрудничество Золя в газете «Трибюн».

1869–1874 годы. Золя живет в Батиньоле, на улице Кондамин, 14. Здесь написаны первые книги цикла «Ругон-Маккары».

1869 год. Выход книги И. Тэна «Философия искусства».

1870

9 января. Закрытие газеты «Трибюн».

2 февраля. Золя начинает печататься в газете левой оппозиции «Ла Клош» (издатель Луи Ульбах). До 17 августа Золя помещает там двадцать две статьи, содержащие резкую критику режима Второй империи.

В газете «Ла Клош» Золя будет печататься, с небольшими перерывами, до конца 1872 года.

Май. Начало работы над романом «Добыча».

13 мая. В газете «Ле Раппель» Золя публикует большую статью о Бальзаке, подчеркивая обличительный характер его творчества. Статья вызвала недовольство редактора и послужила причиной ухода Золя из газеты.

31 мая. Женитьба Золя на Александрине-Габриеле Меле. В качестве свидетелей присутствуют П. Сезанн, М. Ру, П. Алексис, Ф. Солари.

20 июня. Смерть Жюля де Гонкур.

28 июня —10 августа. В оппозиционной газете «Сьекль» печатается роман Золя «Карьера Ругонов». Публикация книги приостановлена из-за военных событий.

19 июля. Начало франко-прусской войны (1870–1871).

5 августа. Газета «Ла Клош» печатает антивоенную статью Золя «Да здравствует Франция!». Золя грозит судебное преследование «за возбуждение презрения и ненависти к правительству», но осложнение обстановки в стране спасает писателя от суда.

27 августа. Золя навещает Эдмона Гонкура, говорит с ним о плане своей «десятитомной эпопеи» («Ругон-Маккары»).

2 сентября. Капитуляция Наполеона III и армии маршала Мак-Магона в районе Седана.

4 сентября. Революция в Париже. Падение Второй империи. Во Франции провозглашена Третья республика. Образуется правительство Национальной обороны.

7 сентября. Золя с женой и матерью уезжает из Парижа в Марсель, поселяется в пригороде Эстак. Трудное материальное положение семьи.

8 сентября. Начало осады Парижа прусской армией.

27 сентября —16 декабря. В Марселе Золя вместе с другом своего детства Мариусом Ру издает газету «Марсельеза».

16 декабря. Золя приезжает в Бордо, где должно заседать Национальное собрание, добивается должности помощника префекта города Экса.

21 декабря. Золя принимает должность личного секретаря депутата Гле-Бизуэна, левого республиканца, с которым он был знаком по газете «Трибюн».

1871

28 января. Капитуляция Парижа. Заключение перемирия с прусским командованием.

Февраль. Золя договаривается с редактором «Ла Клош» Луи Ульбахом о том, что будет регулярно посылать ему из Бордо политическую корреспонденцию, которая составит в газете рубрику «Письма из Бордо».

13 февраля. Открытие в Бордо Национального собрания. Главой исполнительной власти избран Тьер. Золя посылает свою первую парламентскую корреспонденцию в газету «Ла Клош».

На заседаниях Национального собрания Золя встречается с В. Гюго.

Февраль. Золя начинает регулярно печатать парламентскую хронику в газете «Марсельский Семафор»; в этой газете он сотрудничал до мая 1877 года.

Февраль. Золя отказывается от назначения помощником префекта в городе Кастель-Сарразен, так как хочет целиком отдаться журналистской деятельности.

1–3 марта. Оккупация части Парижа пруссаками.

10 марта. Декрет о переезде Национального собрания в Версаль.

14 марта. Золя с семьей возвращается в Париж.

14 марта —10 мая. Золя в Париже. Ежедневно ездит в Версаль и обратно, посылает корреспонденции в Марсель и до 19 апреля ежедневно печатает парламентские отчеты в газете «Ла Клош».

18 марта. Пролетарская революция в Париже. Бегство правительства Тьера в Версаль.

23 марта. Провозглашение в городской Ратуше Парижской Коммуны.

19 апреля. Газета «Ла Клош» закрыта.

Апрель — июнь. Золя печатает свои корреспонденции «Парижские письма» только в газете «Марсельский Семафор»; он рассказывает о днях Парижской Коммуны. (Фрагменты из этих писем приведены в книге А. Миттерана «Золя-журналист», 1962).

Конец апреля — май. Золя — свидетель героической борьбы парижских коммунаров. «Конечно, я отношусь с большой симпатией к настоящим рабочим, к тем, кого нищета или убеждения толкнули под дула пушек, я не боюсь это повторить» («Марсельский Семафор», 28 апреля).

Середина мая. Золя на несколько дней уезжает в Беннекур.

20 мая. Возвращение Золя в Париж.

21 мая. Вторжение в Париж версальских войск.

21–28 мая. Кровавая неделя. «Никогда еще в цивилизованные времена подобное страшное преступление не опустошало огромный город» («Марсельский Семафор», 25 мая).

28 мая. Падение Коммуны. Захват версальцами кладбища Пер-Лашез, расстрел коммунаров у кладбищенской стены. Золя посылает в «Марсельский Семафор» письмо с подробным описанием трагедии Пер-Лашез, отмечает героизм коммунаров.

31 мая. Золя сообщает в «Марсельском Семафоре» о кровавой расправе версальцев с коммунарами.

13 июня. В очередном письме в «Марсельский Семафор» Золя описывает зверскую расправу с коммунарами при взятии Ратуши: «Расстреливали всех без разбора, а те, кто пытался бежать, погибли в подвалах».

Июнь. Возобновление газеты «Ла Клош».

Июнь 1871 — май 1872 года. Газета «Ла Клош» печатает ежедневную парламентскую хронику Золя под рубрикой «Версальские письма» (девяносто писем). Золя обличает правых республиканцев, расчищающих дорогу монархистам. Статьи Золя, напечатанные в 1871–1872 годах в газете «Ла Клош», собраны в книге «Республика шествует» (два тома, 1956).

7 августа. В письме в «Марсельский Семафор» Золя выступает на защиту художника Курбе, активного участника Коммуны. «Я не могу себе представить, что только потому, что Курбе был участником Коммуны, можно бросить в тюрьму этого человека, который в будущем станет гордостью Франции».

29 сентября — 5 ноября. Газета «Ла Клош» печатает роман Золя «Добыча». Нападки критики и протесты читателей по поводу смелого изображения нравов в романе. Газета прекращает публикацию «Добычи».

6 ноября. В газете «Ла Клош» напечатано письмо Золя редактору Ульбаху, в котором Золя отвергает обвинение в непристойности романа и сообщает, что «Добыча» — часть большого цикла. «Я хочу написать „Естественную и социальную историю одной семьи при Второй империи“».

Октябрь. Выходит отдельным изданием роман «Карьера Ругонов» — первая книга из серии «Ругон-Маккары. Естественная и социальная история одной семьи при Второй империя».

Критика отозвалась о романе весьма сдержанно.

1 декабря. Письмо Флобера, в котором он выражает восхищение «Карьерой Ругонов». «Я прочитал Вашу жестокую и прекрасную книгу… Сильно. Очень сильно! У Вас завидный талант. Вы — молодец!»

1872

Январь. Отдельным изданием выходит роман «Добыча» — вторая книга серии «Ругон-Маккаров». Роман не замечен критикой. Разорение издателя А. Лакруа.

Начало года. В доме Флобера Золя знакомится с Иваном Сергеевичем Тургеневым. Поддерживает дружеские отношения с Альфонсом Доде и Эдмоном Гонкуром.

3 мая. Золя прекращает ведение парламентской хроники в газете «Ла Клош» («Версальские письма»).

4 мая — 20 декабря. В газете «Ла Клош» печатаются очерки и статьи Золя под общим названием «Парижские письма» (сто девять писем).

Июль — август. Критик В. Чуйко первым знакомит русских читателей с Золя, включив в свою статью «Вторая империя в романах Эмиля Золя» подробный пересказ романов «Карьера Ругонов» и «Добыча» («Вестник Европы», кн. 7,8).

Лето — осень. Работа над романом «Чрево Парижа». Посещение ночами Центрального рынка.

Сентябрь. В журнале «Неделя» напечатана обстоятельная статья П. Д. Боборыкина «Новые приемы французской беллетристики», где подробно разбираются романы Золя.

Ноябрь. Газета «Корсар» печатает роман Золя «Марсельские тайны» под новым названием «Социальная дуэль». Роман подписан псевдонимом: Агриппа.

3–22 декабря. Золя печатает в газете «Корсар» четыре «Воскресные беседы».

22 декабря. В четвертой «Воскресной беседе», озаглавленной «На другой день после кризиса» (газета «Корсар»), Золя резко выступает против монархической партии, герцога де Брольи — главы реакционной коалиции в Национальном собрании. Статья Золя становится причиной запрещения газеты. На этом кончается первый период политической журналистики Золя.

Конец декабря. Закрытие газеты «Ла Клош».

Конец года. Золя создает третий перечень романов цикла «Ругон-Маккары», включающий восемнадцать книг.

Выходит второе издание «Добычи» в издательстве Ж. Шарпантье, который выкупил роман у Лакруа за восемьсот франков. С этого времени Шарпантье становится постоянным и единственным издателем Золя, его другом.

1872 год. Русский перевод романа «Карьера Ругонов».

1873

12 января —17 марта. Газета «Л’Эта» печатает роман «Чрево Парижа».

25 февраля —10 июня. Золя печатается в газете «Авенир насьональ». В своих театральных обозрениях (двадцать одна статья) он ведет борьбу за реалистическое обновление французского театра. С закрытием этой газеты в июне месяце у Золя не остается никакой трибуны в парижской печати. Он печатается только в газете «Марсельский Семафор».

Май. В издательстве Шарпантье выходит роман «Чрево Парижа» — третья книга из серии «Ругон-Маккары». Влиятельные критики — Барбе д’Оревильи, Понмартен, Ф. Брюнетьер, Ж. Леметр, Э. Фаге, П. де Сен-Виктор, Ф. Сарсе и др. враждебно встречают каждый новый роман Золя.

Май. Оживление деятельности монархистов. Избрание маршала Мак-Магона президентом республики. Во главе правительства — монархист герцог де Брольи.

Май. В журнале «Искра» (Петербург) напечатана статья В. Чуйко «Современный французский роман», в которой подчеркивается антибуржуазность творчества Золя.

11 июля. Премьера драмы «Тереза Ракен» в театре Ренессанс. Спектакль не имел успеха (всего девять представлений).

14 июля. Газета «Тан» публикует уничтожающую рецензию Ф. Сарсе на драму «Тереза Ракен». Сарсе будет главным противником Золя в его борьбе за реформу французского театра.

Лето. Наступление клерикалов. Золя работает над романом «Завоевание Плассана».

1873 год. Роман «Чрево Парижа» печатается в России одновременно в шести журналах. Большой успех романа у русских читателей. Дочь Золя — Дениза Леблон-Золя писала: «Его имя стало знаменитым в России намного раньше, чем во Франции» («Жизнь Эмиля Золя, рассказанная его дочерью», 1931).

1874

24 февраля — 25 апреля. Газета «Сьекль» печатает роман «Завоевание Плассана».

11 марта. Золя присутствует на премьере драмы Флобера «Кандидат» в театре Водевиль. Провал.

14 апреля. Первый «обед пяти» (участники: Флобер, Эдмон де Гонкур, Тургенев, Доде, Золя) — «обед талантливых людей, которые ценят друг друга» («Дневник» Гонкура). Несколько позже литературные «обеды пяти» стали называться также «обедами освистанных авторов»; с перерывами они продолжались до середины 80-х годов.

Апрель. Открытие в Париже первой выставки независимых художников: Моне, Дега, Сезанна, Ренуара, Писсарро, Сислея, Моризо. От названия одной из картин Моне — «Впечатление» («Impression») критика назовет их импрессионистами.

Май. Отдельное издание романа «Завоевание Плассана» — четвертой книги серии «Ругон-Маккары». Критика хранит враждебное молчание. «„Завоеванию Плассана“ не было посвящено ни одной статьи в парижской прессе» (Эд. Род, По поводу «Западни» Золя, 1879).

Весна. Тургенев предлагает Золя переговорить с петербургскими издателями об издании романа «Завоевание Плассана» на русском языке. Золя уполномочивает его вести все переговоры с издателями и переводчиками.

3 июня. В письме к Золя Флобер восторгается романом «Завоевание Плассана»: «Какая наблюдательность! Какая глубина! Какая хватка!»

17 июня. Тургенев сообщает Золя, что Стасюлевич, издатель журнала «Вестник Европы», заинтересован печатать новые романы Золя прямо с рукописи или корректуры. Золя с радостью принимает это предложение.

Лето — осень. Работа над романом «Проступок аббата Муре».

23 сентября. Письмо Тургенева к Золя: «В России читают только Вас».

Сентябрь. Свидание Тургенева и Золя в кафе «Риш». Тургенев сообщает Золя об успехе своих переговоров со Стасюлевичем, который предлагает Золя постоянное сотрудничество в журнале «Вестник Европы».

3 ноября. Провал комедии Золя «Наследники Рабурдена» в театре Клюни.

Ноябрь. Выход книги «Новые сказки Нинон».

Декабрь. Золя посылает Стасюлевичу рукопись романа «Проступок аббата Муре».

1874–1877 годы. Золя живет на улице Сен-Жорж, 22 (Батиньоль). Теперь улица Аппенин.

1874 год. Зимой по воскресеньям Золя обычно бывает у Флобера. По четвергам у Золя, как и раньше, собираются его друзья.

В России выходит перевод романа «Добыча» под названием «Добыча, брошенная собакам».

Роман «Завоевание Плассана» печатается в России в 1874 году одновременно в шести газетах и журналах и в том же году выходит в трех отдельных изданиях.

1875

Январь — март. В журнале «Вестник Европы» (Петербург) печатается перевод романа Золя «Проступок аббата Муре». Русский перевод вышел раньше французского оригинала.

22 февраля. Тургенев посылает Стасюлевичу первую статью Золя для «Вестника Европы».

Март. В «Вестнике Европы» напечатана первая корреспонденция Золя «Новый академик. Прием А. Дюма-сына во Французскую Академию».

В качестве парижского корреспондента Золя сотрудничал в «Вестнике Европы» с марта 1875 года по декабрь 1880 года и опубликовал за это время шестьдесят четыре корреспонденции, включая новеллы и очерки, под общим названием «Парижские письма». В своих критических статьях Золя пропагандировал принципы натуралистического романа. «В текущем месяце я вышлю Вам очерк о Флобере. Он будет как бы продолжением моего очерка о Гонкурах и позволит мне исчерпывающе высказаться о французском натуралистическом романе» (письмо Стасюлевичу от 13 октября). Придавая большое значение этим статьям, Золя включил большинство из них в свои сборники: «Экспериментальный роман» (1880), «Романисты-натуралисты» (1881), «Литературные документы» (1881).

10 марта. В письме к М. М. Стасюлевичу Золя подтверждает получение гонорара за первое «Парижское письмо».

Март. П. Боборыкин, готовясь к публичным чтениям «Реальный роман во Франции», обратился к Золя с письмом, прося его сообщить некоторые сведения о его жизни и творчестве. Золя обстоятельно ему ответил: «Шиву я очень уединенно в Батиньоле, глухом квартале Парижа… Работаю самым буржуазным образом. У меня есть положенные часы: утром я сажусь к столу, точно торговец к прилавку, пишу потихоньку, в среднем страницы по три в день… Для меня вся жизнь заключается в труде» (письмо Золя напечатано в журнале «Отечественные записки» № 7 за 1876 г.).

5 апреля. В письме к Белиару Золя излагает основные принципы натуралистического романа: «Мы описываем, но не судим, мы анализируем, по не обобщаем. Мы только собираем человеческие документы и довольствуемся тем, что составляем судебный протокол на основании виденных нами жизненных фактов».

27 апреля. И. Тэн в письме благодарит Золя за присланные им пять томов «Ругон-Маккаров».

Апрель. Выход отдельным изданием романа «Проступок аббата Муре» — пятой книги «Ругон-Маккаров».

