Николай Семченко

ЧТО ДВИЖЕТ СОЛНЦЕ И СВЕТИЛА

Сборник

ВИАГРА

Нина Андреевна как увидела эту шляпку, так сразу и поняла, что из магазина уйдёт непременно в ней. И цена не остановит! Маленькая, чёрная, и сбоку перо — фантастически яркое, невсамделишнее, райское — чудо, а не шляпка.

— Не продаётся, — сказала продавщица, мельком взглянув на Нину Андреевну. — Это выставочный образец. Изучаем спрос покупателей. Пишите свой отзыв…

— А Таисия Петровна где? — спросила Нина Андреевна и, понизив голос, участливо поинтересовалась: Вы, девушка, наверное, недавно тут работаете?

— В Австралии Таисия Петровна теперь живёт, — лениво отозвалась продавщица. — Смотрит, как кенгуру прыгают — и счастлива, и довольна…

— Ну и ну! — покачала головой Нина Андреевна. — Кто бы мог подумать!

Судьба этой старой пронырливой бестии Таисии интересовала её мало. Отношения у них, правда, напоминали дружеские: перезванивались, иногда ходили друг к другу в гости, не одну бутылочку вина распили и уж, конечно, Тося всегда делилась дефицитом, как, впрочем, и Нина Андреевна не жадничала: было время — любые лекарства доставала, даже те, что выписывали по рецептам специальной отчётности.

Аптека у Нины Андреевны была замечательная. Сначала она считалась крайкомовской, потом перешла к Советам, а как демократы, чёрт бы их побрал, затеяли всю эту бучу и принялись бороться с привилегиями, то аптекоуправление сделало её как бы обычной: повесили вывеску, открыли вход для всех, но это заведение по-прежнему снабжалось дешёвыми препаратами — для своих.

Нина Андреевна, правда, при этом крутилась: приходилось чаще обычного звонить куда надо, жалиться-печалиться, выколачивать-доставать, но всё это давалось ей легко: за двадцать пять лет обзавелась связями, сумела себя поставить, в общем, нажила авторитет и пользовалась им без всякого стеснения. А если кто из новых начальников начинал носом крутить, то она принимала боевую стойку и грозно рявкала: «За мной — больные люди! Не можете помочь — сразу выписывайте им путёвки на тот свет!»

Но всё это перестало производить впечатление на больших и малых начальников, как только её аптека выпала из разряда муниципальных и перешла под крылышко к новому хозяину — Женьке Крылову. Тому самому Женьке, которого Нина Андреевна чуть ли не с пелёнок знала. Ведь Алька Крылова, его мамочка, была дочкой директора мягкой мебели, и, естественно, её «прикрепили» к престижной аптеке. Каких только дефицитных лекарств не пришлось доставать Нине Андреевне, чтобы этот засранец Женька и спал хорошо, и по большому ходил как надо, и чтоб животик ему не пучило, и диатез поскорее прошел… А теперь он — владелец сети аптек, ни бельмеса в фармации не понимает, да и надо ли ему что-то понимать в ней, если у его родителей есть денежки? Лекарства людям всегда нужны, и даже если им нечем за них заплатить, они займут-перезаймут, последнее продадут, а нужную таблетку всё равно купят, деваться-то некуда! Так что Алька засунула своего охломона в прибыльный вид бизнеса.

Когда Нина Андреевна оформляла пенсию, то думала, что её «уйдут». Молодые вон на пятки так и наступают, в затылок дышат, и все со специальным высшим образованием — классные провизоры, не то, что она: закончила только медучилище, потом, правда, специализацию прошла, на курсы в Москву посылали, и продвинул её сам Маркелов: в партию приняли, должность дали.

Это постарался он, Алешка, ой, Алексей Степанович, ну и шалун был, такое вытворял, кому расскажи — врушкой назовут, потому что на людях Маркелов всегда был строг, неприступен и очень не любил тех, кто амуры заводил: таких ходоков и на бюро тряс, и «строгачи» объявлял, и в ссылку в какую-нибудь северную Тьмутаракань отправлял. Боялись его, но и уважали, не то что этих нынешних попрыгунчиков, которые и народ распустили, и власть не могут поделить, и всё хапают-хапают, когда только насытятся, временщики проклятые!

Уходить из магазина без шляпки Нина Андреевна не хотела. Ну просто не могла оторвать себя от витрины, и ноги к полу будто приросли. Хозяйкой магазина наверняка стала Светка. Она у Тоси была особо доверенным лицом, числилась старшим товароведом.

Светка знала своё место, подавала-приносила аптекарше то, что директриса велела, и улыбалась, улыбалась, улыбалась. А теперь вот надо ей кланяться.

И тут за спиной Нины Андреевны послышалось радостное всхлипыванье:

— Ах, сколько зим, сколько лет! Нина Андреевна, голубушка, что-то вы давненько к нам не заглядывали…

Светка!

— Да и толку-то, что зашла, — Нина Андреевна сходу пошла в наступление. — Вот шляпка приглянулась, деньги есть, а не купишь…

— Ой, Яночка, ты, наверное, и не знала, что у нас дубликат имеется? ласково сказала Света продавщице. — Немедленно упакуй эту шляпку!

У Нины Андреевны будто колокола в груди забили — торжественно, величаво, ну прямо как в Первом концерте Чайковского. В музыке она понимала мало. Ей Русланова с Мордасовой нравились больше всяких симфоний. Но в былые годы, когда из Москвы приезжали разные знаменитости, Нина Андреевна хаживала, считай, на все их концерты. И сидела на самых почётных местах, среди приличных людей, и одета была не хуже, и пахло от неё не какой-нибудь «Пиковой дамой», а настоящей «Магией ночи» — Антон прямо-таки шалел от этого аромата, говорил разные милые глупости, нежничал, но почему-то ему никогда не приходила в голову мысль выяснить, где жена берёт эти дорогие французские духи. А дарил их Варин.

Ах, Боже мой, какой это был мужчина! Рост 193 сантиметра, вес 86 килограммов, никакого намёка на брюшко, даже напротив — Нине Андреевне казалось, что Павла Ивановича плохо дома кормят. Он сметал всё, что ставили на стол, и пил замечательно — чем больше, тем трезвее, и, чёрт побери, нахальнее и в любви сильнее. Другие мужики после выпивки слабеют, а Павла Ивановича спиртное будто заряжало мощной энергией.

Правда, у Варина с фантазией были проблемы. Ну, что это за любовь? Озираясь, заведёт её в свой кабинет, ключ повернёт и быстренько-быстренько подтолкнёт к дивану, обитому чёрной искусственной кожей, которая воняла чем-то острым, как фиксаж — фотографический закрепитель. Да ещё в самые патетические моменты эти пружины взвизгивали как свинья, которую режут. Варин пугался, шептал: «Нас услышат. Давай-ка на пол становись…» Нет, чтобы сказать что-то типа: милая, не сменить ли нам позицию, мне больше нравится, когда я сзади, так можно твою грудь ласкать, и наслаждаться, наслаждаться…Короче: сделать вид, что этот скрип его волнует мало, как и то, слышит что-нибудь вахтёр или нет, — пусть слышит, ему положено бдительность проявлять. Ну, мог же Варин схохмить, перевести тривиальную ситуацию в легкую, искрящуюся миниатюру… А он, знай, шепчет: «На пол становись…» Раком, значит, прости господи, загибайся! И сразу — хвать за бедра и давай забивать свою сваю. Рост-то у него был приличный, чего не скажешь о его мужском достоинстве.

Правильно, видно, старые люди приметили: «Дурная трава в корень растет.» Бывает, что мужичок и хлипок, и неказист, но член у него ого-го, жеребец! А у Варина… Ох, да ладно. Чего уж там! Не в размере дело, главное — вводить умело. Но он об этом не думал — никакой тебе ласки, хоть бы провёл своей пятёрней по спине или, скажем, в шею чмокнул. Какое там! Весь напряжётся, туда-сюда, как заведённый, резко, до упора и — снова почти выходит, а через секунду — опять до упора. Вот и вся фантазия. Никакая «Кама-сутра» ему не помогла сменить ни позу, ни приёмы секса. Зря только дарила ему «Кама-сутру» на 23 февраля. А может, он и не читал её? Домой-то как принесёт? Машка, жена, спросит: «Что это?» Ну, и как он ответил бы? То-то и оно! Точно: не понес он книжку домой. А на работе ему читать было некогда. Наверное, так она и лежала где-то в нижнем ящике его массивного дубового стола. Кстати, Нина Андреевна — грешна, ой, грешна! — не однажды думала: ну что ему стоит посадить её на край столешницы — так и ласкать: он — стоя, она — на столе, ножки на плечи можно закинуть… А он знай одно твердил: «Давай быстрее! Как бы кто чего не подумал…»

Однако, милый, теперь-то никто ничего точно не подумает. Ты обличьем смахиваешь на старого гамадрила, и ничто тебя не интересует, кроме хороших докторов: то радикулит терзает, то печень колет, то давленье скачет, то сахар высокий… Ах, время, что ты вытворяешь с очаровательными плутишками, веселыми дружками минувших лет!

Рассматривая себя в зеркало — ух, как хороша шляпка, а перо просто чудо! — Нина Андреевна вспоминала Варина не без грусти, которую, впрочем, несколько смягчало странное чувство самодовольства: она-то вон какая интересная дама, бабочка ещё хоть куда, не молода, конечно, но любитель найдётся и на переспелый плод.

Вполуха слушая Светлану, Нина Андреевна из её воркования уловила главное: очень нужны американские поливитамины, экстракт валерьяны в таблетках и какое-нибудь снотворное.

— Да зачем же оно вам? — удивилась Нина Андреевна. — У вас сон должен быть молодой, крепкий.

— Муж храпит, — созналась Светлана. — Измучилась вся. А снотворного выпьешь — и будто в глубокую яму проваливаешься, ничего не видишь и не слышишь…

— Нет, определённо шляпка хороша, и мне к лицу, правда? — сказала Нина Андреевна. — Никакой у меня радости не было, а теперь будет, — и милостиво кивнула: Заходите, Светланочка, прямо завтра и заходите. С лекарствами никаких проблем…

Для нужных людей она тоже умела быть нужной, и было у неё одно золотое правило: на благодарность отвечать благодарностью, но при этом никогда не забывать соблюдать баланс — одна услуга за одну услугу, не больше и не меньше. А дефицит, как считала Нина Андреевна, будет всегда, и никакой рынок этот закон не нарушит. Как-то скучно жить, когда всё есть. А рынок? Ну что такое рынок в России, Боже мой! Это же сплошное хи-хи… Вот Светлане нужна не настойка валерьяны, а экстракт, да ещё в таблетках. Казалось бы, пустяк. Месяца два тому назад этого добра было навалом. Затоварились! А как только аптеки перестали покупать эти таблетки у химфармзаводов, так они тут же перешли на производство настойки. Теперь ею хоть запейся, зато на таблетки спрос возник. Эх, пташечки мои миленькие, не жизнь, а сказка: хвост вытащил — нос увяз, нос вытащил — хвост увяз, и так до посинения!

* * *

В новой шляпке и сером итальянском пальто, Нина Андреевна, оставив работу на час раньше, неторопливо взяла курс на кондитерскую.

Владевший ею Семён Александрович Капралов лично звонил накануне: приходи, мол, дорогая, ждут тебя эксклюзивные торт «Птичье молоко» и пирожное «бизе» — по особым рецептам, не для продажи, только для тебя, ласточка, и белки взбиты с натуральным лимонным соком, как ты любишь, ни миллиграмма химии, ей-бо, всё свеженькое, даже яйца куры только что снесли, отквохтаться ещё не успели… Ах, хитрый лис, знает слабинку: Нина Андреевна великая сладкоежка, и от хорошего пирожного никогда не откажется. Правда, при этом она всегда кокетливо жеманится: «Ну, что вы со мной делаете? Опять надо кровь на сахар проверять. Диабет замучил, проклятый!»

Нина Андреевна верила, что диабет у неё настоящий, не липовый. Несколько лет назад, когда диабетчикам выдавали отличные наборы продуктов, и очень дешево, просто даром, одна знакомая докторица предложила: «Давай сделаю тебе справку по диабету. Правда, неделю-другую у нас в отделении придётся полежать…» Это чтобы всё было чин-чинарём и комар бы носа не подточил.

Отдохнула тогда Нина Андреевна, отоспалась всласть, всю Агату Кристи перечитала. И справку ей сделали, считай, законную, и к лучшему в городе магазину прикрепили. Его директриса для нужных людей старалась вовсю: сверх положенной нормы всегда добавку даст, да и продукты, какие подефицитней, не таила — сама предлагала.

Холодильник у Нины Андреевны пустым никогда не был. Это потом, когда «Меченый» объявил перестройку, вскорости случилось невероятное: дефицит появился в свободной продаже, бери, если деньги есть. Они у Нины Андреевны вообще-то были, но оказалось, что продукты не обязательно брать в «комках» и дорогих гастрономах. Потому что появились магазины для больных, нищих пенсионеров, многодетных семей, ветеранов. Списки, контроль, проверяющие всё это, о Господи, конечно, сохранилось, но кое-что всё-таки можно было перехватить: помогали старые, хорошо налаженные связи. Вот и Семён Александрович никогда не забывал свою благодетельницу: Нина Андреевна снабжала его редкими таблетками от желудочных болей.

Семён Александрович, кажется, специально её поджидал. Только вошла в кондитерскую, как он рядышком возник. Ну что тот джинн из волшебной лампы: ничего не было, пустое место и вдруг нате вам — Семён Александрович, вполне материальный, этакий сбитый, бело-розовый крепыш, никакое солнце его не берёт: другие смуглеют, чернеют, а он лишь краснеет слегка. Видно, у него кожа другая, не такая, как у всех. Писаным красавцем он никогда не был. Но Нина Андреевна, впрочем, уже давно поняла: иной мужчина и ростом вышел, и глаз от него не отвести — орёл, а в койке — тишина и вечный покой. К Семену Александровичу это не относилось. К нему очень даже подходила поговорка: в тихом омуте все черти водятся. Правда, может, и он уже угомонился? Орлы ведь тоже стареют.

Нина Андреевна вспомнила, как лет шесть назад расфыркалась на Семёна: «Говорят, ты на эту профурсетку из „Интуриста“ глаз положил. Не отнекивайся! Люди всё видят, ничего не скроешь. Она тебя на шестнадцать лет моложе. Дочка! Вот помянешь моё слово: попользуется, вытянет денежки — и даст от ворот поворот. Это я, как дура, запросто так с тобой, старый хрен, валандаюсь…»

Семен Александрович крепко обиделся, но всё-таки остался с Ниной Андреевной вроде как в друзьях-приятелях. Иногда приносил цветы, посылал коробки конфет и пирожных, но при этом будто стеклянную стену установил, разбивать которую никто из них не желал. Да и делать это было незачем: у каждого — своя жизнь, и менять ничего не хотелось.

Когда хоронили Антона, мужа Нины Андреевны, то Семён Александрович прямо на кладбище сказал ей:

— Ты как в воду глядела. Она ушла от меня…

— Кто? — не поняла Нина Андреевна.

— Та, что нас развела…

— Побойся Бога, — ответила Нина Андреевна. — Я с Антоном прощаюсь, а ты мне о какой-то бляди плачешься.

— Любил я её.

— А я — его!

Может, она и вправду любила только Антона, хотя относилась к нему, как к чему-то обязательному, без чего никак не обойтись. Обычно он оставался в тени её вольнолюбивой и пылкой личности. Оснований для ревности она давала предостаточно, и пару раз ей пришлось являться на работу чересчур законопаченной тональным кремом и в черных очках.

Антон был не очень нежен и, к тому ж, прижимист: ни за что просто так букет цветов не принесёт, только к праздникам, причём, всегда — розы. Её любимые темно-красные, почти чёрные розы. Но порой на него что-то находило: соберёт свои заначки и вдруг купит кольцо или серьги, а в последние годы он бегал по художественным салонам и, не торгуясь, брал картины. Странные такие картины: изломанные линии, нечёткие силуэты, грубые, почти карикатурные фигуры; коровы с глазами ангелов, пронзительно одинокие стаи птиц в сером, холодном небе; листья, похожие на ссохшиеся ладони, всякие жучки-паучки…

В этих картинах Нина Андреевна никакой красоты не видела. Они вызывали у неё смутное беспокойство и тревогу, будто потеряла что-то очень важное и никак не вспомнит, что именно.

Антон, однако, в тех картинах не ошибся. Художник уехал за границу и вдруг сделался там модным, знаменитым и очень дорогим.

Года два тому назад Нина Андреевна достала из почтового ящика длинный конверт, облепленный пёстрыми марками. Письмо было напечатано на прекрасной тонкой бумаге, и когда соседка-учительница перевела его, то с Ниной Андреевной чуть плохо не стало: нью-йоркский коллекционер предлагал за три работы художника столько долларов, что их хватило бы на безбедную жизнь лет на двадцать, не меньше.

Но Нина Андреевна в деньгах пока не нуждалась, к тому же скумекала: если сейчас такие суммы предлагают, то лет через десять, глядишь, картины и вовсе золотыми станут. Так что пусть себе висят в прихожей!

Антон её любил. И она, оторва, пользовалась этим без всяких угрызений совести. Правда, иногда он её спрашивал:

— Новую шляпку купить не хочешь?

— Нет. А что?

— Да так, — усмехался Антон. — Когда у тебя появляется новая шляпка, мне всегда кажется: ты немножко другая и чуть-чуть чужая…

Конечно, он был, как всегда прав: каждая новая шляпка — это вещь не случайная. Нина Андреевна испытывала просто непреодолимое желание обновить головной убор, если у неё появлялся очередной воздыхатель.

Никто не знал, как её голова раскалывалась от беспокойных мыслей, боязни, переполнявшей радости, страха, неутолённого любопытства, азарта игры и Бог знает от чего ещё, — и всё это до тех пор, пока её «химку» не прикрывала очередная шляпка: или романтически-мечтательная с лентами и кружавчиками, или с загадочной вуалью, или простенькая из цветной соломки, или строго-аристократическая, или нечто экстравагантное, напоминающее по форме тюбетейку или таблетку.

Каждая шляпка была вроде как эмблемой чувств, «визитной карточкой» возникших отношений. И если кто об этом и догадывался, то только хронически одинокая Римма Петрова, её преданная подруга.

* * *

Очередная новая шляпка была по счёту девятнадцатой, и купила её Нина Андреевна, смешно сказать, ради Семёна Александровича. Вторая шляпка для одного и того же мужчины!

В беспокойной жизни Нины Андреевны такого ещё не бывало. Уходя, она всегда уходила гордо и навсегда, и не дожидалась, когда её попросят закрыть за собой дверь — прихлопывала её сама. И никто не мог остановить её и вернуть, потому что она была по-своему мудрой и отчаянной женщиной: всё хорошее когда-нибудь кончается, а потому не прозевай надвигающийся дефицит чувств и принимай меры.

Она не выносила ссор, попрёков, разбирательств, пустых хлопот, и никогда, ни за что не бросила б своего Антона, даже в мыслях этого не держала: он был надежный, сильный и крепко к ней привязан, а все остальные это так, для куража, разнообразия и полноты ощущений.

Та девица из «Интуриста», пригревшаяся возле Семёна Александровича, как-то мало занимала Нину Андреевну. В себе она была уверена и если бы захотела, то эта профурсетка испарилась бы как мираж и наваждение, а Семён Александрович ещё бы и на коленях каждый день стоял. Ох, отвела бы душу, так и сунула б букет цветов меж золотых его зубов: ешь, пакостник, давись своими гвоздиками! Но зачем? Он ей наскучил.

И вдруг — столько воды утекло! — позвонил и, будто ничего не случилось, сказал:

— А мне приснился сон. Ты была в голубом платье и с красной розой в руке. Я так давно тебя не видел, а тут — такой сон…

— Но у меня нет голубого платья. Я не люблю этот цвет. Ты забыл?

— Не забыл. Но красная роза — эмблема любви.

— Да уж…

— Может, нам стоит встретиться?

— Не знаю, — как можно равнодушнее ответила Нина Андреевна, а у самой сердце так и зашлось ходуном. Какое странное совпадение! На днях от нечего делать перебирала старые фотографии и на одной увидела Семена Александровича, даже нет, не всего его, а только спину: он как раз уходил, когда фотограф щёлкал всю их компанию. И таким одиночеством повеяло от его чуть сутуловатой фигуры, что Нина Андреевна даже расстроилась: считала, что Семён — это воплощённая самодостаточность, а вот поди ж ты…

Кажется, это была та вечеринка, на которой Семён что-то пытался ей сказать, но она, увлеченная Володей с телевидения, хохотала как сумасшедшая, сыпала заранее выученными остротами, пролила красное вино на платье и снова смеялась, и не обращала никакого внимания на отставного своего возлюбленного. А этот Володя, кстати, не стоил испорченного платья: как ни сводила его пятновыводителем сама, как ни старалась, оно лишь больше сделалось, из розового в жёлтое превратилось, и никакая химчистка не захотела помочь: «Вещь безнадёжно испорчена», — отвечали приемщицы. Ну, а телевизионщик этот слабаком оказался. Как уж она его ни заводила: и массаж головы ему делала, и всего обцеловывала, и даже ласкала ртом то, что у него ниже живота, но эта вялая, сморщенная, будто перемороженная сосиска не хотела реагировать, а Володя, лениво поглаживая её затылок, вздыхал, сволочь:

— Не любишь ты меня, милая. Не хочешь полностью взять. Ну, попробуй, порадуй меня. Мне нравится, как ты обхватываешь его губами и медленно-медленно втягиваешь внутрь…

Фу, пошлость какая! Володя комментировал каждое её движение, будто репортаж с футбола вёл:

— Язычок быстро скользит по стволу члена, губки сосут головку… Ооооооооо! Пальчики правой руки ласкают основание члена, левая рука занята яичками…

Тьфу! Как она не поняла сразу, что Володе скучно с ней. А ведь она, между прочим, даже мужу этого не делала. Володя был первым. Очень уж ей хотелось, чтобы этот красавчик взбодрился, и чтобы ему с ней было хорошо. Но он лишь позволял себя любить, а сам особо не напрягался. Ей даже казалось, что все его бурные романы, о которых шушукались львицы города Ха, — это нечто обязательное, повышающее его имидж. На самом деле ему никто не был нужен. А Семён решил, что у неё с Володей настоящая любовь. И не стал мешать. Вот дурашка-то!

И вот она теперь в кондитерской. Зеркала, прозрачное стекло, дымчатые вазы, цветы — всё сверкало и благоухало, и все эти пирожные и торты в витринах, умело подсвеченные снизу, создавали особую атмосферу уюта и шика.

— Чудо как хорошо! — изумлённо шепнула Нина Андреевна. — Рэкетиров не боишься? К такому местечку они, как бабочки к огню, слетаются…

— Чепуха, — сверкнул золотом зубов Семён Александрович. — Я никого не боюсь. Кроме тебя.

— Что, такое пугало?

— Это, может, и не оригинально, но ты для меня как шампанское, которое неожиданно бьёт в голову…

— Пробкой? — уточнила Нина Андреевна и тут же поняла, что переиграла: Семён не любил глупого кокетства.

— Это тебя твоя шляпка не только от пробки, но и от пули защитит, неловко пошутил Семён Александрович. — А я свою лысину ничем не прикрываю. Не люблю…

В его глазах сверкнули холодные льдинки — значит, злится. Но шляпку всё-таки оценил: сказал, что к лицу, и сразу видно — дорогая, не ширпотреб. А потом, как бы между прочим, заметил, что устал от одиночества, хочется покоя, уюта, и чтобы в доме была хозяйка.

Нина Андреевна поняла, к чему он клонит, но на всякий случай решила этого не показывать, хотя — кто бы мог подумать! — сердце так и запрыгало веселой канарейкой по жердочкам грудной клетки.

«Дура престарелая», — обругала она себя, но ничего не могла поделать со сладким томлением, перехватившим горло. Это даже показалось ей противоестественным: пора грехи замаливать, благочестие и все добродетели вспомнить, может, наконец сходить в церковь — некрещёная ведь, прости Господи, а вдруг да существует загробная жизнь? Неохота в пекло угодить. А крестик, может, спасёт, а?

— Ладно, — сказала Нина Андреевна. — Ты мне помог сэкономить на объявлении в газету. Я уже и текст сочинила, очень простой: «Дама возраста элегантности с массой недостатков и кучей достоинств ищет спутника жизни».

— Шаблонно, — поморщился Семен Александрович. — Никто не клюнет, разве что какой-нибудь бомж. Солидная женщина должна писать точнее: «У состоятельной вдовы — работающей пенсионерки есть всё, кроме любви…»

— Ну ты и зануда, — обиделась Нина Андреевна и даже ногой топнула, ручкой всплеснула. Но всё, однако, уладили флакончик духов «Фиджи» и обещание подарить кольцо с сапфиром.

* * *

Нина Андреевна отвыкла от присутствия в доме ещё одного человека и потому время от времени конфузилась. То постель не заправит — утром дорога каждая минутка, некогда, да и кто увидит эти смятые простыни? То кучу посуды в раковине оставит. Она обычно перемывала её, когда не оставалось ни одной чистой тарелки. И пол мыла раз в неделю. Дверь в туалет никогда за собой не защёлкивала, а тут только усядется, как Семён входит. Сначала он молчал, мрачнел, а потом бурчать стал.

Нина Андреевна, по правде говоря, тоже была не в восторге от некоторых его привычек, например, есть перед телевизором и одновременно читать «Приамурскую звезду», главную местную газету. И не из-за того сердилась, что под креслом рос холмик крошек, а потому что ей хотелось поговорить. Он отвечал невпопад: «да — нет», рассеянно кивал, а если и оживлялся, то для того, чтобы прокомментировать какую-нибудь заметку.

Самое интересное, так это то, что Нина Андреевна уже через месяц спрашивала себя, на кой ей ляд всё это нужно: не высыпаться из-за богатырского храпа Семена Александровича, тратить время на стирку его трусов и носков, как будто нет других более интересных занятий. Она, кстати, рассчитывала, что будет обласкана, наслушается разных нежных слов и, по крайней мере, хотя бы ощутит в постели тепло другого человека. Но Семён Александрович спать ложился поздно, когда она, как истинный жаворонок, уже смотрела если не третий, то второй сон — точно.

Утром добудиться Семена Александровича было почти невозможно. Но Нина Андреевна догадалась поставить будильник под стеклянный колпак. Ужас, какой получался трезвон!

Семён Александрович, с одной стороны, вроде как поселился у Нины Андреевны, а с другой — вроде как и нет: иногда оставался ночевать в своей квартире, никаких вещей из неё не перевозил, и не смотря на явные намёки, что старенькая «Бирюса» для двоих маловата, новопоселенец никак не хотел понять, что как нельзя кстати оказался бы его новенький японский холодильник.

В конце концов, Нина Андреевна решила, что он жмот и ничего путного из их союза не выйдет.

Проводив однажды утром Семена Александровича на работу, она собрала его белье, бритву, зубную щетку и другие мелочи в полиэтиленовый пакет. Хотела положить туда же и дорогой французский одеколон, но раздумала: пусть останется, вроде как воспоминание. Да и самой пригодится: аромат у него приятный, можно вместо дезодоранта под мышки брызгать. Хоть какая-то от Семёна польза.

* * *

— Что это? — спросил Семён Александрович, увидев пакет. — Отставка?

Нина Андреевна, выпившая для храбрости полбутылки «Кристалла», сунула в зубы сигарету «Президент» и нахально чиркнула зажигалкой.

— А что? — сказала Нина Андреевна, выпуская дым колечками. — Не понятно?

— Не совсем, — ответил Семён Александрович и сморщился: Напилась, да? И эти сигареты… Ведь договаривались: приспичит — кури на кухне.

— Надоело! — Нина Андреевна подбоченилась левой рукой, а правой провела перед носом Семена Александровича дымящимся «Президентом». — Или я уже и не хозяйка в собственном доме? Что хочу, то и делаю…

— У тебя какие-то неприятности? — Семен Александрович попытался заглянуть в её глаза, но Нина Андреевна засмеялась и с размаху плюхнулась в кресло у телефонного столика. Сиденье под ней прогнулось, стягивающая сетка лопнула, издав оглушительный звук: пу-у-ук!

Нина Андреевна вскочила и, швырнув недокуренную сигарету в пепельницу, подбоченилась уже обеими руками:

— Неприятности? Да, неприятности! — закричала она. — Из-за тебя, дорогой! Не было тебя — их тоже не было.

Ошарашенный такой логикой, Семён Александрович молчал. А Нина Андреевна, распаляясь, продолжала голосить:

— Дура я, дура! Размечталась: будет мужчина — проблем не станет. А ты даже ни одного гвоздя не вбил!

— Куда? — удивился Семён Александрович. — Ты мне ничего не говорила…

— Молчи!

— Да что случилось?

И тут Нина Андреевна выдала:

— Ничего! Ничего у нас с тобой не случилось. Мало того, что по дому ничего не делаешь, так ещё и в постели…

— Молчать! — взревел Семен Александрович. — Это не только моя проблема!

— Да? — Нина Андреевна язвительно хмыкнула. — Да я уж перед тобой и так, и этак, а у тебя одна мелодия: «Что-то устал я сегодня», — она прищурилась и, покачав головой, не сказала — припечатала:

— Импотент!

Семён Александрович обиделся и наговорил дерзостей; Нина Андреевна в долгу не осталась, и так они бы ещё долго пререкались, если бы с вешалки не упала шляпка. Просто Семён Александрович слишком темпераментно размахивал руками и нечаянно её задел.

— Ах! — воскликнула Нина Андреевна и, подхватив шляпку, прижала её к груди. — Чуть не затоптал самое лучшее, что у меня есть. Слон!

Семён Александрович неожиданно успокоился, прошёл в комнату и сел на диван. Нина Андреевна робко заглянула в дверной проём:

— Что, сердце прихватило?

— Пустяки, — отмахнулся Семен Александрович.

— Может, дать таблетку валидола?

— Знаешь, наши проблемы решила бы совсем другая таблетка, — сказал Семен Александрович и неловко улыбнулся. — «Виагра» называется…

— Что ж ты раньше-то молчал?

— Думал, что в нашем возрасте это уже не обязательно…

— Нам рано жить воспоминаниями! — воскликнула Нина Андреевна и, водрузив шляпку на голову, закружилась перед ним. — Какие наши годы, дорогой!

У русских женщин от любви до ненависти один шаг, но, бывает, от ненависти до любви — ещё меньше, особенно, если есть надежда, что этот истукан, это чудовище, трутень, бесчувственный чурбан, сидень телевизионный всё-таки наконец расчувствуется.

«Виагра» стоила дорого. Нина Андреевна прикинула: если взвесить эту голубоватую таблеточку, то по стоимости она, пожалуй, потянет как золотая. Если не больше.

Если бы «Виагра» была в её аптеке, то Нина Андреевна уж как-нибудь бы изловчилась, что-нибудь придумала, чтобы взять эти таблетки если не задарма, то хотя бы по себестоимости. Однако даже на базе межаптечного объединения их не было. Вышестоящее начальство, видно, не относило «Виагру» к жизненно важным лекарственным средствам. Но зато её продавали в одной коммерческой аптеке, которой владела бывшая сослуживица Нины Андреевны. Просто удачно вышла замуж. Хотя все думали, что неудачно: её муженёк, отсидев в тюрьме три года за мошенничество, торговал в овощной палатке на рынке — ну, пара ли симпатичной дипломированной провизорше? А он вдруг выбился в люди. Ни в жизнь не догадаетесь, на чём. На куриных окорочках! Как-то подсуетился, заключил выгодный контракт с американской фирмой, говорят, не без помощи местных «авторитетов». Но мало ли что говорят! Зато купил муженёк своей любимой Олюшке небольшую, уютную аптечку, где она стала полновластной хозяйкой.

С Олюшкой у Нины Андреевны были кое-какие деловые связи. Ну, например, поступала Нине Андреевне партия анальгина или парацетамола — прямиком с завода, без всяких посредников, цена — просто смешная, таких уже и не бывает. Ну и почему бы всё это целиком не переправить той же Олюшке? И каждая свою выгоду имеет!

В общем, Ольга помогла с «Виагрой». Деньги, конечно, взяла, но по-божески, чтобы хоть мало-мальски покрыть свои расходы: не бесплатно же посредники везли эти таблетки аж из Калифорнии.

Семён Александрович, увидев «Виагру», несколько смутился, но после сытного ужина как-то повеселел и даже стал напевать громовым голосом своё любимое:

— «Никто не сравнится с Матильдой моей…»!

— Ну и как? — спросила любшая подруга Римма Петрова.

— А никак, — сказала Нина Андреевна. — Результат нулевой!

— А трезвону-то по всему белу свету: ах, «Виагра», ух, «Виагра», ох, «Виагра»! — ехидно сморщила свою и без того обезьянью мордочку Римма. — Может, он что-то не так сделал? Ну, до еды таблетку выпил, а надо, допустим, после еды…

— Да всё он делал, как надо! — рассердилась Нина Андреевна. — По инструкции! Лежим пятнадцать минут — ничего, полчаса — ничего, я уже Маринину дочитала и заново начала — ничего! А через час Семён захрапел…

— Значит, Ольга тебе подделку всучила, — решительно заявила Римма. Вот бестия мафиозная!

— Нет, клянётся, что на других мужиках проверено: всё отлично, сказала Нина Андреевна. — Может, Семён — исключение?

— Ну да! Тот ещё ходок был. Тебе что, память отшибло?

— То давно было…

— Слушай, а может, у него в организме совсем не осталось нейропептидов? — осенило Римму. — И недостаточно амфетаминов, а?

— Забудь про свою химию! Тут — любовь, а не химические реакции. Поняла?

— Хочешь — верь, хочешь — не верь: любовь — это исключительно химический процесс, — Римма поправила свои круглые очочки и от волнения шмыгнула носом. Она так всегда делала, когда хоть в чём-то чувствовала превосходство над подругой.

— Ерунда!

— Нет, ты не спорь, — вскинулась Римма. — Что вызывает любовный полёт души? Эти самые нейропептиды и вещества, сходные с амфетаминами! Соединяясь, они вызывают в организме что-то вроде аврала. А люди думают: о, взрыв страсти! Ах, любовь! И ведь действительно: человек опьянён, но не любовью, а всего-навсего амфетаминами. Недаром они относятся к классу лёгких наркотиков…

— Ну, начала лекцию читать! — растерянно сказала Нина Андреевна. — Ты такая занудливая и перед студентами? Они тебя с твоими амфетаминами не освистали ещё?

— В отличие от тебя сидят с раскрытыми ртами, — обиделась Римма. — Уж они-то знают, что торнадо, именуемое страстью, зарождается именно на химической фабрике организма. Это всего-навсего амфетаминовая зависимость, поняла?

— Пусть твои лабораторные мыши это понимают, — отрезала Нина Андреевна. — А я — человек, и у меня в отличие от них душа имеется. А ты всё к своей химии сводишь…

— Ты будешь смеяться, но мышки очень даже умеют чувствовать: какого-то самца и на дух не переносят, нос воротят, а к другому — так и рвутся, хоть он на них и внимания не обращает, — сказала Римма. — У мышек тоже есть любовь…

— Амфетаминовая? — язвительно улыбнулась Нина Андреевна. — Но Семён то не мышь!

Римма надулась и замолчала. Она всегда считала, что наука может объяснить всё на свете, даже то, что, кажется, не поддаётся никакой логике. И всю свою жизнь вдалбливала это своим студентам.

На кафедре химии Римма Ильинична считалась блестящим специалистом, публиковала в научных журналах до двух десятков статей в год, с утра до поздней ночи самозабвенно колдовала над колбами-ретортами, что-то высчитывала на компьютере и спать ложилась не иначе, как с охапкой книг и ксерокопий.

За всю жизнь лишь несколько раз вместо научной литературы в её постели оказывался какой-нибудь приблудный автор монографии или статьи, поразившей её воображение. Но они, как правило, были женатыми, скучными и не такими интересными, как их тексты. Во всяком случае, выходили не полновесные романы, а, скорее, краткие конспекты. Римма докладывала о них Нине Андреевне более определённо: «Всё, подруга, опыт завершён. Результат отрицательный!»

Нина Андреевна в этом и не сомневалась. Если бы Римма почаще смотрела на себя в зеркало и делала соответствующие выводы — ну, за кожей бы следила, на косметичку и массажистку денег бы не жалела, — то, может, нашёлся бы какой-нибудь доброволец, чтоб надолго вытеснить умные книжки из аккуратной постели этой старой девы. А так что ей оставалось делать? Уйти в науку, как в монастырь, и потихоньку там скукоживаться и подвяливаться — как сухофрукт. Толку-то, что она выбилась в профессора, если так и не пожила всласть, курочка нетоптаная!

— Ладно, не дуйся! — сжалилась Нина Андреевна. — Ты, профессор, конечно, права. Но какая, скажи пожалуйста, может быть любовь в нашем-то возрасте!

— Может! — Римма азартно тряхнула своими кудельками и сверкнула бирюзой глаз. — Гёте в старости влюбился в молоденькую, и — представляешь? — у них было даже это, — она смутилась и слегка порозовела. — А Мольер, говорят, вообще скончался во время любви…

— Гёте, Мольер… Да это ж титаны! А у Семена только брюхо титаническое, — вздохнула Нина Андреевна. — Мне от него если что и нужно, то только гормоны…

— Нина, что ты такое говоришь? — всплеснула руками Римма. — Ужасно!

— Ничего ужасного, — спокойно сказала Нина Андреевна. — Про свои амфетамины мне все уши прожужжала, а сама не знаешь такого пустяка: без мужских гормонов женщина засыхает…

— Ты всегда относилась к своим мужикам как потребительница, — покачала головой Римма. — Только брала, брала и брала! А взамен — шиш…

— Что, завидуешь?

— Жалко мне тебя, — простодушно сказала Римма. — Мужиков у тебя было много, а что такое настоящее чувство — не знаешь…

Нина Андреевна хотела уесть подругу замечанием относительно её опыта чувств — с гулькин нос, не больше, но что-то её остановило. Может, эта монашка отчасти права. «Ведь я и в самом деле не сходила с ума, не резала вены, не кидалась, как Анна Каренина, под поезд, зачем это надо? — подумала Нина Андреевна. — И никто из моих голубков не может похвастать, что ушёл от меня сам. Отставку всегда давала я…»

— Послушай, — сказала Римма. — Я слышала, что у Семёна какие-то неприятности. Он то ли заложил, то ли сдал свою квартиру в аренду, чтобы долги заплатить. Что случилось-то?

Нина Андреевна ничего такого от Семёна Александровича не слышала. Но, немного подумав, всё-таки решила, что дыма без огня не бывает, а сплетни просто так не возникают. Её староватенький бой-френд последнее время что-то нервничает, хмурится, мечется и бормочет во сне. Она думала, что он переживает осечку с этой «Виагрой» и старалась не донимать его расспросами.

— Интересно, кто эти сплетни распускает? — спросила Нина Андреевна. Его кондитерская на весь город славится! Какие могут быть долги, милочка?

— Да у нас, на кафедре, и слышала, — бодро сказала подруга. — Семён будто бы скрывал доходы, какие-то налоги не заплатил… Ну, я в этом ничего не понимаю.

— Не понимаешь, а говоришь…

— Знаешь, об этом даже в газете писали, — сказала Римма. — Не совсем чтоб про одного Семёна, там был целый список разных предприятий, и Семёнова кондитерская упоминалась.

— Что ж он мне-то ничего не сказал? Вот так история!

Любшая подруга отхлебнула кофе, изобразила на лице сострадание и, ухватив своей цепкой лапкой запястье Нины Андреевны, преданно его сжала. Она всегда подчёркивала свою бескорыстную дружбу, за что и перепадали ей кое-какие подарки: то книги, то уцелевшие тарелки из разбитого сервиза, то платья и кофты, надоевшие Нине Андреевне, а года два назад — даже мутоновая шуба, ношеная, правда, но ещё вполне приличная.

— Может, Семён задумал обвести тебя вокруг пальца, а? — робко сказала Римма, успокаивающе поглаживая Нину Андреевну по руке. — Зачем он непременно хочет узаконить ваши отношения? Станешь его супругой — значит, имущество будет общим…

— Что за чушь ты несёшь! — рассердилась Нина Андреевна. — Нет сейчас таких законов! Тебе, как интеллигентной женщине, это надо бы знать…

— Сама подумай: если у него большие долги, значит, он должен с ними как-то расквитаться. Нет, неспроста он с тобой расписаться задумал…

— Чтобы по наследству получить всё моё имущество, — продолжила её мысль Нина Андреевна. — Так я, милая подруженька, отправляться на тот свет не собираюсь. И расписываться пока погожу…. Думай, что говоришь!

— А я думаю… За тебя переживаю.

— Ты не за меня переживаешь! — прикрикнула на неё Нина Андреевна. Боишься, что Семён не разрешит отдавать тебе ненужные вещи…

— Я не корыстная, — Римма блеснула бирюзовыми глазами и поджала тонкие губки. — Как ты смеешь меня унижать?

— Ой, какие мы, профессора, гордые! — Нина Андреевна язвительно покачала головой. — А кто, интересно, в прошлый раз ополовинил мою пачку «Парламента» и даже спасибо не сказал?

— Всё, я ухожу, — вскочила Римма. — И ноги моей тут больше не будет!

— Скатертью дорога!

Нахлобучив лиловый беретик и подоткнув подмышку сумку, Римма сама справилась с многочисленными дверными запорами, но прежде чем выйти, обернулась и гневно выпалила:

— Нимфоманка престарелая!

— Монашка недотраханная! — не осталась в долгу Нина Андреевна.

Очень она обиделась за эту «нимфоманку престарелую». Вот идиотка Римка! «Французы говорят: „Стареют, когда хотят“, — успокоила саму себя Нина Андреевна. — А за эту нимфоманку ты мне ещё ответишь!»

Ссорились они часто. Обычно несколько дней обе и слышать друг о друге не хотели, но проходило какое-то время и подруги начинали тосковать. Первой на перемирие всегда пускалась более покладистая Римма, а Нина Андреевна, не желая сдаваться сразу, для острастки мрачно дулась, буркала, тянула паузу, но, в конце концов, милостиво разрешала подруге заглянуть на огонёк. Так что их очередная ссора была ничем не примечательной.

Нина Андреевна, захлопнув за подругой дверь, пошла в комнату и взялась за вязание, которым обычно успокаивала расшалившиеся нервы. Спицы, однако, не слушались её рук, и Нина Андреевна, вздохнув, решила поставить корзинку на нижнюю полку журнального столика. Ощетинившись спицами и крючками, она никак туда не лезла, но Нина Андреевна поднатужилась и втолкала-таки ее на место. С полки упал на пол серый альбом с позеленевшей от старости витиеватой, с росчерком, надписью «Фото».

Эта надпись когда-то ярко блистала золотом, а под ней красовалась голубая роза. Не настоящая, а искусственная: её Нина Андреевна сделала сама из шелковой ленты. Теперь эта роза напоминала нелепую скомканную тряпицу.

Нина Андреевна провела указательным пальцем по обложке альбома, и оказалось, что она не серая, а густо-зелёная, как листья лопуха. Но идти на кухню за тряпкой, чтобы смахнуть многолетнюю пыль, ей было лень, и она поступила просто: расстелила оказавшуюся под рукой газету и положила на неё альбом. Не смотря на все её предосторожности, над альбомом воссиял легкий золотистый нимб: пыль весело заплясала в лучах заходящего солнца, и Нина Андреевна громко, от души чихнула.

В альбоме были собраны детские снимки Нины Андреевны, переложенные фантиками от конфет — «Счастливое детство», «А ну-ка отними!», «Мишка на полюсе», «Плодово-ягодный букет», «Пилот»…

Она повертела пестрое «Счастливое детство», усыпанное кубиками, пирамидками и смеющимися солнышками. Эти конфеты почему-то всегда попадались ей только в новогодних подарках. Причём, на тонком слое шоколада обычно проступало что-то вроде седины, а твёрдое нутро конфеты с трудом поддавалось зубам, и девочка Нина бросала «Счастливое детство» в горячий чай — вместо сахара. Напиток получался приторным, и от него несло чем-то кислым, затхлым.

Вот она, зайка-Нина, стоит под ёлочкой с бумажным кульком в руке и восхищенно взирает на портрет Иосифа Виссарионовича. Только что вместе со всеми она скандировала: «За детство счастливое наше спасибо, товарищ Сталин!» А потом отец велел ей не моргать и прежде чем щёлкнуть затвором своего трофейного фотоаппарата долго крутил диафрагму объектива, что-то высчитывал, ругал освещение и, делая страшные глаза, махал руками: «Не шевелись! Стой, где стоишь! Не моргай!»

Странно, но снимки от времени не пожелтели, а как-то поблекли, утратили чёткость, размылись, и некоторые детали, особенно мелкие, либо совсем исчезли, либо угадывались с трудом. Наверное, у отца был плохой закрепитель. Кислый фиксаж он готовил сам, жалуясь на качество химических реактивов и их вечный дефицит.

А вот ещё снимок: Нина на берегу реки — тощая, в широких трусах, напоминающих «семейные». Господи, страх божий… Надо же, как детей одевали!

Ту речку с ласковым именем Кия Нина Андреевна помнила хорошо. Она была неглубокая: курица вброд перейдёт, на берегах — кудрявые ивы, высокие тополя, заросли рогоза и камыша. Ребятня весело галдела и плескалась, отчего сонная и теплая речка сердилась, всплескиваясь серебристыми волнами. Они набегали на песок и впитывались в него. А посередине Кия всегда оставалась ровная и спокойная, лишь изредка выпрыгивали шаловливые рыбки или, касаясь грудкой воды, пролетал зимородок. Нине очень хотелось сплавать туда, на середину реки. Но, во-первых, пловчиха она была никакая: по-собачьи подгребая руками, могла продержаться от силы пару минут, а во-вторых, местные ребята её напугали: там, мол, полным-полно раков, во-о-от таких, огромных, так и хватают клешнями за пятки! А у берега в чистой воде всё было хорошо видно: и разноцветные камушки, и стайки мальков, и какие-то лохматые водоросли, и, конечно, раки-забияки. Мальчишки научили Нину запросто их ловить: выследив рака, надо было осторожно опустить в воду ладонь и двумя пальцами ухватить его за спинку. Рак начинал бить хвостом, угрожать клешнями, но вырваться из руки уже не мог.

Другая карточка была чуть получше: она и Римма, обе черноликие, белозубые, в майках и шароварах. Тогда все — и девчонки, и мальчишки ходили в шароварах и тюбетейках. Мода была такая.

— А это кто? — саму себя спросила Нина Андреевна. — Антон? Ну да, конечно! Он ходил за нами с Риммой как привязанный. А мальчишки дразнили его: «Бабник, бабник!»

Вот они, две подружки, стоят лицом к лицу, подавая друг другу руки, будто здороваются. А из-за спины Нины выглядывает конопатый Антон и, смеясь, выставляет над её головой два пальца — делает «рожки». О, как тогда его ругал отец: «Выскочил из кустов как чертёнок из табакерки! Такой снимок испортил, паршивец…»

Антон, видно, ревновал Римму к Нине. В школе он вечно гонялся за ней, дергал за косички и ставил подножки, а однажды хлопнул по спине увесистой «Математикой». И тогда Римма громко, так, чтобы все слышали, спросила его: «Антон, ты что, влюбился в меня?» — «Ой, дура!» — испуганно отпрянул Антон. «А чего тогда лезешь? — сказала Римма. — Врешь! Влюбился!» — «Ещё чего, ответил потрясённый Антон, — нужна ты мне, как собаке пятая нога!»

Мальчишки всегда стесняются выказывать свою влюблённость, а в те давние годы пацаны вообще считали западло дружить с «бабами». Но Антон не мог пересилить это жуткое табу: его так и тянуло к Нине. А после объяснения с Римкой он стал — вот смех-то! — дергать за косички Нину. Верная подруга, конечно, поддела его: «Что, теперь в Нинку втюрился?» Антон моментально покрылся красными пятнами, потом побледнел, ничего не ответил и, дёрнув Нину за косу ещё раз, кинулся прочь. «Эй ты, бандит! Отдай бант!» — закричала ему вслед преданная Римка.

Оказывается, он умудрился сдёрнуть бант, который был сделан из широкой шёлковой ленты и закреплён на немецкой заколке. Теперешние пластмассовые бантики и цветочки, которыми девчонки украшают свои «хвостики», чем-то напоминают то давнее мамино изобретение.

Нина пришла домой заплаканная. Мать, недолго думая, схватила её за руку и потащила в дом Антона. Он был дома один и, кажется, не на шутку перетрусил. Но мама кричать на него не стала. Очень спокойно, с достоинством она произнесла:

— Антон, я считала тебя мальчиком из порядочной семьи, а ты ведёшь себя как маргинал.

Нина независимо стояла с распущенными волосами — как русалка, и делала вид, что в упор не замечает этого противного Антона. И ещё очень гордилась своей интеллигентной мамой, которая никогда в жизни не оскверняла свои уста обычными ругательствами. Если она сердилась, то выкрикивала какие-то странные, непонятные слова: маргинал, сатрап, бастард, фуфель, олигофрен и что-то ещё, совсем уж не запоминаемое.

— Верни, пожалуйста, бант, — сказала мама. — И обещай, что больше делать так не будешь.

— Не буду, — промямлил Антон. Он вытащил этот злополучный бант из кармана и отдал его маме.

Нина чувствовала, что ему очень хочется взглянуть на неё, и, укараулив его взгляд, быстро — пока мать не видит — показала ему язык. Это был миг её торжества!

— А потом прошло много-много лет, — прошептала Нина Андреевна, — и однажды Антон вернулся из армии. Девочка уже не носила голубой бант и даже собиралась выйти замуж. Но тут на её пути снова появился Антон…

Она отложила фотоальбом в сторону и взяла в руки маленькое круглое зеркальце.

Нина Андреевна долго смотрела на себя, не замечая, как гладь зеркала туманится, тускнеет и сквозь её отражение проступает конопатая зеленоглазая девчушка с пышным голубым бантом. Восторженно, не отрывая взгляда, она смотрела прямо в глаза солидной дамы, застенчиво улыбалась и, кажется, силилась выговорить что-то очень важное. Может, она хотела напомнить, что Антон всегда видел в Нине Андреевне ту вздорную и, не взирая на страхолюдные «семейные» трусы, красивую девчонку с берегов реки Кии? Или совсем уж недетское хотела сказать. Например, о том, что настоящая любовь — всегда тайна, всегда скрыта от глаз посторонних, и если её выставляют напоказ, демонстрируют, хвастаются или о ней узнают другие люди, то она перестаёт быть любовью. А может быть, та девочка, вглядываясь в Нину Андреевну из туманной мути зеркала, всего-то и добивалась, чтобы твердь пола поплыла под ногами, и беспощадно, неумолимо навалился бы раскалённый лихорадочный бред. Как это было давным-давно, с Антоном, и только с ним, и ни с кем больше…

Но тут Нина Андреевна, очнувшись, вздохнула и положила зеркальце на стол. Скоро придёт Семен Александрович, надо убрать грязные кофейные чашки, вычистить пепельницу и не забыть засунуть в микроволновку окорочок — пусть пока размораживается. А это что закатилось под салфетку? А, голубая таблетка «Виагра»! Надо её прибрать. Если Семёну не помогает, то, может, кому-нибудь продать? Чтоб добро даром не пропадало…

РЫБА

Нет, Овидий, нет! Ты — жесток и бессердечен! Что за нелепое правило ты придумал? «Тот, кто смог добиться поцелуя и не добивается дальнейшего, заслуживает того, чтобы потерять завоёванное» — и это ты вписал в своё «Искусство любви», запятнав его… запят… Что такое? Не могу я, Рыба, думать так сложно: для этого нормальные мозги надо иметь, а у меня они — вот такусенькие, и всё — просто, ничего не стоит усложнять. А может, я — не Рыба, потому что подумал: «… нав его категоричным. резким суждением.» Фу-у! Причастные и деепричастные обороты — это лукавство, маскировка слабости и нечёткости мысли. Нет, Овидий, не спорь и не сердись на меня: всё равно я не слышу твоих возражений. Ты раскрываешь рот, двигаешь губами и языком, твои зубы влажно поблескивают, и я слышу какие-то звуки: ток-ток-окбу-бу-уу… Но не понимаю слов, которые из них складываются! Я — в воде, я в воду опущенный, и всё — так просто и ясно: любовь — это не война, любовники — не враги. Овидий, ты ошибся: «потерять завоёванное» — это напоминает фразу из военного трактата, не так ли? А я — мирная Рыба, и я никого не завоёвываю, я просто плаваю рядом с себе подобными, и мы все одна стая, одна сила, одна любовь…Ты видел, Овидий, как кета стремится попасть в то место, где родилась? Три года она гуляет по морям-океанам, но однажды слышит этот таинственный призыв своего Начала и своего Конца, или наоборот — своего Конца и своего Начала? Неудержимо, стремительно, бешено и яростно кета стремится туда, где жизнь превращается в смерть, а смерть — в жизнь, и это — любовь! Ничто и никто не может остановить Рыбу в этом её движении, и все мы — одно целое, Овидий…

— Что ты там бормочешь, придурок проклятый? Ни сна, ни отдыха из-за тебя не знаем! С пяти часов утра своё токовище начал: бур-бур-бур, чтобы чёрт тебя подрал! Замолчи!

Рыба втянул голову в плечи. Он ждал, когда Ольга, растрёпанная, в наспех накинутом жёлтом халате, вбежит в его конуру и огреет его бельевыми щипцами, веником или, не дай Бог, шваброй. На ней обычно болталась мокрая и вонючая тряпка, которой за Мурзой подтирали его лужи. Этот толстый и противный кот имел обыкновение делать их в самых неожиданных местах. И никакие наказания и угрозы не могли исправить его пакостную натуру. Но Рыба, впрочем, на Мурзу не сердился, даже привык к этому крепкому, резкому до тошноты запаху.

Мурза, услышав недовольный хозяйкин крик, тоже насторожился, соскочил с подоконника и на всякий случай сел поближе к дверям, чтобы как только их откроют, быстренько шмыгнуть на лестничную площадку и дать дёру.

— Замолчи! Он уже успокоился, а ты всё орёшь…

Это Лёша подал голос. Обычно он спит как сурок и не реагирует на громкие звуки. А встаёт он поздно, очень поздно — около одиннадцати часов утра, но, впрочем, он поднимался бы и ещё позднее, если бы не суровая необходимость: пиво, выбульканное вечером, настойчиво требовало слить его в унитаз. После этого Лёша в одних трусах шлепал на кухню, доставал из холодильника бутылку минеральной воды и, впившись в прохладное горлышко, одним махом осушал её. Ольга, уже готовая к походу в свою фирму, кричала ему от двери: «Не смей никуда выходить! Будут звонки, записывай вызовы на чистом листе. Новый телефон фирмы я написала прямо на нём. Адью!»

Хитрый Лёша бодро отвечал: «Всё будет о кэй!»

Он служил диспетчером на телефоне. С утра аппарат обычно безмолвствовал, но после обеда от клиентов отбоя не было и, конечно, у Лёхи забот хватало: принять заказ, созвониться с фирмой, выяснить, есть ли «лошадки», способные удовлетворить запросы клиента и перезвонить заказчику для уточнения подробностей исполнения заказа.

Работа вроде и не тяжёлая, но вредная. Рыба слышал, как Лёха иногда взрывался, непотребно орал, и при этом из его рта падали тяжелые, гадкие слова. Приличный человек их даже шепотом не произнесёт, чтобы не засорять свою территорию жизни.

Не смотря на Ольгин запрет никуда не выпускать Рыбу, Лёха всё-таки отпирал его «конуру» и, невесело кивнув, спрашивал: «Поплавать хочешь? Вижу, вижу! Вот тебе денежка, купишь две банки пива. Через час чтоб дома был!»

Что такое час, Рыба понимал по-своему: он состоит из шестидесяти минут, а каждая минута — из шестидесяти секунд. Значит, час — это шестьдесят умножить на шестьдесят, получится — 3600 секунд.

Рыба и начинал их отсчитывать, как только переступал порог подъезда. Он немножко хитрил, но, впрочем, самую малость.

— Р-р-р-а-а-аз, — произносил Рыба медленно и стремительно делал несколько шагов. — Дв-в-в-ва, — он, наконец, выдавливал вторую секунду, сокрушаясь, что это слово тоже короткое и, сколько его ни тяни, кончается быстро, но зато «восемь», «девять» и «десять» он отсчитывал упоённо, перекатывая во рту каждый звук, как сладкую карамельку.

Свой хронометраж Рыба вёл мысленно. При этом его лицо было важным и сосредоточенным. Со стороны даже могло показаться: человек думает о чём-то значительном, несиюминутном и, может, большинству даже непонятном: например, о теории относительности Эйнштейна или проблематике романа Фолкнера «Шум и ярость». Но его простоватенькая, широкоскулая физиономия с маленькими, будто бы вдавленными глазками, не была отмечена даже слабой печатью интеллекта. К тому же, Рыба поминутно шмыгал носом, а в уголках его губ запеклись сгустки сероватой слюны. Иногда, забывшись, он чётко проговаривал какую-нибудь цифру, и встречные люди с удивлением смотрели на него.

Я должен вернуться через час… Шестьдесят восемь!.. Но будет ли это истинный час? Если я отсчитаю его секунда за секундой и вовремя вернусь в свою конуру, то это еще не значит, что истинное соответствует действительному. Ведь я умею растягивать отпущенное мне время и, значит, лгу самому себе… да это бы ладно!.. лгу Леше, который ждёт — не дождётся пива….Ого, уже семьдесят два! Но часы — это всего лишь способ, выдуманный нами для фиксирования потока бытия, который почему-то назвали Временем. Может, на самом деле этот поток должен измеряться по-другому. Если время течёт, как река, то оно может катиться то плавно, то бурно, то замедляться на отмелях, то обрушиваться вниз, как Ниагара, или вообще разливаться по всей пойме, а то и сдерживаться плотинами и дамбами.

У времени тоже есть свой характер, и на него тоже действуют солнце и звёзды, и ритмы космоса, и абсолютные законы. Мы это учитываем? Хо-хо! Нам чем проще, тем лучше: секунда — это факт, так нам кажется, а что за фактом стоит — это мы вроде знаем: секунда! А что она такое? Факт!.. Восемьдесят один…

Ха! Они думают, что я — один, и что у меня не все дома, и что я ничего не соображаю, и что меня надо — меня-я-я! — кормить этим гадким амитриптилином, чтоб я был спокоен и ничего не натворил… Глупцы! Они не подозревают, что обманывают сами себя этими ничего не значащими словами и понятиями…Девяносто!.. Всё устроено красиво, обставлено безупречными словами и понятиями. Их выбирают как мебель, чтобы была не хуже, чем у соседей, и чтобы — удобная, уютная, уматная, у-у-у-у!.. неважно, в общем, что уступает в прочности старой бабушкиной «стенке», зато — круто и дорого, престижно, но-но-но… Сто!

Не понимаешь, почему я замолчал? О! А ты, Ольга, вспомни: «Ты меня правда любишь?» «Мой котик меня не поцелует?» «Я так счастлива, что самой себе не верю!» «Киска, ты такой хороший!» Ну и так далее. Вспомнила? Ты безупречно выдерживала роль любящей женщины, соответствовала всем мыслимым и немыслимым стандартам, и это было прекрасно. И ужасно! Ты ни разу не отклонилась в сторону с дороги, которой мы шли вместе, но, знаешь, это было так скучно: безоблачное небо, золотистая пыль под ногами, кудрявое облако-овечка, порхают райские бабочки над роскошными розами — такое чистое, стерильное, какое-то слишком ухоженное государство Любви, и так хотелось, чёрт побери, уколоть палец о шип розы и споткнуться, упасть в эту красивую золотистую пыль, и вываляться в ней, и понять: она — та же грязь, но наше воображение наделило её неким возвышенным смыслом. А был ли смысл в твоих привычных фразах? Неужели ты и вправду думаешь, что они всегда соответствуют истине? Ты и меня заставляла говорить те слова, которые любила сама. А я любил тебя так, что любое, даже самое точное и полное слово могло что-то нарушить, разбить, поломать, искромсать…

Сто двадцать пять!.. Каждая секунда моего существования сливалась с твоей жизнью, и ты была я, а я — ты, и, переплетаясь, мы были едины…Просто! Думай просто! Не усложняй мысль! Сто двадцать девять… и не надо было доказывать свою любовь, она не нуждалась в демонстрации, и потому сказать мне было нечего, да и незачем: слова не могут полностью выразить то, что ими принято обозначать. Сто тридцать пять! И потому я безразличен к словам…

* * *

Рыба не всегда был Рыбой. Сначала он был Александром. И на Ольге женился по любви, души в ней не чаял. И жили б они, не зная печалей, если бы он не начал задумываться. Не в том смысле, что он никогда ни над чем особо головы не ломал и его не одолевали никакие заботы, а в том смысле, что Александр вдруг начал открывать сложность простых истин, удивляться непривычности самых обычных вещей, а главное — искать в них потаённый, незнаемый смысл. И, конечно, поначалу пытался обо всём этом говорить с Ольгой.

— У меня на твои фантазии нет времени, — отвечала та, истово отдраивая от нагара кастрюлю или замачивая бельё. — Отстань ты от меня! Это у тебя полно времени…

— Время — это всего лишь способ восприятия действительности, язвительно замечал Александр. — Это, кажется, открыл Кант. И у тебя времени тоже должно быть в достатке…

— Да ты, киска, философ! — откликалась Ольга. — А не хочешь ли спуститься на землю — сходи за хлебом, дорогой. Сейчас обедать будем…

Вот так они и говорили. Ольга считала, что чем бы муж не тешился — лишь бы под чужие юбки не лез; пусть чудаковат, зато с работы домой бежит и сразу в свои книги утыкается. А после того, как ликвидировали конструкторское бюро и он стал безработным, вовсе никуда не выходил: небритый, не стриженный, с тёмными кругами под глазами, Александр, кажется, потерял всякий интерес к жизни, и даже за пособием по безработице его надо было чуть ли не силком тащить: он считал, что это национальный позор, когда высококвалифицированный специалист, лауреат престижных технических премий, имеющий несколько десятков патентов, вдруг становится у государства вроде как нахлебником, абсолютной никчёмностью. А Ольга по-прежнему работала в банке, который вдруг резко пошёл в гору, и того, что она там получала, вполне хватило бы, чтобы содержать ещё одну семью. Так что Ольга решила: пусть муженёк спокойно присмотрит себе место по душе, а то и собственное дело организует. К его, как она выражалась, «завихрениям» не стоило относиться серьёзно. Ну, подумаешь, одни марки собирают, другие коллекционируют открытки, третьи запоем читают детективы, а её Александр сам что-то такое начал сочинять. Представляете: сочинять!

Рассказывая об этом своим подружкам, она самодовольно улыбалась: «Говорят, что когда знаменитый писатель Маркес писал свой роман „Сто лет одиночества“, он тоже нигде не работал. Его содержала жена. Вот и я, быть может, поддерживаю будущую звезду российской словесности…»

Подруги скептически поджимали губы и советовали ей посмотреть, что такое сочиняет её благоверный. Может, он пишет письма женщинам из рубрики в газете «Дама желает познакомиться…»? И когда однажды она всё-таки залезла в бумаги Александра, то обнаружила на каждом листе одну и ту же фразу: «Истина: рыба ищет, где глубже.» Дальше шло что-то неразборчивое, черканое-перечерканное, и так — на всех страничках!

— Ах ты, чёртова Рыба! — вскричала разгневанная Ольга. — Дурью маешься от безделья!

— Это тебе так кажется, — спокойно сказал Александр. — Я не маюсь, и живу как могу и как хочу…

Он смотрел на неё странными глазами: не то чтобы равнодушно, а как-то отстранённо, хотя и с некоторым холодным любопытством. Так смотрят на человека золотые рыбки, плавающие в аквариуме: они свыклись со стеклом, отделяющим их мир от другого, который им, в общем-то, интересен только потому, что из него регулярно падает разная вкусная еда.

— Я тебя содержать больше не намерена! — заявила Ольга. — Питайся, чем Бог пошлёт. Может, тогда о жизни задумаешься…

Он равнодушно отнесся к появлению замка на дверях кухни. А пропитание себе находил на рынке, где к нему вскоре начали относиться как к новому городскому сумасшедшему и по-своему жалели6 кто-то сотню сунет, кто-то бросит в его сумку помидорку или картошину, а на заднем дворе, куда торговцы сносили отбросы, он и сам, копаясь в их груде, отбирал то кочанчик чуть подгнившей, но еще крепкой капусты, то малость попорченные груши или морковку, покрытую редким седоватым пушком — ничего, он счищал эту плесень и, не боясь никаких отравлений, впивался в ядовито-оранжевую мякоть, желая всосать из неё в себя пользительный каротин: Александр считал, что это хоть как-то поправит его зрение. Он стал хуже видеть, особенно по утрам: будто кто-то закрывал от него мир легкой, но серой и потому неприятной вуалью. Просто жмучь какая-то! Так бабка Евстолия называла сырую, пасмурную и туманную погоду в конце ноября, когда и зима уже вроде бы наступила, и в то же время нет-нет да и напомнит о себе зловредная осень, специально вернувшаяся, чтобы воровато и поспешно окропить только что выпавший снег мутной, холодной водицей и всё угваздать слякотью и грязью.

Нищие, давно поделившие рынок на свои сферы влияния, сначала гнали Александра отовсюду и однажды даже побили, но он упорно приходил снова и снова. Нинка-одноножка первой поняла, что этот молчаливый мужик, видимо, повредился в уме. Её опытный глаз определил, что новичок, так сказать, из приличной семьи: одежда чистая, манеры — интеллигентные, курит, но не пьёт, и по всему видно: должен быть в полной мужской силе.

А Нинке, надо сказать, давно уже надоели эти запашистые бичи, у которых атрофировалось всё, что надо и не надо, но зато гонору и гонореи было хоть отбавляй. Она и сама, конечно, любила принять на грудь, из-за чего, кстати, и пострадала: упала пьяная в сугроб, а очнулась уже в больнице, где ей и отчекрыжили полноги. Но при всём том Нинка вообразила, что она ещё вполне даже ничего и достойна лучшей партии, нежели какой-нибудь подзаборный забулдыга.

— Не троньте его! — сказала Нинка. — Базар большой, места всем хватит! А кто не понял, тому сама бейцалы откручу…

И её послушались. Но Рыба — так Александра окрестила базарная компания — почему-то никак не откликался на Нинкины знаки внимания и даже всячески её избегал.

Решив, что она должна развернуть все свои боевые знамёна, Нинка осушила для храбрости флакончик фруктового ароматизатора и отправилась к Рыбе в гости. Она давно выследила, где он обитает, а поскольку Рыба никогда не появлялся в обществе какой-нибудь «тёлки», то Нинка по своей простоте решила: бабы у него нет.

Дверь, однако, открыла Ольга.

Нинка-одноножка, упершись костылем в стенку, доложила ей, что без Рыбы ей жизнь не в жизнь и ты, мол, сестренка, пропустила б к нему.

Ольга быстро сообразила, что к чему, и Нинка была с позором изгнана. А молчаливого Рыбу с помощью подружек удалось устроить в отдельную палату психушки — за хорошую плату, конечно. Но деньги Ольга только зря потратила. Врачи объяснили, что у ее супруга глубокий эмоциональный шок, чем-то всё это напоминает маниакально-депрессивный синдром, и тут ничего не поделаешь: либо наступит улучшение, либо он останется Рыбой, потому что так ему нравится, и на медицину надеяться нечего.

* * *

Триста двадцать два! Ты была зрительницей.

Да-да, зрительницей! Тебе нравилось, чтобы вокруг было красиво, много дорогих вещей, м чтобы я вписывался в эту картину, как какая-нибудь статуэтка. Ты меня слушала, но не слышала, а мне так хотелось, чтобы меня понимали по-настоящему. По-ни-ма-ли! Триста тридцать…

Знаешь, я обрадовался, прости, даже возликовал, когда этот твой чёртов банк лопнул. Ты была такой несчастной и потерянной, будто лишилась смысла жизни…Ты — смысл… смысл? И то, и это, и ещё вот это — ничто или всё? Всё — ничто и ничто — всё…Можно думать, думать, думать, пока не упрёшься в то, чего ты ещё недодумал, но начнешь думать об этом и поймёшь, что преграда отодвигается в бесконечность, и это сводит с ума. Ты тоже отодвигалась от меня… Ты не хотела, чтобы я прикасался к тебе во сне, и отодвигалась, и отталкивала, и царапала моё плечо, руку, спину, и тогда я отодвигался сам… Триста сорок одна!

Одна ты жить не можешь. Ты не выносишь одиночества. Если в доме включено радио, гремит музыка, работает телевизор (о, этот ласковый и хищный зверь, пожирающий наше время!) — значит, ты одна. И боишься. Боишься остаться наедине с собой. А мне надо много, много, много одиночества, чтобы передумать все мысли. Их — рой, они кружат, как рассерженные пчёлы, и каждую нужно неторопливо ухватить, осторожно…

Осторожно! Опять — яма! И роют, и роют эти траншеи. Что они тут пытаются найти? Ямы, траншеи, котлованы — везде…Триста пятьдесят восемь…

О, как я глуп! Ямы — это норки, куда прячутся гусеницы, жуки и муравьи, чтобы побыть в одиночестве. Вон какая роскошная мадам Гусеница продефилировала к куче глыб и глины, тяжко взволокла свою упитанную тушку наверх и, кажется, обнаружила уютную «пещерку», ну-ну, давай, отшельница, уединяйся для дневных медитаций — это нынче модно, и что доступно тебе, то, увы, дано не каждому из тех, которые мнят себя царями Земли. Их дома переполнены чадами и домочадцами, мебелями и тряпьём, их квартиры — не для размышлений, там слишком душно и нет простору…

Но ты, Ольга, устроила для меня норку. Ты называешь её: конура этого идиота, и ты специально запираешь меня на ключ, чтобы… да, чтобы никто не смел мешать мне думать! А для себя ты привела Лёху. Кажется, ты нашла его по объявлению в газете? Но я не против, пожалуйста: будьте вместе, если вы две створки одной раковины. А настоящая Рыба — одна, ей никто не нужен, и только однажды, когда прозвучит призыв — о, нет, он не звучит, он возникает где-то внутри, этот невыносимо прекрасный голос, который зовёт и тебя самого, и других Рыб вперёд, к той точке, где любовь — это смерть, а смерть — любовь и новая жизнь, и мы сливаемся в одно целое, чтобы дать начало миллионам новых существ, и в каждом из них — твоя частичка, крошечная, меньше макового зёрнышка, даже глазу не видимая, но это неважно: поток жизни возвращается в океан, и каждая новая Рыба — это и ты, и не ты, триста семьдесят три…

Ты разучилась любить, ты научилась только доказывать и бороться, и побеждать, и не сдаваться… А я? Что — я? Я — другой, мне всё это — скучно, ни к чему, слишком хлопотно, и я лежу на дне, и мне ничего не надо, и это ужасно, потому что мог бы попытаться стать таким, как ты хочешь. Но в том-то и штука, что другим быть не хочу: другой — в твоём представлении! — это уже не я. Мне нравится видеть жизнь прекрасной, и даже если она кажется — всего лишь кажется, поверь — безобразной, лживой, неухоженной и скучной, она всё равно прекрасна, как изумительно очаровательна, допустим, серая мерзкая жаба, у которой, если вглядеться, такие яркие и чистые глаза, как две звёздочки, упавшие в болотную тину…О, меня понесло, и понесло, и понесло…Стоп! Запутался…Ага, вспомнил: четыреста одна секунда… Если жизнь вдруг становится невыносимой, то я ныряю в волшебную глубину своих ощущений, я ищу то, что по-настоящему красиво… Триста восемьдесят девять! О, ты не знаешь, как это прекрасно: сидеть у окна и смотреть на закаты. Они такие разные и необычные. У меня собралась коллекция избранных закатов. Вчера я видел огненно-красное облако, всего три секунды оно было таким, а потом луч солнца отразился от реки и там, где он коснулся облака, оно порозовело и засеребрилось, как чешуя аухи — это было фантастично! Но тебе некогда смотреть на небо. Когда ты в последний раз поднимала глаза вверх? А, то-то и оно! У тебя теперь своё дело, мадам…Хватит, кажется, и трёхсот тысяч. Всего — триста, и ты в раю. Триста…Ах, черт, запутался! Ну да, конечно: четыреста тридцать одна!

* * *

— Да пошёл ты, козёл! — Лёха положил трубку и ещё раз от души выругался. Ему уже был хорошо знаком этот голос — молодой, наглый, с легким придыханием, будто парень только что пробежал стометровку и полностью на ней выложился…

Телефон снова затренькал, но Лёха трубку не снял. Наверняка опять этот извращенец звонит: ему, видите ли, нужна какая-то Лена, которая неделю назад занималась с ним любовью по телефону, и это было так классно, что он два раза подряд кон…

— Чикнуть бы тебе ножичком по яйцам, Челентано тебе в рот! — возмутился Лёха и закурил «Мальборо». Он считал себя стопроцентным мужиком, и всё, что хоть сколько-нибудь отклонялось от жестких традиций, не только не понимал, а даже готов был изничтожать, давить, топтать, отправлять на плаху, костёр и виселицу. Любовь, по его мнению, — это просто естественное отправление организма, а все эти вздохи, прогулки при луне, страдания и душевные томления — глупости и выдумки малохольных, оправдывающих так свою мужскую несостоятельность. Ну, ещё так ведут себя юнцы, на мордах которых фонтанируют прыщи, которые никаким «Клерасилом» не усмиришь, пока они не научатся втыкать свой «шланг» куда надо и сливать буйные свои гормоны — для здоровья и нормальной кожи, а не из-за какой-то там любви. Вот тоже выдумали, ялдачи! У самого Лехи осечек в этом деле никогда не было. Ольга даже то ли в шутку, то ли всерьёз предлагала ему подрабатывать в фирме: нашлись бы и дамы, и господа, желающие позабавиться с его неунывающим «Ванькой-встанькой».

— Да пошел ты…, — выругался Леха ещё раз, когда телефон после короткой передышки снова затрезвонил. Он подумал, что опять звонит этот ненормальный.

— А с кем ты, милый, базаришь? — услышал Лёша голос Ольги. Она вошла в квартиру неслышно, даже дверью, как обычно, не хлопнула.

— Привет! — обрадовался Лёха. — Меня тут один придурок затрахал. Подавай ему секс по телефону!

— А что? Это идея! — весело сказала Ольга. — Поря расширять количество услуг! Правда, Зинаида?

Лёша, который обычно ходил дома в трусах, сконфузился: всё-таки, как ни был хорош собой — высокий, мышцы накачаны, живот поджарый, а перед посторонними людьми, тем более женщинами, стеснялся представать неглиже. Но чтобы надеть брюки, ему надо было выйти в прихожую, где стоял шкаф: его одежда, даже домашние «треники», висела там.

— Ты что, не одна? — на всякий случай переспросил он Ольгу. — Может, вы сразу на кухню пойдёте пить чай?

— О, не волнуйся! — Ольга кудахтнула как курица: она всегда так смеялась, когда чувствовала себя неловко. — Оставайся в чём есть, Зинаида женщина современная, совсем не стеснительная…

— Да, но…

— Нет, не «но»! Зинаида вообще считает, что в своей собственной квартире можно и нужно ходить, в чём мать родила — это полезно для здоровья…

Ольга зашла в комнату и, подмигнув ему, шепнула: «Это очень выгодная клиентка, за свои причуды платит „зелёненькими“, и хорошо. Понял?»

Тут в комнату впорхнула женщина — длинная и тонкая, как жердь, она встряхнула пуком волос, завязанным наподобии лошадиного хвоста, и задорно воскликнула:

— Салют!

Волосы над её лбом были короткие черные, как на сапожной щётке, и, что особенно впечатлило Лёху, от этой женщины несло тяжёлым потом, смешанным с густым, приторным до тошноты запахом жасмина. Будто в общественном гальюне набрызгали дешевого освежителя воздуха!

— О-о, красавчик! — оскалилась эта лошадь и, решительно прогарцевав к дивану, упала на пёстрые подушки. — У меня времени в обрез, так что — к делу. Оля, ты где там?

Лёша затянулся сигаретой и чуть не подавился дымом, когда увидел, как Зинаида, выпятив в улыбке почти квадратные зубы, решительно сбросила свой желто-серый пиджак и, не смущаясь, принялась расстёгивать кофточку.

* * *

Хорошо, что Настя-продавщица научилась понимать меня без слов. Только вот пиво, кажется, не в таких баночках, как Лёша любит. Те — чёрные, надписи сделаны золотом, а в центре — овал, в котором красуется старинная башня, такая аляповатая, никакого вкуса! А эти — другие: сплошь в иероглифах, кажется, китайских. Но может, это пиво лучше? Всё-таки Восток — дело тонкое…

Ну что за пошлость мне на ум пришла? Это же трафарет: Восток — дело тонкое. Не знаю, не знаю. А вот баночки и вправду тонкие, и прохладные, и что-то в них так замечательно булькает, будто пустой аптечный пузырёк опускается в воду…

А в воде — рыбы, мои братья и сёстры, созданные из тех же атомов, что и всё окружающее мирозданье. Но они — прекрасны, они — чудо!

Тысяча шестьсот двадцать пять! Не забываю считать, вот! И что ты, Настя, улыбаешься? Ты симпатичная. Но, понимаешь, однажды я уже терял свою голову — Ольга! — и ничего хорошего из этого не получилось. Она — не рыба, она — не моя, и я не сделал даже попытки увлечь её в свой мир. Пора, пора! Это, наконец, надо сделать, это — просто, очень просто, немыслимо просто. Если, конечно, знаешь: реальность — это то, во что мы верим или не верим, А то, что знаем или не знаем, — это что? Может, жизнь?

Все мы сотканы из одной и той же материи — частиц, которые, между прочим, могут мчаться — и мчатся! — по Вселенной со скоростью тридцать тысяч километров в секунду. Вот из чего ты, Настя, состоишь. И не подозреваешь, дурашка, что и твоё ладное тело, и мысли, и сны, и всё, что есть в тебе или из тебя выходит, — из тех же атомов, что и солнце, и звезды, и другие миры и галактики. Ах, если бы я мог тебе объяснить то, что чувствую. Но я — Рыба, которая словами ничего не говорит…

Тысяча восемьсот три!

Да, наверное, ты права: моя лень и нежелание вгрызаться кому-то в загривок сильнее того, что бабка Евстолия называла честолюбием. И, знаешь, я уже не удивляюсь тому, что теперь наверху — дураки, даже не слышавшие никогда об Овидии, или Максе Фрише, или о Фридрихе Ницше, или…ах, Боже мой, да о ком они вообще слышали, эти дураки, тупо пробивающиеся к цели в виде счетов в банках с многими нулями и не умеющие ничего иного нафантазировать, как мраморный дворец на берегу моря, и чтоб непременно хрустальный унитаз, и золотые ручки на дверях, и… что о них говорить? Скучно! И никакие доводы не убедят меня, что их напористость и деловитость это проявление недурственных мыслительных способностей. Ты видела когда-нибудь деревце, растущее на карнизе здания? Неизвестно как семечко зацепилось там когда-то за кусочек грязи, солнце его пригрело, дождик полил — вот оно и проросло инстинктивно, и, можно сказать, даже случайно: так уж получилось, что заняло это место раньше других семян. Потом, конечно, ветер заносил на этот карниз иных его собратьев, но, извините, всё уже было занято, и даже если на другой год какое-нибудь семечко всё-таки прорастало, то первопоселенец его давил, гнобил, затенял и сживал со света. Ну и при чём тут ум и выдающиеся способности?

Тысяча восемьдесят девять!

Ха! Время — это иллюзия. Нет отдельно времени и нет отдельно пространства, есть пространство-время, и его можно изменять, сжимать, расширять. Воспоминания — это прошлое, ожидание — будущее, но что есть настоящее? Возможно, это всего лишь способ отсрочки будущего, а?

Ерунда! Ахинея!

Наверное, настоящее — это когда не желаешь перемен ни в себе, ни в тех, кого любишь, и как только к тебе подкрадутся тоскливые мыслишки о том, что у тебя чего-то нет, у всех вот есть, а у тебя, любимого, нет — вот тут-то и рушится настоящее, потому что ты не способен уже получать удовольствия от того, чем владеешь, и торопишь бег времени, и не интересуешься тем, что есть, и, конечно же, не замечаешь усталой улыбки старого и мудрого Сенеки: «Где тот человек, который хоть сколько-нибудь ценит время, умеет дорожить каждым днём и понимает, что миг за мигом приближает его к смерти?.. Пока мы откладываем жизнь на завтра, она проходит. Ничто не принадлежит нам в такой степени, как время; оно — наше. И этим-то единственным и быстротечным достоянием мы позволяем завладевать первому встречному…» Я — не позволяю, и потому я — Рыба, плавающая сама по себе. Рыба, понявшая: жизнь — это время.

Что это бабуля на меня так странно посмотрела? А-а, понятно: иду, не разбирая дороги — вот в лужу наступил, потому что не под ноги смотрел, а в небо — Господи, эти белоснежные облака делают его еще синее и выше! Но лужа-то, однако, пакостная: жидкая глина, мазут какой-то — обувку перепачкал, ух ты!

Леха наругает меня за грязь на ботинках. И за пиво тоже, наверное, наругает. «Вот, — скажет, — малохольный, невозможный ты человек, ничего тебе доверять нельзя!» А я не виноват, что пиво было только в таких баночках. И не малохольный я!

Всё понимаю, и чем вы с Ольгой занимаетесь — тоже знаю: ты, Леша, диспетчер на телефоне фирмы интимуслуг, а ты, Ольга, — то ли бухгалтер, то ли менеджер, а может, просто сводница — ещё не вполне понял, но ты не последний, в общем, человек, если тебе доверили наличность этого вертепа. Ты её в доллары переводишь, эти зелёные бумажки — пачки, пачки! — лежат на антресоли книжного шкафа, там, где ты хранишь толстые журналы за последние пять лет, и ведь читала же когда — то «Новый мир», и «Неву», и даже «Иностранную литературу»! Никакой «домушник» или рэкетир в них копаться не станет. Расчёт у тебя верный!

Но что вам за радость в этих зелёных бумажках? Радость — это… вы не поймёте, конечно… это встреча со своим досветовым «Я», с собой истинным, с тем, что есть Свет, не тот, который вокруг нас, а тот, вокруг которого — мы, а он в нас — всегда. Не поняла? Ну и не надо…

Эй, девочка, постой! Что ты показываешь своей подружке в этой коробочке? Извини, что молчу, я не говорю словами, они — ложь, но ты этого ещё не понимаешь. Посмотри в мои глаза: они — моя речь. Слышишь? О, не пугайся! Неправда, что я — маньяк, просто: я — другой. Что ты там спрятала? Не бойся, не отберу! А, вот оно что! В этом спичечном коробке ты держишь невзрачную серую козявку. Люди называют её светлячком. Ты поймала его вчера вечером? Он нёс в себе яркую искорку, она то вспыхивала, то гасла — этот свет и манил, и завораживал, таинственный, как волшебная сказка. Но светлячок стремился к лампе. Она горела на подоконнике, не так ли? И ты его поймала…

Нет, не понимаю, что такого я сделал. Почему эти люди называют меня сумасшедшим и грозятся сдать в милицию? Я ничего плохого не сделал, я просто говорил с этой девочкой и, если честно, хотел её убедить отпустить светлячка на волю. Он — живой, в нём — свет, но эта искорка погаснет, если тельце этого невзрачного существа держать в тесной, душной коробочке. Разве вы не понимаете: в нем — свет!

А, вы давно этого не понимаете, потому что кожа ваших тел давно стала прочной, надёжной коробочкой, и та искорка Света, что в вас была, — душа, душа ей имя! — истлела, превратилась в кучку мелкого, невзрачного пепла, лёгкого, как дорожная пыль.

Постойте! Не сбивайте меня со счёта! Две тысячи двадцать три!

А во мне эта искорка разгорается всё ярче… Вы это уже видите? О, сколько ужаса в ваших глазах! Не бойтесь, ничего с вами не случится: этот огонь, этот свет, лёгкий, как дуновенье полуденного ветерка, не перекинется в ваши тела, внутри которых — мерзкая, полупереваренная еда, болотная жидкость, клубки микроскопических тварей, пучки болячек, и на этой свалке может тлеть лишь чадный дымокур…

Да, я — Огненная Рыба, и вы не можете не почувствовать, как моё дыханье пронизывает вас насквозь. И это только начало. Скоро вы ощутите каждый мой атом — я пройду и через вас, и сквозь эти дома, и деревья, и горы, и сквозь само Солнце, и всё дальше, дальше — в бескрайнее море Вселенной, и вы тоже, если пожелаете, пройдёте сквозь меня, и сольётесь со мной, друг с другом со всем миром, все мы — одно целое: стая, которая несётся в потоке Пространства и Времени…

Какая духота! Вон старушка, та, что тащила за собой сумку на колёсиках, остановилась и ловит воздух открытым ртом. Как маленькая рыбка, выброшенная крутой волной на песок. Ну что ты, что ты, бабуля? Неужели я тебя и вправду напугал? Да нет, я не дьявол, я и мухи не обижу. Это разгорается во мне искра. А ты думаешь, что кто-то облил убого бензином и бросил спичку? Видишь, я смеюсь, мне — хорошо. Нет, мне не больно, ни капельки… Ну зачем, бабуля, кричать и звать на помощь? Я спешу, пропустите меня!

* * *

— Кайф-ф-ф-фу-у-у! — блаженно выдохнул Лёша, обессиленно рухнув на палас.

— Слабак, — сказала Зинаида. — И эгоист! Только о себе думал. Я рассчитывала на большее…

— Почему слабак? — обиделась Ольга. — Это продолжалось двадцать минут. Мало?

— Если мало — повторим, — отозвался Леша и, перевернувшись на спину, хлопнул себя по животу: Садись, Зина!

Они не услышали, как Рыба открыл дверь своим ключом, осторожно, на цыпочках, зашёл на кухню и поставил банки с пивом в холодильник.

— Три тысячи шестьсот одиннадцать, — сокрушенно прошептал он и покачал головой: Ай-яй, нехорошо-то как: опоздал!

Из большой комнаты доносились всхлипы, стоны, приглушённые вскрики. Это озадачило Рыбу. Но, поразмыслив, он решил, что Лёша, скорее всего, смотрит по видеомагнитофону один из тех мерзких фильмов, в которых сняты сцены совокуплений человеческих тварей. Почему-то Лёше это нравилось. За происходящим на экране он следил, как заядлый болельщик за перипетиями футбольной или хоккейной баталии; его глаза блестели, ноздри подрагивали и, казалось, ему не хватало воздуха: он дышал тяжело и часто, сглатывая тяжелую слюну. Перед им обычно стояла тарелка с бутербродами, которые он брал, не глядя, и рассеянно откусывал большие куски, проглатывая их, почти не разжёвывая и роняя на вздыбленные сатиновые трусы рыхлые крошки хлеба.

