П. И. ЯКУШКИНА

ИЗЪ РАЗСКАЗОВЪ О КРЫМСКОЙ ВОЙНѢ

Великая война для Россія съ западомъ меня застала въ Харьковской губерніи, въ богоспосаемомъ городѣ Богодуховѣ; а городъ Богодуховъ стоитъ совсѣмъ въ сторонѣ, въ такой глуши, что этому городу приходилось читать газеты по крайней мѣрѣ недѣли двѣ спустя послѣ выхода ихъ въ Петербургѣ. Газеты, разумѣется, звучали сильные, ежели не всего міра, то всего Богодухова, какъ города, такъ и всего богодуховскаго уѣзда. Знакомые съ почтовою богодуховскою конторою, желающіе звать газетныя новости, въ день прихода почты приходили въ почтовую контору и ждали съ нетерпѣніемъ прихода почты, а съ этимъ и всѣхъ новостей. Другіе же, не такъ высоко доставленные на ступеняхъ административной іерархіи, довольствовались слухами изъ вторыхъ и третьихъ рукъ объ дѣйствіяхъ нашихъ войскъ. Въ этихъ-то кружкахъ часто приходилось слышать разговоры, разсказы, совершенно немыслимые ни въ какомъ кружкѣ ни въ Москвѣ, ни въ Питерѣ. И эти разговоры шли не въ какомъ нибудь мѣщанскомъ или купеческомъ обществѣ, нѣтъ, такъ говорили въ благородныхъ обществахъ, въ домахъ дворянъ.

Я разъ былъ у одного помѣщика отъ 10-до 12 (по старому) душъ; тамъ рѣчь зашла о политикѣ.

— Слышалъ, братъ, Ѳедоръ Иванычъ, какъ наши-то ребята, солдаты русскаго царя работаютъ?

— Слышать-то я слышалъ, да не знаю, какъ вамъ и сказать, Андрей Петровичъ, такія дѣла!

— А вы знаете, какъ дѣло было?..

— Настоящаго-то дѣла я не знаю…

— А вотъ: турченинь выслалъ подъ нашего царя своего генерала Калафата, а нашъ русскій царь своихъ противъ него генераловъ. Наши генералы станутъ изъ пушекъ палить въ того генерала Калафата… а у генерала Калафата шаровары широкія… попадетъ ядро изъ пушки въ тѣ штаны, ядро и запутается:- никакого вреда той турецкой арміи и не сдѣлаетъ!.. Видитъ русскій царь — дѣло плохо!… «Дай, пошлю, говоритъ русски царь, подъ того Калафата генерала Одесту!» — Дослалъ это русскій царь Одесту… а Одестъ генералъ — человѣкъ хитрый, хитрый!.. Одестъ генералъ сталъ въ Калафата калеными ядрами палить: ядро попадетъ въ штаны Калафату генералу, штаны загорятся… Дай Богъ штаны чинить, а куда ужь тутъ объ арміи думать!.. А Одестъ-то все валитъ да палитъ!.. Такъ всю армію Одестъ Калафатову и побилъ!.. Такъ всю и побилъ!..

Въ другихъ кружкахъ; читающихъ газеты, разговоры шли съ большею сообразительностію.

— Ни знаете, зачѣмъ послали генерала Муравьева подъ Карсъ городъ?

— Нѣтъ, не знаю.

— А хотите, я какъ скажу?

— Пожалуйста!

— А вотъ генералъ Муравьевъ возьметъ Карсъ, а послѣ Эрзерумъ, говорилъ мнѣ богодуховскій политикъ, показывая на карту Зуевскаго атласа:- а тамъ возьметъ Синопъ, а такъ подойдетъ въ Скутари!.. А Скутари у самаго порога Константинополя!.. Вотъ тогда-то же и запремъ англичанина въ Черномъ морѣ!.. А запремъ — никого и не выпустимъ… Константинополь возьмемъ: всѣ выходи запремъ!..

Въ Харьковѣ были хоть другіе толки, но немногимъ чѣмъ отстающіе отъ богодуховскихъ. Черезъ Харьковъ изъ Крыма въ то время изъ подъ Севастополя проѣзжало ежедневно по крайней мѣрѣ четыре курьера въ Петербургъ съ донесеніями, и для харьковцевъ въ буквальномъ смыслѣ сбывались слова сказки: «по усамъ текло, а въ ротъ не попало»… Курьеры ѣздили, только въ Харьковѣ ни слова никому не говорили и, мы узнавали все-таки изъ газетъ, которыя получали изъ Петербурга.