6 мая. Письмо М. Стасюлевича к Золя: «Я предоставляю Вам полную свободу писать для журнала двенадцать раз в год и в каждом номере буду оставлять для Вас 24 страницы».

1 августа. Золя отвечает Стасюлевичу: «Я все время радуюсь нашим прекрасным отношениям. Я часто благодарю Тургенева за то, что ему пришла счастливая мысль предложить мне писать в Вашем журнале. Это для меня отдых от бранных трудов».

Лето — осень Золя проводит в Нормандии, в Сент-Обене. Работает над романом «Его превосходительство Эжен Ругон». Задуман новый роман «Западня»: «роман о народе, который представляется мне совершенно необычным» (письмо к Шарпантье от 14 августа).

21 ноября. Очередной «обед пяти» в Париже.

30 ноября. Тургенев передает Золя перевод первых «Парижских писем», пересланный Стасюлевичем.

1875 год. Золя решает увеличить число романов, составляющих цикл «Ругон-Маккары», до двадцати.

Начало дружеских отношений с Мопассаном.

1876

Начало января — апрель. «Вестник Европы» печатает роман «Его превосходительство Эжен Ругон». Перевод сделан с рукописи.

24 января. Тургенев сообщает Золя об успехе его «Парижских писем» у русских читателей.

25 января —11 марта. Газета «Сьекль» печатает роман «Его превосходительство Эжен Ругон».

Март. Издатель газеты «Санкт-Петербургские ведомости» Баймаков предлагает Золя сотрудничество в газете. По совету Тургенева Золя отказывается.

Март. В Петербурге П. Д. Боборыкин читает три публичные лекции «Реальный роман во Франции», где дает высокую оценку творчеству Золя.

Апрель. После трехлетнего перерыва имя Золя появляется на страницах парижской прессы.

10 апреля. Первая статья Золя в радикальной газете «Бьен пюблик», в еженедельной рубрике «Театральное обозрение», которую он регулярно вел в течение двух лет. Большая часть этих статей впоследствии вошла в сборники «Натурализм в театре» (1881) и «Наши драматурги» (1881).

13 апреля. Газета «Бьен пюблик» начинает публиковать новый роман Золя «Западня».

24 апреля. По просьбе Тургенева Золя участвует в литературно-музыкальном утре «в пользу недостаточных русских студентов, обучающихся в Париже», читает отрывок из романа «Карьера Ругонов».

26 апреля. Тургенев знакомит Золя с М. Е. Салтыковым-Щедриным. Салтыков предлагает Золя печатать в журнале «Отечественные записки» по четыре статьи в год. Это сотрудничество не состоялось.

Апрель. Выходит отдельным изданием роман «Его превосходительство Эжен Ругон» — шестая книга цикла «Ругон-Маккары». Роман встречен равнодушным молчанием критики.

5 мая. Очередной «обед пяти».

6 июня. По требованию подписчиков, испуганных жестокой правдивостью романа Золя, публикация «Западни» в газете «Бьен пюблик» прекращена.

9 июля 1876–7 января 1877 года. Роман «Западня» печатается в газете «Репюблик де леттр», издававшейся поэтом К. Мендесом.

Июль. Журнал «Отечественные записки» печатает текст публичных лекций Боборыкина «Реальный роман во Франции».

16 июля. Золя сообщает Стасюлевичу, что он отказался сотрудничать в «Отечественных записках».

Август. Личное знакомство Золя со Стасюлевичем, приехавшим в Париж.

Лето — осень Золя с семьей и с семьею Шарпантье проводит в Бретани, в Пираке.

24 декабря. Золя обещает Ж. Валлесу, писателю-коммунару, находящемуся в изгнании в Англии, помочь через посредство Тургенева печататься в России.

1876 год. А. С. Суворин, издатель газеты «Новое время», приглашает Золя сотрудничать в газете. Золя отказывается.

Знакомство Золя с молодым писателем Анри Сеаром. Сеар в течение многих лет был верным другом Золя, помогал собирать материалы для его книг, особенно таких, как «Накипь», «Радость жизни», «Мечта», «Нана».

В 1876 году Сеар знакомит Золя с писателем Гюисмансом.

В 1876 году складывается кружок учеников, друзей и последователей Золя: Гюисманс, Сеар, Энник, Алексис, Мопассан — известных впоследствии как «писатели-меданцы».

1877

23 января. Леон Энник читает в Зале капуцинов публичную лекцию о романе Золя «Западня».

Февраль. Роман «Западня» — седьмая книга «Ругон-Маккаров» выходит отдельным изданием. Триумфальный успех романа у читателей. Ожесточенные нападки критики. Роман вызывает острейшую полемику, на Золя обрушивается шквал статей, пародий, карикатур.

3 февраля. Теплое письмо поэта С. Малларме к Золя. Малларме восхищается «Западней» и просит разрешения посетить один из «четвергов» Золя.

Март — апрель. В брюссельском журнале «Актюалите» Гюисманс публикует цикл статей: «Эмиль Золя и „Западня“». Интерес к творчеству Золя в Бельгии.

2 апреля. Золя договаривается с Тургеневым о том, что тот предложит в России анонимные очерки Валлеса об Англии.

16 апреля. Молодые писатели: Мирбо, Гюисманс, Алексис, Энник, Сеар, Мопассан приглашают своих учителей — Флобера, Э. Гонкура и Золя на обед в ресторан «Трапп». Пресса единодушно сочла, что этот обед ознаменовал рождение натуралистической школы в литературе.

Апрель. На выставке импрессионистов Клод Моне экспонирует семь картин, изображающих вокзалы. «Наши художники должны увидеть прекрасное в вокзалах так же, как их отцы находили его в лесах и реках» (Золя, «Марсельский Семафор», 19 апреля). Живописные эффекты индустриального пейзажа, найденные Моне, будут использованы Золя в романе «Человек-зверь».

Апрель. В четвертой книжке «Вестника Европы» напечатано очередное «Парижское письмо» Золя: «Виктор Гюго и его „Легенда веков“», содержащее резкую критику поэзии Гюго. Это письмо вызвало полемику в русской радикальной печати и явилось одной из причин начавшегося охлаждения русских читателей к корреспонденциям Золя.

4 мая. Уезжая из Парижа, Тургенев дает обед для своих французских друзей: Флобера, Э. Гонкура, Золя.

16 мая. Попытка президента Мак-Магона произвести монархический переворот в стране.

20 мая. Последняя статья Золя в газете «Марсельский Семафор». (Всего им опубликовано в этой газете тысяча восемьсот статей.)

24 июня. В газете «Тан» напечатана одобрительная статья Анатоля Франса о романе «Западня».

3 августа. В письме к Гюисмансу Золя пишет о своем интересе к театру: «Я чувствую, как мне необходимо зацепиться за театр… по я, право, не знаю, как и откуда его штурмовать».

Лето — осень. Золя живет в Эстаке близ Марселя. Пишет роман «Страница любви»; в письмах обсуждает с В. Бузнахом инсценировку «Западни», задумывает новый роман «Нана».

28 октября. Выборы в палату депутатов заканчиваются победой республиканцев.

Ноябрь. В Петербурге отдельной книгой выходят «Парижские письма» Золя, т. I (одиннадцать корреспонденций).

11 декабря 1877–4 апреля 1878 года. Газета «Бьен пюблик» печатает роман Золя «Страница любви».

14 декабря. Золя благодарит Стасюлевича за издание «Парижских писем»: «Я должен выразить Вам большую благодарность за прекрасный том, который Тургенев передал мне от Вашего имени. Итак, я издан в России прежде, чем во Франции. Это новая связь между Вашей столь гостеприимной страной и мною».

1877 год. Золя переезжает в большую квартиру на улицу Булонь, 23 (теперь улица Баллю), где живет до 1889 года.

Золя часто посещает салон супругов Шарпантье, где бывают виднейшие писатели того времени.

Знакомство и начало дружбы с драматургом Л. Галеви.

Эдуард Мане заканчивает картину «Нана», которую отвергает жюри Салона 1877 года.

1878

13 февраля. В письме редактору газеты «Бьен пюблик» Золя возражает критикам «Западни»: «Я не льстил рабочему, но и не чернил его».

Май. Открытие Всемирной выставки.

7 мая. Провал комедии Золя «Бутон розы» в театре Пале-Рояль.

9 мая. Флобер, Золя, Э. Гонкур дают ответный обед своим молодым ученикам и почитателям.

Май. Гонорар, полученный за роман «Западня», позволяет Э. Золя купить небольшой дом в Медане, недалеко от Парижа, на берегу Сены. Медан становится излюбленным местопребыванием писателя, здесь он проводит семь-восемь месяцев в году. Начиная с 1878 года все основные произведения Золя написаны в Медане, в его большом кабинете, на стене которого начертан девиз: «Nulla dies sine linea» («Ни дня без строчки» — лат.).

20 июня. Начало переписки с голландским литературным критиком Ван Сантен Кольфом, который переводит романы Золя на голландский язык. Переписка продолжалась до 1895 года.

Июнь. Выход в свет романа «Страница любви» — восьмой книги серии «Ругон-Маккары». К роману приложен первый вариант генеалогического древа семьи Ругон-Маккаров.

28 июня. Первый визит итальянского писателя Эдмондо Д’Амичиса к Золя в Медан. Д’Амичис станет горячим пропагандистом творчества Золя в Италии. В его очерке «Воспоминание о Париже» (1879) много теплых страниц посвящено встрече с Золя.

Июнь. Выходит книга Золя «Театр» («Тереза Ракен», «Наследники Рабурдена», «Бутон розы»), В предисловии он пишет: «Я публикую свои освистанные пьесы, и я жду… Жду результатов эволюции нашей драматургии».

5 июля. Прекращается издание газеты «Бьен пюблик»; ее издатель начинает выпускать новую газету той же ориентации — «Вольтер». В 1878–1880 годах Золя ведет в «Вольтере» «Литературное и театральное обозрение».

В «Бьен пюблик» и в «Вольтере» Золя напечатал в общей сложности более двухсот пятидесяти статей; многие из них вошли в сборники «Экспериментальный роман» (1880), «Романисты-натуралисты» (1881), «Натурализм в театре» (1881), «Наши драматурги» (1881) и «Литературные документы» (1881).

Лето. Золя знакомится с П. Д. Боборыкиным, который предлагает ему сотрудничать в журнале «Слово».

Осень — зима. Золя живет в Медане, следит за перестройкой дома, работает над романом «Нана».

Осень. Через Боборыкина Золя рекомендует в русский журнал «Слово» А. Сеара, который сотрудничает там до 1880 года.

Ноябрь. Журнал «Слово» публикует очерк Боборыкина «У романистов. — Парижские впечатления», где автор рассказывает о своем свидании с Золя. Особо подчеркивает Боборыкин дружеские чувства Золя к Тургеневу.

23 декабря. Золя благодарит Д’Амичиса за очерк. «Именно сейчас, когда Вы так хорошо говорите обо мне в Италии, меня поносят во Франции».

1878 год. Выход в русском переводе романа «Страница любви». Этот же роман выходит в США (первый перевод Золя в США).

1879

18 января. Премьера «Западни» (инсценировка В. Бузнаха и О. Гастино) в театре Амбигю. Шумный успех, до конца сезона спектакль прошел сто шестьдесят три раза.

Январь. Окончательная победа республиканцев в палате депутатов. Отставка Мак-Магона.

29 апреля. Сотое представление «Западни» в театре Амбигю.

27 мая. Начало переписки Золя с итальянским писателем Луиджи Капуана.

Июнь. Ж. Валлес благодарит Золя за то, что тот помог ему напечатать (анонимно) очерки об Англии в газете «Вольтер».

Сеар и Энник начинают работать над инсценировкой романа Золя «Завоевание Плассана». Эта инсценировка под названием «Аббат Фожа» так и не была закончена.

Июнь. Эдуард Мане пишет пастелью портрет жены Золя.

29 июля. Видная итальянская актриса Джачинта Пеццано сообщает Золя об успехе его драмы «Тереза Ракен» в Италии. «Я тоже веду борьбу за то, чтобы утвердить реализм на сцене». Пеццано исполняла в пьесе роль матери; в роли Терезы с успехом дебютировала юная Элеонора Дузе.

Лето. В Медане у Золя часто гостят его друзья — писатели Алексис, Гюисманс, Сеар, Энник, Мопассан. Рождается мысль о создании к десятилетней годовщине франко-прусской войны сборника новелл «Меданские вечера».

16 и 20 октября. В газете «Вольтер» печатается работа Золя «Экспериментальный роман», излагающая теорию натурализма в литературе.

16 октября 1879–5 февраля 1880 года. Одновременно с «Экспериментальным романом» газета «Вольтер» начинает печатать роман «Нана», который вызывает шумный скандал.

18 ноября. В газете «Вольтер» напечатана статья Золя «Александр Дюма-сын» — ответ на статью Дюма, помещенную в его книге «Театр», отрицающую реалистическую драматургию.

1879 год. Выход второго издания книги «Что мне ненавистно»; сборник дополнен статьями «Мой Салон» и «Эдуард Мане».

Появляются первые переводы романов Золя в Швеции («Западня», «Страница любви»).

Во Франции выходит в переводе роман Л. Н. Толстого «Война и мир».

1880

24 января. Тургенев сообщает Флоберу: «Я послал „Войну и мир“ Доде и Золя».

Февраль. Выходит отдельным изданием роман «Нана» — девятая книга «Ругон-Маккаров». Книга расходится огромным тиражом. В первый же день продано пятьдесят пять тысяч экземпляров.

Февраль. Письмо Флобера Золя с восторженной оценкой романа «Нана»: «Нана становится мифом, оставаясь при этом живой женщиной».

28 марта. Доде, Золя, Гонкур, Шарпантье посещают Флобера в Круассе (близ Руана).

10 апреля. Смерть писателя Дюранти, друга Золя.

Апрель. В газете «Голуа» напечатан очерк Мопассана «Меданские вечера», где он рассказывает историю создания этого коллективного сборника новелл.

1 мая. Выход в свет сборника «Меданские вечера» (авторы: Золя, Мопассан, Энник, Сеар, Гюисманс, Алексис). Книга была воспринята как манифест школы Золя. Особый успех имела новелла Мопассана «Пышка».

8 мая. Внезапная смерть Флобера в Круассе.

11 мая. Золя присутствует на похоронах Флобера в Руане.

31 августа. Последняя статья Золя в «Вольтере» (всего в «Бьен пюблик» и в «Вольтере» Золя напечатал двести пятьдесят статей). Разрыв с издателем «Вольтера» Лаффитом, который недоволен нападками Золя на Гамбетту и его партию.

Лето Золя проводит в Медане. По инициативе Гюисманса Золя и его друзья решают издавать газету «Человеческая комедия» — рупор меданской группы. «Это будет еженедельник, специально посвященный изложению и защите принципов натуралистической литературы». Кроме Золя и меданцев, к сотрудничеству в газете предполагалось привлечь Э. Гонкура и Боборыкина. Однако этот замысел остался неосуществленным.

Лето — осень. В Медане гостит Сезанн.

16 сентября. Золя принимает приглашение сотрудничать в газете правой ориентации «Фигаро». «В „Фигаро“ приходит республиканец, который надеется на личную независимость, чтобы защищать в газете то, что он считает истиной как в политике, так и в литературе» (письмо Золя издателю «Фигаро» Маньяру от 16 сентября). За время сотрудничества в «Фигаро» (20 сентября 1880 г. — 22 сентября 1881 г.) Золя напечатал там пятьдесят две статьи, затрагивающие политическую и литературную жизнь Третьей республики (наиболее значительные из них составили сборник «Поход», 1882).

17 октября. Смерть матери Золя — Эмили. Потеря в этот период многих близких людей тяжело отражается на писателе. Он находится в крайне подавленном состоянии духа.

Конец октября. Второй визит к Золя Д’Амичиса.

4 декабря. Выход в свет книги «Экспериментальный роман», в которую вошли статьи, печатавшиеся в «Вестнике Европы», «Вольтере» и «Бьен пюблик». В предисловии, написанном в сентябре 1880 года, Золя выразил свою благодарность России.