Внутренний жар овладел всем существом Рыбы. Он захотел пить. Но боялся, что Лёша заругается, если без спроса откроет водопроводный кран, который ни с того, ни с сего иногда взрыкивал как раненый тигр. Надо бы давно поменять прокладки, но Лёша не любил возиться по хозяйству.

Рыба осторожно вышел в коридор и заглянул в комнату. То, что открылось взору, так потрясло его, что он невольно попятился и натолкнулся на стул, на котором лежала черная дамская сумочка. От толчка она упала на пол.

— Что это? — спросила Зинаида. — У вас есть кошка?

— Сквозняк, — хрипло отозвался Лёша. — Не отвлекайся! Давай, давай…

Рыба вернулся на кухню. Он задыхался от жара, который, казалось, охватил всё тело.

На полу валялась газета, и Рыба, любивший порядок, поднял её. Бумага вспыхнула в его руках и обожгла пальцы. Он выронил горящую газету. И тут же чистый, яркий огонь перекинулся на половик и, как шаловливый малыш, зигзагами побежал к соломенному коврику, что лежал у дверей, но передумал и уцепился за кончик платка, который свисал с пуфика. И через мгновенье и по пуфику, и по вешалке с одеждой, и по коврику, и даже по обоям запрыгали, затрепетали маленькие рыбки с ярко-оранжевыми хвостиками. Они стремились друг к другу, сливаясь в быструю, неукротимую стаю огненных пираний.

— Горим!

Рыба услышал крик Ольги и засмеялся. Глупая, она не понимает, что это не пожар, это — очистительное пламя, способное всё вернуть к единой первооснове — частицам, из которых, как из кирпичиков, сложатся новые прекрасные сущности, и, может быть, это случится даже не на Земле, а где-то далеко-далеко за пределами Солнечной системы…

— Помогите!

По-вороньи хриплый голос незнакомой Рыбе женщины звучал резко и пронзительно. Беспутница! Да знает ли она, что в её гнилой крови полно зловредного песка и пыли, и всё это засорило сердце — до бесчувствия, онемения и полного отупения. И только огонь, сиятельный, восхитительный, прекрасный огонь, освободит её душу. Она, как куколка бабочки, хранилась в этом спрессованном куске песка, пыли и шлаков, и вот настал миг пробужденья. Огонь коснётся её темницы, и она расколется, как скорлупа грецкого ореха, и душа воссияет из плоти подобно звезде. Бедная, она так долго томилась…

— Не тревожьтесь! — крикнул Рыба. — Не тревожьтесь о том, что вы называете любовью. Любовь — это не комбинация двух или нескольких тел, и это не земные привязанности, которые милы и драгоценны вам. Всё это быстротечно! И растворяясь навечно, вы, может, поймёте суть любви…

Он простёр руки вперёд, как трибун, и его выспренние слова, возможно, привели бы несчастных в ещё большее смятение. Но они ничего не слышали.

— Это ты сделал? — крикнула Ольга. — Ты!

От неё струился запах пота и чего-то противно-кислого, может быть, именно так пахнет отработанный адреналин, выходя из пор кожи. Ольга протянула к нему руки, и он увидел, как страх в её глазах сменился смиренным, молящим выражением:

— Зачем? Миленький, хорошенький…

Она что-то продолжала говорить. А он, вздрогнув от отчаяния, никак не мог связать эту испуганную женщину с полуобгоревшими волосами с той, которую когда-то называл «милюся моя» и страшно удивился, когда в письмах Чехова к жене увидел это обращение, и ещё массу других прозвищ, которыми Антон Павлович баловал Ольгу Леонардовну. И вспомнив это, Рыба затянул, как молитву:

— Милая моя собака, эксплуататорша души моей, мамуся моя дивная, Книпшиц милая, лютераночка, «дуська», пупсик милый, карапузик мой, балбесик, крокодильчик, попугайчик, окунь мой, крокодил души моей, Зюзик, жена-цаца, жулик мой милый, мордуся моя милая, светик мой, таракаша, милая моя лошадка, лошадиная моя собачка, индюшечка, дудочка, собачка моя заморская, кашалотик мой милый, лягушечка моя, комарик, конопляночка, бабуся моя, умственная женщина, ангел мой…Ангел мой! «Моё сердце всегда тебя любило и было нежно к тебе, и никогда я от тебя этого не скрывал, никогда, никогда, и ты обвиняешь меня в чёрствости, просто так, здорово живёшь. По письму твоему судя в общем, ты хочешь и ждёшь какого-то объяснения, какого-то длинного разговора — с серьёзными лицами, с серьёзными последствиями; а я не знаю, что сказать тебе, кроме одного, что я уже говорил тебе 10 000 раз и буду говорить, вероятно, ещё долго, т. е. что я тебя люблю — и больше ничего». И больше ничего! Да-да, Антон Павлович, точно: и больше ничего…

Пламя охватило и самого Рыбу, но он не чувствовал боли. В комнате, по которой летали черные хлопья гари, что-то трещало, взрывалось и злобно шипело. Лёша с громким криком метнул в окно настольную лампу — брызнули осколки стекла, и тут же свежий поток воздуха, прибавив огню силы, на мгновенье освежил лицо Рыбы. И только после этого он почувствовал жгучую, невыносимую боль в затылке.

Но его опалил не огонь, а простая, чёткая мысль: «Им тоже больно! Очищение огнём — это всё равно что пройти всеми кругами ада. Имел ли я право заставлять их страдать? Истина выращивается в душе другого медленно и терпеливо… Если, конечно, сам знаешь, что такое истина. Несбывшееся и сбывшееся, прошлое и будущее чем лучше или хуже настоящего? Но душа моя падает в прах и тлен, и души их — о, какая мука! — обращаются в ничто, и кто их оживит?»

Всего лишь за секунду, а может, и того меньше, пронеслась эта мысль через разгоряченный мозг Рыбы, и он вскрикнул от ужаса и почувствовал, как теряет под ногами опору. Что-то подбросило его вверх, комната закачалась, и всё, что было в ней, сорвалось со своих мест и с грохотом завертелось вокруг Рыбы. Но он уже ничего не видел и не чувствовал…

* * *

«Вчера в одной из квартир дома № 17 по ул. Красноармейской произошёл пожар, в результате которого погибли двое мужчин и две женщины. Обстоятельства происшедшего расследуются».

— Фиг вам! Ни за что не расследуете! — злорадно рассмеялась Нинка-одноножка, прочитав эту коротенькую заметку в городской газете. Он, когда уже вошёл в квартиру, дымился, как паровоз. И только я знаю, в чём дело…

— А? — откликнулся Чекушка, недавно ставший её сожителем; он, приняв свои законные двести граммулек, уже давно задремал, разомлев в тепле Нинкиной комнатушки. — Ещё, что ли, сгонять за пузырём?

— Счас! — огрызнулась Нинка. — У меня, сучья ты башка, не зарплата, а инвалидское пособие — кот наплакал! Завтра и хлеба не на что купить…

— А я бутылки сдам, — успокоил ее Чекушка. — Вон десять «чебурашек» в сумке, видишь?

— Заткнись, — сказала Нинка и поморщилась: И зачем я с тобой, дурдизель, связалась? Ай, дура я, ладушка замурзанная! Ну почему я такая жалостливая?

— Не причитай, — попросил Чекушка. — Надоело слушать…

— Ну чё ты, кашалот, очком гвозди рвёшь?

Нинка возмутилась, и заматюкалась, и, решив показать, кто в этой хибаре хозяин, даже костылём замахнулась, но робкий её сожитель, усовестившись, принялся что-то нечленораздельно бубнить и мычать в ответ. В критических ситуациях он всегда притворялся изрядно пьяным.

Поняв, что Чекушка по своему обыкновению пошёл на попятую и даже вроде как задремывает, Нинка и сама уронила голову на стол. Но не потому, что её одолел хмельной морок. Просто она не хотела, чтобы Чекушка видел, как по её щекам катятся слёзы. Она считалась бой-бабой, и на самом деле прошла все огни и воды; никто бы даже и не подумал, что Нинка-одноножка способна разнюниться.

Иногда она задумывалась, для чего человек живёт и за что ему определено Богом так много мучений, и что это за такое — любовь, и почему она так напоминает луну — с её переменчивостью, то прибываниями, то убываниями, и обратной стороной, скрытой от взгляда с Земли. А может, любовь — это что-то вроде призрака: все о ней говорят, но мало кто видел. И чувствовал.

Нинка-одноножка сама пришла к такому выводу, и ведать не ведая о грустном и ироничном французе Ларошфуко, который утверждал то же самое.

Чекушка взял её за душу удивительно просто. Однажды, когда вся их компания, набрав пива, расположилась на задах рынка, он пошёл по маленькой нужде за большой мусорный контейнер. Вернулся оттуда с букетом роз. Цветы, правда, были мятые, лепестки осыпались при каждом резком движении, но это всё-таки был букет! И Чекушка нес его осторожно, как некую драгоценность.

Нинка уже и не помнила, когда мужчина в последний раз дарил ей цветы. Это было так давно, в той жизни, которая пахла мандаринами и свежими простынями, чудным утренним кофе и жёлтыми нарциссами в узкой хрустальной вазе, но всё в одночасье кончилось: отца, директора кооперативного магазина, отправили в места довольно отдалённые; у матери случился инфаркт, из которого она не выкарабкалась, и Нину, не ведавшую до того печалей, определили в детдом, так и кончилась её прекрасная эпоха.

Нинка, конечно, оценила джентльменский жест Чекушки. И, не смотря на то, что Рыба по-прежнему её интересовал, она всё-таки приютила у себя галантного бездомного бича.

Он попытался добиться её полного расположения, но Нинка каждый раз начинала плеваться, особо не заботясь, что попадает прямо в его лицо, и однажды он вдруг увидел в её глазах такое полное презрение и ожесточение, что тут же и отступил, и больше не пытался возобновлять свои любовные экспансии. Тем более, что довольно скоро Чекушка понял, что Нинка денно и нощно поглощена думами об этом непостижимом, чудаковатом Рыбе, и даже когда она участвовала в попойках, собачилась в очереди к ларьку стеклотары, копалась в мусорных контейнерах, — она всё равно думала о Рыбе, и это приводило её в отчаяние, и она готова была совершить самые ужасные вещи, чтобы только увидеть предмет своего молчаливого обожания. Это было похоже на любовь, но Чекушка знал, что Нинка как-то провела полгода в местной психушке, но толку от этого было мало: на неё временами, что называется, находило — Нинка сидела с благостным выражением лица, зрачки её глаз расширялись и по-кошачьи светились, а с губ срывался невнятный шепот, и всё-таки можно было разобрать: «О, крик женщин всех времён: „Мой милый, что тебе я сделала?“»

Чекушка решил, что это она свою былую образованность показывает. Всё-таки росла в хорошей семье, разные умные книги читала, путешествовала с родителями по разным курортам и санаториям, и даже, подумать только, на пианинах играла, артистка!

Уснув, Чекушка не услышал, как Нинка тяжело вздохнула и чуть слышно зашептала:

— Прости меня, Саня, прости. Я не хотела, чтобы так вышло. Не хотела! Ну не знаю я, не знаю, откуда взялся этот проклятый огонь. Я шла тебе навстречу, а ты меня не видел. Ты не шёл, а плыл, никто и ничто тебя не волновало, ты был где-то далеко-далеко, и что-то в тебе было такое, чего я сразу не поняла, а когда поняла, то испугалась: ты светился изнутри, будто где-то там, в глубине, в глубине твоего тела, горела свеча. И тут что-то со мной случилось. Я возненавидела тебя, потому что… почему?.. а, не знаю!.. нет, знаю: я для тебя просто не существовала, а если и существовала, то как какая-нибудь досадная мелочь вроде камня, о который можно споткнуться. И я захотела, чтобы ты сгорел, провалился сквозь землю, всё, что угодно, лишь бы тебя для меня больше не существовало…

Чекушка недовольно заурчал и заворочался на своей лежанке. Нинка явно мешала ему спать.

— А он знай себе дрыхнет, — Нинка покачала головой. — Эх, чучело, знал бы ты, как я спалила взглядом такого мужика! А, всё равно не поверишь, скажешь, что мне лечиться надо. А может, и вправду — пора?

* * *

Утром Нинка, как всегда, поковыляла на рынок, Чекушка — пивному ларьку. А пожарный инспектор, которого поджимали сроки, мучился над составлением акта экспертизы о причинах пожара на Красноармейской улице. В конце концов, он решительно вывел четкую фразу: «Причина возгорания — короткое замыкание.»

В тот же день загорелись контейнеры на заднем дворе местного рынка. И когда пожарные залили огонь, то обнаружили обгоревший труп с особой приметой: у погибшего левая нога была ампутирована. Впрочем, возможно, это был не обязательно мужчина. По состоянию останков судить о физиологической принадлежности к определённому полу было трудно. Пожарный инспектор на этот раз зафиксировал в рапорте: «Причина возгорания — неосторожное обращение с огнём…»

ПОРЧА

Утром ему всегда не хватало пяти минут. Чтобы, например, чисто выбриться. Так, что проведешь ладонью по щеке, а она гладкая, на ощупь как бы даже атласная, чуть прохладная от лосьона. И хорошо бы еще подровнять усы: они торчат под носом эдакими двумя зубными щетками, а надо бы — тонкая линия, франтоватость изгиба, и к черту, к черту вот этот серебристый волосок, и этот, и этот. Ну уж и зубы, само собой, надо бы тщательно отдраить: опять вчера накурился до одури, пока корпел над лекцией о Кузмине. И что, ей-богу, за привычка такая дурная: писать каждую лекцию как статью чтоб было в ней, так сказать, приключение мысли, как бы непреднамеренные отступления от темы, неожиданные разбивки в виде литературных анекдотов, сплетен, цитаты из никому не нужных литературоведческих трудов, но надо ведь и на них как-то сослаться, будто невзначай, между прочим — эдаким экспромтом, язвительной усмешкой или, напротив, уважительным кивком: вот, мол, умели же люди думать, какой парадокс, глубина мысли, а?!

Но самое интересное, так это то, что на лекции он почему-то забывал о написанном. Листы конспекта сиротливо лежали на кафедре, а сам Игорь Николаевич разгуливал по аудитории и говорил, говорил, говорил…

Вот бы удивились студенты, если бы узнали, что этот преподаватель, всегда пунктуальный и на зачетах занудливо-придирчивый, насилу был разбужен женой; с почти закрытыми глазами, еще не совсем проснувшись, чуть ли не на ощупь провел несколько раз электробритвой по лицу, наскоро проглотил два бутерброда с вареной колбасой, набрал в рот воды с пихтовым эликсиром — так и одевался, с надутыми щеками, побулькивая жидкостью, которая щипала язык и десны. Антошка, сын, нахлобучив шапку, ждал команды надевать шубку, а Игорь Николаевич сказать ничего не мог из-за этого долбаного эликсира, который полагалось держать во рту не меньше пяти минут, и только размахивал руками и мычал: одевайся, мол, чего сидишь, бестолочь, опаздываем! И когда наконец выплевывал жидкость, нестерпимо вонявшую елкой, в унитаз, обязательно в унитаз, потому что из него еще нестерпимее несло брагой — наверное, сосед сверху опять гнал самогон и сливал алхимический состав в канализацию, — так вот, когда выплевывал он полосканье, то непременно издавал вопль:

— Оля! Завяжи Антону шарф! Скорей! Чего расселся? Опаздываем!

Оля привычно бросала свои косметические причиндалы, отскакивала от зеркала и успевала застегнуть последнюю пуговицу на Антоне как раз в тот момент, когда Игорь Николаевич уже открывал дверь. И тут же вываливался с сыном в холодный подъезд, сбегал по лестнице вниз и, ни на секунду не замедляя шаг, мчался к детскому садику.

Являлись они туда ровно на две минуты позже, чем нужно, но воспитательница уже давно свыклась с мыслью, что начинать построение на утреннюю зарядку нужно без Антона. Все равно он ловко вклинивался в строй и с ходу начинал делать первое упражнение…

Вот и в то утро Игорь Николаевич, сдав Антошку в садик, по привычке ринулся к автобусной остановке. И даже почти добежал до нее, как вдруг остановился, потому что вспомнил: первая пара часов сегодня не его, поменялся с философом — тому куда-то нужно позарез, конференция какая-то, что ли, открывается в полдень, и не ломать же из-за этого расписание, да и последнюю лекцию перед зимней сессией отчубучить нужно.

В общем, получалось так, что Игорю Николаевичу можно вернуться домой, спокойно заварить крепкого чая, не торопясь выбриться, привести себя в порядок и даже успеть полистать последний номер любимого «Нового мира». Он и повернул назад.

— Батя, не подскажешь, который час?

Игорь Николаевич даже и не понял, что встречный парень обратился к нему. Он считал себя еще молодым, ну не очень чтобы очень уж молодым, но во всяком случае и не того возраста, когда начинаются эти «бати», «отцы», «старики» — глупые, вульгарные обращения молодых к старшим.

— Это ты мне? — спросил Игорь Николаевич на всякий случай и, когда парень кивнул, вскипел: — Какой я тебе батя? У тебя свой отец есть! Что это за обращение? Батя-а, — он передразнил парня. — Мне тебя сынком, что ли, величать прикажешь?

— Псих! — присвистнул парень. — Чего раскипятился? Я же культурно спросил. А «батя» — это лучше, чем кричать: «Эй, мужик!»

— Да не мужик я, потому что не пашу и не сею, и помещика надо мной нет, — поморщился Игорь Николаевич, и в самом деле ни по одной из родословных линий не принадлежавший к крестьянам. — А времени сейчас, молодой человек, восемь часов двадцать шесть минут…

Дома он подошел к зеркалу и впервые за несколько последних лет принялся внимательно рассматривать лицо. Ух, кожа с землистым, каким-то несвежим оттенком, и вот тут, возле левого уха, желто-бурое пигментное пятно, и черные точечки угрей — тут, тут и тут, надо их выдавить — мерзость какая: угри выползали тонкими вермишелинками, и после них оставались красноватые пятна.

Внимательно разглядывая свою физиономию, Игорь Николаевич вдруг поймал себя на странной, пугающей мысли: его лицо стало чужим, он не помнил морщин, лучи которых тянулись от переносицы вверх, и этих темных мешков под глазами не было, и кожа на скулах прежде не напоминала губку — пористая, шершавая и какая-то маслянистая. А глаза! Боже мой, что за глаза — белки с сероватым оттенком, розовые прожилки, зрачки — колючие, и ресницы, некогда густые, будто бы посеклись, потускнели. Впрочем, за очками всего этого, наверное, не видно, да и линзы с затемнением. За ними прячешься, как за шторами. Но все-таки лучше бы не надо, а так, пожалуй, еще не очень похож на мужчину средних лет. Хотя…

Еще не совсем понимая, зачем он это делает, Игорь Николаевич стянул свитер и, всклокоченный, запританцовывал перед зеркалом, освобождаясь от брюк, теплых подштанников, трусов. Не высокий и не низкий, не полный и не худой, не то чтобы складный, но и не урод — средний, в общем, мужчина отражался в зеркале, и если что и портило фигуру, так это живот: брюшной пресс он перестал качать лет десять назад, любил китайскую лапшу, пирожные, блины, булочки — тестообразные складки на боках н напомнили об этом, но ноги, на удивление мускулистые, были ничего, вполне нормальные, посмотришь на них отдельно от всего остального — совсем еще молодые, без той пугающей сухощавости, которая появляется у стареющих мужчин.

Игорь Николаевич провел ладонью по животу и задержал пальцы внизу, прикрыв ими то, что Оля называла когда-то «ванькой-встанькой».

Последние два или три месяца он испытывал мучительное, незнакомое состояние: эта принадлежность его тела стала жить как бы сама по себе своенравно и капризно. Словно маленький хищный зверек, она затаивалась и даже прикидывалась мертвой — что ни делай, никаких признаков жизни, будто лисица-притворюха из сказки, та, что обманула мужика и всю рыбу с его воза поскидывала (надо, кстати, Антону дочитать эту историю, совсем пацаном не занимаюсь!). Но иногда, в самое неподходящее время и в неожиданных ситуациях, напоминала о себе по-звериному остро, так бывает только в очень молодые годы, когда без всякой причины то ли гормоны играют, то ли вспомнил нечто волнительное, то ли просто так. А вот когда теперь ложился рядом с Ольгой, ничего, кроме глухой, накопившейся за день усталости, не чувствовал, только — расслабиться, повернуться на правый бок, подмять под грудь подушку и, на всякий случай, погладив теплое плечо жены, даже не пытаться решать вопрос, стоит ли ее будить, чтобы потом оконфузиться, — только смежить ресницы, и в них почти сразу запутается мягкий, пушистый сон, и не надо считать слонов или кого там еще, потому что и без того он засыпал почти сразу.

Осматривая себя в зеркало, Игорь Николаевич в очередной раз подумал, что надо что-то с собой делать — бегать, прыгать, качать мускулы, ходить, в конце концов, в бассейн: вода, говорят, удивительно стройнит фигуру и как бы смывает лишний жир. Спортивный костюм, купленный на рынке у китайцев, легкие вьетнамские кеды и ветровка на случай дождя третий год лежали в кладовке дожидались своего часа.

— Надо бежать! — громко сказал Игорь Николаевич самому себе. — Во всю прыть! Чтоб кровь забурлила! И чтоб звезды в глазах засверкали!

И рассмеялся над своей фантазией. Он был слишком ленив, чтобы подняться ни свет, ни заря ради утренней пробежки. И сомнения одолевали: а будет ли толк? К тому же и курить придется бросить. Он несколько раз пытался это сделать, однажды даже целый месяц продержался. Ходил злой как черт, сердце тоскливо сжималось от одного вида сигареты, а уж если случалось вдохнуть дымок табака, к тому же хорошего сорта, то голову начинало томительно кружить, будто вот-вот сознание потеряет. Без сигареты и кофе был нехорош, и научная статья не получалась: смотришь тупо на белый лист бумаги и ни одной порядочной мысли в голове не шевельнется — обрывки, клочки, отблески прочитанного…

— Дошел до ручки, брат! — сказал Игорь Николаевич своему отражению в зеркале. — Кто на тебя польстится? Никто! Потому что ты не Дориан Грей и не граф Калиостро: они умели быть молодыми, а ты и не заметил, что стал… «папашей».

Он и вправду этого не заметил. Душа его пока не просила покоя, и тело не знало разных печалей: он не испытывал мук от прострела в спине или, скажем, хондроза, и что такое высокое давление — не знал, и сердцу, тьфу-тьфу, не требовался нитроглицерин или корвалол.

Сердце, должно быть, мудро оберегало себя от излишних потрясений: Игорь Николаевич был вспыльчив, но быстро отходил и зла подолгу ни на кого не держал, хотя и переживал неудачи мучительно, но, впрочем, недолго — всегда находил какую-нибудь отдушину, переключался на что-то другое, забывал обо всем на свете над страницами очередного писателя, которого внезапно открывал для себя.

И то, что было написано в его любимых книгах, казалось Игорю Николаевичу лучше и правдивее жизни. Может, оттого, что был он человеком книжной культуры? Это определение припечатал к нему его по-настоящему единственный друг Юрка Корольчук.

С Юркой они дружили со школы. Тот звезд с неба не хватал. Закончил институт физкультуры и преспокойно вел занятия футболистов в одной детско-юношеской спортивной школе. В десятом классе Юрка стал красивым, видным парнем — девчонки так к нему и липли. Юрка и Игоря научил, как добиться от подружки всего, чего хочешь, и даже свел его для науки с Леной с виду такая недотрога, легко смущающаяся, просто ангелочек, оказалась она опытной и расчетливой. Даже пришлось писать за нее сочинения, а на выпускном экзамене по русскому языку и литературе Игорь умудрился подсунуть ей наскоро настроченную работу о Татьяне Лариной.

Вспомнив о ней, Игорь Николаевич досадливо поморщился. Год назад, в июле, он вышел из пригородного поезда — обычный дачник: старенькие джинсы, ветровка, рюкзак за плечами и ведро помидоров в руке. Пошел по перрону и тут к нему кинулась хромоногая женщина неопределенных лет — немытая, нечесаная, в драных рейтузах: «Господин хороший, не узнаешь свою Ленусю?»

На ее резкий визгливый голос оборачивались люди, а у Игоря Николаевича вдруг ослабели ноги: это же Ленка! И до чего страшна, без слез не взглянешь — натуральная бичиха!

— Что, не нравлюсь? А может, я из-за тебя такой стала? Ты-то чистенький, рожа ухоженная, приличный господин, но мной-то пользовался, помнишь: Леночка, солнышко, закинь ножки на плечи, подушечку подложи под папочку, и рукой, рукой-то помогай…

Женщина ковыляла следом и бормотала, как заведенная, те давние слова его слова, фразы, и даже интонация похожа. Господи, неужели он говорил все это вот ей, бичихе, потаскухе, готовой, наверное, сделать минет за любым углом, лишь бы дали стопарик да чинарик «Беломора».

Прохожие оглядывались, две молодые девки откровенно захихикали вслед странной паре, а тут еще Игорю Николаевичу показалось, что навстречу идет знакомый — и он, поспешно, не оборачиваясь, сказал:

— Ты с кем-то меня спутала. Что, на выпивку не хватает? — и нервными пальцами нащупал в кармане десятку (тогда это были еще деньги — можно было купить бутылку вина!). — На, возьми червонец, больше нет! — и бросил купюру за спину, прямо на асфальт. — Отстала бы, тетка, а?

И ускорил шаг. А бичиха, пораженная его финтом с десяткой, потопталась над бумажкой, подняла-таки ее и крикнула вслед:

— Да че ты погнал-то? Я не всегда такая! И про Таньку Ларину помню, вот слушай: «Я к вам пишу, чего же боле?…», — и захохотала, закашлялась. Тьфу, черт! Эй, Игорек, у любого в нашей общаге спроси и всякий скажет, что Ленка хоть неделю и пьет, зато месяц пашет как папа Карло. Эй, куда ты? Стой! Чтоб у тебя х… не стоял никогда, гад ползучий. Берегись, я слово знаю! Эй, господин хороший!

Но он уже втиснулся в автобус, который, казалось, вот-вот лопнет от набившихся в него людей. И кто-то держал над его головой букет бледных гвоздик, и кто-то старательно прижимался к его спине, топтали ноги, давили сумками и рюкзаками, и сам он вовсю шуровал локтями и тоже, не извиняясь, пихался и на поворотах, в душе матюкаясь, утыкался в грандиозный бюст рыжеволосой великанши.

Она, похоже, была не из наших, какая-то иностранка, которую черт занес в этот долбаный автобус, чтобы знала, сучка, что такое российская экзотика. Великанша строго глядела голубыми, немигающими глазами и скорбно их закатывала, когда Игорь Николаевич снова клевал ее носом. От дамы несло крепкой смесью дикого миндаля и лаванды — так остро и пронзительно, что даже слезу вышибало и в горле першило.

Когда на очередной остановке стало чуть посвободнее, Игорь Николаевич сумел протиснуться к окну и, вздохнув полной грудью, с торжеством посмотрел на великаншу. Она с тоской взирала на очередного мужчину, которого толпа снова прилепила к ней.

Терпение, с которым великанша стоически переносила эту духоту и давку, напомнило Игорю Николаевичу выражение лица его собственной жены: отстраненно-холодное, бесстрастное, только чуть заметно подрагивали губы он никак не мог понять, приятно ли ей, испытывает ли она радость от близости, может, притворяется, когда, с облегчением вздохнув, вдруг расслабляется, словно тает, и осторожно, на полувыдохе произносит четко и коротко «а!».

Лепка вела себя по-другому: бурно, шумно, царапалась, кусалась, визжала, била руками и ногами по его спине, комкала и подминала под себя простыни и подушки — это его ошеломляло и заставляло забывать все на свете, пока наконец не приводила его в чувство одна и та же фраза: «Ну все, хватит!»

Бедный мальчик, он-то думал, что сам — герой положения, гигант-трахальщик: что захочет, то и будет, и никакие нежности ему не нужны, разве что пару-другую ласковых слов пробормочет или, чтобы оправдать свою немоту, закроет губами ее рот, но на самом-то деле, ах, Господи, все было иначе: им удовлетворялись, только и всего. Смешно и глупо. Глупо и смешно. И немножко грустно. Все как будто бы совсем недавно было, а ведь столько лет прошло, ой-ей-ей, с ума сойти: его называют исключительно по имени-отчеству, вот и «батей» молодые уже величают.

По радио пели под гитару на два веселых голоса:

— Сорок лет, сорок лет, еще сорок — и конец!

Игорь Николаевич чертыхнулся и отошел от зеркала. Беспристрастное равнодушие холодной плоскости испугало его: неужели он уже не будет молодым? О Боже, Боже, двадцать лет назад он думал о таких вот сорокалетних мужчинах, что они уже стары, и отчего это, мол, кидают взоры на молоденьких его подружек, если бросить им кое-что посущественнее уже навряд ли смогут? Ха! Могут, оказывается! Ай, пошляк и циник! Сам-то каков, а? Вот что-то же случилось, черт его знает что, но случилось: то ли заводиться трудно, то ли нужна новизна чувств, то ли что-то мешает, допустим, эта проклятая пружина в диване, которую все недосуг поправить, а она, подлая, в самый неподходящий момент скрипит и старается ущипнуть ягодицу. А может, вовсе и не это мешает, а что-то другое, что словом трудно выразить, потому что не подберешь точного определения тому томлению, нет, не томлению, а горько-сладкому и отчаянному щемлению души, и опять не точно, а впрочем, как передать ощущение чего-то зыбкого и неуловимого, того, что то ли есть, то ли нет, но к чему душа стремится: она знает нечто очень важное, высокое и вечное, что, может быть, никогда в твоей жизни не сбудется, потому что ты упустил, не заметил, не смог понять этого вовремя, когда истина открывалась тебе…

— Господи, да о чем это я? — недоуменно буркнул Игорь Николаевич. — И вправду какая-то порча приключилась! Сглаз! Жил — не тужил, а тут здрасьте! — заговариваться стал, вспомнил то, что давным-давно прошло. Возбуждаю себя, как дрянной мальчишка…

Он чуть не опоздал на лекцию. Запыхавшийся, сбросил пальто на кафедре и, забыв портфель с текстом лекции, помчался в аудиторию. Что-то говорил, спрашивал, отвечал на вопросы, читал стихи Кузмина, которые помнил наизусть, и все это на каком-то автопилоте, без обычного подъема, будто бы смотрел в конспект, не отрываясь от него, бубнил текст, понижая и повышая голос в местах, специально помеченных в конспекте синим карандашом.

К концу лекции он понял, что поедет в общежитие, где обитает Лепка. Ее отца, кажется, звали Михаилом, ну да, точно — дядя Миша Носов. Так и надо будет ее назвать: Елена Михайловна, где тут, мол, живет? И пусть снимает порчу, ведьма! Умеет же это как-то делать, надо же: все нормально было, никаких проблем и вдруг нате вам, будто омертвел, ничего не надо, депрессия, отсутствие чувств…

Лепку он нашел не сразу. Даже вахтерша, старая и всезнающая грымза, не припомнила ее по имени и все гадала, что же это за Елена Михайловна Носова может, нормировщица, нет, у той отчество другое, а Елена Михайловна из отдела кадров — очень приличная женщина, и фамилия у нее, кажется, другая, никакие мужики к ней отродясь не хаживали, она не из тех, кто шуры-муры разводит, как посмотрит — так сразу язык затолкаешь куда надо и ни-ни, не смей больше подходить, да-а, и возрастом вроде помладше, чем та, которую ищете, молодой человек…

Тут гадания и сентенции вахтерши прервал невзрачный серый мужичок в затертой шубе из синтетического меха:

— Захаровна, не знаешь, Фокусница уже пришла?

— Кыш, кыш! — шуганула его Захаровна. — У нее, слава Христу, просветленье: ни капли в рот не берет, куртку хорошую купила, вторая уж неделя пошла как нормальная, и видеть, и знать вас, бичар, не желает — всех гонит! Может, совсем наладится?

— Вторую неделю, бля, насухо пасется? — сморщился мужичонка и смачно высморкался в серый платок. — Еще дней пять, бля, будет фокусничать, это как пить дать. А я думал, братва у нее собралась, чин чинарём, хорошо сидят, только меня и не хватает.

— Иди, иди! — сурово насупилась Захаровна. — Она, если хочешь, закодировалась, да-а. Тысячи не пожалела на это дело.

— Ой-ей, бля! — ахнул мужичок. — Две бутылки, считай! Вот учудила, так учудила! Наверное, теперь Ленкой себя велит величать, не иначе?

И тут Захаровна хлопнула себя рукой по лбу:

— Эх, сразу не догадалась, что у Фокусницы-то имя есть. Вон кого вы ищете, молодой человек! Точно, ее. Елена она Михайловна, вспомнила! А вы ей кто будете?

— Одноклассник, — буркнул Игорь Николаевич.

— Вы уж извините, — разулыбалась Захаровна. — К ней все больше вот такие приходят, — она кивнула на мужика. — А вы — культурный, заметный, и не подумала, что вы к Фо…, — и осеклась, глядя за спину Игоря Николаевича. Он обернулся: Ленка!

В легком ситцевом халатике, покрытом голубыми цветочками, она казалась худенькой девушкой-подростком. Но в руке давно держала дымящуюся сигарету.

— Ой, Игорь! — она испуганно округлила глаза. — Ты как меня нашел? Ах, да! Мы как-то встречались, — и, засмущавшись, прильнула губами к сигарете и как-то жеманно одернула халатик, едва доходивший до коленок, и вдруг прыснула, закашлялась: — Ой, дым не в то горло пошел! Да ты чего тут стоишь-то?

— Фокусница, — тоскливо позвал ее мужичок в шубе. — Ты че, бля, завязала по-новой, никак?

— Не по-новой, а насовсем! — отрезала Ленка. — Давай вали отсюда!

— И даже браги нет, да? — настаивал мужичок. — Горит в трубах, спасу нет!

— Да катись ты! Ох и обрыдли вы мне все!

Игорь Николаевич, подхваченный ее рукой — на удивленье цепкой, сильной, пролетел по темному коридору и воткнулся в узкую комнату. Дверь с шумом захлопнулась за ними. На окнах висели занавески из того же материала, что и Ленин халатик, густо пахло то ли цветочным одеколоном, то ли дезодорантом, и грустно взирала со стены Божья матерь, прижимающая Младенца к груди.

— Падай, — сказала Лена. — Сейчас чаю попьем. Ты куришь? Кури, не стесняйся…

— Да я на минутку, рассиживаться не буду…

— Ну уж, — хмыкнула Лена. — Ближний ли свет наша общага, чтоб сюда на минутку ехать! Впрочем, помню, ты и раньше был «минутный»: раз-два, и уже на часы поглядываешь.

Игорю Николаевичу было душно, и он распахнул пуховик.

— Да разденься ты! — сказала Лена. — Ну, чего молчишь? — и снова хмыкнула: — Ой, Игореша, а ведь и вправду мы с тобой как петух с курицей… это, ну в общем, общались: вскочил-соскочил, хвост распушил и в кусты.

— Лена, да чего ты в самом деле? — смутился Игорь Николаевич — Сколько лет не виделись, не разговаривали…

— Хотел бы поговорить — уже давно нашел бы! Молчи, Игорь. Я тоже помолчу, вот чай заварю, варенье достану. Оно из крыжовника. Помнишь, как мы у нас в саду крыжовник собирали?

Он не помнил и пожал плечами.

— А фильм «Девять с половиной недель» видел? Там один мужик свою бабу разными фруктами и всякой вкуснятиной кормил. Класс! А я как вспомнила наш крыжовник, так и разревелась, дура. Ты брал ягодку губами, прижимал меня к себе и целовал, а крыжовника перекатывалась изо рта в рот, пока кто-нибудь из нас не раскусывал ее, и ничего вкуснее не было!

Он вспомнил. Господи, да ведь это была просто игра, впрочем, нет, не игра, а что-то вроде тренировки на будущее. Юрка показал ему машинописные листы с описаниями разных способов любви, и особенно Игоря поразила глава о поцелуях: можно, оказывается, набрать в рот сока и напоить им девушку, или перекатывать языками клубнику, сливу, персик, или обмениваться слюной — это, впрочем, ему показалось противным: какая радость от мокроты, которую сплевываешь? И вообще, в слюне могут быть разные микробы, особенно если у девушки зубы, допустим, не в порядке.

— Замечательный был крыжовник! — сказал Игорь Николаевич. — Да и мы были молодыми, бесшабашными…

И понес какую-то чушь, банальщину, даже самому стало неудобно, но Лена улыбнулась:

— Да и сейчас еще не старые! Ты вон какой видный, весь из себя фактуристый мужчина, заметный…

Игорь Николаевич понимал, что и ему следовало бы сказать что — то в том же духе, но он решил сменить тему и сделал это неуклюже:

— Живешь-то как, Лена?

— А! — она скривила губы, будто лимон съела. — Моя жизнь — копейка, ни хрена не стоит! Сам видишь: то ли бичиха, то ли распустеха, то ли баба, то ли нет…

Игорь Николаевич и не знал, что сказать, хотя вспомнил, как хороша была Ленка много-много лет тому назад: ни о чем другом в любви не думала — только о ней, о любви.

Он закурил и стал смотреть, как Лена заваривает чай, расставляет блюдечки, чашки, сметает со стола только ей видные крошки. Совсем не похожа на ту вокзальную распустеху, даже и хороша, пожалуй.

— А ты и вправду ведьма? — вдруг спросил Игорь Николаевич. — Умеешь, к примеру, порчу напустить?

— Да ты что? — удивилась Лена. — Ученый мужик, а несешь невесть что.

— А помнишь, пригрозила мне: порчу, мол, наведу?

— Пьяная была, — Лена отвернула лицо и вздохнула. — Я со зла что-нибудь как ляпну, а потом, хоть убей, не вспомню, — и вдруг оживилась: — А ты, значит, поверил? Ведьму ищешь, чтобы кого-нибудь заколдовать, да?

— Фу ты! — чертыхнулся Игорь Николаевич. — На кой ляд мне кого-то заколдовывать!

— Однако про сглаз спросил, — заметила Лена. — Я так думаю: никакого сглаза нет, а есть мура разная, которую человек сам себе в голову вбивает и начинает в нее верить. Вот, к примеру, на меня Кашпировский никакого эффекта не производит, а моя подруга Катька вся аж прямо трясется, и головой крутит, и в отключке лежит, и волосы у нее из рыжих черными стали…

Потом они пили чай, и говорили, и даже смеялись, шутили, но как-то натянуто, будто попутчики в поезде, желающие казаться друг другу лучше, чем есть на самом деле.

— А ведь ты так и не понял, что виноват передо мной, — неожиданно сказала Лена и посмотрела ему прямо в глаза. — Ты мог бы стать для меня всем, но не захотел. Я была для тебя — слушай, не отворачивайся! спермовыжималкой, вот я чем была!

— С ума сошла, — шепнул Игорь Николаевич и почувствовал, что кровь приливает к щекам.

— Ты мной пользовался, разве нет? И другие тоже только пользовались. Так и пошла-потопала девчонка: из рук в руки, с водочкой и красной икрой, пока молода была, а потом уж — было, Игорек, было! — и за стакан «Агдама», где-нибудь в кустах или подвале, тьфу!

Игорь Николаевич даже оторопел, и внезапно у него закружилась голова, будто смотрел вниз с крыши десятиэтажки, и липкий, жгучий ужас наполнил грудь, но тут же и сменился облегчением — все равно что в первый раз прыгнул вниз с парашютом и коснулся наконец земли.

Он взял чашку, отхлебнул, обжигаясь, крепкого чая и неожиданно для себя рассмеялся:

— Лена, милая, да ведь я был молодой и жадный, только и всего!

— В Америке для этого придумали резиновых кукол, — отозвалась Лена. Есть и самый древний способ: рукой, рукой!

— А может, я тебя любил?

— Да брось ты! — нахмурилась Лена. — Уехал поступать в институт, поступил, потом и родители твои в город переехали, а ты ни разу ни письма не написал, ни привета не передал, — и без всяких переходов, будто точку поставила, спросила: — Как я тебе? Ну, в смысле: можно еще клюнуть?

— Можно, — равнодушно согласился он.

— А ты не прочь… ну, это… клюнуть?

— Мне в детсад нужно, — сказал Игорь Николаевич. — Жена не успевает пацана забирать, вот мне и приходится ходить за ним…

— Налить еще чаю? Заварка хорошая, цейлонская.

Они еще о чем-то говорили, но для Игоря Николаевича это было тягостно и скучно и он наконец решительно встал и, особенно не церемонясь, оделся:

— Мне пора. Извини, если что не так.

— А приходил-то зачем? — спросила Лена. И громко прыснула:

— Почти как в анекдоте: «Человек, зачем приходил?»

Игорь Николаевич, конечно, ни за что не сказал бы теперь о своей порче. Вбил же себе в голову черт знает что! На самом деле, скорее всего, много курит, мало ест фруктов, белков, а может, причина в переутомлении: много читал, работал, хронический недосып, никакого режима — вот и результат.

— Тундра. Стоит чум. Воет пурга. Идет мужик. Видит чум, входит. Под шкурами лежит женщина. «Погреться можно?» Она молчит. «Прилечь отдохнуть можно?» Она молчит. Короче, что ни спросит, никакого ответа. Тогда он ее трахнул. Она молчит. Мужик встал, плюнул и ушел. Женщина лежала-лежала, потом отодвинула полог и крикнула в темноту и вьюгу: «Человек, зачем приходил?» — Лена, рассказывая анекдот, то и дело прыскала от сдерживаемого смеха.

— Оригинально, — сказал Игорь Николаевич. — Веселая ты, Лена, женщина. Ну, я пошел?

И тут она уронила голову на стол и протяжно, как-то по-звериному тоскливо застонала. Но Игорь Николаевич, не выносивший долгих прощаний, уже закрывал за собой дверь. Сбегая по ступенькам лестницы, он не слышал, как женщина плакала навзрыд и колотила, отчаянно колотила ладошками по столу до тех пор, пока одна из чашек не упала на пол. Тонкие осколки разлетелись с веселым звоном…

Игорь Николаевич висел в трамвае, держался рукой за перекладину, его сдавливали, теснили, дышали в затылок, а он, не обращая на это внимания, глядел в окно и сердце его тревожно-радостно сжималось от ощущения быстротечности жизни, в которой не все делаешь так, как надо, а если даже и делаешь, то не всегда получаешь то, что хочешь. И никогда, никогда, почти никогда то, о чем мечтаешь, не сбывается, а если и сбывается, то не совсем так, как хотелось бы. Как это у Кузмина?

Молчим мы оба и владеем тайной,

И говорим: «Ведь это — не любовь».

Улыбка, взгляд, приподнятая бровь,

Все кажется приметой не случайной.

Мы говорим о посторонних лицах:

«А. любит Б., Б. любит Н., Н. — А.»,

Не замечая в трепаных страницах,

Что в руки «Азбука любви» дана.

Ну почему, почему он никогда не был благодарен ей, своей первой женщине, за то, что она была с ним нежна и себя не жалела, и все ведь понимала: он полон нетерпения, кобелиного желания юности (гадко, гадко!), и ни о каких таких высоких материях не думает. А может, не понимала? Чушь! Потому что женщина, тем более юная, не отдаст себя просто так, от нечего делать. Ай-яй-яй, милый друг, что за сантименты, ты же взрослый человек, кое-что понимаешь: бывает и просто так, беспричинно, как солнечный луч или внезапный летний дождь — все это случается само собой, естественно, а потому в объяснениях не нуждается. Хотя объяснить, конечно, можно все.

Но отчего с ним никогда не было безумств и что такое настоящее желание, он, наверное, не знал. А впрочем, знал. Вот как это бывает:

Если б я был твоим рабом последним,

сидел бы я в подземелье

и видел бы раз в год или два года

золотой узор твоих сандалий,

когда ты случайно мимо темниц проходишь, и стал бы

счастливей всей живущих в Египте.

Ах, Кузмин, волшебник Кузмин! О самом сложном он говорит на редкость просто и по-детски бесхитростно, но при этом построение фразы изумительное, рисунок как бы акварельный, слегка размытый, но дышит отчетливыми линиями, все видишь ясно, и как это, интересно, получается так, что безыскусственность создает неожиданную, осязаемую остроту впечатления? Но в лекции он будет завтра говорить совсем о другом. О том, как Кузмин преодолевал символизм, писал не о тех героях, что он не из тех, к кому постоянно возвращаются, он — факт литературной истории, памятник литературы, и знать его нужно, чтобы понять пути развития русской поэзии.

— Ах, чушь какая! — сказал Игорь Николаевич.

— Ну, не скажите! — отозвался женский голос. — Импорт! Три штуки стоит!

Он очнулся. Оказывается, перед его носом две женщины рассматривали белую майку с яркими рисунками и обсуждали ее качество.

— Извините, — пробормотал Игорь Николаевич. — Это я сам себе…

На следующей остановке он вышел. В детский сад он успел вовремя. Сынишка обрадовался, принялся рассказывать о какой-то Ане Селиной, у которой был день рождения и она угощала всех шоколадным тортом, а потом все дети пели, танцевали, водили хоровод…

Игорь Николаевич слушал его, кивал, что-то отвечал на вопросы и чувствовал, как к нему возвращается обычное спокойствие и уверенность. «Порча» его прошла, и он был этому рад, но по-прежнему не хватало по утром пяти минут, всего пяти минут! Правда, он просыпался теперь раньше и, преисполненный нежности и ощущения в себе силы, осторожно будил Ольгу губами. И она, еще сонная, уютно-теплая, поворачивалась к нему лицом и, глаз не открывая, обхватывала шею и крепко-крепко прижималась всем телом, таким родным и желанным. В эту минуту он вспоминал Лену — ту, из безвозвратной своей юности, а может, даже и не ее вспоминал, а себя, живущего без оглядки, сильного и ловкого. Но Ольга об этом даже не догадывалась. Они так привыкли друг к другу, что давным-давно обходились без слов. Лишь бы «порча» не повторилась…

ЯБЛОКИ ДАЛЕКОГО ДЕТСТВА

А потом он вынул из кармана своего кителя золотисто-зеленую коробку «Герцеговины Флор», помял папиросу между пальцами, прикурил и спросил:

— Ну что ты, Паша? Обиделся? Я хотел показать, как развести костер побыстрее. Видишь, как хорошо горит…

Конечно, у меня получалось не так ладно, может, бумага была сыроватой, да и сухие веточки я положил не сверху, а снизу — надо было шалашиком их ставить, а я вроде как поленницу выложил, но, дядя Володя, как ты не мог догадаться, что и мне хотелось показать Марине: умею разжигать костер, и картошку печь умею, и вообще, я уже не такой маленький, как ты думаешь, дядя Володя. Но ты, засмеявшись, легонько и как-то небрежно отодвинул меня крепкой ладонью, пошевелил-пошурудил конструкцию из веток, сучьев, обломков досок — и все это будто само собой установилось как надо, и желтая змейка огонька заскользила по тоненьким прутикам, и затрещал пучок сухой травы, а дядя Володя, довольный, шутливо возопил:

— Взвейтесь кострами, синие ночи!..

Марина, аккуратно подобрав юбку, сидела на валуне. Он был покрыт бархатным ковриком коричневого мха. Сверху сухой, он таил в себе влагу, и Марина, наверное, об этом знала, потому что положила под себя газету, а может, она просто была, как всегда, расчетливой и предусмотрительной. Про нее мама говорила отцу, который почему-то стал бриться два раза в день, и при этом намыливал лицо не обычным мылом, а какой-то заграничной пахучей пеной, — так вот, мама говорила, печально улыбаясь: «Квартирантка не такая уж и простушка! Каждое свое движение на семь шагов вперед просчитывает. Да оно и понятно: бухгалтер!».

Папа пожимал плечами: «Ну ты и выдумала! Она без всякого хитра, и с Володей ее кто познакомил? Я!»

Мама подходила к папе и снимала с его майки какую-то одной ей видную соринку, хлопала ладошкой по загорелой спине: «А ведь что она говорила до этого? Скучные, мол, парни какие-то, и поговорить с ними не о чем, почти сразу лезут куда не надо. Говорила так? Говорила! И всегда подчеркивала: вот военные, те совсем другие — обязательные, дисциплинированные, без дури в голове. Знала, что у тебя в знакомых есть неженатые лейтенантики…»

И тут папа почему-то сердился и возмущался: «Да ведь Володя ко мне зашел за книгой просто так. Я ему этот детектив давно обещал. Ну, и увидел Марину. Дело-то, Лилечка, молодое, сама понимаешь. Может, их стрела Эрота поразила?»

Папа говорил иногда как-то непонятно, странно. Это влияние театра. Он занимался в народном драматическом театре, сыграл уже несколько ролей, и больше всего на свете ему нравилось быть на сцене дворянином, или каким-нибудь благородным героем, или даже белым офицером, которого красные ведут на казнь, а он смотрит в голубое высокое небо и спокойно говорит, что двуглавый орел еще прилетит и спасет Россию. Правда, это он говорил дома, когда репетировал роль, а на сцене вел себя совсем по-другому: падал на колени, ругал царя, плакал и просил его не расстреливать. А Володя — он был то ли комиссаром, то ли командиром партизан, я уже и не помню, кем именно, но красным был точно, — отвечал на все это так: «Молчи, гад, контра ползучая! Народ вынес свой революционный приговор, и я приведу его в исполнение…»

Никакого народа на сцене я не видел. Может, он прятался где-то там, за декорациями? Дядя Володя, он же красный командир, сам принимал все решения, но почему-то делал это от имени народа. Может, и от моего имени тоже, только ведь мне очень даже не хотелось, чтобы папу, пусть даже и понарошке, убивали.

И вот этот дядя Володя пришел к нам за книгой. А Марина как раз собралась пить чай. Обычно она пользовалась нашим закопченным чайником, а тут почему-то вытащила свой электрический самовар. Между прочим, он тогда диковинкой был, и стоил, надо полагать, дорого, и всего-то их пришло в сельпо двадцать штук. Но Марина работала там бухгалтером и, конечно, сумела взять один самовар себе. Он был небольшой, пузатенький такой, а брать его полагалось за тяжелые, блестящие ручки. Этот толстячок, в отличие от обычного самовара, не пыхтел и не выпускал клубы пара, а тихонечко урчал, когда вода в нем закипала. Кошка Дунька вострила уши и всякий раз опасливо забивалась в угол, откуда и пучила желтые, немигающие глаза.

Папа сказал, что обещанную книгу еще нужно отыскать. Дядя Володя хотел идти с ним, но папа отмахнулся:

— Сиди! Марина, может, чаем его напоишь?

— С удовольствием, — откликнулась Марина. — Вы, Володя, как любите чай с молоком, сахаром, вареньем?

— Я люблю свежую заварку, — ответил Володя. — Мама всегда добавляла в нее мяту, чабрец, другие травы. Но тут, в вашем поселке, это не в обычае…

— Паша, сорви мяты в саду, — попросила Марина. Володя смутился, сказал, что не обязательно и всякое такое, но я его уже не слышал. Для меня любая просьба Марины — это что-то выше приказа, закона, — ну, не знаю, как и объяснить, — одно удовольствие, в общем, делать то, чего она хочет. И видеть, как она улыбается, потому что ей приятна твоя расторопность, и суетня, и старание, и от всего этого ты, кажется, становился чуть-чуть лучше и значительней.

Чай с мятой оказался вкусным, ароматным, и дядя Володя сказал, что готов пить его каждый день. Он и в самом деле стал часто к нам наведываться, но самовар включали все реже и реже, потому что Марина и дядя Володя уходили или в кино, или на танцы, или просто гуляли. И пока она не возвращалась, я лежал в постели, прислушивался к звукам улицы и лаю собак — ждал, когда квартирантка по своему обыкновению тихонько откроет дверь — ах, как она пронзительно скрипела, — набросит крючок изнутри и, не включая света, прошмыгнет в свою комнату. Но всякий раз она наступала на хвост бедной Дуньке, которая почему-то не догадывалась, что человек в темноте видит плохо, и, как на грех, укладывалась спать на половике перед Марининой дверью.

Я облегченно вздыхал и тут же проваливался в мгновенный крепкий сон. Я очень боялся, что на Марину набросятся бандиты или, еще хуже, она упадет в яму, которую вырыл неподалеку от нашего дома бульдозерист Иван Морозов. В ней копилась дождевая вода, и когда наступит засуха — все взрослые ее очень боялись, — будет чем поливать огурцы и помидоры. Марина в темноте видела плохо, у нее была куриная слепота, так что запросто могла бы бултыхнуться в эту яму.

При этом дядю Володю я почему-то не брал в расчет, хотя он, скорее всего, провожал Марину до самой калитки. И вообще, дядя Володя, по моему убеждению, дружил с папой, а с Мариной просто ходил в кино — ну, как я, например, с соседской Зойкой, за компанию, и не обязательно же возвращаться вместе, тем более что дядя Володя жил в гарнизоне, до которого пилить и пилить на своих двоих в сторону, противоположную от нашего дома.

И потому я, конечно, удивился, когда в одну из ночей услышал, как Марина прошмыгнула к себе, а потом открыла окно. Комары же налетят!

Что-то шуршало, стукало, звякало в Марининой комнате, и еще мне почудилось: шепчутся два человека. Один голос вроде как женский, а второй мужской, и у женщины, видно, то ли зубы разболелись, то ли что-то еще, потому что она временами тихо стонала, приглушенно вскрикивала, будто подушкой рот затыкала.

Проснулся папа, прошлепал на кухню, шумно попил воды, зажег спичку и, наверное, закурил. Он был заядлым курильщиком и даже специально вставал ночью, чтобы подымить «Беломором». В Марининой комнате все стихло, и папа прошлепал обратно в спальню и, видно, нечаянно разбудил маму, потому что она громко сказала: «Ты что, сдурел? Давай спи!»

А утром я стал мужчиной. Случилось это внезапно, и только несколько лет спустя я понял, что Марина, по большому счету, — моя первая женщина.

Меня разбудил Бармалей. Он вскочил на забор, как раз напротив моего окна, и так заливисто кукарекнул, что Дунька, спавшая у меня в ногах, зашипела и кинулась наутек. Я проснулся.

В щель между шторами пробивался столб света, в котором плясала солнечная пыль. Где-то далеко-далеко, на самом краю земли, куковала кукушка, щебетали ласточки и радостно вскрикивал скворец. Он, разбойник, наверное, опять клевал красные ягодки вишен, в которых просвечивались темные косточки. Я подошел к окну, чтобы пугнуть скворца. Хотел раздвинуть шторы пошире, но тут увидел ее, Марину.

Она стояла у клумбы, на которой уже расцвели желтые ноготки. Ветерок чуть покачивал елочки космеи, играл глянцевитыми листьями высоких георгинов и озорничал с Марининым платьем: то раздувал его парашютным куполом, то словно обклеивал тканью все тело, то шутливо дергал подол. Марина бросилась удерживать платье, засмеялась, подставила лицо солнечным лучам и закружилась — па-ра-там-па-па, совсем как девчонка.

Я посмотрел на ее ноги — загорелые, почти шоколадного цвета, они напомнили мне картинку из альбома об искусстве Древней Греции: скульптура красивой женщины без всяких одежд, и, главное, руки по локоть отколоты Венера, богиня любви. Я рассматривал эту иллюстрацию с жадным, странным любопытством, потому что это было совсем другое, немужское тело — плавные линии, округлость форм, изящность и какая-то непостижимая тайна, которая и пугала, и притягивала, и заставляла сильнее биться сердце.

Соседские пацаны, я знал, по той же самой причине ходили к баньке тети Тани Авхачёвой. По пятницам она там парилась со своими дочерьми. И в темное, мутное оконце, если прижаться к нему лицом, можно было разглядеть женщин. Но мне это почему-то казалось стыдным, недостойным занятием, и вообще, что может быть интересного в крупной, задастой тете Тане и ее худых, как доски, дочках?

А Марина была красивая. Она перестала кружиться, раскинула руки и стояла теперь уже неподвижно: солнце золотило ее волосы, они — о чудо! светились мягким ореолом, и весь ее силуэт тоже как будто светился, и хотелось прикоснуться к ее коже, провести по ней ладонью и губами поймать хоть одну маленькую крупинку золота. Это было колдовство, наваждение, сказка!

С цветков и листьев Марина стряхивала росу в ладони и растирала ею руки, плечи, грудь. Она это делала с удовольствием и радостью, будто умывалась по крайней мере живой водой, а не обжигающе-холодной влагой. Она была совсем другая, не такая, как я, и не такая, как отец, дядя Володя или другие мужчины, — в ней было что-то такое, чего, должно быть, недоставало мне. Может быть, я был минусом, а она плюсом — вот и возникало странное, волнующее притяжение, отчего томительно кружило голову.

Наверное, я слишком пристально глядел на нее, и она почувствовала мой взгляд. Марина повернулась так быстро, что я не успел спрятаться за шторы.

— А, Пашка! — обрадовалась она. — Доброе утро! А почему ты такой бледный?

— Не знаю, — простодушно сказал я, потому что растерялся, да и с чего это я был бледным? Может, я всегда такой…

— А я вот росой умываюсь, чтобы быть молодой…

— А вы и так молодая, — сказал я, и вдруг, сам не знаю почему, выпалил: — И красивая!

— Правда? — совсем тихо сказала Марина. — А ты, когда вырастешь, может, женихом мне будешь, а?

Я молчал, пораженный ее словами в самое сердце. Потому что до этого и сам себе не признавался, что жуткой завистью завидовал дяде Володе, который мог запросто пойти с такой красивой девушкой на танцы, в кино или клуб, и остальные парни ему, наверное, завидовали, ведь Марина на них и не глядела: ей нравились военные. И я представлял себя высоким ладным лейтенантом, и чтобы сапоги были начищены до зеркального блеска, и мундир сидел бы на мне без единой морщинки, и чтобы я умел танцевать вальс. Этому, впрочем, меня Зойка научила — она умеет, в кружок бальных танцев ходит, и я бы туда записался, но там одни девчонки, и такие задаваки, что совсем не хотелось их лишний раз видеть.

— Ну, возьмешь меня замуж?

— Да, — сказал я. И почему-то испугался, и тут же отпрянул от окна вглубь комнаты.

— Смотри же, помни свое обещание, — сказала Марина и засмеялась: — А спорим, не вспомнишь? Мужчины много чего обещают, но не всегда выполняют…

Бармалей возмущенно вскрикнул и громко закокотал, что он всегда делал, когда замечал ястреба или любую другую крупную птицу. Наседка тоже всполошилась, закудахтала и кинулась с цыплятами под куст смородины. Всю эту куриную суетню я видел в дырочку в шторе, а вот Марины в поле моего зрения не было.

Меня утешила Дунька, которая ласкалась о ноги и мурлыкала — пушистая, уютная, не помнившая стольких обид, которые я ей причинял из-за ее вороватости: чуть зазеваешься — обязательно вскочит на стол…

А вечером пришел дядя Володя и сказал:

— Паша, ты любишь костры?

Конечно, я любил смотреть на огонь, и дым, сладко-терпкий от травы, которую бросаешь в костер, я тоже любил, а еще — картошку, запеченную в золе под головешками, переливающимися как бордовый бархат на сцене сельского клуба.

— И я, Паша, люблю смотреть на огонь. Давай разведем костер! — сказал дядя Володя. — Далеко не пойдем, вот тут, на полянке перед домом, и разведем…

Он вынул из кармана кулек с «Пилотом». Почему-то всегда приносил только эти конфеты, и ни разу — леденцы, которые я уважал больше других сластей. Зато Марина очень любила шоколадные конфеты.

Потом мы сидели у костра, слушали дяди Володины анекдоты, смеялись, пекли картошку и, обжигаясь ею, облупливали коричневую в черных подпалинах кожуру — она легко сжималась под пальцами, собиралась гармошкой и снималась, как оболочка с дорогой копченой колбасы. Вокруг нас густела темнота, и красные искорки, будто большие светляки, кружили над костром.

— Нормально вчера до дома добралась? — небрежно и как бы невзначай спросил дядя Володя Марину. — Хотел тебя проводить, но пока ходил в буфет за папиросами, гляжу: твой след уже давно простыл…

— Видишь: живая! — рассмеялась Марина. — Что со мной сделается?

Обычно она смеялась тихо, будто стеснялась, а тут — громко, по-русалочьи заливисто.

— Еще и роль немножко поучила, — продолжала она. — Помнишь, Сидор говорит: «Только Платона назвали, и вы как маков цвет вспыхнули.» А Луша отвечает: «Зачем выдумывать? Маков цвет. Я замужняя. Что мне во Платоне вашем. Нашли невидаль.»

— А заглядывалась, — сказал Володя.

— Мало ли что заглядывалась. У какой девки сердце не зазнобчиво? лукаво, не своим голосом откликнулась Марина.

— Пастернака сейчас ругают в газетах, — сказал Володя. — Наверное, нам не разрешат показывать «Слепую красавицу». Зря время теряем! Это твоя первая роль, и вот — напрасно. Жалко, что я тебя раньше в наш театр не привел…

— А что такого запретного в этой пьесе? — удивилась Марина. — Очень жизненная пьеса, должна зрителю понравиться…

— Да как понравится, если Пастернак там, наверху, многим не нравится. К тому же пьеса, говорят, и не печаталась нигде. Спросят, где взяли, а что режиссер ответит?

И тут Марина улыбнулась совсем как Одри Хэпберн. Это была такая улыбка, что вы и представить себе не можете, если никогда не видели фильм «Римские каникулы». Мы с папой ходили на него целых три раза. Ему очень нравилась Одри с огромными печальными глазами, трогательно торчащими ключицами и легкой, совершенно обезоруживающей улыбкой. Она была нежной и беззащитной, прекрасной как принцесса из туманного, полузабытого сна. И Марина тоже умела улыбаться так же трогательно. Но Володя почему-то совсем не обратил на это внимания, и они завели долгий, малопонятный мне разговор о каком-то поэте, его опале и таланте, нищете и трагедии, и о том, что когда-нибудь, лет через сто, а может, раньше, искусство станет свободнее.

Я слушал их и не понимал, о чем это они беседуют: какая такая им свобода нужна, чтобы читать стихи, танцевать или играть на сцене? Ну и представляйтесь, сколько хотите, лишь бы другим не мешали!

— Полуночничаете? — вдруг возник из темноты чей-то голос. Мы, как по команде, повернули в его сторону головы. Неясный силуэт мужчины почти сливался с покрывалом ночи, но вот он сделал шаг, другой и в отблесках затухающего костра проявилась серая маска лица, и чем ближе человек подходил к нам, тем оно четче становилось. Да это же Иван, наш сосед! И чего он так поздно бродит? Наверное, скучно ему без Поли, его жены: уехала на месяц в Брянск, в отпуск, а мужа оставила на хозяйстве — кормить собаку, кур, приглядывать за садом-огородом.

— Можно к вам подсесть? — спросил Иван.

— Мы уже насиделись, по домам собрались идти, — резко и зло сказал дядя Володя. — Нас бессонница не мучает. А ты опять с танцев идешь?

— Вышел во двор, гляжу: огонь горит, вот и подошел, — ответил Иван. Люблю костры!

Марина молчала и шуршала обертками от «Пилота».

— А чего это ты на танцы не пошел? — сердито буркнул дядя Володя. Может, боишься, что заложат тебя Полине?

— Никого я не боюсь. И ничего не боюсь, — раздельно, почти по слогам сказал Иван. Он был, кажется, немножечко выпивши. И насчет того, что просто так вышел во двор, наверное, врал. Мама как-то говорила отцу, что сосед по ночам шастает на амуры, и я, честно сказать, не понял, что это такое, но слово — амуры! — запомнил и, желая показаться умным мальчиком, невинно спросил:

— Дядь Вань, вы не амуры ищете?

Володя хмыкнул, а Марина рассердилась:

— Паша, ты хоть соображай, что говоришь! Чушь несешь. Неприлично разговаривать со взрослыми так…

Она встала и, ни с кем не попрощавшись, шагнула в темноту. Хлопнула калитка, радостно взлаял и затих наш Шарик, зажегся свет на веранде.

— У тебя с ней что? — спросил Ивана дядя Володя. — Говорят про вас всякое…

— А ты уши пошире развешивай, — посоветовал Иван. — Да помни: говорят, в Москве кур доят…

— И другое говорят: дыма без огня не бывает, — сухо сказал дядя Володя и, потрепав меня по плечу, посоветовал: — Шел бы ты, Паша, спать.

Что было потом, я не знаю, потому что только лег, так сразу и провалился в теплый сон — он охватил меня истомой июльской полуночи и медленно вознес к белоснежным облакам, и я плыл в мягких, ласковых потоках воздуха, и все вокруг сверкало и пело, и кружился волшебный калейдоскоп звезд, и Земля была такая маленькая, что этот голубой мячик можно было взять в руки…

Дядя Володя в ту ночь повздорил с Иваном, и они, видно, крепко подрались: и тот, и другой несколько дней ходили в темных очках. А папа почему-то совсем перестал бриться и, когда прижимался ко мне лицом, его щетина колола кожу.

— Петухи, — сказал папа. — Глупые петухи! Ещё не понимают, что не мужчина выбирает женщину, — это она выбирает, только вид делает, будто получилось так, как захотел он…

— О чем это ты, папа?

— Потом поймешь…

— А мама долго тебя выбирала?

— Не очень, — улыбнулся папа, и лицо его посветлело. — Мы сразу друг друга выбрали…

И я почему-то представил себе наш клуб, в котором расстелили привезенные из райкома ковровые дорожки и установили большую красную тумбу с гербом страны, которой уже нет. Возле нее неподвижно, как статуи, застыли мальчик и девочка — нарядные, в красных галстуках, и каждому, кто подходил к тумбе, они отдавали пионерский салют. В стороне стояла кабинка, занавешенная желтой шторой. Туда никто не заходил: голосующие брали белые листочки у комиссии и, даже не читая их, быстрее опускали в прорезь тумбы и бежали занимать очередь в буфет. У входа в него топтался мужчина, с красной повязкой. Он зорко следил, чтобы в буфет попадали только те, кто уже «выбрал». Может, взрослые выбирают так не только депутатов?

А Марина, наверное, выбрала меня. Потому что теперь, отправляясь в магазин за покупками или на репетиции драмкружка, или просто погулять, всегда говорила: «Айда со мной, Пашка!» И покупала мороженое, его тогда делали с изюмом, ванилином или клубничным вареньем — вкуснятина! И всякий раз Марина просила меня: «Ну, женишок, тайну хранить умеешь? Вон телефон-автомат, набери вот этот номер и попроси Ивана Алексеевича, ладно? А когда он ответит, дашь трубку мне…»

Голос мужчины казался мне подозрительно знакомым, но я почему-то не решался спросить у Марины, кто это. Тут была какая-то тайна, потому что Марина легким, но настойчивым движением руки выталкивала меня из будки и, маясь по ту сторону стеклянной двери, я только видел то смеющееся, то напряженное, то лукаво-капризное выражение ее лица…

Тайну я умел хранить и никому, даже маме, не рассказывал о телефонных играх. То, что дядя Володя стал приходить к нам реже, я как-то даже и не заметил. Марина часто уходила вечерами одна, возвращалась поздно, и мама не раз ей говорила: «Ой, смотри, добегаешься! Нарвешься на какого-нибудь охальника. Чего смеешься? Как бы реветь не пришлось!».

И однажды она действительно заплакала. Родителей дома не было. На раннем утреннем поезде, еще затемно, они уехали в город за покупками. Марина, наверное, думала, что я сплю и потому, не стесняясь, рыдала громко, протяжно, с долгами вздохами, и столько во всем этом было страдания, что у меня тоже навернулись слезы на глазах. Я не могу переносить боль — ни свою, ни чужую, и меня за это дразнили пацаны. Смотрю, допустим, кино, а там показывают, как бандиты мчатся на машине, не разбирая дороги, и люди бросаются от них врассыпную, а кто-то попадает под колеса и, как мячик, отскакивает от них. Весь зал ржет, а у меня в сердце какой-то спазм, будто его сжимает ледяная рука: представляю себя на месте этого несчастного человека, который остается калекой, — и вот уже предательски дрожат ресницы, наворачивается горько-мучительная слеза.

Я слышал, как к дому подъехала машина, посигналила. Надрываясь, закукарекал Бармалей, а Шарик, напротив, радостно взвизгивал от восторга. Марина перестала плакать, что-то тяжелое упало в ее комнате, скрипнула дверь и она вошла ко мне:

— Не спишь, женишок? Ах, миленький, дай я тебя обниму!

Она прижалась ко мне теплой щекой. Ее волосы чудесно пахли какой-то горьковатой травой, наверное, полынью, и вся она была такая красивая, добрая и, свежая, что я задохнулся от счастья и подумал: «Вырасту — обязательно на ней женюсь!»

В ту минуту в моем сознании мир с беспощадной ясностью разделился на мужчин и женщин, причем из всех женщин я выбрал только ее, Марину, а остальные меня как-то не интересовали.

— Я должна ехать, — сказала она. — Скажи папе и маме, что письмо для них лежит в моей комнате. И что бы про меня ни говорили, знай: я все делала так, как подсказывало сердце. Это, может, глупо, но женщина всегда слушает его, даже когда слушать его совсем не надо…

Из окна я видел, как дядя Иван помогает Марине складывать чемоданы. Заметив меня, он поднял руку и помахал мне. Хлопнула дверца газика, уркнул мотор и они уехали. Я знал, что Марина собиралась в отпуск, но ее отъезд напоминал скорее бегство. И я в этом убедился, когда заглянул в ее комнату: непривычно пустая, только на кровати лежали обрывки бумаги, смятые пакеты, валялся мусор на полу. А на столе горделиво стоял самовар с прислоненным к нему конвертом — письмо родителям.

Да, вот деталь, мне запавшая в память: дверь в комнату была закрыта, и входную дверь Марина тоже за собой захлопнула, и даже калитку на крючок закрыла, а ведь еще вчера убегала на работу — все нараспашку, никаких замков, и мама еще долго ворчала: «Совсем ошалела! Без всякой оглядки живет, ни о чем не думает. Подожди, приедет Полина, она быстро тебе мозги вправит. Ах, Володя, бедный, бедный…»

Ворчала мама — и на старуху становилась похожей. А дядя Володя прибежал злой-презлой, и глаза его, обычно мягкие и чуть уставшие, побелели.

— Где она? — закричал он. — Это правда: уехала? И с ним? Ты знал? Все знал! И молчал? Убью!

Он сграбастал меня, поднял и больно сжал ребра.

— Уехала! — закричал я и, предчувствуй неладное, заревел: — У дяди Ивана спросите, куда и зачем! Он ее увез на машине. А я ничего не знаю!

— Дурачок, — тихо сказал дядя Володя. — Они вместе уехали. Ты понял? А, гадский рот, меня за нос водила, как крокодил слоненка…

— Из сказки Киплинга, — вставил я, опять-таки желая показать свою ученость. Дядя Володя почему-то разозлился еще больше, заскочил в Маринину комнату и так хватанул самоваром об угол стола — только щепки полетели.

Потом отец пробовал починить самовар, но ничего у него не получилось. А дядя Володя больше к нам не приходил. И в драмкружке тоже перестал появляться. Зато в «Бабьих слезах» его видели частенько. Так называлась забегаловка, единственная на весь поселок, где мужики пили пиво, и не только пиво, но и кое-что покрепче.

Когда дядя Володя случайно натыкался на меня на улице, то будто и не замечал меня, будто и не видел никогда. Может, для него перестало существовать все, что связано с Мариной?

Правда, однажды он пришел к нам — красивый, подтянутый, черные усы делали его еще бледнее, — пришел, встал у калитки и, сколько его ни звал отец, зайти в дом не захотел.

Пришлось отцу надеть брюки (духота была страшная, и дома мы с ним ходили в одних плавках). Он вышел к дяде Володе, и тот почти сразу сунул ему в руки голубой конвертик, что-то быстро, невнятно сказал, и, круто развернувшись, почти побежал по деревянному тротуару, и подковки на его ботинках нервно и дробно стукали о доски. Он ни разу не оглянулся. Папа вошел в дом и сказал маме:

— Завтра уезжает. Переводят служить куда-то на Запад… Оставил письмо для квартирантки.

— Думает, что она вернется?

— На всякий случай. Мало ли что, говорит, вдруг у нее с Иваном ничего не получится. А он готов ждать, сколько ей будет угодно.

Письмо положили под клеенку на столе, и оно там за несколько лет пожелтело и приклеилось к столешнице, а Марина так и не объявилась. Зато поздней осенью, когда землю уже подмораживало, но еще вовсю синели шапки сентябринок, вдруг явился Иван.

Крепко виноватый перед тетей Полей, он вел себя странно тихо, ходил с робкой, виноватой улыбкой — она как бы затаилась в уголках его губ, и когда тетя Полина, которой почему-то нравилось громко кричать и ругаться во дворе, поносила его самыми последними словами, он брал ее на руки и, визжащую, брыкающуюся, уносил в дом.

— Ну что, брат Паша, забыла нас Марина? — спросил меня однажды Иван. Забыла! А ведь она у меня вот где осталась, — и крепко-крепко стиснул куртку в области сердца. — Бывало, спросит меня: «Вань, когда ты меня бросишь?» А я говорю: «Никогда!» Она и расхохочется: «Правильно. Потому что первой брошу я.» Так и вышло. Эх, брат Паша, ходи по земле, не отрывайся от нее и живи так, как получится, иначе — хана…

Он помолчал, задумчиво попыхтел сигареткой и совсем тихо сказал:

— А теперь будто пластинка во мне крутится, и музыка — чудная, одному мне слышная, а как о ней словами рассказать, не знаю. И такая тоска, брат, берет, что одно спасение — Полина. Жил с ней рядом, а ведь не видел…

Примерно так он со мной говорил, то ли хмельной, то ли уже больной через несколько дней с ним что-то нехорошее случилось: схватил нож, ударил тетю Полю, та сумела выбежать, заорала, и кое-как соседям удалось Ивана усмирить. Его отправили в нервную больницу, откуда выпустили не человека, а тень — худого, с темными кругами под глазами, будто замороженного: двигался осторожно, словно хрустальную вазу в гололедицу нес.

— Зря мы эту Марину в квартирантки брали, — сокрушалась мама. — Что о нас люди теперь подумают? Двух мужиков с ума свела, а ведь ни рожи, ни кожи, прости Господи!

— И не говори, — откликался отец, и его лицо как-то странно менялось: будто легкая тень от облака скользила по нему. — Ну их к черту, этих квартиранток, одни хлопоты с ними. Никого больше не возьмем, пусть комната пустой стоит: будем в ней яблоки на компот сушить…

Яблоки лежали на полу, на столе, на подоконнике. Самые крупные мама мыла и закатывала в банки. Те, что помельче, с полосатыми боками, шли на варенье. На компот сушили ароматные, полусладкие яблоки с желтой кожурой. Компот из них чуть кислил, и я его не любил.

* * *

Через много-много лет, когда женщина, которую я любил, ни с того ни с сего вдруг вышла замуж за моего лучшего друга, я взял отпуск и уехал в Тбилиси. И вот там, сидя в ресторанчике на Мтацминде — Святой, горе, я, кажется, увидел Марину, а может, и не ее, а очень похожую женщину.

Она равнодушно пригубливала бокал светлого виноградного вина и, наклонив голову, без всякого интереса слушала то, что ей говорил солидный господин в безупречно строгом костюме. Пока я разглядывал их и размышлял, подойти к ним или нет, появился длинный, худой грузин в клетчатой кепке и, как-то странно сгибаясь и кланяясь, сказал им несколько слов.

Господин встал и, небрежно бросив на стол несколько купюр, подал руку женщине.

Она, смеясь, выхватила из букета, перевитого золотыми и серебряными ленточками, желтую розу и, помахивая ею, оперлась на плечо спутника.

И пока они шли к машине, все, кто сидел на открытой веранде, не могли отвести от них глаз.

— Вах, веревки вьет из такого человека! — сказал сосед по столу. Говорят, каждый день ей привозят из оранжереи специальный букет. И чтобы обязательно в нем была желтая роза.

Я спросил, кто эта женщина, и сосед горячо сказал что-то по-грузински, а переводить не стал. Но по его глазам я и так понял: какая разница, кто она, если от нее кружится голова как от горного чистого воздуха.

А внизу, там, где фуникулер делал первую остановку, была похоронена Нина Чавчавадзе — восхитительная женщина, которую любил великий Грибоедов. От этого тоже кружилась голова, как и от запаха картошки, которую пекли на углях рядом с шашлыком…

МОЛЧАНИЕ

1

Он сказал:

— Я не хочу об этом говорить. Я хочу этим заниматься.

— Хорошо, — кивнула она. — Наши желания совпадают. Но мы ведь не глухонемые, иногда и словом перекинуться охота…

— Слова не могут доподлинно передать то, что человек чувствует, — он рассеянно улыбнулся. — Банально, но точно у классика: «Мысль изреченная есть ложь…»

— Тютчев! — обрадовалась она. — Ты любишь Тютчева? Я без ума от его стихов…

— Нет, я не люблю Тютчева, — он отвернулся к окну и сделал вид, что с интересом изучает серебристую «Ауди», припаркованную у кафе напротив.

Полчаса назад они лакомились там пломбиром с клубникой и запивали его холодной родниковой водой, в которой плавали апельсиновые и лимонные дольки — очень простой и вместе с тем изысканный напиток, придуманный местным барменом.

Они только-только разговорились, и ещё не знали друг друга, но по тому, как она опустила глаза, чтобы скрыть своё волнение, он понял, что понравился ей. А потом, рассмеявшись над какой-то его шуткой, она уронила на пол серый кошелек и, опередив его, сама подняла портмоне, при этом как бы невзначай коснулась его колена, и в этом мимолётном жесте было столько настойчивого, но тщательно скрываемого желания, что он решил: возможно, давно ищет именно её. Его привлекали дамы, глаза которых ангельски наивны, но темнеют от одного лишь прикосновения, и такие в них открываются бездны, что сладко и жутко сжимается сердце.

— Однажды мы с другом сидели в кафе «Руслан», пили свое любимое светлое пиво, и вдруг в зал вошла Женни, — сказал он, задержав её ладонь на своем колене, и она не сразу отняла её. — «Знакомься, это Евгения, — представил её мой друг. — Она борется со всяческими табу и помогает ощутить все радости жизни закомплексованным мужчинам…» Евгении больше нравилось, чтобы её звали Женни, а мне хотелось, чтобы меня звали Никак: я — Никто и зовут меня Никак, о чём я с готовностью сообщил этой девице. Не сказать, чтобы она была страхотуля, но и не красавица: круглое лицо, длинные волосы, вольно спадавшие на плечи, довольно заметные груди, а бедра — как у доисторических терракотовых фигурок: не то чтобы необъятные, но, скажем так, невольно бросающиеся в глаза…

— Не то, что у меня, — тихо улыбнулась она и, настойчиво стряхнув его ладонь со своей руки, вдруг спросила: А зачем ты мне всё это рассказываешь?

— Послушай дальше, — он поднял бокал с водой, сделал им круговое движение, и дольки цитрусовых закружились в медленном хороводе. — Женни села возле меня, и совершенно непринужденно сказала, что спала сегодня до часу дня, но так и не выспалась, потому что накануне вечером принимала одного своего приятеля, он у неё остался, но был не в настроении, а она — напротив, хотела любви и нежности. «Ты можешь ничего не делать, — сказала ему Женни. Я всё сама сделаю…» А он ответил, что, мол, в таком случае лучше подойдёт самотык…

— Что? — не поняла она.

— А, ты не знаешь? — он рассмеялся. — Когда ещё никаких фаллоимитаторов и в помине не было, бабы придумали такое приспособление…

— Ой, не надо дальше, — она смутилась и закусила верхнюю губу. — Всё ясно.

— Ну, в общем, Женнни поссорилась со своим приятелем окончательно, а когда он ушел, то стала читать Артура Миллера. Кажется, «Тропик Рака». И только под утро заснула.

— На работу Женни не ходит, надо полагать? — спросила она, с интересом наблюдая за игрой его пальцев. Он механически отстукивал ими незатейливую мелодию «Воздушной кукурузы» из репертуара оркестра Поля Мориа.

— У нее был выходной день, — уточнил он.

— Но зачем ты всё-таки вспомнил о ней?

— Женни говорила с моим другом о всяких пустяках, у них были какие-то общие знакомые, и вдруг она перестала трепаться и тяжело так вздохнула. Что такое? Она рассмеялась и сказала, что дошла до ручки: ей иногда хочется почувствовать себя дурочкой Ассоль, которая чёрте сколько лет ждала своего капитана Грея. И так, мол, всё надоело, и скучно, и никто не любит.

— Она уже взрослая девочка, и должна понимать, что у всех сказок есть конец, — улыбнулась она. — Ассоль, наверное, стала толстой тёткой, капитан Грей обрюзг, и они наплодили кучу детей, которых как-то надо кормить…

— Что ты там про конец сказала? — он усмехнулся. — Прошу прощения, но мы взрослые люди, и вот я что скажу: прежде, чем кончить, надо подумать. А если думать неохота, то лучше сразу «зачехлиться» в резину. Иначе действительно гарантирована куча детей…

— Ты пытаешься выглядеть пошлым или такой на самом деле?

— Не знаю, — он пожал плечами. — Думай, как хочешь. И не перебивай меня, пожалуйста.

— Ну-ну, — она нарочито подпёрла кулачками подбородок. — Слушаю вас, сэр. Итак, эту Женни — кстати, она феминистка? — никто не любит…

— Да, — он кивнул. — Вот так она и заявляет: «И скучно, мол, и грустно…» На что мой друг рассмеялся: «Ну, ты даешь! Помню, ещё совсем недавно ты утверждала, что можешь свести с ума любого мужчину…» Женни ответила в том смысле, что не всех, «голубых», например, не сможет, а остальных рано или поздно по-любому можно затащить в койку. Потому что они, мол, самцы, и никаких особых ухищрений не требуется, чтобы свести их с ума, самое трудное — удержать, когда они опомнятся…

— А я с Женни согласна, — заметила она. — Вам нельзя давать опомниться!

— Господи, — усмехнулся он. — Кажется, ещё Лев Толстой заметил, что мужчину сводит с ума не та женщина, которая держит его за…гм!.. в общем, понятно, за что, а та, которая держит его за душу.

— Надо же! — она повела плечами и рассмеялась. — А где она у вас находится, эта душа? Не в том ли месте, которым мужчина порой думает вместо головы?

— Не будем об этом, — он отпил из стакана и поморщился: вода успела нагреться, а он не любил теплую воду. — Послушай, что было дальше. Женни нечаянно опрокинула стакан с остатками апельсинового сока мне на брюки. Извинилась, конечно. И принялась вытирать его своим носовым платком, в какой-то момент она коснулась ширинки, её пальцы задержались на ней, и я почувствовал, что она пытается погладить меня там…

— Тебе показалось…

— Нет, не показалось, — он пристально поглядел ей прямо в глаза и покачал головой. — Ты можешь мне не верить, но Женни легонько сжала то, что нащупала, при этом она продолжала о чем-то непринужденно болтать с моим другом. Он, разумеется, не видел, что она делает со мной.

— Супер! — восхитилась она. — Женни — просто супер! Она решила показать тебе, где у мужчин находится душа…

— Может быть, — он рассеянно улыбнулся и пристально поглядел на неё странно посветлевшими глазами. — Но у меня сработал основной инстинкт, и Женни убедилась, что имеет дело отнюдь не с мизинчиком…

— О! Неужели?

— За столиком напротив сидел молодой офицер, — продолжал он, будто и не заметил язвительной реплики. — И он обратил внимание на активные исследования рельефных особенностей моих брюк. Наши взгляды встретились, и он восторженно подмигнул мне: дескать, повезло тебе, молодой человек…

— Ага! Молодой человек средних лет…

— А мне вдруг стали противны её прикосновения. Не знаю, почему. Ведь, сказать по правде, я думаю о любви каждые пять минут и готов к ней…

— К сексу ты готов всегда. Любовь — это из другой оперы!

— Этот офицер, лейтенантик желторотый, в новенькой отутюженной форме, следил за движениями руки Женни с таким вожделением, будто она не меня, а его ласкала. И в его глазах я прочитал то, о чем сам мечтал…

— И что же ты прочитал в его глазах?

— Я всегда хотел встретить женщину, которая сразу бы захотела меня, и ей ничего не надо было бы объяснять, и уговаривать не надо. Встретились, понравились друг другу… К чему дальнейшие церемонии, все эти ахи, вздохи, чтение стихов и прочая мутотень? Всё очень просто: любовь — это проникновение одного в другого, слияние, сладострастие… Любовь — это всё сразу! Об этом я мечтал. Наверное, того же самого хочет любой здоровый мужчина.

— Ну да! Мужчина — это, прежде всего, самец. Но даже у зверей существуют какие-то брачные ритуалы…

— Не надо об этом, — он поморщился. — Все эти табу, вбитые в наши головы, заставляют забыть о простоте и естественности. В какой-то момент я подумал о том, что только безнравственная женщина может вести себя так, как Женни. Она меня первый раз видела, и вот так сразу, — он покачал головой, хмыкнул и, пытливо заглянув ей прямо в зрачки, спросил: Как ты думаешь, что я сделал?

— Ничего, — она опустила глаза. — Ты ничего не сделал.

— Нет, почему же? — весело возмутился он. — Я взял её руку и положил на стол, и придавил своим локтем, чтобы она перестала меня смущать. Вот что я сделал! Потому что мне стало противно… Нет, впрочем, не противно, а…

— А, знаю! Это нечто из области мужского шовинизма. Женщина не должна первой переступать некоторые ограничения. Это вы первыми можете лапнуть нас за грудь, или погладить по заднице, или вообще под юбку залезть. Женщина ведомая, ей не разрешается инициатива в таких деликатных вещах, иначе она рискует заработать клеймо распутницы…

— Ну, примерно так, — он растерянно вздохнул. — И, тем не менее, я продолжаю мечтать о такой женщине, с которой встретился взглядом — и всё, она твоя, до самого последнего миллиметра кожи!

— И вы оба бросаетесь в омут страсти с головой? — она зачем-то поправила свою безукоризненную прическу и, быстро глянув на него, опустила глаза. — Извини. Я, кажется, сморозила пошлость какую-то.

— А разве ты не о том же самом иногда мечтаешь?

— Ну и что же из того? Думать не вредно, вредно не думать…

— А я в такие минуты не хочу думать. И говорить не хочу. Я люблю тишину, нежность, безоглядную страсть и минимум разговоров…

— Ты предлагаешь мне помолчать с тобой на пару?

— Да, прямо сейчас! — он резко встал. — Тут неподалеку есть гостиница, в ней почасовая оплата… Пойдем?

— Ты со всеми так? — она растерянно моргнула и смешно наморщила нос. Мы даже незнакомы толком. Разве что письма…

— Я тебе написал девятнадцать писем, и неужели ты не поняла из них, что я бываю ужасно гадким, но и хорошим тоже бываю. Я — разный, как и ты, впрочем. И с кем попало — поверь мне! — не стану заниматься любовью.