Стали въ Харьковъ привозить раненыхъ… Назначено было устроить больницы для двухъ, кажется, тысячъ больныхъ. Пересылка раненыхъ въ Харьковъ, была больше чѣмъ неудовлетворительна… Одинъ только разъ все были удивлены единогласною благодарностью распорядителю транспорта всѣхъ находящихся въ этомъ транспортѣ больныхъ, хотя въ транспортѣ и было, кажется, нѣсколько сотенъ, но никто изъ нихъ безъ благодарности не вспоминалъ о начальникѣ послѣдняго.

Слухи объ этотъ дивномъ начальникѣ ходили въ Харьковѣ такіе.

Въ одинъ прекрасный день, къ генералъ-губернатору приходитъ молодая дѣвушка.

— Квитанцію пожалуйте, ваше превосходительство! говоритъ она генералъ-губернатору.

— Какую квитанцію? спрашиваетъ тотъ, никакъ не ожидая отъ этой особи такой просьбы. — Какую квитанцію?

— Я раненныхъ изъ-подъ Севастополя привезла…

— Ты? изъ-подъ Севастополя?…

— Я, ваше превосходительство.

— Какъ такъ?

— Партія-то больныхъ поручена была офицеру; съ офицеромъ этимъ я давно была знакома, ну, и въ Севастополь съ нимъ поѣхала; изъ Севастополя его и послали въ Харьковъ, съ раненными. А на дорогѣ… Такой грѣхъ случился!.. На дорогѣ онъ заболѣлъ… Хорошо еще что я тутъ случилась: не стоять же больнымъ середь дороги! Взяла я у него всѣ деньги… кому можно повѣрить деньги? Повѣришь кому, тотъ истратитъ, отвѣчать придется! Вотъ я взяла деньги, да сама и повезла транспортъ.

— Что же, благополучно ты довезла? спросилъ генералъ-губернаторъ?

— Слава Богу, ваше превосходительство! Кажется, ничего дурнаго во всю дорогу не было.

— Много денегъ истратила?

— Много, ваше превосходительство.

— И свои деньги тратила?

— Гдѣ своихъ взять?!.. У меня еще и казенныхъ много осталось: извольте получить, сказала дѣвушка, подавая деньги.

Генералъ-губернаторъ взялъ деньги и — ахнулъ!… Онъ, зная справочныя цѣны, никакъ не думалъ, чтобы такъ дешево можно было довезти больныхъ до Харькова.

— Только пожалуйста, ваше превосходительство, квитанцію прикажите поскорѣй видать, а то мой-то пожалуй и безъ меня душу Богу отдастъ: при смерти лежитъ.

— Хорошо ли ты людей довольствовала?

— Кажись, всѣмъ довольствовала, ваше превосходительство: ни одинъ солдатикъ во всю дорогу не печаловался.

— А въ книжкѣ у тебя расписывались?

— Какія тамъ книжки!.. я не грамотная!..

— Хорошо, ступай!..

— А какъ-же квитанція?..

— Приди послѣ.

— Да когда же?

— Хоть часа черезъ три.

— Такъ я стану собираться назадъ, ваше превосходительство: мой-то при смерти лежитъ!…

— Хорошо, хорошо, ступай!..

Послали спросить солдатъ: довольны ли они распоряженіями этой дѣвушки во время пути?

— Матери родной не надо! отвѣчали тѣ:- во всю дорогу сама за всѣми присматривала, сама за всѣми ухаживала!..

— Нѣтъ ли отъ кого на нее жалобы?

— Какая жалоба?!.. Матери родной, и той бы такъ всѣмъ не угодить!. Ундерамъ всѣмъ руки прижала.

— Какъ ундерамъ?

— А такъ: какой ундеръ не по ней:- «я тебя арестую, говоритъ, ты у меня не балуй!»… Вотъ всѣ ее и слушали, оттого и порядки были…

Пришла эта дѣвушка въ генералъ-губернатору; тотъ далъ ей, какъ слухи носились, двадцать пять рублей серебромъ за ея заслуги и отпустилъ.

Славная была, должно быть, дѣвушка!

Передамъ я вамъ еще слѣдующій разсказъ ратника.

Живши въ Харьковѣ, трудно было не видать раненыхъ, а ежели кто хотѣлъ поговорить съ ними, то такихъ вещей наслышался бы, что долго и не позабылъ бы…

Я любилъ съ ними разговаривать, и меня всегда поражало добродушіе солдатъ, а въ особенности ратниковъ. Какъ теперь вижу одного обоянскаго ратника, лежавшаго за ранами въ харьковскомъ временномъ госпиталѣ.