«Да будет мне позволено выразить здесь публично глубокую мою благодарность великому народу, благосклонно пожелавшему принять меня в число своих корреспондентов в ту пору, когда ни одна газета в Париже не печатала моих статей и не одобряла моих литературных битв. В один из переживаемых мною ужасных дней нужды и упадка духа Россия вернула мне веру в себя, всю мою силу, дав мне трибуну и публику, самую образованную, самую отзывчивую публику. Благодаря ей я стал в критике тем, что представляю собой теперь. Я не могу говорить об этом без волнения и сохраню к ней вечную признательность».

Декабрь. В двенадцатой книжке «Вестника Европы» напечатана новелла Золя «Дуэль» («Капитан Бюрль»), Это последнее выступление Золя в «Вестнике Европы».

1880 год. По предложению актрисы Сары Бернар Золя пишет драму «Рене» на сюжет романа «Добыча».

1880 год. Под давлением прогрессивной общественности объявлена амнистия участникам Парижской Коммуны.

1881

29 января. Шумный успех премьеры «Нана» в театре Амбигю (инсценировка В. Бузнаха).

12 февраля. «Вечером состоялся наш „обед пяти“» («Дневник» Э. Гонкура). За столом собралось четверо друзей. Вспоминают Флобера.

30 марта. Последнее письмо в переписке Золя и Стасюлевича.

Ссылаясь на занятость, Золя сообщает, что в ближайшее время он не сможет ничего послать в «Вестник Европы». Июнь. Доде, Шарпантье, Эдмон Гонкур гостят у Золя в Медане. Лето. Золя в Медане усиленно работает над романом «Накипь». 22 сентября. Последняя статья Золя в «Фигаро»; писатель сообщает о своем решении вообще отказаться от журналистики.

Конец декабря. По совету И. С. Тургенева Золя посещает вторую парижскую выставку художника В. Верещагина.

1881 год. Золя выбирают членом муниципального совета Медана. В последующие годы он был избран тринадцать раз (до 1894 г.).

1881 год. Выход в свет сборников литературно-критических статей Золя, подводящих итог его многолетней борьбе за обновление литературы и театра: «Романисты-натуралисты», «Наши драматурги», «Натурализм в театре» и «Литературные документы».

Салтыков-Щедрин в очерках «За рубежом» очень резко отзывается о французском натуралистическом романе, и в частности о «Нана».

1882

Январь — апрель. Газета «Голуа» печатает роман «Накипь».

Май. Золя начинает писать роман «Дамское счастье». В Медане Золя посещает писатель Джованни Верга, глава итальянского «веризма» (натурализма). В 1884 году Верга прислал Золя свою драму «Сельская честь» со словами любви и уважения.

Лето — осень. В Медане гостят П. Сезанн, А. Доде, Э. Гонкур, супруги Шарпантье.

Октябрь. Золя посещает И. Я. Павловский, парижский корреспондент газеты «Новое время». Павловский приходит по рекомендации Тургенева для переговоров о переводе на русский язык романа «Дамское счастье». Он застает Золя за чтением романа Чернышевского «Что делать?» (французский перевод 1876 г.).

17 декабря. Газета «Жиль Блаз» начинает печатать роман Золя «Дамское счастье».

1882 год. Выходит отдельным изданием роман «Накипь» — десятая книга «Ругон-Маккаров». Золя привлекают к суду по жалобе читателей, у которых оказались одинаковые фамилии с персонажами романа.

Выходит сборник «Поход», состоящий из литературно-критических и политических статей Золя, напечатанных в газете «Фигаро».

Выходит сборник новелл и очерков Золя «Капитан Бюрль».

Выходит книга П. Алексиса «Эмиль Золя, заметки друга»; это биография писателя, представляющая большой интерес, так как была проверена самим Золя. К книге приложены отрывки из юношеских поэтических произведений Золя.

Роман «Накипь» выходит в русском переводе.

Крах банка «Юнион женераль». Этот факт позже будет использован Золя в романе «Деньги».

На конгрессе социалистов в Сент-Этьене сторонники Геда отмежевываются от поссибилистов и создают социалистическую рабочую партию.

1883

Январь. Процессы анархистов во Франции, в том числе и П. Кропоткина.

Март. Выходит роман «Дамское счастье» — одиннадцатая книга «Ругон-Маккаров».

5 апреля. Последняя записка тяжело больного И. С. Тургенева к Золя: «Я тотчас же дам Вам знать, как только буду в состоянии вести беседу».

30 апреля. Смерть Эдуарда Мане.

Июнь. П. Д. Боборыкин посещает Золя в Медане.

Июль — август. Золя в Бретани. Работает над романом «Радость жизни».

3 сентября. Смерть И. С. Тургенева в Буживале, под Парижем. Золя сообщает Сеару, что хотел бы написать статью о Тургеневе. «Я напишу о том, как я любил его и как я ему благодарен за все его добрые услуги в России… я теряю друга, и утрата эта огромна» (4 сентября).

Осень. Золя беседует с доктором Шарко, автором книги «Уроки по изучению нервных болезней». Золя интересуется этими проблемами в связи с работой над романом «Радость жизни».

13 декабря. Премьера драмы «Накипь» в театре Амбигю (инсценировка В. Бузнаха).

Декабрь. Углубление эстетических разногласий и охлаждение между Золя и Эдмоном Гонкуром.

Газета «Жиль Блаз» начинает печатать роман «Радость жизни».

1883 год. В серии «Современные знаменитости» выходит очерк Мопассана «Эмиль Золя». Автор снова отмечает популярность Золя в России, «где его читали с истинным увлечением и страстно спорили о его книгах». Мопассан подчеркивает исключительное трудолюбие Золя: «Он встает рано и работает, не отрываясь, до половины второго, после чего завтракает. Около трех часов он снова садится за письменный стол и работает до восьми, а частенько еще и поздно вечером».

Выходит книга видного историка литературы Ф. Брюнетьера «Натуралистический роман», содержащая резкую критику творчества Э. Золя.

В России в журнале «Наблюдатель» (кн. 11 и 12) напечатана обстоятельная статья о Золя П. Боборыкина «Писатель и его творчество».

1884

Февраль. Выходит в свет роман «Радость жизни» — двенадцатая книга серии «Ругон-Маккары».

Забастовка углекопов в Анзене (Северный бассейн).

23 февраля. Золя приезжает в Лилль, к депутату Жиару и с его помощью получает разрешение посетить шахты. Пишет «Записки об Анзене».

7 и 12 марта. Золя присутствует на собраниях, организованных Рабочей партией в Париже, и слушает выступления социалистических лидеров — Поля Лафарга, Шарля Лонге, Жюля Геда.

Март. Начало работы над романом «Жерминаль». «Я собрал все материалы для социалистического романа» (письмо Эд. Роду от 16 марта).

Август. Золя на курорте Мон-Дор. Встреча с Ж. Валлесом.

26 ноября 1884–25 февраля 1885 года. Газета «Жиль Блаз» печатает роман «Жерминаль».

1884 год. Выходит сборник новелл и очерков Золя «Наис Микулен».

В Париже выходит во французском переводе роман Ф. М. Достоевского «Преступление и наказание».

Посмертная выставка картин Эдуарда Мане. Золя пишет предисловие к каталогу выставки.

1885

Январь. Золя в Медане с увлечением работает над романом «Жерминаль».

25 января. Золя заканчивает роман «Жерминаль».

16 февраля. Золя присутствует на похоронах Ж. Валлеса. В толпе раздаются крики: «Да здравствует Коммуна!» Слышно пение «Карманьолы» и «Интернационала».

Март. Выходит отдельным изданием роман «Жерминаль» — тринадцатая книга серии «Ругон-Маккары».

22 мая. Смерть В. Гюго. Золя пишет письмо сыну поэта Жоржу Гюго с выражением соболезнования. «В такой день не может быть никаких споров, пусть соединятся все руки, пусть все французские писатели встанут, отдавая честь учителю, утверждая безусловный триумф литературного гения».

Весна — лето. Золя работает над романом «Творчество», над инсценировкой (вместе с В. Бузнахом) романа «Жерминаль».

Август. Золя на водах, в Мон-Доре. Делает наброски для будущего романа «Мон-Дор» (замысел остался неосуществленным; набросок впервые опубликован в журнале «Кайе натюралист», 1958, № 10).

Октябрь. Цензура запрещает пьесу «Жерминаль» за ее социальную направленность.

15 ноября. Письмо Золя редактору брюссельской социалистической газеты «Ле Пепль» Вольдеру: «Берите „Жерминаль“ и печатайте его в Вашей газете. Я не возьму с Вас ничего, потому что Вы бедны и потому что Вы защищаете обездоленных».

Ноябрь. Газета «Матен» печатает статью О. Мирбо о романе «Жерминаль»: «Что особенно поразило меня во всем, что написано о „Жерминале“, — так это ненависть, которую по-прежнему питает к Золя наша почтенная критика».

1885 год. Литературный салон Эдмона Гонкура «Чердак» служит местом постоянных собраний писателей; там часто бывает Золя.

В России в четырех журналах одновременно печатается в русском переводе роман «Жерминаль».

В Англии появляются первые переводы романов Золя, сделанные Визетелли, впоследствии другом Золя.

В Париже опубликован во французском переводе роман Л. Н. Толстого «Анна Каренина».

1886

Зима. Золя работает над романом «Творчество».

Апрель. Выходит роман «Творчество» — четырнадцатая книга серии «Ругон-Маккары». Роман явился одной из причин разрыва дружеских отношений между Золя и Сезанном.

4 апреля. Последнее письмо Сезанна к Золя (благодарность за присланную книгу). Больше Сезанн и Золя не переписывались и не виделись.

Весна. Золя начинает собирать материал к роману «Земля».

Конец апреля. При посредстве П. Алексиса сотрудничавшего в газете «Кри дю пепль», Золя дважды встречается с Жюлем Гедом, беседует с ним об аграрном социализме. Проблемы социализма все больше и больше интересуют писателя.

Начало мая. Золя проводит две недели в окрестностях Шартра и Шатодена, изучая французскую деревню.

Июнь. В Медане Золя посещает Д. В. Григорович.

Июль. Золя пишет Ван Сантен Кольфу о своем интересе к социализму. «Теперь, стоит мне только приняться за изучение какого-нибудь вопроса, как я наталкиваюсь на социализм».

Лето. Золя работает над романом «Земля».

1886 год. Выходит книга М. Вогюэ «Русский роман», сыгравшая большую роль в укреплении французско-русских литературных связей.

Выходит в русском переводе роман «Творчество» под названием «В мире художников».

1887

8 февраля. Золя присутствует на церемонии открытия памятника Дюранти на кладбище Пер-Лашез. Знакомится с Андре Антуаном (1858–1943) — создателем Свободного театра.

15 февраля. В журнале «Ревю иллюстре» опубликована статья Сеара «Золя у себя дома». Золя, прочитав ее еще в рукописи, писал автору: «Ваша статья меня очень тронула, мой друг… Никто еще не писал обо мне так проникновенно и тепло» (письмо Сеару от 4 ноября 1886 г.).

18 февраля. Премьера пьесы «Чрево Парижа» в Театре города Парижа (инсценировка Бузнаха и Золя).

3 марта. Газета «Фигаро» печатает статью Золя «Народная драма», где он защищает от нападок Ф. Сарсе спектакль «Чрево Парижа» и отстаивает новый театральный репертуар.

28 марта. Золя присутствует на репетиции первой программы Свободного театра.

30 марта. Открытие Свободного театра Антуана. Успех первого спектакля решает одноактная пьеса «Жак Дамур» —. инсценировка одноименной новеллы Золя, сделанная Энником. Золя и Доде присутствовали на премьере.

«Я утверждаю, что все движение Свободного театра было начато благодаря действиям одного могучего вдохновителя. В продолжение пятнадцати лет борьбы у нас не было иной поддержки, иного утешения, кроме одобрения Эмиля Золя» (речь А. Антуана в Медане, 1922).

16 апреля. Провал драмы Золя «Рене» в театре Водевиль.

20 мая. Золя присутствует на премьере второй программы Свободного театра.

28 мая —15 сентября. Газета «Жиль Блаз» печатает роман «Земля».

18 августа. Газета «Фигаро» печатает «Манифест пяти» — резкое и грубое по форме выступление пяти молодых писателей (Ж. Рони-старший, П. Боннетен, Л. Декав, П. Маргерит и Г. Гиш) против романа «Земля» и против Золя вообще. Впоследствии авторы «Манифеста пяти» (все, кроме Боннетена) публично выразили свое сожаление по поводу этого выступления.

28 августа. Газета «Тан» печатает отрицательную рецензию А. Франса на роман «Земля». Франс обвиняет Золя в физиологизме и принижении человека, но при этом осуждает грубые выпады против личности Э. Золя, допущенные авторами «Манифеста пяти».

1 сентября. В журнале «Ревю де Де Монд» напечатана статья Ф. Брюнетьера «Банкротство натурализма», враждебная по отношению к Золя. Брюнетьер полностью зачеркивает романы школы Золя и призывает «вернуть искусству Красоту и Добро».

Сентябрь. Золя в Провансе, в Руйяне, на даче Шарпантье.

13 сентября. Золя пишет Эдмону Гонкуру, что не верит распространившимся слухам, будто Гонкур принимал участие, в составлении «Манифеста пяти». Об этом же он пишет 19 ноября и Альфонсу Доде. Однако давняя дружба с Гонкуром и Альфонсом Доде дала серьезную трещину.

Ноябрь. Выходит отдельным изданием роман «Земля» — пятнадцатая книга серии «Ругон-Маккары». Роман встретил резкое осуждение критики.

23 декабря. Золя присутствует на премьере пятого спектакля Свободного театра. В программе пьесы Жюльена и Банвиля, а также одноактная драма «Все ради чести», написанная Сеаром по новелле Золя «Капитан Бюрль» (1881).

1888

Январь. Золя начинает писать роман «Мечта». «Я хочу создать книгу, какой от меня никто не ожидает» (Набросок).

21 апреля. Премьера драмы «Жерминаль» в театре Шатле (инсценировка В. Бузнаха). Драма допущена на сцену с такими большими цензурными вымарками, что возмущенный Золя снимает свою фамилию с афиши и не присутствует на премьере.

Апрель — октябрь. В журнале «Ревю иллюстре» печатается роман «Мечта».

Май. В меданском доме Золя в качестве домашней портнихи работает двадцатилетняя Жанна Розеро (1867–1914). Сильное увлечение Золя Жанной Розеро, которая становится его подругой, матерью двоих его детей.

14 июля. Золя награжден орденом Почетного легиона.

30 июля. В письме к Э. Гонкуру Золя выражает сожаление, что их дружба умирает, «…если… сейчас я шагаю в одиночестве, разве я этого хотел?»

Август — октябрь Золя проводит у супругов Шарпантье в Руйяне. Семью Золя сопровождает Жанна Розеро.

Золя начинает увлекаться фотографией.

Октябрь. Выходит отдельным изданием роман «Мечта» — шестнадцатая книга серии «Ругон-Маккары».

1888 год. Знакомство Золя с композитором Альфредом Брюно, который становится одним из преданнейших друзей писателя. Брюно создал несколько опер и ораторий на тексты произведений Золя («Мечта» — 1891, «Осада мельницы» — 1893, «Мессидор» — 1897, «Ураган» — 1901; после смерти Золя: «Проступок аббата Муре», «Лазар», «Наис Микулен», «Четыре дня Жака Гурдона»). Брюно — автор книги воспоминаний об Эмиле Золя «Вблизи великого сердца» — 1931.

Во Франции выходят в переводе романы Ф. М. Достоевского «Идиот» и «Братья Карамазовы».

1889

Весна. Золя начинает собирать материалы для романа «Человек-зверь».

Март. Золя едет в Гавр и Руан, где знакомится с работой железнодорожников, посещает паровозное депо в Дьеппе. Совершает на паровозе поездку из Парижа в Нант и обратно.

3 мая. Премьера драмы «Мадлена» (написанной еще в 1865 г.) в Свободном театре Антуана. Спектакль не вызвал большого интереса.