— Заниматься любовью, — протянула она. — Звучит все равно как заниматься спортивной ходьбой. Или химией…

— А любовь — это и есть химия тела. Иногда она — игра ума или воображения…

— А иногда любовь — это просто любовь!

— Мы много говорим, — он отвернулся к окну и досадливо поморщился.

Ему надоел вымученный диалог. И вообще, он не привык много говорить. Да и с кем ему было беседовать? На службе он сидел в кабинете один, возвращался домой — там уставшая, замотанная жена: день-деньской она носилась по всему городу с сумкой, полной флакончиков средства от похудания. Сотни раз ей приходилось изображать приветливую улыбку, демонстрировать прекрасное и ровное настроение, излучать оптимизм и убеждать толстушек попробовать эти серые таблетки — лучшее средство против ожирения. «Полтора месяца назад я тоже не отличалась стройностью, — говорила она тихо, заговорщицки озираясь по сторонам. — Ну, вы, конечно, не верите. А вот взгляните на фотографию: я и есть эта полная дама…»

Она уставала от беготни по городу, всех этих уговоров-разговоров, и уставала от дам постбальзаковского возраста, желающих вернуть очарованье юности, и от молодых, но ранних толстушек тоже уставала: некоторые из них испробовали все, что только можно, и сами были ходячими справочниками по средствам, снижающим вес — попробуй поговори с такими, убеди их испытать еще одну, самую новейшую биологически активную добавку.

Жена приползала домой серая, выжатая, сердитая, наскоро перекусывала и, сославшись на головную боль, укладывалась на диван перед телевизором. Вскоре она благополучно засыпала. Ну, разве поговоришь с ней нормально?

Так что ему оставался один-единственный собеседник — Кавалер Белой Подвязки. Так он в шутку звал серого кота, левая лапа которого была как бы перемотана бинтом.

Кавалер Белой Подвязки понимал несколько слов. Допустим, очень активно реагировал на слова «кити кэт»: стоило произнести название этого корма, как он опрометью бросался к своей плошке. Но беседовать с ним только о еде было скучно.

— Мы много говорим, — повторил он и, повернувшись к ней, нетерпеливо обхватил её ладонь своею.

— Хорошо, — она, смутившись, опустила голову. — Я согласна. Рано или поздно это у нас всё равно случилось бы. Пусть будет так, как будет…

2

Администраторша гостиницы, отсчитав сдачу, подвинула темный брелок, на котором был выдавлен номер комнаты — то ли 61, то ли 67.

— При необходимости вы можете продлить время пребывания у нас, сказала она. — Если ключ не будет изнутри проворачиваться в замочной скважине, то на двери есть исправная защелка. Горничная может принести вам легкий ужин, вино, пиво. Будете заказывать?

— Нет, мы возьмем бутылку воды, вот эту, — он указал на «Бон-Акву», стоявшую на витрине за спиной администраторши, — и еще пачку легких сигарет «Винстон», и два марокканских апельсина…

Администраторша подвинула к себе его сдачу, отсчитала нужное количество рублей и вдруг рассмеялась:

— Тут как раз еще на пачку презервативов у вас осталось — хороших, французских, шесть штук в упаковке. Надо?

— Зачем нам презервативы? — он пожал плечами. — Мы решили уединиться, чтобы почитать друг другу стихи…

— Приятного вам отдыха, — сказала администраторша, заученно улыбнувшись. — Не забудьте ваш пакет, и не перепутайте номер комнаты шестьдесят семь…

Она почти сразу потеряла к ним интерес, чего никак нельзя было сказать об охраннике, сидевшим у лестницы: он, не отрываясь, глядел на женщину, поднимавшуюся вслед за низкорослым, чуть полноватым господином. Он будто на веревочке её вел. Невидимая постороннему глазу, эта веревочка была тонкой, как обычная нитка для шитья, и женщина при желании могла бы её оборвать, но почему-то этого не делала. Охранник понял, что дама стесняется и своего положения, и этого заведения, и всего того, что непременно произойдет в номере.

Но ничего особенного в номере не случилось.

— Жарко, — сказал он и снял пиджак. — Хочешь пить?

— Нет, — она села на кровать. — Включи кондиционер. Здесь душно…

Кондиционер затарахтел и принялся выдавливать из себя вязкую ленту теплого липкого воздуха.

— Извини, я приму душ, — она встала. — Невыносимо душно. Чувствую себя в одежде как улитка в раковине…

Он из вежливости кивнул и, ни слова не говоря, снял с себя рубашку.

— Ты со всеми так себя ведешь? — она неловко улыбнулась, ощупав глазами его торс. — Сразу раздеваешься и в койку?

— Я не хочу об этом говорить, — сказал он. — Я хочу этим заниматься. А рубашку снял, потому что душно…

— Но мы ведь не глухонемые, — она помахала ладонью как веером. — Уф, какая духота! Иногда и поговорить хочется…

— Слова не могут точно передать то, что человек чувствует, — он рассеянно улыбнулся. — Банально, но точно у классика: «Мысль изреченная есть ложь…» Наверное, я покажусь тебе занудой, но ученые выяснили: только семь процентов чувственной информации передаётся словами, тридцать восемь интонацией, а пятьдесят пять процентов «считывается» прямо с лица.

Каких-то полчаса назад ему казалось, что ничего больше объяснять ей не придется. Но, видимо, и она не была исключением из правила: все женщины любят ушами. Не смотря ни на что, ей всё равно хотелось слышать эти глупые, лживые, лицемерные, неискренние, невозможно выдуманные слова, комплименты, восклицанья, нежное воркованье, бессовестное вранье. И ради чего? Чтобы он смог заполнить пустоту меж её ног, не заботясь о заполнении — гм! гм! сосуда её души.

Когда она вышла из ванной, завернутая в полотенце, он уже лежал на кровати. Она, видимо, поняла, что ему хочется не только меньше слов, но и минимум одежды. Под полотенцем, во всяком случае, ничего не было.

— Ты не хочешь сполоснуться?

— Обязательно, — он поднялся и, не стесняясь своей наготы, вошел в ванную, наскоро обмылся и, небрежно обтеревшись грубым вафельным полотенцем, вернулся в комнату.

Она неподвижно стояла у окна, и он, не спеша, подошёл сзади, обнял её, с наслаждением проводя руками по её гладкой, теплой груди. Она вынырнула из его объятий и, чуть отодвинувшись, с интересом посмотрела на него:

— Ты всегда так быстро готов?

Готов к труду и обороне, — он усмехнулся. — Давай помолчим. Договорились же!

— Ну, если мой рот будет занят, молчать придётся поневоле, — её правая рука скользнула чуть ниже его затылка, а правая коснулась пупка, после чего трепетно прогулялась по животу вниз и обхватила его член.

— Не понимаю, почему в Камасутре его называют яшмовым черенком, игриво шепнула она. — Это, скорее, ломик для взламывания сейфов…

— Ага, прямо фомка! — он рассмеялся и закрыл ей губы поцелуем.

Она любила мятные леденцы «Минтон», и, может быть, ещё и поэтому её ответный поцелуй был горячим и свежим. Ему нравился этот аромат мяты, эвкалипта и чистого снега, и он подумал, что такое сочетание с её тёплым языком наверняка доставит особое удовольствие.

Ни слова не говоря, он настойчиво двинул её голову вниз, и она, больше не смущаясь, опустилась на колени и обхватила его ягодицы руками. Но он вдруг подался назад, и яшмовый черенок выскользнул из её губ. Она потянулась к нему, но мужчина увернулся и, улыбаясь, направил свой ломик в сторону, а когда она снова попыталась поймать его, он взял член в руку и стал мягко постукивать им по щекам, носу, лбу.

— Ну и ладно, — нарочито недовольно фыркнула она. — Мне и этого хватит…

Она прикоснулась губами к его мошонке и стала поочередно ласкать его яички языком. Он застонал и, перегнув её почти пополам, соорудил из её тела одну из своих любимых позиций, и она, наклонив голову, могла видеть — и, конечно же, видела, — как он вошел в нее, и, сотрясаемая его постепенно нарастающим мощным ритмом, вскоре сама энергично задвигалась и обрушилась на пол, издав подавленный стон. Он перевернул её на спину, грубо закинул ноги на плечи и вторгся в её лоно как одержимый всеми дьяволами, и этому, казалось, не будет конца.

Он перебрал все мыслимые и немыслимые позиции, они катались по полу, ползали по кровати, сидели на стуле, чуть не обрушили подоконник, барахтались в ванной, захлебывались жидкостью, источаемой из их тел, задыхались от грубости и нежности, и когда в полном изнеможении отпрянули друг от друга, то их глаза поблескивали как тлеющие угли, а от кожи поднимался легкий пар. За все это время они не произнесли ни одного слова.

3

В её взгляде сквозила застенчивая признательность. Она прикоснулась к его твердым, устало-равнодушным губам, и в этом медленном поцелуе было то, что никакие слова не выразили бы.

— Возьми его, — попросил он, не открывая глаз. — Пожалуйста!

— Мне говорить запрещаешь, а сам…

Он молча взял её за голову и мягко, но настойчиво двинул её вниз, к своим широко раскинутым ногам.

— Он стал ещё больше, — шепнула она. — И как я все это вынесу?

— Глаза боятся, а рот делает, — сказал он. И тут же пожалел, что опошлил ситуацию. Но она, казалось, не обратила внимания на это, скользнув меж его ног и положив ладони на его пупок.

Он зажмурился, приготовившись к новым ощущениям, но неожиданно прямо над его головой пронзительно заверещала сирена.

— Что это? — испугалась она. — Неужели всё кончилось, не успев начаться? Да? Да!

Он видел, как её ладонь испарилась с его живота, и вся она, такая ласковая, милая и теплая, истончилась, став бесплотной и прозрачной, как привидение. Да и с ним самим произошло нечто странное: в мгновенье ока он, как кусок пластилина, умялся, скатался в шарик, съежился, сжался и превратился в точку.

Точка ярко мерцала во тьме секунду-другую, потом стала медленно сереть, пока совсем не поблекла и не погасла…

4

— Чёрт! Опять свет отключили, — с досады он хлопнул мышкой по коврику. — Чтоб им пусто было, этим энергетикам…

В открытую форточку вливался тяжелый, густой воздух, сдобренный запахами полыни, смородины и созревающих груш. Вентилятор, который Виктор приспособил над столом так, чтобы он дул прямо в лицо, перестал натужно гудеть, и хотя толку от его стараний было мало, но он хоть как-то освежал разгоряченное лицо. А теперь, когда электричество отключили, духота стала невыносимой.

Виктор не стал искать свечу. Зачем? Время позднее, третий час ночи пошел. Все равно надо ложиться спать.

Он вышел на балкон, чтобы выкурить последнюю сигарету. В коммерческом киоске, который стоял напротив, продавщица зажгла две свечи. Они, как магнит, притягивали со всей округи комаров и ночных бабочек. Серое трепещущее облачко колыхалось, распадалось, сбивалось в тугой темный комок и снова расслаивалось.

Наблюдая за этим бесконечным танцем, Виктор, усмехнувшись, подумал о том, что каждое из этих насекомых одиноко, и они, так же, как и люди, стараются прицепиться друг к другу, лишь бы не остаться наедине с кромешной мглой, и так же, как люди, не отличают искусственного огня от света яростного светила. Но им на это наплевать…

«Да, наплевать на это, — подумал Виктор. — Секс — это самый древний и самый простой способ самопознания. Бабочка трахается, потому что существует. А человек занимается тем же самым, чтобы доказать: я люблю — значит, существую. Но чем же они, в таком случае, отличаются друг от друга? Пихая часть своего тела в тело другого человека, испытываешь наслаждение, но всегда ли это любовь? Господи, да в отличие от той же бабочки, это еще и не акт творения: презервативы, контрацептивы или обычный кусочек кислого лимона не дают возникнуть новой жизни. Но, может быть, что-то очень важное появляется в нас самих? Два человека — это два сообщающихся сосуда, и вольно-невольно перетекают друг в друга, даже если находятся один от другого за сотни километров…»

Та женщина, которая только что молча отдавалась ему в какой-то занюханной гостинице, жила в Иркутске. Она никогда не бывала в Хабаровске, так же, как и он, — видел её родной город лишь на открытках да на карте. Их свел Интернет.

Как-то Виктор зашел на один из сайтов знакомств, из любопытства стал читать объявления женщин, и вдруг наткнулся на такое: «У меня в жизни было много чего, но не было самого необычного — любви. Кто может убедить меня в том, что она существует?»

Он ответил. Написал что-то очень сумбурное о том чувстве, что движет солнце и светила, и о том, что расстояние — не преграда, потому что самые великие события на самом деле происходят в голове: любовь — это не только химические реакции организма, и не только игра гормонов, это еще и мистерия, разыгрываемая мозгом.

Она откликнулась. Электронная почта мгновенно доставляла их письма друг другу, и неожиданно возникло ощущение, что они находятся рядом, и не беда, что не видят один другого, потому как самое главное случилось: их души обнялись, срослись, объединились. А может быть, и не души, а сознание.

Это было довольно странное чувство, не похожее ни на что из того, что Виктор до этого испытывал. Он теперь знал, что та женщина из Иркутска, назвавшаяся Виолеттой, всегда поймет смутность его настроений, поддержит его, ободрит, расскажет что-нибудь очень веселое или, напротив, погрустит вместе с ним.

Наконец, он предложил Виолетте встретиться в одном виртуальном кафе. Это была одна из тех «болтанок», где путешествующие во Всемирной Сети запросто знакомились друг с другом, заигрывали, флиртовали, обсуждали какие-то свои проблемы, болтали о том — о сём. И тут можно было поговорить тет-а-тет, используя приват-систему: диалог двоих был виден на экране монитора только им — говори о чем хочешь, не стесняясь ни проявлений чувств, ни крепких выражений, ни вдруг нахлынувшей нежности, в общем, они были одни, и были вольны делать все, что только взбредёт в голову.

И той гостиницы, куда он привел эту женщину, тоже на самом деле не было. Он её выдумал, и она азартно поддержала и эту, и другие его фантазии. Еще никогда и ни с кем ему не было так хорошо. Они обходились без всех этих смешных, нелепых нежностей, им хватало несколько десятков слов, потому что главным был язык тела, поэзия движений и жестов, энергия страсти и что-то такое, чему трудно подобрать определение. Но это было явно не нечто романтически возвышенное, а, скорее, низменное, грубое и очень простое — как иголка и нитка, как болт и гайка, как ветка хризантемы в вазе, как пестик и ступка…

— Вот именно: пестик и ступка, — усмехнулся Виктор. — Кажется, в древнекитайских любовных трактатах мужской член именовался пестиком, а вагина — ступкой, — он с досадой бросил окурок вниз. — У нас все получилось отлично, а я, дурень, даже не успел спросить её настоящее имя. Виолетта это, скорее всего, ник. А как её зовут на самом деле? Может быть, Тамара? Или Елена? Хорошо бы, Елена… Алена, Аленушка, Аленка…

Впрочем, и Виолетта знала только его ник — Граф Грей. Он не выдумывал его специально. Ему всегда нравился чай с бергамотом, который известные фирмы продавали под названием «Граф Грей». Считалось, что некогда именно этот аристократ привез в Европу новый сорт чая, покоривший все королевские дворы. Говорят, что граф был хорош собой, любил пускаться во всякие авантюры, совершал головокружительные, полные опасностей путешествия по Востоку, а соблазненные им женщины толпами двигались по его стопам… Эх, какие ж были мужики в то время! Обычную похоть умели прикрывать любовными ритуалами, романтикой, загадочными масками. Не то, что нынче: «Наше дело не рожать! Сунул, вынул и бежать!»

Вспомнив эту пошлую поговорку, Виктор снова усмехнулся и хотел закурить еще одну сигарету, как вдруг его сонным голосом окликнула жена:

— Ты что спать не идешь? Поздно уже! Завтра на работу…

— Уже иду, — отозвался он.

Наскоро почистив зубы и сполоснувшись, он юркнул под одеяло и прижался к теплому телу жены.

— Спи, — сказала она и повернулась к нему спиной. — Я устала сегодня.

Он молча обнял её и, тиская, поцеловал в шею. Жена вздохнула и, не поворачиваясь, спросила:

— Почему ты никогда ничего мне не говоришь? Ну, хотя бы ради приличия…

— Я не хочу об этом говорить, — он повторил то, что говорил Виолетте. Я хочу этим заниматься…

— Но мы ведь не глухонемые, — сказала жена. — Иногда и поговорить хочется…

Диалог повторился почти в том виде, как это было полчаса назад с совсем другой женщиной, пусть и виртуальной.

А утром Виктор, как обычно, проснулся в положенное время, с полузакрытыми глазами побрился и помылся, на кухне он привычно убрал со стола тарелку и чашку, оставленные женой: она никогда не удосуживалась поставить их в мойку, зато успевала выкурить сигарету. Бычок, смытый в пепельнице, напоминал о её вредной утренней привычке.

Его взбодрила обычная чашка черного кофе без сахара, и он, как всегда, вышел из дома на три минуты позже, чем хотел. И, значит, надо было ускорить шаг, чтобы успеть на автобус. Следующий рейс был через десять минут, можно бы и его подождать, но Виктор педантично поддерживал репутацию сотрудника, никогда не опаздывающего на службу.

Запыхавшись, он успел-таки вскочить на подножку автобуса и, конечно же, натолкнулся на эту женщину в кремовом свитерке. Они почти каждое утро сталкивались с ней на этой подножке. И кондукторша зычно крикнула им:

— Граждане вечно опаздывающие, двери закрываются! Пройдите в салон…

Женщина в кремовом свитерке улыбнулась, что-то хотела сказать Виктору, но раздумала. Он тоже улыбнулся, и тоже ничего не сказал. Но в который раз подумал, что надо же, столько раз повторялась эта ежеутренняя ситуация, что уже вроде как и знакомыми стали, но почему-то даже не здоровались и, тем более, не говорили друг с другом.

Весь день он был загружен делами, и, как обычно, мало разговаривал с коллегами, и сигареты у него кончились ни раньше — ни позже, а именно за полчаса до окончания работы, и Павел Иванович из соседнего кабинета, конечно же, выручил его, привычно напомнив: «Ты у меня „настрелял“ уже почти пачку. Долг платежом красен!»

Вернувшись домой, он включил компьютер и обнаружил, что из-за вчерашнего отключения электроэнергии часть данных исчезла из папок. Он попытался их восстановить, но все попытки были тщетными. В его электронной записной книжке не оказалось многих адресов, в том числе и «мыла» Виолетты. На память он его не помнил.

Несколько дней он ждал от Виолетты хоть какого-нибудь сообщения, но так и не дождался. И тогда Виктор отправил на одну из виртуальных досок объявлений послание:

«Много раз слышал о том, что есть любовь, но никогда её не видел. Кто может разубедить меня в том, что она не призрак? Граф Грей».

МОРСКАЯ РАКОВИНА

— Спасибо этому дому, пойдём к другому! — сказала Лариса, решительно встала с дивана и, увлекая свою подругу Таню Зудинову, направилась к двери. И получилось так, что из гостей оставался только я один.

— А ты сиди, сиди, чего соскочил? — пропыхтела Лариса, натягивая сапоги. — Поможешь Зое Ивановне убрать посуду. Ну и мужики пошли! Попьют, поедят и — до свиданья! Ничего, не переломишься, подсобишь ей тут…

* * *

Она бухтела у дверей, подталкивала нерасторопную Танюшку, шуршала полиэтиленовым пакетом, куда Зоя Ивановна coвала кусок праздничного торта, а Лариса отпихивала её, не соглашаясь взять угощение с собой, но, в конце концов, дело у них уладилось, да и нерасторопная Таня за это время успела натянуть на себя все свои кофты, обмоталась шарфом, застегнула полушубок и завязалась платком.

У Тани ангина, ей нужно в постель, под теплое одеяло с грелкой. А Ларисе, хоть завтра и суббота, вставать рано — первый урок начинается, как обычно, в восемь часов. Хочешь, не хочешь, а идти надо, это вам, Зоя Ивановна и Сергей Леонидович, можно сидеть хоть до утра — молодые, здоровые, выспитесь завтра, да и занятие у вас есть: посуды вон сколько, ох, и наготовила же ты, Зоечка, как на свадьбу, кулинарка ты наша!

А когда они ушли, Зоя Ивановна спросила:

— Хочешь кофе?

Я вообще-то пить ничего не хотел, и даже, напротив, переполненный вином и брусничным соком, давно не прочь был посетить, заведение, именуемое в нашем поселке «скворечником». Канализации и очистных сооружений на камчатском Севере нет, и здесь в морозы и дожди, зной и туманы, коли приспичит, не пойдёшь, а даже и побежишь в деревянное строение, напоминающее круглыми дырками вверху двери — для вентиляция, что ли? — всем известные скворечники. Но сказать Зое, что извини, мол, я сейчас схожу, отолью и вернусь, из-за дурацкой своей стеснительности я не мог. И от кофе тоже нельзя отказываться: начнутся уговоры, обиды понарошку, в конце концов, придётся согласиться, но это значит: будешь терпеть ещё дольше. О, Боже, что за пытка! Как бы не пролиться…

— Серёжа, пока я варю кофе, ты не мог бы вынести ведро с мусором? предложила Зоя. — Столько отходов, ужас!

Нy, конечно жe, могу, о чём речь! Надо ли объяснять, что обратно я вернулся совершенно счастливый. В тепле и уюте замечательно пахло ванильным печеньем, настоящим кофе мокко и чем-то ещё, неуловимо тонким, дразнящим и весёлым. И мы снова сели, и Зоя капнула в мою чашку коньяка, и сказала, что кофе без него — всё равно, что поцелуй без любви. А я тогда ещё почти ничего и не знал про это, но все же засмеялся, потому что мне было хорошо и славно, и потому ещё, что эта белокурая женщина с голубыми, просто ослепительными глазами давно мне нравилась.

Как банально, как смешно, как пошло — «давно нравилась», и это притом, что я знал: она замужем. Её супруга я пока не видел: год назад она приехала к нам по распределению — работала в поликлинике врачом, а муж, студент последнего курса, доучивался в Хабаровске. Зоя была местной — тут родилась, училась, в школе была активисткой, и старожилы по привычке называли её девичьей фамилией: «Лямцина рецепт выписала… Лямцина вылечила от головы…» И даже: «Не верю, что Лямцина без мужика живет! Такая баба — и одна? Не-е-ет, есть у неё кто-то!»

Может быть, и есть. С одного из вечеров в Доме культуры, я заметил, Зою увёл Юрка Астахов, симпатичный, но уже начинающий полнеть парень. Ну, ушли и ушли, мало ли, может, просто проводил её до дома? Не воспринимал я Юрку как героя любовного романа. Какой из него воздыхатель, если в своём районном комитете по делам молодёжи работает, считай, круглосуточно, и послушаешь его, так ничего, кроме общих лозунгов, он и сказать-то не может. И этот животик под пиджаком! Будто арбуз спрятал. Нет, не верил я, не мог поверить, что Зоя Ивановна с ним… Тьфу, чёрт! Вообразил сейчас сцену в постели и, дурак, понял: животик сексу не помеха… Фу-у, ну и циник я! Хотя по-житейски это так ясно, так понятно: не о любви ведь речь, а, скажем так, о здоровье — мужчине нужна женщина, женщине нужен мужчина. Никто никому ничего не обещал, и про любовь, наверное, не говорил; и потом, это очевидно: одинокая молодая женщина, тоскливые вечера, поговорить не с кем, серость будней, холод ночей… И всё-таки нет, нет, не верил я!

Вот и про нас с ней чего только не говорили. А началось с того, что я попал в больницу с пневмонией. И однажды в палату зашла Зоя Ивановна дежурный врач. Мы были шапочно знакомы: в небольшом райцентре все друг друга знают. Она села возле меня, взяла кисть руки, чтобы сосчитать пульс, и тут её взгляд упал на книгу, которую я читал.

— Гессе! «Степной волк»! — воскликнула она. — Боже, где вы достали? Я всю библиотеку перевернула, у всех знакомых спрашивала…

— С материка привез, — сказал я. — Пожалуйста, можете взять. Я просто перечитываю его…

Гессе нас и свёл. В этом невзрачном, холодном поселке он возвращал мне воздух, жизнь, буйство красок, зажигал огонек фантазии в груди и заставлял верить в маленькие радости, из которых и состоит этот большой, нелепый, вонючий и всё-таки прекрасный мир. Вот и Зоя, ах, простите, Зоя Ивановна, тоже знает о писателе Германе Гессе, которого не читают за чашкой чая, зажёвывая бутербродом, — это не детективчик какой-нибудь, это такое чтение, которое требует тишины, покоя, углубления в себя. Никто из моих знакомых не мог прочесть до конца «Игру в бисер» или «Степного волка». А эта женщина, оказывается, мечтала о томике Гессе. Значит, неверно утверждение, что во всех красивеньких головках — звенящая пустота?

Зоя заходила теперь в палату просто так, на пять минут — поговорить, обменяться, журналами, справиться о самочувствии. Наверное, она неправильно делала, что садилась прямо на постель, не знаю. Нo когда я выписался из больницы, мой друг спросил:

— Это правда, что Зоя тобой заинтересовалась?

— С чего ты взял?

— Да так, говорят…

Больше ни о чем он меня не расспрашивал. Мы ведь были с ним откровенны. Я знал про него всё, самое-самое тайное, чего ужасно стесняются и о чём, наверное, даже отцу не скажут, тем более — просто приятелю.

И вот я сижу у Зои Ивановны, и пью кофе, и говорю ей всякие любезности, и рассказываю анекдоты, и — о, ужас! — читаю свои любимые стихи:

— О, незабвенный миг! То было только раз:

Ты на руку мою своей рукой учтивой

Вдруг так доверчиво, так нежно оперлась,

Надолго озарив мой сумрак сиротливый…

И вдруг Зоя подхватила:

— Вдруг близость странная меж нами расцвела,

Как призрачный цветок, что вырос в бледном свете…

— О! — удивился я. — Ты же училась в медицинском университете. Там филологию вроде бы не преподают…

— Один человек открыл мне Бодлера, — засмеялась она. — Хороших поэтов изучают не только филфаках…

Нa наш разговор вышла из своей комнаты Анна Павловна, мать Зои. Покинув торжество часа два назад, она, верно, заснула, и теперь, прищурившись на свет, с удивлением оглядывала комнату: а где же остальные? Зоя сообщила, что ушли, уже поздно и, откинув с окна занавеску, вдруг воскликнула:

— Ой, какая луна! И снежок серебрится. Так красиво! Мам, мы, пожалуй, немножко подышим свежим воздухом, а? А тут пока проветрится. Накурили девки, ужас!

— Идите, — сказала Анна Павловна, — только ключ возьми. А то я звонка не слышу. Пищит, как комар.

И мы гуляли по заснеженному селу, волшебно освещённому янтарной луной, и смеялись, и в снежки играли, и, поскользнувшись, падали нечаянно в сугробы (но это «нечаянно» что-то слишком часто повторялось!), и барахтались в них как малые дети.

— Я замёрзла, — вдруг сказала Зоя. — Хочу погреться.

— Так пошли обратно…

— Ко мне? А не лучше ли к тебе? И дом твой вот он, рядом…

В комнате, которую мне выделили как квартиру для молодого специалиста, было не убрано, и я покраснел, представив разбросанные одеяла-подушки и, главное, рубашку, которую сушил на роскошной люстре, оставшейся от прежнего хозяина. К тому же, кажется, и со стола не убрал — крошки, сковородка с недоеденной яичницей, банка тушенки, из которой торчит ложка, измазанная жиром, брр!

— Да не стесняйся ты! — угадала ход моих мыслей Зоя. — Помогу прибраться. Знаю я эти холостяцкие углы…

Рубашку с люстры я снял, и быстро заварил чай, и мы его пили с шоколадными конфетами, которые мне выдали на работе как подарок к Новому году. Но Зоя никак не согревалась, и я взял её ладони, и растирал их, дышал на кончики пальцев, такие тонкие и ужасно милые, что захотелось их поцеловать. Что я и сделал, пугаясь вдруг навалившей на меня глухой, какой-то нутряной истомы, и в тот же миг понял: всё, перейдена черта, за которой — другие отношения, иной отсчёт времени и ход событий.

Эти мысли лихорадочно прокручивались в мозгу, который вдруг включил сигнал «стоп!» — Зоя была для меня запретной женщиной: у нее муж, она чужая жена… И далёкий супруг, и строгая профессия врача, и мать, оставшаяся дома, — всё создавало табу, я не должен был ничего такого делать. Но остановиться уже не мог, и чашка, неловко задетая локтем, упала на пол, звонко разбилась, и чёрт с ней!

Я старался быть горячее, чем на самом деле, — Зоя отвечала мне, и я просто не имел права быть пассивнее. Но эта внезапность ее чувств вызвала во мне смятение, и всё из-за этих моих дурацких, старомодных убеждений: я считал, что любовь вызревает долго, и без ухаживаний, свиданий, букетов, молчаливого обожания, бессонных переживаний никак не обойтись. А тут сразу шквал, ураган, электрический разряд, удар в сердце! Я не был готов к этому; и потому, когда свет уже был погашен, а одежда в лихорадке разбросана и тело прильнуло к телу, от перенапряжение что-то во мне отключилось.

Этот непредсказуемый мой «мальчик», каких-то полчаса назад взвившийся стрелой от одного только Зоиного предложения пойти ко мне, решил, видно, отдохнуть. Как будто вовсе и не он, подлый, мешал мне идти, и я смущался, и мысленно заклинал его опуститься. Ну, что подумает обо мне добропорядочная женщина, когда я сброшу с себя шубу, и она увидит вздыбленные брюки в районе ширинки? «Мальчик» внял моим мольбам, но, мелкий мститель, объявил забастовку.

Зоя, кажется, это поняла, и удивила меня тем, что попыталась помочь, легонько поглаживая то, что упрямо не хотело превращаться в копье любви. Она скользила головой по моей груди всё ниже, ниже, и от её волос шёл слабый ток, и я вздрагивал, но ничего, ничего, ничего не получалось.

— Бывает, — шепнула Зоя. — Ты просто устал, я понимаю, — и взглянув на часы, холодно заметила, прикусив нижнюю тубу: Уже поздно. Мне пора. Позвони мне, ладно?

Весь следующий день я был сам не свой, и всё мне казалось не так и не эдак, и на работе сослуживцы заметили наконец: «Да что с тобой? Случилось что-то? Письмо из дома плохое получил?»

Я улыбался в ответ, а сам — думал: «Ну, что вы, как на грех, тут засели? То, чуть утром за стол — скок, как тут же и выпрыгиваете — по делам, магазинам и тэ дэ и тэ пэ. Позвонить мне надо. Чёрт бы вас побрал!».

В городе я бы эту проблему решил просто — на каждом углу стоят таксофоны: выскочил, набрал номер и говори. А в нашем селе, пусть и райцентре, он есть только на почте, но там вечно народ. Буду звонить — все поймут — кому. «Сарафанное» радио тут же разнесёт по посёлку новую сплетню: мол, скромница Лямцина-то с Серёжей связалась. И тут меня позвали к телефону.

— Сергей Леонидович! — незнакомый женский голос, явное смущение.

— Да.

— Одну минуту. С вами будут говорить…

И я услышал голос Зои.

— Здравствуй! Я от подруги звоню, ты не удивляйся, ладно?

Спиной я ощупал взгляды двух своих сослуживцев; в комнате было так тихо, что казалось: каждое слово, сказанное на том конце провода, слышно как из динамика. Я крепче прижал трубку к уху.

— Ты не можешь говорить, Серёжа?

— Да.

— Вечером я пойду к подруге и зайду к тебе, часов в восемь. Ты будешь дома?

— Конечно!

* * *

Итак, свидание назначено. До конца рабочего дня оставалось часа полтора, но я нашел повод улизнуть, и обежал магазины, накупил всякой всячины; вымыл в своей комнатке пол, стер с подоконника пыль и, когда, заправляя диван, менял простыню, то представил, что и как в этой постели произойдёт. Пусть это будет похоже на сцену из фильма «Дневная красавица», примитивно и грубо: сразу, без всяких слов и объяснений, да и к чему они, когда времени будет в обрез, ведь Зое нужно сделать перед матерью вид, что была у подруги, и к тому же Зоя — женщина, a не девица неопытная, чего церемониться-то? Сама, в конце концов, хочет секса. У меня и в мыслях не было соблазнять замужнюю женщину — она сама навалилась. Таких моя бабка называла «навалихами» и, предостерегая меня, внушала: «Смотри, не путайся с ними! От них мужчинам одна морока и мучение…»

Господи, да разве ж это мучение — обладать хорошенькой женщиной, которая сама этого хочет? Но тут я подумал про свою осечку, и сердце замерло: а вдруг она снова случится?

От этих мыслей я весь горел, и, стесняясь самого себя, молил Бога, чтобы на этот раз всё обошлось без осечек, и Всевышний, кажется, услышал меня: строптивый мой «дружок» напрягся — да, всё в порядке, да, отличней не бывает; с нахлынувшим резким, почти болезненным желанием нужно было что-то делать, и я взял ведро и сходил за водой к колонке, по пути набрал в полиэтиленовый пакет снега — хрустящего, сухого, похожего на белую слюду дома растёр им лицо, руки, грудь, живот.

Эту ежедневную процедуру закаливания я проделывал в те времена с удовольствием. После неё чувствуешь себя посвежевшим — в движениях появляется лёгкость, и так хорошо и славно на душе, и кажется: идешь, не касаясь ногами земли. Летишь!

* * *

В тот вечер всё у нас было чудесно и замечательно, и мы не могли наговориться, и насмеяться; и слушали пластинки с записями концертов Поля Мориа. Пластинки были виниловые — такие теперь в продаже не увидишь, разве что в антикварных салонах. Они мне достались от прежнего владельца комнаты вместе с той самой люстрой, которую иногда я использовал как сушилку для своих рубашек. Уезжая на материк, он почему-то оставил тут проигрыватель «Аккорд» и стопку пластинок в ярких конвертах: «Абба», «Спейс», «Битлз», «Тич ин», «Роллинг Стоунз», оркестр Поля Мориа, Джо Дассен…

И под «Воздушную кукурузу» как-то само собой случалось то, что и должно было случиться.

Любовь, ты ли это была? И если ты, то почему, скажи, мне нужно было только это гибкое, ласковое тело, и эти волосы, в которые так приятно зарываться лицом, и разнообразие ласк, выдуманных ни ходу, а, может, воскрешённых памятью из каких-то неведомых глубин веков — потом, уже позже, через много-много лет, увижу фрески лупанариев и знаменитого индийского Храма Любви и, пораженный, вспомню всё то, что мифический Приап, лукаво улыбаясь, нашептывал сердцу и заставлял тело двигаться странно, радостно и раскованно. И если это ты была, Любовь, то почему в душе не пели птицы, и в груди не было волнения — как в книгах пишут о тебе, Любовь, и удары сердца не отдавались гулко в голове, почему? И если это ты была, Любовь, то как же так случилось, что я вдруг будто воспарил и над самим собой, и над Зоей — и смотрел на нас и сверху, и сбоку, анфас и профиль — два тела в хрустальном кубе! — и увиденное почему-то смущало, и возбуждалось тело, а сердце замирало в необъяснимой печали.

Так что же это было, и почему утром так болела голова, и никуда идти не хотелось, и видеть никого не мог, и хорошо, что была суббота — нерабочий день, и, валяясь на простынях, пахнувших горьким миндалем — любимые духи Ольги, я лениво листал роман «Немного солнца в холодной воде» Франсуазы Саган, и пил потом чай, и всё было как-то обычно, будто ничего и не произошло, и ворс розового пледа уже не колол спину, и нашлась та маленькая золотая сережка с аквамарином — ах, как мы её искали, как искали, Боже мой, а она, негодная, скользнула в карман пиджака, который висел на стуле рядом.

Но вечером мы встретились вновь, и постепенно наша тайна стала привычкой, и было нам хорошо и славно, и оттого ещё, быть может, что ничего друг другу не обещали, ни-че-го, и были в поступках свободны, и бескорыстны, и беспечны, и щедры…

— На ордалиях меня помилуют, — смеялась Зоя. — Бог на стороне любовников.

— Что ты такое говоришь, Зоя?

— Тёмный ты, тёмный! — язвительно колола Зоя. — Не читал про Изольду? Она была замужем за королём Марком, но её полюбил рыцарь Тристан. И вот на ордалиях — божьем, значит, суде — ей пришлось держать раскалённый брусок железа и клясться, что никто её не держал в объятиях, кроме мужа и вот этого нищего паломника, который перенёс её через трясину. И ведь она сказала правду! Паломником был её любимый — Тристан! И Бог не смог наказать Изольду…

— И тебя не накажет?

— Не сможет, потомy что виноват сам. Зачем он сделал так, что любовь приходит и уходит? Ещё Сеченов это подметил: лучшем случае супруги живут в полной любви два-три года, а потом — инерция, привычка, дружба, что угодно, но не любовь, понимаешь, глупыш? И зачем он сделал так, что на моём пути встретился ты?

— Ты не любишь своего мужа?

— А вот это — табу, — Зоя рассмеялась и отвернулась от меня. — Своего мужа я ни с кем не обсуждаю, малыш!

Но я не унимался:

— А что же тогда у нас с тобой?

Зоя приподнялась на локтях, окинула меня долгим, оценивающим взглядом и пожала плечами (нарочно? конечно, нарочно).

— Не знаю, Серёжа…

— A про Изольду и Тристана я читал, но, знаешь, почему-то забылось, что она — замужняя дама, матрона, можно сказать. Забылось почему-то, и всё тут.

— Я знаю, почему, — Зоя смотрела мне в глаза прямо, не опуская взгляда. — Потому что ты думаешь: любовь — привилегия свободных, не обременённых брачными узами людей. Это у тебя в подсознании сидит, и ты недаром забыл, что влюблённая Изольда чья-то жена.

И тут я совсем смутился и признался:

— Да нет, всё проще: я читал отрывки в хрестоматии зарубежной литературы…

— Не люблю хрестоматии, — нахмурилась Зоя. — Люблю подлинники. Ох, мне пора!

Зоя уходила всегда как-то вдруг сразу: минуту назад ещё целовала меня, и вот — у двери, почти собранная, сапоги надевает. Я к этому привыкнуть так и не смог.

* * *

Иногда мы не виделись день — два, а то и больше. Однажды мой друг намекнул, что Юрка Астахов по-прежнему пользуется Зоиной благосклонностью, и всё у них замечательно — обходятся без кофеев, разговоров о Гессе, теориях Сеченова и тэ дэ и тэ пэ, сразу в койку, a то и без нее обходятся — разве что на абажуре ещё не кувыркались. Она у него и в рот берёт, обожает это дело, а тебе разве ещё не сосала?

Я поднял руку, чтобы удалить своего друга, который меня любил и, как я теперь понимаю, хотел предостеречь от всяких сложностей, но он опередил меня — перехватил кисть и крепко её сжал:

— Что ты, Сережа? Из-за бабы! Юрка, знаешь ли, никогда не туфтит. У него этих баб перебывало — не сосчитать, он и сам в них запутается. Зачем бы ему еще и Зою в свой «дон-жуанский» список вносить, если у них ничего не было? Ты сам подумай!

Он опустил мою руку, и она сама собой снова взметнулась вверх, но меня остановили его глаза — столько в них было печали и неизъяснимой тоски, что не смог я ударить друга. Он был у меня один.

* * *

В небольшом селе мы с Зоей не могли пойти вместе в кино или на танцы, а потому приходилось идти в тот же Дом культуры поодиночке, чтобы уже там как бы нечаянно встретиться, причем, своими компаниями — для отводу глаз. Ну, и для того, конечно, чтобы не попасть в раздел «Светской хроники» местного радио «ОБС» — «Одна баба сказала».

— Как бы я хотела оказаться с тобой в большом городе, где никто нас с тобой не знает и никому до нас нет дела, — сказала однажды Зоя. — И гуляли бы мы с тобой по улицам, и ели бы мороженое, и если бы захотели, то поцеловались бы на глазах у прохожих — кому какая разница? Я так хочу быть с тобой рядом! Увижу тебя на улице — ты идёшь такой одинокий, неприкаянный, ещё и дороги не разбираешь: если лужа, так в неё попадаешь, и по грязи тоже напрямки. И так хочется подойти к тебе, тронуть за руку, прикоснуться к твоим усам. У, котяра мой ласковый!

Эти её прозвища — «котяра», «серый», «птенчик», «зайка» — звучали непривычно, и я никак не мог привыкнуть, допустим, к тому, что я почешу-то «кисочка усатая с во-о-от та-а-а-ким птенчиком!» А ещё Зоя обижалась, если я её никак не называл, ну там, предположим, ласточкой или мышкой, и всё повторяла, что женщина любит ушами, а мужчина — глазами, и мне никогда не понять, почему ей так нужны разные нежные слова…

* * *

А потом случилось так, что Зою послали в областную больницу на стажировку, а через две недели и меня — на семинар.

Бросив суску с вещами в гостинице, я тут же помчался разыскивать Зою. И нашел!

* * *

— Ты приехал? — удивилась она. И надолго?

— Семинар, пять дней!

— Вот как! Ученье — свет…

* * *

— Да плевал я на эти лекции! Хочу сейчас же, вот сию минуту похитить тебя отсюда и увести в кафе «У командора». Где ваше манто, мадам? Извольте надеть!

— Ну и фантазии у тебя, — усмехнулась Зоя, и в её глазах блеснули серебряные льдинки. — Ничего оригинальнее не смог выдумать? Тут, между прочим, все ходят на Сопку любви, с неё открывается прекрасный вид на Авачинскую бухту. А ты — к «Командору»…

— Там можно посидеть вдвоём, — робко заметил я. — У нас с тобой никогда не было романтического ужина при свечах…

— Начитался дурацких книжек, насмотрелся идиотских фильмов: ужин при свечах, — передразнила Зоя. — Но, впрочем, я не против таких ритуалов. Против лишь обстоятельства. Сегодня ничего не получится. Извини, Серёжа.

— Но ведь ты же сама хотела: большой город, нас никто не знает, мы можем делать любые глупости…

— Не сегодня, Серёжа милый. У тебя в гостинице есть телефон? Я позвоню завтра, ладно?

Мы стояли в вестибюле, мимо ходили разные люди, а один молодой человек в белом халате, пробегавший мимо уже второй или третий раз, вдруг резко затормозил, даже чуть не упал, и с улыбкой спросил Зою:

— Всё в порядке? Планы не меняются?

— Нет, нет, — поспешно сказала она. — Всё остаётся в силе.

И молодой человек побежал дальше. Зоя поглядела ему вслед, как-то очень оценивающе поглядела — так, знаете ли, женщины смотрят на античные мужские скульптуры, — и повернула ко мне лицо, и наконец улыбнулась, и сказала:

— Мы договорились побыть у нашего преподавателя дома. У него медицинская библиотека неплохая. Ты извини меня, ладно? У меня другого случая не будет…

И пошла от меня, не оборачиваясь.

* * *

Назавтра она не позвонила. И послезавтра тоже, и эти два дня я приезжал в больницу, где Зоя стажировалась, — то слишком рано, то слишком поздно, когда стажеров уже не было. И только на третий день Зоя позвонила мне. Не извинилась, ничего не объяснила, будто никуда и не пропадала — только и сказала:

— Давай побродим до улицам. Просто так. Как бездельники.

Но внезапно подул северный насквозь пронизывающий ветер, и посыпался сухой, колючий снег, и быстро стемнело, и в этой неуютной промозглости, казалось, вот-вот и душа застынет, сосулькой обернётся. Мы забежали в какое-то кафе, обшарпанное и тусклое. За столиком сидели две парочки франтоватые, с иголочки одетые мужчины, и с ними синие, худющие девицы с очень ярким макияжем, невольно навевающем воспоминания о новогоднем карнавале.

— Васька, — сказала одна девица, — у тебя дерьмо, а не сигареты: куришь — и никакого толку…

— Это не «Беломор», а «Филипп-Моррис», — назидательно выставил указательный палец Васька и сверкнул золотой фиксой. — Темнота ты, темнота, ничего в табаке не понимаешь! Тебе одно и нужно: чтобы горло покрепче драло…

— Ну-ну! — огрызнулась девица. — Потише не поворотах! Куда-куда, а уж горло драть не даю…

Вся честная компания так и грохнула.

Всё ясно: портовые шлюшки с кавалерами. Зоя с интересом разглядывала девиц, и в испытующем взгляде её глаз сквозило что-то застенчиводевическое, испуганное, но и восторг был, это даже странно было: она будто бы не их, этих задрипанных профурсеток, жалела, а себя — чистенькую, ухоженную, интеллигентную, соблюдающую правила и приличия.

Мы быстро выпили свой кофе, раскрошив по столику песочное пирожное.

— Ты меня посадишь на автобус? — спросила Зоя. — Провожать не нужно. Подруга знает моего мужа, вдруг увидит нас вместе, вот пересудов-то будет!

— Я в номере один, — намекнул я. — В буфете, между прочим, есть шампанское…

— Нет-нет, я что-то устала. Извини.

В общем, всё получалось не так, как мы мечтали: Зоя была занята, а я не смел на чём-то настаивать — не хотел быть навязчивым. Так и прошёл мой семинар.

А вернувшись домой, дней через пять получил письмо: «Не вини меня, милый, ни в чём, и сама знаю, что виновата, но поделать ничего с собой не могла: там, в нашем сельце, ты, такой обаятельный, умный, самый-самый, был мне так необходим, что я забывала всё на свете, а тут, в городе, нечаянно вспомнила, что кроме всего прочего есть любовь, и это не всегда постель, как у нас с тобой, и даже вовсе не обязательно постель и все эти в ней кувырканья, но, может быть, я ничего не понимаю и хочу сама не знаю чего (и вправду — чего?), ведь не безразлична тебе (правда?), и ты по мне тоскуешь (да? нет?), но этого, наверное, мало…»

Вот так, всё через запятую, на одном дыхании — поток сознания. Может быть, может быть. Любовь забирает человека всего, без остатка, и ей всегда мало времени и пространства — она не помещается в сутки и уж, конечно, выходит за пределы квартиры. Ей нужен весь мир. Но это, увы, понимаешь не сразу…

На подоконнике лежала раковина рапана. Она мне тоже досталась от прежнего хозяина квартиры вместе с пластинками.

Сколько я ни прикладывал эту большую раковину к уху, так и не смог услышать в ней море: видимо, при жизни рапан был глухонемым, и его оболочка не вобрала в себя звуки морских глубин и музыку прибоя. Выбросить её было жалко. Всё-таки она была красивая и необычная: на её поверхности лепились ракушки поменьше, иные с рисовое зернышко — они располагались так живописно, что получилась странная картинка, напоминающая рисунок абстракциониста: чайка парит над парусником, а может, и не чайка, а перистое облако проплывает над скалистым островом. Или это гром и молния? А может, водоросли? Вообразить можно было всё, что угодно.

Я взял раковину, повертел её — и ракушечный рисунок вдруг обернулся разбитым зеркалом, в котором туманно отражался быстро несущийся по волнам клипер. Или это мне только показалось?

А через три дня, как я получил озадачившее меня письмо, и Зоя прилетела. И мы, конечно, встретились, и пили кофе, и, как прежде, смеялись и молчали, говорили о пустяках и спорили, но вот о том письме почему-то не вспоминали.

Зоя попросила найти пластинку Рэя Кониффа.

— Ту, что с «Дождем», — уточнила она.

— Откуда ты знаешь, что она у меня есть? — удивился я. — Раньше мы её вместе не слушали…

Зоя вздрогнула от вопроса, но тут же, как ни в чём не бывало, улыбнулась:

— Не знаю, откуда я это знаю. Просто мне показалось: ты должен любить Рэя Кониффа, и его «Дождь» — тоже…

Я и вправду любил эту пьесу. Всегда ставил пластинку с ней, когда как-то неуютно было на душе. Но откуда она знает про «Дождь»?

— Я про тебя много чего знаю, — отшутилась Зоя. — Вернее, понимаю…

Уже потом, когда Зоя засобиралась домой, я сказал:

— А письмо я получил…

— Вот и хорошо, — весело отозвалась Зоя. — Ты не обращай внимания. Мало ли что может написать женщина, особенно, если у неё дурацкое настроение…

Она вышла, и я тут же погасил свет, чтобы, отдёрнув штору, смотреть в окно, как Зоя идёт по скользкой ледяной дорожке, посверкивающей под жёлто-зеленой луной.

Зоя знала, что я гляжу ей вслед. Она остановилась, махнула рукой: хватит, мол, смотреть, глаза проглядишь — и в ту же минуту с ближайшего сугроба серой змейкой взметнулась позёмка, и, набирая силу, закружила-заплясала вокруг Зои, и через каких-то минут пять уже ничего не было видно — снег, всхлипы ветра, грохот листа железа, сорванного с крыши, и в этом тарараме шла женщина в чёрной шубке и красной вязаной шапочке…

Эта шапочка, заметная издали, примерещилась мне следующим вечером у поликлиники. В её левом крыле было что-то вроде общежития, и жил там в одной из комнат весёлый человек Володя Писаренко. Он знал кучу всяких анекдотов, играл на гитаре, пел преферансист был классный, а кроме всего прочего пользовался ещё и успехом у местных дам.

Так вот, красная шапочка промелькнула под тусклым фонарём, скрипнула дверь, вылетело из неё облачко пара и второе от края окно, ярко светившееся, потускнело — Володя Писаренко выключил верхний свет и воткнул в розетку ночник. Оригинальная, кстати, штучка: вроде как восьмигранник, и на каждой грани — какой-нибудь мифологический сюжет. Меня потрясала Леда в объятиях Лебедя. Этот ночничок Володи привез из Афин. Он через каждые два года куда-нибудь ездил по турпутёвкам.

Кто-то маленький и подлый, вдруг оживший во мне, толкнул изнутри, ударил в ребра и шепнул: «Ну, что смотришь? Леда в объятиях Лебедя, а Зоя в Володиных, да!»

И сердце у меня остановилось, а потом покатилось, покатилось и, не опомнись я, наверное, разбилось бы. Но кто-то, насмешливый и глупый, во мне теперь живущий, словно рентгеном стены просветил. И сердце моё зашлось, и впервые в жизни я почувствовал мучительно острые покалывания в груди…

И кто-то другой, разумный и осторожный, подмигнул и надвинул шапку на лоб: «А, может, ничего и нет, дружище? Примерещилось, к примеру. Или это не она, братан, а совсем другая, нам не известная особа».

Но ехидный снова толкнул кулаком под ребро, и сердце, странно дернувшись, повисло на тонкой ниточке, и защемило, и заныло, и затрепыхалось птицей.

Так! Надо позвонить Зое. Если она дома — значит, всё в порядке. Но как это сделать? Может, пойти в Дом культуры? Нет, не тот вариант: там сейчас репетирует оркестр, куча народу, у методиста Галины Николаевны обязательно кто-нибудь сидит, все курят, зубоскалят и придумывают какой-нибудь КВН или ещё чего, только зря стараются — всё равно, как до дела дойдёт, желание у всех пропадёт, и у Галины Николаевны у первой: она просто обожает всякие планы и мечты, не больше.

Так-так, что же делать? Может, пойти Е гостиницу — там, говорят, установили таксофон. Но, опять-таки, администратор Лида Румянцева или, того хуже, баба Вера-уборщица обязательно подслушают и, уж будьте уверены, сделают такие выводы, что лучше их обеих сразу застрелить.

И тут я вспомнил, что, уходя с работы, не закрыл форточку. Чтобы попасть в контору, всего-то и делов: залезть на завалинку и проскользнуть в широкую — медведь пролезет! — форточку. Я, конечно, так и поступил.

К телефону долго никто не подходил. Наконец, я услышал голос Зоиной мамы:

— У телефона!

Звучало это как-то по-старинному нелепо, и я всякий раз сдерживался, чтобы не прыснуть в трубку.

— Добрый вечер! Нельзя ли услышать Зою Ивановну?

Носовой платок, положенный на трубку, наверное, действительно изменил голос, потому что меня спросили:

— А кто это?

— Пациент!

— Что-то не пойму, кто это. Серёжа, это вы?

— Пациент.

— Больных она принимает в поликлинике.

— Но у меня сердце болит сейчас. Понимаете?

— Нет, не понимаю. «Неотложку» вызывайте! Зои Ивановны нет дома…

Так! Всё понятно! Ах ты, чёрт!

Окно Володи Писаренко не светилось. Чёрная яма. Тишина. Впрочем, нет, где-то поёт Эдит Пиаф. Какой-то шорох, вскрик… Нет, бред, галлюцинация. Это всего лишь скрипнул под ногами снег, и ветер ударил сосульки. Никого у Володи нет. А вдруг? О-о-о-о! Я стукнул в раму и отпрянул к стене, краем глаза пытаясь увидеть, отдёрнется ли штора. Никакого движения! И ещё раз стукнул, и ещё. Даже если бы Володя был дома, пусть и не один, он, как человек любопытный, обязательно посмотрел бы, кого это принесла нелегкая средь ночи.

Тёмный провал окна. Колючий силуэт алоэ. Никакого движения.

Я замёрз до того сильно, что меня начало тошнить от холодного, острого воздуха.

Дома кое-как согрелся. Вскипятил чайник, заварил горсть каких-то сухих листьев напополам с корешками шиповника — эту смесь мне Зоя Ивановна дала. Сказала, что тут, на Севере дальнем, новичкам нужно принимать адаптогены, чтобы побыстрее привыкнуть к его климату.

И когда, разморенный теплом и чаем, я заснул, а может, и не заснул, не знаю, но было мне видение: Зоя целуется с Володей, вот так и так, и так как со мной!

Я тут же вскочил, заметался по комнате, схватился за какую-то книгу — оказалось, «Манон Леско» aббата Прево. Изящный томик тут же был обронён, и снова я заварил чай, и вперился в темень за окном, и думал о Зoe, и мысли, одна нелепей другой, будоражили меня до самого утра…

— Ты ревнуешь? Я знаю! — с торжеством сказала Зоя, когда я спросил её, где она была вчера вечером. Она пришла ко мне как ни в чём не бывало, розовощёкая от мороза и свежая.

— И зря ты потревожил маму. Она уже спала. А тут звонок: пациент, сердце, что за чушь! Ничего лучше не мог придумать?

И оправдываться пришлось мне.

— Знаешь, Сережа, ты лучше всех, — грустно оказала Зоя, и попросила у меня сигарету. — Бабы будут тебя любить. Сильно! И не потому, что ты ласковый, Сережа. А потому, что в любви думаешь не о себе, а о женщине… Молчи, молчи! Но потому и будут тебя обманывать, Серёжа…

— Почему?

— Не знаю. А впрочем, знаю! Чтобы понять: ты, как ни крути, лучше всех. А может, чтобы досадить тебе? Ты, в любви такой серьёзный, требуешь и от женщины того же. А она, допустим, не может принадлежать тебе безраздельно… Ах, нет, не так! — Зоя прикусила нижнюю губу, её глаза потемнели. — Всё не так я говорю, какие-то глупости на ум идут. А, вот! Придумала. Женщина может быть не уверена в тебе или в себе, ей другая партия нужна, или она, к примеру, уже замужем и, значит, привязывать её к себе ты просто не имеешь права…

— А если я предложу руку и сердце?

— Не захочешь, Серёжа.

И, наверное, это была правда. Я никогда не смог бы простить своей жене, что у неё до меня был кто-то, кого она любила, говорила всякие нежные слова, может быть, те же самые, какие и мне нашёптывает, весь её опыт, повадки, сущность — всё это создавал ведь не я, а тот, другой, и, целуя женщину, я целовал бы и его, научившего её, быть может, очень многому. Что-то навсегда остаётся в женщине от мужчин, которых она знала, и в мужчине всегда присутствуют все его женщины.

— Тебя послушать, так получается: ложась в постель с одним мужчиной, женщина поневоле занимается групповым сексом — и с ним, и со всеми своими бывшими любовниками, — рассмеялась Зоя. — Да ещё и его женщины при этом присутствуют. Содом и Гоморра!

— Ну, не знаю, — сказал я, чтобы хоть что-то сказать, потому что мне не хотелось продолжать эту тему. — Думай, как хочешь…

— А я не думаю, я знаю, — Зоя провела указательным пальцем по моей щеке. — Если я люблю человека, то других для меня не существует. И знаешь, что самое ужасное?

Я пожал плечами, не отрывая взгляда от её вдруг потемневших глаз.

— Самое ужасное, что когда мне придётся исполнять супружеский долг, быстрая серая тень пробежала по её губам, — я обязательно вспомню тебя. И в тот момент, когда он войдет в меня до конца, я закрою глаза — и ты будешь со мной вместо него…

— Ну-ну, — сказал я, и что-то запершило в горле. — Ладно тебе. Не думай об этом. Давай лучше займемся любовью. Мне нравится, когда твои ноги на моих плечах…

— И я поколачиваю тебя пятками по спине, — рассмеялась она. — Ты немножко мазохист, Серёжа. Ах, как я хочу, чтобы ты вбил свой кол, и глубже, и сильнее, и крепче…

Она всё-таки была немножко бесстыдной. И мне это нравилось.

Потом, внезапно, как всегда, засобиравшись домой, Зоя вдруг кинула взгляд на подоконник и спросила:

— А рапан так и молчит?

— Да, — машинально ответил я. — Полная тишина!

— Это, наверное, от того, что в раковине есть дырка, совсем крохотная, в «хвостике», — сказала Зоя. — Может, её нужно заделать? И тогда в раковине оживёт море…

Когда она ушла, я исследовал раковину и, действительно, обнаружил: у неё отбит кусочек самого верхнего завитка. Но откуда Зоя это знала?

Я взял немного замазки и заделал дырочку в рапане.

На проигрывателе лежала пластинка Рэя Кониффа. «Дождь». Я включил музыку. Теплые струи заплясали по асфальту, зашуршали в траве, запрыгали по крышам. Дождь в большом городе. Мокрая мостовая. Девушки под яркими зонтами. Прохожие прячутся под карнизами и навесами. И так весело и смешно какой-то парочке, которая, взявшись за руки, кружится под внезапным ливнем! А сквозь облако уже проглядывает солнце, и его блики скользят по влажной листве тополей, и по бутонам мальв, и опадают лепестки разноцветных космей…

Зоя всё это любит. Но откуда она знала, что у меня есть эта пластинка?

Уже и глупый давно бы понял, что она бывала в этой квартире, когда тут жил другой мужчина. И держала в руках раковину рапана, и слушала Рэя Кониффа, и, может быть, делала с хозямном то же самое, что и со мной.

Но я этого не хотел понимать.

* * *

Перед отпуском — по примеру других «северян», я взял его сразу за три года, это, считай, больше пяти месяцев отдыха — я спросил Зою, что ей привезти с «материка».

— Что сам захочешь, — был ответ.

И никогда я не забуду той нашей ночи, последней перед расставанием. Будто после неё уже вообще ничего быть — ни слов, ни восклицаний, ни объятий, НИЧЕГО!

— Знаешь, о чём подумала? — сказала Зоя. — Вот ты женишься, будет у тебя семья, дети, благополучный дом, хорошая работа. И вдруг приезжаю в ваш город я. И мы случайно встречаемся — на улице или в трамвае. Я ужасно люблю ездить в трамваях! И всё у нас начинается сначала. И я увожу тебя от жены, детей, фаршированных блинчиков по выходным…

— Что ты, — ответил я, — ты же знаешь: я не люблю блинчики!

— Полюбишь. Муж любит то, что любит жена. Иначе он будет голодным. Прекрасно! Значит, буду стройным!

— Послушай, — посерьёзнела Зоя, — а почему ты не пытаешься хотя бы слукавить: «Милая моя, не расстанусь я с тобою никогда! Какая жена? Какие дети? Что ты!»

Я отшутился, сказал какие-то глупости, и чтобы Зоя больше ничего не выдумывала, закрыл ей рот поцелуем, и как только она хотела что-нибудь сказать, снова целовал. А что я мог возразить? Мне нужна была только она. Одна. Без прошлого. Без привычек. Сама по себе. Вообще-то, я не похож на взломщика сейфов, но и самому себе не мог дать гарантии, что не попытаюсь проникнуть в её прошлое, не стану мучить её и себя пошлым выяснением обстоятельств её женской биографии.

Это сейчас я понимаю, что женщину нужно принимать такой, как она есть, и всё, что было у неё до тебя, — это путь к тебе, не всегда прямой и безоблачный. И ты всегда виноват сам, если она вдруг вспомнила всё, что было у неё в предшествующей жизни, и в эти минуты возвращения в прошлое ты для неё, скорее всего, не существуешь.

А тогда, лёгкий и свободный, я улетел в отпуск. Владивосток, Хабаровск, Санкт-Петербург с драгоценной аурой Павловска и Пушкина, Тбилиси с его волшебной улицей Шота Руставели, Ереван — ещё прекрасный, весёлый и богатый, Рига, пахнущая сиренью и свежезаваренным кофе… О, как много я ездил, и напропалую тратил деньги, и жил в лучших гостиницах, и пил вина, которые теперь продают в бутиках как эксклюзивные. Но однажды, вернувшись от случайной полушлюшки-полудекадентки (писала маслом мужские торсы, только их, и ничего больше!), я почувствовал глухую тоску. К тому же накрапывал дождь, серый, и нудный, и холодный, а по телевизору показывали красивую жизнь в Швеции, и даже дождь там был другой: разноцветные зонтики, веселое перестукивание дождинок по барабану, оставленному в парке, чистый лик асфальта, кораблик дубового листа в хрустальном ручейке. Рэй Конифф. О, боже мой, «Дождь»! Дождь, который идёт не для меня.

— Ну, если не для меня, то пусть он ни для кого не идёт, — пьяно подумал я и выдернул шнур телевизора из розетки.

В гостинице отключили горячую воду, и я попробовал обмыться холодной, чтобы смыть прикосновения художницы, тело всё ещё чувствовало её холодные длинные пальцы, но меня будто током шибануло — ледяная струя показалась острее сабли…

Вот тут-то я и подумал о Зое. Хреново мне было, чего у там, очень захотелось услышать этот лёгкий, чуть насмешливый голос. И я попросил телефонистку принять срочный заказ.

Через час телефон затренькал-задребежжал. Трубку взяла Зоина мама.

— Здравствуй, Серёжа! А Зоя уехала. Насовсем. Я вот тут подзадержалась. Они меня к себе тоже забирают…

— Кто «они»?

— Зоя с мужем. Буду у них жить. Да разве она вам ничего не говорила о переезде?

— Нет, — равнодушно сказал я и сам удивился этому. — Я только хотел узнать, какая у нас там погода. Скоро мне возвращаться, вот и решил позвонить. Чей телефон первым на ум пришёл, тот и назвал телефонистке. Оказалось: ваш номер.

— Погода? Да ничего, терпимо. Вчера вот снег выпал, не тает…

Я не дослушал и положил трубку.

Больше Зою Ивановну я никогда не видел. И даже её фотографии у меня нет. И когда я о ней думаю, возникает в памяти светлая женщина с тонкими чертами холодного лица. Такая далёкая, полузабытая, чья-то жена и добрая мать. Глаза её лучатся, и весело морщинится нос. И я говорю: «Зайка, послушай, зачем ты так много смеёшься? От смеха морщинки на лице остаются». И она в который раз отвечает, шутливо хлопая меня по обнаженной спине: «Зануда! Господи Боже мой, какой зануда!»

И смеётся, смеётся Зоя Ивановна, Зоя, Заинька, Зойка…

* * *

Ещё одна женщина называет меня занудой — моя собственная жена. Недавно мы с ней ходили на балет «Ромео и Джульетта». Если честно, то я ничего не понимаю в этом искусстве, неправдашнем и придуманном от начала до конца. Вот спектакли или даже оперетты — совсем другое дело: люди разговаривают, ходят, поют по-человечески, и всё, знаете ли, понятно, а в балете каждый скачок что-то да значит, поди разберись.

Смотрю, моя Наташа прямо побледнела от переживаний за Ромео и Джульетту, впечатлительная она у меня. А когда Джульетта упала и умерла лежит, не двигается — даже вскрикнула!

Я взял бинокль и посмотрел на балерину: она пыталась, бедняжка, лежать неподвижно, но так, видно, напрыгалась и наскакалась за спектакль, что не могла сдержать напряжения — тяжело дышала, губы полуоткрыты и дрожат.

— Смотри, — сказал я жене, — она даже мёртвой притвориться не умеет. Лежит и дышит. Что за балерина такая?

— Зануда, — ответила Наташа. — Зачем ты всё портишь? Прекрасный был спектакль!

И отобрала у меня бинокль.

А на следующий день она принесла с работы крохотную розетку растения, похожего на заячью капусту. Горшочком для него стала раковина рапана. Наташа насыпала в неё земли и посадила туда цветок.

— Ну, зачем ты это сделала? — спросил я, увидев озеленённую раковину. В ракушке жило море…

— Ничего там уже не жило, кроме тараканов, — отрезала Наташа. — У ракушки отбился осколочек, и она уже не шумела. Просто ты давно её не слушал.

— Я бы отреставрировал её…

— Не нуди, пожалуйста, — Наташа бросила на меня снисходительный взгляд. — Это сейчас модно — выращивать мелкие растения в раковинах.

— А что, если я хочу слышать звуки моря?

— Ой, да пожалуйста! Сколько угодно!

Наташа открыла кухонный шкаф и сняла с полки термос.

— Ты считаешь, что в нем живет море? — рассмеялся я.

— А ты послушай…

Она вытащила из термоса плотную пробку и приставила его к моему уху. Сначала я ничего не слышал, но вдруг в колбе плеснула волна, и зашуршал под чьими-то ногами песок, и снова на него накатила волна.

Пораженный, я молчал и слушал звуки моря, которые откуда-то взялись в пустой колбе термоса.

* * *

…В серый, предутренний час что-то кольнёт вдруг в сердце, и, открыв глаза, я долго лежу неподвижно и смотрю в тёмный потолок. Почему-то мне кажется, что где-то далеко-далеко вот так же неподвижно, замерев у плеча мужа, лежит Зоя Ивановна и, может быть, думает о том, как приедет в наш город и случайно встретит на улице меня.

Впрочем, откуда она знает, где я живу? И узнает ли меня, ведь столько лет прошло, и я уже не юн и строен. Я уже не тот совсем. А вдруг и я её не узнаю? И мы пройдём мимо друг друга.

Сердце у меня сжимается и, чтобы унять боль, я обнимаю Наташу и засыпаю. Всё-таки когда рядом живой человек, не так одиноко, как могло бы быть.

ОХОТА

Фанни подмигнула и лукаво повела бровью вправо: смотри, мол, кто идет, ничего, а? Я и сама его уже рассмотрела, хоть и не ношу на таких прогулках очков — не хочу, чтобы слепошарой называли. Хорош, ничего не скажешь! На ногах-то не очень твердо стоит, но марку держит: костюм из приличной шерсти — английский, кажется, с сероватым благородным отливом — ни пятнышка, ни пылинки, а туфли на белой подошве будто только что в руках чистильщика побывали — глянец матовый, дорогой. Рубашка, правда, не в тон — канареечной расцветки, но зато тоже, видно, импортная. Ценный кадр!

Сразу видно: еще не успел свои капиталы растранжирить; наверное, мареман, может, с Камчатки — у камчатских рыбаков загар бледноватый, кварцевый какой-то; здесь, в Хабаровске, у него, ясное дело пересадка, мест на самолет нет, транзитная маета, одним словом; вот он с корабля да на наш бал и пожаловал — со скуки ли, просто так ли, от нетерпения ли по «материковским» приключениям и вольной жизни, ах, не все ли равно тебе, Бочонок!

Бочонок — это я. Так Меня Фанни окрестила. На бочонок я не похожа, не думайте — не худа, но и не толста, талия на месте, и все остальное в порядке, конкуренцию пока выдерживаю. А Бочонок — это потому, что мне все мало, как в бездонную посудину попадает. И что попало, то пропало, сама знаю. И страсть как не люблю одалживаться и одалживать. Девки знают: деньжата у меня есть, но никто и двух копеек на телефон не попросит — тут же огрызаюсь: «Что, мало дают, трам-па-ра-рам!» Благословляю как могу. Пусть знают! Бочонок чужого не возьмет, но и свое не отдаст, фиг вам!

И второй, тайный смысл поганка Фанни вкладывает в прозвище. Она где-то вычитала, что когда во времена царя Гороха открывали старый бочонок с дорогим, настоящим ромом, то от одного амбре благородного напитка мужики косели. Так, мол, и от меня, еще не дотронувшись, пьянеют. Намекает на дезодоранты, которыми пользуюсь, особенно — на «Интимный».

Я из Риги таких целую упаковку привезла. Очень удобно — попрыскалась, и не надо всякий раз под душем мокнуть. Наша водопроводная вода, между прочим, сушит и, следовательно, старит кожу, да еще после помывки хлоркой за версту несет — особенно не жалеют бухать эту дрянь летом, чай невозможно пить: привкус нехороший, заварка сразу бледнеет.

Фанни-то все равно: мало того, что хорошенькая, так ведь еще и молоденькая. «Я гимназистка седьмого классу, денатурат я пью заместо квасу…» Про нее ведь песенка!

Школу-то она, правда, закончила и, между прочим, только с двумя четверками, но поступать никуда не стала. Как и я, устроилась вахтером. А что? Очень даже удобно! Я, например, отсижу ночь, хоть книгу, наконец, какую-нибудь в руки возьму — ну, «Сто лет одиночества» или «Мастера и Маргариту», дрянь не читаю, — но зато потом двое суток свободная. Что хочу, то и делаю!

Вот захочу — и этот прифранченный мареман пойдет со мной. Только бы он нормальным, господи, был, уже тошнит от этих лизунчиков или тех, которые расстегивают молнию и сразу велят на коленки становиться. Один недавно вообще с приветом попался. Как только я дверь на ключ закрыла, он меня хвать за волосы и говорит: «Ну, что, сучка? Сосать будешь? Такого х*я ты ещё в жизни не видела! Подавишься, проститутка!»

Ну, я тихо так, скромно улыбаюсь, что-то бормочу типа: «Да я вообще это нечасто делаю, мне деньги просто нужны…» А он: «Все вы сучки одинаковые! Проси: мужчина, дай подержать х*й…»

Что делать? Главное: не суетиться, глядишь: всё образуется. Пришлось мне состроить жалобную гримасу и протянуть нараспев ту фразу, которую он приказал мне сказать.

— А вот тебе! — он вынул из кармана курки сверток.

— Что это, милый?

— Бери!

В свёртке, оказывается, был фаллоимитатор. Длинный, не меньше двадцати сантиметров, чёрно-фиолетовый, головка — бордовая и, главное, почти натуральная мошонка: яички тёмно-коричневые, поросшие чёрными волосами. Всё это в его руке смотрелось просто чудовищно: будто бы он отрезал эдакое достоинство у какого-то негра и демонстрирует его как трофей. Фууу! Эти штуковины я и раньше видела (и не только видела, хи-хи!), но такое чудо-юдо — впервые.

— Давай-давай! — поторапливал он меня. — Глубже, сучка, бери! Что, рот тебе порвать, что ли? Глубже! Сантиметр за сантиметром — лижи, чмокай, да погромче! Соси как чупа-чупс. Любишь чупа-чупс сосать? Этот лучше, да?

Ну, естественно, я толкала этот фаллоимитатор в рот, как он просил. И глаза зажмуривала — якобы от удовольствия. И слюни специально пускала. Ему так хотелось.

— Води его туда-сюда! — приказал он. — Быстрее, сучка! Представь, что тебя в горло трахают. Резче, ещё резче…

Честное слово, у меня от этих манипуляций настоящие слёзы полились. А он, гадёныш, знаете, что делал? Вытащил своё орудие из брюк и, зажав пятёрней, наяривал.

— Классная у тебя, сучка, глотка! Часто тебя так жарят?

Я не знала, какой ответ ему хотелось услышать, и потому молча продолжала своё занятие. Как будто бы вся, прости господи, в экстазе, и, типа, ничего не вижу, ничего не слышу, ничего никому не скажу — рот важным делом занят.

— Не слышу ответа, — он побагровел, часто дышал. — Такие х*и тебе и не снились? Благодари меня, что попробовала такой наконец!

Я вынула фаллоимитатор и, нарочито переведя дыхание, с энтузиазмом подыграла ему:

— Милый, спасибо тебе. Если бы не ты, я никогда не узнала бы, что такое настоящий член!

А он вдруг закатил глаза, заорал как сумасшедший и кончил. Вот паразит, всю дорожку уделал спермой: она у него брызнула как из сифона.

— Оботри рукой, — приказал он. — И немножко поласкай…

Я думала, что после этого у него снова будет эрекция, но ничего подобного. Он взял фаллоимитатор, завернул его в пакет, а мне напоследок сказал:

— Смотри, сучка, не болтай об этом никому. Если узнаю, что болтаешь, то кранты тебе. А таких б**й, как ты, я не трахаю. Чести много!

Потом я его морду видела по местному телевидению. Этот урод, оказывается, большая шишка. Чего, кстати, никак не скажешь об его «отростке»: он у него с мизинчик и тонкий, как пальчик ребёнка. Наверное, когда я делала минет фаллоимитатору, он представлял, что это его член, и он меня имеет в самое горло. А! Что там эти онанисты фантазируют — это их дело. Мне-то что? Лишь бы заплатили. Но к противному, скажу я вам, привыкнуть нельзя.

Не знаю, почему я это вспомнила, разглядывая маремана. Может быть, потому что на нем были узкие, облегающие джинсы, и они, так сказать, наглядно подчёркивали: в пазу у него не хило.

— Чо, запала? — перехватив мой взгляд, хихикнула Фанни. — Может, это носовой платок в кармане так свернулся, а член у него — коротышка, хи-хи!

Я её пихнула локтем:

— Молчи, дурёха! Мне фиолетово, что там у него. Лишь бы заплатил…

Мареман вышел из яркого круга света, который падал сразу с двух фонарей.

— Который, девочки, час?

Помираю! Тоже мне, нашел, как подкатить. У самого-то, вон они, часы, поблескивают из-под манжеты. И, кажется, настоящая американская электроника с музыкой, будильником и противным попискиванием через каждый час.

— Час, да не для вас!

Это Фанни вякнула, глупышка. Тоже мне, заигрывает как придурочная.

— Что так?

Фанни коротко хохотнула, игриво взбила пятерней волосы на затылке, ответила:

— А от вас часом не отделаешься…

Ну-у, поехала на кочерге!

— А у меня времени — во! — и на меня косится, улыбается: — Даже не знаю, что с ним делать, столько времени…

Ясное дело, приезжий-то приезжий этот красавчик, а про нашу площадь откуда-то знает, и наверняка. А впрочем, чего знать-то? Видит: сидят две лахудры, одни, битый час, на плащиках розовые бантики — уже знак: ясно, что почем.

Ладно, надо кончать эту комедию. Что-то знобит, холодок откуда-то из глубин тела высовывает свои осторожные лапки, трогает живот, грудь, поднимается все выше и выше, и я уже знаю: не приму «лекарства» — станет хуже: сначала ломота в затылке, потом руки-ноги словно кто отрывать будет, и страх, боже, страх заполнит каждую клеточку тела, страх — до отчаяния, до рвоты… Надо успеть принять «лекарство», черт бы его побрал.

— Ну, вот что, — говорю. — У меня есть пачка кофе. В зернах. Видите? И сумочку раскрываю. — Настоящий мокко. Такого на вашей Камчатке, или где вы там обитаете, нет и не будет. Я его в ресторане «Юнихаб» по знакомству беру…

— При чем тут Камчатка? — удивляется мареман. — Я его в Стамбуле пил. На углях там кофе готовят, прямо на улице. Только не поймешь, что дороже стоит: кофе или холодная, из горных ключей вода. Там кофе с водой пьют…

— Ну не раскладывать же мне угли прямо вот здесь! Я дома кофе варю. Правда, без коньяка он не имеет вкуса — все равно, что пиво без корюшки…

Это я намек делаю. Неподалёку, в ночном клубе «Одиссей», у Витьки-швейцара можно бутылку взять. Если, правда, знать, как брать. Ну да ничего, я бы помогла. Витька-то запуган всякими проверками, но девочек-то знает в лицо, всегда выручит. Что вы думаете, молодой, здоровый парень за просто так — каких-то две тысячи рублей! — стоит у входа? Из любви к посетителям? Наивные!

Одно плохо, что для ночных клубов мы с Фаннни — как бы это помягче сказать? — ну, не то чтобы не годны, а не той свежести, так я вам скажу. Там элитные девочки тусуются, крутые профессионалки, а кто мы? Да никто! Вернее, любительницы. Но если бы мы с Фанни захотели, то сто очков вперёд этим профурсеткам дали бы. Но мы с ней не какие-нибудь позорные девочки по вызову. Захотим — пойдём, не захотим — останемся вот на этой лавочке, и никакая бандерша нам не указ, да и сутенёра у нас нет. Лично мне нужны денежки, позарез нужны. А Фаннни — та… хм. как бы это сказать?… ну, в общем, той нравится секс с незнакомыми мужчинами. Экстремалка! А еще она говорит, что чем бесплатно давать каждому кандидату в принцы на белом коне, так уж лучше что-то с него поиметь, пусть за удовольствие платит.

Ладно. Вру я всё. Просто не хочется, чтобы вы меня дешевой шлюшкой считали. Ну, посмотрите на меня… Похожа я на шлюшку? Макияж нормальный, не разрисована как не знаю кто. И одежда скромная, юбка чуть выше колена, правда — это потому, что…Ну, не важно, почему. В темноте всё равно не видны следы уколов.

Так что в «Одиссей» мы с Фанни не ходим. Да и чего туда ходить? Этот клуб сейчас «голубые» оккупировали. У них свои «девочки» — манерные такие мальчики, томные, и глазки умеют закатывать не хуже кисейных барышень, и даже губки красят, прикиньте! А ещё Витька мне рассказывал, что некоторые наряжаются женщинами, и, знаете, ни в жизнь от натуралки не отличишь. Витька говорит, что пока одного такого не начал пялить, так и не понял бы, что это переодетый парень. Вот до чего наш тихий провинциальный город докатился. Господи, уже и тут на трансвестита нарваться можно. Но мы-то с Фанни натуральные, живые, и нам нравится всё естественное.

— А то, сестра, не знаешь, где бутылку взять, — Фанни надувает губки, закидывает ногу на ногу и вытаскивает пачку сигарет.

Мне ужасно хочется ее сигарет, они у нее с травкой — хоть на время съежится, спрячется липкий осенний холодок в теле…

— Зачем? У меня есть! — Парень выразительно хлопает по пиджаку, который — как не заметила? — точно, чуть-чуть топырится на груди.

Мне-то, по правде, этот коньяк, или что там у него совсем не нужен. А вот Фанни, когда придет с кавалером, той подавай, и подавай чего-нибудь покрепче. Она только так и взбадривает себя, и для другого это надо: упьется, мать родная, а там — все ей трын-трава!

— Ну, сестра, мы пошли, — говорю. — Ты как? Тут останешься?

— Посижу, — отвечает Фанни. — Ключ у меня с собой.

— А вы что, сестры?

— Ага! — хихикает Фанни. — Еще какие! Правда, Бо… Танюша?

Я ее, если б назвала сейчас меня Бочонком, прибила бы, ей-богу. Злая я какая-то стала, и ужас как не люблю, когда, кликуху на всю улицу орут. А тут еще на виске забилась-застучала жилка и тупо, толчками к затылку поплыла боль. Скорей, скорей в нашу с Фанни конуру!

А он, этот красавчик, вдруг ни с того ни с сего принялся с подругой моей разговоры разговаривать: и не прохладно ли ей, и не боится ли одна, темно, все такое и, может, лучше втроем прогуляться, скучно ему и так далее, на что Фанни знай себе хихикает (вот мымра!) да рожи корчит: она, когда курит, и без того щеки надувает, будто в шарик пыхтит, а тут еще и смех напал. Но я дернула парня за рукав, и мы потопали. Он что-то о Стамбуле рассказывал, про накую-то африканскую республику заливал, о Мальте и про то, что японки уже не носят кимоно. О боже, при чем тут они?

Невыносимо ломит затылок, скоро, знаю, сверлящий и вибрирующий комок боли раскрутится жгутом и оплетет позвоночник — тогда придется больше тратить «лекарства», его и так днем с огнем не сыщешь, а к этому подонку Стасу я — пусть сдохну! — ни ногой, дрянь, погань, что он со мной вытворял, кошка и то меньше мышь мучает, ах, мразь, козел!

В подъезде, как всегда темном, стояла, как обычно, десятиклассница Нинка со второго этажа, лобызалась, наверное, с очередным ухажером, потому что испугалась нас, дурочка, отпрыгнула от него и наступила мне на ногу, а весу в этой девахе о-го-го-го!

Сколько раз я уже хотела ей сказать, чтобы прекращала это гиблое дело шашни-машни, все такое. И что с того, что ее мать устраивает свою личную жизнь? Так пусть устраивает в комнате. Нинке-то на кухне в это время можно или нет прикорнуть или уроки, непутевой, готовить?

Моя матушка тоже устраивала судьбу, и не в отдельной квартире, а в комнате коммуналки. О, как ненавижу эту вечно темную, душную от сигаретного дыма конуру! Чтобы не мешать, я уходила куда глаза глядят, и однажды пошел дождь, так все хорошо было — тихая, светлая ночь, мягкий ветерок, машины, люди, музыка, и вдруг — ливень, разом смывший с улицы всех, и только машины, поднимая фонтаны брызг, по-прежнему неслись вперед, и одна окатила меня вонючей грязью.

Я забежала в какой-то подъезд, выжала платье, сколько смогла, и расплакалась — от обиды, холода, от ежевечерних своих бдений, тоски и еще чего-то, чему и объяснения не найти.

Спускался сверху веселый чернявый парень — только и помню теперь: высокий, улыбка в пол-лица, аккуратные усики, да, только и помню это, ни имени, ни отчества, ничего другого не знаю, может, и не знала, а, может, забыла. «Что? Так грустно?» — спросил. Весельем и легкостью от него веяло, божественный ветерок превосходства и беспечности опахнул меня, такую жалкую, несчастную, мокрую курицу, и я, конечно, сказала, что грустно, честно сказала, и он предложил пойти в одно место — тут неподалеку, мол, и там тепло, есть горячий чай, музыка, и нечего бояться, все — братья и сестры, человеки, и отчего-то я пошла, и было хорошо: музыка, мы одни, близко-близко его глаза, веселящий запах коньяка и странный, очень странный дымок сигареты, смутно навевающий ощущение отрешенности от всего, чем я жила.

Не помню, убей меня гром, не помню, что и как было потом, но наступило утро. И первое, что я увидела: розовый сноп солнца в окне. Парень тряс меня за плечи! «Вставай… вставай… Опаздываю!»

Я почему-то не удивилась, что лежу совершенно раздетая на скомканной, какой-то противной простыне. Разбитая, тупая от ломоты в висках, равнодушно поднялась, оделась и вышла из квартиры. Потом одурение прошло, я искала того парня, тот дом, ту улицу, но ничего не помнила, не знала и приняла бы все за дурной, причудливый сон, если 6ы через полтора месяца не поняла: залетела!

Мать покричала, надавала по щекам, наревелась, но устроила меня к своей знакомой в гинекологию. Что там со мной делали, не знаю, потому что меня «отключили» то ли наркозом, то ли еще чем — не интересовалась. Ну, а после всего этого — не больно, не страшно, ничего особенного! — мне уже было все равно, и — пошло-поехало, и ехало без тормозов и скрипа, пока не объявился Стас, и я второй раз в жизни не только нанюхалась веселого и странного голубого дыма сигарет, но и накурилась их до мятного холодка в груди, пьянящего озноба и лихой, бурливой радости.

Потом еще курила, и еще, и еще, пока однажды Стас не скривился: «Ну, все, детка, хватит на холяву „травку“ потреблять. Она денег стоит, поняла?»

Как-то я не смогла и двадцати рублей наскрести: у матери до аванса неделя — не даст, у подруг уже назанималась, а в комиссионке посмотрели мою сингапурскую кофточку, сказали: «Пятьдесят процентов износа, на сто рублей квитанция, получите после продажи».

Кофточку я, конечно, забрала, мне сию минуту нужна была монета. Позвонила Стасу, унижалась, плакала — вот дура! «Ладно, приезжай, только тебя нам и не хватает!» Приехала, а там еще один парень, черт знает, кто он и откуда, больше никогда не видела.

— Девчонке деньги нужны, — ухмыльнулся Стас. — Поможешь?

— А она как к аналу относится? — не обращая на меня внимания, спросил парень Стаса.

— Да нормально относится, если деньги нужны, — загоготал Стас. — В ту дырку или в эту — какая разница, лишь бы заплатил. Но я рекомендую тебе её ротик…

— Надоело, — лениво отозвался парень, расстегивая ремень. — Одни вафельницы кругом, а любительниц анальщины ещё поискать надо. Ну, что смотришь? Иди быстро подмой попу…

— Ты меня не за ту принимаешь, — я попыталась изобразить из себя поруганную добродетель. — Стас, миленький, ну скажи ему: я не проститутка! Пусть даст взаймы…

— Ну, чё ты? — Стас посмотрел на меня как на малохольную. — Какая разница, каким местом ты зарабатываешь. Он тебе за экзотику приплатит. Так?

Парень кивнул, невозмутимо продолжая раздеваться.

— Стас, ты, надеюсь, не останешься тут?

— Нет, останься, — приказал парень. — Мне нравится, когда кто-то смотрит, как я засаживаю по самые помидоры…

В общем, тоже извращенец. Да ещё любитель делать больно. Я вся извивалась под ним, комкая простыню, а он наваливался всем телом и, дергая меня за соски («О, какие дойки… Подмахивай, б**дь, резче! О, вот это дойки…»), старался вбиться как можно глубже, чёрт бы его побрал. Наверное, даже с резиновой куклой так бесцеремонно не обращаются, как эта падла — со мной. Стас, кстати, под предлогом пойти покурить вышел на кухню, да так и не вернулся. Наверное, ему противно было смотреть на этого козлину.

После всего парень вынул из кармана брюк, свинья, две сотни, сунул: «Держи, хорошо работаешь! Дупло у тебя не раздолбанное, можем ещё как-нибудь подолбиться…»

Почему я не умерла от стыда? Господи, да я уже забыла, что это такое, и потом, мне нужна была «травка». Вот так я и поняла, как можно достать деньги.

Потом другие девчонки научили: «бабки» не обязательно отрабатывать, СПИД, знаешь ли, можно заполучить. Если мужик пьяный, его запросто обвести вокруг пальца. Ну, например, откуда он может знать, что в доме, например, есть запасной выход. Скажешь: «Ба! Тут Клавка живет, у нее бутыль завсегда есть. Гони двадцать! Нет, пожалуй, и за восемнадцать отдаст. Только ты со мной не ходи, она пугливая…» Ну и ушмыгнешь дворами…

Но от этого маремана-капитана сбегать не хочется. Кайфовый мужчина и, кажется, не дешевка. Большие глаза, длинные ресницы и грустный, добрый взгляд. Еще мне нравится, как крепко, твердо ставит он ноги, вот именно: не идет, а ставит, чуть-чуть отклоняясь то в одну, то в другую сторону.