— Гдѣжь тебя угораздило? спросилъ я у него.

— Знамое дѣло, подъ самимъ Севастополемъ былъ: подъ Севастополемъ и хватило.

— Да ты что дѣлалъ въ Севастополѣ?

— Палилъ.

— Какъ палилъ?

— Изъ пушекъ палилъ!

— Ты вѣдь не умѣешь палить?

— Насъ, братецъ ты мой, учили палить изъ пушекъ, отвѣчалъ ратникъ, строго посмотрѣвъ на меня.

— Учили?

— Цѣлыхъ, братецъ ты мой, три дня учили палить! Палить изъ пушекъ, не учимшись, совсѣмъ нельзя.

— И въ три для ты выучился?

— Какъ есть выучился!…

— И стрѣлялъ?

— Мало того — палилъ: на караулѣ стоялъ, всю, значитъ, службу справлялъ.

— Какъ такъ?

— А вотъ, примѣрно, поставятъ тебя караулить бомбу, ядро… Ты, какъ завидишь эту бомбу, и должонъ кричать: бомба!..

— Да какъ же ее ты завидишь?

— Это все видно!.. Вотъ летитъ, ты и кричишь: бомба! а то: ядро!

— Какъ же тебя угораздило? повторялъ я свой вопросъ, желая узнать, при какихъ обстоятельствахъ былъ раненъ этотъ знатокъ артиллерійскаго дѣла.

— Да какъ хватило бомбой въ землю, въ стѣну, то есть: стѣнку-ту обвалило, меня до половины той землей да камнями и засыпало! Спасибо еще добрымъ людямъ, скоро отрыли, а то бы пришлось и совсѣмъ пропадать!..

Меня всегда поражало благодушіе раненыхъ разсказчиковъ объ ихъ подвигахъ, равнодушіе или, лучше сказать, крайнее отсутствіе самохвальства въ разсказахъ людей, бывшихъ въ страшныхъ опасностяхъ. Ежели они не знали пунктиковъ, въ настоящее время уничтоженныхъ, ежели они не умѣли отвѣчать начальству, какъ требовалось, за то никто не умѣлъ такъ умирать, какъ умиралъ русскій солдатъ или ратникъ.

Я вамъ разскажу нѣсколько случаевъ изъ временъ севастопольской бойни 1854-55 года.

Собрались ратники; ихъ пріѣхалъ смотрѣть начальникъ.

— За что идешь драться со врагами? спрашивалъ начальникъ одного ратника.

— За вѣру, царя и отечество! бойко отвѣчалъ ратникъ, наученный этому отвѣту своимъ начальствомъ.

— А ты? спрашивалъ онъ другаго ратника.

— За вѣру, царя и отечество!

— А ты? спросилъ онъ третьяго.

Ратникъ сконфузился и молчалъ.

— Говори же, за что? спрашивалъ начальникъ.

— Да такъ, за бездѣлицу…

— Какъ за бездѣлицу? спросилъ озадаченный начальникъ.

— Да такъ, за бездѣлицу: двѣ мѣрки конопель укралъ…

— Что?!

— Укралъ двѣ мѣрки конопель, баринъ въ ратники и отдалъ.

И вотъ этотъ-то человѣкъ, такъ глупо отвѣчавшій, разсказывалъ мнѣ про свои подвиги, которые онъ и подвигами не признавалъ. Разсказывая про свои подвиги, онъ такъ же подсмѣивался надъ собой, какъ и при разсказѣ объ этомъ отвѣтѣ.

— Бывалъ ты въ сраженіяхъ? спросили этого ратника, когда ни уже съ нимъ вдвоемъ посмѣялись надъ его отвѣтомъ.

— Какъ же, бывалъ, отвѣчалъ тотъ, какъ-то лукаво посмѣиваясь.

— Гдѣ? въ какомъ сраженіи?

— Да все тамъ же, подъ Севастополемъ!

— Въ какомъ же сраженіи?

— Подъ самымъ Севастополемъ.

— Чья-жь взяла?

— Чья? — Знамо дѣло: ихъ!..

— Отчего же непремѣнно: ихъ? допытывался я, напередъ предугадывая его отвѣтъ.

— Знамо отчего!

— Да отчего?

— Измѣна!.. Вотъ отъ чего!

— Какая же измѣна?..