Лето. Золя пишет роман «Человек-зверь». В подготовительных материалах к роману он не раз упоминает о «Преступлении и наказании» Достоевского.

27 августа. В письме к Шарпантье Золя говорит о своей усталости, о желании как можно скорее закончить цикл «Ругон-Маккары».

20 сентября. Рождение дочери Эмиля Золя и Жанны Розоро — Денизы Эмиль-Золя (1889–1942), в замужестве Леблон. Дениза Леблон посвятила свою жизнь изучению творчества отца; она — автор одной из наиболее обстоятельных биографий писателя — «Жизнь Эмиля Золя, рассказанная его дочерью», 1931.

Ноябрь. Газета «Ви попюлер» начинает печатать роман Золя «Человек-зверь».

Конец года. Золя с женой переезжает на улицу Брюссель, 21-бис. Это последняя квартира Золя.

1889 год. Эдмон де Гонкур вычеркивает имя Золя из списков создаваемой им Гонкуровской академии; в 1890 году он заменяет Золя Октавом Мирбо.

Конец 80-х — 90-е годы — период роста идеалистических, религиозно-мистических настроений в литературе. Выходит роман П. Бурже «Ученик», направленный против «растлевающего влияния» научного мышления.

1890

5 февраля. Золя в разговоре с Антуаном советует ему поставить драму Ибсена «Привидения».

Март. Выходит роман «Человек-зверь» — семнадцатая книга серии «Ругон-Маккары».

18 апреля. Беседа Золя с биржевым дельцом Жоржем Леви о механике биржевых операций и спекуляций, что интересует писателя в связи с задуманным новым романом «Деньги».

Май. Золя в первый раз выставляет свою кандидатуру во Французскую Академию. Еще шесть раз (декабрь 1890, 1891, 1892, 1894, 1896, 1897) он безуспешно пытался стать академиком. Академия отказала Золя в звании «бессмертного» так же, как отказала Бальзаку.

Лето. Золя пишет роман «Деньги».

23 ноября. Золя, Мопассан, Э. Гонкур присутствуют на церемонии открытия музея Флобера в Руане.

Конец года. В газете «Жиль Блаз» начинает печататься роман «Деньги».

1890. В интервью, данном корреспонденту газеты «Нью-Йорк Геральд», Золя отрицательно отзывается о «Крейцеровой сонате» Л. Н. Толстого (газета «Новое время», 1890, № 5198).

1891

Январь. Золя заканчивает роман «Деньги».

9 февраля. Золя принят в члены Общества литераторов, созданного в 1838 году по инициативе Бальзака для защиты авторских прав писателей.

Февраль. Золя задумывает роман «Разгром».

В газете «Эко де Пари» печатается роман Гюисманса «Там внизу», знаменующий его отход от натурализма. В последующие годы Гюисманс совершенно расходится с Золя, увлекаясь мистицизмом и спиритуализмом.

Март. Выходит роман Золя «Деньги» — восемнадцатая книга серии «Ругон-Маккары».

Газета «Эко де Пари» публикует анкету Жюля Юре «О развитии литературы». Отвечая на нее, большинство писателей, в том числе Гонкур, Гюисманс, Энник, заявляют, что натуралистический роман закончил свое развитие; Золя подчеркивает «огромный вклад последних пятидесяти лет в развитие романа».

2 апреля. «Обед у Золя, обед, который он дал в честь своего дня рождения. Сегодня ему исполнился пятьдесят один год. После трех или даже четырех лет охлаждения — он пригласил к обеду меня и Доде» («Дневник» Э. Гонкура).

5 апреля. Золя избран членом Комитета Общества литераторов. Вскоре становится его президентом.

Апрель. Золя совершает поездку от Реймса до Седана по маршруту армии Мак-Магона во время франко-прусской войны.

19 апреля. Посещает Седан, осматривает места сражений.

26 апреля. Возвращается в Париж.

Май. По инициативе Золя Общество литераторов занялось вопросом воздвижения памятника Бальзаку в Париже. Золя предлагает заказать статую О. Родену.

18 июня. Премьера оперы Брюно «Мечта» в театре Комической оперы. (Либретто Л. Галле по роману Золя.)

Лето — начало осени. Золя путешествует по юго-западу Франции. Посещает Лурд. Пишет заметки о Лурде, первый «Набросок» для будущего романа «Лурд».

25 сентября. Рождение сына Эмиля Золя и Жанны Розеро — Жака (1891–1963). Доктор Жак Эмиль-Золя много сделал для изучения и пропаганды творчества своего отца, собрал большое количество документов и материалов.

1892

9 марта. Золя получает письмо от Поля Маргерита, где тот выражает сожаление по поводу своего участия в «Манифесте пяти»; Маргерит отказывается от своей подписи под «Манифестом».

Весна. Золя пишет роман «Разгром».

Май. В театре Водевиль с успехом возобновляется драма Золя «Тереза Ракен».

Июнь. Выходит роман «Разгром» — девятнадцатая книга серии «Ругон-Маккары». Роман вызывает острую литературную полемику в связи с тем, что шовинистическая критика обвиняет Золя в антипатриотизме.

26 июня. Газета «Тан» печатает хвалебный отзыв А. Франса о романе Золя «Разгром».

23 июля. Золя от имени Общества литераторов произносит речь на похоронах писателя Леона Кладеля, автора романа о Коммуне «I. N. R. I.». «Его излюбленные герои — бедняки городов и деревень, все, кто раздавлен социальной несправедливостью».

Август — сентябрь. Золя совершает путешествие по югу Франции (Марсель, Тулон, Канн, Лурд).

Август. Золя в Лурде наблюдает за «национальным паломничеством», объявленным в связи с распространившимся культом Лурдской богоматери. Специальные поезда с паломниками прибывают из Парижа и других крупных городов Франции.

19 августа. Золя посещает в Лурде бюро регистрации исцелений. Во время пребывания в Лурде Золя ведет записи («Мое путешествие в Лурд», опубликованы в 1958 г.).

Золя пишет второй «Набросок» к «Лурду», у него возникает мысль о создании дилогии: «Лурд», «Рим».

Лето. Жанна Розеро с детьми живет в местечке Шевершемон, напротив Медана, на другом берегу реки Сены.

Август. Заключение русско-французской конвенции.

Конец года. Золя начинает писать роман «Доктор Паскаль».

1892 год. Банкет фелибров (сторонников возрождения независимости Прованса и его древней культуры) в Париже. Золя произносит речь, в которой говорит о своей любви к Провансу.

В Париже выходит во французском переводе сборник статей Толстого под названием «Деньги и труд». В предисловии к этой книге Золя критикует философские взгляды Толстого и высоко оценивает художественное достоинство его романов (дата предисловия — ноябрь 1891 г.).

Анархисты производят террористические акты в Париже. Казнь анархиста Равашоля.

1892–1893 годы. Панамский скандал. Процесс депутатов, сенаторов и министров, замешанных в аферах общества Панамского канала. Вскрыта коррупция правящей верхушки Третьей республики.

1893

22 января. Избрание социалиста Жореса в палату депутатов.

11 марта. Премьера драмы «Страница любви» в театре Одеон (инсценировка Ш. Самсона).

18 марта. Журнал «Ревю эбдомадэр» начинает печатать роман Золя «Доктор Паскаль».

18 мая. Золя председательствует на банкете Всеобщей ассоциации студентов и произносит речь о значении труда и науки для развития общества. В мае речь Золя была напечатана в газете «Русские ведомости».

Июнь. Выходит в свет роман «Доктор Паскаль», последняя, двадцатая, книга серии «Ругон-Маккары». К роману приложен второй вариант генеалогического древа семьи Ругон-Маккаров. «Естественная и социальная история одной семьи при Второй империи» — завершена.

20 июня. Издатели и друзья Золя — Ж. Шарпантье и Э. Фаскель организуют банкет в ресторане Булонского леса в ознаменование успешного завершения серии «Ругон-Маккары». На банкете присутствуют писатели, журналисты, общественные деятели, министры.

7 июля. Смерть Мопассана — друга и ученика Золя. Золя произносит речь на его похоронах.

Июль. Золя пишет третий «Набросок» к «Лурду». Решает писать трилогию «Три города», работает над «Наброском» к трилогии.

14 августа. Золя как президент французского Общества литераторов, получает приглашение на конгресс печати в Лондоне.

28 сентября. Клуб английских писателей дает в Лондоне банкет в честь Золя. Золя присутствует и на других многочисленных приемах и банкетах, устроенных в его честь; посещает Британский музей, Вестминстерское аббатство.

13–29 октября. Визит русской эскадры в Тулон.

26 октября. От имени Общества литераторов Золя выступает на банкете в Париже по случаю прибытия русской эскадры в Тулон. Он говорит о величии русской литературы.

Октябрь. Золя начал писать роман «Лурд».

23 ноября. Премьера оперы А. Брюно «Осада мельницы» в театре Комической оперы (либретто Л. Галле).

24 ноября. Последнее письмо Сеара к Золя, больше они не переписывались и не виделись.

25 ноября. Газета «Фигаро» печатает отзывы писателей-меданцев (Алексис, Энник, Сеар, Гюисманс) на оперу «Осада мельницы». Они иронически смотрят на будущее натуралистического романа и драматургии.

13 декабря. В театре Амбигю — премьера пьесы «Накипь» (инсценировка В. Бузнаха).

24 декабря. Газета «Тан» публикует «Открытое письмо к русским литераторам» Э. Золя. Он приветствует идею заключения литературной конвенции с Россией.

27 декабря. Оформление франко-русского военного союза.

Эмиля Золя посещает парижский корреспондент газеты «Новости» Е. Семенов, русский эмигрант, народоволец. Золя говорит ему о своем интересе к социализму. Сохранилась переписка Золя и Семенова 90-х годов.

1894

15 апреля —15 августа. В газете «Жиль Блаз» печатается роман «Лурд».

Июль. Письмо Золя Жанне Розеро: «Я очень несчастен. Двойственная жизнь, которую я принужден вести, приводит меня в отчаяние».

Август. Выходит отдельным изданием роман «Лурд» — первая книга из нового цикла «Три города».

15 октября. Арест капитана французского генерального штаба А. Дрейфуса, еврея по национальности. Дрейфус ложно обвиняется в шпионаже в пользу Германии.

30 октября — середина декабря. Путешествие Золя с женой по Италии. Во время путешествия писатель ведет дневник (опубликован только в 1958 г.).

31 октября. Торжественная встреча Эмиля Золя в Риме.

8 ноября. Визит к министру народного просвещения Баччелли.

Золя осматривает Рим, присутствует на многочисленных приемах в его честь, хлопочет об аудиенции у папы римского (в этой аудиенции ему было отказано).

13 ноября. Встреча с писателем Л. Капуана. Прием у премьер-министра Криспи.

23–28 ноября. Золя в Неаполе, посещает остров Капри.

1 декабря. Золя принят королем Италии.

4–6 декабря. Золя во Флоренции. Восторженный прием, оказанный писателю студентами университета.

10 декабря. Золя в Венеции, оттуда едет в Милан и Рим.

15 декабря. Возвращение в Париж после триумфальной поездки по Италии.

22 декабря. Осуждение капитана Дрейфуса военным трибуналом на пожизненную каторгу и ссылку на Чертовом острове.

1895

Январь. Критик Ф. Брюнетьер публикует в журнале «Ревю де Де Монд» статью «После посещения Ватикана», где утверждает банкротство науки, прославляет иррационализм и религию. Полемизируя с ним, Золя пишет статью «Наука и католицизм» (1896).

5 апреля. Золя произносит речь на банкете Союза республиканской молодежи: «Наука всемогуща, и религия вынуждена отступить перед нею».

Апрель. Золя пишет роман «Рим».

Лето. Жанна Розеро с детьми живет в Вернейле на Сене, недалеко от Медана.

Декабрь. Газета «Журналь» начинает печатать роман «Рим».

Декабрь 1895 — июнь 1896 года. Золя возобновляет сотрудничество в газете «Фигаро» (семнадцать статей, которые затем составили сборник «Новый поход», 1896).

1895 год. Дети Золя начинают посещать его дом, совершают прогулки с отцом и его женою.

1896

Январь — июнь. Золя регулярно печатается в газете «Фигаро».

Март. Полковник Пикар обнародывает документы, свидетельствующие о том, что виновником преступления, приписываемого Дрейфусу, был граф Эстерхази. Начинается кампания за пересмотр дела Дрейфуса.

2 мая. В статье «Живопись» (газета «Фигаро») Золя осуждает декадентские тенденции в искусстве конца 90-х годов.

Май. Выходит отдельным изданием роман «Рим», вторая книга цикла «Три города».

16 мая. В газете «Фигаро» напечатана статья «В защиту евреев», где Золя возмущается разгулом антисемитизма во Франции.

4 июня. Премьера драмы «Дамское счастье» в театре Жимназ (инсценировка Юго и Сент-Арромана).

16 июня. Смерть Эдмона Гонкура.

21 июня. Золя произносит речь на похоронах Э. Гонкура, где говорит о значении творчества братьев Гонкуров: «Наряду со Стендалем, Бальзаком, Флобером они создали современный роман».

Лето. Золя гостит у своего друга, художника Нума Коста в Эксе, однако не видится с Сезанном, живущим в окрестностях города.

27 ноября. Золя сообщает Е. Семенову, что он будет рад, если посвященная ему книга доктора Тулуза (медико-физиологическое изучение личности писателя) будет издана в России. «Я знаю, что в Вашей стране меня охотно читают и немножко любят».

9 декабря. Золя присутствует на обеде в честь Антуана. Антуан приветствует Золя и Бека, называя их своими учителями, чьим идеям он «обязан всеми своими поисками».

1896 год. Золя все больше интересуется проблемами социализма, беседует с фурьеристом Нуаро и вместе с ним посещает производственно-потребительский кооператив (фаланстер) фабриканта Годена в городе Гизо. Сделанные заметки писатель использует затем в романе «Труд» (1901).

Выходит сборник статей Золя «Новый поход».

1897

15 февраля. Премьера оперы А. Брюно «Мессидор» в театре Национальной академии музыки.

Начало года. Желая развлечь тяжело больного А. Доде, Золя организует «обеды Бальзака» (участники — Э. Золя, А. Доде, А. Франс, П. Бурже).

Июль. Усиление борьбы за пересмотр дела Дрейфуса. В кампанию включается вице-президент сената Шерер-Кестнер.

Сентябрь 1897 — февраль 1898 года. В газете «Журналь» печатается роман «Париж».

Октябрь. Золя начинает интересоваться делом Дрейфуса.

24 октября. Золя выступает с речью на открытии памятника Мопассану в парке Монсо.

16 ноября. Брат осужденного капитана Дрейфуса — Матье Дрейфус в письме на имя военного министра обвиняет в преступлении, приписанном Альфреду Дрейфусу, графа Эстерхази.

Ноябрь. Золя внимательно знакомится с документами по делу Дрейфуса, представленными ему журналистом Б. Лазаром, беседует с Шерер-Кестнером, с историком Ж. Рейнаком, с адвокатом Леблуа и приходит к убеждению в полной невиновности Дрейфуса.

20 ноября. В письме к Шерер-Кестнеру Золя выражает свое восхищение смелым выступлением сенатора в защиту Дрейфуса.

25 ноября. В газете «Фигаро» напечатана первая статья Золя, связанная с делом Дрейфуса — «Г-н Шерер-Кестнер», закапчивающаяся словами: «Истина шествует, и ничто ее не остановит».

4 декабря. Начало суда над Эстерхази. В сенате премьер-министр Мелин заявляет: «Никакого дела Дрейфуса не существует».

5 декабря. Последняя статья Золя в газете «Фигаро» — «Судебный процесс». Газета больше не желает его печатать.

14 декабря. Лишенный возможности выступать в прессе, Золя публикует брошюру «Письмо юным», призывая молодежь выступить в защиту истины и справедливости.

20 декабря. Смерть Альфонса Доде, Золя теряет последнего старого друга. Произносит речь на его похоронах: «Нас было четыре брата, трое уже ушли, остался я один».