— Пришли, — говорю. — Тебя звать-то как?

— Володя. Двадцать пять лет, холост, место прописки…

— А! Это меня не интересует, письма писать не обязуюсь, в случае чего: мой адрес — не дом и не улица…

— Да?

Замок, черт возьми, опять заедает, сменить его надо к едреной Фене, но Володя легонько повернул ключ, и дверь распахнулась. Теперь боль, от которой, кажется, пульсировало все тело, уже не было никаких сил терпеть, просто озвереть можно!

Кажется, Володя ничего не понял, когда я — в сапогах, плаще, не раздеваясь, — кинулась в свою комнату, щелкнула задвижкой и быстро схватила шприц. А, черт, некипяченный! Но уже не до стерильности — скорей, скорей!

Ааа, ахх, вот она, ясность, ослепительно осветила все вокруг — лунная ночь, призрачная и волшебная, легко и свободно дышать, свежесть в груди, мятный холодок охватывает горячий лоб, как хорошо, о боже!

Сижу не шевелясь, потому что сейчас я как хрустальный бокал, наполненный драгоценным, прекрасным напитком. Жалко даже каплю нечаянно выплеснуть…

— Как насчет обещанного кофе? — спросил из-за двери Володя.

— Там, на кухне, возьми турчанку. Кофе на полке. Увидишь…

— Что с тобой?

— Подожди. Я сейчас. Халат надену…

Пора, пора, надо вставать, изобразить на лице улыбку, а, впрочем, он не так уж и дурен — играть роль, пожалуй не придется, он даже симпатичен, да! Фу, дура старая, сразу про монету не намекнула, как сейчас об этом, сказать? Идиотка! Скорей бы Фанни, палочка-выручалочка, приползла, и чтоб не одна — все ему будет ясно, что почем и как.

Но Фанни не идет. Я болтаю о том, сем. Володя, кажется, и не думает кадриться — сидит спокойно, смотрит на меня, улыбается. Но так же тускла лампочка в желтом абажуре. Голубенькие в розовый цветочек обои, кусок оторван, но часть надписи осталась: «…вернусь!»

Это Жоржик написал фломастером: «Жди меня и я вернусь!» Обещал вечером зайти, а днем его взяли. На квартирной краже попался. Жалко. Жоржик веселый и нежадный. Эх выйдет через полтора годика! Погуляем. Но Володя о чем-то меня спросил, я машинально кивнула — и невпопад, и снова он говорил, и я кивала, говорила «да», «нет», потому что думала о том, как завтра небрежно выну из сумочки пачку десяток, отсчитаю сколько положено и скажу: «Заверните, парнишечка, косячку». Нужная сумма у меня давно есть, но, в отличии от Фанни я не бросаюсь тратить все деньги сразу — надо и на черный день оставить, и на сберкнижку положить, и чтобы небольшой запас в кармане был — ну, на кофе, сигареты, дискотеку.

Володя снова о чём-то спросил и тронул указательным пальцем запястье моей правой руки.

— Подожди, — ответила я. — Не всё сразу.

— А что, секрет? — удивился он. — Стеклом, что ли, порезалась?

— Порезалась, — отвечаю. — Бывает, Володя.

— А-а, а я думал: колешься…

«На иглу я давно села, — усмехаюсь про себя, — только зачем тебе об этом знать? Потом, когда включишь свет (надеюсь, у нас будет это „потом“?), чтобы воды попить или сигарету выкурить — вы почему-то очень любите дымить в постели, — тогда и увидишь синяки вокруг уколов. Интересно, как это подействует на тебя, чистенького, ухоженного, уютного мужчинку? Если б не твоя походка, ни за что бы не поверила, что ты моряк. Ладно, Бог с тобой, не буду ничего говорить. Лучше помолчу, и ты моих мыслей никогда не узнаешь…»

Уже и кофе выпит, и бутылка с вином, терпким, с чуть заметной горчинкой, наполовину прикончена (а ты гурман, парень!), и окурков полная пепельница, а Фанни всё не идёт и не идёт. Без неё, что ли, будем? Не хочется. Всё внутри словно замороженное, ничего не надо, ничего!

— Ладно, — сказал Володя и встал. — Пора и честь знать. Извини, конечно, но поначалу я тебя не так воспринял…

— А как?

А у самой в мозгу: «Воспринял… Удивительно! Неужели моряки знают такие интеллигентные слова?»

— Замнём для ясности, — и снова покосился на мою руку. — В общем, время позднее, тебе спать пора. А я в аэропорт поеду, чем чёрт не шутит, вдруг место свободное на борту найдётся…

— Я тебя не гоню. Давай Фанни подождём, с ней ещё поболтаем…

— А она весёлая…

— Веселей не бывает!

Потрепались ещё. Ни о чём. Пока он не заговорил о Маркесе. «Сто лет одиночества» — моя любимая книга, даже нет, не книга — библия, и не для меня одной, для всех, кто никогда не был любим и не знает, что это такое. И я не знаю. Техника — пожалуйста, высокий класс, надеюсь. А вот чтобы теплело что-то в душе, чтобы сердце вздрагивало при упоминании имени единственного человека — это только в романах и вычитываю. Узнав многих, я ничего не узнала, и мужчины различаются для меня только физическими данными, больше ничем.

Володя, наверное, сильно устал от дорог, аэропортовских ожиданий, потому что, пока я ходила на кухню мыть яблоки, он уснул, прикорнув в углу дивана.

— Эй! — сказала я. — Давай раздвинем кресло. Ляжешь, отдохнёшь. Чем в аэропорту мучаться…

И оборвала себя мысленно: «Чёрт! Отчего это я с ним так любезничаю? Он что, спать сюда пришёл или…»

— А это ничего? Не подорвёт моральные устои вашего дома?

Я усмехнулась и смолчала. Да и вообще говорить не хотелось: вдруг накатилась дремучая волна усталости, глаза слипались, будто снотворного наглоталась, чёрт возьми, что это такое? Нет, определённо со мной что-то не то…

Чтобы Володя не смущался, я снова вышла на кухню. Перемыла посуду, почистила турку, раковину. А когда вернулась в комнату, он уже спал, свесив руки до пола — сильные, красивые, ладони узкие, с чуть сплюснутыми фалангами пальцев, на груди — синий орёл, татуировка свежая: линии выпуклые, розовые, чуть-чуть припухшие.

Володя дышал ровно, спокойно, приподняв верхнюю губу. Мне захотелось дотронуться до аккуратных, коротко подстриженных усов, но что-то смутило, заставило отдёрнуть руку. Что? Он, пожалуй, не был похож на тех, кого Фанни, не стесняясь, в глаза именует «клиентами». Вот посмеётся она, когда узнает, что парень спокойненько уснул, ничуть не вдохновившись Бочонком. В тираж, старуха, выходишь, хоть панихиду по тебе служи, как жить станешь, не иначе как в лечебницу на отдых заляжешь?..

* * *

Бочонок включила ночник, примостилась на диванчике под пледом и почти сразу почувствовала, как веки наливаются свинцовой тяжестью — спать, боже мой, как хочется спать, утром надо бы подняться пораньше, чтобы застать Стаса дома, не тащиться же к нему на работу. Но как прохладно в комнате, отчего бы это? Вроде батареи горячие.

Пересилив сонливость. Бочонок взглянула на Володю. Как хорош, все при нем — и молодость, и свежая упругость кожи, и ласковая смуглота — глазам приятно смотреть на него, просто так, без всяких яких.

Ей захотелось потрогать его. Да что же это такое? Она отвернулась к стене, чтобы не видеть его. Что тянет к нему? Тепла, обыкновенного человеческого тепла захотелось — вот это да, ну до чего ты дошла, дурашка Бо…бо… боч…

Потом сквозь сон она слышала какие-то шаги, шорох, глухой, стук: упала, наверное, со стола чашка или еще что-то. Но проснуться — никаких сил, и это при том, что выпила литра полтора кофе! Даже когда хлопнула дверь — Фанни, что ли, кавалера выпроводила? — она даже не шевельнулась, не попыталась встать, хотя бы и с закрытыми глазами. Спать, спать, спать…

— Тю! Чо это ты все разворочала? И где твой красавчик? Улетел сокол ясный?

Бочонок открыла глаза, глянула на Фанни, которая весело скалилась и подмигивала, повернулась на другой бок и снова задремала. Она не поняла, отчего подруга вдруг взвизгнула и заголосила: «Вставай, дура набитая, нас обчистили! Ой-ей-ей! А я-то думала: кувыркалась как попало! Нет, ты погляди, она дрыхнет! Вставай!»

Что обчистили? Почему Фанни вдруг побежала в свою комнату, заголосила пуще прежнего? Бочонок потянулась, сердито, спросила:

— Сбрендила, что ли? Дозу перебрала?

Фаина яростно заверещала:

— Ты кого пригрела, сука? Ворюгу! Он и меня разорил, о-о-о! Вся моя рыжуха — и кольца, и серьги, и браслет — пропали! И деньги, а-а-а!

Тут Бочонок и проснулась. Вскочила, оглянулась, точно: ящики комода выдвинуты, шкафы нараспашку, вещи валяются на поду, любимое голубое платье распласталось на кресле. Ай! Она кинулась к подоконнику, схватила горшок с уродливым колючим растением.

Его редкие ядовито-зеленые листья равнодушно трепыхнулись и обдали лицо пряным запахом имбиря. В подставке под горшком было устроено второе дно, о чем даже Фанни не знала. Бочонок сдвинула пластмассовый кружок и облегченно вздохнула: деньги целы. Зато шкатулка, растопыренная на крышке комода, наверняка пуста, ну и черт с ними, теми ста рублями, что отложила на книгу Дюма «Три мушкетера» — кино смотрела, а книгу никогда не читала, так хотелось почитать. И на брошь наплевать, пусть подавится; сволочь!

Бочонок разозлилась и пнула ни в чем не повинное кресло, на котором этот человек притворялся спящим. Интересно, что он подсыпал ей? Голова тяжелая, перед глазами легкий туман. Как с глухого похмелья.

Бочонок закурила, окинула взглядов свое разоренное гнездышко, нагнулась и подобрала с пола рассыпанные открытки: голые спины, заломленные руки, жадные рты… Пропади оно все пропадом!

Фанни заскочила в комнату, бледная, растрепанная, хлюпнула носом (но тушь на глазах не размазана, заметила Бочонок, взгляд цепкий, острый!).

— Подонок! — прошептала. Фанни. — Подумать только: — такой благородный на вид! — и трагически закатила глаза.

Но Фанни шептала все это достаточно спокойно, разве что специально добавляла жалостливых интонаций. Значит, тоже не шибко пострадала: наверняка этот парень не докопался до ее сбережений, взял только то, что плохо лежало.

— Ну-ну, Фанни, не горюй…

— Не люблю, когда меня обманывают…

Фанни хлюпнула носом и высморкалась

— Ах, Фанни, это я обманулась. Давай сделаем вид, будто ничего не произошло. Будто ничего этого и не было.

— Как «не было»? Было, было! И будет! Всегда будет!

— Подумаешь, раскурочили гнездышко маленько. Приберемся, перышки почистим — все нормально, а, Фанни? С милицией связываться не станем. Придут: «Как да что? И почему? Ах, случайно встретились? И сразу — к делу?» Себе мороки больше, Фанни…

— Жалко, — вздохнула Фанни. — Работаешь, работаешь, приходит какой-то жук и спокойненько все перетаскивает в свою норку. Да еще за просто так натешился, да?

Фанни прижалась щекой к плечу Бочонка и жалобно всхлипнула. Это она умела делать — жалеть.

— А знаешь, — сказала Бочонок, — ничего он не натешился! Хотя, — она замолчала, усмехнулась каким-то своим мыслям, — хотя, знаешь ли, он был на вид такой… ну, теплый, что ли… даже глаза — теплые, и губы, наверное, теплые. Я думала: он — человек.

— Скажешь тоже! — засмеялась Фанни и потянулась за сигаретой. Фантазерка! Все они, одинаковы, только калибры разные. Ну, ничо, малышка, на их кобелиной охоте мы не последние суки. Отыграемся и свое возьмем, да, Бочонок?

Бочонок кивнула. Сегодня надо сходить к Стасу за косяком, туда-сюда вечер наступит. И так тоскливо ей стало от того, что снова надо сидеть на площади, курить, болтать, «снимать», Боже, как мерзко!

Она вскочила и побежала в ванную. К глазам подступали слезы, и она не хотела, чтобы Фанни это видела. Все нормально, малышка!

СУСЕДКА

Повесть

«Слезы мои были для меня хлебом день и ночь, когда говорили мне всякий день: „Где Бог твой?“»

(Псалтирь, 41, 2–4).

1

Он разбил оконную раму, и, не обращая внимания на её крики, встал на завалинку, спокойно и деловито поддел острые осколки стекла кончиком тесака и сбросил их на снег. Она, не переставая костерить Саню, подскочила к окну и замахнулась топором:

— Попробуй влезь — убью, сволочь!

Он пьяно усмехнулся и, вцепившись в подоконник, просунул голову в проём:

— Я тебя, ей-богу, урою, — Саня погрозил тесаком. — Отойди от окна, по-хорошему прошу…

— Накося, выкуси, — крикнула она и замахнулась топором, но он хрипло, с надрывом рассмеялся:

— Дура-а-а! Я его лет пять не точил. Он тупой. Нашла, чем пугать!

Тогда она бросилась на веранду, надеясь быстро открыть дверь, запертую на крючок и для надёжности обвязанный верёвкой.

Верёвка, однако, не поддавалась: закрученная вокруг крючка какими-то немыслимыми узлами, она никак не распутывалась. В спокойной обстановке Люба, может, и сладила бы с ней, а тут — нервы на пределе, руки ходуном ходят, да ещё этот проклятый топор, который она держала подмышкой, выскользнул и пребольно хлопнул обухом по левой ноге.

— А, сучка, удрать хотела!

Саня, пошатываясь, уже стоял за её спиной. Косматый, со страшными белыми глазами, почерневший лицом, он медленно поднял тесак и, выплюнув изжеванную «беломорину» под ноги, скривил губы:

— Отдай телевизор подобру-поздорову. Лариса хочет «Санта-Барбару» смотреть…

— Вот и купи ей новый, вместо того, который твоя красотка сожгла…

— Да кто ты такая, чтоб мне указывать? — вскипел Саня. — Всю ты жизнь мне испортила…

И поднял свой тесак!

Но и Люба не оробела: быстро нагнулась, подхватила топор с пола и, зажмурившись, изо всех сил лупанула им по Саниной груди.

Он завопил, и Люба почувствовала, как её лицо будто мелкий, теплый дождик окропил. Она машинально провела ладонью по щеке и вздрогнула: на пальцах осталась кровь.

* * *

— Уби-и-ла-а-а!

Саня катался по полу и кричал, кричал, кричал.

— Ой, что же это я наделала! — заголосила Люба. — Миленький, родненький, погоди, потерпи немного. Я сейчас бинтик найду…

И побежала уже за этим бинтиком, но Саня изловчился и схватил Любу за ногу. Она упала рядом с ним и увидела тесак, нацеленный прямо в её сердце.

— Прощай, Любаня! — зловеще прошептал Саня и надавил тесаком на её грудь.

И тут она проснулась.

В левом боку, чуть пониже сердца, саднило и кололо. Она провела рукой по этому месту и нащупала какой-то длинный предмет, похожий на напильник.

Господи, и зачем только положила под подушку эту заточку? Всё опасается воров! Вот залезет середь ночи злоумышленник, чтоб её дом обчистить, знают, поди: баба одинокая, защиты нет, муж сбежал к Светочке — разлучнице, так что можно без опаски разбой учинить, — а нате-ка, выкусите, ворюги подлые: у хозяйки в руках — заточка, а под кроватью, между прочим, топор лежит.

Приснилось, значит. Жуть, какой нехороший сон! И кровь ведь была. Это к чему-то недоброму. Надо в соннике поглядеть. Но вставать не хотелось: под верблюжьим одеялом — тепло и уютно, а в доме за ночь выстыло, да и будильник прозвенит только через полчаса: ещё можно подремать.

Люба перевернулась на другой бок, закрыла глаза, но страшный сон никак не шёл из головы. И привидится же такое: сцены будто из фильма ужасов, и Санька — такой злобный, страшный, на упыря похожий, брр!

Она открыла глаза и посмотрела на окно, закрытое цветастыми шторами: из узкого проёма просачивался унылый серый свет, одиноко торчал длинный и узкий лист «щучьего хвоста», опутанный лентой серпантина — всё, что осталось от Новогоднего праздника.

Ёлку Люба не ставила: во-первых, это нынче дорогое удовольствие тридцать пять рублей, а во-вторых — для кого её ставить-то? Веничка в армии служит, Валечка — в городе замужем живёт, большие дети-то, у самих уже, наверное, скоро приплод пойдёт, вот уж тогда для внуков и будет ставить ёлку, а для самой себя — что, ей денег девать некуда?

Любе хватило и трёх пихтовых веток: поставила их в вазу, которую Саня, помнится, на тридцатилетие подарил, украсила их комками ваты, навесила игрушек, обвила серпантином — ах, какой красивый букет получился, и, главное, сразу запахло тайгой.

Полоска серпантина, оставшаяся на «щучьем хвосте», извивалась змейкой, словно кто-то на неё дул. Неужели форточка приоткрылась? «Этого ещё не хватало, — подумала Люба. — Топишь-топишь эту махину, столько угля в печку вбухиваешь, а стены, того и гляди, насквозь промёрзнут. Защёлка, что ли, у форточки отошла?»

Как ни хотелось, а пришлось встать.

Пол ожег пятки холодом, и Люба, поёживаясь, добежала до окна на цыпочках. «Как балерина! — усмехнулась она. — На пуантах! Вот, блин, им бы, этим примам, в моей шкуре оказаться, а? Чтоб — и баба, и мужик, да и лошадь, да и бык! Наверное, и не подозревают, как живут простые бабы…»

Форточка и вправду была приоткрыта. Видимо, бесился ветер, бесился да и надавил на неё чуть сильней — вот и отскочил слабый «носик» защёлки. Ещё года три назад Люба говорила Сане, что надо, мол, её заменить, да тому всё недосуг: то в своём гараже торчит с шофернёй, то на рыбалке, то на огороде навкалывается так, что рухнет на койку и тут же заснёт, ну и, конечно, злодейка с наклейкой ему мешала. Ух, была бы Любина власть, она б все эти винзаводы разбомбила — стерла с лица Земли, и чтоб нигде и никогда этой поганой водкой даже не пахло, ныне, присно и во веки веков! Из-за неё, проклятой, мутится у мужиков разум…

Вот взять того же Саню. Ну, чем не хорош мужик? И высокий — метр девяносто, и не толстый, и не лысый, и за словом в карман не лезет, писаным красавцем, конечно, не назовёшь, но ведь мужчине и не обязательно быть Аленом Делоном — чуть красивше обезьяны, и ладно! Уж как за ним девки увивались, это же не пересказать, и перебрал он их порядком, пока Любаша не встала на его пути.

Причём, натурально встала. Взяла у Иснючки три ведра картошки какого-то нового сорта — крахмалистая, рассыпчатая, желтоватая, она ещё и урожайностью славилась: посадишь ведро — накопаешь три-четыре мешка!

Иснючка привезла эту картошку на развод из Белоруссии, и сначала ею не торговала, а раздавала просто так: кому полведёрка, кому — несколько клубеньков, не жадничала! Это сейчас она за копейку горло перегрызет. А впрочем, ладно, речь-то не о ней, а о Любе, которая погрузила картошку на маленькую тележку и повезла её домой.

И вот когда она уже, считай, приблизилась к родным пенатам, у тележки вдруг отвалилось колесо. И Люба встала посреди шоссейной дороги. А тут из-за поворота вынырнул «газик» — и прямиком на Любаню. А она, оторопев, застыла, будто статуя. Злополучное же колесо прямиком подкатилось под машину и пшик! — лопнуло. «Газик» вильнул в сторону и, задев осевшую тележку, остановился.

— Ну, ты даёшь! — воскликнул шофер и сдвинул кепку на затылок. — Аж в жар кинуло. Торгуешь картошкой, что ли, посреди шоссе?

Шофер был молодой, симпатичный, и, не смотря на строгий голос, его глаза смеялись. Он вылез из машины и помог Любе собрать рассыпавшиеся клубни.

— Куда тебя довезти? — спросил он. — Безколёсная ты теперь… Меня, кстати, Александром зовут. Ты меня не бойся. Я смирный, если обижать не станешь…

Вот так они и познакомились. А через двадцать лет Саша ушёл к другой женщине и приснился Любе в кошмарном сне.

— Ничего я тебе не отдам, Сашенька, — ласковым, умильным голосом проворковала Люба. — «Сонька» вообще на мои деньги куплена, и нечего этой твоей дохлятине на неё рот разевать, понял?

Люба привычно завела свой ежеутренний монолог. Его темы могли быть самыми разными, в зависимости от её настроения и самочувствия, но Сашенька и Ларисочка фигурировали непременно.

Накануне Саша позвонил ей на работу и сказал: «Тут на днях по телевизору будут показывать „Красное и чёрное“, а у Ларисы, знаешь ли, старенький „Витязь“, да и тот вчера поломался. Ты когда дома будешь? Мне нужно „Самсунг“ забрать…»

Любу такая наглость просто потрясла. Да какое он вообще имеет право на всё то, что есть в квартире! Шоферишка несчастный, в дырявых штанах так бы и ходил всю жизнь, если бы Люба стеснялась приторговывать на рынке картошкой, овощами да цветами. На её кровные всё куплено — и этот вот пушистый ковёр под ногами, и тот большой, что на стенке висит, — индийский, полтора миллиона старыми уплачено, и стиральная машинка, и радиола, и «Сонька», и даже трусы для муженька — всё, всё, всё Люба заработала, и вот тебе, Санёк, — фига, накося выкуси, ты ничего не получишь! Каждый рублик выстрадан-выстоян, пересчитан-промусолен, не украден — честный, трудовой.

И чего она раньше-то стеснялась выйти на рынок? Всё маялась раздумьями: «А не станут ли меня называть торговкой, спекулянткой?» Вон про Иснючку и в глаза и за глаза говорят: за копейку, мол, удавится, торгашка! Картошку она уже давно даром никому не раздаёт, даже родной сестре сказала: «Всё, Дуся, имеет цену, и мой труд на огороде — тоже. Почему я должна стесняться продавать то, что сама вырастила? А ты со своим мужичком знай себе шары заливаешь, а на грядках трава — выше пояса, хоть на сено её коси! Нет, милая, не я придумала такое правило: кто не работает, тот не ест».

Дуся об этом рассказывала с возмущением, и почему-то всё время показывала на прореху в подоле своей юбки:

— Нет, люди честные, гляньте-ка: это я-то лодырь?! Последнюю юбку порвала в пищекомбинатовском саду. Лазили туда с соседкой за сливами, а нас этот косоглазый сторож… как его звать-то? А, точно: Мишка! Засек, в общем, нас, а мы — с вёдрами, да ещё накануне сороковины соседкиной свекрухи отмечали. Ох, тяжко было от него драпать, с больной-то головушкой! А как полезли под колючую проволоку, я за неё и зацепилась — вон дырища какая! А сколько ведро слив стоит? Да за бутылку и отдала!

Сад пищекомбината располагался сразу за железной дорогой, там, где начинался лес. Росли в нём груши, сливы, желтые и красные ранетки, а под ними сохли в тени чахлые кустики смородины. И в этот сад наведывались те, у кого даже палисадничка перед домом не было. Впрочем, нормальные люди предпочитали покупать варенья, компоты или те же свежие груши в пищекомбинатовском магазине: стоили они сущие копейки. С началом перестройки, у народа, правда, трудновато стало с деньгами, но комбинат и тут нашёл выход: приходите в сад убирать урожай, оплата труда, так сказать, натуральная: насобирал пять ведёр груш, а шестое — твоё. Но Дуську это почему-то не устраивало.

— Ха! — горланила она. — Нашли дуру! Ишь, бары какие! Да я и так возьму, что хочу. Право имею!

А право это заключалось в том, что Дуся, будучи школьницей, выезжала вместе со своим пионерским отрядом на закладку этого сада. И даже воткнула в землю десятка четыре каких-то саженцев.

И, как ни странно, именно Дуська убедила Любу: ничего нет стыдного в том, чтобы торговать на рынке тем, что тебе принадлежит.

Нет, никакого такого разговора у них не было. Просто Люба однажды послушала разглагольствования пустой бабёнки, поглядела на её незаштопанную юбчонку, да и подумала, что, пожалуй, гораздо позорней воровать чужое, да ещё и похваляться этим. К тому же, в больнице, где Люба работала буфетчицей, третий месяц задерживали зарплату, и хорошо, что хоть остатки хлеба можно было домой уносить, а так бы — зубы на полку, и всё тут!

Люба, позёвывая, прошлепала на кухню. Больше всего на свете она не любила утреннюю растопку печи. Надо выгрести золу, почистить поддувало, принести два ведра угля, а чтобы он лучше горел, положить в топку несколько березовых поленьев. Господи, сколько мороки-то!

На печном кожухе стояли валенки, рядом с ними лежала пара толстых шерстяных носков. Тут же сох «базарный коврик»: кусок трехслойного картона, обшитый серой дерюжкой. Люба кидала его под ноги и стояла на нём целый день.

Иснючка ещё лучше придумала: приспособилась упаковывать свои ревматичные ноги в мешки, сшитые из старого верблюжьего одеяла.

Поглядев на иснючкино ноу-хау, Люба надоумилась сделать портянки из теплоизоляционного материала, в который был упакован телевизор «Сони». Наденешь носки, сверху обмотаешь их «портянками» — и никакой мороз не страшен! А чтобы какая-нибудь лихоманка вроде гриппа не пристала, Люба обязательно пила чай. С вечера бросала в большой китайский термос две горсти сушеного шиповника, состругивала с лианы лимонника тонкие ленточки желтой, запашистой стружки и заливала всё это крутым кипятком. Утром Люба добавляла в настой чайную заварку и ложку-другую мёда.

Полуторалитрового термоса с этим чаем ей хватало на весь день. Ещё и соседок по торговому ряду угощала.

Иснючка, попробовав его в первый раз, ласково сощурила свои подслеповатые глазки:

— Любочка, скажи, как ты этот чай делаешь? Уж больно хорош…

— Секрет фирмы!

— Ну и толку-то с твоих секретов! — надулась Иснючка. — Умные люди давно бы их в ход пустили…

— А я вот подумаю-подумаю, да и открою свою чайную, — засмеялась Люба.

— Да пока документы на неё оформишь, рак на горе три раза свистнет, Иснючка наставительно подняла вверх указательный палец. — Я бы на твоём месте этот чай…

— Знаю, знаю! Ты бы на нём бизнес сделала! Пока никто ещё не догадался противопростудным чаем торговать…

— Ну и торговала бы! Глянь-ка, сколько народу день деньской мимо рынка прёт, да и дети, что на горках рядышком катаются, тоже наверняка хотят перекусить. Чай да пирожок — чем плохо, а?

— Ну и почему ты перестала носить сюда чай? Не шибко-то его и брали. Разве не так?

— Да, видно, дорого кажется: в городе за стакан рубль дают — не моргнут, а тут сразу прикидывают: «Ты чё, бабка, пачка хорошей заварки десять рубля стоит! Это ж сколько стаканов чая из неё получится!»

— И то правда: совесть надо иметь. Совсем уже рубль обесценили! И мы с тобой к этому ручки тоже приложили. Я вот иногда думаю, а почему на рынке все цены круглые: всё в рублях измеряется, и нет, скажем, такой цены, как один рубль двадцать копеек или, к примеру, один рубль тридцать три копейки обязательно всё округлим!

— Да кому ж охота с мелочью возиться? — простодушно возразила Иснючка. — Её даже нищие не уважают.

— А вот в Америке, сама читала, круглые цены не любят: там уважают, например, цифру девять, — сказала Люба. — И ценники выглядят так: четыре доллара девяносто девять копеек…

— Центов! — поправила Иснючка.

Не смотря на то, что порой прикидывалась полной невежей, она внимательно следила за курсом доллара. Злые языки утверждали, что эта скромная старушка хранила деньги исключительно в «зелененьких». При этом Иснючка терпеть не могла, когда кто-нибудь намекал на её пронырливость, и тут же начинала жаловаться:

— Да не хитрая я! Это жизнь такая пошла, чёрт её задери! Не будешь крутиться — пропадёшь…

Но Люба лишь хмыкала в ответ:

— Крутись — не крутись, а конец у всех один, только по-разному оформленный: над одними — мрамор да гранит, над другими — деревянный крест или жестяная звездочка…

— У-у, злючка! — понарошку взвывала Иснючка. — Да звезд-то уже не делают, теперя вместо них — орлы о двух головах. Вот те истинный крест! Сама видела…

Если бы не эти тары-бары-растобары, то скучно было бы стоять на рынке со своим товаром. Подзадоривая Иснючку, Люба знала, что и в неё саму в любой момент могут вонзиться остренькие стрелы язвительности и злокозненного остроумия. Уж в чём, в чём, а в этом поселковые бабы — большие доки. Иная такое отчебучит, что хоть стой, хоть падай и проси пощады, пока тебя ещё раз не ужалил бойкий язычок.

Чаще всего это случалось, когда две женщины ступали на тропу большой войны, и причина-то порой была пустяковая: залезла, допустим, курица-наседка с выводком цыплят на огород к соседке, распорхала грядку с только что посаженой рассадой, — и тут же гром проклятий, истошные крики, заковыристые да занозистые словечки, и такого о тебе навспоминают и незаслуженно припишут, что в самый раз добровольно отправиться на исправленье туда, куда сам Макар телят не гонял. А вослед тебе будут трубить громкие вражьи трубы, и развеваться неукротимые боевые знамёна, и от избытка чувств победительница примется не по барабану колотить, а по своим оголённым ягодицам. Но Иснючка, впрочем, предпочитала ни с кем по-крупному не ссориться, и даже неминуемую крутую разборку умудрялась заменить пусть и худым, но миром.

Подумав об этом, Люба громко рассмеялась:

— Да уж! Скандачка она ничего не делает, а если и опростоволосится, то так и крутится — вертится на задних лапках. Лиса! Ах ты, дьявол черномордый, чтоб тебе пусто было…

Последняя фраза уже относилась к Мейсону. Он по своему обыкновению разлёгся на шерстяном половике перед кухней, и Люба нечаянно наступила сиамскому красавцу на хвост.

Кот заверещал благим матом и метнулся под стул, на котором стояла большая кастрюля с квашеной капустой. И вот ведь, чертово отродье, задел чурку, которая подпирала сломанную ножку — стул покачнулся, кастрюля сдвинулась и, конечно, хлопнулась бы на пол, если бы Люба её не подхватила.

— Бездельник! Дармоед! Сыкун несчастный! — Люба с чувством выдала Мейсону эти определения, но тут же и пожалела его:

— Ладно, вылазь, остолоп несчастный. Я, слепошарая, сама виновата. Перепугала котика…

Мейсон жалобно мяукнул, но из-под стола не вылез.

— Ну и чёрт с тобой, — сказала Люба. — Ишь, обидчивый какой! Весь в хозяина. И такой же лежебока, как он…

Она включила телевизор. «Меня зовут Макс», — сообщил молодой человек и лучезарно улыбнулся. Люба переключилась на другой канал: «Сегодня двадцать первое число, тётя Ася говорит, что бельё не надо кипятить, а белые зубы это всё, что осталось от бабушки…»

Это бормотанье из телеящика Любу уже не раздражало. Она привыкла к нему и, наверное, даже возмутилась бы, если бы реклама вдруг напрочь исчезла с голубого экрана. Всё-таки интересно наблюдать, например, за холёными домохозяйками, которым мужья дарят какие-то сногсшибательные стиральные машины, иначе, видишь ли, этим белоручкам ни за что не отстирать у рубашек воротнички и манжеты! Или вот ещё прикол: в дорогой кастрюльке от «Цептера» растворяют дешевый бульонный кубик, размешивают варево чуть ли не серебряной поварёшкой и подают его в фарфоровой тарелке из французского сервиза. И что интересно, муженёк, который, судя по его обличью, привык обедать в самых шикарных ресторанах, ну так доволен этим жиденьким бульончиком, ну в таком уж восторге, будто, по крайней мере, суп из трепангов ест!

— Ты скажи, чё те надо, чё те надо, — заголосил вдруг телеящик, — я те дам, чё ты хошь…

— Чё ты хошь! — подхватила Люба и притопнула ногой.

Она, наверное, до смерти бы испугалась, если бы телевизор выдал ей, например, арию Ленского из оперы «Евгений Онегин» или, не дай Бог, полностью показал «Лебединое озеро». Это было бы похоже на переворот — и не только на мировоззренческий, а на самый настоящий политический, такой, какой устроило ГКЧП. А все эти притопы и прихлопы, «Эскадроны» и «Зайки», завыванья Азизы и какой-нибудь Алены Ляпиной стали так же привычны, как необходимость послушать утром прогноз погоды по радио.

Люба подозревала, что настоящее искусство — как аристократ: ходить ему в народ опасно. Потому что «масса» и есть масса: в ней и убогонькие затаились, и пьяные ходят, и бомжи немытые-нечесанные затесались, и полоумные шастают. Им бы всем чего попроще да попонятнее, и чтобы — приятно, сладко и, главное, не заставляло бы шевелить мозговыми извилинами, а действовало бы только на центры удовольствия и пробуждало бы, допустим, основной инстинкт. Есть голос, нет голоса — какая разница, лишь бы личико было смазливое да ножки из ушей росли.

— Зайка моя! — сказал волоокий красавчик Филипп. Люба терпеть его не могла и потому немедленно переключилась на другую программу.

— И как только Алла Борисовна польстилась на такое чучело? — пробурчала она. — Мейсон, ты что-нибудь понимаешь? Ну, иди ко мне, котик, вот тебе рыбка — покушай…

Мейсон, опасливо поглядывая на мощные Любины ступни, подошёл к своей плошке, понюхал рыбу и брезгливо фыркнул.

— Что? Не нравится, что сырая? Так мне, дружочек, разваривать некогда, сама всухомятку питаюсь, видишь?

Мейсона это утешило мало. С оскорблённым видом он уселся у своей плошки и уставился на Любу.

— Ничего, — покачала головой хозяйка, — жрать захочешь — слопаешь за милую душу. Ишь, чухня какая!

Мейсон тоненько мяукнул и разлёгся на полу, повернувшись задом к куску мороженой трески.

Намазывая масло на хлеб, Люба поглядела на острие ножа и вспомнила свой жуткий сон.

— Ой, да что это со мной? — всполошилась она. — Такая жуть приснилась, а я ещё даже в сонник не поглядела! Это ты, Мейсон, виноват: отвлёк меня, чтоб тебе пусто было…

Она пошла обратно в спальню, но сонник из тумбочки взяла не сразу. Люба во всём любила чистоту и порядок, а нынче под впечатлением такого темпераментного сна, не заправила постель сразу, как встала. Смятая простыня, скомканное одеяло и подушка, которая валялась на полу, являли собой, конечно, не самое приятное зрелище. Люба привычно быстро восстановила на кровати полную гармонию и даже разгладила чуть заметную морщинку на покрывале. Другой бы кто, может, и вовсе её не заметил, но только не она!

В соннике Люба почти сразу наткнулась на слово «топор»:

— Потеря имения вследствие собственных ошибок, — прочитала она вслух. Интересно, чего это я такого натворила? Ошибки… Потеря имения! Да что бы это значило, а?

Люба так разволновалась, что даже не стала смотреть значения других символов. И одного топора ей хватило, чтобы с пол-оборота завести в мозгу эту чертову машинку, вырабатывающую всякие разные фантазии, и хорошо, если безобидные, а то ведь случается и так: начинаешь воображать что-то страшное, и остановиться не можешь, и такая жуть охватит, что стукнет, например, ветка о стекло, а тебе чудится, что некто злой и беспощадный топырит свои костлявые пальцы и, гнусно похихикивая, вот-вот пройдёт незримо сквозь стекло…

Люба и сама не понимала, почему какой-нибудь пустяк, незначительное происшествие или, допустим, тягостное, неприятное сновидение вызывали у неё волнения и страхи. Будто бы включалось в голове какое-то устройство и, независимо от того, хотела она того или нет, прокручивало всякую жуть и ужасы, вызывая состояние сильной тревоги и смятения перед неотвратимостью предначертанного свыше.

Родная её бабка, Мария Степановна, заметив особенность внучки страшиться собственных же придумок, даже возила её в церковь, кропила «святой» водой и заклинала: «Любонька, милая, стерегись играющей нечистой силы, гони её от себя, не поддавайся…»

Однако ни черти, как их рисуют в книжках, ни домовой или какая-нибудь кикимора наяву ей не являлись, — так что гнать было некого. Но иногда, особенно когда девочка оставалась дома одна, её вдруг охватывал жуткий страх: она совершено явственно чувствовала, что в комнате есть кто-то чужой. Может быть, он ничего плохого и не хотел сделать; скорее всего, Люба даже была ему безразлична, и он её не замечал, как мы не всегда замечаем, допустим, мошку, пока эта маленькая тварь не забьётся в ухо или не залетит в глаз.

Обычно страх находил на неё в середине марта, когда, по поверью, с Хозяина слезала старая шкура. Он томился, изнемогая от желания найти кикиморку помоложе и жениться на ней. Да и вообще, весна вызывает беспричинную тоску не только у людей, но и у Хозяина, который перестаёт узнавать своих домашних, подкатывается им под ноги, чтоб споткнулись да упали ему на потеху, и собак кусает да за хвосты дёргает: лайте, пустолайки, не давайте этим двуногим лежебокам спать.

— Тебе, внученька, твоя пионерская душа мешает быть зрячей, — вздыхала Мария Степановна. — Но попомни моё слово: когда-нибудь увидишь Хозяина…

— Сказки всё это! — отвечала смелая пионерка Любаша. — Выдумки тёмных предков…

— Ну-у-у, так уж и темных! — обижалась бабка. — Они жили с природой в ладу, знали язык зверей и птиц…

— Сказки это!

— Сказка — ложь, да в ней намёк, добрым молодцам урок, — не сдавалась бабушка. — Ковёр-самолёт, к примеру, — это, конечно, сказка. А настоящий самолёт — разве выдумка?

— Зато шапка-невидимка выдумка!

— Погоди, ученые и до неё додумаются. Старые люди знали, что рассказывали. Когда-то, давным-давно всё на Земле было по-другому, и то, что в сказках рассказывается, происходило на самом деле…

— Не было этого, всё — фантазии! Нам учительница объясняла…

— То, что знает твоя учительница, я давно забыла, — сердилась Мария Степановна. — Как, интересно, она книжки читает? Галопом по Европам? «Свет, мой зеркальце, скажи, да всю правду доложи…» Куда, по-твоему, царица глядела?

— В волшебное зеркало, — не чувствуя подвоха, сказала Люба.

— Телевизор она включала, вот что! — засмеялась Мария Степановна. — А может, у прежних людей это как-то иначе называлось…

Среди других старушек Мария Степановна слыла чуть ли не вольтерьянкой. Она имела обыкновение судить обо всём, не взирая на авторитеты: что сама думала, то и говорила, а на все замечания, что, мол, такой-то считает так-то и так-то, она отвечала: «Не живите чужим умом!» Этому и внучку любимую учила. Только Люба не шибко её слушалась.

Если бы, став взрослой, она приучилась бы читать нормальные книги, то, может, кое-что узнала бы, допустим, об играх подсознания, его странных и неожиданных проявлениях. Но кроме районной газеты, она ничего не видела, да и в той её больше интересовали заметки о различных происшествиях, криминальная хроника, советы врача и кулинарные рецепты.

Даже в юные свои лета, когда подружки переписывали в самодельные альбомчики стихи Асадова и Евтушенко, она оставалась холодна к стихам, и даже не понимала, что это за дурь находит на людей, когда нормальную речь они заменяют рифмованной. Да ещё учи потом всё это наизусть, чтобы получить по литературе хорошую оценку! Её душу не возвышали ни Блок, ни Байрон, ни Лермонтов и только, кажется, Есенин вызвал ленивое любопытство, потому что мать как-то заметила: «Он писал бесстыдные стихи!» Но при ближайшем знакомстве с его текстами она быстро выяснила, что ничего такого сногсшибательного и охального в его поэзии не было. А Достоевского с его «Преступлением и наказанием» Люба просто возненавидела. За то, что всю эту историю с убийством старухи-процентщицы развёз до невозможности, да ещё заставил своих героев вести всякие непонятные диалоги, и даже проститутка Сонечка Мармеладова — чуть ли не философ, экие разговорчики с придурком Раскольниковым затевает!.

Выучив всю русскую классику по учебникам и хрестоматиям, Любаша осталась к ней глубоко равнодушной. Как, впрочем, и вообще ко всякой литературе. Да и до чтения ли деревенской женщине, которая весь день мотыжила землю и так устаралась, что насилу дошла до койки, да так на неё и рухнула? Соседка Людмила, почти ровесница Любы — на пять лет моложе, удивлялась:

— Неужели тебя даже детективы не интересуют? Вот я, к примеру, ни за что не засну, если хоть немного не почитаю…

— Ты бы лучше траву прополола, — замечала Люба. — А то она совсем задавит твои помидоры. Глянь-ка, лебеда в человеческий рост вымахала!

— Успею ещё прополоть! — беспечно махала рукой Людка. — Я, понимаешь, никогда Эдгара По не читала. О-о, у него такие интересные истории, оторваться не могу…

— Останешься без огурцов — вот занятная будет история!

Но Людку такой пессимистичный прогноз не впечатлял. Она вставляла в свои пухленькие губки сигарету с фильтром и, попыхивая ароматным дымком, снова углублялась в чтение. И что интересно, огурцы и помидоры у этой книголюбши вырастали как бы сами собой, всем на загляденье — красивые, как с картинки!

У Любы, впрочем, огурчики тоже удавались на славу. Она ими на рынке тоже торговала. Аккуратненькие, темно-зелёные, покрытые пупырышками, с прозрачной слезой на хвостике, они были немым укором вялым, с прожелтью тепличным огурцам, которые ленивые продавщицы к тому же даже не догадывались хотя бы спрыснуть водой, чтобы их залежалый товар чуть-чуть посвежел.

Последнюю трехлитровую банку маринованных огурчиков Люба продала на прошлой неделе. Теперь вот квашеной капустой торгует. Она тоже неплохо идёт, особенно если добавить в неё брусники и покрошить немного мороженой зелени — это Люба делала перед тем, как расфасовать капусту по полиэтиленовым пакетам.

Мейсон, так и не прикоснувшийся к холодной рыбе, снова тоненько мяукнул, погладился о Любину ногу и вскочил на соседний стул.

— Что, забастовку объявил? — ласково спросила его Люба. — У, бесстыжая морда! Жрать просишь чего повкусней, а отрабатывать обед не хочешь…

Мейсон внимательно глядел на Любу. И вид у него был такой сосредоточенный, будто он силился её понять.

— В подполье мыши вовсю шуруют, — продолжала Люба, прихлёбывая чай. Ночью только и слышу: шу-шу, шурх-шурх! Наверное, целая мышиная рота на марш выходит. Ну и что толку, что ты там позавчера сидел? Всю ночь: мяв-мяв, спать, гад, не давал. Ну, хоть бы одну самую захудаленькую мышку задавил, а?

Мейсон продолжал внимательно глядеть на хозяйку. И в его незамутненных глазах не наблюдалось ни капельки стыда. Более того, он брезгливо потряс левой передней лапкой и, намусолив её, принялся скрести правое ухо.

— Лучше бы я взяла какого-нибудь простого кота, — вздохнула Люба. — Вон у Людмилы-соседки её серый Васька целых шесть мышей за ночь задавил! Не то, что ты, белая косточка…

При упоминании о коте Ваське Мейсон встрепенулся. Это был его заклятый враг.

— Ну-ну, не бойся! — сказала Люба, по-своему понявшая беспокойство Мейсона. — Куда ж я тебя, дурака, теперь дену? Будешь у меня жить, пока живётся. А то скучно: и поговорить не с кем. Сашка-то, видишь, что вытворил. Любовь у него, старого кобеля…

Вообще-то Мейсону жизнь скучной не казалась. Наоборот, он даже был доволен, что его утренний покой не нарушает традиционная перебранка хозяев.

Обычно её начинал Александр. Он просыпался позже Любы, некоторое время лежал с открытыми глазами, прислушиваясь к звукам, которые доносились с кухни: тихонько позвякивали ложки-плошки, деликатно стучал по деревянной доске нож — хозяйка резала репчатый лук и обжаривала его колечки в подсолнечном масле.

Хозяин любил яичницу с луком, и чтобы каждый желтый «глазок» обязательно укрывала колбаса, порезанная тоненькими, длинными кусочками, наподобие вермишели. Но в тот самый момент, когда Люба стукала первое куриное яйцо о край сковороды и белоснежный белок, плюхнувшись в скворчащие кусочки сала, накрывался желтой шапочкой «глазка», Саша лениво спрашивал:

— Ты куда переложила мои папиросы?

— Да не трогала я их, — откликалась Люба. — Сам, наверно, задвинул их под кровать. Как всегда.

Если бы Мейсон мог говорить, то подтвердил бы, что хозяин вставал ночью по маленькой нужде, а когда снова ложился в постель, то тапками запихнул свой «Беломорканал» под кровать. Причём, он всегда клал пачку папирос на пол, и, конечно, прекрасно знал, где она может быть, но каждое утро начинал со своего привычного вопроса.

— Опять у тебя шкварки подгорели! — недовольно говорил Саша. — Ну, сколько тебя учить: жарь сало на медленном огне…

— Сам бы и кухарил! — огрызалась Люба. — Ишь, барин какой выискался! Да ты даже посуду за собой помыть не можешь…

— Интересно девки пляшут! — изумлялся Саша. — А ты тогда на что мне сдалась?

— Да и я замуж выходила не для того, чтобы твои вонючие носки с трусами стирать, — сердилась Люба. — Посмотришь какой-нибудь фильм о том, как нормальные люди живут, — и прямо так и взвыла бы волчицей! Пока героиня спит, её мужчина приготовит бутерброды, кофе сварит и культурненько на подносике несёт: «С добрым утром, дорогая!»

— С добрым утром, дорогая! — гаркал Саша. — Жрать готово?

Так или примерно так хозяева беззлобно переругивались несколько минут.

Мейсон сначала думал, что они делали это всерьёз, но мало-помалу по интонациям их голосов понял, что это было нечто вроде ритуала. Так они как бы извещают друг друга, что всё в порядке, живы — здоровы, ничего страшного и опасного за ночь не произошло, и надо как-то побыстрее окунуться в день наступивший, и чтоб он обошёлся без всяких сюрпризов и сложностей.

Эту утреннюю «разминку» Люба заменила на другую. Она подзывала кота и подробно, обстоятельно рассказывала ему о своих сновидениях, радостях и огорчениях, делилась планами на день наступивший и даже советовалась, как ей поступить в той или иной ситуации.

— Как ты думаешь, стоит мне сегодня брать два термоса с чаем? Может, одного хватит? Всё-таки день-то будний, приезжего народа на рынке будет мало. Правда, мужики из Полётного обещались приехать. Помнишь, я тебе о них рассказывала?

Мейсон внимательно смотрел на Любу, и та, воодушевлённая его вниманием, продолжала:

— У них в совхозе зарплату выдают не деньгами, а подсвинками. Вот мужики и возят свинину на наш рынок.

Мейсону надоело слушать хозяйку. Он разлёгся на половике и принялся вылизывать свои передние лапки.

— Никакого у тебя интересу ко мне нет, — притворно вздохнула Люба. — А как свининки вечером принесу, так ведь по пятам за мной станешь ходишь! Если, конечно, полётнинские мужички не надумают со своим добром в город ехать. Да мы им, правда, в один голос объяснили: мафия, мол, там! За хорошее место в торговом ряду — плати, ветеринарному контролю — дай на лапу, рубщику мяса — самые лакомые куски отвали, да ещё рэкет за данью обязательно подойдёт. Да и не пойдёшь же до города пешком, а билеты хоть на поезд, хоть на автобус дорого стоят. С попутными шоферами и вовсе не стоит связываться: ещё куда завезут, отнимут всё, что есть, и — поминай, как звали!

Мейсон перестал вылизывать свою шёрстку и коротко мяукнул, будто осуждая свою хозяйку.

— Да не тёмная я, и вовсе не дура! — засмеялась Люба. — И радио слушаю, и телевизор смотрю, и газету читаю: там без конца о подобных случаях рассказывают. Сколько мрази расплодилось, о Господи!

Мейсон примирительно муркнул и развалился на половике во всю свою длину.

— В общем, советуешь взять два термоса, да? — спросила Люба. — Может, и капусты унести сегодня побольше, а? В прошлый раз её так хорошо брали…

Кот не отвечал. Он вдруг резво вскочил с половика, весь как-то подобрался и, выгнув спину дугой, уткнулся носом в пол.

— Не иначе, мышь почуял, — предположила Люба. Её почему-то не удивило, что кот вёл себя странно: распушил хвост, весь насторожился и даже пару раз коротко и зло фыркнул, будто собаку пугал.

Люба открыла подполье, подхватила упирающегося Мейсона и, бросив его вниз, довольно потёрла руки:

— Ну, держитесь, мыши!

Мейсон жалобно мяукнул.

Люба заварила чай, разлила его по термосам, щедро добавив прямо в них сиропа лимонника. Мешочки с капустой она упаковала в большую китайскую сумку. И когда уже собралась выходить из дома, в подполье что-то громко стукнуло, будто из ружья выстрелили.

Она решила, что, должно быть, Мейсон уронил кирпич, лежавший на краю бочки с соленьями. А может, это взорвалась банка с прошлогодними огурцами?

Лезть в подполье, чтобы разобраться, что к чему, ей было некогда: и так уже порядком подзадержалась, базарный день уже давно начался.

2

— Послушай, Александр, как маркиза де Мертей учит этого подонка де Вальмона искусству обольщения, — сказала Лариса. — «Имея привычку владеть своим голосом, легко придаёшь ему чувствительность, а к этому добавляется уменье легко проливать слёзы. Взгляд горит желанием, но оно сочетается с нежностью. Наконец, при некоторой бессвязности живой речи легче изобразить смятение и растерянность, в которых и состоит подлинное красноречие любви. В особенности же присутствие любимого предмета мешает нам рассуждать и заставляет желать поражения. Поверьте мне, виконт, раз вас просят больше не писать, воспользуйтесь этим, чтобы исправить свою ошибку, и ждите случая заговорить…»

— И все эти ухищрения только ради того, чтобы трахнуть ещё одну дуру? равнодушно отозвался Саша.

Он лежал на диване, обвитый белой простыней, как римский патриций тогой. Лариса сидела в его ногах с томиком Шодерло де Лакло.

— Это называется иначе: обольстить, — отозвалась Лариса. — В том галантном веке таких грубых слов не употребляли…

— Но суть-то от этого не изменяется, — усмехнулся Саша. — Что обольстить, что трахнуть — один чёрт!

— Между прочим, у Вальмонта была возможность запросто овладеть президентшей, но это не так интересно, как взять саму душу, зажечь в ней огонь любви — самой настоящей, искренней и трепетной, — продолжала Лариса. Это высший пилотаж обольщения!

— Что, им делать, что ли, было нечего?

— Да как ты слушал? Ведь я старалась читать «Опасные связи» громко и даже с выражением!

— Извини, я всё думаю, на что мы с тобой жить будем. Зря я, наверное, психанул. Надо было пережить этот выговор и забрать заявление обратно.

— А Вовка Воронов так и не помог тебе устроиться! Тоже друг называется!

— К ним в автохозяйство сорокалетних мужиков не берут. Им требуются помоложе да поразворотливей…

Саша уволился с прежней работы как-то очень легко, без долгих размышлений. Сам, в общем-то, виноват: поехали с Ларисой к её родственникам в Хабаровск, а там — рюмка за рюмкой, гость за гостем, ну и пошло и поехало, и гулянка эта продолжалась три дня, пока деньги не кончились. Городским-то родственникам — что, они, так сказать, пташки вольные: как их завод закрылся, так и стоят в центре занятости на учёте — пособие по безработице получают, на которое, конечно, не проживёшь, но они умудряются на рынке приторговывать. Берут на какой-нибудь оптовой базе стиральные порошки, зубную пасту, другие мелочи и всё это продают уже со своей «накруткой». Тут главное: ментам не попасться или, не дай Бог, налоговой полиции — загребут, пособия лишат да ещё штраф припаяют!

В общем, родственнички, так сказать, «часов не наблюдали», а Саша, приняв на грудь, обычно терял чувство меры и забывал обо всём на свете. Это Люба умела приводить его в чувство и возвращать в реальность, а Лариса и сама была человеком увлекающимся: если веселилась, то до упаду, если пела, то до хрипоты, а если сидела в компании, то стремилась пересидеть всех, — ну что тут поделаешь, такой характер!

Когда вернулись из Хабаровска в свой посёлок, то узнали: Александр уволен за прогулы. Начальству давно нужно было кого-то из шоферов сократить, а тут как раз представился вполне законный случай, но по статье за прогул Александра не уволили — поступили всё-таки по-человечески: предложили написать заявление по собственному желанию. Ларисе в её библиотеке денег не платили уже семь месяцев, и она в конце концов тоже написала заявление об увольнении.

Не смотря на все эти невзгоды, Лариса упрямо носила на лице ослепительную улыбку, и все думали, что у неё в жизни полный порядок. Нина Петровна, её мать, сумела внушить ей мысль: никто не должен знать, что у тебя делается на душе, а потому назло судьбе и всем врагам, подлинным и мнимым, — улыбайся, излучай довольство жизнью, и пусть они все сдохнут! Они — это, значит, враги и недоброжелатели.

Её мать была до работы жадная, прямо-таки настырная, всех ей хотелось догнать и перегнать, — за то на стройке и считали Нину Петровну трудоголиком, и всякие грамоты да премии к праздникам вручали, и в местной газете, пока капитализм не начали строить, о ней написали целых три заметки под рубрикой «Наши маяки», вот какая у Ларисы была матушка!

Сама Лариса ещё в пятом классе решила, что будет работать где-нибудь в тихой, уютной конторе — бумаги печатать или, например, счетоводить, и чтобы — всегда классная прическа, свежий маникюр, красивые наряды, короче: она хотела быть женщиной, на которую мужики обращают внимание. И уж тогда она бы отомстила им за мать, которая, не смотря на все свои достоинства, так и не вышла замуж. О своём отце Лариса ничего не знала. Сначала мать говорила, что он — хороший, самый лучший на свете, добрый, но, мол, так получилось, что уехал далеко-далеко. А потом, когда дочь подросла, она заявила: «Разве нам вдвоём плохо? Ну их к чёрту, всех мужиков!»

Лариса жалела свою матушку, которая всегда возвращалась со стройки уставшая и, как ни старалась, не могла дочиста отмыть рук от цемента, шпаклёвки и краски. И себе такой жизни она не желала. Ну а поскольку особыми талантами Бог не наградил, да и в школе училась средне, то поступила Лариса в библиотечный техникум, где и конкурса-то не было. Там её и научили разбираться в литературе, просматривать «толстые» журналы и следить за новинками прозы и поэзии по специальным библиографическим изданиям. А кроме этого, она самостоятельно прошла ликбез науки любви.

Техникумовское общежитие притягивало городских Казанов со всех окрестностей. Неопытная Лариса и попалась одному ловкому красавчику, который быстренько её обрюхатил, а когда она заикнулась, что, мол, в положении, то услышала равнодушное: «Ну и что? Если бы я на всех, кто мне дал, женился, то у меня был бы целый гарем…»

Лариса не хотела повторять судьбу своей матери. Врач, который делал аборт, велел беречься, так и сказал: «Смотри, девка, ещё одна такая операция и рискуешь навсегда остаться пустоцветом: не будет у тебя детей. Это я как специалист говорю.»

Но о каких таких детях думают в семнадцать лет? Лариса попала в подобное положение и во второй раз. А третьего уже не было. Стала она пустоцветом! И сначала это её даже радовало: не надо ничего бояться, думать о всяких там контрацептивах — что бы и с кем ни делала, никаких последствий, красота!

А потом, когда замуж за Петра вышла, очень захотела ребёночка, но ничего не получалось, и врачи только разводили руками: «Чудес не бывает!» Муж, узнав о её абортах, помрачнел, стал пить и поколачивать её, обзывал «городской подстилкой» и, в конце концов, завёл себе другую женщину. Лариса развелась с ним и больше ни с кем в загс не ходила: мужчины у неё, конечно, были, некоторые вроде как даже мужьями считались, но она наотрез отказывалась ставить в паспорте соответствующий штампик. И это обстоятельство максимально упрощало все её расставания: она собирала вещички, ставила чемоданчик на веранде перед входной дверью и, как ни ломился, ни упрашивал отставной «благоверный», слышал в ответ: «Уходи!»

Вот только с Володей Скворцовым она не смогла расстаться по этой упрощенной и апробированной методе. Он жил в доме через дорогу — считай, окно в окно. Если бы кто-то попросил быстро и точно составить его словесный портрет, то человек, скорее всего, пожал бы плечами: «Да ничего особенного, вот только глаза у него необычные. Ласковые!»

Он вообще умел быть ласковым. Лариса просто забывала обо всём на свете, стоило ему притронуться к ней — осторожно и вместе с тем настойчиво, ласково и грубо, — наверное, так искусный ваятель прикасается к глине.

У Володи было прозвище — Цыган. Впрочем, нет, даже не прозвище, а воровская кличка. С восемнадцати лет он осваивал как места не столь отдалённые, так и те, куда Макар телят не гонял. Горячая голова, в первый раз он угодил на зону чуть ли не с выпускного школьного бала: повздорил с одним парнем из-за девчонки, и было б из-за кого, а то из-за Наташки Ваткиной, первой профуры!

Дрались они крепко, и когда тот парень упал, то Володя его, уже поверженного, несколько раз саданул в голову. А наутро выяснилось: его противник лежит в реанимации, состояние — хуже некуда, полкласса бегало сдавать кровь, а Наташка первой к следователю прискакала: «Я всё видела! Это Вовка его убил…»

Слава Богу, что не убил. Потому и отсидел всего три года. А тот парень с тех пор всё по больницам путешествует.

Последний срок Володя получил совсем нелепо. Ехал в автобусе, кондуктор говорит: «Бери билет!» А у него даже рубля в кармане нет. И вместо того, чтобы разжалобить тётку — мол, третий месяц зарплату не получаю, кусок хлеба не на что купить или что-то в этом роде, — Володя как гаркнет на весь салон: «Пошла на…, старая перечница!»

Кондукторша, естественно, возмутилась. Володя ещё пару-другую «ласковых» добавил, а та — в слёзы, криком кричит. И тут вдруг встаёт один молодой человек и предлагает: «Заплати за проезд и извинись!» А Володя уже тоже в раж вошёл, ну со злости и двинул заступника в нос — кровь так и брызнула струёй, а тот платочком утёрся и вежливо улыбнулся: «Давай выйдем!» И, главное, на вид-то дохляк, никакой «крутизны» — это Володю особенно задело: «Ну, я тя урою!» А как вышли из автобуса, парень сразу его и скрутил — легко, как бы даже играючи и шутя. Оказалось, что он в милиции работает. И уж, конечно, расстарался, чтобы определить Володю на очередную отсидку.

— Ой, Санечка, не знаю, как я перед ним оправдаюсь, — вздохнула Лариса. — Последние полмесяца, считай, на его деньги живём.

— Не напоминай мне об этом, — поморщился Александр. — Не хочу даже знать, откуда ты взяла эти триста рублей…

— Сначала его кожаную куртку продала, потом — норковую шапку, продолжала Лариса, не обращая внимания на Александра. — А ведь он сказал: «Выйду с зоны — вернёшь». Матери не захотел оставлять, потому что эти вещи она всё равно пропьёт…

— Да замолчишь ты или нет?

— А уж что он с нами сделает — это и в дурном сне не привидится!

— Пусть только сунется, — Александр встал, прошёлся по комнате и, отдёрнув желтую занавеску, постучал пальцем по стеклу. — Что из этого окна видно? — и сам же ответил:

— Правильно, железная дорога! А за ней начинается лес. Урою я твоего Володеньку и закопаю где-нибудь под осинкой. И никто не догадается, где могилка его…

— Ой-ей-ёй, храбрец-то какой!

— Ну, допустим, насчёт того, какой я в бешенстве, — это ты уже знаешь, — Александр не оборачивался, но по тому, как напряглась его спина, Лариса поняла, что лучше помолчать, не продолжать этот разговор. Он медленно повернул голову и чуть слышно, одними губами выдавил из себя:

— Напоминать не надо?

Она, не поднимая глаз, молча кивнула и закрыла лицо руками. «Опасные связи» соскользнули с колен и упали на пол.

3

К Любе подошла женщина в коротенькой рыжей шубке, чуть прикрывающей зад. Она сняла с рук перчатки и, подхватив наманикюренными пальчиками горстку капусты, осторожно тронула её ярко-красными губами:

— Сразу с брусникой солили?

— А то как же, — соврала Люба и с неприязнью подумала: «Фря какая! Сплошное фу ты — ну ты! Интересно, она своё причинное место не подмораживает?»

— Что-то не чувствуется, — женщина капризно оттопырила нижнюю губу. Капуста — отдельно, брусника — отдельно…

— На вкус и цвет товарищей нет, — заметила Люба. — Не нравится — не берите!

— А гигиенический сертификат у вас есть? — продолжала допытываться эта пигалица.

Никакого сертификата, конечно, не было. Откуда ему взяться, если при рынке даже ветеринарной лаборатории нет. Об этом Люба и сообщила покупательнице без всякой задней мысли.

— Как так? — встрепенулась она. — Может, вы свою капусту в антисанитарных условиях готовите. Человек купит, съест, а потом месяц на аптеку будет работать.

— Сроду такого не было…

— А вон то мясо тоже без лабораторного контроля продают? — спросила покупательница, узрев полётненских мужиков. — Ужас!

— Да какой там ужас! — изумилась Люба. — Им на свиноферме зарплату выдали поросятами. Они их забили, теперь вот торгуют. Поросят-то, наверное, ветеринары наблюдали, как вы думаете?

— Думаю, что это безобразие, — сказала покупательница и, брезгливо стряхнув с пальчиков капусту обратно в банку, закричала: Артур, Артур! Иди сюда!

Артур — высокий и худой молодой человек, что-то искавший в багажнике своей серой «Лады» — подбежал к даме и встал перед ней чуть ли не по стойке «смирно»:

— Что случилось, дорогая?

— Ты куда меня завёз? — сурово спросила она. — Здесь даже и понятия не имеют ни о какой гигиене, и нет у них ни лаборатории, ничего!

— Дорогая, ты сама просила отвезти тебя на настоящий деревенский рынок, — растерянно сказал Артур. — Тут перекупщиков нет, люди торгуют тем, что сами выращивают…

— Убожество какое-то, а не рынок! — брезгливо скривилась дамочка. — Ну, погляди сам: как всё это назвать?

Рынок, как и положено в будние дни, был малолюден и невесел, можно даже сказать — угрюм. Он представлял из себя два больших навеса, поставленными буквой «Г». Под ними горбились прилавки, сколоченные из грубого тёса, потемневшего от дождей и снега.

Каждый продавец считал своим долгом хоть как-то замаскировать прогнившие доски, и по этой причине прилавки напоминали большое лоскутное одеяло: тут — красное пятно: это Иснючка расстелила свою старую цыганскую шаль, там — кусок желтоватой бязи, рядом — обычная газета или плакат с изображением актрисы Натальи Крачковской. Ими весь посёлок года полтора назад увешали, но народ, может, и рад бы поглядеть на живую «мадам Грицацуеву», да денег на билеты в кармане — шиш; так и не состоялся тот концерт, а плакаты пригодились: во-первых, ими было удобно оборачивать школьные учебники, во-вторых, из них получались отличные колпаки: ими укрывали на ночь помидорную рассаду, высаженную на грядки, — чтобы уберечь от заморозков. Ну а в-третьих, чем тратиться на заграничные одноразовые бумажные скатерти, хозяйки приноровились стелить плакаты на садовые столики или вот тут, на рыночном прилавке.

Напротив Г-образного навеса стояла зелёная будка. На ней белой масляной краской было выведено странное слово «Каса». При ближайшем рассмотрении, правда, обнаруживалась поправка: какой-то местный грамотей процарапал ножиком между двумя последними буквами узкую «галочку», на вершину которой посадил ещё одну букву «с», похожую на полумесяц.

В этой «касе» гордо сидела Феликса Кузьминична. Она занимала сразу две должности — кассира и контролёра поселкового рынка. Одной рукой, стало быть, принимала плату за торговое место, а другой — проверяла наличие у торгующих выданных ею квитанций.

От недреманного ока Феликсы Кузьминичны никто и ничто скрыться не могло. Недаром же родители назвали её в честь «железного Феликса»: была тогда, в конце двадцатых — начале тридцатых годов, такая странная мода давать новорожденным имена в честь коммунистических лидеров, а также зримых примет крепнущего социализма: Домна, Пятилетка, Лампочка, Электрификация.

Феликса со временем почему-то стала Феней, а насмотревшись по телевизору всяких иностранных сериалов, вдруг решила переписаться в Феодору. На её взгляд, это звучало куда как благороднее!

Между будкой, в которой восседала Феня-Феодора, и Г-образными прилавками и зимой, и летом парил канализационный люк. В январскую стужу на его крышке обычно дремала Чара. В этой «дворянке», казалось, смешались все породы собак, какие только водятся в посёлке: мордочка — от колли, глаза бульдожьи, уши — от таксы, а изящно изогнутую, как у королевского дога, спину несколько портило вечно пузатое брюхо с большими пятнистыми сосцами, но зато хвост был бесподобен: закрученный в эдакое игривое колечко, как у лайки, он был необыкновенно пушистым и длинным. Если Чара зябла, то обматывалась им, как боа.

Феня — Феодора произвела её в ранг сторожа рынка. Эта «дворянка» тоже сменила имя: местные мужики прозвали её Сучарой — за любвеобильность и ветреность, но в приличном обществе такое имя произносить неловко, и потому женщины сократили его первый слог.

— Ещё и собак тут беспризорных расплодили, — сморщилась дамочка, увидев Чару. — Ты погляди, какая тварь!

Артур и оглянуться не успел, как в его ногах бешено закрутился рычащий клубок шерсти. «Дворянка» прекрасно чувствовала настроение людей, и если кто-то неодобрительно о ней отзывался или начинал скандалить с продавцами, она немедленно заливалась лаем и угрожающе скалила клыки.

— Чья собака? Почему без намордника? — закричала дамочка. — Артур! Она тебя укусит, гляди в оба!

— Гляжу, — кротко откликнулся Артур и меланхолично спросил: Ну и что мне теперь делать?

Чара, оценив спокойствие мужчины, осталась, видимо, им довольна, но дамочкины визги ей не понравились и она, не долго думая, кинулась к ней. Намерения у собаки, если судить по вздыбившемуся загривку и львиноподобному рыку, были самые серьёзные, да ещё вдобавок к этому она, приседая, ожесточенно рыла передними лапами снег — с таким видом, будто готовила врагу могилу. Но Люба и другие торговцы знали, что «дворянка» обычно этим и ограничивалась: нагнав страху, она вдруг моментально успокаивалась и, удобно устроившись на крышке своего любимого люка, время от времени лишь коротко взлаивала — так, для порядка, а может, чтобы лишний раз показать: территория находится под её надёжной охраной.

Дамочка о тонкостях поведения Чары, естественно, не имела никакого понятия. Она выхватила из кармана маленький зеленый баллончик и нажала на его черную головку: Чару окутало серебристое, искрящееся на солнце облачко. Собака чихнула, недоумённо покрутила головой и отбежала в сторону. Порывом ветра это облачко отнесло к Иснючке.

На собак газовый баллончик рассчитан, видно, не был. По-прежнему бодрая Чара возобновила свои наскоки на пришелицу. Зато Иснючка, закатив глаза, рухнула под прилавок.

— Дорогая, ну что же ты наделала? — Артур подбежал к Иснючке и попытался её приподнять. — Фу, блин, тяжёлая!

Артур похлопал Иснючку по щекам, взял пригоршню снега и растер по её лбу.

— Вдруг у неё сердце слабое? — сказал он. — Не выдержит! Ах, Боже ты мой…

Люба налила из термоса горячего чаю с лимонником и протянула кружку Артуру:

— А ну-ка, влейте ей в рот! От лимонника вмиг оживёт…

Артур двумя пальцами осторожно раскрыл иснючкины губы и, приблизив к ним кружку, только хотел влить в рот чая, как бабка дернулась, раскрыла глаза и очумело уставилась на мужчину. Тот от испуга выронил посудину из рук и горячая жидкость обожгла Иснючку.

— А-а-а! — закричала она неожиданно тонким голоском. — Спасите! Люди добрые, кто-нибудь, помогите!

— Ну что вы, что вы? — забормотал Артур. — Извините, я нечаянно!

— А-а-а! Ратуйте!

Иснючка резво вскочила со снега, одернула свои юбки, поправила шубу и, оглядевшись вокруг, заругалась таким отборным матом, будто наизусть повторяла избранные страницы «Словаря блатного жаргона».

Парочка, нарушившая спокойствие рынка, пугливо ретировалась в машину и позорно бежала, сопровождаемая беснующейся Чарой.

Феня-Феодора наконец покинула свою будку и, переваливаясь с ноги на ногу, как утка, подошла к Иснючке:

— Да успокойся ты! Ишь, какая вдруг нежная сделалась! Когда Иснюк за тобой по огороду с топором бегает, и то тише орёшь. А тут, подумаешь, человек нечаянно капельку чая пролил…

— А я не ослепну? — спросила Иснючка. — Что-то вроде как хуже видеть стала. Всё как в тумане…

— Пройдёт! — сказала Феодора. — Этот газ не опасен. Вот ты когда лук чистишь, то слезьми, наверно, обливаешься, а через пять минут — всё прошло. Так и тут…

Иснючка посомневалась, но вскоре успокоилась, тем более, что её товар вдруг пошёл нарасхват. Каждый норовил расспросить, что да как, и чтобы хоть как-то утешить страдалицу, покупали стакан-другой подсолнечных семечек, перемешанных с тыквенными.

Другой героине дня — Чаре торговцы, скинувшись, купили мороженого минтая, а полётненские мужики выделили ей хорошую косточку с жилистым, но зато свежим мясцом.

К трём часам дня Люба распродала почти всю капусту, остался всего один пакетик. Решив, что вырученные за него пять рублей не будут стоить тех лекарств от простуды, на которые, постой ещё полчаса на морозе, неминуемо придётся раскошелиться, она решила собираться домой. И тут к ней подошла Людмила:

— Привет, соседка!

— Из библиотеки идёшь? — вместо приветствия спросила Люба. — Всё книжки читаешь?

— А ты всё крутишься, — жалостливо улыбнулась Людмила. — Из-за этих проклятущих денег ничего не видишь и не знаешь…

— Какие там деньги — гроши! — отмахнулась Люба, но, заинтригованная напускной жалостливостью соседки, встрепенулась: Что, видела в библиотеке эту сучонку, да? Она ещё рога Саньке не наставила? Ну, не томи душу. Говори!

— Да что говорить-то? Ларису я не видела, её на работе нет. Она с Сашкой в ментовке сидит…

— Что?

— А то! Забрали их по подозрению в убийстве. Говорят, что это они порешили Виктора…

— Какого Виктора? Того, что на пищекомбинате шофером работал? Так ведь его голову нашли в Прудках — это целых пятьдесят километров от нашего посёлка. При чём тут Сашка с Лариской?

— Голову нашли в Прудках, а туловище — за их огородом, в дубовой рощице. Да ты что, ничего не знаешь, что ли?

Кое-что Люба знала. Этот Виктор вроде бы и познакомил Саню с Ларисой. Негде им, наверное, было распить бутылку водки — вот он и повёл приятеля к своей любовнице. Ларочка-то и сама не дура выпить, так что к появлению мужиков с запасом спиртного отнеслась вполне нормально. А уж поообщавшись с ней, Саня дорожку к её дому не забыл. По крайней мере, когда Люба узнала, что муженёк туда ходит, то услышала от него: «А что? Она женщина интересная, с ней есть о чём поговорить. А насчёт того, что ты подозреваешь, — ни-ни, она — „тёлка“ Виктора, будь спокойна…»

Доуспокаивал, ядрена вошь!

Жуткое происшествие, однако, не потрясло посёлок. Люди привыкли к тому, что кровь потоками струится с телеэкранов, и ни один вечер не обходится без горы трупов: боевики, вестерны, «ужастики», триллеры прямо-таки нашпигованы ими, а к этому ещё добавляются различные сюжеты криминальной хроники. Тут уж своё, родимое, показывают: кто кому голову топором проломил, что осталось от пьяного водителя, врезавшегося на переезде в поезд, как выглядит человек, которого его же собственная жена сорок раз истыкала кухонным ножом. Включишь радио или за газету возьмёшься, а там тоже: трупы, убийства, изнасилования, разборки «братвы». Так что когда узнаешь: вчера стреляли в твоего соседа или среди бела дня сняли золотую цепочку с шеи знакомой женщины, то только и скажешь: «Ну совсем уже обнаглели, эти бандюги! И куда только власть смотрит?»

Криминал, кажется, так крепко ввинтился в живую ткань нашего существования, что его уже даже и опасно трогать — это всё равно, что попытаться вырезать, например, большое родимое пятно: может ничего не случиться, а может стремительно развиться раковая опухоль — и тогда прости прощай, эта грешная жизнь на милой Земле! Вот и смирились с тем, что так, как живём, жить нельзя, но ничего не поделаешь — приходится.

Пищекомбинатовский Виктор, между прочим, мечтал попасть в компанию новых хозяев жизни. Люба знала от Саши, что он умудряется пускать налево овощные консервы: две машины отвозит на базу, как и положено, по накладным и прочим документам, а третью — на сторону, в те же частные лавки и придорожные шашлычные. А ещё Виктор скупал акции у рабочих пищекомбината, и ведь давал за них неплохую цену: по десять долларов за штуку. Некоторые мужики вообще первый раз в жизни видели «зелёненькие» и прямо шалели. Впрочем, и привычных рублей у некоторых подолгу не бывало: зарплату задерживали или выдавали её в виде ящиков с консервами собственного производства.

— Нет, тут что-то не то, — решительно сказала Люба. — Витька, наверное, порешили за то, что он акции скупал. Причём тут Александр с Лариской?

— Соседи видели: в тот день он к ним притащился пьяный — препьяный, и из каждого кармана по бутылке торчало, — сообщила Людмила. — А на следующий день твой Санька, между прочим, в Прудки ездил. Вот, говорят, и бросил там голову в прорубь. Какая-то бабка принялась долбить намерзший лёд и чуть концы не отдала: думала, что водяной к ней всплывает.

— Ну мало ли кто в тот день в Прудки ездил! — не сдавалась Люба. Почему на Саньку подумали? Да он и курицу-то обидеть не смел. Что, не помнишь, как я вечно Ваньку Веника, соседа, просила хохлаткам головы рубить? Он, Санька-то, жалостливый.

— Так ведь они пьяные были, — сказала Людмила. — А пьяный человек, сама знаешь, за себя не отвечает. Говорят, что это Лариска науськала твоего на Витьку, сказала, что бывший хахель имеет на неё виды и пытается её завалить где не попадя…

— Да что ты такое болтаешь?!

— Говорю, что слышала. Скандал — точно! — из-за этой стервы случился. Подумаешь, красавица какая! Считает, что все мужики только о ней и думают, а уж Витька-то и подавно голову потерял: никак не мог смириться, что друган её у него отбил.

— Ой, Боже ты мой! — покачала головой Люба. — И что они в ней нашли? Ни кожи, ни рожи! А сколько мужиков уже сгубила, сука паршивая…

— А слышь-ка, — нагнулась к её уху Людмила, — когда Санька к тебе последний раз приходил, не заметила ли ты чего необычного? Помнишь, он остался у тебя на целых три дня? Я, как к вам ни зайду, он всё на диване лежит лицом к стене и весь трясётся, как припадочный…

— Грипп у него был, — сказала Люба. — Температура высокая держалась. Да и что это я тебе должна обо всём докладывать, как следователю?

— Не кипятись, подруга, — улыбнулась Людмила и заговорщически подмигнула: Наверно, думаешь: выгородишь его — он и вернётся, да? Как бы ни так! Лариска, говорят, бегала по бабкам — приворожила она его, вот что я тебе скажу!

— А твоё какое дело?

— А никакого! Только жалко глядеть, как ты из-за него вся извелась. Да ты только свистни, как к тебе сразу десять мужиков подбегут…

— Мне десять не надо, хватит и одного, — ответила Люба и гордо посмотрела на Людмилу: — Я их, не как некоторые, не перебираю поштучно…

Она намекнула на ларискину слабость по мужской части, и та, смутившись, заторопилась:

— Ой, мне ещё за хлебом надо сбегать! Ни кусочка в доме не осталось…

И не позвала с собой. А ведь видела: Люба свою торговлю уже сворачивает, могли бы по-соседски и вместе в магазин пойти. Вообще-то, Люба хлеб не покупает, считай, года три: с тех пор, как устроилась буфетчицей, приносит его из больницы.

На ужин у неё были припасены гороховое пюре и жареный минтай, приготовленные в больничной кухне. Еда, может, и не самая вкусная, но, как справедливо полагала Люба, многие люди и этого не видят.

4

Она не любила зиму. Не всегда, а именно сейчас, став вдруг одинокой. А когда-то, давным-давно, так давно, что это уже кажется неправдой, она с нетерпением ждала снегопада, и чтобы дул ветер, срывая с огромных голов сугробов их боярские шапки, и кружились хороводы снежинок, и он, этот странный мальчик Петя из параллельного класса, старался забегать чуть-чуть вперёд, чтобы видеть сразу и Любин профиль, и лицо, и пряди её волос, выбивающиеся из-под белой пуховой шапочки. Когда у неё замерзали руки, он просил разрешения погреть их: снимал её варежки и нежно, чуть дыша, растирал ладони, дышал на них, а однажды, осмелев, поцеловал её пальцы.

Саня таких нежностей себе не позволял. Да это и понятно: он и стихов-то никогда не читал. А Петя писал их сам. И стал, кажется, даже известным: иногда Люба слышала его имя по радио, и как-то по телевизору показывали его выступление Петя, казалось, даже и не изменился: такой же худенький, чубчик так же задорно торчит, и глаза — детские, бездонно-голубые…

Зиму, впрочем, она перестала любить не только потому, что никто не сцеловывал снежинок с её холодных ладошек. Причина была куда прозаичней: за день в доме так выстывало, что, сбросив с себя шубейку, Люба тут же влазила в стеганый ватный халат, кидала в печку охапку дров и не отходила от неё до тех пор, пока не согревалась.

Мейсон, соскучившись по хозяйке, не отходил от неё ни на шаг

— Брысь, прилипала несчастный! — прикрикнула на него Люба. — Чего ластишься? Проголодался, да? А я вот для начала погляжу, не напакостил ли ты где…

Мейсон, изучивший характер своей хозяйки и, видимо, понимавший кое-какие слова, например, «напакостить», недовольно мяукнул.

— Ах ты, поганец, опять коврик обмочил! — воскликнула Люба. — Ну, Мейсон, погоди!

Коврик, прикрывавший дверцу в подполье, лежал комком. Люба даже не сомневалась, что кот, сделав на нём лужу, по своему обыкновению попытался скрыть следы «преступления»: в таких случаях он старательно комкал углы коврика, будто землю загребал. Сколько потом ни стирай и ни проветривай тряпку, она всё равно будет источать резкий запах кошачьей мочи.

Люба ухватила упирающегося Мейсона и уже хотела натыкать его носом в коврик, как вдруг обнаружила: он был абсолютно сухой. Вокруг дверцы-крышки лежал тонкий слой пыли, будто тут нечаянно встряхнули мешок с цементом.

— Ничего не пойму, — растерялась Люба. — Что это ты, Мейсон, тут без меня делал?

Кот, растопырив лапы, пытался вырваться из крепких рук.

— Может, это муженёк приходил татарить мои запасы, а? — размышляла Люба вслух. — Ларочка-то, говорят, ни помидоры мариновать не умеет, ни огурцов на зиму не солит, да и картошку свою, наверное, подъели: много ли эта барыня накопала со своих двух грядок! А Санька — едок отменный…

Люба отпустила кота, и тот стремглав взвился на подоконник. А его хозяйка нагнулась, провела пальцем по пыли — на полу остался четкий след. Недоумевая, она пристально оглядела кухню: всё вроде бы стояло на своих местах, ничего не изменилось. Если бы тут побывал Александр, то обязательно накрошил бы пепла от сигареты, бросил бы обгорелую спичку на половик и, конечно, отхлебнул бы брусничного морса из трёхлитровой банки. Но всё было чистым, нетронутым. Интересно, откуда взялась эта пыль?

Размышляя над этим вопросом, Люба машинально взяла тряпку, вытерла половицы и открыла холодильник, чтобы взять кастрюльку с гороховым пюре.

Кастрюлька стояла на другой полке, а из-под её крышки торчала ложка. Аккуратная Люба ни в жизнь не оставила бы ложку в еде, предназначенной на хранение, пусть и недолгое. Во всём она любила порядок: кастрюля должна быть закрыта, ложка вымыта и положена на сушилку, иначе — позор хозяйке-распустёхе!

— Мейсон, — сказала Люба, — ты был дома и всё видел. Это кто тут набезобразничал? Хозяин приходил, да?

Кот преданно таращился в глаза хозяйке, но даже не мяукнул. Обычно он откликался на своё имя, чем чрезвычайно занимал гостей. Можно даже сказать: он умел поддерживать разговор. Спросит Люба: «Мейсон, хочешь рыбки?» Кот в ответ умильно протянет: «Мя-я-у!» Спросит Люба: «Мейсон, купаться будем?» Он в ответ коротко и резко: «Мяв!»

А тут — молчок!

Люба подумала, что если соседка Людмила не соврала насчёт того, что Александр сидит в «ментовке», то, может, он и вправду приходил сюда утром: поел, набрал картошки из подполья, а может, и ещё чего прихватил, а? Она решила немедленно обследовать подполье.

Луч фонарика выхватывал ящики с сухим песком, где хранилась морковка, натыкался на кочаны капусты, подвешенные за корни под перекладинами — так они, считай, до весны сохранялись свежими. И на горку картошки, засыпанную в углу, луч света тоже наткнулся: ничего необычного, всё в целости и сохранности. Но за стеклянными бутылями и банками с соленьями-вареньями что-то вдруг мелькнуло. Люба страсть как боялась крыс и мышей. Неужто там притаилась одна из этих серых тварей?

— Кис-кис! — позвала она. — Мейсон, лапочка, прыгай сюда! — и осеклась, потому что вспомнила: перед уходом садила кота в подполье. Сам он отсюда выбраться не мог. Значит, точно: кто-то сюда лазил и нечаянно выпустил Мейсона обратно.

Люба направила луч фонарика в глубь баночной батареи и услышала, как кто-то глубоко вздохнул.

— Кто тут есть? — спросила Люба.

Ответа никакого не последовало, но послышалось легкое, быстрое движение, и в ноги Любе выкатился серый мяч. Она удивилась: откуда тут ему взяться?

Мяч подкатился к ногам Любы, несколько секунд был неподвижен и вдруг, будто чего-то испугавшись, отпрянул в сторону и моментально взлетел на картофельную кучу.

Люба, как зачарованная, следила за этими кульбитами. Обычный мяч так вести себя никак не может. Скорее всего, это было какое-то живое существо.

Шар стоял неподвижно и, как показалось Любе, настороженно наблюдал за ней. Решив всё-таки выяснить, что это за штуковина такая скачет у неё в подполье, Люба тихонечко сделала один шаг, второй. Но не тут-то было! Шар вдруг подскочил, а из его середины высунулось что-то вроде длинного клюва.

Присмотревшись, Люба увидела: никакой это не клюв, а ехидный, острый нос, точь в точь, как у мультяшной старухи Шапокляк. Обнаружились и блестящие, с живыми искорками глаза. Они с любопытством сверлили Любу.

— Ты кто? — спросила Люба.

Неведомое существо не показалось ей злым или коварным. Более того, где-то в глубинах памяти шевельнулось смутное ощущение: давным-давно, когда была совсем маленькой девочкой, она уже встречала этот пушистый шар со старушечьим лицом.

— Кто ты? — повторила Люба.

— Суседка, — прошамкал шар. — Старые люди так меня назвали…

И вот тут Люба испугалась. До неё вдруг дошло: мало того, что в её собственном подполье завелось чёрт знает что, так она ещё и разговаривает с этим чудом-юдом. А что если этот шарик только с виду такой добродушный, вот изготовится да как хватит за ногу или в горло вцепится! И потом, говорящих шариков не бывает, разве что — в сказках и всякой фантастической муре, которую Люба откровенно не уважала. Это Саня любил книжки о далёких мирах, гуманоидах, НЛО и даже верил, что человек — не единственное мыслящее существо.

— Ой! Надо же! — сказала Люба и приложила ладонь к сердцу, которое норовило вырваться из грудной клетки. — Ты давно тут сидишь? Ой, что-то мне нехорошо…

— Я тут живу, — отозвался шарик. — Не надо меня бояться. Если б я чего плохого тебе хотела, то уже бы сделала. У меня, девонька, не заржавеет!

Люба, прижимая ладонь к груди, мало-помалу допятилась до лестницы и, как только коснулась её спиной, резво развернулась и стремглав взлетела наверх.

Сердце, казалось, подкатило к горлу и готово было вырваться на свет божий через рот. Задыхаясь, Люба закрыла подполье и дрожащей рукой перекрестила его.

— Боженька, миленький, спаси и помоги!

Это вырвалось само собой, откуда-то из глубин души. Она несколько раз повторила эту фразу, и цепкие коготки страха мало-помалу разжались и дали вздохнуть полной грудью.

Не привыкшая, как она говорила, «даром жечь свет», Люба во всех комнатах включила электрические лампочки и светильники. Если бы не ночь, то она, наверное, вообще выбежала бы на улицу и кинулась к соседям. Но темень её пугала, и, вообразив, что шар, назвавший себя Суседкой, подстерегает возле крыльца, она решила: будь что будет, дома и стены помогают.

В подполье было тихо. Мейсон, выгибая спинку, терся о Любины ноги и умильно заглядывал ей в глаза. Она нагнулась, погладила его короткую, густую шёрстку и совсем успокоилась: хоть не одна в доме, слава Тебе, Господи. И уж если кот ничего не чует и вроде как никого не боится, то, может, это чудо-юдо укатилось, растворилось, исчезло. Да и было ли оно? Возможно, почудилось, а?