— Ну самъ, разсуди, заговорилъ мой ратникъ:- какъ не измѣна? Собрали всю силу, сколько не было подъ Севастополемъ нашей силы, всю собрали, собрали и пустили на него. Хорошо!.. Бросились ни на него, взяли одинъ порядокъ, взяли другой; какъ взяли другой, кинулись на третій; а взяли бы третій — лоскъ ему-бъ, совсѣмъ лоскъ, какъ есть!… А тутъ: Труту-ту! Тру-ту-ту!..

— Это что?

— А это въ трубу заиграли! отвѣчалъ ратникъ, съ видимымъ враждебнымъ чувствомъ:- въ трубу заиграли, отступай, значитъ, назадъ! А зачѣмъ отступать? Два порядка взяли, остался только одинъ третій, и вся наша!… А тутъ отступая!.. Ну, нѣтъ, думаемъ, ребята, постой!.. Ступай впередъ!.. А нашъ-то дружинный кричитъ:- «Назадъ, ребята! назадъ! Худо будетъ!..» Знамо дѣло, думаемъ, худо будетъ, коли начальникъ за измѣну взялся!.. Глядимъ назадъ, а наши-то всѣ назадъ побѣжали… Видимъ, однимъ намъ не справиться, ну и мы за ними бѣжать! А онъ-то какъ сталъ въ насъ палить, палить въ васъ!.. И сколько тутъ кроволитія было, и Боже мой!.. А все измѣна!…

— Почему же ты думаешь, что измѣна?

— Да вѣдь дружинный-то нѣмецъ!

— Какой нѣмецъ, сказалъ я:- онъ и по-нѣмецки ни одного слова не знаетъ!

Я зналъ этого дружиннаго: онъ былъ чисто русскій, и про него можно было сказать, что его дѣдъ билъ нѣмецъ, да и тотъ ни слова и зналъ по-нѣмецки; а во внукѣ, кромѣ фамиліи, ничего не было нѣмецкаго.

— Вѣдь онъ самъ раненъ, говорилъ я, желая разувѣрить подозрительнаго сподвижника.

— Какъ же:- безъ обѣихъ ногъ остался!…

— А ты говоришь…

— Да что говорить! прервалъ онъ меня, махнувъ рукой — что говорить!

Мы помолчали.

— И сколько тутъ ратниковъ было! началъ ратникъ: — раненыхъ однихъ, объ убитыхъ я не говорю! убитыхъ — страсть!… Одинъ Богъ святой знаетъ, сколько было убитыхъ, а раненыхъ сколько!..

— Что же, ихъ лечили?

— Лечить-то лечили…

— Такъ что же?

— Лежать плохо было.

— Кроватей, я знаю, не было; раненыхъ было очень много, нельзя было кроватей напастись…

— Какія тебѣ кровати!..

— Соломки подстелютъ и то хорошо, продолжалъ я.

— Куда тебѣ соломки! Собери со всего свѣта солому, и той на эту силу не достало бы!… Такъ лежали!..

— И всѣ такъ?..

— Ну, нѣтъ! Которые попадались къ милосердымъ, тѣмъ хорошо было: лекарствами лечутъ, чаемъ тебя поютъ, мало того — и поплачутъ надъ тобой!..

Я живо себѣ представляю, какъ должны были дѣйствовать женскія слезы на солдатъ и ратниковъ среди всѣхъ ужасовъ севастопольской войны.

— А страшно было?

— Какъ не страшно!

— Какъ же вы впередъ всѣ шли, и назадъ вернуться не хотѣли?

— Да вѣдь онъ пришелъ вѣру нашу рушить, порядки свои у насъ заводить! Тутъ некогда, другъ душевный, думать, что страшно, что не страшно!

Это мужество поразительно: это не дикая дерзость, не безумная храбрость, нѣтъ! Здѣсь человѣкъ, сознавая всю опасность, признавалъ необходимость подвергать свою жизнь этой опасности, чтобы спасти свою вѣру и свои порядки.

Слышалъ я другой разсказъ.

— Страшно было! говорилъ одинъ раненый ратникъ.

— Чего же страшно?

— Какъ не страшно?! Стоимъ ни эдакъ кучечкой какъ хватитъ ядромъ, — парню голову и отхватило!.. Смотримъ, и не признать, кто лежитъ: не то Ванька Сѣрыхъ, не то Ванька Старостинъ!.. Безъ головы лежитъ, — и не признаешь! Послѣ уже узнали, что Ивану Сѣрыхъ голову снесли.

— А все стояли?

— Все стояли, потому нельзя: онъ прорветъ.

1864

Content

П. И. ЯКУШКИНА
ИЗЪ РАЗСКАЗОВЪ О КРЫМСКОЙ ВОЙНѢ