Конец года. У Золя возникает замысел нового цикла романов — «Четвероевангелие». Он работает над «Наброском» к этому циклу.

1898

6 января. Выходит брошюра Золя «Письмо к Франции».

11 января. Военный суд оправдывает Эстерхази; это служит толчком к развязыванию антидрейфусистской кампании.

Ночь с 11 на 12 января и утро 12 января. Золя пишет открытое письмо президенту республики Феликсу Фору по поводу дела Дрейфуса, обвиняя военные власти в сознательном осуждении невиновного человека.

13 января. В газете «Орор», издававшейся Жоржем Клемансо, напечатано письмо Золя президенту Ф. Фору под заглавием, предложенным Клемансо: «Я обвиняю!». Письмо Золя всколыхнуло всю страну, имело большой резонанс во всем мире.

Днем 13 января на заседании палаты депутатов граф де Мен требует начать судебное преследование Золя за оскорбление высших властей страны.

18 января. Военный министр требует суда над Золя за оскорбление военного суда.

22 января. Золя в «Письме к военному министру» (газета «Орор») подтверждает свои обвинения по адресу военного суда.

7 февраля. Золя и Перрен (один из директоров «Орор») вызваны во Дворец правосудия на заседание суда присяжных департамента Сены. Золя является в сопровождении адвоката Лабори, братьев Клемансо, а также издателя Эжена Фаскеля. Среди свидетелей защиты — Жорес, полковник Пикар, сенатор Шерер-Кестнер, Анатоль Франс.

Процесс продолжается пятнадцать дней, он происходит в обстановке травли Эмиля Золя со стороны военщины и всех реакционных сил.

23 февраля. Суд присяжных департамента Сены признает Золя виновным в оскорблении Военного трибунала и приговаривает к году тюремного заключения и трем тысячам франков штрафа. На Золя обрушивается дикая злоба и ненависть реакции.

Март. Выходит отдельным изданием роман «Париж» — третья книга цикла «Три города».

1 апреля. Кассационная палата Верховного суда рассматривает жалобу Золя и отменяет приговор, признав жалобу военного министра необоснованной.

8 апреля. Военный трибунал подает в суд на Золя, обвиняя его в оскорблении высшего военного суда.

23 мая. Второй судебный процесс Золя, на этот раз возбужденный Военным трибуналом (суд происходит в Версале).

23 мая. В газете «Пти журналь» печатается памфлет, направленный против отца писателя — Франсуа Золя. Автор памфлета Жюде использует фальсифицированные документы.

28 мая. В защиту памяти отца Эмиль Золя пишет статью «Мой отец» (газета «Орор»). В январе 1000 года Золя напечатал в газете «Орор» еще три статьи о своем отце под общим названием «Франсуа Золя».

18 июля. Суд присяжных Версаля подтверждает приговор первого суда. После прочтения приговора друзья увозят Золя из зала суда на квартиру Шарпантье и уговаривают временно эмигрировать из Франции. Не заезжая домой, Золя в ночь на 19 июля уезжает в Англию.

19 июля. Утром Золя приезжает в Лондон и останавливается в гостинице «Гросвенор» под именем г-на Паскаля. Он вызывает к себе друга и переводчика Визетелли, который оказывает Золя помощь во время его вынужденного пребывания в Англии.

22 июля. Золя поселяется в пригороде Лондона Вейбридж. Начинает писать «Заметки изгнанника» (не изданы, находятся в архиве семьи Золя).

29 июля. Золя лишают ордена Почетного легиона. В знак протеста против этого акта от своего ордена отказывается Анатоль Франс.

1 августа. Золя переезжает в местечко Пенн Отлендс Чез на берегу Темзы, где живет под именем Эмиля Бошана. Семья Визетелли оказывает ему поддержку.

4 августа. Золя начинает работать над романом «Плодовитость» из нового цикла «Четвероевангелие».

11 августа —15 октября. С согласия жены Золя к нему приезжает Жанна Розеро с детьми.

27 августа. Золя переезжает в Саммерфилд.

31 августа. Самоубийство главного свидетеля обвинения против Дрейфуса полковника Анри, уличенного в подлоге.

Сентябрь. К Золя приезжает Шарпантье.

Осень. Золя живет в Норвуде под Лондоном, его посещают Ж. Жорес, Ш. Пеги, О. Мирбо, Фаскель, Лабори. Золя занят изучением книг Фурье. Работает над новеллой «Анжелина».

29 октября. Кассационный суд выносит решение о доследовании дела Дрейфуса.

С 30 октября по 5 декабря 1898 года и с 20 декабря 1898 года по 26 февраля 1899 года. У Золя живет его жена — Александрина Золя.

1898 год. В Париже выходит книга «Приветствие французских литераторов Эмилю Золя» — сборник протестов против судебного преследования писателя.

Среди друзей Золя: Р. Роллан, Ш. Пеги, А. Франс, О. Мирбо, М. Пруст, С. Малларме, М. Прево, К. Моне, К. Писсарро, Э. Каррьер, Люнье-По и др.

Выходит книга «Золя перед судом молодых», составленная сотрудником газеты «Орор» Морисом Леблоном, почитателем Золя.

1899

Март — апрель. У Золя живет Жанна Розеро с детьми.

27 мая. Золя заканчивает роман «Плодовитость».

3 июня. Кассационный суд отменяет приговор 1894 года по делу Дрейфуса и передает дело на новое рассмотрение другому составу военного суда.

5 июня. Золя возвращается во Францию.

7 июня. Золя посылает в Петербург письмо юбилейному Пушкинскому комитету, «…я полюбил его [Пушкина], как надлежит любить те могучие умы, чье национальное творчество является вкладом в сокровищницу всего человечества».

Июнь. Золя собирает материал для романа «Труд», посещает сталелитейные заводы Юнье около Фирмини-на-Луаре.

30 июня. А. Дрейфус возвращается во Францию.

6 июля. Золя в письме поздравляет Дрейфуса с возвращением на родину.

7 августа — 9 сентября. Пересмотр дела Дрейфуса в Ренне. Вторичное осуждение Дрейфуса.

19 сентября. Президент республики Лубе подписывает помилование Дрейфусу.

Октябрь. Выходит роман «Плодовитость» — первая книга последнего из задуманных Золя циклов «Четвероевангелие».

1899 год. Золя пишет статью «О войне» — страстное осуждение милитаризма. «Все мое существо негодует при мысли о войне» (статья была напечатана лишь в Собрании сочинений Золя, изд. Бернуар, 1927–1929).

Золя интересуется проблемами социализма.

1900

Март. Начинает писать роман «Труд». «„Труд“ — произведение, в котором я хотел бы воплотить идею Фурье» (Набросок).

Конец года. Газета «Орор» начинает печатать роман «Труд». Почти весь год Золя живет в Медане.

В конце года Золя задумывает роман «Справедливость».

1901

23 и 25 апреля. Газета «Птит Репюблик» печатает большую статью Жореса о романе «Труд». Отмечая слабость и противоречивость мысли Золя, Жорес все же дает высокую оценку роману, в котором «чувствуется могучий порыв пролетариата».

15 мая. Жорес делает доклад о романе «Труд» на митинге в театре Монсо.

Май. Выходит отдельным изданием роман «Труд» — вторая книга цикла «Четвероевангелие».

9 июня. Парижское фурьеристское общество в ознаменование выхода в свет романа Золя «Труд» организует торжественный банкет. В приветственном письме на имя председателя собрания Джона Лабюскьера Золя пишет, что в своем романе лишь изложил идеи Фурье.

Лето. Золя начинает работать над романом «Истина».

28 июля. Смерть друга Золя, писателя Поля Алексиса.

Октябрь. Золя живет в Париже. Совершает частые прогулки с детьми.

Ноябрь. Выходит книга Рамона (Шастене) «Персонажи „Ругон-Маккаров“», в которой дана краткая характеристика каждого из тысячи двухсот действующих лиц этой серии романов. Золя очень обрадован книгой Шастене. «Вы доставили мне самую глубокую радость, какую я когда-либо испытывал в связи со своей литературной деятельностью. Я полностью обретаю самого себя в этой книге, которая классифицирует весь созданный мною с таким трудом маленький народец» (письмо Ф. Шастене от 27 ноября).

1901 год. В Комической опере поставлена музыкальная драма «Ураган» (текст Золя, музыка А. Брюно).

Выходит сборник политических статей Золя, написанных в связи с делом Дрейфуса в 1897–1900 годах, — «Истина шествует».

К Золя приходит начинающий поэт Анри Барбюс. Об этом визите Барбюс рассказал в своей книге «Эмиль Золя» (1932).

1902

21 января. Премьера драмы «Земля» в театре Антуана (по роману Золя, инсценировка Юго и Сен-Арромана).

Лето. Золя в Медане работает над романом «Истина».

8 августа. Золя закончил роман «Истина» — последнее свое произведение.

10 августа. Газета «Орор» начинает печатать роман «Истина». Конец романа публикуется уже после смерти писателя.

Август — сентябрь. Золя делает отдельные выписки и наброски к роману «Справедливость» (этот роман — четвертая книга цикла «Четвероевангелие» — остается незаконченным); работает над либретто оперы «Сильванира». Наброски опубликованы М. Леблоном в его статье «Литературные замыслы Золя к моменту его смерти» («Меркюр де Франс», 1 октября 1927 г.).

В этой же статье Леблон опубликовал «Набросок» задуманного Золя осенью 1902 года большого цикла драм «Франция шествует». «Я хочу сделать в отношении Третьей республики то же, что я уже сделал в отношении Второй империи; создать цикл произведений, раскрывающих естественную и социальную историю целой эпохи, но только это будут не романы, а драмы».

25 сентября. В письме к Дайо Золя благодарит за то, что его включили в члены Комитета по сооружению памятника Ренану в городе Трегье. Это последнее письмо, написанное Золя.

27 сентября. Золя перед отъездом в Париж навещает своих детей, живущих в Вернейле, недалеко от Медана.

28 сентября. Золя с женой возвращается из Медана на свою парижскую квартиру на улице Брюсселя, 21-бис.

29 сентября. Утро. Золя умирает, отравившись угарным газом из-за неисправности дымоходов. Его жена в тяжелом состоянии доставлена в больницу, ее удается спасти. Обстоятельства, приведшие к внезапной трагической смерти Золя, до сих пор не выяснены.

5 октября. Похороны Золя на Монмартрском кладбище. Его хоронят с воинскими почестями как офицера ордена Почетного легиона. За катафалком идут его друзья: А. Брюно, Ж. Шарпантье, Э. Фаскель, Л. Галеви, Т. Дюре, О. Мирбо и др. На похоронах, переодетый в чужое платье, присутствует А. Дрейфус. Среди многочисленных венков был венок и от русских социал-демократов. В толпе за гробом шел В. Д. Бонч-Бруевич и другие русские революционеры-эмигранты. Траурную процессию сопровождала огромная толпа народа, скандировавшая: «Жерминаль!», «Жерминаль!»

От имени Общества литераторов речь произнес его председатель Абель Эрман. Затем от имени друзей Золя выступил Анатоль Франс, отметивший огромное значение Золя в литературной и общественно-политической жизни Франции: «Он нападал на общественное зло всюду, где бы его ни находил… Его судьба и его собственное сердце уготовили ему высочайший жребий: он был этапом в развитии совести человечества».

1903

Февраль. Посмертное издание романа «Истина» — третьей книги цикла «Четвероевангелие».

29 сентября. Первое паломничество в Медан, организованное Литературным обществом друзей Эмиля Золя. С тех пор эти паломничества совершаются ежегодно в первое воскресенье октября (выпали лишь годы первой и второй мировых войн).

Общество друзей Эмиля Золя в 1910–1913 и 1922–1938 годах выпускало специальный бюллетень, а с 1955 года стало издавать журнал «Кайе натюралист».

1904

Вдова писателя Александрина Золя передает дом в Медане под детскую больницу; рукописный фонд Золя (девяносто один том) передан в Национальную библиотеку в Париже. Александрина Золя оформляет опекунство над детьми писателя и добивается для них права носить фамилию Эмиль-Золя.

1906

12 июня. Пересмотр дела Дрейфуса. Полная реабилитация последнего.

13 июля. В палате депутатов начались дебаты по вопросу о перенесении праха Эмиля Золя в Пантеон.

15 декабря. Решение о переносе праха Золя принято палатой депутатов и сенатом.

1907

27 января. Муниципалитет Парижа присваивает одной из улиц города имя Эмиля Золя.

6 июля. Торжественная церемония перенесения праха Эмиля Золя в Пантеон в присутствии президента Фальера и всего состава кабинета министров. Враждебные вылазки реакции. Прах Золя захоронен в Пантеоне, на фронтоне которого написано: «Великим сынам благодарное Отечество».

1911

В Эксе Прованском на одной из площадей установлен бюст Золя.

1924

15 июня. В Париже на авеню Эмиль Золя воздвигнут памятник Золя работы К. Менье и А. Шарпантье. В 1942 году фашистские оккупанты разрушили памятник.

И. Лилеева

Примечания

1

Троппман Жан-Батист — уголовный преступник, казненный в 1870 году за убийство и грабежи. Абади — главарь банды молодых грабителей и убийц, суд над которой состоялся в 1880 году.

2

Вадиус — персонаж комедии Мольера «Ученые женщины», лжеученый педант. Матамор — комический персонаж французского театра, заимствованный из испанской народной комедии: хвастливый и тупой вояка.

3

В начале 1870 года молодой республиканский журналист Виктор Нуар (настоящее имя Иван Сальмон) был вероломно убит принцем Пьером Бонапартом, родственником Наполеона III. Похороны Виктора Нуара превратились в грандиозную антиправительственную демонстрацию, которая едва не переросла в революционное восстание парижского народа.

4

После апрельских и майских волнений в рабочих кварталах Парижа, когда дело доходило до баррикадных сражений с полицией, правительство Второй империи, для укрепления своей пошатнувшейся власти, прибегло к демагогическому приему: 8 мая был проведен плебисцит по вопросу о либеральных реформах конца 60-х годов. Несмотря на усиленную агитацию и прямой нажим, около трети населения Франции отказалось голосовать за Империю.

5

По-видимому, Золя имеет в виду понятие «натуральная школа», введенное в обиход еще в 40-х годах XIX века для обозначения круга произведений, посвященных бытописанию различных слоев общества тогдашней России; традиции этой школы были отчасти продолжены, отчасти преодолены крупнейшими русскими реалистами.

6

Речь идет о выборах осенью 1881 года, на которых победу одержал «республиканский союз», руководимый Гамбеттой. В ноябре 1881 года Гамбетта пришел к власти, возглавив так называемое «великое министерство».

7

Луиза Коле несколько раз была удостоена высшей награды на конкурсах Французской Академии: в 1839 году — за поэму «Версальский музей», в 1843 году — за «Памятник Мольеру», в 1854 году — за поэму «Афинский акрополь».

8

Имеется в виду герой одноименной романтической драмы Альфреда де Виньи (1835), гениальный поэт, который голодает на чердаке и кончает самоубийством, когда в ответ на просьбу о помощи титулованный невежда предлагает ему место лакея.

9

Намек на статью Золя «Удалец» («Un homme très fort», «Фигаро», 20 сентября 1880 г.), где автор осыпал Ранка убийственными сарказмами: «Писатель… не выходящий за пределы ординарности, администратор, не свершивший ни одного деяния, о котором стоило бы говорить… депутат, показавший себя как совершенное ничтожество… Истина в том, что все удальство г-на Ранка состоит в умении внушать людям, будто он удал. Это призвание».

10

4 сентября 1870 года в Париже произошло революционное восстание, в результате которого была низвергнута Вторая империя и провозглашена Третья республика.

11

Компания по строительству Панамского канала была образована в 1879 году под председательством французского инженера Лессепса (до этого построившего Суэцкий канал). Политический скандал, связанный с подкупами министров и депутатов, разразился накануне парламентских выборов 1893 года; монархисты пытались воспользоваться Панамской аферой, чтобы очернить республиканский строй в принципе и захватить власть.