Впрочем, Люба не верила в причудливые игры психики. Она воспринимала мир просто, ясно и без всяких усложнений, свойственных умничающим интеллигентам. А то, что на свете случаются порой чудеса, — это она принимала за правило. Его внушила ей бабка. И хотя Люба никогда в жизни не видела, допустим, лешего или домового, но тем не менее была готова к встрече с ними. Мария Степановна, царствие ей небесное, утверждала, что и её бабка, и мать, и сама она не раз соприкасались с чем-то таинственным, неведомым. Старые люди вообще считали, что нет ничего страшного в том, что в доме живёт суседко — домовой.

Вспомнив об этом, Люба подумала, что у неё в подполье, наверное, завелась домовиха. Вон как себя назвала: Суседка!

Бабка рассказывала, что домовиха, как и домовой, заведует избой, людьми, в нёй живущими, а также домашними животными и комнатными растениями. Тем женщинам, которых она привечает, домовиха заплетает косы, и расплетать их нельзя — рассердится, а тех, кого невзлюбит, трясёт до поту, спать не даёт, болезни насылает. А живёт она обычно у кедринки, которую плотники специально помещают в подполье под передним углом избы. Причём, обязательно произносится приговорка: «Вот тебе, мать-суседка, тёплый дом и мохнатый кедр».

Наверное, суседка — это совсем не жена домового, а какое-то особенное существо. Она почему-то нуждалась в кедринке — знать, не желала расстаться с этим деревом и, наверное, даже была когда-то вольным лесным духом, но что-то потянуло эту некошиху к людским жилищам. Как и всякая другая нежить, суседка стояла на грани между добром и злом, одинаково равнодушная и к тому, и к другому, что, однако, давало ей право быть как бы моральным воспитателем подопечных человеков: она наказывала за совершенное зло и поощряла добро.

Нежась в домашнем уюте, суседка не забывала и просторы некогда родной тайги. Люди потревожили её, согнали с насиженного места, повырубали любимые кедры, затоптали полянки с земляникой, выдрали железными совками брусничник, повыкапывали целебные корни и, о будущем не думая, засыпали живые родники. Что оставалось делать тихой, незлобивой лесной некошихе? Вот и поселилась на территории своих обидчиков.

Вспомнив бабушкины байки, Люба укрепилась в мысли, что у неё в подполье сидит самая настоящая суседка. Но почему некошиха показалась в своём настоящем обличье? К худу или к добру?

«К худу… К худу…»

Если бы Люба это услышала наяву, то, наверное, совсем бы с ума сошла. Но нет, фраза всплыла в памяти как бы сама собой. Она уже и забыла, что давным — давно, в ту ночь, когда ей исполнилось шесть лет, слышала этот тихий старушечий голос: «К худу…»

Ах, как она радовалась вечером, когда мама, таинственно улыбаясь, поставила на стол большую картонную коробку, крышку которой украшала яркая картинка с букетом роз и витиеватая — золотом! — надпись: «Поздравляем с днём рожденья!»

— Что это? — спросила Люба. — Как красиво!

— Торт, — засмеялась мама. — Самый настоящий торт! Специально заказывала нашей начальнице привезти его из города…

Мама работала на почте — принимала посылки, телеграммы, заказные письма и бандероли. Специальная машина увозила корреспонденцию в город. Иногда место экспедитора рядом с шофером занимала Нина Фёдоровна, заведующая почтовым отделением. Она отвозила своему городскому начальству какие-то отчёты, справки, счета.

Сначала Нина Фёдоровна отказывалась покупать торт: «Вот ещё! Растрясёт его в машине, или, чего доброго, крем от жары растаёт. Нет, такой деликатный товар не повезу…»

Но узнав, что Люба видела это лакомство только на картинках, Нина Федоровна расчувствовалась и привезла большую красивую коробку. Торт в ней был совсем небольшой, зато его украшали розочки из густого и вкусного крема, и был он посыпан цукатами, марципанами и засахаренными дольками мандарина.

Сколько потом в Любиной жизни было тортов — и не сосчитать, но тот, первый, был и вкуснее, и лучше всех!

Спать она легла вместе с новой куклой. Ночью что-то сдавило ей грудь. Люба подумала, что это новая игрушка и решила положить её на пол. Но рука наткнулась на короткую, густую шерсть

«К худу… К худу…»

Вообще-то, она так и не поняла, слышала этот голос наяву или он прозвучал в её мозгу. Напала на неё какая-то лихорадка, и звон в ушах, и всё тело обмякло. Неведомое существо оторвало от Любы свою лапу и скатилось на пол.

А тут бабушка как раз поднялась на локоть, чтобы посмотреть на будильник, тикавший на столике. Она боялась опоздать со своей смородиной на первый поезд, что в половине пятого утра шёл в город.

— Что-то на пол бухнулось, — пробормотала бабушка и встала с постели.

— Ху…Ху, — сказала Люба.

— Привиделось что? — спросила бабушка.

А Любаша знай себе твердит: «ху» да «ху».

Насилу Мария Степановна от неё добилась, что к чему, и руками всплеснула:

— Не иначе, большак к тебе приходил! Да с чего это он вдруг сказал «к худу»? Ты ж его об этом не спрашивала?

— Не-е, я и так перепугалась…

Предсказание насчёт «худа» сбылось в тот же день. Бабка выгодно продала три ведра смородины, но всю выручку у неё вытащили карманники, даже копейки не оставили. Билет на поезд взять было не на что, и безбилетную пассажирку с позором ссадили на родной станции, привели к дежурному милиционеру и даже сфотографировали, чтобы вывесить портрет старой железнодорожной «зайчихи» прямо в вагоне. Время тогда было такое, что весь транспорт украшали плакаты типа «Совесть пассажира — лучший контролёр», а под ними висели рукописные стенгазеты с фотографиями изловленных безбилетников.

«К худу… К худу…»

А что значит нынешнее пророчество? Перепуганная Люба не знала, что и думать.

5

— Ах, мачо, милый мой мачо! — воскликнула Лариса и, перегнувшись через стол, чмокнула Александра в щеку.

Тот, не ожидавший такой нежности, отпрянул и чуть не поперхнулся ложкой горячего супа.

— Предупреждать надо! — сказал он. — Что за дурацкое слово ты выдумала — мачо?

— Это не я выдумала, — кротко улыбаясь, ответила Лариса. — Так назвали совершенно особую породу мужчин. Её вывели полтора века назад в районе границы Мексики с тогда ещё молодыми Североамериканскими штатами…

— Делать тебе нечего, что ли, в твоей библиотеке? Слишком много читаешь, — недовольно хмыкнул Александр, но всё-таки поинтересовался: А кто такие, эти мачо?

— О мачо-перволюдях в литературе самые неблагоприятные отзывы, — снова улыбнулась Лариса. — Они, знаешь ли, скакали по своим прериям, как самые последние дикари, мало мылись, много пили, грабили всех подряд и губили души ни в чём не повинных людей. Но как-то так получилось, что научились добросовестно работать и кое от каких своих отвратительных привычек отказались. В принципе, о них писал папа Хэм, а Элтон Джон даже спел: «В субботу вечером, выйдя из пивной, так здорово подраться», помнишь?

— Ничего я не помню, — ответил Александр, — потому что этого твоего Элтона Джона никогда и не слышал…

— Вот-вот! — обрадовалась Лариса. — Мачо не слушают хорошую музыку, плевать хотели на папу Хэма и прочих известных романистов, да и в кино на Бандераса тоже неохотно идут. Хотя Бандерас очень даже хорош в роли мачо!

— Да что ты зарядила: мачо да мачо!

— Они считают себя настоящими мужчинами! И ты чем-то на них похож…

— Скажешь тоже! — Александр даже смущенно улыбнулся, что на него вообще-то не было похоже. Обычно он старался сохранять внешнюю невозмутимость, что бы у него ни творилось в душе. — Это, что же, я на этого красавчика Бандераса смахиваю?

— Думаешь, нет? Да он, наверное, тоже никогда в жизни не вымыл ни одной ложки, тем более — тарелку или, не дай Бог, кастрюлю…

— Не мужское это дело!

— А какое мужское? Закрыться после работы в гараже, вдрызг напиться с друзьями, доползти кое-как домой и устроить разборку с женой?

— Ну-ну! Разве я тебя обижал?

— Какие наши годы! Ещё успеешь…

Лариса завела этот разговор неспроста. Сколько они жили вместе, Александр ни разу не то чтобы подмёл пол, так даже посуду со стола за собой не убирал. Придёт Лариса вечером домой, смотрит: хлеб, оставленный в плетеной хлебнице, засох, мухи по нему ползают, на скатерти — крошки, пятна от жирного борща, тарелки стоят одна в другой, ложки-вилки под табуреткой валяются. Это её суженый-ряженый так обедал. Потом она обнаружила ещё одну поразительную особенность Александра: он, судя по всему, страдал водобоязнью — на ночь не мылся, даже потные свои ноги не споласкивал, а его носки, как в том анекдоте, можно было ставить в угол стоймя.

Сначала она пыталась бороться с этими его привычками, но Александр, прищурившись, очень зло ответил: «Может, мне ещё на ночь и дезодорантами себя поливать надо? Так знай: я не пидорас какой-нибудь. И пахну как нормальный мужик. А носки стирай каждый день. Это женская обязанность…»

Лариса не стала доказывать, что на своей, как Александр говорил, «непыльной» работе она устаёт не меньше, чем он за баранкой машины. И что ей тоже хочется посидеть на диване перед телевизором, почитать какой-нибудь новый журнал или наконец довязать ту кофточку, которую начала ещё весной: в конце концов, это же экономия получается — не надо тратить деньги на новую дорогую вещь!

Мало-помалу из их дома исчез уют. Половики никто не вытряхивал, Лариса пылесосила их только в выходные дни. Посуду она мыла теперь поздним вечером — сразу всю груду, накопленную за день. В большом тазу постоянно кисли носки, рубашки, трусы — дожидались большой субботней стирки.

Лариса думала, что всё это хоть как-то проймёт Александра и он предложит свою помощь. Мечтания её были напрасными.

— Ах, мачо, мой милый мачо…

— Ну, что ещё?

— Уже третью тарелку тушеной картошки уплетаешь, а повариху ни разу не похвалил…

— Повариху б похвалил, потому что она чужая. Но вообще-то, ты у меня славная хозяйка. Очень вкусно!

— Спасибо. Доброе слово, оно и кошке приятно…

Иронии Александр, однако, не уловил. Его голова была занята совсем другим. Считай, с самого обеда только и думает над тем, кто же распустил эти слухи о том, будто они с Ларисой сидят в «ментовке» и против них возбуждено уголовное дело: это, мол, они прикончили Витьку, расчленили его труп и разбросали черт знает где.

Об этих слухах он узнал совершенно случайно. Зашёл в поселковый гастроном купить сигарет, а Олег Баринов, его бывший одноклассник, даже чуть бутылку из рук не выронил:

— Тебя что, отпустили?

— Откуда?

— Из «ментовки», конечно. Ты же вроде как основной подозреваемый, а Лариса — твоя подельница…

— Что так поздно похмеляешься? Обед уже! — сказал Александр. — Так долго терпеть нельзя: не только меня в «ментовке» увидишь, но и взвод зелёных чёртиков на марше…

— Ну чё ты, чё ты? — забормотал Олег. — Все пацаны говорят: повязали, мол, Санька, — и всё тут!

— Было дело. Вызывали нас с Ларисой к следователю. Но, как видишь, отпустили…

— Ну и хорошо, ну и ладно, — заискивающе засуетился Олег. — Я пацанам конкретно объясню. Пойдём выпьем.

Александр отказался. Что вообще-то на него было не похоже: он с удовольствием поддерживал любое предложение насчёт «выпить», особенно в конце рабочего дня. Иногда он накачивался спиртным так, что двигался по направлению к дому исключительно на «автопилоте», причём — по кратчайшей прямой. Видимо, он как-то по-особенному ощущал притяжение родного гнёздышка. Птицы без всякого компаса летят на юг, сивучи ни за что не заблудятся в морях-океанах, да и неразумная рыба кета отлично чувствует то место, где из оранжевой икринки проклюнулась на свет, и чтобы снова попасть в нерестилище, отважно преодолевает все преграды и ничего не боится, — вот и Александр, как бы ни был пьян, стремился хотя бы приблизиться к крылечку, возле которого росла раскидистая черёмуха. Её он посадил лет пятнадцать назад, и очень любил вечерами курить под ней. Тут Люба довольно часто обнаруживала обессиленного Александра.

Лариса в отличии от Любы не пыталась в таких случаях немедленно разобраться с бесчувственным «золотцем» — что толку ругаться, кричать, выяснять, где и с кем он наклюкался, если человек всё равно мало что соображает и больше всего на свете хочет, чтобы его оставили в покое.

Лариса действовала по-другому. Она дожидалась того редкого вечера, когда Александр приходил домой трезвый как стёклышко. На столе появлялся вкусный ужин. Новоявленный трезвенник самозабвенно вкушал салаты, жареную картошечку, свою любимую навагу под маринадом и не видел, как Лариса в большой комнате не менее азартно опорожняла бутылку вина.

Пустую «чебурашку» она ставила на столик и, покачиваясь, шла на кухню:

— Миленький, посмотри на меня: хороша ли твоя душечка?

В первый раз Александр, хоть и потерял дар речи, стерпел эту проделку. На второй раз Ларисе попало, и, как говорится, не в бровь, а в глаз. Но она мужественно повторила спектакль с вином и в третий раз:

— А что? Мужчине, значит, можно напиваться, как свинья, а женщина, выходит, не человек, ей нельзя, да?

Она не знала, что отец внушал маленькому Александру, что курица — не птица, а баба — не человек, а его мать, боясь кулаков благоверного, согласно кивала головой: «Муж — иголка, а жена — нитка. Куда иголка, туда и нитка…» В их семье и мысли не допускали о каком-либо равенстве полов. Мужик — всегда глава, и чтобы он ни делал, это обсуждению не подлежит.

Задумка Ларисы клин клином вышибить потерпела полное фиаско. И даже хуже! Она любила повеселиться, посидеть в хорошей компании и от рюмки никогда не отказывалась, но когда стала жить с Александром, то мало-помалу пристрастилась к ежедневной выпивке.

Перевоспитать Александра ей не удалось, и вскоре она стала привычно покупать то к обеду, то к ужину бутылочку-другую вина или чего покрепче.

Но Александр отказался от предложения Олега Баринова не потому, что перестал уважать свободу винопития. Ему просто не хотелось продолжать разговор о покойном Викторе. Он вообще предпочёл бы навсегда забыть о том случае.

И вот слушая щебетанье Ларисы, он вдруг сказал:

— Нет, я не мачо. У них нервы, наверное, железные. А я встретил сегодня Олега Баринова, он мне такое сказал, что места теперь себе не нахожу…

— Что случилось?

— А то, что нас с тобой убийцами считают…

Александр передал свой разговор с Олегом, и Лариса растерянно прошептала:

— Этого нам только не хватало!

Александр молча закурил, пустил одно колечко дыма, другое. Казалось, его ничто не интересовало, кроме этого занятия. Но Лариса уже изучила его достаточно хорошо, чтобы понять: он пытается найти ответ на сложный вопрос.

Очередное кольцо, стремительно взвившееся к потолку, расползлось жирной кляксой. Александр сморщил нос и выдохнул другое — тонкое, как штрих остро заточенного карандаша, это колечко разломилось на две половинки.

— Вообще-то, ничего страшного, — наконец сказал Александр. — Пусть болтают, что хотят! Если мы с тобой что и сделали не так, так это единственное: не надо было выставлять Виктора за дверь…

— Никто не знал, что так получится, — покачала головой Лариса. — Ещё хорошо, что он так и не отдал тебе те документы…

— Это из-за них такая суматоха, — Александр снова закурил и выпустил колечко дыма к потолку. — Даже интересно, где Виктор их держал. Так ведь и не могут найти…

— А наш следователь, между прочим, сказал, что мы с ним ещё обязательно увидимся, — напомнила Лариса. — И про эти бумаги всё время спрашивал. Он считает, что Витьку из-за них прикончили…

— Замолчи!

Лариса вздрогнула: не ожидала, что он закричит так громко.

Александр потянулся к пачке сигарет и локтем нечаянно спихнул на пол чашку с недопитым чаем. Она аккуратно раскололась на две половинки.

— Посуда бьётся — жди удач! — преувеличенно жизнерадостно воскликнула Лариса. — Сиди. Я замету…

Александр, скривившись, пнул в угол то, что осталось от чашки.

— Не строй из себя дурочку, — сказал он. — Соседи видели: вечером Виктор пришёл к нам, а когда ушёл — этому свидетелей нет.

Она уронила веник и, не поворачиваясь к нему, чётко, почти по слогам произнесла:

— Я ничего не знаю. И ты ничего не знаешь. Он ушёл от нас в десять часов вечера. Больше мы его не видели. Я и ты ничего не знаем…

— Нет, знаем! — Александр стукнул по столу кулаком. — Знаем, что он был сильно пьян. Знаем, что боялся каких-то разборок, но ничего конкретного нам не сказал.

— И больше мы ничего не знаем! — как заклинание, повторила Лариса. — И знать ничего не хотим!

— А знаем мы другое, — Александр наигранно потянулся и преувеличенно громко зевнул. — Время-то позднее, приличные мужчины и женщины сейчас не разговоры разговаривают, а занимаются кое-чем поинтересней…

Ларису удивила внезапная смена темы разговора, но она на удивление быстро поддержала игру:

— Даже и не представляю, чем это таким интересным можно заниматься ночью. Все приличные люди, кажется, уже смотрят сны…

— Хватит разговоры разговаривать! — сказал Александр. — Иди сюда, раздень меня…

Лариса, таинственно улыбаясь, медленно расстегнула верхнюю пуговицу рубашки, кончиками пальцев коснулась его шеи, потянулась губами к щетинистой щеке, но он отклонился вбок и нетерпеливо вернул её ладонь к следующей пуговице:

— Ну, давай! Без нежностей…

Она сняла с него рубашку и, не глядя, бросила её на пол.

Александру нравилась эта готовность Ларисы на всё, что угодно, лишь бы доставить ему удовольствие.

До встречи с Ларисой он не знал женщины. Нет, конечно, они у него были и до Любаши, и сама Любаша никогда ему не отказывала, и за двадцать лет жизни с ней Александр зачем-то заводил скоропалительные и даже пикантные романы, было у него и то, что именуется как «случайные связи». Например, одна девица, которую он подвозил до соседнего села, сказала, не стесняясь: «Денег нет. Плачу натурой. Но и времени нет. Давай я быстро всё сама сделаю». И то, на что никак не могла решиться его законная супруга, эта городская пигалица запросто выполнила за две минуты, да ещё, поднимаясь с колен, лениво попеняла: «Что так быстро? Первый раз, что ли?»

Люба не признавала никаких фантазий, а когда он попытался показать ей «Кама-сутру» с картинками, то даже обругала его и назвала извращенцем. Ему всё чаще казалось, что в постели жена вообще ничего не испытывает и лишь стоически отбывает обязанности добропорядочной супруги.

По-настоящему её волновала, кажется, лишь чистота. Она готова была день и ночь драить полы, чистить кастрюли, протирать стёкла в серванте и во всех шкафах, доставать пылинки специальной щеточкой из самых укромных уголков, и не дай Бог, если он за обедом ронял крошку хлеба на пол, — Любаша моментально вскакивала, хватала тряпочку и, убрав мусоринку, тщательно протирала линолеум: по её понятиям, если пол не сверкает, как зеркало значит, хозяйка явно неряха, стыд и срам!

Летая с веником по дому, она обычно напевала свой любимый романс:

— Придёшь ли ты, души блаженство:

С волшебной прелестью своей,

Дыханьем уст, огнём очей

Отдать мне жизни совершенство

И воскресить мои мечты?

Придёшь ли ты? Придёшь ли ты?

Она пять лет училась в музыкальной школе, и, как любила вспоминать, подавала некоторые надежды, дальше которых, однако, учёба не двинулась. Некоторые девчонки, с которыми Люба учила сольфеджио и другие музыкальные премудрости, потом сумели куда-то поступить — кто в культпросветучилище, кто в институт культуры, а одна, Маринка Морозова, добралась даже до Петербурга, который тогда именовался Ленинградом, и, провалив экзамены в консерваторию, попала-таки в какое-то музыкальное училище. А Люба решила звёзд с неба не хватать, и без неё желающих более чем достаточно.

Лариса, никаких музыкальных школ не посещавшая, прекрасно разбиралась в операх, любила классику, знала всех более-менее известных певцов и, дурачась, предпочитала напевать не что-то волнующе-серьёзное, а вот это:

— Не смотрите вы так сквозь прищур своих глаз,

Джентльмены, бароны и денди…

Я за двадцать минут опьянеть не смогла

От бокала холодного бренди…

Изображая из себя институтку — фею из бара, Лариса кокетливо поводила бедрами, закатывала глаза и страстно, по-цыгански трясла плечами. При этом она водила кончиком языка по губам и поочередно подмигивала, изгибая брови.

Вообще, Лариса считала, что в любви важней всего язык. Он может даже карлика превратить в гиганта большого секса и, наоборот, сделать непобедимого супермена коротышкой-пигмеем. Точно так же и какая-нибудь замухрышка, ни кожи — ни рожи, умеющая говорить ласковые слова, хвалить своего избранника и не стесняющаяся в любви бурного потока восторгов, нежданно-негаданно из невзрачной лягушонки оборачивается единственной и неповторимой принцессой.

Лариса изумила Александра, когда в самый, так сказать, ответственный момент вдруг заблаговестила:

— Раз, два, три! Мамочка!

Ох! Ах! Уй! Сказочка…

Эти выкрики ещё больше распалили его, и та ночь — вторая их ночь! пролетела как одно мгновенье, и он, привыкший к долгой тяжести супружества, проспал всего полчаса, а может, даже и меньше, но поднялся свежим и бодрым.

— Что, ты ничего не знал о брусинках? — удивилась Лариса, когда он начал расспрашивать её о ночных стихотворных выкриках.

— Нет, как-то не приходилось…

— А ещё русским считаешься, — шутливо упрекнула Лариса. — Наверно, думаешь, что когда поют «Эх, дубинушка, ухнем!» — это про каких-нибудь волжских бурлаков или лесных разбойников, да?

— А про что же?

— Про то же! «Дубинушку» исполняли, так сказать, на брачном ложе. А брусинки народ вообще придумал для того, чтоб любиться по-человечески, с радостью, а не как слепоглухонемые…

— Частушки, значит, надо петь, — усмехнулся Александр, — чтоб елда по стойке «смирно» встала…

— О, — оживилась Лариса, — да ты, оказывается, знаешь старинное слово. А какие ещё синонимы назовёшь?

Александр, кроме двадцать первого пальца, девичьей игрушки и женилки, ничего больше не вспомнил. Зато Лариса так и зачастила:

— Гвоздь программы, сверло, копьё, соловей-разбойник, корень жизни, ласкун, хобот, пятая нога, верный кореш, дуло, интеграл…

— С математиками, что ли, дружила? — попытался срезать её Александр. Ещё б логарифмы вспомнила…

— Логарифмы — это больше по женской части, — засмеялась Лариса. — Они как раз напоминают маркоташки, попельки, горки или попросту — тити!

Александр поначалу стеснялся этой странной игры. Но мало-помалу путешествие по интимному лексикону его увлекло, и он сам предлагал Ларисе найти какие-нибудь «запасные» названия некоторых частей тела или вполне определённых действий.

Они никуда не спешили и не опаздывали. Куда-либо устроиться было трудно, и они довольствовались пока пособием по безработице. Но в этом вынужденном безделье была своя прелесть: Лариса и Александр, полностью предоставленные друг другу, находили это занятие самым замечательным на свете.

6

Несколько дней Люба заходила в свой собственный дом с опаской. Поворачивая ключ в замке, она прислушивалась к тишине за дверью. Ей казалось, что там притаился кто-то злой, хищный и коварный. Стоит войти — и до смерти перепугает, обморочит и душу из тела вытянет, как нитку.

Напуганная виденьем в подполье, Люба даже сходила к бабке Полине, которая слыла искусной ворожеей, знала толк в травах и, как поговаривали, якшалась с нечистой силой.

Эта старушка с весны до поздней осени собирала и сушила травы, коренья и всевозможные плоды. Изредка она торговала на рынке сухим липовым цветом, шиповником, чагой; у неё охотно покупали пышные пучки петрушки, укропа, пастернака, а за базиликом и кориандром даже специально приезжали офицерские жёны из соседнего военного городка. Видимо, она и в самом деле знала какие-то секреты, потому что даже в засушливые годы её небольшой огородик поражал пышной и яркой зеленью, пестроцветьем и каким-то особенным медовым благоуханьем.

— А чего ты, милая, испугалась? — прищурилась бабка Полина, выслушав Любу. — Суседка зла тебе не желает. Напротив, предупредила: что-то нехорошее может случиться…

— Да ведь страшно! Эдакую чудь в своём подполье увидела…

— Нынче некоторые людишки пострашнее всякой чуди бывают, — вздохнула бабка Полина. — Уже сама земля охладела к сынам человеческим, и с небес несть им ни гласа, ни указания: невмочь Богу смотреть на всю эту скорбь и увещевать детей своих заблудших. Природа восстала против нас, уже и пользительная травка несёт в себе яд, и съедобный гриб наполняется отравой. Мало ли народу потравилось обычными подосиновиками, помнишь?

Прошлым летом и в самом деле в больнице, в инфекционном отделении, где Люба работала, лежали люди, отведавшие сыроежек да подосиновиков.

Врачи терялись в догадках, выдвигались всякие гипотезы, но, кажется, никто ничего так и не понял. Тем более, что вскоре, после сильных дождей с грозами, пошла вторая грибная волна, и народ ими уже не травился.

— Я за своими травками хожу теперь далеко-далеко, — заметила бабка Полина. — Подальше от посёлка, от полей, от дорог. Да только всё равно замечаю: нет в травах былой силы. Мы же не знаем, что вместе с водой выливается из туч. Да и солнце стало злее, неизвестно, какой энергией питает растения…

— Я за ценой не постою, — перебила Люба, понявшая бабку по-своему. Понимаю, что травы дорого стоят.

— Э, милая, обижаешь! — нахмурилась бабка. — У меня правило такое: сколько человек даст — столько и ладно, лишних денег никогда не возьму, и цены своим травам не набиваю…

— Не обижайся, — сказала Люба. — Я ведь от чистого сердца.

— И я — от чистого, — всё ещё хмурясь, сказала бабка. — Только вот не знаю, помогу ли. Тебе ведь не от суседки надо защищаться…

— А от кого же?

— Суседка — это вроде как твоя домохранительница, — заметила бабка. Она тебе специально показалась, знак дала: остерегайся, мол, какой-то напасти. А ты испугалась, приняла её за злого духа. А может, он уже внутри тебя сидит и не даёт душе покоя…

— Ну, скажешь тоже…

— Да ведь я вижу, что душа у тебя не спокойная, — усмехнулась бабка. Тут и без ворожбы всё ясно. Тоскуешь по Саньке-то?

— Да сдался он мне! — гордо подбоченилась Люба. — Была без радости любовь — разлука будет без печали…

— Ладно тебе, — снова усмехнулась бабка. — Ни присушивать, ни привораживать его не стану — это богопротивное занятие. А совет на будущее могу дать. Не пытайся усложнять жизнь. Зачем понапрасну печалиться? Старые люди говорили: моль одежду тлит, а печаль — сердце. Дам-ка я тебе травки, вот этой — нюхни, ну что? Запашистая, да? Будешь заваривать и пить как чай. Он нервы успокаивает, человека в себя приводит…

— Разве я похожа на психованную?

— Когда дойдёшь до психа — труднее будет лечиться, — объяснила бабка. Попей травки, вреда от неё никакого. А свою суседку не бойся. Наоборот, поблагодари её за предсказание, угости чем-нибудь вкусненьким, например, оставь медку на тарелочке в том углу, где она тебе показалась…

— Что ты, бабуля! Да как же я в подполье-то полезу? Боюсь ведь…

— Это от того, что душа у тебя не на месте, — ответила бабка. — Не читаешь ты, видно, милая, Библии. А в ней сказано: перейди же ручей огненный! Для человека нет ничего невозможного, и мешает ему только страх. Да ведь ещё старые люди учили: «Страшно дело до начину». Поставь душу на место, и она выправит тебя, укрепит, перенесёт и через ручьи огненные, и пропасти глубокие…

— Легко сказать: поставь на место… Как это сделать — научи.

— Неужто я на профессора похожа? — снова усмехнулась бабка. — Сама неучёная. Одно знаю: без любви, тепла, света и внимания душа чахнет и чахнет, и чахнет. Ну и на что она, чахоточная, годится? Ни помощница, ни защитница, и всего, как мышь, боится. А ты попробуй сделать для неё что-нибудь приятное, раскрой её…

Люба старательно запаривала бабкину траву в большом фарфоровом чайнике. Темно-желтый, почти янтарный настой она наливала в изящную серебряную чашечку и ставила на льняную салфетку — и то, и другое несколько лет пылилось на антресолях серванта. Да и перед кем было ставить красивую посуду? Гости в доме почти не бывали, а если кто и приходил, то обычно свои — соседи, родственники или сослуживцы, перед которыми Люба не очень-то старалась показать свою зажиточность. Ещё завидовать станут!

Чай из бабкиных трав Люба пила медленно, наслаждаясь его ароматом: казалось, что она сидит на небольшой полянке, окруженной молодыми березками, и вокруг неё ластятся-колышутся ромашки, синюхи, кипрей, и пахнет свежескошенным сеном, медом и чем-то волнующе волшебным, чему и названия-то не подберёшь — может, юностью?

Ничего необычного в этом напитке, казалось, не было — подумаешь, какие-то травки да листики, но уже через несколько дней Люба почувствовала, что и подниматься по утрам ей легче, и бодрее стала, и голова к вечеру не болит, и душа вроде как успокоилась. Но она никак не насмеливалась выполнить бабкин совет насчёт угощения для этой чуды-юды из подполья. Давно бы уж надо и картошки набрать, свеклы-морковки достать — суп не из чего варить, но лезть за овощами она не решалась. А вдруг опять эту самую суседку увидит? Жуть!

Но в тот вечер, возвращаясь с работы, Люба твёрдо для самой себя решила: придёт домой — сразу же откроет подпол, зажжет керосиновую лампу и спустится набрать картошки. Сразу ведра два наберёт, чтобы наподольше хватило. А то уже надоело питаться этой жидкой больничной кашкой да отварным минтаем. Совсем плохо стали кормить больных. Оно и понятно: денег на их содержание давали самый мизер, а врачам, медсёстрам да санитаркам зарплату вообще уже четвёртый месяц задерживали. Если бы не приработок на рынке, то совсем было б тяжело.

Люба всё чаще и чаще ловила себя на мысли, что живёт в такой стране, где жить никогда бы не согласилась, но вот Бог зачем-то её сюда поселил, да ещё сделал так, что если бы она и задумала отсюда уехать, то всё равно ничего бы не вышло: капитала не нажила, путного образования не получила, иностранных языков не знает, ну и кому она там, в прекрасном далеке, нужна? А вот Валечка, дочка, ещё бы, пожалуй, могла устроить свою судьбу. Какие её годы! Всего-то двадцатый год пошёл. Но она нигде не хотела учиться: поступила в техникум, где завалила экзамены за первый же семестр — ни бум-бум в голове; пошла в кулинарное училище, но и там не удержалась: выселили её из общежития, причём, в приказе написали: «За аморальное поведение». А в чём оно заключалось, ни директриса училища, ни комендантша общежития, ни даже однокурсницы объяснить Любе не пожелали, и на все расспросы, потупив глаза, твердили одно: «А это вы у своей дочери спросите».

Валечка, однако, смотрела на мать невинными глазами и застенчиво отвечала: «Не знаю, за что. Может, за то, что два знакомых парня пришли в гости в нашу комнату. Ну, с бутылкой, конечно. Пока они её распивали, я уснула, и что было — не знаю, просыпаюсь: шум, крик, комендантша меня по-всякому обзывает…»

После этого Валечка пошла на курсы секретарей-референтов. Люба, поднатужившись, заплатила за них пятьсот рублей. И не зря, потому что дочка всё-таки получила свидетельство и направление на работу в хорошую торговую фирму. Правда, проработала всего два дня, а на третий пришла к ней какая-то подружка, кажется, её Юлькой зовут, и предложила: «Давай, Валюха, отметим начало твоей трудовой биографии».

Куда и с кем они забурились после ресторана — этого Люба у дочки до сих пор так и не выпытала. Три дня новоиспеченная референтка не появлялась в фирме и её, конечно, уволили.

Юлька, чувствуя свою вину, предложила разнесчастной Валечке не тратить материнские деньги на поднаём комнатки у одинокой старушки, а поселиться вместе с ней в шикарном доме в центре города. Откуда у этой мокрощёлки были средства, чтобы снимать такую дорогую квартиру, это было покрыто мраком тайны. Впрочем, дочка недолго побыла приживалкой. Как-то приезжает на побывку домой и сообщает: «А я, мамочка, кажется, замуж выхожу. Его зовут Юра. Он меня старше на шесть лет, работает охранником в частной фирме, есть квартира, машина и дача. Мы уже вместе живём…»

Люба, как сумасшедшая, помчалась в Хабаровск, чтобы посмотреть на этого Юру с квартирой, машиной и дачей. Приехала, кажется, не вовремя: у молодых как раз гости были, дым коромыслом, музыка гремит, танцы-шманцы, звон бокалов. На Любу никто и внимания не обратил, а Валечка только и сказала: «Чего прискакала? Я же сказала: не приезжать, пока сами не позовём». Но будущий зятёк, к утру протрезвевший, отругал неласковую Валечку, сбегал за пивом, сам сжарил яичницу с ветчиной и, угощая Любу, признался: «Я вашу дочку люблю и никогда не обижу». Однако со свадьбой они что-то не спешили. Валечка нигде не работала, говорила, что без прописки никуда не берут. Но Люба по этому поводу уже не переживала. Главное, считала она, дочка встретила хорошего человека, а всё остальное как-нибудь образуется.

Подходя к дому, Люба заметила: на кухне горит свет. Неужели Санька взломал дверь? А может, уходя на работу, сама забыла выключить электричество? Или воришки залезли, а?

Встревоженная Люба потихоньку открыла калитку и, стараясь не скрипеть снегом, забралась на завалинку, чтобы посмотреть, что делается в кухне. В морозных узорах оконного стекла она нашла небольшую щелочку и с трудом разглядела силуэт женщины. Это была Валечка!

7

В дверь кто-то постучал. Лариса взглянула на часы: половина десятого утра. По-хорошему уже давно полагалось бодрствовать, крутиться, например, у плиты, как другие добропорядочные семейные женщины. Но они с Александром вставали поздно. Куда торопиться-то? Это другие боятся опоздать на работу, за которую всё равно вовремя не платят. А они — пташки вольные, только раз в неделю обязаны прийти в центр трудоустройства — на отметку.

Как ни хотелось, а пришлось Ларисе выбираться из-под тяжелого ватного одеяла и шлёпать по холодному полу босыми ногами. Александр стука не слышал и спал как ни в чём не бывало.

— Кто там? — спросила Лариса.

— Сто грамм, — ответил мужской голос.

Лариса не поверила своим ушам. Голос был Володин. И эта фраза насчёт ста грамм — тоже его.

— Вовка, ты?

— …И цветы, — послышалось из-за двери.

— Откуда?

— Оттуда! Только что из автобуса вылез, и сразу — к тебе, — ответил он и снова нетерпеливо стукнул в дверь. — Ну, открой же! Замёрз как цуцик…

Лариса не знала, что и делать. Она ждала и боялась возвращения Цыгана. И дело даже не в тех его шмотках, которые пришлось продать. Уж как-нибудь расквитались бы. Пугало её другое: Володя писал, что спит и видит её своей женой, и что ему очень хочется нормальной, спокойной жизни, и чтобы вокруг их дома вырос большой сад, он специально поедет в Хабаровск, в питомник имени Лукашова, наберёт там самых лучших саженцев, вот только вернётся между прочим, в самый раз: весной! — так сразу и поедет за грушами-яблонями.

— Что, досрочно освободили? — спросила Лариса. Вопрос прозвучал как-то глупо, но что поделаешь: слово — не воробей, вырвалось — не поймаешь.

— Да что ты мне допросы устраиваешь? — Володя разозлился и саданул дверь ногой. — Если меня не жалко, то хоть розы пожалей. Или ты мне не рада?

— Ты сначала всё-таки в родной дом зайди, — сказала она. — Твоя мать хворает…

— У тебя кто-то есть? — догадался Володя. — Отвечай!

— Тебе мать всё расскажет, — вздохнула Лариса. — Прошу тебя по-хорошему: иди домой.

— А что это ты меня гонишь, милая? — тихо спросил Володя, и по этому тихому, с придыханием голосу Лариса поняла: он распсиховался, и, как всякий неуравновешенный человек, может сорваться, не думая о последствиях своих действий. Она хорошо помнила эти внезапные приступы ярости и боялась их.

— Ну, что молчишь? Считаешь, что прошусь к тебе под зонтик? Да у меня ксива есть на поселуху!

Он распалялся всё больше, и Лариса, не зная, как поступить, вдруг вспомнила, что Цыган верит в приметы. Никогда, к примеру, не пойдёт дальше, если дорогу перебежит чёрная кошка или встретится баба с пустым ведром. И она сказала:

— Возвращаться надо под крышу родного дома. Есть такая примета, понял? Я очень рада, что ты вернулся, но сначала иди к матери…

Володя занервничал, завозмущался, но, скорее, уже для приличия, не желая сразу отступать.

— Ну смотри, Лара, если ты восьмёрки кружишь, я тебя замикстурю, сказал Володя. — Понимаешь, о чём базар?

— Понимаю, — ответила она. — Иди. Не томи ты меня…

Ночью выпал снег. Нежный, как гусиный пух, он скрадывал шаги, и Лариса не сразу поняла, что Цыган отошёл от двери. И только когда хлопнула калитка, она облегчённо вздохнула, и, не чуя под собой ног, прошла на кухню, упала на табурет и, загребая на груди ворот наспех накинутой шубейки, заплакала.

По утрам солнце на кухню не попадало, и всё-таки воздух в коридоре будто играл, напитываясь искорками света, долетавшими сюда из большой комнаты. Холодные и ясные ранние лучи пробивались туда через ажурные орнаменты оконной изморози. Ровно и покойно, без суматохи они ложились на давно некрашеный, белесый пол, прикрытый темно-красным паласом, липли к тусклому лаку мебели, застывали равнодушными пятнами на обоях, но мало-помалу, ближе к обеду, наполняли всё вокруг тихой, блаженной лаской. А пока Лариса никак не могла согреться и придти в себя от нежданного-негаданного визита. Очень хотелось курить, но сигареты остались в спальне, где был Александр. Она не хотела, чтобы он увидел её зареванное лицо.

Лариса и ждала, и боялась возвращения Цыгана. Этот человек мог сидеть у её ног и преданно заглядывать в глаза, а через несколько минут, напрочь забыв о всякой нежности, зло заговорить на тарабарском воровском жаргоне и дать волю самым диким инстинктам.

Володе доставляли наслаждение её слезы. Для этого он специально унижал её, а потом принимался успокаивать, обнимать и, возбуждаясь от прикосновений, её всхлипываний и нежелания мириться, вёл себя бесцеремонно и грубо. Она довольно скоро поняла, что рядом с ней совсем не друг, что у них нет ничего общего, кроме постели, да и та донельзя примитивна: Цыган думал только о своём удовольствии, не заботясь о том, чувствует ли она хоть что-нибудь. Впрочем, тем, что называют техникой секса, он владел неплохо, но Лариса, узнав много чего нового, в конце концов поняла: для Володи она была вроде испытательного полигона, не более того. И, проклиная его, она, как это ни странно, нуждалась в его умелой, гибельной плоти, а его грубое, пренебрежительное отношение, эти бесконечные маты и блатные словечки лишь обостряли то, что в минувшем веке именовали сладострастьем. В глубине души Лариса таила надежду, что Цыган не такой плохой, как кажется, и что ко всем на свете бабам он может относиться одинаково, но уж её-то, единственную и неповторимую, обязательно выделит на особицу.

Задумавшись, Лариса не услышала, как в кухню вошёл Александр. Он долго и жадно пил воду прямо из ковша.

— Кто приходил? — наконец спросил он.

— Цыган из тюрьмы вернулся, — сказала Лариса.

Александр помрачнел и весь день ходил насупленным. Его настроение совсем испортилось, когда он вышел во двор и вернулся с букетом замороженных, хрупких, как льдинки, темно-красных роз. Он молча бросил его на стол и ушёл в спальню. Лариса воткнула букет в помойное ведро и долго курила на кухне.

Цыган, однако, в тот день их не тревожил. Но потом житья от него не стало. Он требовал вернуть свои вещи, ничего и слышать не желал о каких-либо отсрочках. Ещё хуже было то, что он подкарауливал Ларису, когда та выходила во двор, и приставал к ней, и, когда она от него отбивалась, то орал какие-нибудь непотребности.

Лариса боялась угроз Цыгана и почти не выходила из дома. Но он несколько раз вламывался сам, и Александр, выгоняя его, крепко схватывался с ним, и тоже потом сидел дома: не хотел, чтобы кто-то видел его синяки и ссадины.

Однажды Цыган привёл с собой ещё троих парней — бритоголовых, в широких штанах, воняющих дурным потом. Они молча скрутили Александра и положили на пол. Цыган, весело поглядывая на Ларису, потоптался на его спине, напинал в бока, стараясь угодить в печень, и в завершение всех издевательств лениво спросил своих дружков: «Что, не хотите эту шилохвостку попробовать? Пусть её жося поучится, как с бабами надо обращаться…»

Лариса, уже до этого охрипшая от крика, вдруг замолчала и, чувствуя в груди странный холодок, вышла на середину комнаты, сбросила с себя халат и обожгла глазами этих троих ублюдков:

— Ну, кто первый?

Видно, в её облике появилось нечто такое, что испугало не только бритоголовых, но и Цыгана. Улыбка сползла с уголков его губ и опустевшее лицо, побледнев, стало похоже на застывшую маску.

— Ты что? — пробормотал он. — Что ты?

— Шваль! Падаль! Суки позорные! — Лариса не кричала, выговаривала ругательства спокойно и чётко, но вкладывала в них всю ненависть, которая ярилась в душе.

Один из бритоголовых повернулся к Ларисе боком, и она увидела на его левом виске темно-коричневую кляксу. Такое родимое пятно было у одного мальчика, который лет пять ходил в библиотеку, спрашивал всякие умные книжки по технике, перечитал всего Булгакова, Мережковского и Макса Фриша. Потом он куда-то пропал, говорили, что связался с какой-то нехорошей компанией и чуть ли не в зоне сидит.

По тому, как он виновато отворачивался, Лариса поняла: это, конечно, он, Пашка Бычек! И, видно, ещё не окончательный «отморозок», вон как порозовели его уши.

— Ну что, Пашка, может, начнёшь? — тихо, одними губами, сказала Лариса. — Ты уже Гантенбайн? А может, Свобода?…[1]

— Прошу вас, не смотрите на меня, — промычал Пашка.

— Помнишь, за что Лиля боялась Свободу? А, не помнишь! За то, что он, отрезвев после своих безумств, ничего не помнил. А ты будешь помнить, клянусь! Ты будешь бояться жить!

Лариса повернулась к Володе:

— Пусть только эти ублюдки дотронутся до меня! Уж одному из них обязательно яйца оторву. Вцеплюсь намертво, а там хоть убейте меня…

— Да пошла ты…, — сказал Цыган и, поминутно оглядываясь, двинулся к двери. Вслед за ним тронулась и присмиревшая бритоголовая троица.

Почувствовав страшную, невыносимую усталость, Лариса упала рядом с Александром и сразу заснула. Очнулась она от тихого прикосновения.

— Всё в порядке? — спросил Александр.

Она погладила его разбитые губы, коснулась глубокой ссадины на подбородке и молча кивнула.

— Ты их здорово напугала! — сказал Александр. — Я тоже не понял, что с тобой случилось…

— А что было-то?

— Не знаю. У тебя в глазах будто свеча зажглась. И какая-то сила от тебя шла…

— Просто я очень хотела, чтобы они ушли.

— Но они ещё придут…

— Пусть попробуют.

Володя, однако, больше не приходил. Может, ещё и по той причине, что Лариса сходила к нему сама и, не обращая внимания на ахи-охи его мамаши, заявила, что если он хоть пальцем тронет её или Александра, то снова отправится на зону. Потому что она не из тех, кто боится всякую гниду и прекрасно знает дорогу в «ментовку», которая отлично осведомлена о воре по кличке Цыган и спуску ему не даст.

8

Валечка, погостив у матери пару дней, объявила, что приехала не на побывку: она больше не хочет жить с Юрой. А поскольку деваться ей некуда, то вернулась в родимый дом. Надолго ли — не знает, но постарается не задерживаться: жить в посёлке — значит, медленно умирать от скуки и тоски, а она ещё, мол, молодая и хоронить себя не собирается.

— Да что случилось-то? — допытывалась Люба. — Юра, вроде, парень обходительный, ласковый…

— Ничего не случилось, — лениво отвечала Валечка. — Он только с виду обходительный, как ты выражаешься. А увидит, к примеру, мусоринку на паласе, тут же пиликать начинает: что ты, мол, за хозяйка, неряха такая — сякая. Блин!

— Валечка, ты зачем такие вульгарные слова говоришь? — пугалась Люба. И при Юре — тоже?

— Ха! Ты что, мать, думаешь, он дворянских кровей, что ли? Слышала б, какие маты гнёт!

— Ну а ты б смолчала, лишний раз свой норов не показывала. Если мужика вкусно накормишь, чистоту наведёшь, свежую рубашку ему выгладишь, он материться не захочет…

— Я, кажется, в служанки к нему не просилась. Что за радость его вонючие трусы стирать!

— Валечка! — укоризненно качала головой Люба. — Ты ведь нигде не работаешь, время у тебя есть, могла бы всё домашнее хозяйство на себя взять…

— Счас! Разбежалась! Пусть, блин, прислугу нанимает!

— Какая прислуга? О чём ты, дочка, толкуешь? Да разве ж не приятно угодить любимому человеку? Чтоб в доме чистенько было, уютно, душевно…

— Мать, не о том мы говорим. Я его не люблю, понимаешь?

— Как же так? — растерялась Люба. — Зачем жить с ним стала? Обнадёжила, можно сказать, человека…

— Ха! Какая ты у меня, мать, тундра! Ой, блин, не могу! Обнадёжила… Ну, дурой была, думала, что привыкну к нему. Не получилось…

— Он, наверное, переживает?

— А как ты думаешь, мой папка сильно переживает, а? — спрашивала жестокосердная дочь, и на этом разговоры обычно обрывались. Люба вставала и молча уходила в спальню, а Валечка, как ни в чём не бывало, включала магнитофон и слушала музыку.

Дочь целыми днями валялась на диване: или спала, или смотрела телевизор, или читала книжку «Мадам». Заканчивала её читать и снова начинала. Наизусть, что ли, заучивала? Люба ради интереса полистала этот роман и ей чуть дурно не стало: в книжке откровенно описывались такие способы и формы секса, о которых она даже не подозревала.

— Нашла что читать! — сказала Люба. — Ничего хорошего! Проститутка написала о проститутках для проституток…

— Много ты понимаешь, — ответила Валечка. — Если б ты такие книжки читала, то, может, папаша не ушёл бы к Ларисе…

— Да как тебе не стыдно? — Люба чуть не задохнулась от возмущения. — Ты что матери говоришь?

— Ничего особенного. Просвещаться, мать, не поздно в любом возрасте…

Если Валечка не читала «Мадам», то принималась за маникюр или выщипывание бровей. Они у неё и так напоминали два тоненьких штриха, проведённых чёрной тушью, но Валечка всё-таки находила лишние волосинки.

Больше всего, однако, она любила делать лицо. Это означало, что с утра Валечка намазывала на него яичный белок, который через полчаса смывала отваром каких-то трав, после чего втирала в щеки и лоб розовый крем из квадратной баночки, испещрённой иероглифами. Потом в ход шли карандаши, тени, румяна, тушь и бог знает, что ещё — Люба даже не знала, как всё это называется: сама она признавала только пудру и самую обычную тушь производства фабрики «Свобода».

Накрасившись, Валечка подолгу придирчиво рассматривала себя в зеркало, проводила то одной, то другой кисточкой под глазами, над бровями, по носу это называлось: делать последний штрих.

Люба не понимала, зачем переводить столько дорогой косметики, если не собираешься выходить из дома. Валечка в ответ лишь пожимала плечиками:

— А я не для кого-нибудь, а для себя стараюсь…

— Намазалась, как клоун, — замечала Люба. — В цирке, что ли, собралась выступать?

— Не твоё дело, — огрызалась Валечка. — Не учи меня жить! Я сама хоть кого научу…

— Ой-ой-ой! Не тому ли, о чём в своей «Мадам» вычитала?

— Хотя бы! Ты, овца, жизнь прожила, а ничего не знаешь…

Люба не знала, как реагировать на эту «овцу»: с одной стороны, это вроде как миролюбивое и кроткое животное — значит, может обозначать нежное дочкино отношение, а с другой стороны — если мужика назовут «бараном» или, того хуже, «козлом», он ведь так коршуном и кинется на обидчика; может, и «овца» — это тоже что-то непотребное? Но, не зная того наверняка, Люба на всякий случай молча поджимала губы и уходила в другую комнату. А Валечка, как ни в чём не бывало, врубала на полную громкость магнитофон с Наташей Королевой и, кривляясь перед зеркалом, подпевала своей любимой певице.

Что кроме этого дочь делала целый день — непонятно. Возвратившись с работы или с рынка, Люба видела на столе стопку грязной посуды, полузасохшие куски хлеба, кружки с недопитым чаем, ложки, измазанные в варенье. Кровать не убрана, диванная накидка смята, юбки и кофточки раскиданы по всем комнатам, и прежде чем сесть на стул или кресло, Люба убирала с них кружевные лифчики и трусики: Валечка меняла их каждый день и бросала где попало.

Сама Валечка ближе к вечеру уходила, как она говорила, развеяться и отдохнуть. Возвращалась обычно поздно, сразу кидалась к ведру с водой и, зачерпнув из неё ковшом, пила долго и жадно — как загнанная лошадь. Люба набрасывала на себя халат и, сонно щурясь, выходила из спальни:

— Ты где была?

— Какое твоё дело? Иди спи!

— На танцах, что ли? Вон как упарилась…

— Отдыхала!

— Ты бы покушала. Возьми на плите борщ, есть рисовая каша с бараниной…

— Кто же на ночь жрёт борщ? — хохотала Валечка. — Не хочу, как ты, бочкой становиться!

— Ну как хочешь, — Люба махала рукой и, позёвывая, снова отправлялась на боковую.

Однажды Иснючка, оторвавшись от своего мешка с жареными семечками, подошла к Любе, которая топталась возле баночек с самолично приготовленной аджикой. Наклонившись к самому её уху, Иснючка обдала её кухонным дымом и запахом сала с чесноком.

— Слышь-ка, твоя Валечка связалась с этой проституткой Наташкой, сказала Иснючка.

— Какой Наташкой?

— Ну той, что с солдатом в четырнадцать лет ребёночка запузырила и в роддоме его оставила…

— С чего ты взяла, что моя дочка с ней дружит?

— Да весь посёлок это знает! Одна ты ничего не замечаешь.

— Может, Валечка случайно с этой Наташкой прошлась, а ты уже трезвонишь: дружат!

Иснючка растерянно огладила рукавицами своё большое, неповоротливое тело, стянутое длиннополым тулупом, и огляделась вокруг, как бы ища подмогу.

— А вон хоть у Фени спроси, — сказала она, вздыхая. — Видишь, как она на тебя смотрит? Жалеет. Да и все тебя жалеют: ты такая женщина, — в слово «такая» Иснючка вдохнула столько восхищения, что даже задохнулась, — а дочь у тебя неудачная…

— Это мне виднее, какая она, — ответила Люба. — Девочка ещё неопытная, плохо в людях разбирается. Она, может, и знать не знает, что из себя эта курва Наташка представляет…

— Ну-ну, — Иснючка, дохнув в последний раз салом с чесноком, отошла и уже от своего мешка с семечками прокричала: Ты бы с ней, Люба, сама поговорила. Может, люди и вправду чего преувеличивают…

Люба, конечно, не смолчала и напрямую спросила дочь, правду ли говорят люди. Валечка в ответ расхохоталась, разнервничалась, запобрасывала лежавшие под рукой салфеточки и безделушки, раскричалась:

— Какое кому дело! Да, я хожу с Натахой! А с кем тут ещё ходить? Не с этой же козой Люськой Новосёловой! От неё все парни шарахаются, слишком, блин, умная!

— Зато порядочная девушка, — заметила Люба. — Никто о ней дурного слова не скажет. Да и дружили вы в школе…

— Курочка она нетоптанная! — распалялась Валечка. — Всё об умном да непонятном говорит, и слова по-человечески не скажет. Да с ней от скуки сдохнёшь!

— Но и эта поблядушка Наташка тебе в подружки не годится, — продолжала настаивать Люба. — Сама подумай, какая у неё слава! Её мать горючими слезами обливается. Ну что это за девка, которая никому не отказывает? Подруг надо выбирать!

— Знаешь, мать, я сама решу, с кем мне дружить, — неожиданно холодно сказала Валечка и, как-то нехорошо прищурившись, забарабанила костяшками пальцев по столу. — Я ведь в твою жизнь не лезу, не спрашиваю, зачем ты с Цыганом связалась…

— Я? С Цыганом? — опешила Люба. — И не связывалась я с ним вовсе. Он ко мне на рынке сам подошёл, спросил, не донимает ли Санька, пообещал разобраться с ним, если что не так…

— А чего ж Цыган к нам зачастил, а? Только чаи распивать, что ли? Ты это кому другому расскажи, только не мне, — рассмеялась Валечка. — Нашла себе хахаля на пятнадцать лет младше, а меня учит, с кем ходить или не ходить…

— Не на пятнадцать лет, а на тринадцать, — машинально поправила её Люба и тут же, спохватившись, прикрикнула: А тебе дела нет! Он не то, что ты думаешь…

— Ага! Ангелочек без яиц!

— Да как ты смеешь так с матерью говорить, — вскипела Люба. — Да вот я тебя сейчас…

— Попробуй только тронь, овца, — ухмыльнулась Валечка. — Не рада будешь.

— Мала ещё мать учить…

— И ты тоже не вмешивайся в мою жизнь, поняла?

Люба, расстроенная, ушла в спальню и, уткнувшись в подушку, долго не могла прийти в себя.

То, что Валечка сказала так грубо и безжалостно, было правдой. Она и сама не понимала, как случилось так, что Володя, перекинувшись с ней на рынке парой слов, однажды проводил её до дому, а потом пришёл вечерком в гости — с бутылкой хорошего красного вина, коробкой шоколадных конфет и кульком желтых бананов. Валечки, как всегда по вечерам, не было, и они вдвоём посидели на кухне, побалагурили, и Володя показался ей обходительным, веселым и неопасным человеком. На третий или четвертый раз их посиделки весьма бурно закончились на диване и, потом приводя его в порядок, Люба ничуть не жалела о том, что было.

Александр, узнав, что Цыган подружился с Любой, перестал приходить за вещами. А то ведь грозился забрать половину мебели, телевизор и «видик», который Любе пришлось спрятать в сарай и она очень переживала, что он там отсыреет или мыши, не дай Бог, перегрызут какие-нибудь проводки.

Этот «видик» Володя благополучно извлёк из-под старого тряпья и, обдув его, поставил на старое место рядом с телевизором. Как-то, явившись навеселе, он вынул из кармана кассету и весело подмигнул Любе:

— Ну что, старуха, посмотрим настоящее кино?

— Какая я тебе старуха? — обиделась прямолинейная Люба. — Если не нравлюсь, иди поищи молоденькую…

— Что за базар! — засмеялся Володя. — Нужны мне эти чухарки позорные! Ты лучше чувал расправь, будем кинуху глядеть…

— Что расправить? — переспросила Люба.

— Кровать!

Он поставил кассету. Переводчик гнусавым голосом объявил: «Фильм „Белый шоколад“, в ролях заняты…»

Сначала вроде ничего такого не было, показывали двоих мужчин, которые остановились в какой-то гостинице, потом они познакомились с тремя девицами. И тут началось такое, что Люба чуть со стыда не сгорела. Вроде мужики-то и не пьяные были, и даже вполне интеллигентные, не нахальники какие-нибудь, но что они, о Господи, вытворяли с теми девками — это ж в приличном обществе и не перескажешь.

— Ну? — шепнул Володя. — Что смотришь? Повторяй за ними…

— Да ты что, сдурел? Иди поищи себе какую-нибудь проститутку, отказалась Люба. Но он грубо толкнул её на диван и ничего больше не просил: всё делал так, как хотел.

А через несколько дней после разговора с дочкой о её дружбе с никчёмной Натахой Люба, спроворив в буфете все свои дела, решила пробежаться по магазинам. Набив полную сумку продуктов, взглянула на часы: до ужина ещё было далеко, можно и домой сбегать, оставить там сумку, чем потом тащиться из больницы как лошадь.

Открыв дверь, Люба сразу почувствовала что-то неладное. В нос ударил кисловатый винный запах, перемешанный с табаком и острым сыром.

Она заглянула на кухню. Стол был чист. Зато в большой комнате она увидела журнальный столик, на котором валялась бутылка, стояли яркие баночки из-под импортного пива, на тарелках лежали нарезанный сыр, ломти колбасы, конфеты. На диване, обнявшись, спали Володя и Валечка.

Люба, застонав, хотела наброситься на них, закричать, вытолкать обоих взашей на мороз, но что-то её остановило. Навряд ли между Валечкой и Володей что-то было. Ну, выпили. Ну, задремали. Дочка даже тёплую кофту не сняла, так и уснула. А она бедную Валечку чуть не приревновала, совсем голову потеряла!

9

Александр вернулся домой радостный и с порога выпалил:

— А меня пообещали взять сторожем в ларёк на дороге! В тот, что у заправки, где поворот на Хабаровск.

— Но, говорят, на такие ларьки постоянно рэкетиры наезжают: требуют плату, сторожей бьют, — сказала Лариса. — Приятного мало!

— Зато хоть что-то заработаю…

— И мы с тобой наконец-то поженимся?

— Пока нет денег на развод, сама знаешь.

— И только-то?

— Конечно.

Он солгал. Даже если бы ему выдали свидетельство о разводе, а в паспорт тиснули соответствующий штамп, он всё равно не перестал бы думать о Любе. Александр привык к ней, вся она была какая-то своя, родная, такая уютная, домашняя, бесхитростная, терпеливо сносившая все его загулы, пьянки и враньё. Но она не умела делать в постели то, что делала Лариса, и об умном не говорила, и никаких стихов наизусть не читала, и на гитаре не играла, да и вообще терпеть не могла громкую музыку, веселые компании и рюмочку-другую — просто так, для настроения; она с трудом переносила даже сам запах спиртного. Его тело стремилось к Ларисе, а душа — к Любе, и он, чувствуя это раздвоение, порой не находил себе места. И чтобы хоть как-то унять свою боль, принимался ходить по комнате: от окна — к двери, от двери к окну. Как маятник часов. И бездумное, отрешённое это хождение мало-помалу вытесняло из груди тоскливый комок непонятной грусти.

Лариса догадывалась о его душевной смуте, но у неё хватало ума не требовать от него постоянных доказательств любви, а также отчетов о том, где был, куда ходил и не заглядывал ли к Любе. Сама она, может быть, впервые за много-много лет почувствовала: хватит с неё всяких приключений, похождений, страстей-мордастей, всех мужиков не перепробуешь — пора прибиться к одному.

Она всегда думала, что ищет удовольствия от секса, острых ощущений, новых мужчин, а в действительности искала тепла, трогательности, заботы и много чего другого, что, оказывается, вовсе не было сексуальным.

В мечтах ей всегда рисовался один и тот же образ: высокий, длинноногий, красивый, богатый. Физиономия этого образа могла меняться, принимать прямо противоположные формы, но одно оставалось неизменным: богатый! И когда ей встретился Александр, она поначалу отнеслась к нему снисходительно: ладно, пусть будет ещё и этот. Но вскоре Лариса поняла, что Александр ей не просто нравится — жить без него и скучно, и неинтересно, и ничего не хочется делать, и всё валится из рук. Влюбилась!

Ещё больше их сблизила общая тайна. В посёлке по-прежнему шушукались, что это именно они безжалостно прикончили Виктора, чтобы не мешал им предаваться блуду. Он познакомил Александра с Ларисой — своей пассией, и не думал — не гадал, что сам вскоре окажется третьим лишним. А когда попробовал выяснить отношения, то они, сговорившись, избавились от него навсегда, да ещё как жестоко: расчленили труп и разбросали его части в разных местах.

На самом деле всё было по-другому. Виктор пришёл, конечно, не пустой с двумя бутылками «Посольской», которую считал лучшей водкой. Он уже был в изрядном подпитии, жаловался на каких-то городских «братков», которые начали его «доставать», костерил на чём свет стоит нынешнюю власть: президент немощный, его окружение — стая волков, терзающая Россию, а с волками жить по-волчьи выть, но ему этого делать не хочется, однако — вынуждают… Хоть Виктор и крепко «принял на грудь», но себя контролировал: никаких конкретных имён не называл, всё — вокруг да около, одними намёками. Александру, как давнему своему приятелю, он, видимо, по-прежнему доверял, потому что неожиданно попросил его об услуге: взять на сохранение кое-какие бумаги.

Лариса, изгнанная на время этого разговора на кухню, всё, однако, слышала. Вернувшись в комнату со сковородкой, на которой ещё шипела яичница, она поставила её на стол:

— Горяченькое, мальчики!

Один из «мальчиков» — Александр, — однако, уже «отрубился». У него была такая особенность: пропустит несколько рюмашек — и, осоловев, на несколько минут заснёт, после чего, взбодрённый передышкой, как ни в чём не бывало откроет глаза и спросит: «А почему по-новой не наливаете?»

— А я хочу другого горяченького, — сладко улыбнулся Виктор. — Дашь?

— Ты что? — Лариса покрутила пальцем у виска. — На глазах у Сани? Совсем чокнулся!

Чтобы не продолжать этот разговор, она собрала со стола пустые тарелки и понесла их на кухню. Виктор понял это по-своему и, покачиваясь, пошёл за ней.

— То, что было, сплыло, — Лариса шлёпнула его по рукам. — Отойди, пожалуйста!

— Ну, последний разочек, — он настойчиво пытался дотронуться до её талии. — Что тебе стоит?

Как она ни увёртывалась, а Виктор всё-таки схватил её и попытался завалить, но она не сдавалась. Раззадорившись, он притиснул её к столу, жадными и жаркими губами впился в шею, а Лариса, отталкивая его, одной рукой ухватилась за стол и наткнулась на нож.

Виктор не хотел понять, что она с ним не играла. Ей и в самом деле было противно его тело, эти сухие губы, запах пота, сигарет и водки. Он был ей уже чужой. Но Виктора это не интересовало. Он бормотал какие-то нежности, перемежая их скабрёзностями, одна его рука настырно задирала её халат, а другая копошилась, расстегивая «молнию» на брюках, и когда он попытался своим коленом раздвинуть её ноги, Лариса от бессилия и ненависти ударила его ножом в спину.

— Ты что, сука? — удивлённо охнул Виктор и разжал руки.

Лариса, загребая на груди разорванный халат, метнулась в комнату. Александр, очухавшись, взглянул на неё и, ни слова не говоря, кинулся на кухню. Она слышала их возню, вскрики, маты. Вскоре всё стихло. И она боязливо заглянула в дверь.

— Давай вытащим эту падаль на улицу, — сказал ей Александр. — Пусть оклемается на свежем воздухе…

Виктор лежал на животе и чуть слышно постанывал. Его свитер был в крови. Нож валялся рядом на полу.

— Не бойся, — совершенно трезвым голосом сказал Александр. — Ты его не зарезала. Так, лишь царапнула…

— Он живой?

— Оклемается, сучара, — сквозь зубы процедил Александр. — Он тебе ничего не сделал?

— Нет, не успел…

— Надевай на него куртку, — распорядился Александр. — И шапка, где шапка? Не забудь её.

Навряд ли кто-то из соседей видел, как они вынесли Виктора на улицу и, будто заранее предчувствуя недоброе, бросили не возле своего дома, а дотащили до перекрёстка и уложили на чью-то лавочку.

Чуть позже, успокоившись, Александр сказал:

— Пойду-ка, проверю, как он там. Всё-таки я его капитально отделал, да и ты тоже постаралась. Как бы не замёрз, сука позорная. Если что, помогу ему до дома дойти…

— Может, не надо, а? Не ходи никуда.

— Ладно, я быстро, — сказал Александр.

Он и вправду вернулся быстро — бледный, испуганный, руки трясутся. Ничего не говоря, быстро схватил тряпку и, как был в куртке и шапке, принялся вытирать на полу пятна крови.

— Что случилось? — спросила Лариса.

— Его забрали, — ответил Александр. — Не знаю, кто. Подъехала машина, вышли два мужика, погрузили в машину и уехали…

— А ты-то где был?

— Они меня не видели. Я за Иснючкиным забором притаился.

— Кто ж это такие?

— Наверно, это те, которые на Витька наезжали. Давай, милая, всё прибирай… Этот нож проклятый вообще надо куда-то выкинуть, и посуду всю перемой. Чтобы, если что, никаких следов!

Как в плохом детективе, они всё тщательно убрали, даже зачем-то сунули в печку разорванный Ларисин халат. Но ни в эту ночь, ни на следующий день их никто не беспокоил, а в милицию их вызвали, скорее, как свидетелей.

Следователь продержал их на допросе довольно долго. Его особенно интересовало, не оставлял ли Виктор какие-нибудь документы, деловые бумаги, и если они не у них, то у кого могли бы быть.

10

Валечка зевнула и равнодушно сказала:

— Ну, подумаешь: выпили и заснули, что тут особенного?

— Дрянь, какая дрянь! — Люба от возмущения даже покраснела. — У пьяного мужика знаешь, что на уме?

— Ой, ты об этом? — Валечка перестала красить ресницы и через плечо посмотрела на мать. — Да на фиг он мне сдался, старик! Это для тебя он молодой…

— Ты как с матерью разговариваешь? Последний стыд растеряла! И в городе, наверное, те ещё кренделя выделывала, бездельница! Юра правильно сделал, что тебя выгнал.

— Да кому он нужен, этот зассанец? Блин! Мне матрацы сушить надоело. Весь балкон провоняло! Юра, чтоб ты знала, как упьётся, так и дорогу в туалет забывает: под себя прудит. Как бы это тебе понравилось, а?

— К врачу надо сходить, — ответила Люба. — Это у него болезнь такая, от нервов. А ты чуть что — сразу в сторону! Да ещё позоришь меня на весь посёлок…

— Ты сама позоришься, — Валечка, наморщив гладкий лобик, убрала с века лишнюю тушь. — Цыган недаром тебя «мамочкой» зовёт. Ему нужна женщина, которая его бы кормила-обстирывала, ухаживала как за маленьким…

То холодное равнодушие, с которым Валечка всё это говорила, больно укололо Любу. Она и сама чувствовала, что Володя прибился к ней неспроста. В этом ему была какая-то выгода. Но даже если это было и так, то Люба считала, что она тоже остаётся при своём интересе: во-первых, не осталась одна, а во-вторых, симпатичный и молодой Цыган как бы подтверждал её женские достоинства.

— Ты бы, Валечка, замолчала, пока я тебе не врезала, — сказала Люба. Кого осуждаешь? Собственную мать! Ни стыда у тебя, ни совести…

— Надоело! — крикнула Валечка. — Надоело тебя слушать!

— А жить за мой счёт тебе не надоело? — рассердилась Люба. — Я бьюсь, колочусь, а тебе — хоть бы хрен по деревне, хоть бы два по селу! Чтоб завтра же твоего духа тут не было. Собирайся и езжай в город, к Юре. Выдумала тоже: не люблю-ю-ю, — передразнила она дочь. — Стерпится — слюбится! Хоть один дурак нашёлся, чтоб такую, как ты, замуж взять…

— Слушай, а что, если я тебе расскажу, как этот Юра мной торговал? спросила Валечка. — В натуре торговал!

— Что? Да как же это так?

— Обыкновенно, — ответила Валечка, вытянула из кармана халатика тонкую сигаретку и, не обращая на мать внимания, щёлкнула зажигалкой.

— А ну, брось папиросу! — закричала Люба. Она считала, что курят только самые распутные женщины. — Сколько раз умоляла-просила тебя не делать этого!

— Счас! Докурю и брошу, — лениво протянула Валечка. — Ты бы помолчала, а то ничего не скажу…

Любя, скрепя сердце, замолчала, но, отгоняя от себя сигаретный дым, демонстративно замахала рукой, как веером.

Валечка, не стесняясь, рассказала, как однажды ей позвонила Юлька, с которой они вместе учились на курсах. «Хочешь отдохнуть? — спросила. — Не бойся. Парни приличные. А своему скажешь, что к матери поехала». Валечке было скучно, тем более, что Юра ушёл до утра охранять свою контору. И она, недолго думая, согласилась. Юре оставила почти честную записку: поехала, мол, к Юльке кроить платье, может, там и заночует — это на всякий случай, для «отмазки».

Что они вместе с Юлькой делали в той компании — об этом Валечка скромно умолчала, но зато с воодушевлением поведала о дальнейших событиях:

— Представляешь, мы ещё спим, вдруг звонок в дверь. Это, оказывается, Юрочка приехал. Парни ему культурно говорят: «Никого тут нет. До свиданья!» А он как разорется: «Притон! Вертеп! Вы мою жену тут изнасиловали!» Парни: «Заткнись по-хорошему, если не хочешь в рог получить». А он, прикинь, сел в «тачку», взял ребят из своей кодлы и обратно к нам вернулся. Ну, наши знакомые не захотели с ними разбираться. «Что ты хочешь? — спрашивают. Может, не будем шума поднимать?» А Юрочка вдруг и говорит: «Так! Значит, вы, братаны, девочек эксплуатировали всю ночь? Эксплуатировали! Та-ак… Какая такса интим-услуг за час? Ага, двести рублей. Значит, сколько вы должны заплатить каждой? Как минимум, по тысяче». Юлька верещит, как угорелая: «Какие интим-услуги, козёл?! Мы не проститутки!» Юрочка ноль внимания: «Платите! Иначе, козлы, рога вам обломаем!» И что ты думаешь? Парни за нас заплатили!

— Ужас, — прошептала поражённая Люба. — Да как же ты могла с этой Юлькой пойти на такое дело?

— А что, взаперти мне, что ли, сидеть? — огрызнулась Валечка. — И никуда даже не выйти?

— Да ведь не на блядки же!

— Юрочке, значит, можно, — сказала Валечка. — Он и в сауну, и на какие-то заимки ездит, и ту же Юльку — она мне рассказывала — ещё как зажимал. А мне, выходит, одно остаётся: сиди на обоссанном матраце и жди, когда это чмо нарисуется…

— Если живёшь с мужчиной, значит должна принимать его правила, заметила Люба. — А от энуреза лечат даже в нашей больнице. Не хочет в больницу — пусть сюда приезжает, я его к бабке Поле отведу. Она знатная травница!

— Да пошёл он куда подальше! — не сдавалась Валечка. — Терпеть его не могу.

Люба, скрестив руки на груди, молча походила взад-вперёд по кухне. Валечка, не обращая на неё внимания, продолжала эксперименты со своими ресницами: пробовала то коричневую, то черную тушь, то смешивала обе и, подобно художнику, отставив кисточку в сторону, вертела головой перед зеркалом.

Когда дочь была ещё подростком, только-только начала интересоваться мальчиками, Люба ежедневно внушала ей такое правило: «Никогда никому ничего ни за что!» Она очень боялась, что восторженная, нежненькая Валечка по своей неопытности запросто может залететь. Вон сколько девчонок матери украдкой приводят к доктору Пиневичу, который берётся делать аборты даже на больших сроках!

«Нет на свете никаких чудес, — внушала Люба дочери. — Кроме одного чуда — любви! Но на пути к ней много соблазнов. Ты их за любовь не принимай…»

Учила-учила уму-разуму, ото всего берегла, всё сама старалась делать, Валечка, как принцесса, и понятия не имела, как печку растопить или правильно курицу разморозить, чтобы суп сварить — настоится ещё, бедолажка, у плиты, как замуж выйдет, но, видно, только зря старалась: вон какая чувырла получилась!

Люба, конечно, догадывалась, что первое чувство всегда чрезмерное и, может быть, ошибочное. И чем оно сильнее, тем безнадёжнее: не каждый выживает в поле его высокого напряжения. Но Люба считала, что порядочная девушка просто обязана не попадать в него, а если уж её занесло туда, то пусть борется за своё счастье. До неё не доходило, что в любви упражнения в борьбе — бесполезное и бессмысленное занятие, особенно если внушил себе: этот человек — именно то, ради чего стоит жить. Он, может быть, думает совершенно по-другому, а ты не отпускаешь его, держишь, загоняешь в угол, хочешь поставить в отношениях вполне определенную точку: свадебный марш, штамп в паспортах. О многоточии, которое не отнимает надежды, Люба совершенно забывала. И очень не любила книги и фильмы, которые кончались вроде бы ничем: никак не поймёшь, кто с кем остался и чем успокоилось сердце главных героев — ей была понятна только полная определённость. Этому она учила и Валечку. «Увидишь, что человек надёжный, хорошо к тебе относится только тогда доверяй ему, — внушала Люба дочери. — Нам, женщинам, ошибаться нельзя».

Валечка внушения матери помнила, но поступала по-другому. Как, впрочем, и сама Люба не очень-то следовала своей теории о борьбе за счастье. Поначалу, правда, она пыталась усовестить Александра, вернуть его к семейному очагу, но потом поняла: он захлёстнут другой жизнью и другими чувствами. Люба решила, что это ненадолго, недаром же старые люди говорят: «Седина в бороду, бес — в ребро». Всё пройдёт — сам прибежит, как миленький.

Но ей было тяжело жить одной, ни о ком не заботясь, и ещё она очень хотела хоть как-то досадить Саше и тем самым, быть может, снова привлечь его внимание. Потому особо и не сопротивлялась, когда Володя бесцеремонно предложил ей любовь и свою защиту. И вот — нате вам! — родная дочь её за это осуждает.

Валечка красилась. Люба молча думала о своём. И неизвестно, как бы долго это продолжалось, если бы в дверь не постучали. Пришёл Володя.

— Всем привет! — весело гаркнул он. — Мамочка, я принёс ананас…

Люба, не взглянув ни на него, ни на ананас, неторопливо ушла в спальню. А уже вполне накрасившаяся Валечка весело взвизгнула:

— Ешь ананасы, рябчиков жуй! День твой последний приходит, буржуй! О, как я их давно не ела! Где взял? Неужели сам купил?

— Да торгаш один дал, — лениво ответил Володя. — Они тут все ещё непуганые. Ништяк, есть где развернуться…

— Наезжаешь на кого-то, да? Опять за решетку захотел?

— Тю! Дурочка! — присвистнул Володя. — Мы с ребятами культурненько собираемся работать.

— Ты только матери об этом не говори. Ночей спать не будет! Знаешь, как она переживает…

— А вот о её любимом Санечке я, пожалуй, скажу, — улыбнулся Володя, и его весёлые глаза похолодели. — Наедем на него так, что не скоро очухается.

Услышав это, Люба вздрогнула. И тут же в подполье что-то ухнуло и ударило в пол. Будто с банки маринованных огурцов сорвалась плохо закатанная крышка.

11

Люба отправилась к бабке Полине ещё раз. Суседка совсем лишила её покоя: то застучит в подполье, то среди ночи навалится на грудь да как дыхнёт в лицо теплым воздухом. Люба спрашивала, к худу или к добру, но суседка ничего не отвечала, только дула на неё, будто старалась согреть.

— Чудно мне всё это, — сказала бабка Полина. — Суседка с тобой вроде как подружилась. Ни у них, ни у домовых это не в обычае. Их обыкновенно можно видеть лишь через хомут и борону, и чтобы у хомута непременно были гужи — это обязательное условие. А тебе суседка запросто показалась. К чему бы это?

Старые люди знали, что домовой и суседка — это не то же самое, что нечистая сила. Они берегут дом, стараются предупредить хозяев о надвигающихся бедах. Домовой, например, перед смертью отца семейства садится по ночам на его место, делает его работу, надевает его шапку и даже показывается в ней. Вообще, увидеть «дедушку» в шапке — это самый дурной знак. А суседка, она характером мягче, добрей и уж коли показалась Любе, то не для того, чтобы перепугать.

— Что у тебя случилось после того, как она сказала «к худу»? допытывалась бабка.

— Да как такое скажешь? — смутилась Люба. — Живу я с одним человеком…

— Э, матушка! — насупилась бабка. — Суседка, видно, о нём тебя предупреждала. Как бы беды не случилось!

Люба, сама не своя, повинилась: живёт с Володей из страха остаться одной. В посёлке брошенок не уважали, потому как считалось: от хорошей бабы мужик не уйдёт, и коли бросил — значит, что-то у неё не в порядке. А уж если такая женщина долго остаётся никому не нужной, то на неё и вовсе машут рукой: «Сухостоина, видать! В бабе дрожжи должны бродить, а у ней всё засохло, сгнило, выморочилось…»

Неприлично женщине в возрасте оставаться одной, да и трудно без мужика жить: сама дрова коли, уголь таскай, весной — огород поднимай, прохудившуюся изгородь городи, в общем: «Я и лошадь, я и бык, я и баба, и мужик!»

— Охо-хонюшьки, — бабка Полина вздохнула и грустно посмотрела на Любу. — На каждый роток не накинешь платок. Не за одно, так за другое осудят и ославят. Думаешь, не шушукаются у тебя за спиной, не злорадствуют? Связалась, дескать, с тюремщиком…

— Пусть лясы точат. Мне всё равно.

— Всё равно, да не ровно, — бабка снова вздохнула. — Постарше станешь и поймёшь, что кости да плоть у всех одинаковые, но одни стараются жить наособицу, по-своему, а другие — так же, как все: одинаково, и чтоб, не дай Бог, пальцем не показывали. Не так ли и у тебя случилось, а?

— Не знаю. Я сама не своя. Будто кто-то сглазил…

— Сглаз ложится на слабую душу, — заметила бабка. — Укреплять её нужно, милая. Но вы нынче бежите сломя голову, некогда вам ни остановиться, ни подумать, ни оглянуться. Сначала сделаете — потом спохватитесь. Эх, жизнь-торопыга!

— Да что ж мне делать-то, бабушка?

— Не знаю, — сказала бабка. — Травок я тебе дам, но они не вылечат душу. Суседка-то неспроста тебе показывается. Она о чём-то важном хочет напомнить…

— О чём, бабушка?

— Может, о том, что жизнь — не торжище? Не всё на ней продаётся и покупается, не всё меняется и взаймы не даётся, а если даётся, то по особому счёту…

— Ваши загадки, бабушка, не для моей головы, — растерялась Люба. — Мне бы узнать, как суседку утихомирить…

— Ничего ты не поняла, девонька, — ответила бабка. — Может, это счастье, что у тебя есть суседка. Она о твоей душе беспокоится. Что-то ты не так делаешь. Вот об этом и подумай… А травок я тебе дам. Вот этот пучок возьми, и этот вот… А если суседка спать не будет давать, то этой водичкой на пол брызнешь — и всё пройдёт, — бабка протянула крохотный пузырёк тёмного стекла. — Только смотри, милая, не обидь свою суседку. Она тебе что-то важное вещует. Постарайся её расслышать…

Крохотная бабкина изба, состоящая из комнаты да кухни, вся была увешана пучками сухих трав и связками каких-то корневищ; шагу нельзя было ступить, чтобы не наткнуться на банку или кастрюлю с сушеными ягодами, ломкими и пахучими корзинками календулы, васильков и бессмертников. Густо и резко пахло пихтой и дёгтем. От этого терпкого, острого запаха, смешанного с весёлым ароматом летних лугов, с непривычки кружилась голова и хотелось поскорей вдохнуть свежего, морозного воздуха. Что Люба и сделала, с удовольствием зажмурившись от яркого солнца и ослепительной белизны ноздреватого снега.

Прибежав домой, она с неудовольствием поглядела на Валечку, которая по своему обыкновению валялась на диване перед телевизором. На мать она не обратила никакого внимания. Может быть, ещё и по той причине, что была в наушниках: Володя откуда-то принёс плеер, которым Валечка тотчас завладела. Она могла часами слушать музыку, листать свою любимую книгу «Мадам» и равнодушно наблюдать за сменой картинок на телеэкране.

— Хоть бы матери помогла, — сказала Люба. — Я кручусь, как белка в колесе, а ты день-деньской бока отлёживаешь.

Валечка не отвечала.

— Отдыхать не устала?! — крикнула Люба.

Валечка очнулась, сняла наушники:

— Что говоришь?

— Говорю: бездельница! — рассердилась Люба. — Могла бы пойти на рынок, час-другой аджикой поторговать. Или боишься задницу заморозить

— Ещё чего! — огрызнулась Валечка. — Я не торгашка какая-нибудь…

— А я, значит, торгашка? — возмутилась Люба. — Своё продаю, не краденое! И тебя на те деньги кормлю. Кушаешь и не давишься!

— Ой, объела тебя, бедную, — скривилась Валечка. — Я не просила, чтоб ты меня рожала. А родила, так корми…

Переругиваясь с дочкой, Люба собрала в корзинку баночки с аджикой. Так в посёлке называли густое пюре из красных горьких перцев, помидоров и чеснока. Настоящую грузинскую аджику эта смесь напоминала разве что своей горечью, за что получила ещё одно, более точное название: «Вырви глаз». Любина аджика, между прочим, пользовалась даже своего рода известностью: глаза на лоб от неё не лезли — в меру острая, она была приправлена зеленью кинзы и любистка, корнем петрушки и небольшим количеством хрена. Это был секрет, которым Люба ни с кем не делилась. И правильно делала, иначе та же Иснючка, перехватив инициативу, быстренько бы составила ей конкуренцию.

Торгующих на рынке было немного, а покупателей — ещё меньше. Люба встала рядышком с Иснючкой, которая тут же сообщила новость:

— Тут Цыган с утра колобродил…Может, ты это и сама знаешь?

— Я в его дела не вмешиваюсь, — ответила Люба. — Мало ли что люди о нас болтают…Он… это… ну, в общем, иногда заглядывает… просто так.

Иснючка, однако, со значением кашлянула и, глядя в сторону, как будто увидела там что-то ужасно интересное, шаловливо пропела:

— Ничего не вижу, ничего не слышу, никому ничего не скажу…

— Что это ты вдруг Эдиту Пьеху вспомнила? — не поняла Люба. — Она эту песню чёрте когда пела.

— Любочка, — Иснючка нагнулась к Любиному уху и горячо задышала в него, — ты во мне не сомневайся, милая. Разве я когда-нибудь разносила сплетни по посёлку как сорока-трещётка? Ну, что ты от меня скрываешь то, что все уже знают?

— А пусть треплют, что хотят! — Люба не сдавала своих позиций. — Ты вроде начала говорить о Цыгане… Что он тут учудил?

— Ашота прижал, — зашептала Иснючка. — Ашот ему на днях ананас дал. Просто так дал, от всей души: порадовался человек, что другого человека из тюрьмы выпустили. А сегодня Цыган как раскричится: ты, чёрнозадый, впился, мол, русским в глотку как клещ, кровопийца проклятый! Ананас гнилым оказался, чтоб ты сам им подавился…

— Да нет, не гнилой, — машинально сказала Люба, но тут же и поправилась:-Ашот старается, следит, чтобы его товар всегда был свежим.

— Этого у него не отнимешь, — согласно кивнула Иснючка. — Другое дело, что малость обвешивает. Чего бы я у него ни купила, принесу домой, прикину на безмене: обязательно граммов пятьдесят не хватает!

— Это ещё по-божески, — вздохнула Люба. — Вот в Хабаровске на рынке лютуют, ого-го! С килограмма граммов триста навару, ей-богу, не вру!

— Так вот, — продолжила своё шептание Иснючка, — Цыган пообещал Ашоту: твой киоск, мол, красный петух схавает, если не будешь себя по-людски вести.

— Что-то я ничего не поняла, — призналась Люба. — Пообещал поджечь его, что ли?

— Ну да! — Иснючка даже валенком притопнула. — Какая ты непонятливая! Короче, Цыган заставляет Ашота становиться к нему под «крышу», тогда будет, мол, в целости и сохранности…

— Да точно ли ты поняла? — спросила Люба. — Неужели Цыган задумал рэкетом заняться? Ведь снова на зону попадёт…

— А пойди сама у Ашота спроси, — подмигнула Иснючка. — Он вроде в зятья к тебе набивается, так что по-родственному и поболтаете…

— Кто? Ашот — в зятья? — Люба даже растерялась. Это сообщение было для неё ударом грома среди ясного неба. — Ты хочешь сказать, что Валечка с ним дружит?

— Ну, не знаю, дружит или что, — уклонилась от ответа Иснючка, — а поговаривают, что Ашот свою Машку бросать хочет. С твоей дочкой люди его видели…

Ашот жил с дебелой, рыжеволосой Машкой Авхачёвой. Что уж его в ней привлекло — непонятно. Местные кумушки, впрочем, язвительно хихикали: грузины да армяне, мол, любят, чтобы зад у бабы был широким как матрац. Авхачёвская дочка этому условию отвечала вполне, и даже с избытком.

То, что Иснючка сообщила об Ашоте и Валечке, для Любы было полной неожиданностью. Ох, ну и сучонка выросла, кто бы мог подумать: такая была славная девчушка, от всех трудностей её берегли, жалели, только учись, дочка — и вот что получилось. Но как бы Люба ни обижалась, ни осуждала Валечку — всё это оставалось в её душе. Перед чужими людьми она всегда представала любящей матерью и, конечно, не давала дочку в обиду.

— А что, кто-то свечку над моей дочкой держал? — огрызнулась Люба. Молодую девку всякий охаять может. С кем-то пройдёт, кому-то слово скажет или на дискотеке потанцует, а люди уже: шу-шу-шу, такая-разэдакая!

— Что слышала, то и говорю, ни капли не прибавила, — Иснючка упорно держалась своего. — Мой тебе совет: сама понаблюдай за дочкой. Может, что-нибудь и заметишь…

— Ладно, это наше семейное дело, — отрезала Люба и гордо выпрямила голову. — В советах не нуждаюсь!