12

При строительстве (начиная с 1858 г.) Суэцкого канала у Египта были безвозмездно отторгнуты земли, ему навязали сорок пять процентов неразошедшихся акций; во время строительных работ погибло около двадцати тысяч феллахов; из-за темных политических махинаций европейских держав Египет вынужден был уплатить строителям канала громадную неустойку.

13

Артон, один из дельцов, замешанных в Панамской авантюре, был арестован в Лондоне и препровожден во Францию. Там он предстал перед судом присяжных и был осужден на двадцать лет каторги, после чего у него развязался язык и он обвинил в мошенничестве сто четырех парламентариев. Артон был помилован, но через несколько лет снова запутался в финансовых аферах и, уже после смерти Золя, покончил самоубийством (1905).

14

Президент Греви вынужден был уйти в отставку 1 декабря 1887 года, скомпрометировав себя покровительством своему зятю Даниэлю Вильсону, который оказался замешан в скандальном деле о торговле государственными должностями и орденами Почетного легиона.

15

Намек на провалившуюся в 1889 году попытку генерала Буланже, «человека с саблей», произвести государственный переворот, о чем снова мечтали в 90-е годы неомонархисты и реакционная военщина.

16

В комедии Мольера «Влюбленный лекарь» (действие 1, сцена 1) ювелир господин Жосс предлагает в качестве панацеи от всех болезней покупать драгоценные украшения.

17

Вероятно, имеются в виду выставки художников из «Сосьете де Боз’Ар», возглавлявшегося Пювис де Шаванном и Мейсонье.

18

Имеется в виду листок «Эвенман» («l’Evénement»), основанный в 1865 году Вильмессаном и вскоре преобразованный в ежедневную газету «Фигаро».

19

Во время революции, 4 июня 1848 года, Виктор Гюго был избран депутатом Учредительного собрания, затем вошел в Законодательное собрание, где вел борьбу против нараставшей опасности монархического переворота; после того как 2 декабря 1851 года Луи Бонапарт произвел переворот и захватил власть, Гюго в числе других депутатов-республиканцев эмигрировал и в течение девятнадцати лет продолжал борьбу против Наполеона III. Называя Гюго «сладкозвучной лирой», Золя имеет в виду лишь его расплывчатую политическую программу.

20

Во вторую половину своей жизни Рене де Шатобриан отошел от литературы и, при Реставрации, занялся политикой. В 1822–1824 годах он представлял монархическую Францию на Веронском конгрессе Священного союза, став министром иностранных дел, способствовал удушению испанской революции. Поэт Альфонс де Ламартин сделал при Реставрации дипломатическую карьеру; после падения Бурбонов перешел на позиции буржуазного либерализма и стал депутатом парламента, а во время революции 1848 года был министром иностранных дел и фактически возглавлял Временное правительство.

21

Статья Золя «В защиту евреев» направлена против публициста Эдуарда Дрюмона (1844–1917), отъявленного реакционера и монархиста, который с 1891 года выпускал воинствующе антисемитскую газету «Либр пароль» («Libre parole»). Еще до процесса Дрейфуса Дрюмон требовал увольнения из армии всех офицеров еврейского происхождения; впоследствии стал одним из главарей антидрейфусаров. В свое время за Дрюмона ухватился генерал Буланже, в 1896 году его снова пытались использовать враги республики.

22

В этой статье, не называя имени, Золя намекает на Гастона Дешана (1861–1931), литератора и журналиста, который в то время состоял литературным критиком в газете «Тан» и выступал против Золя; позднее сделался депутатом парламента.

23

Имеется в виду французская Археологическая школа в Риме, размещавшаяся с 1875 года во дворце Фарнезе. Там проходили двухлетний курс усовершенствования шесть лучших выпускников парижских учебных заведений: Нормальной школы, Архивно-палеографической школы.

24

Белой горячки (лат.).

25

«Жизнь папы Льва XIII» (итал.).

26

«Иллюстрированный альбом подлинного Рима» (итал.).

27

«Римский дневник на год господень 1894» (итал.).

28

«Указатель запрещенных книг» (лат.).

29

Гастон Буассье, видный ученый, с 1895 года занимал пост непременного секретаря Французской Академии.

30

«События в Сицилии» (итал.).

31

К началу дела Дрейфуса общественное мнение было подогрето тем обстоятельством, что незадолго до этого во французском генеральном штабе действительно обнаружили двух изменников: Бутонне и Грейне, шпионивших в пользу Германии.

32

Граф Эстерхази предстал перед военным судом 8 января 1898 года и был с триумфом оправдан.

33

Бордеро — опись секретных военных документов с предложением передать их в распоряжение германского командования, которая была найдена (в клочках) в резиденции немецкого военного атташе в Париже и приписывалась Дрейфусу.

34

«Эко де Пари» («l'Écho de Paris») — ежедневная умеренно-либеральная газета с католическими тенденциями, основанная Симоном Валантеном в 1883 году. В период дела Дрейфуса рьяно защищала армию.

35

«Пти журналь» («Petit Journal» — ежедневная газета, основанная в 1863 году и завоевавшая широкого читателя публикацией приключенческих романов-фельетонов (в частности, «Приключении Рокамболя» Понсон дю Террайля). В период дела Дрейфуса «Пти журналь» стал популярным листком националистов.

36

Военные власти с самого начала выражали недовольство действиями полковника Пикара, уличившего Эстерхази. Вслед за оправданием последнего Пикар был арестован, более месяца просидел в крепости, затем смещен; вскоре арестован вторично в связи с делом полковника Анри, которого он разоблачил, и освобожден 7 июня 1899 года. В 1905 году был реабилитирован и в 1906 году занял пост военного министра в кабинете Клемансо.

37

«Орор» («l’Aurore») — ежедневная республиканско-социалистическая газета, основанная в 1897 году в Париже Эрнестом Воганом; главный политический редактор — Жорж Клемансо.

38

«Письмо Президенту Республики Феликсу Фору» (в последнюю минуту Клемансо предложил заглавие «Я обвиняю!») появилось через два дня после оправдания Эстерхази военным судом и произвело впечатление разорвавшейся бомбы. Номер газеты со статьей Золя буквально рвали из рук друг у друга. На заседание палаты, состоявшееся в тот день, был вызван военный министр генерал Бийо, который, под одобрительные возгласы центра, принялся с трибуны поливать грязью Золя. Президент Мелин тут же провел указ о судебном преследовании Золя за оскорбление армии. Через несколько месяцев Золя писал об этом: «Я выбрал газету вместо брошюры, чтобы вызвать против себя судебное преследование… Все было рассчитано, я ознакомился с текстом закона, я знал, чем рискую. Преднамеренное действие… Мой процесс был лишь поводом к тому, чтобы вывести на свет все дело» (Золя, Впечатления от заседания суда).

39

Франко-русская военная конвенция была заключена в декабре 1893 года.

40

Имеется в виду Всемирная выставка в Париже 1900 года.

41

Ввиду явной неубедительности улик против Дрейфуса военные власти распространили слух, будто в его досье имеется секретная записка компрометирующего содержания, где есть слова «этот подлец Д.», что якобы следовало расшифровать как «Дрейфус».

42

Маркиз де Морес, разъезжавший с предпринимательскими целями по колониальным странам, был в 1896 году убит туарегами на границе Туниса (Эль-Оуатия).

43

Зная, что, по французскому законодательству, однажды оправданный человек не может быть вторично судим за то же преступление, и чувствуя поддержку армейской верхушки, Эстерхази публично признавался: «А ведь бордеро-то написал я!»

44

7 февраля 1898 года Золя предстал перед судом присяжных; процесс тянулся две недели, здание Дворца правосудия было заполнено военными и националистами; банды реакционеров осыпали писателя оскорблениями, угрожали ему физической расправой. 23 февраля Золя был приговорен к году тюрьмы и трем тысячам франков штрафа. По жалобе писателя приговор был кассирован, но вновь подтвержден на вторичном суде в Версале 23 мая 1898 года. Имя Золя было вычеркнуто из списков кавалеров ордена Почетного легиона. По уговору друзей 19 июля Золя уехал в Англию.

45

После скоропостижной смерти президента Феликса Фора и попытки реакционной «Лиги патриотов», во главе с Деруледом, произвести 13 февраля 1899 года государственный переворот, что вызвало решительный отпор со стороны народа, правительство вынуждено было пойти на пересмотр дела Дрейфуса. 3 июня Кассационный суд издал об этом указ; в тот же день Эстерхази, находившийся в Англии, признал себя виновным. Дрейфус был возвращен с Чертова острова во Францию и 7 августа предстал перед военным судом в Ренне для пересмотра его дела. Реннский процесс превратился в сражение демократических и реакционных сил. Суд пятью голосами против двух снова осудил Дрейфуса, но, учитывая политическую ситуацию, 19 сентября президент Вальдек-Руссо издал указ о его помиловании.

46

Золя, как и Ж. Жорес, после Реннского суда повел борьбу за реабилитацию Дрейфуса; этому посвящено его «Письмо к господину Лубе, Президенту Республики», опубликованное в «Орор» 22 декабря 1900 года и затем включенное в сборник «Истина шествует».

47

Имеется в виду опубликованный в газете «Пти журналь» 23 мая 1898 года памфлет Эрнеста Жюде, ярого националиста, постоянного сотрудника этой газеты.

48

Доктор математики Франческо Золя, лейтенант (итал).

49

Жокрис — комический персонаж французского народного театра: слуга, деревенский увалень и простофиля.

50

Имеется в виду сын Альфонса Доде, тогда уже тоже писатель, Леон Доде.

51

Жена писателя, Юлия Доде, была во многих случаях соавтором своего мужа.

52

Говоря о противоречии между политическими предрассудками Бальзака и беспощадной правдивости его творчества, о том, как «вихрь истории превратил Бальзака в революционера», Золя приближается к высказыванию о Бальзаке Ф. Энгельса (в письме к Маргарет Гаркнесс), имевшему место девятнадцатью годами позже.

53

Намек на поэтические сборники Леконта де Лиля «Античные стихотворения», «Варварские стихотворения», где многие стихотворения написаны по мотивам греческой, индийской, скандинавской мифологии.

54

В воскресенье 12 июля 1789 года при известии об отставке популярного министра Неккера в Париже началось народное восстание. Камиль Демулен произнес в саду Пале-Рояля речь перед толпой, призывая выступить на борьбу против высших сословий, и приколол себе на шляпу зеленый листок — символ единения патриотов, который назавтра превратился в трехцветную кокарду. Огромная толпа манифестантов хлынула на улицы. Через два дня была взята Бастилия.

55

Интендант Парижа Бертье де Совиньи, снискавший ненависть в народе своей жестокостью и реакционностью, оказался в начале революции замешан в гнусных спекуляциях зерном. Бертье пытался бежать, но был арестован в Компьене, привезен в Париж и 22 июля 1789 года растерзан голодной толпой перед парижской Ратушей.

56

Губернатор Бастилии маркиз де Лоне был убит во время взятия крепости парижским народом 14 июля 1789 года.

57

Центральная школа. — Имеется в виду Высшее училище гражданских инженеров.

58

Перевод Н. Рыковой.

59

Перевод В. Левика.

60

«Налой» — герои-комическая поэма Буало.

61

Шайян — бесталанный художник, уроженец Экса, послужил впоследствии Золя прототипом для образа Шэна, приятеля скульптора Магудо (роман «Творчество»).

62

Имеется в виду «Академия Сюиса» — художественная школа, где писали многие крупнейшие художники-импрессионисты, в том числе Клод Моне и Антуан Гильме.

63

На подопытном животном (лат.).

64

«Паоло» — юношеская поэма Золя.

65

Не отрывая пера (лат.).

66

«Цепь бытия» — юношеская поэма Золя, осталась неосуществленной. Он написал только план и восемь строк текста.

67

Изображения, которые вешают в церквах по обету (лат.).

68

Букв.: когтями и клювом. Здесь: без устали (лат.).

69

«Во что превращаются надзиратели» — другое название юношеской комедии Золя «Попался наставничек!».

70

Здесь и ниже стихи в переводе Н. Рыковой.

71

В 1860 году Виктор Гюго находился в эмиграции, на острове Гернсей, в Ламаншском архипелаге.

72

Первая серия поэтического цикла В. Гюго «Легенда веков» появилась в 1859 году (вторая в 1877 г. и последняя только в 1883 г.).

73

В 60-х годах XIX века «реалистами» называла себя группа писателей, возглавляемая Шанфлери, которая проповедовала «искренность» в искусстве и была далека от больших социальных обобщений.

74

Речь идет о сборнике рассказов «Сказки Нинон».

75

Над романом «Исповедь Клода».

76

Речь идет о драме братьев Гонкуров «Анриетта Марешаль», которая шумно провалилась при первом представлении 5 декабря 1865 года на сцене Французского театра. Роман Золя, преподнесенный Гонкурам, — «Исповедь Клода» (вышел отдельной книгой в ноябре 1865 г.).

77

«Брак по любви» — первый вариант будущего романа Золя «Тереза Ракен» (1867).

78

Для нового иллюстрированного издания «Сказок Нинон», которое намеревался выпустить издатель Лакруа, Золя рекомендовал неизвестного тогда молодого рисовальщика Э. Мане, скрыв его имя. Проект сотрудничества Золя и Мане в этом издании остался неосуществленным.

79

Желая помочь выдвинуться молодому Полю Алексису, который привоз в Париж сборник стихов, носивших следы влияния Бодлера, Золя придумал следующую «хитрость»: опубликовав в «Голуа» статью, посвященную памяти недавно умершего Бодлера, привел в ней стихотворение Алексиса «Постели», которое приписал перу Бодлера. Критика расхвалила стихотворение, и тогда Золя поторопился открыть имя подлинного автора.

80

«Эклипс» («l’Éclypse») — сатирический иллюстрированный еженедельник, основанный в 1866 году. «Ле монд пур рир» («Le Mond pour rire») — юмористический журнал.

81

Этот роман Гонкуров был опубликован весной 1869 года. Две статьи Золя о «Госпоже Жервезе» появились в «Голуа» 12 января и 9 марта 1869 года.

82

«Трибюн» («La Tribune») — ежедневная газета республиканской оппозиции; выходила в 1868–1870 годах.

83

Соблаговолите принять прилагаемую книгу… — то есть роман «Мадлена Фера». Данное письмо положило начало личным отношениям Золя с Флобером.

84

Жюль де Гонкур скончался 20 июня 1870 года. Тронутый сочувственным письмом Золя, Эдмон де Гонкур ответил ему, предлагая от «далеких отношений, от переписки перейти к более тесной дружбе».

85

После 4 сентября 1870 года Золя, который по-прежнему оставался материально не обеспечен, уехал в Марсель в надежде организовать вместе со своим другом Мариусом Ру республиканскую газету. Газета получила название «Марсельеза» и просуществовала всего два месяца; ни один ее экземпляр до сих пор не обнаружен.

86

Речь идет о Поле Сезанне.

87

Художник Фредерик Базиль, призванный в армию с началом войны, погиб в сражении при Кульмье (9 ноября 1870 г.).

88

Ежедневная газета «Ле Сьекль» («Le Siecle»), основанная в 1836 году, в период Второй империи придерживалась буржуазно-либерального направления.

89

Вероятно, речь идет о романе «Проступок аббата Муре» (вышел в 1875 г.).

90

Речь идет об очерке Тургенева «Наши послали» (1873), где рисуется эпизод революции 1848 года в Париже.

91

Имеются в виду репетиции комедии Золя «Наследники Рабурдена» в театре Клюни. Премьера состоялась 3 ноября 1874 года.

92

Речь идет о комедии Флобера «Слабый пол», написанной им совместно с Луи Буйе, которую Флобер безуспешно пытался поставить в театре Клюни.

93

«Шпагоглотатель» — мелодрама Эдуарда Плувье. Ее автор, в прошлом парижский рабочий-кожевник, занялся самообразованием и благодаря исключительному упорству и трудолюбию сделался литератором — писал рассказы, песенки и театральные пьесы.

94

Статья Золя «Эдмон и Жюль де Гонкур» (см. том 25 наст. изд.) была впервые опубликована в петербургском «Вестнике Европы» в сентябрьской книжке за 1875 год под названием «Романы гг. Гонкур».