К Иснючке подошёл очередной покупатель: жареные семечки в посёлке пользовались неизменным спросом. Как, впрочем, и Любина аджика. Но сегодня её брали что-то неохотно. Наверное, Даша-курятница забывала нахваливать покупателям рецепт окорочков, приготовленных в соусе из Любиной аджики. А может, к «ножкам Буша» никто и близко не подходил, чтобы лишний раз не расстраиваться? Как-никак, американская курятина подорожала в три раза! А вслед за ней окрепли в цене и местные бройлеры, будто не с родимых полей зерно клевали, а поглощали пачки долларов, да ещё доставлялись к прилавкам не иначе как в вагонах СВ — ничем другим Люба не могла объяснить стремительный взлёт худосочных «синих птиц» на высоту, не досягаемую для покупателя средней руки.

— Отойду-ка я на минутку, — сказала Люба Иснючке. — Пойду посмотрю, чем Дашка торгует. Что-то не видать отсюда…

— Не ходи! Прикрыла Дашка свою лавочку, — оживилась заскучавшая было Иснючка. — Домой, видно, убежала. С перепугу.

— А чего?

— Учительницу Светлану Николаевну знаешь? Косенькую такую, ту, что за Мишкой-ментом замужем была…

— А, вредная такая, ехидная? — вспомнила Люба. — Мишка-то её бросил. Видно, не выдержал: шибко умная!

— Ну так вот, она Дашку-то разоблачила! — с торжеством сказала Иснючка. — Взяла вчера у неё два окорочка. Потянули на килограмм. Светлана Николаевна ещё удивилась: «Правильные ли весы у вас, Дарья? Что-то не так…» Ну, Дашка прямо оскорбилась: «Да неужто я обманщица? Вот, смотрите: гири в порядке, и все справки имеются…» А сегодня эта учительница положила окорочка размораживаться. И что ты думаешь, из них вытекло полкастрюли воды…

— Да что ты?!

— Светлана Николаевна заинтересовалась таким чудом, — продолжала Иснючка. — Взяла безмен, взвесила окорочка: всего семьсот граммов! А триста — значит, вода. Что за притча? Думала она думала и додумалась-таки!

— А что думать? Дашка их, наверное, водой полила да заморозила, предположила Люба.

— Нет, в том-то и дело, что аккуратненькие, ладные, толстенькие, фыркнула Иснючка. — А весь фокус в чём? Дашка-курятница укладывала под кожу окорочков кубики льда! Учительница уж её стыдила-стыдила, кричала, что зря поставила на выпускном экзамене тройку — пожалела бестолочь, а эта неблагодарная, мол, никакого добра не помнит…

— Я б со стыда умерла, — сказала Люба. — Как Дашка теперь на народ покажется?

— Это мы с тобой такие честные, — поддакнула Иснючка. — А другим стыд не дым, глаз не выест. Уж попомни моё слово: курятница найдёт, что сбрехать…

Тут их болтовню прервал мужчина в шубе из коричневого искусственного меха. Он протянул Иснючке измятую четвертинку газетной бумаги:

— Сударыня, не покажете ли мне газету, из которой вы кульки под семечки делаете?

— А что случилось? — испугалась Иснючка. — Газета как газета. «Комсомольская правда» называется.

— Да смотрите, что тут написано: депутаты, которых мы с вами в Госдуму избрали, любят кушать сыр «Дамталер», шейку ла Манча, аше на сковородке, севрюгу жареную с оливками, — мужчина, подслеповато щурясь, читал замысловатые названия почти по слогам. — Самое дорогое блюдо стоит всего пятнадцать рублей! А я тут зашёл в местную столовую, так за постный борщ десятку выложил.

— Никогда и не слыхивала таких диковинных названий, — растерялась Иснючка. — Надо же: аша на сковородке. А что это такое?

— Не знаю, — пожала плечами Люба. — Только если они эту ашу да севрюгу, считай, задарма жрут, то понятно, почему прямо на глазах жиреют и тремя подбородками обзаводятся.

Иснючка тем временем нашла газету. В ней были напечатаны три меню: что едят в российском «Белом доме», в Госдуме и Совете Федерации. Мужчина прямо вцепился в этот листок:

— Нет, сударыни, вы поглядите, какие цены: семнадцать копеек, двадцать девять копеек, восемьдесят копеек — за порцию, ая-яй-ай! Это из какой, интересно, жизни? У них там кризис в стране, наверное, только по телевизору видят…

— Вот морды позорные! — поддержала его Иснючка. — Слава тебе, Господи, я на эти выборы не хожу…

— И зря, сударыня, не ходите, — откликнулся мужчина. — Если вы не выбираете, то другие за вас выбирают. Разве не понятно?

— Да что толку на эти выборы ходить? — встряла Люба. — Кого ни выбери, они через месяц-другой другими людьми становятся. Как ни включишь телевизор, видишь: то косточки друг другу перемывают, то придумывают законы, чтоб самим лучше жить, то чемоданы компроматов собирают. А этому Зюганову чем в стране хуже, тем лучше, прямо от счастья весь светится!

— Во-во! В стране бардак, а у них морды красные, — поддакнула Иснючка. — Никому не верю!

— Это вы, сударыня, зря, — сказал мужчина, старательно сворачивая газету. — Надо возвращаться к старой России, к той, что до октябрьского переворота была. Мы её не навсегда потеряли…

— Э, газетку-то верните, — заволновалась Иснючка. — Мне кульки под семечки из чего-то вертеть надо.

— Может, продадите? — мужчина просительно заглянул Иснючке в глаза и полез в измохратившийся карман шубейки. — Мы в вашем районе организуем партию демократических свобод, будем с народом встречаться, а этот газетный материал пригодится для бесед…

— Нет, ничего не знаю! — вдруг посуровела Иснючка. — Я этих газет набрала в киоске на почте. Их там списывают и продают как макулатуру. Вот и идите туда, может, что-нибудь осталось…

— А сами-то вы, сударыня, читаете газеты? — зачем-то поинтересовался представитель демократической партии.

— Делать мне больше нечего! — презрительно фыркнула Иснючка. — Все они брешут!

Мужчина вздохнул, осуждающе покачал головой и, ни слова больше не говоря, побрёл прочь.

— Ишь, какой! Демократ, итить твою мать! — выругалась Иснючка. Пропаганду решил на моей газете строить. Умный какой! А мне семечки во что сыпать?

Люба её не слушала. Она смотрела на Володю, который, широко улыбаясь, шёл к ней.

12

— Ну что, братан? Не надумал домой возвращаться? — спросил Олег Баринов.

С ним Александр столкнулся всё в том же гастрономе, где его одноклассник, похоже, прописался: как ни зайдёшь — обязательно столкнёшься с ним нос к носу.

В гастрономе открыли кафетерий на городской манер. Может, и слишком громкое название для трёх круглых столиков на высоких металлических ножках, настолько высоких, что какому-нибудь низкорослому мужичонке круг столешницы подходил под самый нос и, чтобы взять свой стакан, он, как балерина, становился на цыпочки. Никакого кофе и чая тут отродясь не подавали, из напитков водились лишь перекисший томатный сок да минеральная вода, зато в изобилии были различные вина и водка.

Спиртное разливала дебелая, крепко накрашенная Верка. Не смотря на то, что она была косоглазой и рябой, подвыпившие мужички так и липли к ней, надеясь, что их подхалимский флирт будет хоть как-то возблагодарён — ну, например, Верка расщедрится и плеснёт в стакан лишку. «Ну-ну, убери клешни! — басом прерывала она душевные излияния. — Я те счас как плесну в рожу-то, будешь знать!»

Александр забежал сюда по привычке. Накануне, как обычно, хорошо посидели с Ларисой, и голова сейчас просто разламывалась. Больше ста пятидесяти граммов он позволить себе не мог: предстояло ночное дежурство в ларьке, громко именуемом ночным магазином.

— Иди ко мне! — замахал руками Олег. — А то одному скучно…

Александр принял из Веркиных рук стопку водки и, стараясь её не расплескать, осторожно приблизился к столу, на котором среди колбасной кожуры, яичной скорлупы и кусков хлеба, в иссиня-красной лужице вина стояла стеклянная вазочка с веткой сосны, а рядом — картонная тарелочка с ноздреватым сыром, малюсенькими бутербродиками с красной икрой, печеночным паштетом и копченой колбасой. Отдельно лежал длинный и сморщенный, как огурец-желтяк, заскорузлый жареный пирожок.

— Закусывай! — Олег кивнул на тарелочку. — Не пей на пустой желудок! Верка ещё бутеров наделает…

Обычно безденежный, он, заговорщицки подмигнув Сане, чокнулся с ним своей рюмкой и, когда они, хором крякнув, выпили, подтолкнул его к прилавку вино-водочного отдела:

— Долг платежом красен. Ты меня угощал — теперь я тебя. Да что ты уставился, как баран на новые ворота? «Бабки» у меня есть, — он похлопал по карману, — бери, что тебе глянется. Может, вот эту, «Кристалл», возьмём, а?

На него не произвело особого впечатления заявление Александра: дескать, вообще-то зашёл в магазин за сигаретами, а потом, извини, — прямиком на службу: устроился наконец-то сторожем в коммерческий киоск возле бензозаправки. И опаздывать никак нельзя: ночная продавшица загрипповала, а та, что с утра торговала, на вторую смену остаться не может — ей надо дочку из садика забрать. Это мог бы, конечно, и муж сделать, но он, как на грех, застрял в Хабаровске: ждёт на железнодорожной станции контейнер. Так что, братан Олежка, как-нибудь в другой раз.

— Во, катит! Ништяк! — воскликнул Олег. — Ты, выходит, в том киоске нынче полный хозяин? Так и давай там посидим!

— Не, хозяин запрещает посторонних пускать, — заотнекивался Александр, хотя сам был не прочь принять на грудь. — Я бы со всей душой, но Алиса заложит…

— Продавщица-то? Так она меня и не увидит. Я подожду, пока она свалит…

— А вдруг её мужик с контейнером приедет? Он ведь мой хозяин. Какие-то продукты в том контейнере привезёт.

— Во чудак! — присвистнул Олег. — Попрётся он на ночь глядя из Хабаровска! Оказаться там без поводка, да не оторваться, ну что ты!

Долго уговаривать Александра ему не пришлось. И Алиски-продавшицы они зря опасались. Ничего не зная о двух бутылках «Кристалла», с которыми Олег засел в придорожном дощатом туалете — больше схорониться было негде, она показала сторожу на прилавок:

— Это тебе: две банки пива, чипсы, пакетик фисташек. Не скучай! И, пожалуйста, никому не открывай дверь, говори только через окошечко, понял?

— Да ладно, — отмахнулся Александр. — У нас тут не Чикаго!

— Ну да! — вздёрнулась Алиса. — Если свои не шалят, то чужие уроют. Это просто счастье, что Бог нас ещё милует…

— Да не Бог, а бензоколонка, — сказал Александр. — Там народ всегда есть. И пост ГИБДД тоже спасает: вон он, отсюда видать.

— Гаишникам дверь тоже не открывай, — наказала Алиса. — Скажи, что мы на профилактике или тараканов с мышами травим, в общем — до утра на замке. И ничего не смей трогать. Я тут всё пересчитала, понял?

— Обижаешь…

— Ну, я в том смысле, чтоб ты никому ничего не продавал, а то мало ли: дорога рядом, шоферам вечно то сигарет, то воды, то жрачки какой-нибудь надо, — смутившись, поправилась Алиса. — Ну а если что, то револьвер на месте. Ну, я помчалась!

Револьвером Алиса называла громоздкий и неудобный в обращении газовый пистолет. Его не применяли пока ни разу, но Александру и его сменщику вменялось в обязанность регулярно протирать и чистить эту имитацию грозного оружия.

Только Алиса свернула в первый проулок, как в окно постучал Олег. По-быстрому соорудив стол, они нетерпеливо заглотили по первой, самой радостной и ласковой рюмашке. Оба предвкушали хорошую выпивку. Как-никак по бутылке водки на каждого!

Не будь этого питья, поселковские мужики, наверное, совсем бы отучились разговаривать по душам. Обычно немногословные, задерганные работой, семейными проблемами, всеми этими нежданными-негаданными кризисами, они ненадолго расслаблялись, оттаивали в своих компаниях за стопарём водки или вина. Злодейка с наклейкой удивительно быстро расстёгивала пуговицы, снимала пиджаки, и дурак становился похож на умного, а умный — либо вообще воспарял в небеса гением, либо все вдруг видели: дурак дураком! Но, впрочем, кто умный, кто дурак — это нынче стало как-то совсем непонятно, никто ни на кого не похож и в то же время все как будто одинаковые, и в глазах — огонь, страсть, вдохновенье, а пристально взглянешь: ба! всё больше пустоты и отсутствия всякого смысла: кажется, что ни вытвори — не сморгнут: «Божья роса!» — скажут, и даже не утрутся. Но тем не менее поначалу-то каждый значительным и умным себя считает, и тех, кто этого не видит, осаживают гневной поселковой присказкой: «Каждая мышка просится на вышку!»

У Александра с Олегом и первая, и вторая стопки пошли под неизменный аккомпанемент:

— У, курва! Хороша!

— Забористо пошла! А шпротики-то, шпротики — самый смак!

Потом, наговорившись ни о чём: погоде, вчерашнем снеге, различиях разных видов водок и способах опохмелок, Олег первым перешёл к серьёзной беседе:

— Ты это… брось!

— А чего? — Александр испуганно отставил стакан, куда собрался плеснуть из бутылки.

— Брось дурью маяться. Понял?

— О чём ты?

— Не-е, ты всегда считал себя умней других. Ну, чё придуриваешься-то? Брось, говорю, и всё!

— Да что бросить-то?

— Ладно, давай для ясности ещё по одной опрокинем, — махнул рукой Олег и разлил остатки водки по стаканам: первому — Александру, потом — себе, причём, у него получилось больше.

— Ух, ты! — скривил виноватую ухмылку Олег. — Малость не рассчитал…

Это «ух ты!» Александра злило. Почти всегда в компании находился доброволец по разливу спиртного в «тару». И делал он это, как всякий мастер, виртуозно: по первому кругу наполнял все стаканы как по мерке — ни капли лишней. Второй круг тоже выдерживал норму. Но зато в третий раз с его точным глазомером что-то случалось: у всех — одинаково, а у него в стакане больше. «Ух, ты!» — виноватился виночерпий и разводил руками. Если компания была, как говорится, своя в доску, то самый авторитетный мужик брал стакан хитреца и отливал из него каждому по капельке — ради порядка и справедливости.

Александр, однако, смолчал. Как-никак, водка дармовая, да и ещё одна бутылка стояла непочатой.

— Ну, ты это… бросай! — возобновил Олег разговор.

— Объясни, что.

— Будто не знаешь. Жить так бросай. Люба из-за тебя вся измучилась. А Лариска — это блажь, пройдёт. С кем не бывает?

— Легко тебе сказать: бро-о-сай, — передразнил Александр. — Женщина не сигарета: докурил и бросил…

— А, значит, Лариска для тебя — женщина, а Любка — кто ж тогда? взвился Олег. — Она, получается, «бычок»: бросил и плюнул!

— Не трогай ты меня, а? — попросил Александр. — И по Любаше — веришь, нет? — тоскую, и Лару бросить уже не могу. Да что тебе рассказывать? Сам знаешь: я ведь от Ларисы уже уходил, так меня домой тянуло, будто магнитом, и всё вроде бы хорошо, а уж Люба-то рада была, господи! Но наваливалась тоска, в груди — вот тут, где сердце — тяжесть, и будто кошки скребутся… Эх, ничего ты, Олежек, не понимаешь!

— Да уж! Куда мне до тебя, полового гиганта! — громко рассмеялся Олег и стукнул по столу кулаком. — Как тебя от этих баб ещё не тошнит? Я вот как ушёл от своей, так слово себе дал: их, мокрощёлок, не пускать в душу, нечего им там гадить! Нужна баба: оттараканю — и скачками прочь! А тебя, дурака, сразу две бабы держат, и хорошо бы — за яйца, а то ведь — за сердце ухватились, как бы до инфаркта не довели… Сам виноват. Давай ещё выпьем!

Олег вновь стал холостяком лет пять назад, когда посёлку стала не нужна передвижная механизированная колонна, где он был прорабом. Всё строительство свернули, а бывшие знатные бетонщики, каменщики, крановщики и маляры разбрелись кто куда. Олегова жена, привыкшая жить на широкую ногу, не желала затягивать поясок потуже и ела своего мужа поедом, а того на работу никуда не брали, а если и брали, то предлагали слесарить, столярничать или вовсе мешки с крупой-сахаром из вагонов выгружать, причём, за сущие гроши. Терпел он, терпел зудёж своей ненаглядной, но однажды вышел из дома и больше не вернулся. Случайные заработки его вполне устраивали, а холостяцкая жизнь даже давала некоторые преимущества: в отличие от других мужиков он ни перед кем ни за что не отчитывался, а голова если от чего и болела, так от чрезмерно выпитого накануне.

— Знаешь, брат, уж если ты без баб никак не можешь, то старайся хотя бы не ломать им жизнь, — сказал Олег, утирая рот после выпивки тыльной стороной ладони. — Они, конечно, суки, но среди них порой встречаются хорошие люди…

— Что-то я тебя не пойму: то ты против баб, то за них — горой…

— Против баб — да! — Олег поднял указательный палец. — Но есть ещё и настоящие жен… нет, не женщины, а дамы. Знаешь, чем они отличаются? Бабы, никого не стесняясь, перемоют косточки всем своим близким, перескажут самые невероятные сплетни и, выставляясь одна перед другой, будут пускать мужикам пыль в глаза: каждая — и умница, и красавица, и рукодельница, и кулинарка, и сама святость, хоть сразу на икону помещай! Но стоит посторонним удалиться, как они и мат загнут, и с облегчением пукнут, и почешут где хотят, тьфу! А настоящая дама никогда себе такого не позволит, и ей скучно о ком-то сплетничать, и когда она садится обедать в полном одиночестве, то обязательно красиво сервирует стол и уж, конечно, не хлебает суп прямо из кастрюльки. Ты понял?

— Понял, — ответил Александр, чтобы только Олег от него отвязался. Логику его размышлений он никак не мог уловить. Впрочем, когда два мужика общаются за бутылкой водки, их разговор бывает порой ещё экзотичней и непонятней.

— Врёшь, не понял! — Олег уронил голову на прилавок, служивший им столом, и тоскливо повторил: Ничего ты не понял…

— Объясни, что я не понял! — рассердился Александр. — Мечтая о прекрасной даме, принимаем за неё обыкновенную бабу — это, что ли, не понял?

— Во! — оживился Олег. — Почти правильно, старик! Но весь фокус ещё и в том, что русский мужик способен зачуханить самую прекрасную даму. И как это только нам удаётся?

— Да они сами зачухиваются!

— Нет, братан, ты не прав, — задумчиво и вполне трезво сказал Олег: была у него такая особенность — выпил, быстро захмелел, ещё выпил — и вроде как лучше соображать стал. — Помнишь, в десятом, что ли, классе мы проходили творчество Куприна? Учительница рассказывала что-то такое о его жизнелюбии, прочном и последовательном гуманизме, любви и сострадании к «маленькому» человеку, в общем, всю эту херню, которая есть в любом учебнике. Кажется, школьная программа не предусматривала чтение текстов Куприна, во всяком случае помню, что сам нашёл дома какой-то его роман и просто так, от нечего делать открыл где-то посередине…

— А, вспомнил! — обрадовался Александр. — Ты меня ещё потом донимал разными дурацкими вопросами. Например, таким: изменится ли любовь к женщине, если ты пойдёшь после неё в туалет и вдруг уловишь запах? Она, оказывается, какает и писает! А ещё тебя мучил вопрос, как можно изо дня в день много-много лет подряд любить человека, который чихает, кашляет, храпит, сморкается, а, может, даже и чавкает…

— Да! — воскликнул Олег. — Не помню, как назывался тот роман Куприна… А, не всё ли равно! В нем описывалась одна дама, которая испытывала брезгливый ужас при одной мысли о том, что два свободных человека — мужчина и женщина — могут жить вместе долго-долго, делясь едой и питьём, ванной и спальней, мыслями, снами, и вкусами, и отдыхом, развлечениями, и так далее, вплоть до шлёпанцев, зубной пасты и носового платка. И эта жизнь длится и длится, и куда-то теряется вся прелесть и оригинальность любви, и свежесть чувств, а восторг страсти становится обязательной принадлежностью супружества, иначе говоря: кончил, отвернулся и заснул.

— Что, классик прямо так и написал?

— Это я так пересказываю, чтоб тебе понятней было, — пояснил Олег и снова наполнил водкой стаканы. — Знаешь, старик, мне просто дурно стало. Как же так, думаю, была любовь — и нет её? Вместо радостного праздника утомительные, мутные будни. Что за ужас, когда один не любит, а другой вымаливает любовь, как назойливый попрошайка! И, веришь ли, уже тогда решил: в любви выдумывать ничего не надо, женщина — живой человек, и либо ты принимаешь её как она есть, со всеми её достоинствами и недостатками, либо уходишь в сторону, чтобы не мешать ей жить, — тут Олег заметил, что всё ещё держит стакан с водкой в руке. — А, старик, что это мы с тобой такие слабаки? Никак не можем допить последнюю бутылку… Расфилософствовались, едрёна вошь! Ну их, этих баб. С ними хорошо, а без них ещё лучше…

Понимая, что Олег, вылив в себя очередную порцию водки, снова на некоторое время может «отключиться», по крайней мере, потеряет логическую нить разговора, Александр тронул его за рукав:

— Погоди, — он смущённо кашлянул, — ты, значит, считаешь, что мужик должен либо любить бабу, либо использовать… До тех пор, пока не встретишь одну-единственную?

— А ты, старик, в душе остался таким же сентиментальным, каким был в школе, — заметил Олег. — Надо же! Об одной-единственной мечтаешь… Да откуда ты можешь знать: вот эта одна-единственная или вот эта, которую ты считал давалкой? А может, одна-единственная — это та, которую ты даже и не знаешь, как звать. Ехали, допустим, вместе в поезде, базарили о том — о сём, она смеялась, всякую ерунду говорила, угощала тебя жареными пирожками, а потом ты вышел на своей станции и увидел, как она машет тебе из окна, и когда поезд свернул за поворот, ты вдруг понял: это она! И, может, она станет тебе сниться, и ты будешь, сам не понимая зачем, приходить на станцию, ждать тот проходящий поезд…

— Красиво говоришь! — искренне восхитился Александр. — Будто наизусть роман читаешь…

— Э, старик! Да ты что? Я как закончил школу, веришь ли, хорошей книги в руки не брал, не то чтоб читал, — вздохнул Олег и снова поднял стакан. — В институте — учебники, конспекты, чертежи, потом — работа с утра до ночи, и газету-то не всегда развернёшь, а хорошие книги, знаешь, раньше продавали на всяких конференциях, слётах передовиков, ну и я их хватал — как все, ставил на полку: как-нибудь потом, мол, почитаю. А они теперь бывшей жёнушке остались… А, ерунда всё это! Давай, старик, выпьем за настоящую, а не книжную жизнь! Она и прекрасней, и страшней всех писательских выдумок…

Если бы кто-нибудь нечаянно услышал этот разговор, то наверняка бы подумал: не иначе, как беседуют люди интеллигентные и, может быть, даже утончённые, привыкшие размышлять о душе, жизни сердца и всякой прочей метафизике. Но такое умозаключение может сделать разве что человек, редко выпивавший в компании нормальных мужиков, далёких от всякой коммерции, мира искусств и тем более политики. Те, играющие на бирже, сцене, трибуне впрочем, где угодно, даже оставаясь наедине с собой, тем не менее не забывают, что кроме обычного театра существует ещё и театр одного актёра, и пусть нет зрителей — продолжают добросовестно исполнять свою роль. А некоторые даже специально ходят на всякие модные нынче психотренинги, чтобы, не дай Бог, невзначай не открыться, не засветиться со своими глубоко личными проблемами в компании себе подобных, ибо если забываешь натянуть на губы улыбку и держать её из последних сил, то к тебе уже относятся настороженно: озабоченность, хмурость, нервозность — признак того, что у человека не всё в порядке и, значит, дела с ним стоит вести осторожно, вдруг он на грани банкротства.

Посёлковские мужики, с детства знающие друг друга, редко таили свои проблемы, а хватив лишку спиртного, не стеснялись широко распахнуть свои души. И нередко оказывалось, что в каком-нибудь невзрачном человечке дремлет поэт или философ, хоть бери да записывай речь, боясь упустить малейший нюанс: так красиво и страстно он рассказывает какую-нибудь историю. И что интересно, на следующий день, как-то совестясь и опуская глаза, вчерашний велеречивый собеседник вдруг заявляет: «Ребята, я, кажется, лишку перебрал и наболтал всякой глупости, вы уж внимания не обращайте…»

И Олег, и Александр тоже обычно не любили вспоминать то, что открыли друг другу за распитием водчонки — этого чисто русского способа общения. Но обойтись без этого тоже уже не могли. Возможно, какой-нибудь проницательный психолог усмотрит в мужских компаниях что-то вроде системы коллективной психологической разгрузки. Что ж, пусть будет так. Но как бы при этом тот психолог не забыл, что не со всяким встречным-поперечным поселковский мужчина будет откровенничать; выпить выпьет, и солидно беседу поддержит, но в душу — извини-подвинься, дорогой товарищ — ни за что не впустит. Загадка, да и только!

А ещё загадочней то, что Олег, опорожнив свой стакан, несколько секунд сидел с раскрытым ртом, будто хватил жгучего перца, выдохнул из себя «Ух, зараза!» и, не обращая внимания на друга, уронил голову прямо на газету с положенными на неё кусками хлеба. Только что говоривший о возвышенном, он засопел, сморенный внезапной дрёмой.

Александр, более закалённый в битвах с декоктами различной крепости, с сожалением посмотрел на него и констатировал:

— Всё, спёкся! Слабоват Олежка. Отдохни, брат, малость.

Пока они распивали водку, в дверь несколько раз стучали. Однако стоило Александру зычно гаркнуть «Ревизия!», как ночные посетители тут же и отходили. Скорее всего, это были не свои, поселковские, а проезжие, желавшие купить сигарет, жвачек или минеральной воды. Свои обязательно бы начали ещё настойчивей тарабанить в железную дверь и жалобно канючить: «Алиса, красавица, трубы горят. Не дай погибнуть…»

Сменщик рассказывал Александру, что на другой дороге, более оживлённой (она проходила параллельно поселковской), рэкетиры облагают данью не только киоски, шашлычные, закусочные, но даже тех деревенских бабуль, которые летом выносят на шоссе вёдра с помидорами и огурцами, пучки укропа или кулечки с вишней-смородиной. И надо просто Богу молиться, что эта нечисть ленится контролировать ещё одну дорогу, может, потому, что по ней теперь мало кто ездит, не то что лет пятнадцать назад, когда на БАМ ещё возили грузы. Эта дорога, кстати, и была спешно построена, чтобы спрямлять автоколоннам путь. «Смотри в оба, — наставлял сменщик Александра. — Рассказывают, что на Третьем километре — есть такой посёлок — зашли два парня в шашлычную, потребовали ящик пива, а хозяин наставил на них ружьё: „Уходите, пока не пришил!“ Ну, они спокойненько и вышли, но перед тем как дверь закрыть, бросили на пол какую-то гадость — она загорелась, едкий дым повалил, хозяин с продавцом туда-сюда, подёргали дверь, а она снаружи колом припёрта. Так и сгорели! А у нас для этого случая, гляди, что придумано», — и он показал Александру тайный выход из киоска, больше похожий, правда, на лаз для собаки.

В задней половине киоска — подсобке, заставленной ящиками и коробками с товаром, в полуметре от пола торчала железная ручка. Потянув её, сменщик приподнял аккуратный квадрат обивки, за которым, оказывается, скрывалась маленькая дверца. Она запиралась на ключ и, что интересно, этот лаз с улицы был совершенно незаметен. Тем более, что за зиму с той стороны на киоск намело приличный сугроб.

13

— Стоят на рынке две молодки, под юбкой прячут ящик водки! — Володя, весело выпалив частушку, подмигнул Иснючке: Ну, что, мать, семечками ещё не надоело торговать?

— Сама рощу, сама и продаю, — Иснючка недовольно насупилась. — Покупать их никого не приневаливаю!

— Ой-ой-ой, прямо фермерша! — съёрничал Володя. Подсолнухопроизводительница, едрит твою за ногу!

— Чего явился? — одёрнула его Люба. — Позубоскалить, что ли, не с кем?

— Да как погляжу на вас, мамочки мои миленькие, так душа кровавыми слезами обливается, — Володя широко улыбнулся и запритопывал ногами, обутыми в легкие летние ботиночки. — За гроши гробитесь тут на морозе, чахотку наживаете. Будете таким продуктом торговать, — небрежный кивок на семечки и аджику, — только к весне на колготки заработаете, да и то на самые плохонькие. Я тебе, Люба, кажется, говорил: находятся серьёзные люди, им нужны путёвые продавцы…

Люба, конечно, помнила тот разговор. Володя его завёл как бы между прочим, не на полном серьёзе. Он был всё-таки не дурак и, конечно, чувствовал, что Люба, как и большинство поселковских женщин, создана для безупречной нравственности, и её почти невозможно заставить поступиться принципами, с детства вдолбленными в послушную голову. Но как раз у таких добродетельных особ чаще всего и наблюдался внезапный, безраздельный и страстный полёт души, который они переносили покорно, как очередное испытание судьбы, нисколько не заботясь мнением окружающих и не думая, что будет завтра. Такая бесшабашность определялась движениями сердца, когда женщина делалась «сама не своя» — это, как ни странно, оправдывало её и даже возводило в ранг мученицы — страстотерпицы. Но при всём том в обычной, повседневной жизни такая особа бывала законопослушна, держалась от всяческих соблазнов как можно дальше и чуралась любого дела, мало-мальски связанного с криминалом.

Володя, между тем, завёл разговор о том, что некоторые семьи рушатся только потому, что мужики пропивают последние деньги. А ведь совсем рядом, в трёх десятках километров, в посёлке Хор вовсю пыхтит гидролизно-дрожжевой завод, и гонят на нём из опилок спиртягу, который считается вроде как техническим, но его вполне можно пить. Предприимчивые люди закупают спирт канистрами и бидонами, разводят обычной водой, разливают по бутылкам и продают уже как водку, причём на десятку дешевле, чем в магазине. Ни продавец, ни покупатель внакладе не остаются и друг на друга не обижаются.

Володя намекнул, что мог бы организовать доставку спирта, культурно разлитого в бутылки. Ну что стоит Любе «толкнуть» за день ящик-другой, а? Всё равно ведь стоит на рынке со своей капустой…

— Нет, — сказала Люба. — Ты что! А вдруг кто-нибудь от этого спирта коньки отбросит? На кого всех собак повесят? Не на тебя — на меня! Я в районной газете, между прочим, читала об этом спирте. Им только так травятся…

— Так и заводской водкой можно до полусмерти упиться, — заметил Володя. — Ты всё-таки подумай. Жалко мне на тебя смотреть: за какие-то копейки морозишься, простываешь…

— И думать даже не буду, — отрезала Люба. — Поищи кого другого.

И вот он напомнил о том разговоре, да ещё в присутствии Иснючки, у которой, естественно, ушки на макушке. Вон как вся навострилась!

— Ладно, об этом после поговорим, — пообещала Люба, надеясь, что Володя от них отойдёт. А он, напротив, притиснул к себе эту кулёму Иснючку и ласково спросил:

— А ты, матушка, что молчишь? Знаешь, о чём речь?

— То и молчу, что не знаю.

— Водкой будешь торговать? — напрямую сказал Володя. — С каждой бутылки — пять рублей в карман. Ну, как?

— Пять рублей? — Иснючка по-совиному вытаращила глаза. — Ну да!

— Карман один на двоих, — пояснил Володя. — Каждая пятёрка, стало быть, делится пополам.

Иснючка ничего не ответила. Но по тому, как она вдруг зашевелила пальцами рук и сосредоточилась, Люба поняла: уже подсчитывает будущие барыши. Ох, и жадная!

— Что-то я замёрзла, — сказала Люба. — Пойду-ка домой…

Ей совсем не хотелось иметь с Иснючкой какие-то общие дела, тем более связанные с чем-то если не криминальным, то уж полукриминальным — это точно.

— Тебе помочь? — услужливо вскинулся Володя.

Люба ещё с утра дала себе слово, что ничего такого у неё с ним больше не будет. Пора её бесшабашной душе, поднятой бурным вихрем чёрт знает куда и зачем, стать управляемой и пойти на посадку. Да и зачем он ей нужен, этот чужой человек?

— Да я уж как-нибудь сама…

— Нет, давай сумку. Ух, какая тяжёлая! Камни там, что ли?

— Так не пойдёт, — вдруг сказала Иснючка. — У меня риску больше!

— Что? — не понял Володя. — Какого риску?

— Да ведь не ты, а я буду торговать, — объяснила Иснючка. — Менты, проверки разные, всякий обидеть может…

— Ну, я пошла! — сказала Люба.

— Тебе — два рубля, мне — три, — продолжала Иснючка. — По справедливости!

— Завтра побазарим, — Володя весело сверкнул фиксой. — Думаешь, кроме тебя других желающих нет?

— Давай сумку, — сказала Люба. — У вас тут разговоры неизвестно когда кончатся, а мне ещё ужин надо приготовить.

— Идём, идём, — Володя вскинул сумку на плечо, обернулся к Иснючке. Ну, тётка, покедова! Шевели извилинами…

Люба шла молча. Володя, напротив, говорил без умолку, но о чём — этого Люба не слышала: она думала, как лучше сказать ему, чтобы он оставил её в покое — сразу, как к крыльцу подойдут, или всё-таки пусть зайдёт, хоть немного согреется, вон как его нос побелел, наверное, отморозил.

— Ты бы нос потёр, — сказала она. — И уши у тебя побелели. Не чувствуешь, что морозом прихватило?

— А, это уже навсегда! — отмахнулся Володя и глянул на Любу своими веселыми глазищами так, что у неё у самой сердце будто застыло. Недаром его Цыганом прозвали!

— Я уши ещё в восьмом классе отморозил, — продолжал Цыган. Капитально! Зойку Авхачёву помнишь? Да что ты молчишь? Хоть бы кивнула, что ли…

Люба кивнула.

— Ну вот, иду я, значит, в школу, — сказал он, — а морозище — ужас какой! Я шапку на арбуз по самые уши натянул, уже собрался на аллюр переходить, чтоб, значит, согреться. Тут меня эта баядерка догоняет: «Привет!» Ну как при ней станешь аллюром скакать да уши варежкой тереть? Я ведь форсю, как-никак — жених, в бейцалах малафейка играет, и девок уже тогда начал жать по углам, ну и как такому ухарю показать Зойке, что замёрз? Неудобно как-то. А она, как на грех, едва-едва шевелится, ей-то что, в шубе, валенках, ещё и тёплых трусов, наверное, наподдевала. Чую: уши у меня уже и щипать перестало, а нос, напротив, болит и что-то в нём свербит. В общем, кое-как до школы дошконделяли, сели за парты, а весь класс на меня уставился. Что такое? Уши у меня покраснели, распухли и повисли оладьями, нос — как пирожное «трубочка», только розового цвета, и прикоснуться к нему нельзя: болит! Отправили меня из школы домой, бабка, наверное, неделю лечила гусиным жиром, какими-то отварами. А теперь даже слабый мороз мне наказанье…

Люба помнила Зойку Авхачёву. Эта долговязая девица, окончив школу, уехала в город, провалила экзамены в институт, но каким-то чудом попала на конкурс красоты и — надо же! — стала победительницей. Злые языки утверждали, что Зойка кому надо дала, вот и вышла «миссой». Но Люба в эти сплетни не верила: девка и в самом деле была ох как хороша, и это просто счастье, что сумела вырваться из посёлка, не осталась тут, где её красоту всё равно никто бы не оценил.

А Цыган никак не успокаивается, не хочет молчать, ну будто словесный понос на него напал.

— Я этой Зойке столько букетов перетаскал — не сосчитать, — рассказывал он. — То в оконную раму букетик воткну, то на крыльцо подброшу, то в почтовый ящик засуну. Все клумбы у соседей обобрал! А бабы, сама знаешь, на цветы падкие. Вот и Зойка, гляжу, заинтересовалась: кто это ей георгины да гладиолусы таскает? Чтоб она на кого другого не подумала, я нарочно стал ей показываться: стукну, допустим, камешком в окошко, подожду, пока она выглянет, и воткну букет между штакетинами забора. Вроде как таюсь, но она-то всё видит! Короче, однажды сама ко мне подошла: «Не обрывай больше чужие клумбы, пожалуйста». Я, конечно, шлангом прикинулся: «Что такое?» А она смеётся: «Пойдём лучше на танцы сходим». Ну, пошли. Потанцевали. А после, как я её повёл домой, она щебетать стала: «Ой, луна! Ах, звёзды! Чу, соловей запел». А я завалил её на скамейку и что-то про любовь нашёптываю…

— Прекрати, — сказала Люба. — Сил моих больше нет это слушать! Как можно такие подлости делать?

— Да успокойся ты, — цыкнул Володя. — Как у нас до дела дошло, так эта баядерка вдруг как вскочит. «Ты что? — кричит. — Ты что? Я ещё девочка! И не походили мы с тобой как другие, и стихов ты мне не читал…» А я молчу, соплю, знай себе на неё напираю. А она бешеная сделалась, вцепилась ногтями мне в морду, пинается и орёт благим матом. Слышу: люди бегут, кто-то в свисток свистит. Ну, кинул я Зойку и давай драпать…

Люба остановилась, укоризненно посмотрела на него и молча потянула сумку из его рук.

— Ты что, мамуля? — Володя держал ношу крепко, не отдавал. — Ну что ты так переживаешь? Не тронул я эту дуру, ей-богу…

— Дурак ты! — сказала Люба, и голос её дрогнул. — Она думала, что это любовь, а ты хотел её просто использовать.

— Наше дело не рожать, сунул, вынул и бежать, — дурашливо пропел Володя.

— Отойди от меня, — шепнула Люба. — Даже смотреть на тебя не хочу! И где у меня, дуры, ум был, когда с тобой связалась! Вон ты какой… «Сунул, вынул и бежать» …Ты всех баб, и меня тоже, используешь!

Володя, не ожидавший такой реакции, остолбенел. Он поставил сумку на снег, полез за сигаретами и закурил. А Люба, не желая оставаться рядом, нагнулась, чтобы подхватить свою сумку. И тут он ударил её по руке. Не больно, но довольно ощутимо.

— А ты меня любишь? — зло спросил он и сплюнул. — Что-то ни разу не слышал…

— Шёл бы ты домой, а? — стараясь оставаться спокойной, ответила Люба. Устала я от тебя. Как-нибудь потом поговорим…

— Нет, сейчас!

До Любиного дома оставалось всего каких-то метров сто. И, кажется, Валечка хозяйничала на кухне. Там горел свет. Это Любу немного успокоило. Если Володя нахально за ней увяжется и напросится на чай, то хоть не одна с ним останется. Какая Валечка никакая, а всё-таки дочка, вдвоём-то незваного гостя легче выпроводить.

Но оказалось, что Валечка куда-то ушла, забыв выключить электричество: в коридоре и на кухне ярко горели все лампочки.

— Выпьешь со мной для согреву? — спросил Володя, доставая пузатую бутылку коньяка из внутреннего кармана куртки. — Пять звёздочек, дагестанский!

— Нигде не работаешь, а коньяки распиваешь, — сердито сказала Люба. — И откуда только деньги берёшь?

— Пусть медведь работает, — весело заржал Володя. — У него четыре лапы!

— На, пей! — Люба достала из шкафчика маленький стаканчик, поставила его на стол. — Разносолов у меня не наготовлено. На рынке весь день стояла, а не у плиты…

— А вон там, под полотенцем что лежит? О, какой аромат! Не иначе блины с маслицем, а? — Володя откинул льняное полотенце, которым было прикрыто фаянсовое блюдо. На нём высилась горка поджаристых ноздреватых блинчиков. Любе бы порадоваться надо, что дочка наконец хоть что-то сама сделала, но она только чертыхнулась: угораздило же Валечку проявить свои кулинарные способности как раз в тот день, когда её родная матушка решила дать отставку прилипчивому ухажёру.

— Ешь — не жалко, — буркнула Люба.

— Давай налью тебе пять капель, — предложил Володя. — Для компании. Один пить не люблю.

— А за что пить собрался? — Люба решила съехидничать. — За любовь, что ли? Так подожди, я сейчас пластинку поставлю: Игорь Николаев, «Выпьем за любовь!»

— Ну чё ты ко мне прицепилась? — Володя заиграл желваками. — Какая может быть любовь, мамуля? Она как призрак: все о нём говорят, но никто не видел…

— Мамуля у тебя на другой улице живёт, — обиделась Люба. — Никакая я тебе не мамуля!

— Не понял, — Володя привстал со стула и, прищурившись, зло взглянул в Любины глаза. — Ты серьёзно надумала поставить на мне крест?

— Да пошёл ты! — сказала Люба и отвернулась от него, чтобы не видеть этого пронзительного, обжигающего взгляда. — Крест ставят на том, что было. А у нас, считай, ничего и не было…

— Неужели?

— Ладно, пей и уходи, — примирительно сказала Люба. — Была без радости любовь, разлука будет без печали…

— Без печали, говоришь? Ну-ну!

Володя отвинтил золотистый колпачок бутылки, плеснул в стакан светло-коричневую жидкость, весело сверкнувшую брызгами.

— Закусывать коньяк блинами — это что-то! — сказал он. — Неужели в этом доме не найдётся хотя бы ломтика лимона?

Лимон был. В холодильнике. Нарезанный тонкими кружочками, он лежал на блюдечке с позолоченной каёмочкой. Вечерами Люба обожала пить чай с лимоном, причём, не каким-нибудь китайским, сухим и больше на апельсин похожим, а с настоящим — калифорнийским или, на худой конец, испанским. Ярко-желтый, с пупырышками, тут же пускающий на срезе крупную мутную слезу, он напоминал о детской мечте увидеть дальние страны, о радостях, которые уже случились и которые, даст Бог, ещё будут.

Люба решила, что Володя вполне может обойтись без лимона, не барин! Да и вообще, с чего бы она должна перед ним выслуживаться?

— У меня тут не ресторан, — сказала она. — И даже не кафетерий. Иди к Верке, она тебе и лимончик нарежет, и бутербродик с икоркой сделает. Если у тебя денежки есть…

— А у тебя для меня, выходит, ничего нет? — Володя снова наполнил стаканчик и опрокинул его в рот. — Ни лимона. Ни любви.

— О, чего захотел! — Люба подперла бока руками. — Выпил — и на любовь потянуло? Счас! Да кому ты нужен такой?

Лучше бы она промолчала, ничего не говорила. Её слова обидно задели Цыгана, который по-зэковски считал: всем бабам нужно одно и то же, а любовь — это костер: не бросишь палку, гореть не будет. Пренебрежительное замечание — «кому ты нужен такой?» — он истолковал как насмешку и сомнение в его способностях самца.

— Что, твой Санечка лучше, да? — с тихой угрозой спросил он. — И ты ему говорила, как любишь и хочешь его?

— А твоё какое дело?

— Такое! Хочу услышать, как ты это говоришь. Хоть разочек!

— Не дождёшься…

— Да?

Он встал и, не обращая внимания на её возмущения, стянул с себя свитер и бросил его прямо на пол. Люба попыталась выскользнуть из кухни, но он схватил её за плечи и рывком привлёк к себе.

— Скажи…

— Что ты хочешь?

— Скажи: «Я тебя люблю».

— Я тебя не люблю!

Он ударил её по щеке. Люба вздрогнула, попыталась вырваться из его объятия, но он держал её крепко.

— Скажи!

— Убери лапы…

— Какая же ты, мамулик, бестолковая! — он сверкнул глазами. — Мужик тебя обнимает, а ты ему грубишь.

— Отпусти! Хватит шутить!

— Сначала скажи: «Вовчик, я тебя люблю и хочу тебя». Ну, быстро!

— Не делай мне больно!

— А ты скажи…

Люба видела его странно обесцветившиеся, будто побелевшие глаза с черными точечками зрачков, и серые впалые щёки, и покрасневший шрам в форме полумесяца у левого уха: саданули ножом в драке — на всю жизнь отметина осталась, и когда Цыган злился, то шрам почему-то наливался кровью. Как она ни старалась откинуть свою голову назад, чтобы не слышать густого винного запаха, перемешанного с табачным, ничего не получалось: жуткое амбре, казалось, заполнило всё помещение. В тусклом, жидком свете электрической лампочки небритая кожа Цыгана напоминала плохо отскобленную свиную шкуру, и от неё пахло чем-то похожим на хлорку.

— Ну? — он больно сдавил ей шею. — Будешь говорить?

— Отпусти!

Люба не заметила, как из-под стула выбрался взъерошенный Мейсон. Кот не переносил шума, затяжной ругани, резких звуков и даже телевизора или магнитофона, если их включали на всю громкость. В таком случае он подбегал к источнику беспокойства и кусал его, независимо от того, человек ли это был или бездушный аппарат. Но этим дело не ограничивалось: Мейсон начинал орать, и его хриплое, злобное завыванье мало чьи нервы выдерживали.

— У, сволочь! Гумза подзаборная!

Володя разжал руки и схватился за укушенную котом лодыжку. Мейсон, недовольный взрывом ругани, взвыл как ошпаренный кипятком и устрашающе изогнулся дугой. А Люба, получив относительную свободу, не долго думая кинулась в спальню и заперлась изнутри на ключ. Она слышала, как её мучитель шугал Мейсона, бросал в него чем-то тяжелым и витиевато матерился. Кот, не ожидавший такого яростного сопротивления, истошно мяукал и злобно шипел, пока Цыган не загнал его под диван, где он и затаился, посчитав за благо молчать.

Цыган, удовлетворенный результатом расправы над Мейсоном, подошёл к закрытой двери, окликнул Любу и, не дождавшись ответа, мягко, как-то даже игриво постучал костяшками пальцев:

— Ку-ку! Кто там живёт?

Люба молчала. Она понимала, что Цыган не отступится и заставит её не только сказать вслух то, что он хотел, но и выполнить все его мерзкие желания.

— Кукушечка, что же ты молчишь, душечка?

Его стук в дверь становился всё настойчивей. Замок был хлипким и, конечно, не выдержал бы решительного напора, но Цыган почему-то медлил.

— Поиграть захотела, мамулька? О, как это меня возбуждает!

Люба решила, что, пожалуй, стоит забаррикадировать дверь. Она попыталась сдвинуть комод, но он, переполненный вещами, стоял как влитой. Тогда она, стараясь не шуметь, подняла кресло и понесла его к двери. Из-за неё вдруг грянуло:

— Соловей кукушечку

Заманил в избушечку,

Накормил её крупой,

Хвать за титечку рукой…

Цыган, пропев похабную песенку, двинул дверь плечом. Она затрещала, но Люба успела поставить к ней не только кресло, но и пуфик со стульями, на которые сложила стопки книг — получилось что-то вроде баррикады.

— Открой, милая!

Люба ухватилась за край кровати и, поднатужившись, потащила её к баррикаде. Цыган услышал шум и надавил на дверь крепче, но замок каким-то чудом ещё оставался на своём месте.

— Смотри, хуже будет…

Люба молча тянула кровать, которая зацепилась за край ковровой дорожки и не желала сдвигаться.

Рассвирепевший Цыган разбежался и, ухнув, ударил дверь плечом. Замок не выдержал натиска и вывалился из скважины. Люба с ужасом увидела, что её заградительное сооружение сдвинулось с места, а в образовавшуюся щель просовывается рука её мучителя. Не раздумывая, она подбежала к двери и надавила её. Цыган взвыл и отчаянно заматюкался. Решив, что она чего доброго ещё поломает ему руку, Люба ослабила давление: пусть оценит её доброту и убирается ко всем чертям!

Коварный Цыган, не отличавшийся великодушием, не уважал его и в других людях. Он выдернул руку из щели, но тут же вставил в неё ногу и, надавив на дверь всем туловищем, сумел-таки протиснуться в образовавшийся проём.

Похолодевшая от страха Люба поискала глазами, что бы такое схватить в руки для обороны. Как на грех, она вчера убрала из-под кровати молоток, которым вколачивала гвоздь в стену. Ах, как бы он теперь пригодился! И тут она вспомнила, что за тумбочкой стоит баллончик дихлофоса. Цыган, запутавшийся в разрушенной им баррикаде, не обращал внимания на Любу, и она незаметно сунула баллончик в карман.

— Ну что? — Цыган, молодецки поигрывая плечами, подошёл к ней. Видишь, для меня преград не существует.

Она попятилась от него и, наткнувшись на край кровати, села на неё.

— Уже готова? — Цыган осклабился. — Нет, милая, ты сначала скажи, как сильно ты меня любишь. И не хочешь базар на стену мазать…

— Не пойму, что ты говоришь, — сказала Люба, стараясь сохранить внешнее спокойствие. Пусть думает, что не шибко-то она его испугалась.

— Ссориться, значит, со мной не хочешь — вот что говорю, — объяснил Цыган. — Не хочешь, да?

— Давай по-человечески поговорим, — сказала Люба. — Только не сегодня, а завтра…

— Да что я, доёный бык, что ли? — рассмеялся он. — Не корми меня завтраками! Я хочу сейчас.

Люба и опомниться не успела, как он навалился на неё и жарко задышал в лицо. Понимая, что лучше не злить его, она не сопротивлялась, и Цыган истолковал это в свою пользу.

— Ну, что ты своему Санечке говорила? — спросил он и больно надавил ей на грудь. — Скажи, быстро говори!

— Ничего я ему не говорила, — шепнула Люба. — Он не любит, когда много говорят…

— Неужели всё молча делали?

Люба не ответила.

— А мне скажи, — снова потребовал он. — Повтори: я тебя люблю…

Одними словами он не ограничивался, стараясь раздвинуть её плотно сжатые ноги. Люба, однако, не отталкивала его и даже одной рукой погладила его по щеке, чтобы отвлечь вниманье: она попыталась вытащить баллончик дихлофоса.

— Так, умница, так, — он блаженно зажмурил глаза. — И зачем кочевряжилась, сука? Чуть руку мне не сломала!

Он стал говорить такие гадости, что Любу чуть не стошнило — и от грубых слов, и от запаха перегара, и от того, что он взял её руку и заставил ласкать себя.

— Я жду, — пробормотал он. — Говори: я тебя хочу!

— Я… тебя…, — сказала Люба и, наконец, справившись с баллончиком, выпалила: — Ненавижу!

И прыснула дихлофос ему прямо в глаза. Он схватился за лицо, закричал, а она давила и давила на головку, изрыгающую едкую вонючую струю.

— Сука! Ты меня ослепила! Ничего не вижу!

Цыган катался по полу, не отнимая рук от лица.

— Говорила тебе: уходи по-хорошему, — сказала Люба. — Не захотел. Теперь на себя пеняй.

— За что ты меня так? Что я тебе сделал? — орал Цыган. — Ничего я тебе не сделал!

— Ага, — согласилась Люба. — Не успел.

Разговаривая с ним, она осторожно продвигалась к двери. Пока Цыган ничего не видит, надо успеть выскочить на улицу, позвать соседей — пусть увидят, что этот гад натворил, полдома, считай, перевернул, да ещё и хозяйку пытался обесчестить.

Цыган, однако, уловил её осторожное движенье, и когда она почти подкралась к двери, ухватил её за ногу. Люба упала на пол рядом с ним.

— Убью! — Цыган почти визжал. — Стерва! Ты меня глаз лишила!

Он навалился на Любу и вцепился ей в горло. И тут снизу, из подполья, кто-то застучал по половицам. А Мейсон, которого весь этот тарарам окончательно вывел из себя, снова завыл — дико, протяжно и тоскливо.

14

Опьянение, конечно же, достойно всяческого осуждения. Кто будет спорить, как человеку важно хранить трезвый ум! Но, с другой стороны, Россия без пьянства — это уже не Россия, а чёрт знает что. И надоумился же Веничка Ерофеев сочинить свои «трагические листы», названные им «Москва — Петушки», которые поддержали, так сказать, чаяния, переживания и надежды всех тех, кто, страдая по утрам от дурноты жизни, бормочет себе под нос: «О, тщета! О, нравы! О, позорнейшее из времён — время от рассвета до открытия магазина!» Не чуждые взлётам в самые высшие сферы бытия и падениям в пучины и бездны духа, они дождались-таки перемен: круглосуточные магазины, киоски, ночные забегаловки переполнены чудными бутылками, обклеенными роскошными этикетками с пальмами, кипарисами, замками, античными арками и нестерпимо яркими звездами, обещающими поистине райские наслаждения. Что, впрочем, чаще всего оборачивается обманом высшей марки, но так ли это важно, когда ты и сам, поминая классика, обманываться рад?

И Олег, и Александр не испытывали от выпивки ничего из того, что обещали яркие этикетки, но зато окружающий мир внезапно изменялся. Он казался далеко не таким плохим и ужасным, как это представлялось часом раньше, и душа достигала некоего блаженного зенита, откуда всё виделось ей в розовом, благостном свете. Одно плохо, что груз привычных мыслей всё-таки тянул назад, в реальность, и приходилось наполнять рюмочку снова и снова…

«Переполнившийся» Олег мирно посапывал, прикорнув головой на прилавок. Александр задумчиво выдергивал из банки маленьких копченых шпротов, отрывал им хвостики и отправлял в рот. В отличие от Олега он, выпив, всегда хотел есть, даже если перед этим хорошо закусил.

Когда он, отщипнув микроскопический хвостик очередной рыбки, уже поднёс её к губам, в дверь забарабанили.

— Учёт! — гаркнул Александр.

Олег, потревоженный шумом, тяжко вздохнул и перевалился на другую щеку.

— Хозяин, открой! Человеку плохо.

— Тут не больница, — снова гаркнул Александр, но на всякий случай подошёл к двери и посмотрел в глазок. Перед ним стоял молоденький парнишка, на которого грузно облокачивался мужчина в распахнутой дублёнке. Дорогая норковая шапка сползла на его лицо, а пушистый мохеровый шарф закрывал подбородок.

— Езжай прямо, до первого поворота, там свернёшь налево и снова прямо, — сказал Александр. — В больнице помогут!

— Его нельзя везти, — жалобно заканючил парень. — У него больное сердце. Ему нужно полежать…

— Езжай на пост ГАИ, — не отступал Александр, памятуя о запрете Алисы пускать кого бы то ни было. — Это рядом, три минуты езды…

— Ага! — сказал парень. — Там сразу трубку сунут в рот, а я сегодня чуть-чуть пива выпил. Прав лишат!

— Нет, ко мне никак нельзя, — вздохнул Александр. — Не положено.

— Да больной он, честно! — отчаянно крикнул парень. — Мы что, на бандитов похожи? Вот помрёт человек на твоих глазах — тебя совесть потом замучит! Ему полежать надо, понимаешь?

— Негде тут лежать, — ответил Александр. — Езжай дальше, вон хоть до заправки…

В глазок он видел, как мужчина, странно дёрнувшись, прижал ладонь к сердцу и застонал. Он, наверное, упал бы в снег, если бы парень не перехватил его.

Александр решил, что и в самом деле не простит сам себя, если этого человека хватит сердечный удар. Что-то, правда, в поведении этой пары его настораживало. Может быть, то, что парень слишком старался показать своё отчаяние, а его напарник преувеличенно громко стонал, скорбно опустив голову.

Его сомнения развеял Олег. Он оторвал взлохмаченную голову от стола и спросил:

— Старик, ты чего межуешься? Нас двое, их тоже двое. Если что справимся с ними…

Александр в очередной раз удивился способности своего бывшего одноклассника быстро трезветь, и к тому же, хоть и кемарил, но каким-то образом уловил суть ситуации. Надо же!

— Ты как стёклышко, — только и сказал Александр. — Феномен!

— Это водку такую стали делать, — поскромничал Олег. — Пьёшь — и никакого толку! Не то что раньше, задвинул стакан — и с копыт долой, до утра дрыхнешь. Во, была водка!

Парень снова заканючил:

— Помогите!

— Пристал как банный лист к заднице, — сплюнул Александр. — Что-то у меня душа неспокойная: неспроста привязались…

— Да брось ты! — сказал Олег. — У тебя, наверное, ружьё есть. Охраннику положено иметь какое-нибудь оружие. Чего боишься?

Александру было неловко признаваться, что хозяин обеспечил его всего лишь газовым пистолетом. Какое-то слишком несолидное оружие, чтобы принимать его всерьёз. И потому он соврал:

— Да какое там ружьё? Нам оружие не положено. Вся надежда — на крепость кулака…

— Пусти ты этого сердечника, — сказал Олег. — Его, может, нельзя на машине везти. Сам знаешь, какие тут дороги…

Александр послушался-таки Олега и отодвинул дверной засов. Парень затащил своего спутника внутрь киоска и усадил на стул. Мужик перестал стонать, быстро сорвал с себя шарф и, смачно сплюнув на пол, пророкотал:

— Во, сука! Столько продержал нас на морозе! А ну, накапай-ка мне лекарства, — кивнул он Олегу. Тот неожиданно прытко подскочил к бутылке и плеснул водку в стакан. — Уф! Хорошо пошла! — крякнул мужик, утирая рукой свои подковообразные усищи. — Что, сука, зеньки пялишь?

— Как бы ему самому кардиолога не пришлось вызывать, — сощурился парень. — Ишь, как побледнел.

— Лаврентий Палыч его вылечит, — пробасил мужик.

Александр ничего не понимал. Кто эти люди? Почему Олег так залебезил перед ними? И вообще, что, чёрт возьми, происходит?

— Думаешь, мы грабить пришли? — спросил мужик и критически оглядел полки. — Было б что — ограбили, не сомневайся. А, может, в кассе что-нибудь завалялось? Где хозяин деньги держит?

— Он мне не докладывает, — нахально сказал Александр. Парень тут же довольно ощутимо двинул его кулаком под дых. Александр хотел ответить тем же, но Олег вдруг схватил его правую руку и завернул за спину.

— Ты что? — удивился Александр и застонал от боли: Олег резко тряхнул и чуть не вывихнул его руку. — Ты — с ними?

— Соображалка у тебя медленно работает, — констатировал мужик. — Ну, сам подумай: с какой бы радости он тебя поил за просто так?

Олег чуть ослабил хватку, и Александр смог повернуть голову так, чтобы увидеть лицо своего недавнего задушевного собеседника. Может, от того, что он смотрел на него сверху вниз, в его взгляде ощущалось превосходство. Но Олег, видимо, испытывал и некоторое смятение, это выдавали его брови: они приподнялись над глазами наподобие «домиков», будто от ноющей зубной боли. Он чувствовал себя неловко, но в то же время пытался выглядеть уверенно и даже нахально.

— Ну ты и дрянь, — сказал Александр. — Дешёвка!

— Потише! А то схлопочешь, — Олег снова крепко тряхнул его, но выворачивать руку до боли не стал.

— Слушай сюда, — «сердечник» дёрнул Александра за рукав. — Мочить тебя мы не станем. При одном условии, — он выжидательно замолчал, но и Александр тоже ничего не говорил. Тогда мужчина, вздохнув, покачал головой:

— Гордый, да? Условия тебя не интересуют?

— Да скажите ему прямо, что от него требуется, — вдруг попросил Олег. Он мужик понятливый, нормально соображает…

— Молчать! Без адвоката обойдёмся, — разозлился мужик.

Александр по-прежнему ничего не понимал. Судя по всему, эта троица не собиралась грабить киоск, его тоже пока почему-то щадили и, можно сказать, разговаривали вполне нормально. Что же им нужно?

А нужны им были бумаги покойного Виктора. Причём, те люди, которых интересовал небольшой овощеконсервный заводик, предпочитали оставаться для всех «невидимками». Однако их влияние и связи позволяли получать не только проверенную и оперативную информацию, но и оказываться в нужной точке в нужный час, и не обязательно лично: для этого использовались самые разнообразные посредники.

Александру, может быть, даже повезло, что им занялись не крутые парни, считающие силу единственно верным средством достижения цели. К нему решили послать Интеллигента, который славился умением ломать свои жертвы исключительно с помощью психологии.

Он, кстати, и выяснил, что один из приятелей Александра, Олег Баринов, — классный строитель, временно безработный, нуждающийся, естественно, в деньгах. Ему предложили неплохую работу, заплатили аванс, Интеллигент убедил его помочь вернуть некие важные бумаги некоему важному лицу. При этом он дал понять Олегу, что никто ни в чём не винит его бывшего одноклассника, просто есть основания думать, что ему кое-что известно о документах. С другой стороны, Интеллигент не стал скрывать, что полной уверенности в искренности Александра у него нет. Ведь как ни бился тот же следователь, отрабатывая свой высокий гонорар, а так и не смог вытянуть хотя бы полслова из этой влюблённой парочки. И тут, по убеждению Интеллигента, могло быть только две причины: либо слишком хорошо всё знают, но не хотят признаться, либо действительно находятся в полном неведении.

Между тем, «невидимки» заинтересовались худосочным заводишкой не от нечего делать. Поля вокруг посёлка не первый год сдавались в аренду китайцам. Они приезжали сюда ранней весной, всё лето выращивали помидоры, огурцы, баклажаны и прочие овощи, которые приходилось пускать в продажу по очень смешным ценам, потому что выращенное хранить китайцам было негде. Те же кабачки или капусту можно бы перерабатывать на консервы, но на местном заводике вечно не хватало то банок, то соли, а если даже всего хватало, то тут как на грех запивал слесарь, без которого, хоть плачь, не могли пустить транспортёр или крышкозакручивающий агрегат. В общем, неказистый заводишко, окажись он в умелых и хозяйственных руках, быстро пошёл бы в гору и, естественно, озолотил бы своих хозяев. Но он принадлежал акционерам, которыми значились все работники предприятия, начиная от пьяницы-директора и кончая глухонемой уборщицей.

Работяга, становясь собственником, навряд ли догадывался, что те бумажки, которые ему выдали под непонятным названием «акция», — это настоящий лакомый кусочек для всякого рода проходимцев, ибо подтверждала право на владение определённой частью всего имущества предприятия и его оборотных средств. Однако когда дела идут из рук вон плохо, месяцами не платят зарплату, после вчерашнего охота опохмелиться, а в кармане нет ни рубля, то многие ли устоят перед соблазном поменять бесполезные бумажки на самые настоящие доллары? Причём, Виктор сначала скупал акции по просьбе одного своего знакомого, но быстро смекнул, что к чему и все бумаги оформил на себя. «Невидимки» таких финтов не прощают…

Александр не знал, что рядом, в большом городе, бесследно исчезают очень даже заметные люди, не чета Виктору. Выходит, допустим, директор какого-нибудь завода утром из подъезда собственного дома, заворачивает за угол и больше его никто никогда не увидит. Исчез! Испарился! А на предприятие вдруг является никому не известный молодой человек, вытаскивает из кармана пачку бумаг и заявляет: «Тут контрольный пакет акций. Извольте внести изменения в реестр акционеров». Что такое? Откуда этот парень взялся?

Энтузиасты с жаром принимаются за расследование и вскоре узнают: молодой человек учится на третьем курсе известного в городе вузе, папа у него нефтяник, денежный человек, да и сам мальчик в перерывах между сессиями как будто челночил — тоже не бедный; из сострадания к безденежным работягам и их голодающим семьям помаленьку скупал по дешёвке акции приглянувшегося предприятия. А куда девался его директор — этого студент знать не знает, и вообще он утром сидел на лекциях, так что алиби стопроцентное.

Это только одна история. Интеллигент мог бы рассказать их с десяток, если не больше. А с Виктором получилась осечка: мужик заартачился, один недоумок-качок слишком пылко его осадил, а другой бритоголовый добавил — и Виктор замолчал навсегда.

— Значит, так, — сказал Интеллигент, — Ваньку мне тут валять с тобой недосуг. Или отдаёшь мне бумаги, или ты — труп…

Он небрежно вытащил из кармана маленький черный револьвер, зачем-то дунул в его дуло и, прищурившись, посмотрел внутрь.

— Не понимаю, о чём речь, — пожал плечами Александр.

— Санька, ты с Виктором дружил, — встрял в разговор Олег. — Он тебе доверял. Скажи им, где его бумаги находятся.

Интеллигент исподлобья глянул на Олега и сердито засопел. Его напарник одёрнул Олега:

— Чё ты высовываешься? Лучше бы штопор нашёл. Хочу на халяву попробовать вот этот «Токай», — он взял с полки бутылку венгерского вина. Ну, чем открыть?

— Не знаю, — сказал Олег. — А что, пальцем слабо пробку выдавить?

— Дегенерат, — скривился Интеллигент и кивнул Александру: Штопор-то в этой забегаловке есть? Дай! Наверное, и сам не прочь выпить, а? Может, это будет последняя в твоей жизни рюмка, ха-ха!

— Скажет он вам, всё скажет! — засуетился Олег. — И потом молчать будет. Я в нём уверен…

— Молчи, адвокат! Пусть он сначала штопор представит да какой-нибудь закуси сообразит…

Александр на негнущихся ногах медленно подошёл к полке с мясными консервами. Сердце бешено колотилось под самым горлом, руки дрожали, но он всё-таки заставил себя успокоиться. Ему просто повезло, что этому молодому недоумку захотелось токайского вина. На полке с консервами было сделано небольшое углубление, где покоился газовый пистолет. Тут же, на счастье Александра, стояло Алисино зеркало.

Александр снял банку тушёнки и поставил её на стол. Повернувшись спиной к Интеллигенту, он видел его отражение в зеркале. Бандит, кажется, не ожидал какого-либо подвоха и сидел спокойно. Олег пытался открыть тетра-пак с апельсиновым соком, но твёрдый картон рукам не поддавался. За его манипуляциями с усмешкой наблюдал молодой бандит.

— Зубки бережёшь, братан? — спросил он. — Уже давно бы отогнул вот этот язычок и откусил его. Смотри, как, — он выхватил тетра-пак из рук Олега и поднёс к своим губам.

В это время Александр сунул правую руку в углубление, где лежал газовый пистолет и крепко сжал его пальцами, а локтём левой руки как бы нечаянно спихнул на пол баночку с паштетом. Она звонко стукнулась о доски и покатилась прямо под ноги молодого напарника Интеллигента.

Этот маневр сработал: баночка на считанные секунды разом отвлекла всю троицу от Александра, и он, не раздумывая, мгновенно обернулся и выстрелил из пистолета в направлении Интеллигента.

— А-а-а! Бога душу мать…

Присев за прилавок, Александр нажимал и нажимал на курок пистолета, пока сам не закашлялся от едкого, удушливого газа. Его противники, можно сказать, были повержены. Они корчились на полу, кашляли, стонали, обливались слезами.

Александр думал, что газ хоть на короткое время, но парализует всю эту троицу. Ничего подобного! Им было дурно, но не до такой степени, чтобы потерять над собой контроль. Интеллигент, зажав нос шарфом, откатился к стене и направил револьвер на прилавок. Дожидаться выстрела Александр не стал. Ему надо было непременно попасть в подсобку, но от прилавка до неё около полутора метров открытого пространства. Александру не улыбалось схлопотать пулю, и он снова применил хорошо зарекомендовавший себя отвлекающий маневр. Приготовившись для прыжка к двери, он что есть силы лягнул железное ведро с пустыми баночками из-под пива. Оно с оглушительным грохотом стукнулось о стену, баночки раскатились по полу — знатный получился трам-тарарам!

Интеллигент опоздал на какие-то доли секунды. Уже защёлкивая за собой задвижку железной двери, Александр услышал, как по ней зацокали отнюдь не игрушечные пульки.

— Убью, сволочь!

— Открой! Хуже будет!

— Саня, не дури. Мы всё равно тебя оттуда выкурим…

Они кричали, матерились, угрожали, грохотали кулачищами по железу. Александр молча оттаскивал от лаза ящики и мешки. Хозяин, видимо, не предполагал, что рано или поздно придётся воспользоваться «запасным выходом», и потому тут была воздвигнута мощная стена из торговых запасов.

Добравшись до потайной дверцы, он обнаружил: она ни в какую не хочет открываться. Видимо, снаружи её завалило снегом.

Александр растерянно сел прямо на пол и с огорчением вспомнил, что оставил сигареты на прилавке. Как было б хорошо сейчас закурить!

Оглянувшись по сторонам, он прикинул, в котором из ящиков могут лежать пачки сигарет, и вдруг краем глаза заметил какое-то движение: то ли мышь пробежала, то ли какой-то шарик прокатился. Это ещё что такое? Глюки на нервной почве?

Александр всмотрелся в тот угол, где мелькнула непонятная тень, и заметил на полу какую-то палку. Оказалось, что это тяжелый лом, которым дворники обычно долбят смёрзшийся снег.

Особо ни на что не рассчитывая, Александр подсунул лом под дверцу и попытался поддеть её. Медленно, натужно, но она пошла вверх!

Выбравшись наружу, Александр, утопая в рыхлом снеге, кинулся в придорожные заросли ивняка. Он знал, что там протоптана тропка к речке. На шоссе он выйти не решился. Обнаружив, что сторожу удалось выбраться из западни, Интеллигент со товарищи сядет, конечно, на машину и догонит его. А вот двинуться по речке он навряд ли решится: хоть лёд еще и крепок, но в том месте, куда вытекали поселковые стоки, он уже подтаивал — под тяжелым «Ленд Краузером» запросто проломится. Впрочем, об этом знали разве что местные жители, но никак не залётные гости.

15

Цыган ударил Любу по лицу. Она возмутилась, закричала, но он, приложившись кулаком к её зубам, велел заткнуться, пообещав в противном случае скорое свиданье с бабушкой-покойницей.

— Дай воды промыть глаза, — прохрипел Цыган. — Чем ты, сука, их выжгла?

Люба ничего не ответила. И тогда он перевернул её на живот и, зажав шею широкой пятерней, свободной рукой вытащил из пояса узкий кожаный ремень. Люба подумала, что он хочет овладеть ею, и только от одной мысли об этом на душе стало муторно. Она решила притвориться, что раскаивается в том, что сделала, и хочет ему помочь.

— Ты уж извини меня, — повиноватилась Люба. — Погорячилась я. Глаза-то у тебя как? Сильно ожгло? Давай промоем их водой…

— Сейчас пойдём, — ответил он. — Вот только уздечку на тебя наброшу…

Она почувствовала, как шею охватывает холодное кольцо ремня, затягиваясь всё туже и туже. Володя, казалось, хотел её удавить.

— Осторожно, задушишь ведь!

— Нет, ты мне ещё пригодишься, — он злобно хохотнул. — Мы с тобой напоследок позабавимся как следует, — и прикрикнул: Чего разлеглась? А ну вставай!

Люба встала. Володя ударил её ребром ладони по шее и тяжело дыхнул в затылок:

— Иди на кухню! И не вздумай ерепениться, иначе тебе кранты…

Делать нечего, она двинулась вперёд. Удавка стягивала шею и, врезаясь в горло, не давала дышать. Люба взмолилась, чтобы он хоть чуть-чуть её ослабил, но Володя, дёрнув ремень, причинил такую боль, что в глазах потемнело.

— Молчи, стервь! Хуже будет!

Когда Люба привела его на кухню, он приказал подвести его к умывальнику. Воды в нём, однако, не оказалось.

— Налей из бака! — закричал Володя. Он вёл себя слишком нервно, и Люба подумала, что Цыган действительно перепуган: боится, что лишится зрения. Но его тревожило довольно странное ощущение: ему казалось, что в доме, кроме их двоих, есть кто-то ещё.

— Это твой кот тут ходит? — спросил он.

Нет, Мейсона на кухне не было. Люба видела, как он забился в спальне под кровать и, видимо, там и остался.

— Чёрт с ним, с котом! — снова занервничал Володя. — Почему воду не наливаешь? У меня глаза уже лопаются!

Люба провела ладонью по своему лицу. Оно было влажным от слёз — слёз человека, сознающего, что у него нет выбора.

— Ну, долго я буду ждать?

— Сейчас, вот только ковш найду, — стараясь казаться спокойной, ответила Люба.

Ковш не надо было искать: он лежал на крышке бака. Но Любу кто-то будто подпихнул к зажигалке, которую Цыган оставил на столе рядом с сигаретами. «Прижги ему руку, — засвербела в мозгу мысль. — Он выронит ремень, а ты сразу отскакивай в сторону. Ну, не раздумывай!»

Люба осторожно взяла зажигалку, попробовала вывернуть свою руку так, чтобы пламя наверняка ожгло пальцы Цыгана, но поняла: это у неё не получится. И тогда она, стараясь казаться запуганной, дрожащим голосом попросила:

— Встань чуть сбоку, а то мне никак не наклониться за ковшом. Пожалуйста!

Матюгнувшись, он отвел руку так, чтобы удавка, ослабнув, оказалась чуть сбоку. И тогда Люба поднесла зажигалку прямо к его пальцам, сжимавшим ремень.

Дальше всё разворачивалось как в финале какого-нибудь триллера. Люба, почувствовав свободу, резво отпрыгнула в сторону и сбросила ремень с шеи. Цыган вопил не столько от боли, сколько от унижения: надо же, эта простодырая курица обвела его вокруг пальца! Потеряв контроль над ситуацией, он стал кидаться во все стороны, широко растопырив руки — это напоминало игру в жмурки, и в лучшие времена Люба обязательно вдоволь бы насмеялась над его нелепыми и странными прыжками и ужимками. По дрожащему, побелевшему как мел лицу Цыгана она поняла: на этот раз, если он её схватит, никакой пощады не будет.

На плите стояла большая кастрюля. Когда Люба случайно уронила на неё взгляд, ей вдруг вспомнилась сцена из давным-давно виденного фильма «Александр Невский»: русские бьются с немецкими рыцарями-псами, облаченными в латы и шлемы, напоминающие вёдра. Это была подсказка подсознания!

Люба схватила кастрюлю и нахлобучила на голову Цыгана по самые плечи. В посудине, между прочим, была вода, в которой насильник так нуждался.

— Умылся? — с торжеством крикнула Люба. — Или ещё добавить?

Цыган попытался снять кастрюлю и, может быть, это ему удалось бы сделать, если бы Люба не набросила на него бельевую верёвку.

Она и сама не поняла, как сумела так ловко и быстро обмотать Цыгана верёвкой, не смотря на его яростное сопротивление. У неё было важное преимущество: она его видела, и контролировала каждое движение, и ей не мешала кухонная мебель, в то время как её противник постоянно наталкивался на стулья, стол, плиту и от ярости и бессилия совсем потерял голову.

Затянув на веревке узлы, Люба подождала, пока Цыган не рухнул на пол сам. После этого она стреножила строптивого Цыгана его же ремнём. Однако он не желал смиряться с постигшей его участью и, яростно извиваясь, пытался освободиться от пут.

— Смирно! — скомандовала Люба и, взяв кочергу, ткнула его в бок. — А ну, Цыган, замри! Отделаю, как Бог черепаху…

От пережитых волнений её мучила жажда. Но только Люба поднесла ковш к губам, как скрипнула незапертая дверь и в дом кто-то ввалился.

Люба выглянула в коридор и обмерла: там стоял Саня и держал в руках топор.

— Ты зачем его у поленницы бросила? — спросил он. — Топор новый, острый, кто-нибудь обязательно позарится…

Люба, обессиленная борьбой с Цыганом, подумала, что натиска Александра ей не выдержать. Она решила, что беглый муж явился за срочно понадобившимися вещами или, не дай Бог, за телевизором, без которого его мамзели и жизнь не в жизнь.

Александр, однако, поставил топор в угол и принялся стаскивать ботинки. Только тут она заметила, что он был одет слишком легко, можно сказать, по-летнему: из тёплой одежды на Сане был лишь свитер, и тот какой-то странный, весь заиндевевший, будто седым пушком покрытый, а на спине темное влажное пятно.

— Что ты так на меня смотришь? — Александр, сняв сапожки, выпрямился и поискал глазами свои шлёпанцы. — Дала бы тапки, что ли…

В это время на кухне послышался грохот, и оттуда выскочил взъерошенный Мейсон. Его хвост торчал трубой.

Люба бросилась на кухню, решив, что Цыган выпутался из верёвок и снова пытается снять с головы ведро. Александр пошёл следом.

Увидев на полу опутанного веревкой человека с кастрюлей на голове, Александр растерянно присел на стул:

— Час от часу не легче! У меня сегодня сплошные приключения… Что случилось, Люба?

Люба, вооружившись кочергой, как хоккейной клюшкой, с решительным видом стояла над человеком — кулёмой.

— Скажешь наконец, что тут творится?

— Да вот, — выдохнула Люба, — этот стервец напал на меня. А я защищалась…

— Да-а, — покачал головой Александр и устало улыбнулся. — Мы сегодня оба, оказывается, защищались. Я вот тоже с разборки прибежал.

— С интеллигентшей своей поцапался, что ли?

— Если бы! На меня наехали какие-то бандюги, долго рассказывать… А кого ты оприходовала? И не пора ли с него стащить кастрюлю, а то ещё задохнётся — отвечать будешь…

— Он, сволочь, у меня сам за всё ответит! — с жаром ответила Люба и ковырнула «кулёму» кочергой. — У-у, чёртов Цыган!

Цыган и в самом деле, видимо, начал задыхаться, потому что его энергичные движения сменились резкими подёргиваниями, больше похожими на конвульсии, а громкий бубнёж плавно перешёл в чуть слышное поскуливанье.

Александру не сразу удалось стянуть кастрюлю с головы Цыгана: она сидела слишком плотно, и даже удивительно, как он не задохнулся под этой «шапкой».

— Ну, что будем делать? — спросил Александр Цыгана. — Сразу тебя убить или помучить немного?

Люба, ещё не утратившая воинственного пыла, замахнулась кочергой и с чувством, медленно, почти по слогам выговорила:

— Убила бы, и рука не дрогнула! Да мараться об тебя не хочется…

— Пусть он идёт отсюда подобру-поздорову, — сказал Александр. — Похоже, ты его здорово проучила. Надолго запомнит.

Цыган, не ожидавший от Александра такой снисходительности, воспрял духом и попробовал разжалобить его ещё больше:

— Я через неё слепым сделался. Она мне глаза чем-то выжгла. Ничего не вижу, поверь, братан!

Люба возмутилась и снова наскочила на Цыгана, потрясая кочергой.

— Ладно, пусть промоет глаза, — сжалился Александр. — Воды не жалко! А наперёд знать будет, как к серьёзным бабам приставать…

— Чего это ты тут раскомандовался? — вдруг опомнилась Люба. — Иди туда, где живёшь — там и командуй! А тут я пока хозяйка…

Александр, не обращая на неё внимания, распутал узлы верёвки, снял с ног Цыгана ремень и, толкнув его в бок, велел сполоснуть лицо водой.

— Ишь, командир выискался! — продолжала возмущаться Люба. — С разборки он, видите ли, — герой какой! — прискакал… А я тебя звала, что ли? Я этого урода, может, в милицию хочу сдать.

Александр опустился на стул и, только ощутив под собой опору, понял, как сильно устал — до дрожи в коленях и ватной слабости рук. Раздетый, он пробежал несколько километров, и этот стремительный бег вместе с потом выгнал из него весь алкоголь и не дал замёрзнуть.

Он не знал, что машина, на которой рэкетиры кинулись за ним в погоню, на всей скорости выскочила из-за поворота, угодила в полынью и скрылась под тёмной водой. Навряд ли кто-то из преследователей уцелел. Река в том месте была глубокой.

— А может, ты рылом не вышел для интеллигентши? — Люба продолжала свой монолог, не заботясь, слушают её или нет. Ей надо было выговориться выплеснуть всё, что накопилось на душе. — В чём был, в том она тебя и шуганула. А может, у неё новый хахаль объявился, а? Этой дамочке с одним и тем же мужиком скучно, ей разнообразие подавай! А с тебя — ни деньжат, ни вещей, ничего! Зачем ты ей такой нужен? Это только я, дура, тебя терпела. Ну что, отставку она тебе объявила, да? Среди ночи! И ты про меня сразу вспомнил? Мол, Любка всё стерпит, примет такого, как есть…

Александр, услышав последнюю фразу, подумал, что сильно виноват перед этой женщиной. Слов нет, по сравнению с Ларисой она простая, без всяких изысков, стыдливая, ничего не знает и книжек не читает, а слово «мачо» вообще может принять за какое-нибудь новое ругательство. И тем не менее эта обычная женщина притягивала к себе, заставляла тосковать и сильнее биться сердце, потому что незаметно стала частью Александра.

Возможно, он никогда бы этого не понял, не случись головокружительного романа с Ларисой — этого карнавала плоти, фантастически острых ощущений, полночных песен под гитару, сумасшедших разговоров, стихов, ироничных подначек и всего того, чего в его жизни не было и, возможно, уже никогда не повторится. Но постепенно Александр с каким-то запоздалым сожалением стал замечать: та жизнь, к которой его приучала Лариса, — это, конечно, интересно, захватывающе и необычно, но трогает, пожалуй, только тело, а не душу. Так бывает, когда смотришь, допустим, откровенный порнографический фильм: сцены, которые мелькают на экране, вызывают сильное возбуждение, и все эти раскованные женщины в кадре соответствуют твоему вкусу, и ты бы не прочь познакомиться с ними поближе. Но вот экран погас, и, поднимаясь с кресла, ты с удивлением обнаруживаешь, что даже твоё тело уже успокоилось, а душа, оказывается, вообще всё кино как бы продремала. Потому что ей, душе, наплевать на все эти позы, способы, ухищрения и приспособления — ей нужно сердце другого человека, и больше ничего.

Это, наверное, всё-таки про Любу придумали такой анекдот. Мужик из деревни уезжает в город на выходные. Покупает в киоске кассету с самой крутой порнухой и привозит домой. На следующий день, уходя на работу, говорит жене: «Вот, смотри. Приду, будем пробовать». Приходит вечером, видит: жена сидит, уставившись в телеэкран. Он: «Ну что, понравилось?» Жена: «Ой, Вань, что-то я не пойму: они поженились?»

Когда Лариса рассказала этот анекдот Саше, тот не засмеялся, наоборот душа затосковала по тому, что он потерял. Многоопытная, столикая Лариса никак не могла заменить ему бесхитростность и наивность его жёнушки.

От реки до Ларисиного дома Александру было ближе, но он сделал большой крюк и прибежал к Любе. Его будто вела какая-то незримая сила, и ласково подбадривала, когда он падал в снег, и настойчиво подталкивала, когда он, обессилев, кажется, ни за что на свете не поднялся бы на последний пригорок, с которого был виден его дом.

— Не ворчи, Люба, — сказал Александр. — Если бы ты мне не была нужна, я бы не пришёл…

Что-то говорившая Люба оторопела и закрыла рот на полуслове.

— А ты, Цыган, поселиться тут надумал, что ли? — грубо спросил Александр. — Промыл глаза? Давай мотай подобру-поздорову. А то у меня что-то руки зачесались…

Цыган попятился к двери:

— Честно, бить не станешь?

— Вали отсюда! Ну! — прикрикнул Александр. — И не попадайся мне на глаза!

Цыган бросился вон. И судя по уверенным движениям, дорогу видел хорошо.

— И не похоже, что ты сегодня пил, — заметила Люба. — Ты, когда пьяный, всегда буянишь. А тут Цыгана запросто отпустил…

— Бог с ним! А что меня касается, то вот тебе слово: пить брошу! заверил её Александр, и так убеждённо это сказал, что даже сам себе поверил. Люба, впрочем, слышала это уже не в первый раз, и потому лишь слабо улыбнулась.

— От этой водки одна беда, — продолжал Александр. — Сколько раз она меня под монастырь подводила!

— Слушай, а что с киоском-то будет? — вдруг всполошилась Люба. — Он ведь там безнадзорный стоит. Разворуют! А тебе ж и отвечать перед хозяином придётся…

— Чёрт с ним, — отмахнулся Александр. — Гори оно всё синим пламенем!

Он ещё не знал, что киоск и в самом деле сгорел. Интеллигент впопыхах бросил непогашенную сигарету в ящик с мусором, и вскоре робкие язычки пламени, окрепнув, бесшабашно заплясали по всему помещению. Огонь увидели с поста ГАИ, но пока разбирались, что к чему и вызывали пожарку, спасать уже стало нечего.

Самое интересное, что в разгар пожара приехал на грузовике хозяин киоска. Как-то слишком деловито оглядевшись вокруг, он сообщил собравшимся, что торговую точку наверняка спалил этот пьянчужка, которого он лишь по доброте душевной взял на работу. И хорошо, что киоск буквально на днях застраховали, хоть что-то можно будет получить за ущерб.

На самом деле хозяин знал, что должно было случиться ночью со сторожем. Он слишком боялся «наездов» рэкетиров, и когда ему пообещали мир и спокойствие, да ещё посоветовали, как лучше и надёжнее оформить страховку, он смирился с неизбежностью утраты. На Александра ему было наплевать, ведь, как говорится, своя рубашка ближе к телу. В конце концов, теряя киоск, он ничего не терял: через месяц на этом же месте поставят другое сооружение, а знакомые ребята навезут «левого» дешевого товара, который от настоящего отличит разве что придирчивая экспертиза.

— Ой, ну как же это так? — волновалась Люба. — Ведь хозяин подумает, что ты бросил пост, из-за тебя ему убыток… Нет, что-то надо делать! Пойдём туда вместе…

— Не пойду, — сказал Александр. — Я устал.

— А я, думаешь, не устала? — Люба тяжело вздохнула. — Так устала, что, кажется: вот упала бы и Богу душу отдала, сил никаких нет…

— Да я не о том, — Александр опустил голову. — Жизнь такая получается: чем дальше, тем хуже, и вроде бы колготишься, что-то делаешь, пытаешься выбраться к свету, а на самом деле это не свет, а так — мерцание гнилушки, ночного светляка или черт знает чего, ненастоящее, в общем. Устал я от этого. Надоело!

— Всем надоело, — откликнулась Люба. — Но жить-то как-то нужно. Ведь для чего-то же мы все родились…

— Да ты, оказываешься, философ, Любаша, — засмеялся Александр. Надоело — не надоело, а шуруй вперёд, или вбок, или блукай в трёх соснах, только не стой на месте, так что ли?

— Выходит, что так, — смирно подтвердила Люба. — На месте только памятники стоят.

— Что-то у меня голова раскалывается, — сказал Александр. — Давай хоть чаю попьём, что ли. Где у тебя вишневое варенье? То, моё любимое, протертое через сито…

— В подполье лезть надо, — ответила Люба. — Завтра достану. А попьём-ка мы чайку с медом. Ты не против? Видишь, я от сладкого ещё толще стала. Натуральная бабища!

— Ну и что? — откликнулся он, и глаза его засветились лаской. — Ты мне нравишься всякая…

Люба поставила на плиту чайник, нарезала ломтями батон. Александр глядел, как ладно она двигается по кухне, отвечал на какие-то её вопросы, сам говорил всякую чепуху и на душе становилось всё теплее и теплее.

Вдруг в подполье что-то стукнуло. Мейсон насторожился и запрыгнул на стул.

— Что это? — спросил Александр. — Крысы завелись?