95

Роман Гонкуров «Жермини Ласерте» действительно был опубликован в журнале «Вестник Европы» в октябрьской книжке за 1875 год, но без предисловия Золя.

96

Очерк Золя «Гюстав Флобер» (см. том 25 наст. изд.), часть I («Писатель»), был впервые опубликован в «Вестнике Европы» в ноябрьской книжке за 1875 год. Часть II этого очерка («Человек») сперва появилась на французском языке в Париже (газета «Вольтер», 13–17 апреля 1880 г.), а затем в переводе в «Вестнике Европы» (июньская книжка 1880 г.).

97

«Ульм-отцеубийца» (1872) и «Побежденный Рим» (театр Французской Комедии, 1876) — драмы А. Пароди.

98

В ноябрьской книжке «Вестника Европы» за 1876 год был помещен обзор Золя «Начало театрального сезона в Париже», в котором при переводе на русский язык были сокращены многие цитаты и смягчены некоторые суждения автора. Это и вызвало протест Золя. Очерк «Бальзак и его переписка» был напечатан в январской книжке «Вестника Европы» за 1877 год (позднее включен в сборник «Романисты-натуралисты» под заглавием «Оноре де Бальзак» — см. том 25 наст. изд.).

99

Имеется в виду натуралистический роман Гюисманса «Марта, или История одной проститутки» (Брюссель, 1876).

100

Рыбная похлебка с пряностями.

101

В середине 70-х годов Флобер работал над «Тремя повестями» («Юлиан Странноприимец», «Простая душа», «Иродиада»), завершил многолетний труд над «Искушением святого Антония» и готовил новое произведение «Бувар и Пекюше», которое не успел закончить.

102

Имеется в виду комедия Золя «Бутон розы», которая была поставлена в театре Пале-Рояль 6 мая 1878 года и потерпела провал.

103

Работая над романом «Западня», Золя стремился избежать совпадений с романом Гонкура «Девка Элиза», который вышел почти одновременно, в том же 1877 году. В «Дневнике» Гонкура имеется запись от 17 декабря 1876 года, где он сетует на сходство описания ночной прогулки проститутки в двадцатой главе «Девки Элизы» и ночной прогулки Жервезы в двенадцатой главе «Западни», которую Золя читал друзьям с рукописи.

104

«Бьен пюблик» («le Bien public») — с февраля 1876 года ежедневная газета радикального направления, издававшаяся Эмилем Менье; ее главный редактор Ив Гюйо был горячим сторонником литературных теорий Золя.

105

Очерк Гюисманса о «Западне», напечатанный в брюссельской газете «Актюалите», а затем вышедшей отдельной брошюрой.

106

Речь идет о романе Золя «Страница любви» (отд. изд. — 1878 г.).

107

Очевидно, Золя, по просьбе Э. Гонкура, наводил справки, нужные последнему для романа «Актриса Фостен» (вышел в свет 23 июля 1877 г.).

108

В тюрьме Сент-Пелажи содержались лица, обвиненные в политических преступлениях, туда нередко попадали оппозиционные памфлетисты и журналисты. Золя упоминает Сент-Пелажи в связи с романом «Марта, или История одной проститутки», который вышел во Франции в следующем, 1878 году.

109

То есть Буваром и Пекюше, героями одноименного незаконченного произведения Флобера.

110

Книга Гонкуров «История Марии-Антуанетты» впервые вышла в свет в 1858 году.

111

После правительственного кризиса 16 мая 1877 года депутаты большинством голосов выразили недоверие кабинету герцога де Брольи, сформированному из представителей монархических партий; тогда президент Мак-Магон распустил палату и назначил новые выборы. Республике во Франции угрожала серьезная опасность. Однако народ дал отпор реакционным силам, и на выборах 14 октября крупную победу одержали республиканцы.

112

«Эдель» — поэма Поля Бурже, вышла в свет в 1878 году.

113

Александр Бутик — рабочий, мастер по черному дереву, человек весьма начитанный, прислал Золя поздравление по случаю выхода в свет романа «Западня».

114

Вероятно, Боборыкин; Золя рекомендовал ему Сеара как корреспондента в журнал «Слово». В 1879 году там был напечатан рассказ Сеара «Кровопускание» (под названием «Перемирие»).

115

Вероятно, речь идет о книге Флобера «Три повести» (1877).

116

«Королева Беатриса» — одно из первоначальных названий книги А. Доде «Короли в изгнании» (1879).

117

Премьера этой драмы состоялась 18 января 1879 года в театре Амбигю.

118

Друзья Флобера были обеспокоены тем обстоятельством, что, постоянно помогая выпутываться из денежных затруднений мужу своей племянницы, Комманвилю, писатель сам остался без средств.

119

«Братья Бендиго» — первоначальное название романа Э. Гонкура «Братья Земганно» (1879).

120

Имеется в виду статья Г. Риве о натурализме, помещенная в журнале «Молодая Франция», в номере от 1 февраля 1879 года. Данное письмо Золя к Риве было опубликовано там же, в номере от 1 марта.

121

Чтобы избавить Флобера от бедности, его ближайшие друзья, втайне от писателя, хлопотали для него о должности смотрителя библиотеки Мазарини. Слухи об этом проникли в прессу, что больно ранило самолюбие Флобера. Гамбетта, от которого полностью зависело назначение Флобера, сказал просившему за него Тургеневу: «Нет, этому не бывать! Я не желаю!» В конце концов друзья добились для Флобера просимой должности.

122

Незадолго до письма Золя Флобер, спускаясь по лестнице, оступился и сломал себе ногу.

123

В предисловии к «Братьям Земганно» (1879) Э. Гонкур неожиданно для читателей заявил, что «окончательная победа реализма, натурализма, писания с натуры в литературе» будет достигнута лишь тогда, когда романисты откажутся от народной тематики, будто бы уже исчерпанной; «когда жестокий анализ, который мой друг Золя, а быть может, и сам я, привнесли в изображение общественных низов, будет применен талантливым писателем к воссозданию мужчин и женщин из светского общества…». Это заявление, естественно, вызвало протест убежденного демократа Золя.

124

Имеется в виду статья Золя «Флобер и его сочинения», напечатанная в газете «Вольтер» 2 и 9 декабря 1879 года (часть большого очерка, опубликованного в 1875 г. в «Вестнике Европы»).

125

Жан Бернар был в то время главным редактором журнала «Виктор Гюго», основанного в 1881 году группой французских писателей (в том числе Леон Кладель, Гектор Франс и др.).

126

«Нэн жон, или Художественная, научная и литературная газета» («Nain jaune» — букв. «Желтый карлик») — иллюстрированный литературно-сатирический журнал, выходивший с перерывами с 1814 года. В 1881 году «Нэн жон» организовал манифестацию на кладбище Монмартр в честь Стендаля.

127

Букв.: Три Звездочки (франц.).

128

Парижский корреспондент газеты «Новое время» Павловский предложил Золя напечатать в этой газете в переводе очередной роман из серии «Ругон-Маккары», еще не опубликованный в Париже. Золя выбрал «Дамское счастье» — роман, который тогда готовился к печати.

129

Письмо послано после появления в печати статьи Г. Жеффруа, в которой тот протестовал против проекта воздвигнуть бронзовый памятник Александру Дюма-отцу. Вскоре Эмманюэль Гонзалес разослал некоторым французским писателям своего рода «циркуляр» с предложением образовать комитет для установки памятника Бальзаку. Золя возмутила фраза из этого циркуляра: «После памятника Александру Дюма — памятник Бальзаку». Он ответил Гонзалесу резким письмом. 6 декабря 1880 года Золя опубликовал в «Фигаро» взволнованную статью «Памятник Бальзаку», где писал: «Мы не отвергаем Александра Дюма. Мы только требуем, чтобы первым был Бальзак. Это всего лишь литературная справедливость». Бронзовая статуя Александра Дюма-отца, выполненная по заказу Дюма-сына скульптором Доре, была установлена на площади Мальзерб в Париже в 1885 году.

130

Речь идет о книге Поля Бурже «Очерки по современной психологии» (1883), где говорилось о писателях, имевших, по мнению автора, наибольшее влияние на умы его современников.

131

Имеется в виду роман «Дамское счастье» и инсценировка по роману «Накипь», сделанная совместно с Бузнахом (премьера состоялась в театре Амбигю 13 декабря 1883 г.).

132

«Фанфулла» («Fanfulla della Domenica») — итальянская литературная газета, выходившая в Риме с 1879 года.

133

Речь идет о книге О. Барро «Цветы Ада», вышедшей у издателя А. Гийо в 1884 году.

134

Роман Э. Гонкура «Шери» вышел в начале 1884 года в журнале «Жиль Блаз» и в апреле того же года отдельным изданием в издательстве Шарпантье.

135

Анри де Лапоммере действительно стал добиваться приема пьесы Золя в театр Водевиль, где «Рене» и потерпела провал 16 апреля 1887 года.

136

В начале 1887 года Э. Гонкур опубликовал отдельным изданием первый том «Дневника», который велся еще при жизни его брата.

137

«Манифест пяти», подписанный группой молодых писателей, которые считались близкими к Золя, появился в «Фигаро» 18 августа 1887 года, в тот момент, когда в газете «Жиль Блаз» печатался роман «Земля». Авторы «Манифеста», называя роман «пасквилем на правдивую литературу», в чрезвычайно грубом тоне отмежевывались от Золя. Недоброжелатели Гонкуров и Доде распустили слух, будто эти последние являлись негласными вдохновителями и участниками «Манифеста».

138

Несмотря на протесты Золя, «Жерминаль» был поставлен на сцене театра Шатле со значительными купюрами, искажавшими идейный смысл драмы.

139

Речь идет о романе «Мечта» (1888).

140

Орден Почетного легиона был вручен Золя 14 июля 1888 года самим Локруа, который лично принес этот орден в гостиную г-жи Шерпантье.

141

Роман А. Доде «Бессмертный», содержащий злую сатиру на Французскую Академию, вышел в 1888 году. Золя, впервые выставивший свою кандидатуру в академики 1 мая 1890 года, был оскорблен намеками враждебных ему газет, будто он хотел воспользоваться тем обстоятельством, что роман Доде закрыл для последнего дверь в Академию.

142

«Предисловия и литературные манифесты» — сборник статей братьев Гонкуров, вышел в свет в октябре 1888 года.

143

Это произведение А. Доде вышло в свет в 1890 году.

144

Вероятно, имеется в виду роман А. Доде «Роза и Нинетта» (1892).

145

Данное письмо является ответом на письмо Поля Маргерита, в котором Маргерит благодарил Золя за то, что он сочувственно изобразил в романе «Разгром» гибель при Седане французской кавалерии, которой командовал отец Маргерита. Одновременно П. Маргерит извинялся перед Золя за то, что в свое время подписал направленный против него «Манифест пяти».

146

Для оперы А. Брюно по рассказу Золя «Осада мельницы» (поставлена в театре Комической оперы в 1893 г.).

147

Ответ на письмо полковника, в котором тот заявил, что, опубликовав «Разгром», Золя деморализовал нацию.

148

В Комитет Общества литераторов Золя был избран в апреле 1891 года и вскоре стал президентом этого Общества. Многие статьи из сборника «Новый поход» связаны с деятельностью Золя в Обществе литераторов.

149

Анри Лассер, литератор, совершивший паломничество в Лурд и там будто бы исцелившийся от болезни, впал в мистицизм, стал прославлять чудеса Лурда в многочисленных сочинениях («Лурдская богоматерь», 1863; «Бернадетта», 1879; «Эпизоды чудес Лурда», 1883 и т. д.). После выхода романа Золя «Лурд» была опубликована брошюра «Письмо Анри Лассера по поводу романа господина Золя с приложением документов» (1894), где Золя обвинялся в том, что отрицает лурдские чудеса в погоне за дешевой популярностью.

150

Статуя Бальзака, заказанная Родену в начале 90-х годов, была завершена лишь в 1898 году. Однако эта статуя была отвергнута жюри и памятник заказан скульптору Фальгиеру (установлен в 1902 г.). Роденовская статуя была воздвигнута на площади в Париже лишь в 1939 году.

151

Имеется в виду книга Тулуза «Анкета по поводу Эмиля Золя» (1896) — медико-психологическое исследование о взаимосвязи выдающегося интеллекта и повышенной нервной возбудимости. Отдельные фрагменты из этой книги были напечатаны в санкт-петербургской газете «Новости».

152

«Матен» («le Matin») — газета, основанная в 1884 году; сперва не имела четкой политической программы; с 1895 года — орган республиканцев.

153

В августе 1898 года офицер отдела контрразведки генерального штаба полковник Анри признался, что одна из главных улик по делу Дрейфуса сфабрикована им через два года после начала процесса. Препровожденный в военную тюрьму Мон-Валерьен, полковник Анри 31 августа перерезал себе горло. Узнав об этом, Эстерхази бежал в Англию; начальник генерального штаба генерал Буадефр, а затем и военный министр генерал Кавеньяк подали в отставку.

154

Роман «Плодовитость» появился на страницах газеты «Орор» в июне 1897 года и в октябре 1899 года вышел отдельным изданием у Э. Фаскеля.

155

Этот закон, предусматривающий изъятие дел военнослужащих из компетенции общих гражданских судов, был принят палатой в 1899 году, накануне Реннского процесса, специально для того, чтобы передать пересмотр дела Дрейфуса в ведение одного лишь военного суда.

156

Письмо Золя, написанное в связи с празднованием в России столетней годовщины со дня рождения Пушкина, было передано через парижского корреспондента газеты «Новости» Е. Семенова в «Союз взаимопомощи русских писателей при Русском литературном обществе».

157

Лондонский журнал «График» через Визетелли предложил Золя написать статью о Реннском процессе по делу Дрейфуса; гонорар за статью должен был составить двадцать пять тысяч франков.

158

Письмо послано в связи со статьей о романе «Плодовитость», появившейся в газете «Ле Раппель» 16 октября 1899 года. Виктор-Менье был главным редактором этой газеты.

159

Письмо написано в ответ на статью Мирбо о «Плодовитости», напечатанную в газете «Ла Плюм» 1 ноября 1899 года.

160

Морис Леблон, основатель и непременный секретарь Коллежа современной эстетики, сообщил Золя, что литературная молодежь (в число которой входил Гийом Аполлинер) избрала его почетным председателем этого общества. Коллеж был организован по инициативе норвежского драматурга Бьернстьерне Бьернсона, находившегося проездом в Париже; в течение двух лет проводились лекции и устраивались художественные выставки.

161

Сестра Анна. — В сказке Ш. Перро «Синяя Борода» сестра Анна стоит на башне и всматривается в даль, ожидая приезда братьев, которые должны спасти последнюю жену Синей Бороды.

162

Письмо написано в связи с анкетой по вопросу о разводе.

163

«Пять лет моей жизни» — сочинение Альфреда Дрейфуса (изд. Фаскель).

164

Имеется в виду реабилитация Дрейфуса.

165

На 9 июня 1901 года парижское Фурьеристское общество совместно с несколькими рабочими союзами назначило банкет в честь выхода романа Золя «Труд». Автор на банкете не присутствовал, ибо, ввиду напряженной обстановки, связанной с делом Дрейфуса, все еще избегал многолюдных собраний.

166

Поэт Лоран Тайлад опубликовал крайне резкую статью против Николая II в связи с его визитом во Францию и был приговорен за это к одному году тюрьмы. Франсис Журден — сын архитектора Франца Журдена, друга Золя, в знак протеста устроил банкет в честь Лорана Тайлада.

167

Это письмо Золя адресат получил уже после смерти писателя.

168

«Семафор», 25 апреля 1871 г. Письмо от 19 апреля.

169

«Семафор», 28 апреля 1871 г. Письмо от 21 апреля.