— Нет, Суседка! — отозвалась Люба. — Домовиха у нас живёт. Иногда проказничает. Я страсть как её пугалась. Но добрые люди объяснили, что бояться суседки не надо. Она заботится о том, чтобы в доме всё было ладно…

— Ну-ну, — качнул головой Александр. — Веришь в бабушкины сказки?

В подполье снова что-то стукнуло, послышались осторожные быстрые шажки.

— Чертовщина какая-то, — сказал Александр. — Надо будет мышеловку поставить.

Люба молчала и улыбалась. Может, Суседка — это и правда вздор, выдумка, бабушкина сказка, галлюцинация, ерундовина с хреновиной, но ведь что-то же помогает выдерживать всю эту невыносимо трудную жизнь, расцвечивая её скупыми цветами радости и маленькими удачами. Наверное, в каждом доме существует свой незримый хранитель, только один старается сделать всё на совесть, а другой спит и ленится. Хорошо, что у неё, Любы, поселилась Суседка. Может, это она привела Саню домой?

— Ай, глупая я, глупая! — забывшись, что не одна, вслух сказала Люба. Если бы на самом деле всё от Суседки зависело, — и осеклась, увидев мягкую улыбку Сани. — Ой, заговариваться стала! Видно, дело к пенсии идёт…

— Старушечка ты моя ненаглядная, — сказал Александр. — Как же я виноват перед тобой!

— И я — тоже…

Мейсон, лежавший калачиком на стуле, потянулся, лениво лизнул пару раз бок и с удивлением уставился на хозяйку, которая припала к груди хозяина и отчего-то всхлипывала. По понятиям кота, всё у них было хорошо, и с чего бы это вдруг большуха расплакалась? А растерянный хозяин гладил её по спине и неловко повторял: «Ну, будет тебе…»

Потом они долго пили чай. Причём, с хозяина сняли его мокрый свитер, а вместо него натянули теплую шерстяную рубашку от китайского гарнитура «Дружба» и укрыли плечи хозяйкиным платком из козьего пуха.

— Тебе нужно хорошенько пропотеть, — говорила Люба. — Чтобы никакая зараза в теле не осталась, вышла бы вместе с потом. А то разболеешься, вон как грипп людей косит…

— Всё нормально, Любаша, — отвечал Александр. — Это у меня нервная дрожь. Не от простуды…

— Все болезни — от нервов, — говорила Люба. — Они ослабят организм и любая хворь в него как к себе домой зайдёт…

— Да что ты меня как младенца укутала? — стеснялся Александр. — Придёт Валюшка, смеяться станет. Скажет: батя, мол, в детство впал…

Валечку они, однако, не дождались. Чай их совсем сморил, и они, сидя на диване перед телевизором с чашками и вареньем-печеньем, как-то незаметно задремали. Мейсон попытался протиснуться между ними, очень уж он любил лежать посередине, но это у него не получилось, и тогда кот обиженно мяукнул. Люба сонно пошарила вокруг себя и, нащупав мягкую шёрстку, погладила её, но вскоре её рука лениво оторвалась от кота и свесилась с дивана.

Любе привиделось, что она попала в какое-то спящее царство. Его заколдовал какой-то злой волшебник. Люди застыли как статуи, и все животные — спали, и даже деревья, цветы и трава не шевелились от ветерка, да и сам ветерок застыл, и облака словно прилепились к небу. Но кто-то незримый, ласково прикасаясь к уху Любаши, сладко шептал: «Не сохраняет ничто неизменным свой вид; обновляя вещи, одни из других возрождает обличья природа. Всё, что творится с тобой, — это испытанье тебе, не плачь понапрасну. Однажды и ты проснёшься, как эта принцесса…»

И Люба увидела, как сказочная Принцесса открыла глаза, пробудилась и устремила лучезарный взгляд на поцеловавшего её Принца. Вместе они спустились по ступеням, и тогда проснулись Король и Королева, и весь королевский двор; и все смотрели друг на друга, никак не нарадуясь. Только вот Люба никак не могла понять, откуда же они могли знать, что проспали сто лет, кто им об этом сказал? А превращения продолжались: кони во дворе поднялись и встряхнули гривами; голуби на крыше высунули из-под крыльев свои маленькие головки, оглянулись вокруг и полетели через поле; снова поползли по стене мухи; ожило пламя на кухне, замерцало — и начал готовиться обед; снова зашипело жарящееся мясо; повар ударил поварёнка по уху, так что тот вскрикнул; а служанка, очнувшись, как ни в чём не бывало, закончила ощипывать цыплёнка.

«Они проснулись, а ты ещё спишь, — говорил ласковый голос. — Может, ты тоже хотела бы проспать сто лет и очнуться от забытья в прекрасном, не знающем бед месте? Подумай только, что завтра хмурым серым утром ты побредёшь на работу, которую не любишь, да и как можно любить мыть посуду для больных, убирать за ними объедки, не выпускать из рук швабру в перерывах меж кормежкой? Неужели ты в юности мечтала об этом? Мечтала носить из больничного буфета кашки, супчики, жидкий чай…»

Люба заткнула уши, чтобы не слышать этого ужасного ласкового голоса. Она видела, как Принц поднимает Принцессу на руки, и та смеётся, заливается счастливым смехом, а Король кружит Королеву в вальсе, и все вокруг донельзя довольны, и только старый шут, выглянув из-за трона, громко каркает: «Все счастливы, ура! Страна поголовно счастливых людей! Но, господа, на самом деле так не бывает…» И все отчего-то пугаются этих слов и отчаянно машут на него руками.

А Люба, наблюдая всю эту картину сверху, подумала о том, что, может быть, завтра, вернувшись с работы, она уже не найдёт дома Александра. Он уйдёт к Ларисе, потому что страсть к ней выше его разума. А не уйдёт, так станет тосковать. Или не станет? Во всяком случае, что-то в нем изменится, и это изменение предстоит пережить им обоим. И, может быть, именно завтра наконец-то выдадут зарплату сразу за три месяца, и Люба даст себе отдых: не пойдёт торговать на рынок, а посидит дома, довяжет ту кофту, которую начала вязать ещё в сентябре, а вот уже и зима с весною скоро повстречаются…

Чем закончился этот странный сон, Люба не запомнила. В полседьмого утра она открыла глаза, посмотрела в серое окно и, вздохнув, осторожно поднялась с дивана, чтобы не потревожить Александра. Он лежал на спине, закинув руки за голову, и, наверное, ему привиделось что-то весёлое: на губах дрожала улыбка, и казалось, что он вот-вот рассмеётся.

Люба наклонилась к Александру и поцеловала его. Она уже и забыла, когда в последний раз делала это по утрам. Кажется, это было давным-давно, в первые годы их совместной жизни.

Александр открыл глаза и, обняв её, сказал:

— Ну, здравствуй, родная!

ТЕХНИКА ЛЮБВИ

Из цикла «Рассказы просто так»[2]

— Я тебе скажу так: главное — техника! Нужно уметь обратить на себя внимание. Что? Это не ерунда, моя милая. Тут многое зависит от мастерства. Я маленькую историю расскажу, а ты сама делай выводы.

Моя приятельница — интересная, приятная женщина — вдруг заинтересовалась одним молодым человеком. Как ни встретимся с ней, только и разговору: он сказал, он посмотрел, он подумал… «Элька, — говорю, — он же мужик, так в чем же дело, почему не реагирует на тебя? Может, у него не в порядке что?» А она: «Ты что? — и у виска пальцем вертит, в своем ли ты, мол, уме, что такое говоришь. — Не такой он! Все мужики такие, а он особенный! И смотрит не так, и смеется иначе, и вообще — стеснительный…» Я ей: «Спорим, что все они одинаковые?» Она: «И спорить не хочу…» «Как хочешь, — отвечаю, — только твои охи да вздохи ни к чему не приведут! Технику нужно знать, вот что!» Она: «Вот еще! Я на него посмотрю — и душа замрет…» «Хорошо, — говорю, — приходите как-нибудь ко мне вместе. Разберемся…»

И пришли они ко мне вечером. Я кофе сварила, канапе сделала — все по фирме, короче. Потом для виду спохватилась: «К соседке нужно сходить: мы с ней халат кроим. Вы уж извините, я на пятнадцать минут вас оставлю…»

Оставила их, прихожу к соседке. «Извини, — говорю, — Клава, акцию по телефону провернуть хочу!» Набираю номер своего телефона. Элька трубку берет. «Ну, — говорю, — подружка, садимся в ступы и — на шабаш!» Она — пык, мык, что, мол, такое? Я ей: «Молчи! И повторяй за мной все, что я тебе скажу… Тамары нет дома, она у соседки. Это Эльвира говорит….» Она добросовестно повторяет. Я ей: «Выразительнее, Элька! Будто со знакомым мужиком говоришь, понимаешь? Ах, это вы, Игорь? Как же, помню, помню! Да, мы чудесно провели тот вечер… Вспоминаю… Нет, не могу. Я очень занята: работа, дом, работа… Вы будете у Тамары в следующую субботу? Не знаю… Может, и смогу… Не обещаю… До свидания, Игорь!»

Повторяла она за мной, скажу тебе, искусно, ничего не скажешь! Положила я трубку, перекурила, минут через десять снова звоню: «Мать, ты прямо-таки на кочерге въехала, молодец! Снова повторяй за мной: „Здравствуйте!.. пауза… А я здесь случайно. Тамара вышла на несколько минут… А что ей передать? Меня хотели услышать?! Да что вы говорите! Неужели Илья Николаевич? А я вас и не узнала, богатым будете…“» Хорошо шпарит, паузы выдерживает, прямо артистка! «Конечно, помню. Такой концерт, такой концерт! Особенно — Вивальди, божественно! Знаете, мороз по коже пробирал…» И так увлеклась, что я уже не успеваю ей подсказывать — Эльвира сама в роль вошла! «После концерта? — говорит. — Ах, это вы о прогулке?! Помню, помню. Такая ночь была звездная, и вы мне еще показали созвездие Орион. И стихи читали. Помните? „Вчера еще в глаза глядел…“ Ну, конечно, чудесно было на курорте, еще бы! В общем-то, я не против… Но очень занята. Нет, наверное, в ближайшее время не смогу, извините. Хорошо. Я передам Тамаре…»

Я ей кричу по телефону: «Подруга, трубку-то сразу не бросай! Сделай паузу и скажи застенчиво: „Я тоже…“» Она повторила. И так вошла во вкус игры, что назвала номер своего рабочего телефона, попросила как-нибудь позвонить… Цирк!

Короче, когда я назад вернулась, примечаю: Элька сидит порозовевшая, смущенная, а парень на нее с ин-те-ре-сом поглядывает. Раньше-то он ее за «своего парня» держал, женщины в ней не видел, а эти телефонные разговоры сделали полезное дело: как это, мол, я чуть не прошляпил такую девушку — ее мужчины по всему городу разыскивают, встретиться хотят, значит, в ней что-то есть…

Я ведь мужскую психологию изучила, будь спок! Каждый думает о другом: «А почему не я на его месте оказался?» Что-то вроде соперничества у них появляется… Ушли они от меня. На другое утро Элька звонит: «Тамара! Он мне объяснился!» А я ей: «Ну, что я говорила?! Главное — техника!» Она: «Ой, какая ты умница! Он такой славный, добрый…»

И завертелось у них, бог ты мой! Чудненький роман вышел — ни в каких книжках о таком не прочитаешь. И что ты думаешь, она, Матрена эдакая, больше ко мне не обращалась за советом: как будет, говорит, так и будет… Я ей: «Технику применяй!» Она: «Какая техника! Хватит дурить ему голову! Зачем я буду притворяться?» И в конце концов, когда дело у них до ЗАГСа дошло, он вдруг заявляет: «Я, конечно, не хочу быть взломщиком твоей души, но мне очень не понравились те разговоры, что ты у Тамары вела по телефону. Сколько их у тебя до меня было, а?..» Ну и запел, и запел в том же ключе… А я так думаю: он перегорел — ослепился на миг, зажегся, а огонь надо постоянно поддерживать. Сама пойми: страсти, эмоции — тонкое дело, по технике, их нужно накаливать, накаливать, накаливать, иначе — тю-тю, улетят воробышками!

Элька повела себя как обыкновенная влюбленная овца — без расчета, без мыслей. А вот если бы технику применила, был бы у нее в углу перед телевизором мужик, никуда бы не делся! Так вот, если будешь меня слушаться, научу, как поступить с твоим-то…

Значит, приходите вы ко мне вечером… Впрочем, дальше дело не твое. Дальше — техника!

ЛЮБОВЬ ВТРОЁМ, или ЦВЕТЫ ПАРИЖА

В корзине остался один Черныш — лопоухий, невзрачный кролик. Он был просто неприлично худенький: одни уши, усы и большие круглые глаза — они поблескивали, как медные пятаки, начищенные войлоком. Это бесовское посверкиванье зрачков, видно, и отпугивало покупателей. Андрей уже и цену сбавил, даже написал ее — «Кролик, 70 рублей» — на картонном клочке, чтобы все видели: недорого, можно сказать, почти даром отдает Черныша. Но почему-то никто не хотел его покупать. А вот Белянку почти сразу взяли; и Невесту, толстую крольчиху на сносях, тоже быстро купили; Звездочку забрали вместе с Маркизом — они одной породы, шиншиллы, оба большие чистюли, аккуратные, совсем ручные: протянешь ладонь — тут же, отталкивая один другого мордочками, тыкаются в пятерню, покусывают пальцы, выпрашивая угощение, — очень любят капустные кочерыжки, ботву свеклы или морковки: деликатно отгрызут кусочек или оторвут немного зелени, сосредоточенно похрумтят, опять откусят, смешно топорща усы…

— Купи! Хочу зайчика! Смотри, какой он худенький! У него аппетита нет. Мы оба безаппетитные. А вместе — поправимся. Купи-и-и-и!

Мальчик тараторил без передышки — завелся, как долгоиграющая пластинка. И, упираясь, тянул мамашу за руку к корзине с Чернышом. А может, и не мамашу, а старшую сестру. Высокой девице (Господи, ноги из шеи растут, черт побори!) на вид лет девятнадцать, ну ладно — может, двадцать, не больше. Глаза в пол-лица — широкие, открытые, серо-голубые, так и светятся, а вот губы — узкие, заносчивые, какие-то холодные. «Не купит, — решил Андрей. Такая фря и кошку-то держать не станет — за ней ведь убирать надо. Руки испортит. Пальцы длинные, ухоженные, маникюр, кольца. Наверно, и полов-то сама не моет…»

Но девица небрежно повела плечиком, будто надоедливую муху согнала, шикнула на мальчонку: будет, мол, клянчить — надоел, — и улыбнулась Андрею:

— Почем ваш Черныш? Андрей даже растерялся: откуда она знает, как зовут кролика?

— Написано же: семьдесят рублей, — показал Андрей на бумажку. И не удержался, спросил: — А как вы узнали его имя?

— Очень просто, — откликнулась девица. — Обычный психологический стереотип: пушистый — значит Пушок, белый — непременно Беляш, Беляк или Снежинка, а черный — тут и думать нечего: Черныш…

— Купи Черныша! — заканючил мальчишка. — Он такой хорошенький!

— Ладно, куплю, — сказала девица. — Отвезем его на дачу, посадим в клетку. Только, чур, будешь ухаживать за ним сам…

— А он «Вискас» ест? — спросил мальчик. — Или только морковку?

— Нет, он ест траву, — сказал Андрей. — И морковку, если она у вас на даче растет.

— Ага, — радостно закивал мальчик. — У нас морковки целая грядка! Я ее ему скормлю…

— Я и сама люблю морковку, — огрызнулась девица. — Будешь рвать ему траву, веточки. Будешь?

— Конечно, — закивал мальчишка. — Только возьми Черныша! Девица небрежно вытащила из сумочки кошелек, пересчитала наличность н вздохнула:

— Всего пятьдесят рублей. Не хватает на кролика.

— Да ладно, чего уж там! Берите Черныша, прямо в этой корзине и берите. На первых порах будет в ней жить…

Андрей так обрадовался, что наконец-то нашелся покупатель, что особенно этого и не скрывал. Да и неплохо, что Черныш пополет, судя по всему. в интеллигентную семью. По крайней мере, хоть берут его не на мясо. Мальчишка, правда, мучить будет — это как пить дать, но Черныш пару раз взбрыкнет задними лапами, оцарапает — и мальчонка отстанет, не будет понапрасну за уши таскать и усы дергать.

Девица отдала деньги, тряхнула волосами, перехваченными разноцветной тесемочкой, — «конский хвост» сверкнул тяжелым золотым отливом, — подхватила корзинку и неторопливо двинулась к выходу. Там на деревянных ящиках из-под бутылок с газировкой сидели горластые цыганки: «Покупайте жвачку! А кому сигареты? Сигареты, папиросы!»

Цветастыми, одна на другой, юбками они напоминали кукол, которых садят на заварной чайник, чтобы настой получался ароматнее и гуще. Разве что у кукол не было матерчатых «набрюшников», куда темноволосые и золотозубые красавицы складывали выручку.

Андрея поразило, что даже у маленькой девочки-цыганки, которая прибегала смотреть его кроликов, не было ни одного настоящего зуба — рот желтел тяжелыми фиксами.

— А мы и своим лошадям золотые зубы поставим, — радостно сообщила девочка, когда Андрей поинтересовался, не от конфет ли завелся костоед и сгрыз ее зубки.

— У нас, цыган, теперь денег много! — щебетала девочка. — Мамка говорит, что и гадать некогда — столько товару, продавать не успевает…

— А тебя гадать научили? — поинтересовался Андрей. Просто так спросил, от скуки. А девчонка тут же оживилась, посерьезнела:

— Позолоти ручку, красавец, скажу, что тебя ждет. Интересная встреча будет…

— Да ну тебя! — рассмеялся Андрей. — У меня уже все выгадано: и встречи, и расставанья…

— Ха! — сощурилась девчонка. — Ничего больше не скажу, но одно знал: будет тебе сегодня нечаянный интерес, очень злым будешь, много потеряешь. Дай денежку — отведу беду…

— Не верю я тебе, — сказал Андрей.

— Ой, жалеть будешь!

Сказала так девчонка, повернулась и пошла, не оборачиваясь, подметая своими пышными юбками асфальт.

Андрей вспомнил об этом предсказании, наблюдая, как покупатели его Черныша остановились возле цыганок. Девица расстегнула у сумки боковой карманчик, что-то вынула («Деньги! — догадался Андрей. — Конечно, у нее была заначка!»), взяла пачку сигарет и пошла дальше, чуть корзинку не забыла поставила ее на землю. Хорошо, мальчишка дернул за руку, показал на Черныша.

Но Андрей не огорчился: обманула так обманула — молодец, сэкономила на сигаретки, ну и проныра!

Он взглянул на часы. Ого! Уже полвосьмого, надо быстренько бежать в коммерческий магазин через дорогу от рынка, а то закроется: полчаса осталось!

Соседка Любка Лотова купила там греческий купальник. Одно название, что купальник, а на самом-то деле — узкая полосочка на грудях и маленький треугольник, едва-едва прикрывающий низ живота. И вот когда во всем этом Любка появлялась в огороде — полоть, окучивать, собирать помидоры, мало ли что еще, — то зоркие бабы тут же находили причину, чтобы заманить своих мужиков в хаты. Нечего пялиться на эту анчутку, ни кожи, ни рожи, ни заду, ни переду, а туда же, мама родная, — выставит свои мослы, ни стыда, ни совести, и так, и эдак верть-верть задницей, ровно два кукиша показывает, тьфу!

Любка была разведенка. Выгнала Володьку — уж больно крепко пил! Без мужика бабе в деревне трудно прожить — то крыша потечет, надо ремонтировать, то угля на зиму подвезти, то навозу на огород, да и вообще — всяк одиночку может обидеть.

Соседские бабы решили, что Любка зарится на их мужиков, только и мечтает, как бы кого на них к рукам прибрать, и даже специальные журналы выписывает — почтальонша Нюра всякий раз плевалась, как несла их в Любкин почтовый ящик.

Кое-что из наспех прочитанного Нюра потом пересказывала бабам, и те, охая н краснея, в очередной раз выносили Любке суровый вердикт: б…, мол, она, и клейма негде ставить, раз все эти позы, способы и разные развраты изучает.

Впрочем, не в этом дело. Любка, кроме купальника, купила еще и духи. Особенные, французские. Как надушится ими и придет в клуб фильм смолоть, так, считай, мужикам, которые из-за самогонки еще нюх не потеряли, одно беспокойство: волнительный призывный аромат что-то будил в душе, будоражил. И что интересно, Любка, бывало, посреди фильма вставала и уходила домой, но будто бы все равно в зале оставалась — запах духов по-прежнему сладко кружил голову, навевал какие-то неясные желания, и тоже хотелось встать и уйти куда-нибудь, просто так, без всякой цели — на берег реки, допустим, где стояли ивы, трава по пояс, заросли терпкой полыни, а чуть ниже — песок, разноцветная галька, старая лодка, где пять лет назад Андрей сидел с Натальей — робкий, несмелый, и первый поцелуй у них получился смешным: вдруг схватил, чмокнул куда-то между носом и губами, а Натаха как вскочит с лодки, та накренилась — и Андрей плюхнулся в воду. В лучших своих джинсах и белой рубашке, которую мать потом так и не отстирала: от мокрых джинсов остались на ней синие разводы…

У Натальи никогда не было таких волнующих духов, как, впрочем, и всяких разных кремов, «губнушек», заграничных коробочек с румянами и тенями, считай, тоже не было. Если бы Андрей, совершавший ежегодные ритуальные марафоны по магазинам накануне 8 Марта, не покупал кое-что из косметики и парфюмерии, отчаявшись найти что-нибудь приличное, то Наталья обходилась бы дешевенькими румянами да черным карандашиком для бровей. «А разве я сама по себе не хороша? — смеялась она и задорно подмигивала: — Красоту-то из баночки намажешь не скоро, да сотрешь быстро…»

Красива не красива, а лучше ее, считал Андрей, и нет никого. Да и не в красоте дело, а в чем-то таком, чего словами и не объяснишь. Ну вот, например: на руке — пять пальцев, их и не замечаешь, а попробуй уколи хоть один — ладонь тут же вся сожмется, н в каждом боль отзовется…

Очень Андрею захотелось, чтобы у Натальи тоже были волшебные духи. Вот уйдет она на работу, но как бы и в доме останется, вот-вот зашуршит, раздвинется на двери шелковая занавеска, и Наталья скажет: «Ай, что это ты за обедом такое съел, миленький? Не чепушинку-хмуринку? Ай-ай-ай, совсем засмурел! Пойдем скорее искать смешинку…»

Наталья, хоть и уставала в своей ветлечебнице: работала там санитаркой, но никогда не показывала этого, наоборот — улыбалась, шутила, ласкалась. И обязательно возилась с кроликами. Придет с работы — сразу же к ним: «Ау, лопоухие1 Как вы тут? Травка у вас есть?»

Кроликов развелось так много, что приходилось держать в каждой клетке по три-четыре пары. Андрей уже и не рад был, что два года назад согласился взять кроликов на развод. Теша убедила: «Бери! Пойдут у вас дети — кролики им забава. Опять же, мясо нежное, диетическое. Никакого особого ухода кроли не требуют, а приплод дают большой».

Детей, однако. Бог за два года так и не послал. И в чем тут дело, Андрей и не понимал: вроде все нормально, как и должно быть между мужем и женой, и Наталья у врачей была — тоже, говорят, все в порядке, но, мол, так бывает, нужно подождать, пусть муж со своей стороны проверится, мало ли что, может, где застудился или какой-нибудь болезнью переболел — теперь вот сказывается.

Андрей никуда не шел, потому что парни объяснили, в чем может заключиться это обследование: придешь к докторше, а она первым делом давай, милый, снимай трусы, выпрастывай свой «патрон». А он даже в поселковую баню не ходил — стеснялся своей наготы и не любил, когда всякий мог окинуть его взглядом н ничего тайного уже не оставалось…

Он поставил небольшую баньку в конце огорода и парился в ней от души, но всегда один, без друзей-товарищей. В первое время Наталья просилась: спину, мол, мне потрешь, а я — тебе, веником помашу-поколочу. Но Андрей и ее почему-то стеснялся.

Впрочем, рассказ не о том. Вернемся к кроликам. Андрей любил с ними возиться, и никакая сила не заставила бы его набить кролей для жаркого, тем более — снимать с них шкурки, из которых тесть шил шапки-ушанки и детские шубки. И уж, конечно, крольчатина в рот бы не полезла — Андрей так свыкся с симпатичными, доверчивыми, такими забавными зверьками, что и мысли не допускал о них как о мясном обеде.

Несколько раз приходил тесть, выбирал и уносил пару-другую кроликов. Наталья на другой день готовила жаркое, а когда подавала на стол, то непременно что-нибудь выдумывала: нежную баранину, мол, купила или килограмм козлятины в магазине у Шуры-продавщицы перехватила по знакомству. Но Андрей отрицательно качал головой: «Что-то не хочется. Вот огурцов или помидорчиков бы, а? Давай я сам салат сделаю».

Наконец Наталья как-то не выдержала, вскипела: зачем этих кроликов держать, для красоты, что ли? Столько их расплодилось, одна маета с ними, лучше взять да продать, может, людям пригодятся, да и деньги в доме лишними не будут, цены-то вон как скачут!

Андрей и повез кроликов на рынок. И всех продал. В коммерческий магазин он успел. До закрытия оставалось полчаса. Дорогая, яркая девица равнодушно смотрела за решеткой цветной телевизор. Андрей как глянул на экран. Так и обомлел: две девицы ласкали друг друга так, будто были разного пола. И никакого стыда1

— Павлик, — равнодушно сказала девица. — Что за лажу ты мне подсунул? Надоели эти «розовые»! Давай другую кассету поставим, что-нибудь комедийное…

Явился Павлик — молодой, накачанный парень, заменил в «видюшнике» кассету, окинул взглядом покупателей и объявил:

— Господа, через пятнадцать минут магазин закрывается. Поторопитесь с выбором!

Среди красивых, шикарных коробочек Андрей разглядел бледно-зеленую упаковку, усыпанную цветами. Кажется, это и есть именно те духи, которые купила себе Любка. Точно! Ценник извещал: «„Цветы Парижа“ — 250 руб.».

Двести пятьдесят! С ума сойти! Какие деньги! Может, купить что-нибудь попроще? О-о-о, вон какие рядом ценники: «„Дюна“ — 2120 руб.», «„Фиджи“ — 850 руб.», «„Магия“ — 1500»… Дешевле «Цветов Парижа» были лишь духи «Сайгон» и лосьон после бритья. Впрочем, были и какие-то совсем невзрачные пузырьки отечественного производства: «Голубой ларец», «Ландыш», «Сирень»…

Андрей сунул руку в карман, сжал тугую пачку денег — внушительная, приятная на ощупь, она открывала перед ним кое-какие возможности: купить, например, себе осенние туфли, и всего-то за пятьдесят пять тысяч, а Наталье — юбку с вышитыми цветами, в каких форсили цыганки, и еще — майку, и батник, тоже c вышивками, наклейками, надписями на английском языке…

— Подайте одеколон за двести пятьдесят рублей, — сказал он девице н вытащил пачку денег из кармана.

— Это туалетная вода, — ответила девица. — Одеколон для мужчин стоит, она глянула на Андрея, оценивая его покупательскую способность, — стоит… ну, вот этот… «Хьюго Босс» возьмите… флакончик небольшой, всего шестьсот рублей…. Желаете взглянуть?

— Нет, — испугался Андрей. И даже чуть руками не замахал. — Мне эту самую воду надо…

Слово «туалетная» он почему-то не решился произнести. Туалет, он и есть туалет — сортир, одним словом, как-то не вяжется с красотой и жизнью необычной.

— Пожалуйста, — девица поставила коробочку на прилавок и зачем-то пояснила: — Купленный товар обратно не принимается.

Андрей отсчитал деньги, сунул «Цветы Парижа» в карман и пошел на трамвайную остановку. До последнего автобуса в Киселевку оставался целый час, и он надеялся на него успеть. На трамвае до автовокзала всего-то каких-то пятнадцать минут.

Приходили и отходили трамваи разных маршрутов, а нужный ему никак не показывался. Андрей с тревогой на часы начал посматривать, туда-сюда по остановке заходил. И тут услышал, как одна старушка жаловалась другой:

— Никак, видать, опять рельсы на шестом маршруте меняют? Сорок минут жду…

— Да уж, милая, и не говори. Даром что с нас, пенсионеров, денег за проезд не берут, а мучают-то, как мучают! Это ж надо: то рельсы меняют, то провода у них лопаются, то вагоны сходят. А цену за билет вздули до трехсот рублей!

— И то хорошо, что с нас за проезд не берут, — согласилась первая старушка. И между ними начался горячий обмен мнениями о том, как стало плохо жить и как раньше было хорошо: отстоишь в очереди и возьмешь то, что тебе положено, ни больше, ни меньше — как все.

— А что, и вправду рельсы могут менять? — спросил Андрей у старушек. — А как же мне на автовокзал попасть?

— Не знаю, — пожали старушки плечами, но тут же в один голос н посоветовали: — А тут пешком можно минут за двадцать поспеть…

Будь Андрей посообразительней, кинулся бы ловить такси или «частника», но н в его родном селе как-то больше привыкли надеяться на свои ноги. Вот он н побежал к автовокзалу. И, главное, только от остановки отбежал, как за его спиной затренькал трамвай. «Шестерка», будь она неладна!

Андрей замахал руками, но водитель ноль внимания, даже не притормознул. Битком набитый вагон прокатил мимо. Может, успел бы Андрей доехать на нем до автовокзала, а так — опоздал, и пригорюнился, и подряд две сигареты выкурил, хотя сам для себя установил твердое правило: одна сигарета в час.

Делать нечего, пришлось двинуть на железнодорожный вокзал. Там хоть есть где покемарить, а утром, в шестом часу, и первый пригородный поезд подадут: чих-пых, чих-пых, и доползет за два часа до тихой станции, которую из-за зелени не сразу н разглядишь… Зал ожидания был забит. Люди сидели, спали, разговаривали, ели, кричали. В углу на тюфяках и мешках лежали вповалку цыганки, между ними ползали и бегали их грязные, лохматые отпрыски, и не переставая орал младенец, завернутый в кулек желтой простыни с кружевными оборками; молодая красавица, капризно надув пухленькие губки, с завидной ритмичностью то шлепала его, то подносила к своей обнаженной груди, с силой прижимала голову ребенка к ней — он крякал, на мгновенье-другое удивленно замолкал и снова: а-а-а-а-и-и-и!

Андрей походил у киосков, поразглядывал от нечего делать всякие диковинки, выставленные в витринах, купил бутылку кефира и пару булочек (о Боже, почти три тысячи рублей отдал, и даже червячка не заморил!). Он надеялся, что освободится хоть одно кресло, и время от времени подстегиваемые вокзальным диктором полусонные пассажиры действительно срывались с насиженных мест, которые тут же занимали более расторопные и искушенные, чем Андрей.

Эй, парень! — окликнул Андрея усатый худощавый мужчина. — Иди сюда, присядь рядом! А то ходишь туда-сюда, как маятник, бедолага…

Мужчина снял с соседнего кресла объемную серую сумку, кивнул:

— Садись! Не хочу, чтобы какой-нибудь бич оказался рядом, — вот и застолбил место для приличного соседа. Ну их к черту, этих бичей! Грязные, немытые, дурной запах да еще, не дай Бог, вши переползут…

До этого, вышагивая по залу, Андрей несколько раз встречался глазами с этим мужчиной. Его живое подвижное лицо было несколько «киношным»: тонкие брови, правильный нос, аккуратные губы, тщательно выбритый подбородок и белые, просто немыслимо белые зубы, будто с рекламного плаката пасты «Пепсодент». Один раз мужчина, как Андрею показалось, даже чуть заметно кивнул ему. А может, н не показалось? Вот уступил же кресло…

— Далеко едешь? — полюбопытствовал мужчина. Андрей сказал.

— Ну, туда и пешком дойти можно! — присвистнул мужчина. — К утру бы как раз н дошел…

— Ноги свои, не казенные, — ответил Андрей и тут же застеснялся этой фразы. Что-то надо было ответить, брякнул первое, что в голову пришло, а ведь как неловко, даже на слух приторно все это прозвучало: чем-то заскорузлым, ограниченным отдает.

— А я вот никуда не еду, — сообщил мужчина. — Где-то нужно ночь перекантоваться. С женой, понимаешь, разругался. Покидал в баул кой-какие вещички, дверью

— хлоп! А куда податься-то? Не знаю. Ты, наверное, с женой тоже иногда конфликтуешь?

— Да нет, — ответил Андрей. — Зачем? Если когда и психану, то выйду во двор, постою, покурю, глубже подышу — все и пройдет. Я вообще-то не умею сердиться долго. Так как-то получается…

— Ну-у? — удивился мужчина. — Ласковый, значит? Молодец! Большая это нынче редкость, когда муж с женой не гавкаются.

Андрей смущенно молчал. Чудно ему было, что совсем незнакомый человек запросто с ним сошелся, но еще чуднее другое: будто бы давно знакомы разговор сам собой, без всякой натуги идет, и легко, как бы между прочим, обо всем. В селе какие разговоры? А такие: «Эй, Андрюха, как дела?» А хрен его знает, ни шатко ни валко, но не будешь же так говорить, не поймут, вот и буркнешь: «Ничего!» В ответ: «Может, это… ну, понимаешь… пузырь возьмем, а? Поговорим, посидим…» Тут уж приходилось изворачиваться, потому что пил Андрей редко, но уж если начинал, то меру забывал. Лад его знает, как это получалось: вроде ничего, все нормально — душа все легче и легче себя чувствовала, рвалась воздушным шариком куда-то ввысь, и веселее становилось, и скучающий, обыденный мир оборачивался сверкающим, ярким фейерверком красок и чувств. Но голова после этого просто разламывалась. как перезревшая, уже подгнивающая тыква. Тьфу, мерзость какая!

— Послушай, а может, ты меня помиришь с женой? — вдруг спросил мужчина. — Сам я не смогу. А ты найдешь нужные слова, улыбнешься. Ты вообще обаяшка, знаешь об этом?

Андрей смущенно молчал. И чувствовал, как уши наливаются внутренним жаром.

— При постороннем человеке она постесняется читать мораль и всякое такое, — продолжал мужчина. — Нет, это в самом деле хорошая идея!

— Неудобно, — засомневался Андрей. — Мы с вами-то, считай, незнакомы. Еще подумает черт знает что: пьянчужка, мол, вокзальный или вор…

— Да брось ты! У нас с тобой ни в одном глазу, трезвы, как монахи на заутрене. А дома бутылочка винца наестся, втроем и разопьем. За счастливое воссоединение семьи! Ты против?

— Да нет, кто же против этого? — слабо улыбнулся Андрей. — Но вот так, среди ночи, явиться нежданно-негаданно…

— Фу-у, опять сказка про белого бычка! — сердито перебил мужчина. — Я думал, что ты понимающий человек, может, даже интеллигентный, а ты как вбил себе в голову «нельзя», так с этим и живешь. Никакой в тебе чуткости!

— А вот и нет, — рассердился Андрей. — Только условие одно: если ваша жена меня турнет, я никуда не пойду, пока не вызовете такси и не оплатите проезд.

Додумался-таки! Но спасибо, находился сегодня. Поневоле станешь рационалистом!

— Об чем речь? — мужчина протянул ладонь. — Меня зовут Александром Ивановичем. Между прочим, я не такой уж и старый. Что это ты мне все «вы» да «вы»?' Можешь просто Сашей звать. А тебя-то как?

— Андрей…

Сели на такси и поехали. Шофер тихо матерился: фонари светили тускло, ни черта не видно, встречные машины слепили фарами, а на сплошных колдобинах встряхивало, н дорога перерыта, надо дворами ехать, а вредные жильцы понаставили там заслонов из ящиков, проволоку протянули.

— Не поеду, ребята, дальше! — сказал шофер. — Как-нибудь дойдете, тут рядом, минут десять ходьбы…

Дошли быстрее. Дверь им открыли сразу. Будто бы Людмила, жена Александра Ивановича, стояла наготове и только ждала звонка:

— А, явился!

Маленькая, похожая на худенькую десятиклассницу, она, пытаясь изобразить гнев, даже ногой топнула. Но глаза ее почему-то светились торжеством, радостью н какой-то тайной многозначительностью. Отставив в Степану руку с дымящейся сигаретой, Людмила осуждающе покачала головой:

— Один побоялся прийти? Свидетеля привел, чтобы подтвердил: не у бабы, дескать, кувыркался, а сидел в кругу друзей. Так?

— Не-ет, — наружно протянул Александр Иванович. Чтобы развязать шнурки, ему пришлось согнуться. — Еле от баб вдвоем отбились, не поверишь — так и наседали, так и наваливались, а бюсты — во! — он показал. — И жо…, то есть, бедра, — во! Двумя руками не обхватишь. Жуть как мы их испугались…

— Ой-ой! — сказала Людмила и вдруг протянула Андрею руку: — Ну, здравствуйте. Меня Люсей звать. Пойдемте, я вас напою чаем.

— А может, покрепче чего-нибудь? — заискивающе улыбнулся Александр Иванович и подмигнул Андрею. — Чтоб расслабиться. А то, Люсь, нервы, знаешь ли, стрессы, все такое прочее…

— Ах, и что это ты там бормочешь, милый?

Людмила, нарочито передернув плечами, повела Андрея за собой. Он думал, что на кухню. Где еще чаем поят? Оказался же в уютной комнате: приглушенный свет торшера, чудной низенький столик на выгнутых ножках, большая глиняная ваза в углу — затейливо извивались на ней драконы, цветной телевизор: звук то ли выключен, то ли не нужен — показывали нечто постельное, исключительно крупными планами, и, засмущавшись, Андрей перевел взгляд на книжные полки. Вот это да! Томики Цвейга, Платанова, Булгакова, Пастернака, серия «Мастера детектива», фолианты альбомов по искусству. Толк в книгах он знал, и в своем селе слыл книгочеем, и даже писал кое-что в районную газету.

— Располагайтесь, — сказала Людмила и подтолкнула Андрея к низкому креслу. — Вот журналы, газеты свежие. Полистайте, пока я приготовлю что-нибудь…

Андрей сел, взял какую-то газету сверху. А под ней лежал глянцевый журнал с грудастой негритянкой на обложке. Наверное, в доме нет детей, если такие вещи разбрасываются где попало. Впрочем, нынешние ребятишки прекрасно знают, чем мужчина отличается от женщины и как получаются ляльки. Всяких сексуальных энциклопедий для них напридумывали, книжек типа «Откуда я взялся?». И все-таки надо прикрыть это безобразие, решил Андрей. Но под журналом оказался другой, еще более откровенный, какая-то «Эммануэль в комиксах» и еще, и еще…

Пришлось Андрею положить сверху газету и сделать вид, что все это время смотрел «Вадик». Но на экране тоже творился свальный грех. Андрею стало не по себе — противно, мерзко, муторно. И тогда он встал, подошел к полке и взял альбом средневековых немецких гравюр.

Андрей любил разглядывать работы старью художников. Имена он чаще всего не запоминал, ему просто хотелось понять, как мастеру удалось поместить на куске ткани или бумаги частичку настоящей, непридуманной жизни, а если даже и придуманной, то все равно как бы и взаправдашней. И как получается так, что черно-белые гравюры, допустим, вдруг сверкнут зеркальцем, в котором отражается пестрый, живой мир, может быть, чуть-чуть холоднее и тусклее по цветовой гамме, чем окружающий, но это только потому так кажется, что он в одно неуловимое мгновение застыл — так и остался неподвижным, без ароматов, и даже слабое дуновенье ветерка, малейший на него намек исключался, и пни этом все сверкало, жило, дышало…

— Искусством интересуетесь?

Людмила вошла, неслышно ступая по мягкому ковру. В руках она держала черный лакированный поднос: три красные чашки с кофе, горка прозрачно-желтого печенья, до того хрупкого и на вид легкого, что, кажется, вздохни — и оно рассыплется, взмоет в воздух цветочной пыльцой, и графинчик стоял, в котором янтарно поблескивала жидкость, искорки так и дробились о хрустальные грани; на малюсеньких блюдечках лежали розоватые пластики буженины, огурчики, елочки укропа, крошечные кусачки хлеба, намазанные маслом, сверху — по нескольку зерен красной икры, присыпанной зеленью.

— Чем богаты, тем и рады, — улыбнулась Людмила. — Вы уж извините, все на скорую руку…

— Ну что вы? Да зачем все это? — засмущался Андрей.

— А затем, что вы — гость, — наставительно подняла указательный палец Людмила. — Живем мы скучно, замкнуто, никаких новых впечатлений. Спасибо, вы пришли, есть повод посидеть просто так…

— А я вам не помешаю? — спросил Александр, войдя в комнату. — Уже воркуете, как голубки…

Александр переоделся. На нем был желтый халат, подпоясанный чем-то вроде бечевки с кисточками.

— Не-е, мы решили сообразить на троих, — отозвалась Людмила. Классический вариант!

— Одна женщина, двое мужчин — это классический вариант? — наигранно усомнился Александр и подмигнул Андрею. — Ну что ж, проверим…

Он разлил янтарную настойку, чокнулся со всеми, сказал непонятное Андрею слово «прозит!» и, блеснув ослепительно белыми зубами, одним махом сглотнул содержимое своей стопочки. Людмила, жеманно отставив мизинец, чуть пригубила настойку и тут же, всплеснув руками, будто хватала кипятка, выдавила из себя стон со слезой: «О-о-о, бля!»

И по второй, и по третьей стопке выпили. Говорили о том о сем, о разных пустяках, пока Александр не переключил их внимание на телевизор:

— Не, вы только гляньте, как они эту бабу вертят! Высший класс! Андрей специально сел к телевизору спиной, чтобы его не смущала вся эта белиберда. А Людмила, взглянув на экран, взвизгнула и подтолкнула Андрея локтем:

— Глянь-ка! Я б так, наверно, не смогла… Андрей обернулся, ошалел и, мгновенно покрывшись потом, опустил глаза:

— Да ну их! Срамота, ей-богу.

— Не сумела бы так, говоришь? — подхватил заявление жены Александр. — А проверить не хочешь?

— С вами, что ли? — игриво повела плечами Людмила. — Да вы и пяти минут не продержитесь, не то что эти мужики. Вот уж самцы, так самцы!

— Андрей, слышишь? Нас оскорбляют! — Не оскорбляют, а сомневаются, поправила его Людмила и посмотрела на Андрея долгим, затуманенным взглядом. Тот молчал, не зная, как себя вести.

— Ты не стесняйся! — ободрил его Александр. — У нас с женой вполне современные отношения. То, что нравится ей, нравится мне. И наоборот. Чего хочет женщина, того хочет Бог. Слышал такую поговорку?

— Да ну вас, — отмахнулся Андрей. — Шуточки какие-то дурацкие!

— Вовсе нет, — серьезно сказал Александр. — Ты чего вскочил? Сядь, успокойся. Мы люди цивилизованные, вполне культурные, да и сам видишь — не бичи подзаборные…

— Пойду я от вас, а? — Андрей снова встал и нерешительно посмотрел на Людмилу. — Какие-то шуточки у вас странные…

И тут Людмила расхохоталась. Андрей с облегчением подумал, что шутка и в самом деле слишком затянулась, женщина не выдержала первой и сейчас об этом объявит.

— Дорогой Андрюша, извини, пожалуйста, — сказала она, смахивая набежавшие слезы. — У меня муж недотепа. Он, дубина, должен был сразу предупредить: у нас шведская семья.

Что-то такое Андрей об этом слышал, но наверняка не знал: то ли это когда без регистрации, нерасписанные, живут, то ли, наоборот, законные супруги, но каждый — сам по себе. Или что-то другое? Показаться неосведомленным ему не хотелось — и так за простофилю принимают, — потому он постарался изобразить на лице равнодушие. И брякнул, как ему показалось, совершенно нейтральное:

— Ну и что? Мне-то какое до этого дело?

— Приглашаем тебя в свою семью, — со значением сказал Александр. — Дошло наконец?

— Спасибо, у меня своя есть, — ответил Андрей и снова затревожился: Что-то я вас никак не пойму. Вроде хорошо сидим. Чего еще надо?

Людмила наклонилась к мужу, что-то шепнула ему, и тот кивнул в ответ. Она вышла.

— Ишь, пошла кофе готовить, — хмыкнул Александр. — Очень ты ей, видно, понравился. Для меня она не стала бы так ж…й крутить.

Андрей не знал, что и ответить. Александр задумчиво смотрел на него, покачивая шлепанец на ноге, лениво стряхивал пепел в фарфоровую пепельницу и наконец спросил:

— А может, ты импотент?

Андрей не успел ни удивиться, ни разозлиться, ни придумать какую-нибудь колкость в ответ, потому что вошла Людмила и, не скрывая, что слышала вопрос мужа, защебетала:

— Саня, кончай дурачиться! Мужчина и так Бог знает что думает. Давайте, мальчики, попьем кофе с замечательным бальзамом, — слово «замечательный» она выделила особо и со значением посмотрела на Александра. — Мы им редко кого угощаем. Большой дефицит! Ни за какие деньги не купишь. Правда, вкус несколько специфический…

Не переставая щебетать, она пододвинула Андрею чашку кофе, блюдечно с печенюшками-финтифлюшками и ободряюще прикоснулась к его плечу: — Не обращайте внимания. Это были шутки. Дурацкие. Кофе был с каким-то слишком горьковатым привкусом, но поскольку хозяева пили свой напиток с явным удовольствием, Андрей решил, что просто мало что понимает в городских нравах н вкусах. Наталья заваривала обыкновенный грузинский чай, которого успела накупить до очередного подорожания. Килограмма три сероватой трухи без вкуса и запаха. Но с сушеными ягодами смородины, листьями малины и чабреца он получался ничего, даже можно пить.

То ли от кофе, то ли от выпитой еще раньше настойки Андрея стало клонить ко сну. И ничего поделать с собой он не мог: ресницы слипались, будто их клеем залило, а голова медленно наполнялась чем-то тяжелым и жгучим. Он хотел встать, но не смог.

— Гость устал, — сказала Людмила. — Помоги ему раздеться. Пусть отдохнет…

Последнее, что Андрей почувствовал, — ласковые, убаюкивающие, совсем не мужские прикосновения, а потом — темнота, отупение, пустота. Ему чудилось, что его облепило что-то теплое, живое, и сам он — липкая, сладкая масса, какая получается, если долго держишь в руке карамельку, — н все это перекатывалось, пузырилось, клеилось-расклеивалось, смешивалось, н внутри него что-то напрягалось, зажигалось, но вскоре бессильно гасло, и снова волна жара, растворение. ошеломительные подъемы и спады, тоска и восторг, и то холодные, то горячие касания каких-то неведомых существ, которые рычали, визжали, стонали и что-то пытались ему сказать, но он не понимал их языка. Это продолжалось бесконечно долго, и он измучился, томимый маленьким, хищным зверьком, который был то ласков, как кошка, то мгновенно, на долю секунды впивался в плоть и, разжав острые зубки, прикасался мягко и бережно.

Внезапно все кончилось. Но блаженство покоя продолжалось недолго. Андрей смутно ощущал, как его поднимают, несут, раскачивая из стороны в сторону, опускают на что-то мягкое, резко пахнет бензином, н его покачивает, трясет, и снопа — тишина, покой, приятное онемение, от которого остывает все тело…

Он и проснулся от того, что озяб. И не сразу понял, где находится. Над ним серело небо. Накрапывал редкий дождь. Впрочем, даже и не дождь, а нечто вроде мороси — ни то ни ее. Но трава, на которой лежал Андрей, все-таки вымокла н при малейшем его движении сочилась влагой, как банная губка, попавшая под ступню.

Андрей вскочил и в недоумении оглянулся. Где он? Какой-то запущенный двор: полынь и лебеда почти в рост человека, два контейнера для мусора, возле них куча всякого хлама, чуть подальше — то ли сарайчик, то ли сортир, от которого несло тухлятиной. На небольшом пятачке асфальта перед этим строением чернела аспидная лужа в бахроме белесо-зеленого налета. Где-то рядом громыхал по рельсам поезд. Или трамвай? Нет, точно поезд: локомотив подал резкий сигнал, стукнулись буфера…

Андрей выбрался на пятачок асфальта перед контейнерами и, балансируя по деревянному узкому настилу, прошел к бараку. Он казался нежилым: прогнившие углы, заделанные кое-где дранкой и кусками толя; два окна забиты изнутри фанерой, а за теми, где сохранились-таки пыльные, загаженные стекла, не ощущалось даже намека на житье-бытье, но, впрочем, где-то монотонно, как заевшая пластинка, бубнил мужской голос: «Убью, сука подколодная, убьюсукаподколодная, убью…» Завернув за угол, Андрей увидел высокий зеленый забор, а в нем — пролом, через который и выбрался на тихую, невзрачную улицу. Серые кирпичные пятиэтажки чередовались тут с деревянными домишками. Вдоль щербатого тротуара — обрубки тополей с широкими, как у фикуса, листьями. Из пыльных зарослей полыни, чихнув, выскочила маленькая черная собачка и визгливо, с придыханием загавкала. Ее поддержала другая собака, которую Андрей не видел, но, наверное, такая же мерзкая — со свалявшейся шерстью и проплешинами на спине.

— Да идите вы на… — громко, от души выругался Андрей. Собачонки, как по команде, замолкли. Снова где-то совсем рядом прогромыхал по рельсам состав. Ориентируясь на его звук, Андрей вскоре набрел на рельсы.

— Дежурная! Освободи четвертый путь для третьего! — раздался мужской голос.

— Обалдел, что ли? — отозвалась женщина. — Там стоит почтово-багажный. Перегоняй на второй!

— Чем ты там занимаешься, дежурная? Почтово-багажный должен был уйти еще минут пять назад…

— Ты мне Муму не трахай, — взвизгнула женщина. — Сказала: на второй, и точка!

Переговаривались, видимо, работники станции. Почему-то с помощью динамиков, установленных на столбах.

Андрей обрадовался, что наконец-то, слава Богу, кажется, добрался до станции. Может, и вокзал рядом.

Сигарет у него не было, а курить хотелось страшно. Он поймал себя на мысли, что, проснувшись, обычно сразу же и закуривал по привычке. Но вот уже, считай, полчаса бодрствует, шастает по каким-то закоулкам, нервничает, а на курево потянуло только что. Даже странно.

Сигарет, однако, в карманах не было. Как, впрочем, н денег, которые вчера завернул в полиэтиленовый пакет, тоже не было. Ни копейки!

Андрей подумал, что пакет с деньгами провалился за подкладку куртки. Во внутреннем кармане была дыра. И хотя он помнил, что деньги положил в боковой карман, на всякий случай запустил пятерню за подкладку и нашарил нечто продолговатое, гладкое и холодное. Это была коробочка «Цветов Парижа».

На вокзале Андрей, стесняясь, попросил закурить сначала у майора, потом у кругленького, улыбчивого старичка, и оба раза получил отказ. Выручил его мужичонка бичеватого вида. Протянул пачку дешевой «Стрелы»:

— Что, братан, на мели? Бери, не стесняйся! Я сегодня щедрый… Привыкнув за все платить, Андрей лихорадочно соображал, как же он доберется до дома: ни денег, ни часов, которые можно было бы загнать вон в том киоске, на котором висит объявление: «Покупаем механические часы в любом состоянии». И надо-то на билет всего четыре тысячи рублей.

Улучив момент, когда пригородная касса опустела, он подошел к окошечку и спросил:

— Вы любите французские духи?

— А что? — сверкнула очками кассирша. — Коммерсант, что ли?

— Да нет, билет мне нужен. А тут такое дело: деньги потерял. Вот только и осталась эта коробочка. Духи «Цветы Парижа».

— Это не духи, — ответила кассирша. — А ехать-то тебе куда?

Андрей сказал. Кассирша нехотя протянула в окошечко руку:

— Дай-ка погляжу. Если сделано в Польше, не возьму. У них запах нестойкий. Она повертела коробочку и так, и эдак, потрясла ее, понюхала, но сдергивать целлофан не стала.

— Сколько просишь?

— Мне бы до дому добраться. Ничего больше не хочу. Ну, может, еще на пачку сигарет…

— А не краденое ли, голубчик, толкаешь? — сощурилась кассирша и пытливо уставилась на Андрея. Глаза холодные, острые, немигающие — как у змеи.

— Да что вы такое говорите? — возмутился Андрей. — Кроликов продал, духи купил, а потом…

А что было потом? Он не помнил, и сознание противилось восстановлению подробностей этой странной, ущербной и безумной ночи.

— А потом попал в одну компанию и оказался без денег, — автоматически, как школьник повторяет вызубренную в учебнике фразу, не понимая ее смысла, так и Андрей сказал: равнодушно, бесцветно, без всякого энтузиазма. Но его объяснение кассирше ничего не прояснило, и что-то недосказанное повисло в нем самом эдакий знак вопроса, превратившийся в бумеранг.

— Без денег оказался? Так-так, — покивала головой кассирша. — А «Цветы Парижа», выходит, компания не оприходовала. тебе на опохмелку оставила, да?

Мысли Андрея и без того бесплодно блуждали в голове, не давая никакого объяснения его гостеванью у совершенно незнакомых людей. Но в нем крепло странное ощущение того, что теперь он почему-то знает, что такое полное понимание друг друга. Это когда ты делаешь то, что хочешь, и что бы ты ни сделал, это всегда будет нравиться другому близкому человеку, потому что он рад, когда тебе хорошо. Но вот вопрос: при чем тут он, Андрей, ни сном, ни духом не помышлявший оказаться внутри этой формулы? Впрочем, даже поверхностная очевидность доказывала: он попал всего-навсего к каким-то извращенцам, которые его еще и обобрали. А что с ним делали, он не помнит. Но что-то все-таки было. Его тело вело себя как-то странно: оно помнило эти ласковые прикосновения, жгуче-тайную нежность и что-то такое, чего словами не выразишь. О Боже, что же все-таки с ним было? Он закрыл глаза и, стиснув зубы, легонько застонал.

— Ты не больной? — услышал он, как сквозь сон, голос кассирши. — Чего молчишь н дыбишься? А вот я счас ментов вызову, тогда заговоришь…

— Верните мне «Цветы Парижа», — попросил Андрей. — У меня ничего больше не осталось. Но кассирша уже накручивала диск телефона:

— Алло? Володя, это ты? У меня тут пассажир бушует. Подошел бы к кассе, а?

Андрей не ожидал такого поворота событий и быстро ретировался. Попасть в милицию — это в его положении означало одно: провести в городе в лучшем случае еще один день. Пока-то центы разберутся, что к чему. В пригородном поезде он забрался на самую верхнюю, третью полку, и буквально вжался в стенку. Ни контролер, ни проводник его бы не увидели. Впрочем, ни тот, ни другой в вагоне так и не появились.

Под мерное постукиванье колес Андрей задремал. Ни о чем не хотелось думать. И даже утихла злость на подлую кассиршу. Ног с ней! Каждый, в конце концов, живет так, как может. Но за любую несправедливость когда-нибудь придется расплачиваться. Это Андрею внушил еще дед. «Нывший единоличник» так он сам себя называл. На лесоповал под Святогорьем его сослали в печально знаменитом 37-м году. Хорошо, что не расстреляли. За то, что своими трудами нажил двух лошадей, трех коров и одного быка. За то, что построил большой дом. А может, за то, что с восходом солнца отправлялся в поле и уходил, когда звезды высыпали на небе?

Дед не дожил до того времени, когда рухнула вся эта колхозно-совхозная система, державшаяся на кнуте и прянике. Навряд ли он этому порадовался бы. Потому что люди отвыкли работать без команды и обходиться без перекуров, чаепитий и «расслабона» еще долго не смогут. Таких работничков дед осуждал, но понимал: одним махом, сплеча, указом-приказом ничего не изменишь. Однако, скорее всего, довольный, хлопнул бы по столу пятерней: «А! Что я говорил? Сколько веревочке ни виться, а конец будет…»

Он многому обучил Андрея. Одному не учил — ненависти. Мягко, незаметно, как ласка прокрадывается в курятник, вселилась в Андрея неприязнь к тому существованию, к которому большинство привыкло и не роптало. Но его желания были смутны и неясны, и чего он хотел, по чему порой тосковала душа и какой малости ему не хватало, он, пожалуй, точно не знал. Хотя догадывался, что это должно быть не так, как у всех, и похоже на бесконечно прекрасную музыку, от которой радостно сжимается сердце и на глазах наворачиваются светлые слезы.

Когда он слез со своей пыльной полки и вышел на своей станции, то подумал, что Наталья раскричится и расплачется. У нее был свой расчет на эти проклятые «кролячьи» деньги. А тут такое дело, черт побори! Но Наталья на удивление тихо и мягко сказала: — Ничего, перебьемся. Картошку продадим. Да и капуста у нас нынче уродилась. А ведь и прошлогоднюю еще не съели. Будут деньги, не волнуйся!

Правда, он сказал ей не все. Про странную игру, которую затеяли с ним Александр и Людмила, — ни слова. И про «Цветы Парижа» тоже. Наталья расстроилась бы.

Происшествие, однако, не выходило у него из головы. Неясное, смутное беспокойство холодило грудь, когда Наталья приникала к нему и тихо засыпала, уткнувшись лицом в его плечо. Он любил ее особенный аромат. У Андрея были и другие женщины, но ни одна из них не была так сладка, как Наталья. Самые дорогие, самые лучшие духи, пусть они хоть трижды французские, ничего бы не изменили. Наталья была лучше всех. И все-таки теперь ему чего-то не хватало. То, что он лишился денег, — досадно, но пережить можно. Приключение отравило ему кровь. И смутило разум. Неизвестно, как бы он повел себя, если бы все было тоньше, деликатнее, обходительнее. В нем, оказывается, блуждала какая-то темная сила, которая неожиданно заявила о себе в тяжелом, ужасно неприличном сне. Вскочив с постели, он напился холодной воды и ополоснул разгоряченное лицо. У Натальи сон чуткий, как у разведчика. Она заворочалась, недовольно спросила:

— Ты чего?

— Ничего, — резко ответил он. — Мура всякая снится…

— Меньше на ночь читать надо, — заметила Наталья и перевернулась на другой бок.

Он хотел снова лечь на свое место, но понял, что не уснет там. И пошел спать в другую комнату.

Утром Андрей взял деньги из заначки, сел на пыльный, дребезжащий автобус и через полчаса вошел в райцентровский универмаг. Любка не обманула. Накануне сказала, что видела тут в продаже «Цветы Парижа». Правда, в полтора раза дороже, чем в городе. Но это Андрея не остановило.

Наталья обрадовалась («Ой, какая прелесть…»), потом испугалась («Господи, сколько денег потратила А ведь тебе нужны зимние сапоги!»), и даже заругалась («Непутевый ты у меня, бестолочь окаянная…»), но кончилось все миром («Спасибо. Сама бы никогда этого не купила»). А самое поразительное, так это то, что тихое, гложущее душу беспокойство куда-то напрочь подевалось. И о том, что с ним однажды приключилось нечто странное, Андрей старался не вспоминать. И вообще, запах «Цветов Парижа» ему разонравился. Толку-то, что считаются французскими. На самом деле это, наверное, «Красная Москва», укупоренная в заграничный пузырек. Только и всего… Но, Боже милостивый, каковы же они на самом деле, цветы Парижа?

По моему велению, по щучьему хотенью

Извести эту настырную мышь никак не удавалось. Соловьёв сыпал «Зоокумарин» в овёс, за которым пришлось съездить к знакомым в деревню. Но мышь И близко не подходила к этому «дефициту». Видно, не знала, что это такое — овес! Напрасно извели на приманку кусок сала — белоснежного, с розовыми прожилками, так бы сам и съел! Но мышеловка была пуста.

Тогда Соловьёв вспомнил, как в детстве ловил гольянов. В стеклянную банку пацаны клали хлебный мякиш, отверстие завязывали марлей, в которой проделывалась дыра. И как только в банку набивался десяток рыбёшек, посудину выдергивали из воды за веревочку. Соловьёв и соорудил нечто подобное: в литровую банку нарезал кусочками сыр и колбасу, приспособил кусок цветастой ткани, концы которой живописными складками разбросал по полу. Получалось: будто тряпка нечаянно упала с раковины, так и лежит никем не замеченная. Мышь обязательно должна соблазниться, как не соблазниться запахами вкуснятины и, естественно, заберется в хитроумное устройство. А назад попробуй, дорогая, выберись! Как, интересно, за стекло уцепишься лапками? Но мышь игнорировала банку и вольготно разгуливала ночью во кухне. Ольга слышала, как эта поганка чем-то шуршала и что-то грызла — может, точила новую дыру в волу? Старую-то, проделанную у основания стояка парового отопления, Сергей замазал цементом. Значат, мышь нашла новую щелку, через которую и пробиралась в квартиру, но удобства ради вполне могла сделать себе специальный ход где-нибудь под электроплитой, к примеру. Такая умная мышь должна сообразить, что при охоте на нее могут передвинуть всё, что угодно, кроме плиты и холодильника. Под ним, кстати, она и заскреблась в то серое зимнее утро. Оля оторвала голову от подушки, прислушалась и протянула руку, чтобы похлопать засоню Соловьёва во плечу. Его, хоть из пушки пали, не разбудишь — во, нервы! Но ладонь наткнулась на скомканное соловьёвское одеяло и пустую подушку. Как это ему удалось подняться так тихо, что она даже не заметила? И без будильника? И вообще, как он, неловкий, не разбудил весь дом? Вечно ведь то будильник уронит, то стул перевернет, то свалит книги с полки над диваном. Ну да, конечно, сегодня суббота, у Соловьёва рыбалка, он её не проспит. Рыба-ак! Сколько там времени? Скоро восемь. Значит, повел Витальку к своей матери и вот-вот явится обратно. Полдевятого за ним придёт машина. Надо встать, сварить кофе и эту подлую мышь попугать ишь, лахудра, опять пол грызёт! Когда соседка о пятого этажа месяца три назад пожаловалась, что её одолели грызуны, Ольга не верила: какие могут быть мыши в многоэтажном доме? И вот — надо же!

Она набросила на плечи мохнатый болгарский халат и пошлепала на кухню. Первым делом, по привычке не терять утром ни одной минуты, включила электрочайник и щелкнула тумблером плиты, брякнула на конфорку сковородку. Мышь чем-то шуркнула под холодильником и притихла.

— Ах ты, тварь! В прятки играешь!

Изготовив шлепанец, чтобы тотчас прихлопнуть им «тварь», Ольга пошурудила свёрнутой в трубочку газетой под днищем «Бирюсы». Интересно, не его ли точит мышь? Но дотянуться до противоположной стороны не удалось и, раздосадованная, женщина поискала глазами какое-нибудь другое орудие. В углу стоял баллон «Примы». Не долго думая, Ольга схватила его и фукнула вонючую едкую струю под холодильник. Мышь, не выдержав газовой атаки, выскочила стремительно, к тому же прямо под ноги — Ольга испугалась и вместо того, чтобы ударить беженку шлепанцем, шмякнула им во соловьёвскому «дипломату». ОН был прислонен к «Бирюсе».

* * *

Портфель упал и раскрылся — из его бордового нутра брызнули бумаги, выпали две толстые книги и посыпались разноцветные фломастеры, записные книжки.

— А! Чтоб тебя разорвало!

Мыши, конечно, и след простыл.

Подбирая разлетевшееся имущество Соловьёва, Ольга наткнулась на конверт из плотной бежевой бумаги. Язычок конверта будто бы оттопыривала тонкая белая нога. Это была часть фотографии, которую Оля и потянула за уголок. Лучше бы она этого не делала, или зажмурилась бы, или затолкала бы снимок обратно, или измяла бы его, не глядя, потому что неестественно светлокожая женщина, нахально запрокинув голову назад, ударила её пятками по глазам; как, впрочем, и высокий, пепельно-серый мужчина — он невозмутимо выставился из-за спины белокурой красотки, равнодушно удерживая взгляд Ольги на своём внушительном достоинстве.

Чувствуя себя свидетельницей постыдного, низкого и чего-то неизъяснимо запретного, она лихорадочно, обжигая пальцы о глянец фотографий, перетасовала другие сцены чьей-то постельной жизни и, обессилев, опустила руку. Огорчённая её слезами черноволосая ангелица, скрестившая ладони на худой груди, капризно вытянула пухлые губы, собираясь дунуть то ли на Олю, то ли на торчащее копьё блондинистого серафима в костюме Адама.

Серафим смутно и странно отчетливо кого-то ей напомнил, но Оля, не в силах ни о чем думать, сложила фотографии в конверт и, внезапно ослабев, застыла на полу, обхватив колени руками. Она вслушивалась в мелкое, частое, с хрипотцой сердцебиение, и ей даже показалось, что вот-вот в груди лопнет какая-то туго натянутая пружина, но ничего подобного не случилось: сердца на самом деле она не ощущала — это громко тикали часы, это в них бились испуганными птицами колесики, и время, значит, не остановилось, вообще ничего не остановилось, только медленно, изощренно ввинчивался в сознание вопрос: «Зачем это ему нужно? Неужели…»

Продолжать мысль дальше она не хотела, но память смутно, и тем не менее настойчиво, возвращала её в июль, блистающие солнцем дни, тополиную метель над серебряной рябью Амура, и в тот вечер, душный и жаркий, — она вернулась из отпуска, чемоданы стояли в прихожей, валялись сброшенные у порога туфелька, а дальше — блузка, невесомое французское бельё, граммофон юбки, и Соловьёв, странно помолодевший, привычно крепкий, весь какой-то новый и неожиданно пылкий, будто сошел с ума. Ещё тогда она почувствовала: что-то не так, что-то другое появилось в повадках Соловьёва, и откуда только? Никогда у них не было вот так: сразу, как закрылась дверь, он набросился на неё, как голодный тигр на серну — о, Боже, что за пошлое определение пришло на ум? и чуть не порвал её кружевной бюстгальтер, и всю покрыл поцелуями, и всякие глупости говорил, но самое главное: не постеснялся раздеться догола — он почему-то стеснялся, когда она видела его обнажённым. Что за перемены? Мучительное, беспощадное подозрение теперь подтвердилось.

В дверном замке зашебаршился ключ. Оля захлопнула «дипломат», кинула его на табурет и, не обращая внимания на клокочущий чайник, бросилась в ванную, открыла кран с холодной водой — ледяные брызги злыми осами обожгли кожу. Она отдернула рука от раковины, всхлипнула и услышала, как Соловьёв, наконец, захлопнул за собой дверь, сбросил тяжелые ботинка и, постукивая задниками шлепанцев, прошел на кухню.

— А! — преувеличенно громко сказал он и присвистнул. — Мышь, что ли, ловила?

Оле вдруг показалось глупым и унизительным её стояние у раковины, а эти ледяные искры совсем её доконали — она резко завернула кран и распахнула дверь:

— Ловила одну мышь — поймала другую!

— Да? — весело удивился Соловьёв, но улыбка у него получилась кривой: левая щека слегка подернулась морщинками, а правая сторона губ и лица опустилась вниз; блеснули белые зубы.

Дa! Очень интересная мышь, милый! Таких сам Брем никогда, наверное, не видел. На рыбалку с ней собрался, что ли?

Соловьёв развёл руками, опустил голову и когда её поднял, Олю оттолкнули торжествующие, блестящие глаза:

— Наконец, я точно знаю: ты изучаешь содержимое моего «дипломата». Послушай, зачем это тебе надо? Вот, пожалуйста, получила! А картинка не мои. Напрокат взял. И «дипломат» специально на ключик не закрыл: ищи, шмонай без помех!

— Как тебе не стыдно! — отшатнулась Оля. — Когда это я была ищейкой, когда?

— А как ты узнала, что я купил духи «Сальвадор Дали»? Тебе же, между прочим, к Восьмому марта…

— Возьми их обратно, отнеси той…

— В дипломате, как дурак, пять дней носил, — он продолжал говорить, будто и не слышал её. — А тут ты и говоришь: ладно, чего там, доставай «Дали»!

— Ну, ты и наглец! По запаху поняла! Пробочка-то на флакончике была недовинчена…

— Да ладно тебе, — насупился Соловьёв, — не рассказывай сказки!

* * *

И засмеялся, и пошел на кухню — выключал чайник, залил кипяток в заварник, разбил над уже скворчащей жиром сковородкой два куриных яйца, и при этом громко возмущался поведением жен, которые пасут своих мужей, и эти жёны — все недалёкие дамочки, эгоистки и вообще только об одном и думают: есть у мужа другая женщина или нет? Из комнаты Оля слышала, как он соскрёбывает глазунью со сковородки, наливает в кружку чай, режет хлеб и постукивает колпаком маслёнки. В любых обстоятельствах, но в критических особенно, у Соловьёва развивался прямо-таки бешеный аппетит.

— Объясни, зачем ты хранишь эту гадость?

— Послушай, сколько раз тебе объяснять: не надо нервировать человека во время еды, — занудливо сказал он. — В желудке может возникнуть язвочка — от нервов! Язвочка, между прочим, перерастает в опухоль…

— Ты невыносимый человек!

— Спасибо. Знаю. Надо было выходить замуж за выносимого.

Оля хотела ответить ему злыми, обидными словами, но внезапный спазм сжал горло. Соловьёв явно намекал на Сережу Яхонтова, про которого, впрочем, ничего толком не знал — только имя. И только то, что она Сережу любила чужого мужа, отца ясноглазой Катеньки, веселого парня с тревожным взглядом, и песни он пел вод гитару веселые, но слышалась в них печаль. До беспамятства, без оглядки любила, и ничего ей не надо было — только видеть, слышать, говорить с ним, поить, озябшего, чаем с малиновым вареньем, и когда он клал голову на её колени, перебирать золотистые пряди его волос, и до сладкого замирания в сердце ощупать его нежность.

Но ничего этого Соловьёв не ведал, только и знал: того, другого, тоже звали Сережей, и этот другой, возможно, носил бы теперь его обручальное кольцо, и эти вот синие шлёпанцы во стёршимися задниками — тоже, и сидел бы в его кресле, через три дня поливал бы розовую фуксию, а может, ничего бы этого не делал, потому что любил другое: играть на гитаре, собирать марки с птицами, ходить в походы. Из одного не вернулся: сорвался со скалы в расщелину.

— Да-да, надо выходить замуж за выносимого! — повторил Соловьёв. Оля слышала, как он цедит кипяток в термос; хлопнула дверца холодильника: вынул, значит, и доложил в рюкзак приготовленный вчера пакет с едой.

— Счастливо! Не забудь фотоинструкции из «дипломата»…

— Эх ты, — сказал Соловьёв. — К примитиву всё сводишь и ничего не понимаешь…

— Где уж нам? Эдак-то выгнуться! Практики маловато, — Оля понимала, что говорит пошлости, но остановиться не могла. — Ты других, милый, тренируешь. На меня у тебя сил не остаётся…

Он ничего не отвечал.

— Что? Разве я не права?

Минуты через три громко, настырно хлопнула дверь. Оля ещё немного посидела в кресле, вытерла ладошками мокрые щеки, подошла к окну, но стекла были заморожены, и Соловьёва, даже если он ещё и стоял на остановке, всё равно не увидеть. Скорее всего, крытая брезентом бортовая машина уже подобрала его — рыбацкая компания была пунктуальней, никаких опозданий не признавала. А что, если он ни на какую не рыбалку поехал, а? Ну, подумаешь, сел в фургон (если сел!), так ведь и выйти из него недолго, а в случае чего Прокопенко, любший соловьёвский дружок, всегда поддакнет: ух, проморозились, ох, намерзлись, ах, щуку о-о-от такущ-щ-щую-ю Захарыч опять вытащил. Ну, а она, простодырая, будто из дупла выпала: глазками хлоп-хлоп, ручками ах-ах, и вокруг ненаглядного своего скок-скок: «Устал, Серёженька? Иди, я тебе горячую ванну с пеной сделала, вот щас суну омлет в духовку и приду тебе спину мыть…» А на самом-то деле муженек, наверное, не на рыбалке был, а, прости господи, на еб*лке. Правда, он всегда с рыбой возвращался. Ну, так что из того? Тот же Прокопенко сунет Соловьёву двух-трех воняющих бензином чебаков, чтоб Оле глаза отвести — мужская, короче, солидарность. Все они одним миром мазаны. Все? Нет, Сережа — не Соловьёв, не таким был. С ним всё иначе получилось бы — надежнее, крепче, лучше. Оля тронула желтый бок гитары, которая висела на гвоздике, — к подушечке указательного пальца пристал налёт серой пыли. На соловьёвских ушах медведь основательно потоптался — ни ритма, ни мелодии не чувствует, все песни на один мотив поёт. Самая любимая — «Какая песня без баяна!» — выкрик, после которого все лежат вповалку от смеха. И, конечно, Сережа никогда бы её не обманул, вот так мелко и подло. Надо же! Горячие слова, бесконечные обжимания (и картошку-то нормально иногда не даст почистить: подкрадётся сзади да как обхватит, медведь, — от неожиданности сердце ходуном заходится!), это с одной стороны, а с другой — такая пакость, «руководство», «практикум» в «дипломате». Нет, дорогой, как хочешь, а серьёзно объясниться нам придётся.

* * *

Успокоившись, Оля встала на табурет, дотянулась до антресолей, нашарила коробку с новогодними украшениями. Позвякивая холодными стеклянными шарами, под шуршащей и колючей мишурой нащупала конверт, вынула из него сложенный вчетверо листок. «Зайчик, завтра мою зануду вызывают на семинар в город. Очень хочу тебя видеть. Устал делать вид, что знаком с тобой по работе. Когда это кончится, Зайчонок? Своему другу я сказал, что у меня есть замечательная девушка, такая замечательная, что если увидит её, то сразу умрет от зависти..»

Оля скрывала Сережу от всех. Никто ничего не звал о их тайных, торопливых и неловких свиданиях, и даже Зануда — подтянутая, сухощавая Вера, не доймешь, где спина, где грудь, на редкость проницательная учительница математики: обладала потрясающим нюхом на тех, кто не выучил задание или списал контрольную, — даже Зануда ничего не подозревала, милостиво раскланивалась при встречах и широко улыбалась. Оля её ненавидела, и Катеньку, розовощекую, кругленькую попрыгунью с вечной гроздью сопель под носом, тоже ненавидела: Сережа души не чаял в дочке, и, желая больше сделать ему приятное, Оля купила дорогую немецкую куклу — розовощекую, с глупыми круглыми глазами, вздёрнутым носиком: «Отдашь девочке. Скажешь: добрая фея подарила, — и без воякой связи добавила. — Ребенок ни в чем не виноват.»

И Соловьёв ничего про это не знал. Нет, впрочем, знал. Потому что он смертельно надоел Оле: поджидал её после работы, дежурил у подъезда и смотрел, смотрел на неё преданными собачьими глазами, скажи «к ноге!» — и ляжет, как миленький, в прах, в пыль, где стоит, там и бухнется в ноги — за счастье посчитает. Однажды она его отбрила: чего, мол, караулишь? Прокараулил, дорогой. Была Маша да не ваша, и хватит, хватит за мной хвостом ходить!

Она надеялась, что Сережа-первый, наконец, решится оказать Зануде правду. Он, может, и сказал бы, но ему предложили место в солидной фирме. Он и занервничал: не успел туда прийти, как уже разводится, что о нём подумает руководство? «Давай подождем, Зайчик…» Она засмеялась: «Не грузись! Всё у нас впереди…» И снова — встречи украдкой, даже свет в оливой комнатушке не зажигали: вдруг кто-нибудь забредёт на огонек, вот стучался же Соловьёв однажды, никогда не пил, а тут, видно, принял на грудь, и под хмельком заявился — уж больно смело звонил и тарабанил в дверь, и молчал при этом, хоть бы слово сказал, звонил и отучал кулаком. Испортил, дурак, всё настроение, настырный какой!

А потом Сережа ушел в поход; обратно его принесли на руках — неподвижная, серая маска лица; пепельные губи, руки свешивались с носилок, неживые, ватные руки. На работе сказали: «Кузнецов погиб. У жены с сердцем что-то, в больницу увезли». Оля — привыкла притворяться, что ли? равнодушно, не изменившись даже в лице, спросила: «А дочка с кем?» «Соседа присматривают», — ответили.

Она проверила баланс, сверила платежные ведомости, что-то ещё делала механически точно, как бы на автопилоте. Колонки цифр резали глаза, каждая завитушка — четкая, аккуратная, но только стоило отвести глаза от бумаг — и всё расплывалось, размывалось как акварель на влажной бумаге. Дома она, не раздеваясь, увала на диван, хотела заплакать, знала, что надо выдавить слезу, но глаза оставались сухими. 0ля прикрыла тяжелые веки и незаметно уснула. То пронзительно резко, то слабо, едва различимыми штрихами проступала тень Серёжи, наплывали то безликие, то сумасбродно прекрасные сцены, и снова — пестрый калейдоскоп теней, лиц, света, сумерек, и таял, исчезал во тьме, как белокурый дым костра, лунный профиль Сережи, и миражи прошлой жизни проносилась перед ней. И вдруг нелепо, смешно, с не пугающей, естественной в снах внезапностью, возник Соловьёв, и театрально протянул руку, в которой трепыхался букетик белых фиалок, но принять их не было сил Оля кивнула, показала глазами на пустую синюю вазу и отвернулась к стене. Всё, что было потом, она принимала за сновидение, нелогичное и бессмысленное, но утром к ней явственно прикоснулась горячие, шершавые ладони. Она открыла глаза: никого! Снова смежила ресницы, и тут же знакомые ласковые пальцы, играя, пробежали по её ноге. Она не стала открывать слова. Зачем? Всё это — наваждение, она обречена на него, Сергей-первый будет с ней рядом всегда…

Оля сложила записку по залохмаченным сгибам, сунула её в конверт и задвинула коробку с ёлочными игрушками в тёмный зев антресолей. Оттуда выпорхнуло облачко серой пыли и, попав в столб солнечного света, заискрилось карнавальным разноцветьем.

День двигался медленно, лениво, и ничего не хотелось делать, и даже когда свекровь привела Витальку и тот, свежий от мороза, сразу, с порога, потребовал чаю и блинов, Ольга не засуетилась, выставляя напоказ свои кулинарные способности, равнодушно отмахнулась: «Сыр, колбаса есть. Перебьёшься!?»

Виталька поегозил, настроил на паласе дворцов из кубиков, пересмотрел по несколько раз картинки в новой книжке русских сказок, поканючил: «М-а-ам, почитай», но быстро сообразил, что она не в настроении и принялся рисовать ушастых зайцев. Свекровь что-то монотонно рассказывала о своих болячках, жаловалась на соседей с их оглушающей стереустановкой, но поскольну Ольга не проявляла к этим темам привычного интереса, быстренько засобиралась обратно.

Как только дверь за ней закрылась, Витальке была дана команда ложиться спать. Потом Ольга сидела на кухне, пила чай и размышляла о том, почему эти скоты мужики гуляют направо и налево, чего им не хватает? Ну да, впору завопить как Цветаева: «Мой милый, что тебе я сделала?»

В конце концов, ей стало совсем тоскливо, и она легла спать на неразобранный диван. Чтобы Соловьёв, когда вернется ночью с рыбалки, не вздумал устроиться рядом. Любые его прикосновения были бы ей противны.

Соловьёв обнаружился утром на кухне. Он лежал на низкой раскладушке, прикрытый тяжелым овчинным тулупом — вместо одеяла. Синяя щетина на подбородке и щеках, темные коричневые круги вокруг глаз, обвислые, неаккуратные усы, обветренные, подернутые блеклой плёнкой губы — всё в его лице казалось Ольге противным, особенно эта щетина! Но против своей воли она почувствовала неясный, пугливый жар — он пробежал по коже лица, сладко кольнул ямочки на щеках, и, нежно-грубый, заставил-таки, вспомнить полузабытое, прекрасное ощущение радости первых дней после свадьбы. Ольга провела ладонью по лбу и нарочно громко, в пространство произнесла:

— Разлёгся тут, ни пройти — ни проехать!

Но Соловьёв усердно дышал — равномерно, глубоко, веки плотно прикрыты, и все-таки по едва уловимому подрагиванию ресниц И крыльев носа Ольга верно определила: он не спал — притворялся.

— Хорошо, видно, нарыбачился!

Соловьёв открыл глаза и вздохнул;

— Дадут в этом доме когда-нибудь нормально выспаться?

— Разлёгся тут как кот после масленицы!

— Дурашечка, — сказал Соловьёв. — Ничего ты не поняла.

— Где уж нам? — Оля бочком протиснулась к плите, загремела кастрюлями. — Нам одно понимать надо: как борщ сварить, белье постирать, пол помыть.

— Всяк сверчок знай свой шесток! Ну-у, — Соловьёв улыбнулся. — Замуж выходят, вроде, для того, чтобы мужа любить, детей кормить, дом вести…

— Я в домработницы к тебе не нанималась!

Ольга открыла кран и забренчала в мойке ложками-вилками. Соловьёв окинул взглядом её спину — сутулится жена, плечи опущены, волосы забраны в пучок, на шее редкие волнистые завитки: хоть бы в парикмахерскую, что ли, сходила; на бедрах топорщится серый халат в блеклых незабудках — и чего бережёт югославский бежевый пеньюар? Наверное, иной был бы у неё вид, если бы стоял сейчас на кухне, восстав с раскладушки, не он, Соловьёв, а тот, другой, которого Ольга наверняка помнила и — кто знает? — вольно или невольно сравнивала с мужем.

Соловьёв живо вообразил Ольгу веселой, с распущенными по плечам волосами, улыбчивую, покладистую. И вздохнул.

— Не нарыбачился, что ли? Это сейчас называется — рыбачить, так?

— Брось ты…

— Прямо сейчас бросать? — Ольга повертела в руках тарелку. — Жалко на тебя тратить. Подарок свекрови. Как-никак.

— Ну, зачем ты так?

Ольга принялась драить и без того сверкавшую серебром турчанку, только брызги летели во все стороны. Соловьёв прислонялся к косяку, скрестил руки на груди. Интересно всё-таки, помнит она или нет, давнюю, на первом году их совместной жизни, обмолвку? Сказала: «Он несвободным был, но женился бы. Тебе, Соловьёв, бояться больше нечего: его нет, совсем нет». И ещё что-то хотела сказать, но Соловьёв перебил: «Не надо. Разве я похож на взломщика? Не хочу взламывать твою душу.» Больше они об этом не говорили, но Соловьёв напрасно думал, будто неревнив. И будто ему безразлично всё, что было в жизни Ольги до него. Но прошло опьянение, наивность и мудрость первых месяцев семейной жизни, и однажды Соловьёв понял: не он, а кто-то другой вылепил из Ольги женщину, и её привычки — это привычки того, другого. Наверное, она ничего не поняла, когда он стал противиться её особенным ласкам — резко отстранялся, однажды чуть не ударил Ольгу, но сдержался. Причин своей ярости, пожалуй, и сам не донимал. Как не понимал и другого: почему морщился, когда жена напевала песенку Булата Окуджавы про шарик, который улетел. Петь она перестала. И только когда запиралась в ванной, сквозь шум душа доносилось глухое: «Женщина плачет… А шарик летит!»

— И что же, дорогой, ты скажешь о моей находке? Всё-таки — что?

— Нехорошо рыться в бумагах мужа. Ведь у меня может быть своя тайна.

— Сейчас это называется тайной? Интересно.

— Думай как хочешь…

Плечи Ольги задрожали; она засмеялась — быстро, скороговоркой пыталась что-то сказать, но тихий, клокочущий смех не давал ей выдавить из себя хотя бы одно связное слово. И тут Соловьёв испытал острый, мгновенно ослепивший его сознание, приступ радости, гордости, облегчения. Ольга мучилась, и eё боль была ему необходима. Необходима! Соловьёв даже почувствовал, как светлеет лицом, наливается внутренней волшебной легкостью, и губы, не в силах сдержать облегчение души, скрываются в улыбке. И тут он испугался этого необыкновенного состояния, и радость, нырнув куда-то вглубь сердца, исчезла: он ощутил лишь мгновенный её укол, и тяжёлый, физически явственный камешек боли, вспучившись, рассыпался на колючие, сладко ноющие осколки.

Ольга закрыла лицо руками и плакала. И дрожала. Соловьёву сделалось нехорошо, муторно, как бывает со всяким отличным игроком — задал и провел особенную комбинацию, но партнер, не желая вписываться в схему, сделал неожиданный ход и блестящая, тщательно, подготовленная партия оказалась, если не под угрозой проигрыша, то, во всяком случае, безнадёжно лишилась своего изящества.

— Извини, — вздохнул Соловьёв. — Я злой, нехороший, гадкий…

— Знаю, знаю, знаю!

— Я хотел, чтобы ты очутилась в положении его жены…

— Его жены? — Ольга повернула к нему красное, ставшее некрасивым лицо. — Но зачем?

— Он обманывал свою жену, понимаешь? А для тебя был прекрасным…

— Боже! Что ты делаешь?

— Захотел, чтобы ты всё это поняла. И чтобы не сравнивала нас. Я это чувствую. И почему бы это я стал хуже его, если бы по-настоящему ходил на сторону, а? И та, другая женщина, вообразила бы меня идеальным и прекрасным…

— Тебя?

— Ну да! Меня, со всеми моими комплексами, недостатками и этой вот шевелюрой, начинающей редеть.

— Глупый. Боже, какой ты глупый!

Они говорили долго, странно блестели их глаза, путалась речь и, ничего не понимая, смотрел на них через стеклянный прямоугольник дверей ясноглазый Виталька. Наконец, ему надоело стоять незамечаемым, и, толкнув дверь, он опросил:

— Папа, а ты поймал щуку? Ту, которая — по щучьему веленью, во моему хотенью.

— Нет, сынок! — улыбнулся Соловьёв. — Такая щука пусть живёт в сказках. Зачем нам её оттуда забирать? Сказка перестанет быть сказкой…

И Виталька, наморщив лобик, заплакал, и Ольга кинулась его успокаивать и, поглаживая сына по плечам, всё повторяла: «Папа не смог её поймать, вот она и осталась там, в сказке, вот и осталась там. Но папа может ловить волшебную щуку, я точно знаю. Просто ему надо захотеть. Вот поедет в следующий раз на рыбалку, поймает её и скажет: „По моему веленью, по щучьему хотенью…“»

ЦВЕТОК КАКТУСА

У Константина Аркадьевича пропало две странички из записной книжки. Он давно хотел приклеить их, но как-то всё время забывал.

Перед тем, как закрыть за собой дверь рабочего кабинета, положил записную книжку во внутренний карман пиджака, в очередной раз укорив себя за то, что опять не наказал секретарше принести ему клей. И вот потерял…

Где и как это случилось, он не мог вспомнить. Приехал домой, разделся и сразу же полез под душ. Он был совсем маленьким начальником, жил на честно заработанную зарплату, и машины у него не было. Потому ездил в общественном транспорте. В трамвае его так сжимали, расплющивали и уплотняли, что он совсем ошалел от духоты, крепких запахов пота, чужой парфюмерии, мокрых рубашек и сумок, которыми пихались женщины, — и единственным желанием, которое заставило Константина Аркадьевича ускорить шаг и, не дожидаясь лифта, взбежать на пятый этаж, было стремление поскорее встать под благодатную струю воды.