Content

Золя Эмиль Собрание сочинений. Т.26. Из сборников: «Поход», «Новый поход», «Истина шествует», «Смесь». Письма

Эмиль Золя

Из сборника «ПОХОД»

ПРЕДИСЛОВИЕ © Перевод А. Шадрин

ПАРТИЯ НЕГОДУЮЩИХ © Перевод А. Шадрин

ЧЕРНИЛА И КРОВЬ © Перевод А. Шадрин

БУДУЩИЙ МИНИСТР © Перевод С. Емельяников

ГАМБЕТТА © Перевод А. Шадрин

НАТУРАЛИЗМ © Перевод А. Шадрин

ЭДМОН ДЕ ГОНКУР © Перевод А. Шадрин

СЕАР И ГЮИСМАНС © Перевод А. Шадрин

АЛЕКСИС И МОПАССАН © Перевод А. Шадрин

ДОЖДЬ ВЕНКОВ © Перевод А. Шадрин

ДЕМОКРАТИЯ © Перевод А. Шадрин

АЛЬФОНС ДОДЕ © Перевод А. Шадрин

ПРОЩАНИЕ © Перевод А. Шадрин

Из сборника «НОВЫЙ ПОХОД»

ДОБРОДЕТЕЛЬ РЕСПУБЛИКИ © Перевод Е. БИРУКОВА

ОДИНОКИЙ © Перевод Е. БИРУКОВА

К МОЛОДЕЖИ © Перевод Т. ИВАНОВА

ЖАБА © Перевод Б. ПЕСИС

ЖИВОПИСЬ © Перевод Т. ИВАНОВА

ЭЛИТА И ПОЛИТИКА © Перевод Е. БИРУКОВА

В ЗАЩИТУ ЕВРЕЕВ © Перевод Е. БИРУКОВА

ПРАВА РОМАНИСТА © Перевод Е. БИРУКОВА

Из сборника «ИСТИНА ШЕСТВУЕТ» © Перевод О. ПИЧУГИН

ПИСЬМО ЮНЫМ

ПИСЬМО ФРАНЦИИ

Я ОБВИНЯЮ ПИСЬМО ГОСПОДИНУ ФЕЛИКС У ФОРУ, ПРЕЗИДЕНТУ РЕСПУБЛИКИ

ПИСЬМО ГОСПОЖЕ АЛЬФРЕД ДРЕЙФУС

МОЙ ОТЕЦ

СМЕСЬ

ЖЕРМИНАЛЬ © Перевод Л. Коган

РЕЧЬ НА ПОХОРОНАХ ГИ ДЕ МОПАССАНА 7 июля 1893 года © Перевод Л. Коган

РЕЧЬ НА ПОХОРОНАХ ЭДМОНА ГОНКУРА 21 июля 1896 года © Перевод Л. Коган

РЕЧЬ ПРИ ОТКРЫТИИ ПАМЯТНИКА ГИ ДЕ МОПАССАНУ В ПАРКЕ МОНСО 24 октября 1897 года © Перевод Л. Коган

РЕЧЬ НА ПОХОРОНАХ АЛЬФОНСА ДОДЕ 20 декабря 1897 года © Перевод Л. Коган

«ЧЕЛОВЕЧЕСКАЯ КОМЕДИЯ» БАЛЬЗАКА © Перевод И. Лилеева

ЕГО СЕЛЬСКОЕ ВЕЛИЧЕСТВО © Перевод В. Балашов

НАШИ ПОЭТЫ © Перевод В. Балашов

ДА ЗДРАВСТВУЕТ ФРАНЦИЯ © Перевод В. Балашов

ДОБРЫЕ СТАРЫЕ ВРЕМЕНА © Перевод В. Балашов

ФРАНЦУЗСКАЯ РЕВОЛЮЦИЯ В КНИГЕ ТЭНА © Печатается по переводу, опубликованному в журнале «Вестник Европы», в майской книжке 1878 г

ПИСЬМА

1858 © Перевод Д.Лившиц

ПОЛЮ СЕЗАННУ

1859 © Перевод Д.Лившиц

БАТИСТЕНУ БАЙЛЮ

1860 © Перевод Д.Лившиц

ПОЛЮ СЕЗАННУ

БАТИСТЕНУ БАЙЛЮ

ПОЛЮ СЕЗАННУ

БАЙЛЮ

ПОЛЮ СЕЗАННУ

БАЙЛЮ

БАЙЛЮ

ПОЛЮ СЕЗАННУ

БАЙЛЮ

БАЙЛЮ

БАЙЛЮ

ПОЛЮ СЕЗАННУ

ВИКТОРУ ГЮГО

1861 © Перевод А.Тетерникова и М. Трескунов

БАЙЛЮ

БАЙЛЮ

БАЙЛЮ

1863 © Перевод А. Тетерникова и М. Трескунов

ЖЮЛЮ КЛАРЕТИ

РЕДАКТОРУ «ЕЖЕМЕСЯЧНОГО ОБОЗРЕНИЯ»

1864 © Перевод А. Тетерникова и М. Трескунов

АНТОНИ ВАЛАБРЕГУ

АНТОНИ ВАЛАБРЕГУ

МАРИУСУ РУ

1865 © Перевод А. Тетерникова и М. Трескунов

ЖЮЛЮ И ЭДМОНУ ГОНКУРАМ

АНТОНИ ВАЛАБРЕГУ

ЖЮЛЮ И ЭДМОНУ ГОНКУРАМ

1866 © Перевод А. Тетерникова и М. Трескунов

АНТОНИ ВАЛАБРЕГУ

1867 © Перевод А. Тетерникова и М. Трескунов

АРСЕНУ УССЭ

АНТОНИ ВАЛАБРЕГУ

ИЗДАТЕЛЮ ЛАКРУА

1868 © Перевод А. Тетерникова и М. Трескунов

МАРИУСУ РУ

ЖЮЛЮ И ЭДМОНУ ГОНКУРАМ

ИЗДАТЕЛЮ ЛАКРУА

1869 © Перевод А. Тетерникова и М. Трескунов

ЖЮЛЮ И ЭДМОНУ ГОНКУРАМ

ГЮСТАВУ ФЛОБЕРУ

1870 © Перевод А. Тетерникова и М. Трескунов

ЭДМОНУ ГОНКУРУ

ЭДМОНУ ГОНКУРУ

АНТОНИ ВАЛАБРЕГУ

1871 © Перевод А. Тетерникова и М. Трескунов

ФИЛИППУ СОЛАРИ

ПОЛЮ АЛЕКСИСУ

ПОЛЮ АЛЕКСИСУ

ЛУИ УЛЬБАХУ

1872 © Перевод И. Шафаренко

ГЮСТАВУ ФЛОБЕРУ

ЛУИ УЛЬБАХУ

1874 © Перевод С. Сомова

ГЮСТАВУ ФЛОБЕРУ

ИВАНУ ТУРГЕНЕВУ

ГЮСТАВУ ФЛОБЕРУ

ГЮСТАВУ ФЛОБЕРУ

ГЮСТАВУ ФЛОБЕРУ

1875 © Перевод Р. Горохова

ЭДМОНУ ГОНКУРУ

М. М. СТАСЮЛЕВИЧУ

М. М. СТАСЮЛЕВИЧУ

1876 © Перевод С. Рошаль

ЛЮДОВИКУ ГАЛЕВИ

АЛЬБЕРУ МИЛЛО

АЛЬБЕРУ МИЛЛО

ЭДМОНУ ГОНКУРУ

АЛЕКСАНДРУ ПАРОДИ

СТАСЮЛЕВИЧУ

Ж.-К. ГЮИСМАНСУ

ЭДМОНУ ГОНКУРУ

1877 © Перевод С. Рошаль

ГЮСТАВУ ФЛОБЕРУ

ЭДМОНУ ГОНКУРУ

РЕДАКТОРУ ГАЗЕТЫ «БЬЕН ПЮБЛИК»

Ж.-К. ГЮИСМАНСУ

ЛЕОНУ ЭННИКУ

ЭДМОНУ ГОНКУРУ

Ж.-К. ГЮИСМАНСУ

ЛЕОНУ ЭННИКУ

ГЮСТАВУ ФЛОБЕРУ

ГЮСТАВУ ФЛОБЕРУ

1878 © Перевод С. Рошаль

ЭДМОНУ ГОНКУРУ

ПОЛЮ БУРЖЕ

АЛЕКСАНДРУ БУТИКУ

АНРИ СЕАРУ

ЭДМОНДО ДЕ АМИЧИСУ

ГЮСТАВУ ФЛОБЕРУ

ЭДМОНУ ГОНКУРУ

ЭДМОНДО ДЕ АМИЧИСУ

ЛЕОНУ ЭННИКУ

1879 © Перевод С. Рошаль

ГЮСТАВУ РИВЕ

ГЮСТАВУ ФЛОБЕРУ

ЭДМОНУ ГОНКУРУ

ЭДМОНУ ГОНКУРУ

ЛУИДЖИ КАПУАНА (МИЛАН)

ЛАФФИТУ

МАДЕМУАЗЕЛЬ МАРИ ВАН КАСТЕЛЬ ДЕ МОЛЛЕНСТЕМ

ЖЮЛЮ ТРУБА

ГОСПОЖЕ ШАРПАНТЬЕ

ГЮСТАВУ ФЛОБЕРУ

1880 © Перевод Л. Щетинина

АНРИ СЕАРУ

ФРАНСИСУ МАНЬЯРУ

Ж.-КАМИЛЮ ШЕНЬО

1881 © Перевод К. Долинин и А. Косс

ЖАНУ БЕРНАРУ

РЕДАКТОРУ ЖУРНАЛА «НЭН ЖОН»

ПОЛЮ АЛЕКСИСУ

АНРИ СЕАРУ

1882 © Перевод А. Цигус

ДЕ СИОНУ

ДЕ СИОНУ

ИВАНУ ТУРГЕНЕВУ

1883 © Перевод Л. Щетинина

АНРИ СЕАРУ

ГЮСТАВУ ЖЕФФРУА

ПОЛЮ БУРЖЕ

АНТУАНУ ГИЛЬМЕ

1884 © Перевод Е. Зворыкина

ЭДУАРДУ РОДУ

АБРАГАМУ ДРЕЙФУСУ

ОГЮСТУ БАРРО

ЭДМОНУ ГОНКУРУ

ЖОРЖУ РЕНАРУ

1885 © Перевод К. Долинин и А. Косс

ЖОРЖУ МОНТОРГЕЙ

ЖЮЛЮ ЛЕМЕТРУ

АНРИ СЕАРУ

ЭДУАРДУ РОДУ

ФРАНСИСУ МАНЬЯРУ

ГЮСТАВУ ЖЕФФРУА

АНРИ СЕАРУ

ЖАНУ ВОЛЬДЕРУ, издателю брюссельской газеты «Пепль»

ИЗДАТЕЛЮ ОДНОГО ЖУРНАЛА

1886 © Перевод С. Сомова

АЛЬФОНСУ ДОДЕ

ВАН САНТЕН КОЛЬФУ (Отрывок)

ВАН САНТЕН КОЛЬФУ (Отрывок)

1887 © Перевод С. Рошаль

Л.-П. ЛАФОРЕ, редактору «Голуа»

ЭДМОНУ ГОНКУРУ

ЭМИЛЮ ВЕРЕЛЛЕНУ

Ж.-К. ГЮИСМАНСУ

ОКТАВУ МИРБО

ЭДМОНУ ГОНКУРУ

Ж. ВАН САНТЕН КОЛЬФУ

АЛЬФОНСУ ДОДЕ

ЭДМОНУ ЛЕПЕЛЛЕТЬЕ

1888 © Перевод С. Рошаль

Ж. ВАН САНТЕН КОЛЬФУ

Ж. ВАН САНТЕН КОЛЬФУ (Отрывки)

ЭДМОНУ ГОНКУРУ

Ж. ВАН САНТЕН КОЛЬФУ

ЭДМОНУ ГОНКУРУ

Ж. ВАН САНТЕН КОЛЬФУ

ЭДМОНУ ГОНКУРУ

ЭДМОНУ ГОНКУРУ

ОКТАВУ МИРБО

ЭДМОНУ ГОНКУРУ

1889 © Перевод С. Рошаль

Ж. ВАН САНТЕН КОЛЬФУ

1890 © Перевод С. Рошаль

ЖЮЛЮ ЛЕМЕТРУ

Ж. ВАН САНТЕН КОЛЬФУ

АНРИ СЕАРУ

АЛЬФОНСУ ДОДЕ

1891 © Перевод С. Рошаль

ЭДМОНУ ГОНКУРУ

АНДРЕ МОРЕЛЮ

Ж. ВАН САНТЕН КОЛЬФУ

1892 © Перевод С. Рошаль

Ж. ВАН САНТЕН КОЛЬФУ

АЛЬФОНСУ ДОДЕ

ПОЛЮ МАРГЕРИТУ

АЛЬФРЕДУ БРЮНО

ПОЛЮ АЛЕКСИСУ

АЛЬФРЕДУ БРЮНО

Полковнику в отставке АНРИ ДЕ ПОНШАЛОНУ

ВИКТОРУ СИМОНУ, редактору «Радикала»

1893 © Перевод И. Шафаренко

Ж. ВАН САНТЕН КОЛЬФУ

ФЕЛИКСУ АЛЬБИНЕ

ГАЛЬПЕРИНУ-КАМИНСКОМУ

1894 © Перевод И. Шафаренко

МАРСЕЛЕНУ ПЕЛЛЕ

АРТЮРУ МЕЙЕРУ

ГОСПОДИНУ БОННЕ

ОГЮСТУ РОДЕНУ

1895 © Перевод И. Шафаренко

ПОЛЮ БРЮЛА

1896 © Перевод И. Шафаренко

ЭДМОНУ ГОНКУРУ

Е. СЕМЕНОВУ

1897 © Перевод И. Шафаренко

ГАЛЬПЕРИНУ-КАМИНСКОМУ

ШЕРЕР-КЕСТНЕРУ

АНРИ БЕРАНЖЕ

1898 © Перевод И. Шафаренко

ЛУИ АВЕ

ДЕЛЬПЕШУ

ГЕНЕРАЛУ БИЙО Военному министру

АЛЬФРЕДУ БРЮНО

ЖОЗЕФУ РЕЙНАКУ

ОКТАВУ МИРБО

ЖОРЖУ ШАРПАНТЬЕ

ЖОЗЕФУ РЕЙНАКУ

ЖОРЖУ ШАРПАНТЬЕ

ПОЛЮ АЛЕКСИСУ

1899 © Перевод Д. Лившиц

ЖОЗЕФУ РЕЙНАКУ

ПОЛЮ АЛЕКСИСУ

ОКТАВУ МИРБО

ЖОЗЕФУ РЕЙНАКУ

ЭРНЕСТУ ВОГАНУ

ТЕОДОРУ ДЮРЕ

ЖОЗЕФУ РЕЙНАКУ

ТЕОДОРУ ДЮРЕ

ОКТАВУ МИРБО

СОЮЗУ РУССКИХ ПИСАТЕЛЕЙ В САНКТ-ПЕТЕРБУРГЕ

КАПИТАНУ ДРЕЙФУСУ

ВИЗЕТЕЛЛИ

ЛЕОНУ ВАННОЗУ

ЛЮСЬЕНУ ВИКТОР-МЕНЬЕ

ОКТАВУ МИРБО

1900 © Перевод Е. Ксенофонтова

М.-А. ЛЕВЕНШТЕЙНУ, издателю в Штутгарте

М.-А. ЛЕВЕНШТЕЙНУ

Е. СЕМЕНОВУ

МОРИСУ ЛЕБЛОНУ

ПОЛЮ МАРГЕРИТУ

1901 © Перевод Е. Ксенофонтова

КАПИТАНУ АЛЬФРЕДУ ДРЕЙФУСУ

ДЖОНУ ЛАБЮСКЬЕРУ

Е. СЕМЕНОВУ

ЛЕ ГРАНДЕ, руководителю газеты «Либертер»

1902 © Перевод Е. Ксенофонтова

ЭРНЕСТУ ВОГАНУ

АЛЬФРЕДУ БРЮНО

АРМАНУ ДЭЙО

КОММЕНТАРИИ

КРАТКАЯ ЛЕТОПИСЬ ЖИЗНИ И ТВОРЧЕСТВА ЭМИЛЯ ЗОЛЯ

Примечания