Какое это всё-таки наслаждение: не вытираясь полотенцем досуха, выйти из ванной и сразу ощутить легкие, ласкающие, поистине волшебные прикосновения ветерка. Уходя на работу, он специально раскрывал все окна, чтобы за день из квартиры выдуло вчерашний сигаретный дым, запах жареной рыбы, эти тяжелые ароматы из туалета: сколько не брызгай освежителем воздуха — всё равно воняло. Видимо, запахи проникали через общую вентиляционную камеру.

Наталья, бывшая жена Константина Аркадьевича, ругала его за те сквозняки, что он устраивал добровольно. И, недовольная, занималась прорицаниями: «Вот подожди, схватишь воспаление лёгких…И вообще, открытые окна — это прямой доступ ворам. Спустятся с крыши на верёвках — всю квартиру очистят!»

Наталья, не смотря ни на какую жару, всегда выходила из ванной чинно в тяжелом, до пят махровом халате и чалме, сооруженной из полотенца. Она терпеть не могла разгуливаний мужа по квартире голышом. Наталья почему-то считала это неприличным. Вот смотреть, допустим, на обнажённого Аполлона в музее — это ничего, всё в порядке, а на собственного мужа — вроде как изврат, нельзя! Хотя Константин Аркадьевич для своих чуть-чуть за сорок и выглядел ещё вполне сносно: крепкий, ладный, длинные ноги мускулисты, плечевые бицепсы так и перекатываются под смуглой кожей. Правда, с брюшным прессом не совсем в порядке: незаметно накопился жирок, который сгонять было недосуг. А так, в общем-то, стесняться своего тела он не стеснялся, не то что некоторые его одногодки — расплывшиеся, толстопузые, спящие с женами раз в неделю, и то с грехом пополам. А у Константина Аркадьевича с этим никаких проблем не было, даже наоборот: Наталья, утомленная его вниманием, бывало, просила: «Костик, дорогой, такой трудный день был — устала, голова болит, никаких сил!»

Он не понимал, как это так — нет сил? Да и зачем женщине сила, лежи себе полёживай, лови кайф, всего и делов-то, вот дурёха!

— Извини, но это похоже на насилие, — сказала однажды Наталья. Он почувствовал, как напряглось и будто окаменело её тело, а ладонь, нечаянно скользнувшая по его бедру, была холодной, неприятной, неживой.

Константин Аркадьевич разжал руки, отодвинулся на край дивана и с каким-то жутким равнодушием подумал, что, в принципе, они никогда не подходили друг другу, и если он женился на Наталье, то только потому, что она долго не обращала на него никакого внимания, и он просто извелся из-за этого. Женщины к нему так и липли, он их будто магнитом притягивал, и как это у него получалось, сам не знал. А Наталья — ноль внимания, равнодушные желтые глаза, едва заметный, какой-то снисходительный кивок в ответ на приветствие, никаких разговоров дальше привычного «как дела? Спасибо, хорошо». Это его бесило, заводило, не давало покоя, заставляло выдумывать массу хитростей, чтобы, как говорится, поймать пташку в свои сети. Но то ли она была осторожной, то ли он её мало интересовал, развития сюжета не получалось, пока как-то по телевизору он не увидел репортаж с выставки кактусов.

В его квартире из всех цветов, которые так любила разводить покойная мать, выжил лишь странный жёлто-зеленый уродец: искривлённые короткие палочки-стебельки в фиолетовых колючках, а на ребристых вершинках растения торчали пучки сухих, бесцветных нитей. Мать называла это чудо-юдо «белым дедом» и очень его любила.

Так вот, в том телевизионном репортаже Констанин Аркадьевич неожиданно увидел Наташу. Она улыбалась, и так замечательно светились её глаза — ясные, лучистые, словно звёздочки!

Оказывается, Наталья разводила кактусы. Её коллекция была одной из лучших в городе, с чем журналист её и поздравил. «Но у меня есть мечта, казала Наташа, — найти кактус, который называется…», — и она произнесла какое-то латинское название.

На следующее утро Константин Аркадьевич зашёл в комнату, где работала Наталья, и сказал:

— Видел вас по телевизору. Поздравляю! И мой «белый дед» тоже шлёт вам привет…

— Белый дед? — встрепенулась Наталья. — Вы сказали: белый дед? А какой он?

Константин Аркадьевич описал, и оказалось, что тот зеленый уродец, который почти зачах на кухонном подоконнике, — это и есть то сокровище, которое Наталья разыскивала. Ну надо же!

Потом, когда Наталья переселилась к нему, его квартира вновь стала похожа на оранжерею. Кактусы стояли в два яруса на всех подоконниках и мыслимых-немыслимых подставках. Они потеснили даже книги с полок. А какое-нибудь очередное колючее чудо-юдо, только что раздобытое и потому особо опекаемое, непременно устанавливалось на обеденном столе: Наталья без конца то любовалась им — молча, сосредоточенно, восторженно, то ставила под стеклянный колпак, то подкармливала какими-то удобрениями, то поливала водой из пипетки, считая каждую каплю.

Константин Аркадьевич поначалу этому даже умилялся. Но необычное хобби требовало много времени, забирало Наталью полностью, и потому она готовила обеды на скорую руку, не мудрствуя над приправами и не придавая значения всяким кулинарным тонкостям. Впрочем, жидкие супы, разваренная вермишель или лапша, подгоревшая «глазунья» — всё это ерунда по сравнению с тем, как ухоженная, даже франтоватая квартира Константина Аркадьевича быстро и незаметно оказалась заваленной старыми газетами, какими-то баночками, коробочками, пакетами, нужными и ненужными бумагами; на всех дверях, стульях, креслах лежали юбки и платья, недовязанные свитера и носки, среди которых стояли пластмассовые коробочки с зелеными горошинами кактусят, а на полу и — о, ужас! — на коврах то там, то тут валялись обертки от шоколадных конфет, обрезки картона, нитки и хлебные крошки: Наталья обычно перекусывала бутербродами на ходу, чтобы понапрасну не терять драгоценных минут обеденного перерыва.

Может, он и смирился бы со всем этим срачем, если бы Наталья затмила собой всех тех женщин, которых он знал. Она, однако, ходила по дому в крепко запахнутом халате, ещё умудриться надо так затянуть пояс, чтобы четверть часа промучиться с его развязыванием, а сбросишь его на пол — новая головоломка: кружевная комбинация, лифчик на каких-то невероятных петельках и кнопочках, колготки и прочая амуниция, обеспечивающая возню ещё надолго. А Константин Аркадьевич в натиске предпочитал быстроту, иначе весь запал у него проходил. Да и что за удовольствие обнимать красивую женщину, которая ко всем ласкам либо безучастна, либо отзывается слабым, каким-то нервическим подёргиваньем, лишь отдаленно напоминающим страсть.

Он себя слишком любил и знал, что способен вызвать интерес дам, но терялся, чувствовал неуверенность, когда при всём старании не вызывал ответных движений, не обязательно души, а хотя бы тела. Впрочем, чужая душа интересовала его мало, и всю эту романическую дребедень насчёт слияния душ Константин Аркадьевич даже высмеивал как романтические фантазии поэтов-бездельников. Сердце всегда билось мерно, не щемило и не покалывало. Он не ощущал его в груди даже в самые страстные и горячие минуты. И это при его-то темпераменте!

С Натальей они не съезжались. И потому проблем с разменом квартиры не возникло: он остался в своей, а Наталья переселилась с кактусами обратно в коммуналку. И «белый дед» тоже уехал с ней. На опустевшем подоконнике остался слабо-коричневый кругляшок — отпечаток дна жестянки, в которой неказистый уродец просидел лет пятнадцать. Интересно, как долог их век? «Белый дед» достался матери после смерти одинокой сослуживицы, кажется, её звали тетя Нина: она оставила подробную опись своих вещей — кому и что забрать, всё равно никого роднее, чем коллектив, у неё не было. А коллектив, растащив тёти Нинино барахло, ещё и судачить принялся: «Куда она деньги девала? Тряпок — минимум, мебели — кровать, стул да стол, телевизор сломанный. Может, плохо деньги искали? Надо бы линолеум поднять…»

Отдирать линолеум не пришлось. В контору принесли телеграмму из далёкого воронежского детского дома, директор которого сообщал, что благодарит бывшую воспитанницу Нину Терентьевну Ланину за крупный денежный взнос.

Константина Аркадьевича это, помнится, поразило крепко. Тетя Нина, как рассказывала мать, экономила на всём, даже магазинное молоко разбавляла водой, чтоб, значит, его наподольше хватило — всё меньше трат на жрачку.

Наверное, и кактусы она любила за их не привередливость: растут в любой плошке, земля — чем хуже, тем лучше, и частой поливки не требуют. Даже странно, что «белый дед» при таком спартанском содержании регулярно, обычно в конце июня, выбрасывал упругий стебель, на котором быстро набухал продолговатый зеленый бутон. И однажды ночью квартира наполнялась туманяще-сладким ароматом — это распускался золотистый цветок. Его длинные лепестки срывали влажный белый зев, из которого к свету тянулись язычки тычинок и толстый оранжевый пестик.

К вечеру цветок серел, съёживался, и от него тянуло запахом болотной гнили. За ночь вся его роскошь превращалась в липкий тёмный комочек, который даже отдалённо н напоминал цветок.

Константин Аркадьевич, однако, и не заметил бы отсутствия кактуса, если бы не это жёлтое пятно на подоконнике. Лиза даже принесла баночку белил и попыталась его закрасить, но желтизна всё равно проступала. И тогда она купила на рынке маленькую пластмассовую плошку, посреди которой сидел зеленый колючий шар. Вместо «белого деда» на подоконнике поселился другой кактус.

А сама Лиза вошла в жизнь Константина Аркадьевича на «седьмом небе». Так служащие называли седьмой этаж стеклянной коробки своей конторы.

В тот день Константин Аркадьевич вышел из переполненного лифта и, неловко повернувшись, наткнулся на женщину. Из её рук выпала и глухо стукнулась о паркет кожаная папка.

Тысяча извинений! — Константин Аркадьевич наклонился, взял папку и, выпрямляясь, скользнул взглядом снизу вверх: стройные ножки, обтянутые черными чулками; короткая юбка, слишком, пожалуй, короткая, но, Боже, как плавно и легко её линия переходила в тонкий, небрежными складками, свитер, на который упал желтый кленовый листик, — Константин Аркадьевич даже принял его за настоящий, но оказалось: брошь.

— Я сама виновата, не посторонилась, — сказала женщина, принимая от него папку. — И вообще, не на тот этаж попала. Мне надо на шестой…

— К кому? — вопрос вырвался сам собой. Просто Константин Аркадьевич хорошо знал всех этих канцелярских крыс, которые сидели внизу… Интересно, к кому из мужиков, одуревших от ненужных бумаг и скуки присутственных часов, направлялось это милое созданье?

Женщина сказала, к кому. И Константин Аркадьевич радостно воскликнул:

— А он пять минут назад уехал в мэрию! Я его в вестибюле встретил. Если не возражаете, я вас напою кофе. Вы всё равно будете его ждать? Ну не в коридоре же томиться! Нет-нет, никакого беспокойства вы не причините, честное слово. Я хочу хоть как-то загладить свою неловкость…

И тут она чуть заметно улыбнулась, посмотрела ему в глаза прямо, как-то оценивающе, снова улыбнулась и небрежно, будто старому знакомому сказала:

— Я пью кофе в семь часов вечера в кафе «Утёс».

Константин Аркадьевич даже растерялся, пык-мык, слов не находил, хотя их уже и не требовалось: свиданье назначено. Так быстро! И неожиданно легко.

— А зовут меня Лиза. И я не люблю, когда опаздывают…

Тяжело отдуваясь, приполз снизу лифт, вздохнул — дверцы, скрипнув, распахнулись, выпорхнула стайка чирикающих секретарш, Лиза вошла в кабинку и, полуобернувшись, многозначительно, как бы даже и развязно, но очень мило сделала ручкой: пока!

И было в этом жесте нечто такое, что Константина Аркадьевича то ли смутило, то ли насторожило, то ли смутно встревожило — он, впрочем, не разобрался, только почувствовал: в этой женщине, определённо, есть что-то особенное, необычное. Может, походка? Лиза двигалась чуть картинно: вроде бы легко и непринуждённо, но в то же время немного угловато, будто девочка, которая учится ходить как настоящая дама. И когда она пила кофе, оставляя мизинец в сторону, и когда курила, затягиваясь глубоко, и когда небрежно, но с како-то нарочитой многозначительностью поправляла кофточку на груди, чувствовался не столько недостаток воспитания, сколько милая непосредственность, которую Лиза, видимо, хотела побороть, но это у неё получалось ещё не совсем хорошо.

Зато у неё отлично получалось другое: каким-то совершенно непостижимым образом Лиза понимала, чего хочет Константин Аркадьевич, что ему нравится и как сделать так, чтобы доставить ему небывалую радость или довести до невыносимого, почти смертельно-жуткого ощущения в себе неземной, холодной, безграничной пустоты: кажется, немного, ещё чуть-чуть, несколько томительных долей секунды — и нечто оборвёт серебристую нить, которая удерживает душу, отлетевшую прочь, куда-то высоко-высоко, в неземные просторы блаженства и покоя.

Он ещё никогда и ни с кем не испытывал такое странное, болезненно-острое и в то же время невыносимое, до замирания сердца, блаженство — от прикосновения, поглаживания, объятия. И он был по-настоящему счастлив, чего уж там лицемерить перед самим собой: он всегда хотел любить телом, и, кстати, понимал в этом толк, но от него всегда просили совсем другого — может, души, совсем немного, чуть-чуть, и чтобы он заботился не столько о своих ощущениях, сколько о том, чтобы с ним было хорошо. А он совершенно искренне считал: если ему хорошо, то значит, и женщине — тоже.

* * *

Лиза оказалась первой в его жизни женщиной, которая вела себя, не стесняясь, и даже не пыталась скрыть, что хорошо знает мужчин и все их тайные устремления, желания и фантазии. Сначала он даже подумал, что она телепат, ясновидящая, колдунья.

— Нет, нет и нет! — смеялась Лиза. — Просто в своей прошлой жизни я была мужчиной, потому и понимаю тебя без слов…

— Ерунда, — серьёзно отвечал он. — Не верю во все эти переселения душ и прочую чепуху.

— Ты можешь вообще ни во что не верить, — говорила она. — Но это не будет означать, что то, что ты отрицаешь, не существует. Оно и не нуждается в твоей вере…

— Ну и как ты себя чувствуешь в другом теле, если и вправду была когда-то мужчиной? — улыбнувшись, спрашивал он. — Мне кажется, что гораздо лучше!

— Милый, ты даже представить себе не можешь, как это ужасно мучительно: жить в чужом теле, — объясняла Лиза. — Вот представь: на тебя надевают платье, туфли на высоком каблуке, опутывают шею бусами, унизывают пальцы кольцами и выталкивают за дверь. Ты бьёшься, колотишься, просишься обратно, но проходит какое-то время и ты понимаешь, что лучше принять предложенные условия игры, шагнуть вперёд и попытаться сыграть свою роль…

— Сюр какой-то! — вздохнул Константин Аркадьевич. — На меня хоть десять платьев надень, я всё равно останусь мужчиной.

— Нет, каков, а? — рассмеялась Лиза. — А ты подумал, какое ты произведёшь впечатление на общество: женщина приударяет за другими женщинами! Никто же не догадывается, что твой наряд — всего лишь игра, нелепый маскарад, не более того…

— Трудно представить, — честно сознался Константин Аркадьевич. — Но ещё труднее поверить во все эти перевоплощения, тем более в то, что есть люди, которые помнят, кем они якобы были в предшествующих жизнях…

— А ты поверь, милый, мне. Я это знаю.

— Откуда?

— Не скажу. Ты испугаешься!

Странным казалась Константину Аркадьевичу и одна небольшая, но существенная особенность в поседении Лизы: она мягко, но настойчиво убирала его руки, если он прикасался к тугим, гладким, картинно-правильным её грудям. Они были слишком правильной формы и по-девичьи упруги, всегда чуть-чуть прохладнее, чем остальное тело. Возможно, это был результат операции, о которой Лиза ему никогда не говорила. Да и зачем говорить, если он сам однажды наткнулся кончиками пальцев на аккуратные, тонкие полоски шва.

Сначала Константин Аркадьевич решил, что всё у них будет обычно: в меру всяких нежностей и милых, но обязательных глупостей — без этого никак не обойтись, и нельзя совсем уж пренебрегать тем, чего он терпеть не мог: объясняться без конца в любви, делать вид, что теряешь от страсти голову, и всё это ради того, чтобы одна плоть соединилась с другой, только и всего. Наверное, он слишком любил себя и свои ощущения, чтобы задумываться, а так ли уж хорошо с ним другому человеку. Если хорошо ему, Константину Аркадьевичу Воронину, то почему должно быть плохо ей, Елизавете Анатольевне Жуковой?

Ей было хорошо, кажется, уже от того, что он просто прикасался к ней, говорил, смеялся и позволял себя ласкать так, как ей хотелось. На самом деле иногда ему ничего, абсолютно ничего не хотелось, но если женщина всё делает сама, то почему бы и не расслабиться — просто так, понимаете?

Но с Лизой всё получилось иначе, не так, как с другими. Он и сам не понял, как случилось так, что ему захотелось видеть её постоянно и звонить надо, не надо — по несколько раз в день, и места себе не находить, когда она, как ему казалось, совершенно равнодушно отвечала: «Знаешь, я сегодня очень занята, ни минутки свободной». Он настаивал, и снова слышал: «Нет-нет, я просто измочаленная, хочу провести вечер дома, отдохнуть от всего…»

И он ехал через весь город, чтобы в потёмках нового микрорайона, то и дело оскальзываясь в ямы и рытвины, бродить вокруг её дома. Человек неробкий, напротив — решительный и горячий, он не мог позволить себе обычной бесцеремонности: нахально позвонить в дверь и, когда откроют, вести себя подобно мятежнику, вошедшему в столицу. Он чувствовал, что с Лизой этого у него не получится.

Всё-таки она была какой-то странной. Или необычной? Кажется, вот только что принадлежала ему вся, целиком, до самого последнего миллиметра, но вдруг словно возводила меж ними тонкую, непробиваемую стеклянную стену: отдельно он, отдельно она, и вроде бы по-прежнему рядом, но каждый уже сам по себе.

Он чувствовал, что подобно некоторым современным деловым женщинам, Лиза отводила чувствам определённую графу в своём расписании, и то, что выходило за его пределы, расценивалось не то чтобы как досадная помеха, а, скорее, игра не по правилам, необязательная интерлюдия, лишняя и несущественная ремарка в тексте довольно любопытной, но сумбурной пьесы. В общем, что-то вроде этого.

Сам удивляясь себе, Константин Аркадьевич всё равно упорно бродил под окнами Лизиной квартиры, и у него, как у мальчишки, сладко замирало сердце, когда видел: на жёлтой занавеске вырисовывался силуэт той, которую он не смел потревожить, и если она отдёргивала занавеску, чтобы открыть форточку, он пугался, что Лиза его увидит, и кидался в сторону, и непременно попадал в лужу или липкую грязь. Самое смешное, так это то, что при этом он отлично понимал: с седьмого этажа, тем более в темноте, рассмотреть человека внизу непросто.

Иногда он осторожно поднимался по лестнице, выкручивал лампочку на площадке и прижимался ухом к двери, обитой чёрным дерматином. Ничего, кроме звука включённого телевизора или пластинки с Лизиным любимым Александром Малининым, он не слышал. Хотя, конечно, надеялся уловить мужской голос и убедиться, что кроме Лизы в квартире ещё кто-то есть. И тогда бы он высадил дверь, расколотил бы её в мелкие щепочки и за себя уже не ручался бы…

И каждый раз после таких переживательных бдений под дверями Лизы он чувствовал себя виноватым. И старался сделать для неё что-нибудь приятное: подарить букет роз, самых лучших, в празднично-хрустальном целлофане, или небрежно, как бы даже между прочим, купить, например, коробку французского шоколада, хотя, признаться, он был скуповат из-за вечной нехватки денег, но самое лучшее, по его мнению, было то, что он называл «настройка». Это был безмолвный разговор, который он вёл с помощью губ, рук, прикосновений, — и никаких слов! Как это у него получается, он и сам не понимал, да, впрочем, и не хотел задумываться: ему просто нравилось смотреть на Лизу, наблюдать, как она двигается, листает какой-нибудь журнал или медленно, не торопясь, откидывает прядь волос со лба, по губам пробегает тень улыбки и она, смущаясь, прикрывает ресницы, чтобы избежать его откровенного, жадного взгляда. Но и ей хочется того же, чего и ему, — и вот её ладонь осторожно, медленно, не отрываясь от диванного плюша, подбирается к нему — и цап-царап! — ловит его руку, уже готовую ответить ласковым пожатьем.

Лизу ничуть не смущало его обнажённое тело. Но сама она не любила, когда он видел её без одежды. Лиза не гордилась даже своими гладкими, как мрамор, безупречными ногами: предпочитала юбки ниже колен или брюки. Может, она стеснялась чуть заметных шрамиков: ноги она тщательно брила, иногда случались порезы. Но мужики, ослеплённые её фигурой, таких мелочей не видели…

* * *

В дверь позвонили. Константин Аркадьевич хотел набросить на плечи махровый халат, но надоумился-таки взглянуть в глазок. И разулыбался, и распахнул дверь:

— Привет, Лиза!

— Привет! — она чмокнула его в щёку, на мгновенье прижалась к нему и небрежно отстранилась. — Ох, и духота, миленький!

— В холодильнике стоит морс, и вентилятор можно включить. Хочешь?

— Знаешь, я на секунду забежала, — торопливо сказала Лиза. — Мы с тобой не скоро увидимся…

— Что такое?

— Уезжаю, — она говорила коротко, сухо. Наверно, и в самом деле спешила. — Через два часа самолёт. Срочная поездка.

Константин Аркадьевич взял её руку — тонкую, белую, благоухающую, но по-мужски крепкую. Он хотел прикоснуться к ней губами: ему нравилось ощущать атласную кожу, бархатистую, прелестную, женственную. Но Лиза отдёрнула ладонь, поправила рукав блузки:

— Костя, милый, если что-нибудь случится, я тебе напишу.

— А что может случиться?

— Ну мало ли что, — она засмеялась. — Например, командировку продлят…

— Я буду скучать, — сказал он. Просто так сказал. Надо же что-то сказать перед расставаньем, пусть это будет какой-нибудь пустяк, самая вопиющая банальность, ерундовина — хреновина, да что угодно — лишь бы не молчать! Но осторожные, цепкие лапки холодка тронули грудь изнутри, и что-то в ней сжалось, замерло и заныло. «Господи, — подумал он, — вот оно, случилось: я, как мальчишка, дошёл до сантиментов. Старею?»

Лиза, как всегда, вызывала в нём желание, и он, не в силах соблюдать приличия, настойчиво, даже резко, не произнося ни слова, посадил её на пуфик и прижался лицом к её животу. Но Лиза неловко оттолкнула Константина Аркадьевича и, не глядя на него, сказала:

— Извини, нет времени. И настроения.

— Но я постараюсь быстро.

— Не хочу быстро. И вот так не хочу.

— Но ты любила…

— Да никогда я так не любила! — резко, зло ответила Лиза. — Делала вид. Пусть тебе будет приятно. Неужели ты не почувствовал?

— Ты меня удивляешь…

— Ты удивился бы ещё больше, если бы знал всё…

— О чём это ты?

Лиза не ответила, взглянула на часы, подняла с пола сумочку:

— Ну ладно, я пошла…

И тут он вспомнил, что те два листочка из записной книжки куда-то пропали. Константин Аркадьевич обладал уникальной особенностью: никогда не запоминал номера телефонов, и даже номер своего домашнего телефона выучивал чуть ли не месяц, вечно путая порядок цифр. Такой вот «телефонный кретинизм».

— Послушай, напиши мне все свои телефоны, — попросил он. — Куда-то записную книжку засунул, не найду…

— Я сама тебе позвоню, — ответила Лиза. — Не волнуйся…

— Сразу, как приедешь?

— Конечно!

Он плохо представлял, чем Лиза занималась на работе: она числилась референтом в одной коммерческой фирме, иногда уезжала на несколько дней в командировки, но о своих делах предпочитала не говорить, отмахиваясь: «Это неинтересно!»

* * *

Когда они познакомились, и у них была просто сумасшедшая неделя любви, а потом она уехала на три дня в какой-то занюханный городок, он понял, что ему как раз и не хватает вот такой женщины, которая не пытается услышать, как он дышит, и не лезет в душу, сердце и тем более — в голову, чтобы узнать, что мужчина думает о ней на самом деле. И думает ли вообще.

Она не говорила о том, что хочет стать для него всем — любимой женщиной, единственным другом, лучшим советчиком, а также сестрой, матерью, женой, шлюхой, домработницей и Бог знает кем ещё, лишь бы он был только с ней и ни с кем больше. Он не выдумывал для неё разные ласкательства, одно новее другого, и ему не приходилось шептать всякие глупости, как другим женщинам, которые любят ушами. Лизе ничего этого не требовалось. Она раскрывалась, как цветок, — просто, естественно, без натуги и ужимок. И для этого ей требовался он, такой большой, сильный, добрый, вредный, плохой разный.

Она любила его тело. Закрыв глаза, Лиза подушечками пальцев касалась его лица, шеи, груди, плеч, спускаясь всё ниже и ниже, — как слепая, она рисовала его облик внутри себя, и ещё неизвестно, какой он был лучше настоящий или тот, запечатлённый её внутренним зрением. Ему было радостно с ней, и легко, и просто. И он не хотел долгих расставаний.

— Ну, я пошла?

Лиза тронула его подбородок и, чуть касаясь кожи, провела рукой по щетине; вздохнула, улыбнулась, кивнула:

— Пожелай мне удачи!

— Ни пуха, ни пера! — бодро откликнулся он.

— К чёрту…

Вечером следующего дня от нечего делать Константин Аркадьевич отправился погулять по улице Муравьёва-Амурского. Необычно оживлённая, душная, заставленная столиками продавцов, торгующих соками, мороженым, шоколадом, сигаретами, она напоминала праздные «бродвеи» южных городов: яркие, откровенные наряды девушек, молодые люди в шортах и цветных майках, солидные господа в ослепительно белых рубашках с короткими рукавами, бабуси с букетами цветов на продажу и, главное, — одинокие женщины, которые выглядели слишком независимыми и безразличными ко всему вокруг, но смотрели при этом пристально, тем особенным жутким взглядом, который длится одно мгновенье, и если удастся его перехватить ответным, не менее откровенным взглядом-молнией, то, считай, полдела сделано: можно пойти следом или, напротив, смеясь и беспрестанно болтая какую-нибудь чушь, — зависит от обстоятельств, — увлечь незнакомку за собой, и даже если она для виду сопротивляется, удивляется, негодует, то это ещё ничего не значит, ни-че-го…

* * *

Константин Аркадьевич хорошо чувствовал тот момент, когда женщина, посомневавшись, решала, что пусть будет то, чему суждено быть. И она, и он понимали, что на самом деле это совсем не любовь и даже не утоление телесного томления, а, скорее всего, — надежда, что на этот раз получишь больше, чем рассчитывал, и без всяких условностей — просто так. Но при этом каждый надеялся, что, может, выйдет нечто изумительное, потрясающее, почище, чем в каком-нибудь любовном бестселлере. Этого не случалось. Ни разу. Как только тела разъединялись, Константин Аркадьевич уже ничего не ощущал, кроме опустошенности, будто его выпотрошили, вынули не только внутренности, но и что-то такое, что, видимо, называется душой. И он чувствовал себя обманутым.

* * *

Константину Аркадьевичу нравилась вечерняя раскованность главной улицы города. И нравилось, что женщины бросают на него взоры. И нравилось улыбаться просто так — от полноты жизни. Но когда невысокая блондинка приятной полноты, проходя мимо, лениво вскинула на него глаза и зрачки вдруг замерцали темным огнём, он даже опешил и притормозил свой и без того размеренный шаг.

* * *

Женщина, оглянувшись через плечо, невинно улыбнулась. Он продолжал стоять. Хотя и понимал, что надо бы решительно пойти следом, поравняться с ней и, фатовато поглаживая усы, сказать, допустим: «Добрый вечер! В телохранителе не нуждаетесь? Вечером криминогенность усиливается с каждой минутой…» Ну, или любую другую ерунду брякнуть. На сей счёт он был мастер. Но ему отчего-то стало скучно, просто невыносимо скучно, как только представил, что последует за этим — сценарий, проигранный десятки раз, и наверняка, без осечек.

* * *

Мимо плыли парочки, и не смотря на разную одежду, у них были одинаковые бессмысленно-счастливые лица. Степенно прошествовала семья: папа, мама и серьёзная дочурка лет шести с печальными глазами. А следом — бабулька, шлёп-шлёп стоптанными тапками. В руках букет розовых пеонов. Она почему-то выбрала Константина Аркадьевича, остановилась:

— Купите, молодой человек! Недорого…

Константин Аркадьевич улыбнулся её наивной лести: ну какой он, чёрт возьми, молодой, уже давно — мужчина средних лет. Ха, здорово! Молодой человек средних лет!

Он уже хотел отрицательно мотнуть головой, как вдруг почувствовал осторожное, лёгкое прикосновение к плечу:

— А я люблю пеоны…

Он обернулся. Та самая женщина открыто и прямо глядела в его глаза.

— Пожалуйста, — Константин Аркадьевич протянул бабусе смятую пятерку и передал букет женщине:

— Надеюсь, цветы поднимут ваше настроение…

Мягко, по-кошачьи осторожно коснувшись его руки, она взяла букет, поднесла к лицу и взглянула на Константина Аркадьевича из-за зеленых ажурных листьев:

— Спасибо. Вы всегда такой любезный?

— Нет, — честно сознался Константин Аркадьевич. Продолжать разговор ему не хотелось. И вообще, ничего не хотелось, только одно: скорее попасть домой, встать под тёплый душ, смыть дневную пыль и липкую усталость, а потом заварить кофе и лечь на диван с каким-нибудь детективом, и пусть Джо Дассен тихонько поёт своё «Индейское лето», и «Люксембургский сад», и всё то, что Константин Аркадьевич так любит слушать. Особенно, когда один.

— Желаю приятного вечера! — сказал Константин Аркадьевич и, не глядя на женщину, повернулся и неторопливо пошёл прочь. Спиной он чувствовал её недоумённый, обжигающий взгляд и, чтобы хоть как-то ответить, не обидеть, он пожал плечами, растерянно так пожал, будто хотел сказать: извини, я и сам не понимаю, что за дурацкое у меня настроение, ничего не поделаешь — прощайте, сударыня!

Женщина обидно, зло рассмеялась:

— Что, дамы не интересуют?

Он притворился, что не расслышал, хотя его так и подмывало вернуться назад и доказать, что эротические фантазии Эммануэль — бледная тень того, что он может преподать, особенно, если…

* * *

А, чёрт! Глупость какая-то получается. Зачём я всё это сочиняю? Никакого Константина Аркадьевича не было, а был я — Авросимов Сергей Николаевич, сорока лет от роду, 172 сантиметра роста, вес — около семидесяти килограммов, глаза серые, скорее шатен, чем блондин.

А Константина Аркадьевича я выдумал, чтобы дорогая жена моя Зина, Зинулечка, Зинчик, Зинаида Максимовна, преподаватель истории русской литературы в гуманитарном колледже, думала: вот, мол, наконец-то этот оболтус всерьёз занялся беллетристикой, пишет нечто о любви, преданности, осмысливает непреходящие ценности и, значит, его душа просит покоя, умиротворенности и чего-то несуетного, тихого и постоянного.

Зинулечка искренне полагает, что классики только и знали, что писали свои выдающиеся произведения, ими владели лишь высокие думы и стремление досадить отрокам и отроковицам своими назиданиями, которые прилежная преподавательница заставляла знать назубок. Она не читала ни юнкерских поэм Лермонтова, ни «Царя Никиты» и «Гаврилиады» Пушкина, ни Мерзлякова, ни «Луки Мудищева», приписываемого Баркову, а если б даже и читала, то ни за что не согласилась бы, что изображенная в них любовь — это непреодолимая страсть, сметающая все препоны, дерзко нарушающая моральные устои и не поддающаяся логике рассудка.

Я специально сделал для Зиночки выписки из дневника её любимого Брюсова. Эту книгу мне дала почитать… а, впрочем, не всё ли вам равно, кто именно! И вот что писал, например, великий Валерий Яковлевич 14 декабря 1894 года: «Как-то недавно зашёл в бардак. В результате маленький триппер — это третий. Но как отношусь я к нему! Будто ничего нет… В какую бездну я пал!» А через несколько дней такая запись: «В четверг был у меня Емельянов-Коханский и увёл меня смотреть нимфоманку. Мы поехали втроём в нумера, и там она обоих нас довела до изнеможенья — дошли до „минеток“… Истомлённый приехал домой и нашёл письмо от другой Мани (ту — нимфоманку тоже звали Маней) и поехал на свидание…» Каков, а? Половой гигант! А ещё более великий Чехов, не стесняясь, описал Суворину свой половой акт с японкой, очень даже подробно, вплоть до такого: «Кончая, японка тащит из рукава зубами листок хлопчатой бумаги, ловит вас за „мальчика“ (помните Марию Крестовскую?) и неожиданно для вас производит обтирание, причём бумага щекочет живот…»

— Фу, — сказала Зина, — и где ты только это берёшь? А ещё считаешься приличным человеком…

Обо мне она думает, что я родился в штанах с ширинкой, зашитой суровой ниткой. Никаких серьёзных страстей у меня, по её мнению, не было и быть не могло: серьёзный, уравновешенный мужчина, полностью занятый своим делом, настолько, что забывает об исполнении супружеского долга, а если вспоминает, то по выходным дням — как сверхурочную обязательную работу.

Ах, если б ты знала, Зинуля, милая моя, что за дьявольщина была в моей жизни! Это, наверное, показалось бы тебе неправдоподобным, ужасным, чёрт знает чем. Да и мне теперь не верится, что всё это случилось со мной, и, главное, я не смогу, никогда не смогу рассказать эту историю кому бы то ни было, глядя прямо в глаза, не смущаясь, без запинки и ощущения внезапного жара на щеках. Представь себе, я, оказывается, ещё могу краснеть. Не веришь? Ну, конечно, мне пришлось так долго натягивать на себя другую кожу, чтобы, в конце концов, не отличаться от всех — эдакий среднестатистический гражданин, серый, невзрачный, и никто уже не оборачивается вслед. А что оборачиваться? Еду с ярмарки…

Те два листочка из моей записной книжки так и не нашлись. Да и не могли найтись: их, конечно, забрала Лиза, потому что не хотела, чтобы я досаждал ей телефонными звонками. Всё когда-нибудь кончается. Впрочем, дело даже и не в этом.

* * *

Если бы я был наблюдательнее и умнее, то, наверное, догадался бы, что тот мужчина, который поселился в её квартире, вовсе не был ей чужим человеком, якобы переехавшим из другого города по какому-то сложному, запутанному обмену. Во всем его облике, в выражении лица было нечто такое, что напоминало Лизу. Теперь, когда пишу эти строки, отчётливо вспоминаю сцену в крохотной, полутёмной прихожей.

— Извините, Лиза тут больше не живёт, — сказал парень. Его ресницы дрогнули, но он не отвёл взгляд в строну.

— Я получил странное письмо, ничего не пойму, — сказал я. — Она написала примерно так: «Меня больше нет. Не пытайся искать. Считай, что я тебе просто приснилась: была — и нет! В квартире будет жить другой человек. Он ничего обо мне не знает».

— Всё правда. Я даже не знаком с ней. Обменом занимался посредник. А что, у вас какие-то претензии? Обращайтесь в фирму…

— Дайте её адрес, — попросил я. У меня не было с собой ни бумаги, ни карандаша. Мужчина принёс и то, и другое, но сам писать не стал продиктовал адрес в Риге. Оказывается, он жил там. Квартиры удалось обменять просто каким-то чудом, потому что Россия и Латвия теперь два суверенных государства, возникла масса ограничений и условий, просто жуть!

— Возможно, вам повезёт и эта фирма ответит, — сказал мужчина. — Там берегут тайны клиентов. Но попытка не пытка — напишите, может, откликнутся…

Что-то неуловимо странное было в нём. Он почему-то старался стоять ко мне вполоборота. Голос с хрипотцой, как это бывает при сильной ангине. На скулах проплешины редкой щетины, а подбородок и шея — гладкие, будто волосы там никогда не росли. Тонкие, ухоженные пальцы, отливающие благородной белизной, тоже меня смутили: какая-то немужская ладонь, слишком хрупкая. Наверное, он музыкант, а, может, карманный вор? «Щипачу» тоже нужно холить и лелеять свои руки, чтобы не потеряли гибкости и чуткости.

— Значит, уже давно её ищите? — предполагаемый «щипач» сочувственно покачал головой. — Послушайте, а вам не приходит в голову мысль, что Лиза в самом деле не хочет вас видеть?

— Как-нибудь разберусь сам, — буркнул я. — Спасибо за адрес.

— Здесь она уже никогда не будет жить, — сказал парень и многозначительно, как-то по-особенному ласково улыбнулся: Поверьте, это похоже на сжиганье мостов…

Вообще-то я об этом уже и сам догадывался, но, честно говоря, никак не мог понять одного: почему? Всё было замечательно, просто дух захватывало, до того хорошо, что даже казалось: это — слишком, чересчур, прекрасно до невыносимости.

Вот оно, ключевое слово: невыносимо!

Вы когда-нибудь задумывались над таким парадоксом: бесконечная Вселенная расширяется. Как может расширяться то, у чего нет пределов? Но, впрочем, что в этом удивительного? Вот, например, человек вроде как ограничен клеткой собственного тела. Выше головы, к тому же, никогда не прыгнешь. И за локоть сам себя не укусишь, как ни старайся. Глаз на затылке нет и не будет, и сердце не каменное, и здоровье не вечное… Но любых пределов достичь можно — и физических, и духовных. А вот удержаться на головокружительной высоте, на пределе сил и чувств — выносимо ли? Если удерживаешься, то быстро сгораешь; не каждому под силу жить каждый день как последний — на всю катушку, не сдерживая желаний, напропалую, безоглядно. Я бы так смог? Скорее всего, нет. И Лиза это поняла. И сошла вниз первой. Она раньше меня поняла, что познавшего восторг и радость свободы уже нельзя держать у ноги как пса, потому что он — вольный волк. И все эти милые штучки — уют, размеренный быт, добропорядочные супружеские отношения, какие-то обязательные ритуалы вроде чмоканья в щёчку перед уходом на работу и так далее — короче, всё то, чем так гордятся крепкие «ячейки» общества, просто убьют свободное и вольное существо. Живым-невредимым он, впрочем, останется, но, Боже, как скучен и утомителен будет этот мужчина, став обыкновенным, и даже не заметит, как любовь обернулась чем-то вроде привычки курить после сытного обеда или чистить зубы перед сном. А могла бы развиваться до бесконечности!

Глупо, высокопарно… Ах, Боже мой, и почему не умею ясно и просто выразить свою мысль? Может, потому, что не желаю признаваться в собственной недалёкости.

Ладно, сознаюсь. Я вообразил, что тот парень всё-таки что-то знает о Лизе и, возможно, он даже её родственник: чем иначе объяснить их внешнее сходство?

Я несколько раз ездил в бывший Лизин дом, звонил в дверь её квартиры и, затаив дыхание, с бьющимся сердцем, облокачивался о косяк. Мне казалось: по ту сторону стоит Лиза и, так же затаив дыхание, слушает, как дышу я. Но дверь не открывалась.

Однажды, когда я в очередной раз встал на пост у этой двери, обитой траурным дерматином, из квартиры напротив высунулась старушонка. О таких говорят: божий одуванчик — маленькая, худенькая, с редкими, пушистыми волосёнками на голове.

Божий одуванчик вытаращила совиные глаза и осторожно кашлянула:

— Жалко мне вас, молодой человек…

— Почему?

— Напрасно вы сюда ходите.

— А вам что за дело?

— Неужели так ни о чём и не догадался?

— О чём именно?

— Вы с Лизой любились? — настырно спросила Божий одуванчик и утвердительно тряхнула головой: Любились! И неужто сердце вам ничего не подсказало?

— Да что вы мне загадки загадываете? Говорите прямо!

— Не кричите на меня, — Божий одуванчик испуганно втянула голову за свою дверь, погремела цепочкой и снова высунулась. — Я могу ничего не говорить. Пожалуйста! Однако жалко мне смотреть, как вы маетесь…

— Да с чего вы взяли? И вовсе не маюсь!

— Ну-ну, — Божий одуванчик фыркнула и смешно надула щеки. — У меня вон, глядите, французский глазок. Вся лестничная площадка — как на ладони! Всё вижу: кто идёт, с кем идёт, когда и как…

— Ну и что?

— А то, что я видела, как Лиза вернулась после операции. Худая, бледная, на себя не похожая…

— Какая операция? Я ничего не знаю…

— Не положено, стало быть, знать, — Божий одуванчик выговаривала каждое слово чётко, по отдельности. — Но теперь — можно… Вижу, как вы убиваетесь, места себе не находите…

— Да уж! — усмехнулся я. — Вы не лишены наблюдательности, сударыня.

Божий одуванчик не уловила иронии, а может, сделала вид, что всё в порядке. Она высунула острый кончик языка, провела им по узким, пересохшим губам. Что-то змеиное мелькнуло в её маленьких чёрных глазах с выцветшими ресницами. Я даже подумал: «Сейчас ужалит!»

И точно. Божий одуванчик, потупившись, наморщила лоб и сказала:

— Когда Дима сделал операцию в первый раз, никто ничего не заподозрил. Он был, конечно, странным: с девчонками не якшался, всё больше — сам по себе, тихий, вежливый такой. Ну, иногда у него другие парни бывали. Не шумели, не пили, музыку громко не включали, а что делали, про то слух пошёл: Дима-то, мол, интересуется только мужчинами, а девок ему и на понюх не надо!

Я не понимал, зачем она рассказывает про какого-то Диму. Все эти «голубые» извращенцы и их проблемы меня как-то мало интересовали. Да и ей ли, Божьему одуванчику, смаковать подобные истории?

— А вы слушайте, не перебивайте, — цыкнула бабуля. — Значит, однажды наш Дима съехал, а в его квартире поселилась новая жиличка. Вроде бы какая-то его родственница. Миленькая такая, нежненькая, точно ангелочек: глазоньки так скромненько опустит, тихонечко шепнёт «здравствуйте» и мышкой за свою дверку юркнет. Придёшь соли попросить или, бывало, газ нечем разжечь — за спичками постучишься, а она не открывает. И ведь знаю, что дома сидит, я в глазок-то наблюдала: вошла, замок защёлкнула и никуда не выходила.

— Ну и что? Каждый человек хочет иногда в одиночестве побыть…

— А то, что подозрительно всё это: был Дима — куда делся? И эта фря переселялась не как положено — никто вещей не таскал, мебель не носили, новоселья не устраивали. Всё как-то чудно: явилась, открыла дверь своим ключиком и стала, как ни в чём не бывало, жить-поживать…

— А вам-то что за дело?

— А то, что это была Лиза, — отрезала Божий одуванчик. — Вам интересно знать, кем она была на самом деле?

— Английской шпионкой, что ли? Новой Мата Хари? Резидентом Массада?

— Не острите, молодой человек. Лизой был Дима…

Лизой был Дима? Я сразу и не понял, что к чему. Медленно, очень медленно доходил до меня смысл сказанного Божьим одуванчиком. Господи, она, наверное, сумасшедшая. Зачем я вообще с ней разговариваю? Она повёрнутая, крыша набекрень, точно!

— Ну-ну, — хитро сощурилась Божий одуванчик. — Думаете, я душевнобольная? Ох, миленький, у меня и у самой ум на раскоряку: как это так — был парень, стал девкой? А потом из девки — снова парень, как это так? И Бога не боятся!

— Что за чушь ты несёшь, старая перечница?

Старушка, не ожидавшая грубости, вздрогнула и, поджав губы, торопливо кинулась к своей двери. Но захлопнуть её не успела — помешала моя нога.

— Кричать буду, — прошептала Божий одуванчик, и глаза её округлились. Как вы смеете разговаривать так с пожилой дамой? И ведь невежа какой! Вы что, об этих… как их?… транссексуалах ничего не читали?

От неожиданности я убрал ногу, дверь тут же захлопнулась, щёлкнул замок. Оказавшись в безопасности, Божий одуванчик противно хихикнула, совсем как старуха Шапокляк из «мультика», но всё же не отказала себе в удовольствии добавить хорошую жменю соли на мои, так сказать, кровоточащие раны души.

Оказывается, её дочь работает паспортисткой в ЖЭУ. И вот когда Дима уехал куда-то без выписки, а Лиза явилась с паспортом, в котором уже стоял штамп о прописке, эта блюстительница правопорядка заподозрила неладное. Ну, ясно, сообщила начальству, рапорту дали ход. И вдруг поступает приказ: «Отставить!» Не иначе, как в деле замешано высокое начальство, а то и мафия. Потом Лиза исчезла, явился прежний Дима, ну не совсем прежний — чуть старше, похудевший, и вообще какой-то не такой. И паспорт у него новенький, не тот, который паспортистка волей-неволей запомнила: капнула, стерва, тушью при заполнении прописки лет семь назад, был ей за это нагоняй от начальства, как такое забыть? Снова заподозрила неладное, и то ли времена теперь другие якобы свобода: делай что хочешь, то ли в милиции перестали хранить секреты, но её одёрнули как-то незлобливо, с весёлой улыбочкой: «Успокойся, бдишь где не надо! Документы в полном порядке. Была женщина — теперь мужчина. Право имеет!»

Божий одуванчик затаилась за своей дверью, ожидая моей реакции. Я слышал, как она осторожно сдвинула металлическую задвижку с глазка. И тут я сделал то, чего и сам от себя не ожидал: нашарил в кармане ключи и, выбрав длинный и тонкий, с размаху воткнул его в сверкающую линзу — стекло хрупнуло и брызнуло на пол звенящими осколками. Они противно захрустели под моими туфлями, а Божий одуванчик пронзительно, с подвыванием заголосила:

— Ой-ей-ёй! Хулиган!

Но я даже не обернулся. Ступени лестницы казались шаткими, потолок грозил обрушиться, перила выскальзывали из-под руки и почему-то не хватало воздуха. Наверное, я напоминал гуляку, возвращающегося с крутой вечеринки.

Кто-то поднимался навстречу. Кто — не понял: сиренево-красное пятно, размытая маска серого лица, мыльный запах лаванды — такой приторный и невыносимо густой, что меня чуть не вывернуло наизнанку. И только на улице, глотнув пыльного, но свежего воздуха, я пришёл в себя.

Не знаю, почему, но мне захотелось вернуться обратно и устроить Божьему одуванчику хорошую встряску. Ехидна, старая перечница! Ишь, как она смотрела на меня — с презреньем: не смог, дескать, отличить мужчину от женщины, да ещё и убивается! И эта мерзкая улыбочка — вроде жалостливая, но, с другой стороны, гадливая, будто вареный таракан в рот попал… У, и глаза змеиные, немигающие!

Но возвращаться я не стал. Божий одуванчик наверняка получила бы от этого удовольствие. Для таких старух чем скандальнее, тем лучше. Будет что нашептать подружкам на лавочке. Да и телефон у неё, скорее всего, под рукой — начни я в дверь ломиться, тут же милицию вызовет. Ну её к чертям собачьим!

* * *

Всё. Пора закругляться и прятать свои записи. Жена приехала. То и дело заходит на кухню, где я сижу. Рабочий кабинет у меня тут, ничего не поделаешь: в однокомнатной квартире трудно где-то уединиться, разве что в туалете.

Зине скучно одной сидеть перед телеящиком. Она то и дело заходит на кухню. То чаю себе нальёт, то бутерброд делает. У неё всегда появляется аппетит, когда смотрит свои сериалы. Страсть как любит наблюдать чьи-то страсти, страдания, встречи-расставания, любови — измены, вся испереживается — изволнуется, да ещё и мне кричит из комнаты, зовёт: «Ой, смотри, что злодей делает! Иди скорее сюда!»

Знаю я эти её уловки. Ей хочется, чтобы я сидел рядом, плечо к плечу, за талию бы приобнимал и всё такое прочее. Она почему-то вообще не выносит одиночества.

— Что это ты пишешь и пишешь?

— Да так, составляю отчёт. На работе времени не хватает…

— Можно подумать, тебе сверхурочные заплатят. Сказал бы в конторе, что будешь работать дома…

— Неудобно!

— Опять я буду засыпать одна…

— Ничего, скоро приду. А пока не мешай, пожалуйста.

Ах, милая женушка, знала бы ты, что именно не даёт мне покоя! Понимаешь, я не могу забыть Лизу. Прикасаясь ко мне, она будто бы проникала вглубь меня, понимая сущность мужской натуры. Для неё было мало наслаждаться моим телом, потому что оно было ей необходимо ещё и для того, чтобы понять источник того благоговения и трепета, которое обычно охватывает людей в редкие минуты счастья.

И вот её нет. И не будет. Она пошла дальше. А я остался.

Божий одуванчик наговорила мне какую-то чушь. Я точно узнал: операцию по перемене пола делают в несколько приёмов. Причём, вернуться к себе первоначальному уже невозможно: навсегда становишься женщиной или мужчиной обратного хода нет.

А Дима, кто он? Кажется, и в самом деле её родной брат. Но это мне уже всё равно. Ничего выяснять больше не стану.

Иду, иду, дорогая! Подожди ещё минутку. А то я никогда не доведу эти записи до конца.

Когда меня познакомили с Зиной, я с облегчением узнал: она недавно развелась, её родители живут в этом городе уже тридцать два года, и старая её учительница при встрече на улице непременно что-нибудь ностальгически вспоминает. Свидетельство о рождении и другие документы я изучал с таким пристрастием, будто подозревал, что насквозь фальшивые. Но всё, слава Богу, оказалось в порядке. Кроме одного: Зинуля не сможет стать матерью. На её лечение мы уже потратили целое состояние, у кого она только не побывала экстрасенсы, профессора, бабки-травницы и даже нанайский шаман пока ничем не смогли помочь.

Вот она снова вернулась из очередного путешествия к какому-то знаменитому целителю. Вся будто светится изнутри.

— Уже первый час ночи, дорогой.

— Иду, иду!

* * *

Уже засыпая, на границе сна и яви, я почувствовал этот дивный, волнующий аромат. Господи, как же мог забыть, что наш кактус сегодня должен расцвести!

Зинуля, разбуженная моим восторженным воркованьем над прекрасным золотистым цветком, соскочила с постели, полезла на антресоли и достала «Конику»:

— Сфотографируемся на память! Сначала ты с кактусом, потом я. Он так редко цветёт. Следующий раз будет нескоро. Внимание! Птичка вылетает…

Зина засмеялась. И я тоже засмеялся. И смеясь, вдруг подумал, что никогда не видел детских фотографий своей жены. Интересно, почему родители никогда её не фотографировали?

И я смеялся, смеялся, смеялся, просто захлёбывался смехом.

* * *

Завтра я, как обычно, проснусь от противного методичного попискиванья китайского будильника, и нехотя сброшу с себя одеяло из синтепона, и, воткнув ноги в шлёпанцы, с полузакрытыми глазами побреду в ванную из крошки, прессованной под мрамор, и после бритья-умыванья вставлю контактные линзы, чтобы тут же отчётливо увидеть в зеркале улыбку, заранее приготовленную на весь день. Она не должна сходить с лица, не смотря ни на что! Потом завтрак: ломоть хлеба из отрубей, намазанный обезжиренным маслом, американский кофе без кофеина, немного джема из непонятных фруктов с заменителем сахара, чуть-чуть соевого мяса с размороженным хрустящим картофелем. А что вы хотите? Эти эрзацы хоть как-то помогают держать вес в норме.

Надев немнущиеся брюки из вискосы и натянув как бы шерстяной свитер, потрескивающий от статического электричества, я подведу свои часы «Сэйко», собранные в Малайзии, надвину на лоб итальянскую шляпу гонконгского производства и захлопну за собой дверь. Кажется, она сделана всё-таки из настоящего отечественного железа, но зато покрашена какой-то странной краской, о которую пачкаешься как об мел. Подделка, конечно. И в окружающем нас мире полно подделок. Мало осталось подлинных вещей, чувств, мыслей и настоящих людей.

А цветок кактуса, такой живой и настоящий, завтра уже засохнет. И волшебный, острый и тревожный его аромат сменится запахом протухшего дешевого минтая.

И я смеялся, смеялся…

А почему — вам этого не понять!

БУРАТИНА

А он пришел и не отряхнул снег — опять останется лужа, от которой в прихожей запахнет мокрым войлоком и едким «Футоном», но ему-то что? Своих запахов не ощущает, привык к ним. Изогнул правую ногу кренделем расшнуровывает ботинок и щурится от яркой лампочки, поводит остреньким, своим носом: «О, божественный аромат! Ванильный кекс, не иначе?»

Киваю: точно, угадал! И затылком, спиной, всем своим существом чувствую тяжелый взгляд Ларисы — буравит меня, ввинчивается дрелью, и я осторожно, будто майку поправляю, завожу ладонь назад и молю всех святых, чтобы жена не обожгла глазами кисть руки. Но она умудряется-таки просверлить дырочку под лопаткой (интересно, почему не задымилась ткань и не пахнет паленым?) и смотрит в этот глазок на раскрасневшееся с мороза лицо Буратины и, может быть, различает на его лбу бисеринки растаявших снежинок. «За три километра своим противным носом чуешь стряпню, и опять заливай чайник, и кипяти его, и обязательно — свежую заварку из цейлонского чая, а то как же, иного не понимает, только и бубнит над чашкой; прекрасно, прекрасно, вот еще бы лепестков жасмина добавить — сказка, миф, восторг! Ах, чтоб ты провалился!»

Я чувствую Ларисины мысли, вот именно: чувствую, а не слышу и тем более не догадываюсь о них — они, мысли, словно сочатся, проникают в меня по невидимому мыслепроводу, и боюсь: их тонкие иголки воткнутся в лоб Буратины, и он обиженно моргнет и вскинет тонкую, узкую ладонь к вискам, судорожно будет потирать их желтыми, прокуренными пальцами и тихонько оправдываться: «Лариса я на пять минуток! Шел мимо, у вас свет горит, думаю: не помешаю?» И жена неловко изобразит улыбку, и кашлянет, и полезет в холодильник доставать его любимое смородиновое варенье, и будет говорить, что как же, мол, скучали, ты ничего такого не думай, мы хотели, чтобы кто-нибудь к нам зашел, потому как в этой глухомани только и развлечений — разговоры, ты же знаешь!

Левой рукой дотрагиваюсь до дырочки под правым плечом и накрепко замуровываю ее ладонью. В пальцы тут же вонзаются колючие иголки. Буратина даже и не подозревает, что по его милости перекатываю уже целого ежа, и он, зловредный, того в гляди фыркнет, сорвется с указательного пальца и, топоча лапками, ринется на Буратину.

Лариса сидит на кухне, с ее табурета хорошо просматривается прихожая, и, если бы я не загораживал гостя, он уже давно бы вскинул ладони к вискам и, поджимая разутую, ногу, залепетал бы про пять минут и про свет в окне, где опять не спят — не от свеч, не от ламп темнота зажглась: от бессонных глаз. И жена растянула бы улыбку, в уголках губ замерцает ехидство, и знаю, знаю! — она мысленно ответит строкой Беллы Ахмадулиной: «За Мандельштама и Марину я отогреюсь и поем!». Не любит Лариса Буратину с его способностью появляться как-то не вовремя и внезапно, и обязательно замерзшим, неухоженным, в этих страхолюдных войлочных ботинках, шнурки которых вздулись бугорками узлов.

Порывистый Буратина, торопясь разуться, вечно дергает их — шнурки рвутся; он связывает концы и шутит: накопит денег и обязательно купит новые, но тут же и забывает о случившемся, так и ходит мимо промтоварного магазина в книжный в своих стоптанных ботинках, и все куда-то вперед смотрит, нет, чтобы опустить глаза к земле — увидел бы, в чем бежит-торопится по ней. А может, у Буратины шея так устроена? Какой-то хрящик, или что там еще, подпирает кадык, и не дает наклонить голову вниз — так и ходит Буратина, откинув ее чуть назад, отчего приобретает гордый, независимый вид.

Буратина справляется наконец со шнурками и остается в протертых желтых носках, из дырок выпирают перламутровые бляшки ногтей. На помощь Буратине приходят мои запасные шлепанцы — он сует в них ноги и, хлопая задниками о пол, идет на кухню, и на ходу поводит носом, и бормочет хвалу восхитительно-ароматному кексу — вся округа пропиталась его запахом, по крайней мере в радиусе трех километров, и все заблудившиеся в ночи путники непременно выйдут к селу и соберут под нашими окнами благодарственную манифестацию, так что вы, дорогие друзья, не удивляйтесь, заслышав «Виват!» и «Браво!»

В ожидании манифестации мы пьем чай. Буратина отщипывает от кекса кусочек за кусочком, выковыривает изюм и складывает его разбухшие комочки по краю золотой полоски на блюдце. Виноград он любит только свежий, и чтобы каждая ягодка была безукоризненно спелой с темнеющими внутри косточками. Но в рыбкооповском магазине, увы, продают свежезамороженный виноград, который, оттаивая, превращается в слипшуюся бурую массу.

Обычно Буратина приходил к нам, когда собиралась, компания — Алексей с Людой, Миша, Костя.

Мы все вместе работаем, в одной ПМК — кто инженером, кто прорабом, кто нормировщиком. Строим в селах района деревянные двухквартирные дома, проект типовой, материалов хватало, плотников — тоже, потому что в нашем районе для строителей установлен приличный северный коэффициент: один к десяти. И для тех, кто топором машет, и для тех, кто пером в конторе по бумаге водит. А кто не хочет заработать побольше? Чтобы обеспечить жизнь себе и тут, в Каменном, и там, на материке, — в отпуске, большом северном отпуске, на золотом песочке, под полосатыми тентами, и вокруг — чайки, загорелые под «шоколадку» женщины и рестораны с грузинским вином и сыром гуда или сулугуни — сверху посыпают его зеленью петрушки, и приносят на тарелочке еще кучу всяких трав, и шашлык, о-о-о! Ах, как славно на солнечном том берегу жизни!

Но, чтобы на него выбраться, оттруби три года в снегах, метелях и морозах — тогда выдадут много отпускных, оплатят туда и обратно дорогу, и улетишь ты вольной птицей, считай, на полгода из этой Тмутаракани, не ведающей, что такое лето: в июне вспыхнут сопки кострами цветов, разольется по ним медная лава рододендронов, но стремительно пробежит июль, пустятся за ним в погоню сизые тучи, и в сентябре сквозь вуаль дождей пробьется первый снег, и все по-прежнему: холода, метели, серый полумрак бесконечно унылых дней, и разве что мелькнет фейерверком какой-нибудь гастрольный ансамбль и отбудет незаметно, нагруженный красной рыбкой и икрой. Этого добра у нас хватает: кто хочет — всегда наловит.

Вот если Буратине не надо, он и не промышляет — знай в библиотеке сидит или по сопкам шастает: природу, говорят, изучает. И нам потом всякие сказки рассказывает. Будто появилась у него знакомая евражка — это суслик такой, рыжий, чуть крупнее «материковских», — и до того ручной: хлеб берет прямо из рук, знаете ли, ничего не боится! Как же, так мы и поверили.

Или вот еще байку о лисице рассказывал. Вроде собачки она, — так и ластится к нему, так, и льнет, своих лисят из норы выволакивает знакомьтесь, детки, с Буратиной, и те лисята, которых он от ры6кооповского пса Джульки спас — разрыл кобель нору, лисиное потомство давить стал, тут и подоспел Буратина, — так вот, эти лисята, мол, признают его своим защитником даже в руки даются — доверчивые щенята! Ну и бред, правда?

Мы слушали этот рассказ, и другой, и третий, и никто не верил, только Люда пользу извлечь решила: из этих лис звероферму бы создать, пусть плодятся — воротники нужны.

Буратина едва откашлялся — чаем поперхнулся, фыркнул, покраснел, пальто в охапку, ботинки войлочные подхватил — и хлоп дверью, аж замок заело, потом сам же новый врезал и, пока с ним возился, скороговорил: «Бесценно подлинное, подделке — грош цена, живое живет жизнью своей, навязывать чуждые правила — грех». Тарабарщина какая-то! Но ради замка — нового, настоящего английского, с клеймом «Маде ин…» (и где достал?) — Лариса вежливо кивала: да-да, чай согреть? Да не горячись, не надо, долбанешь себя стамеской; бисквит — только что испекла, новый рецепт, из «Бурды моден»! — как бисквит держать будешь, если палец поранишь, ты уж не горячись, поосторожней, всякое бывает…

После того случая Буратина избегал больших компаний, и Люду на работе не замечал, будто и нет ее в прорабской. Я с ним даже пробовал говорить по душам: нехорошо, мол, женщину обижать и все такое прочее. А он: «Что ты меня клюешь? Только перья летят! Хоть подушку набивай и на той подушке спи!»

Спал Буратина, между прочим, на узкой, еще довоенной кушетке — осталась от прежнего хозяина комнатки, которую ПМК и выделила молодому специалисту-инженеру.

Чистенькая, опрятная, на окне — голубые шторы с земляничками, эта квартирка быстро обросла высушенными цветами и листьями, пучками трав, замысловатыми закорючками веточек и сучков, гирляндами хрупких иссохших грибов, и всюду — книги, журналы, исчерканная бумага, какие-то чертежи, схемы. Углы заставлены картонными ящиками — в них вперемешку со скомканными брюками, скрученными жгутами рубашками и майками покоились камни, ракушки, бутылки, наполненные прозрачной жидкостью. Странно, но ни пыли, ни окурков, ни грязи в этой неразберихе никто ни разу не видел, и только женщины замечали: потолок небелен и желт от папиросного дыма, и качаются над лампочкой серые нити паутины — мохнатые, как паучьи ноги. И некоторые женщины норовили остаться у Буратины — может быть, искренне желая помочь ему прибраться, но все оставалось на своих местах, менялись только женщины глаза сверкали, безумно темные зрачки источали какое-то мерцающее свечение, и нечто пугающее, странный отпечаток торжества и печали оставался на лицах.

Никто из женщин никогда и ни под каким предлогом не рассказывал, что с ними произошло. С ненормальными, жадными глазами они потом еще долго ходили, не ходили — проплывали, чуть касаясь ногами земли, и взгляд обращали вперед и вверх — на облака, солнце и звезды. О деньгах, модных пальто, мебельных гарнитурах и очереди на квартиры говорить с ними было бесполезно — тут же отключались, и легкая улыбка пробегала по губам.

Лариса всерьез считала, что Буратина — гипнотизер, а то и экстрасенс. Его руки, жесткие, с беспокойными пальцами, прикасались к чашке теплого чая — и он нагревался: вился парок, усиливался запах заварки — Буратина, и это мы знали, пьет только горячий чай.

Однажды Лариса случайно коснулась его плеча — вспыхнула мгновенная, ослепительная искра, и мягкая, упругая волна чего-то неизъяснимо прекрасного закачалась-поплыла, охватывая все существо, обволакивая руки, шею, голову, Лариса бы задохнулась, не выдержала напора этой невидимой силы, если бы не оторвала прилипшую к Буратине ладонь, полыхающую жаром. И все кончилось.

Буратина жевал кекс и улыбался чему-то своему, мыслям своим затаенным. И ничего, как всегда, не замечал. А с теми бедняжками что он творит, трудно представить: наедине остаются, и нет свидетелей, как их чаруют. Так считала Лариса, и я смеялся, и все мы смеялись над ее выдумкой: на графа Калиостро Буратина не похож, и точка! И роковым он вряд ли сердцеедом был — смущался и бледнел от невинных даже анекдотов, и ничего такого не рассказывал сам, и только лишь и видели мы у него однажды женщину, портрет которой носил с собой, — рыжеволосую «Весну» кисти Боттичелли. Нагнулся зашнуровать ботинки, а открытка с репродукцией и выпала из кармана.

Шел снег, мела поземка, и вырастали в сумраке дней новые дома, но жизнь шла по-прежнему в мечтах о будущем. Мы хотели отдохнуть, и непременно в Пицунде, и построить наконец кооператив в Закарпатье — удачно попали в него по разнарядке, и хорошо бы цветной японский телевизор купить (подумать только: гарантия на двадцать лет!), и по дубленке бы не помешало — впрочем, очередь вот-вот подойдет, и уехать отсюда не пустыми — с деньжатами на машину, гараж и гостиную в стиле Людовика XIV. Там, в большой и светлой жизни, в своем будущем заживем легко и свободно, и нуждаться ни в чем не будем, да! Но Буратины это не касалось. Куда он тратит свои северные, никто не знал, только денег у него никогда не было, и даже на книги он занимал. Зачем приехал сюда, на Север, не понятно — не зарабатывать, не охотиться, не скрываться от алиментов. Зачем?

Он смеялся и звал нас с собой, и мы пошли однажды за ним. И вел он нас узкой тропинкой в сопки, по камням и булыжникам, вверх — к свинцовому небу, и низкие облака липучим туманом застили глаза, и мы не видели друг друга, и только там, где-то впереди, мерно и глухо звучало море, и когда сползли мы с кручи, оказались перед серым занавесом: вода, поблескивая, сливалась с небом, и слабый пунктир горизонта дрожал неясной, зыбкой линией. Под ногами хрустели черные ракушки, меж камней шевелились серебристые рыбешки, и белые чайки выхватывали их из грязи и взмывали торжествующе ввысь, а наши следы мгновенно заполнялись темной водой.

Мы шли по морскому дну, и можно было тронуть его руками, и сесть на зеленый валун, с которого пела какая-нибудь длиннохвостая сирена, но камень был грязным, в бурой слизи, в любую минуту море могло вернуться назад, и от стремительной его волны бежать пришлось бы, утопая в тяжелом сером песке. И мы сели под скалой у костра, и ели, и пили, и глядели, как Буратина берет у моря его ракушек, и серых крабиков, и серебристую фольгу рыбок — всех по одной, и зачерпывает в бутылку свинцовую воду, и смеется, и машет руками, и о чем-то беседует с чайками.

Но нам не понравился запах высыхающих морских звезд и прелых водорослей, и мы ушли — не через сопки, а в обход: так легче и проще, и все-таки Буратина вернулся первым, и в его ящиках прибавилось камешков, ракушек и бог знает чего еще. На бутылку наклеил он этикетку «Охотское море, август», как и на других бутылках, впрочем, надписи сделал: «Река Охота, июнь», «Ключ Поднебесный, май», «Кухтуй, июль», «Река Мая, апрель». И когда открывал он пробки, в его накуренной комнате веяло соленым ветром, свежестью гор, ароматом весенних долин. Так он утверждал, но мы ничего не ощущали.

Выдумщиком был этот Буратина. В сухом листочке березы чудился ему целый лес, а в тонком и пушистом неведомом злаке — похожем, правда, на уменьшенную копию бурундучьего хвоста — он видел веселое летнее разнотравье. Но в тот вечер, когда незваным пришел он в наш дом, вдруг почудился дразнящий весенний аромат — легкий, как грусть, как тень облака на лице, и в ответ на наши недоуменные взгляды Буратина вынул из-за пазухи ветку рододендрона.

В его тугих, с темно-зеленым глянцем листьях притаились бутоны. Из них торчали желтые клювики будущих лепестков. Лариса ойкнула н сказала, что ни за что бы не подумала, что рододендроны зимуют под снегом, в сорокаградусные-то морозы — и с зелеными листьями, готовые расцвести!

Буратина, оглядевшись, приметил хрустальную вазу и поставил в нее эту ветку. Потом мы пили чай, ели домашнее печенье и говорили о всякой всячине, пока Лариса не спросила, что такое Буратина вытворяет с женщинами, и хихикнула.

Он замолчал, опустил голову и тихо, чуть слышно сказал: «Разговариваю. Они ведь забыли, что женщина — это красота, любовь и жизнь». Он ушел, а наутро, в воскресенье, мы узнали: его не стало.

Буратина проходил у Дома культуры мимо полуразвалившегося сарая; кто-то в нем возился, и слышались стон и глухое рыдание.

Буратина шагнул туда и увидел местного бича Афоню: заломив какой-то женщине руки, согнув ее, он прижимался к ней — большой, в распахнутой овчинной бекеше; бормотал мужик гнусные слова и, возбуждаясь от их непотребного, животного смысла, опрокидывал женщину на темный, в грязных клочьях соломы снег. Буратина ткнул кулаком в его спину, и Афоня, пьяный и от борьбы озверевший, повернул голову, ругнулся и ударил нежданного свидетеля ногой в живот.

Буратина устоял, но, никогда не дравшийся, он не знал, как опасна сволочь, которой что-то мешают делать, и потому, согнувшись от острой боли, он снова ударил Афоню кулаком по спине, и еще раз, и еще. Тогда бич, удерживая женщину одной рукой, развернулся и, натренированный в драках с себе подобными, резко, наотмашь саданул Буратину в лицо и, когда тот упал, топтал и мял его ногами, пока не устал.

Обезумевшая от страха, запаха пота и крови, женщина уже не могла кричать — только тихо, протяжно стонала, и тогда Афоня, распаленный дракой, толкнул ее на снег рядом с Буратиной и, мокрый, запаренный в овчине, обрушился сверху. Но Буратина очнулся и смог-таки дотянуться до Афони. Его руки сцепились на шее бича, и как тот ни вырывался, сколько ни бил Буратину головой о землю, так и задохнулся, извиваясь в его неразомкнувшемся объятии.

Когда женщина сумела выбраться из сарая и прибежала в милицию, дежурный ничего от нее не мог добиться — она мычала, мотала головой и тянула его за собой. Но помочь Буратине уже не смогли: кровоизлияние в мозг, перелом основания черепа.

Той женщиной была Людмила. И Буратина ее узнал, потому что назвал по имени, сказал; «Ничего, Люда, держись, нас двое, ничего не бойся». И ударил Афоню…

Буратиной прозвала Буратину она, Люда. Ведь у него был длинный, острый нос и черные глаза-пуговицы, и ходил он в вязаной шапочке с помпончиком. Худой, нескладный, он никогда не смотрел себе под ноги — вечно спотыкался и при этом смеялся то ли от веселых своих мыслей, то ли от неловкости. Люда, вообще-то, хотела сказать «дурачина», но у нее почему-то вырвалось: «Буратина».

А мы с Ларисой в тот год уехали к морю, и ели шашлыки, и смотрели на чаек, и лежали на золотом песке, а про Буратину вспомнили, когда вернулись обратно и увидели Люду.

Она шла по улице и, спотыкаясь, смотрела в небо. Там плыли два облака: одно — похожее на жирафа, другое — не понять на что, то ли заяц, то ли евражка. Удивительно! И почему это мы никогда не смотрели раньше на небо?

ДРУГАЯ ЖЕНЩИНА

Из цикла «Рассказы просто так»

На улице он сразу закурил, торопливо, жадно глотая дым. Сердце неприятно защемило, и мужчина бросил окурок в снег. «Все! Хватит», — решил он.

На главной улице города горели огни, светились неоновые рекламы. Навстречу ему попадались все больше молодые пары — девушки свободно, не стесняясь, прижимались к парням. Как-то незаметно, отрешенно скользили мимо одиночки. Он нахлобучил шапку на лоб — холодно!! Дошел до центрального гастронома и тут вспомнил, что забыл купить хлеб. Торопливо забежал в уютный, теплый зал, не выбирая, схватил батон, машинально расплатился, глядя на часы, — господи, как поздно, опять придется что-то придумывать, объяснять, говорить, что играл в шахматы с Димой, не было автобуса… Снова закурил, зябко ежась, и опять бросил окурок: «Хватит! Пора кончать, пора…»

Дина, казалось, ждала его у двери — только хотел осторожненько сунуть ключ в замок, как тот щелкнул, и дверь открылась… «Наконец-то! А я звоню-звоню на работу — молчание… Ты хоть бы предупреждал меня, что задержишься… У Димы сидел? И когда только ему поставят телефон — хоть бы спокойна была, зная, что ты у него…» Жена обняла его, торопливо что-то говорила, а он с раздражением думал, что вот распустила телячьи нежности, а в кухне, наверное, опять пусто — придется сидеть и ждать, пока Дина приготовит хотя бы глазунью.

Он никак не мог понять, почему жена не занимается ужином, пока он не вернется домой. Может сидеть просто так на диване, уставясь на экран телевизора, или слоняться по квартире — даже пыль не вытрет, ждет, когда он придет. Бывает, сядет в кресло с новым журналом, а она зовет: «Андрей! Иди ко мне, поговорим…»

И приходится идти на кухню, невпопад говорить «да» — «нет», уткнувшись в журнал. Жена его любила, и он это знал. Только не знал, как себя вести…

И в этот раз дождался, когда поджарятся гренки, вымыл руки, ел, говорил, улыбался, намазывал на батон масло, пил чай, смотрел на руки жены, а сам думал: «Нет, это невыносимо… Надо кончать такую жизнь…»

Проснувшись ночью, он впервые после многих-многих других ночей услышал ее тело, уловил какой-то особенный, терпкий запах волос и осторожно, чтобы не разбудить, стал целовать шею, руки, грудь. И она проснулась…

«Ты что, Андрей?» — удивленно шепнула Дина, и прижала его голову к себе, и взъерошила ему волосы, и Андрею показалось: сейчас, вот-вот он заплачет…

А утром он поднял телефонную трубку, услышал знакомый голос — веселый, певучий, лукавый… «Нормально дошел… Все хорошо… Не знаю, Ира… Может быть… Ну, не дуйся, зайчик… Загляну, наверное, как всегда — через день…» Другая женщина засмеялась, он с тоской зажег сигарету и курил до тех пор, пока не обжег пальцы…

КРАСНЫЙ КЛЕНОВЫЙ ЛИСТ

Затрещал телефон, и мужчина привычно снял трубку: в это время всегда звонила жена.

— Привет! Нашёл окорок в холодильнике? Перекусил?

— Да.

— Я задержусь. У нас тут масса заморочек. Не успеваем отчёт сделать…

— Понял.

— И еще, лапусенька миленький, если звякнет Мила, передай: буду завтра договариваться насчет поставок для её аптеки. Нужного человека сегодня не отыскала.

— Да.

— Ну, не хмурься там, смотри телевизор. Сегодня, говорят, интересный сериал по сотовому телевидению — на пятом канале. И не кури в бронзовую пепельницу. В неё, между прочим, один из великих князей когда-то курил… Теперь, ох, нужно думать, как антиквариатчицу задобрить, чтобы она про хорошие вещички успевала мне шепнуть. Ну, чао!

Резко забили-застучали короткие гудки, и мужчина устало опустил трубку, потом он прошёл на кухню, налил чая в красивую фарфоровую чашку и, вернувшись в комнату, поставил её на льняную салфетку, предусмотрительно расстеленную на журнальном столике. Поморщившись, он включил телевизор — и экран вспыхнул разноцветьем красок: аллея, золотистая дорожка, мокрая рябинка, красные листья клёна на зелёной траве…

Мужчина закурил, озорно улыбнулся какой-то своей мысли и — бросил спичку в бронзовую пепельницу. Потом подошёл к телефону, снял трубку и накрыл её носовым платком:

— Алёу! Валентина Николаевна! Не узнаёте? Как же, как же, в ваших поклонниках можно заблудиться, как в корабельной роще. Что вы, не разыгрываю! Вы — лучшая женщина на свете… Опять узнала! Я же платком трубку закрыл, чтобы изменить голос… Валечка, какая осень на улицах бродит, какая осень! Давай погуляем сегодня вечерам, а? Я тебе найду самый красивый на свете кленовый лист! И ещё купим астры у той старушка на углу Муравьева-Амурского и Шеронова. Помнишь, я у неё первый букет для тебя три года и четыре месяца тому назад купил, и стоял у почтамта, и не знал, куда от смущенья деться: жених!.. Ты помнишь? Ну, извини… Понимаю, что тебе не до сантиментов… Когда ты задерживаешься, я всегда боюсь: вдруг тебя увезла «неотложка» или ещё что-нибудь случилось… Ну-ну, не буду больше. Я просто соскучился. Жду!

Он положил трубку, вздохнул, подошёл к окну. Тополь напротив их подъезда весь пожелтел, но листьев на тротуаре не было: добросовестный дворник тщательно их подмёл. Он подумал, что в японских садах осенние листья специально разбрасывают по дорожкам — для красоты и гармонии.

И снова зазвонил телефон.

— Нет ли хозяйки дома?

— Нет, она задерживается…

— Это Мила. Простите, её рабочий телефон то постоянно занят, то трубку никто не берёт. Хочу у вас узнать: она ничего не просила мне передать?

— Да, просила… В общем, завтра вопрос решится. Позвоните eй с утра.

— Ой, большое спасибо. Валентина Николаевна просто золотой человек…

Он снова подошёл к окну и тут же встал за штору: подъехало такси, из него, сияя улыбкой, выпорхнула жена — Валентина Николаевна, что-то сказала шофёру и тот, перегнувшись, взял с заднего сиденья какие-то пакеты и подал ей.

Валентина Николаевна обошла лужу, рожденную вчерашним дождём, наступила каблуком на красный лист клёна, неизвестно, как сюда залетевший, и открыла дверь подъезда…

ПРО ШУРШАВЧИКОВ

1

Однажды одна мудрая Шуршавка села за письменный стол и зашуршала разноцветными фантиками. Те, которые ей нравились, она откладывала в специальную папку, а те, которые не очень-то приходились по вкусу, летели в мусорную корзину. При этом они противно шелестели, скрипели и всячески выказывали своё неудовольствие: кому же охота попасть на помойку!

Мудрая Шуршавка очень любила свою работу. Ведь она не просто так сортировала фантики — отбирала их для конфет, которые одевались в эти яркие, нарядные одежки и отправлялись в магазины. А здесь их покупали для своих детей мамы. И, конечно же, старались выбрать самые красивые, самые лучшие!

Вот так сидела мудрая Шуршавка — и шуршала, и шуршала, и шуршала…

— Здравствуйте! — послышался вдруг робкий голосок.

Шуршавка увидела, как в приоткрытую дверь просунула голову очень молоденькая симпатичная Шуршавочка.

— Откуда ты взялась? — спросила мудрая Шуршавка, не отрываясь от своего занятия. — Вроде я тебя здесь никогда раньше не видела…

— Это я никогда вас не видела, — ответила Шуршавочка.

— Значит, ты живёшь в Совсем-совсем другом месте, — мудро заключила Шуршавка. — Это я могу тут кого-то не знать, а все другие знают меня просто наизусть…

— Да, я из Совсем-совсем другого места, — скромно потупила глаза Шуршавочка. — Но мне там надоело, и я полетела куда глаза глядят…

— И куда ж они глядели?

— А! На что попало: на небо, на солнышко, на зелёные деревья, и на цветы, птиц…У меня закружилась голова и я выпала здесь.

— Может, в этом нет никакой случайности, — предположила мудрая Шуршавка. — Твои глаза увидели мою работу и она им приглянулась!

— Ой, и правда!

— Хочешь, и ты тоже будешь шуршать фантиками? — спросила мудрая Шуршавка. Но вообще-то в ответе она ни капельки не сомневалась, потому что прекрасно знала: все молоденькие Шуршавочки ужасно любят это занятие.

И стали они шуршать вместе.

Симпатичная Шуршавочка иногда слышала, как за соседней тонкой стеной кто-то тоже перебирал фантики: медленно, степенно. И при этом тяжело вздыхал.

— Там сидит один молодой Шуршавчик, — сказала мудрая Шуршавка. — Он очень хочет научиться правильно шуршать фантиками, только у него это получается нечасто.

— Ах, бедный! — искренне пожалела его Шуршавочка. — Это же так просто!

— А это потому, что ты, милая, достигла большого умения и радуешься этому, — объяснила мудрая Шуршавка. — Но самое главное в нашем деле — это умение радоваться чужим успехам и всегда идти вперёд…

— А где найти чужие успехи, чтобы им порадоваться? — спросила глупенькая Шуршавочка.

— Тот, кто ищет, всегда найдёт, — отмахнулась Шуршавка и рассердилась: Ах, ты сбила меня со счёта, глупая девчонка!

— Извините, а для этого надо далеко идти? — не отставала Шуршавочка.

— Иди вперёд и не ошибёшься, — буркнула Шуршавка.

— А где находится Перёд? — не унималась Шуршавочка. Она думала, что вперёд — это значит идти в город Перёд.

Мудрая Шуршавка засмеялась и ничего ей не ответила. А тут в их комнату как раз заглянул Шуршавчик. Он был в сером костюме, а глаза его прятались за очень темными стеклами очков. Щуршавчик хотел быть совсем-совсем незаметным и просто удивительно, что Шуршавочка его увидела.

— Привет! — сказала она. — Ты не знаешь, как идти в Перёд?

Шуршавчик очень удивился, что его заметили, и его щеки сразу порозовели, и от волнения он даже стал заикаться:

— А з-з-за-а-чем тебе т-ту-да нуж-ж-жно?

— Чтобы найти чужие успехи и порадоваться им, — легкомысленно ответила Шуршавочка.

Шуршавчик немного подумал, порозовел ещё больше и, одернув свой мрачный пиджак, сказал:

— Вперёд — это значит: нужно выйти за дверь и идти всё время куда глаза глядят…

— Спасибо, не хочу, — ответила Шуршавочка. — Я уже однажды так путешествовала.

— Тогда давай просто выйдем за дверь, — ответил осмелевший Шуршавчик. А что будет дальше, увидим…

И они увидели очень маленького Шуршавёнчика, который сидел на солнышке и скучал.

— Эй! — окликнула его Шуршавочка. — Скажи, пожалуйста, где у тебя успехи? Я хочу им порадоваться…

А маленький Шуршавёнчик вдруг заплакал:

— Нет у меня никаких успехов! Не приставай! Ишь, чего хорошего нашла: радоваться неизвестно чему-у-у-у…

Шуршавочка удивилась и даже подумала, что Шуршавёнчик хочет превратиться в корову. А то с чего бы это он завёл это «му-у-у»?

— Ты корова, что ли? — спросила она, и Шуршавёнчик заплакал ещё сильнее, и затопал ножками, и выронил на землю конфету без обертки.

— Ах, вот оно что! — сказал Шуршавчик. — У него нехорошее настроение, потому что мама купила ему конфету совсем-совсем без фантика. А какой же уважающий себя Шуршавёнчик из-за этого не расстроится?

И он сел рядом, вытащил из папки кучу фантиков и принялся ими шуршать. Ах, как он весело ими шелестел, и насвистывал при этом песенку, и улыбался, и даже в конце концов снял свой мрачный серый пиджак — так ему стало жарко от работы!

Он всё шуршал, и шуршал, и шуршал, и никак не мог найти самый красивый фантик.

— Стоп! — догадалась вдруг Шуршавочка. — Ты нацепил себе на нос очки с очень тёмными стёклами. Из-за них ты ничего не видишь…

Шуршавчик снял очки и сразу же вышуршал очень яркий, очень нарядный, просто замечательный фантик!

И Шуршавёнчик перестал кукситься и засмеялся.

А Шуршавчик и Шуршавочка пошли дальше. Они бродили долго-долго, но почему-то так и не пришли в этот загадочный Перёд. Где были чужие успехи, которым следовало радоваться. Но им всё равно было хорошо из-за того, что Шуршавёнчику понравился фантик и он перестал хотеть быть коровой, вот!

Они устали, и пришли к мудрой Шуршавке, и сказали:

— А мы не знаем, как идти в Перёд, и не знаем, где лежат чужие успехи, и радуемся совсем другому: ну, например, тому, что Шуршавчик вышуршал самый замечательный на свете фантик, а Шуршавёнчик перестал плакать…

И мудрая Шуршавка первый раз в своей жизни — это на работе-то! перестала шуршать фантиками, вскочила со своего просиженного кресла и стала смеяться, сначала совсем-совсем тихо, а потом — совсем-совсем громко, а потом ещё громче и громче, и всем вокруг стало так весело и радостно, что никто и внимания не обратил, как Шуршавочка и Шуршавчик вдруг разом покраснели, хоть спички от них зажигай!

Они посмотрели друг на друга, тихо ойкнули и тоже засмеялись во весь голос. И никогда больше не искали ни на карте, нигде этот загадочный город Перёд.

2

Один Шуршавчик, хороший и добрый, полюбил красивую Шуршавку. И стала она ему верной женой. И на работу они вместе ходили — шуршали, шуршали, шуршали, и по пути домой — шуршали, шуршали, и дома — шуршали, и всё Шуршавчику было мало: уже и сил не было, а шуршать-таки хотелось больше прежнего. Ну, что делать-то?

Пошел Шуршавчик к старой мудрой Шуршавке за советом. А та, представьте себе, сидит на крылечке и просто так на клумбу с цветами глядит, и хоть бы разик чем-нибудь пошуршала — нет, не хочет!

— Как я могу тебе что-то советовать? — сказала она. — У меня-то хватило ума прожить свою жизнь глупо, но радостно: ох, и нашуршалась я! Есть что вспомнить.

— А у меня мало того, что можно вспомнить, — заканючил Шуршавчик. Откройте свой секрет!

— Видишь, я просто так сижу? Веришь, что мне хорошо?

— Ну, — кивнул Шуршавчик и, чтобы хоть как-то себя занять, тихонечко пожомкал в кармане пиджака целлофан. О, как он прекрасно зашуршал!

— Торопыга ты, торопыга! — улыбнулась мудрая Шуршавка. — Шуршать — это, конечно, счастье и радость. Но ещё большее счастье — не шуршать, но знать, что непременно пошуршишь как только захочешь это сделать. Живи, радуйся и не думай о счастье…

— Ну как же это я о нём не буду думать, когда мне его надо, и побольше!

— А мы всегда думаем о том, чего у нас нет, — ответила мудрая Шуршавка.

И, наверное, она была не права. Ну разве ж может настоящий Шуршавчик жить просто так и ни о чём не думать? Ему нужно непременно видеть своё шуршу, слышать своё шуршу, чувствовать своё шуршу! И, конечно, он боится, как бы оно куда от него не ушло.

И пошёл Шуршавчик к колдуну Шуршаву.

— Ладно, — сказал тот. — Будешь видеть только свое шуршу…

Вышел Шуршавчик на улицу. Вроде бы и видит всё вокруг, но в то же время ничего не замечает. Идёт больной — еле дышит, вот-вот упадёт, и подать бы ему руку, до дома довести, но Шуршавчик — ноль внимания! Плачет маленькая Шуршавочка: потеряла шурху. И, конечно, посмотрел бы Шуршавчик внимательно нашёл бы её в густой траве, утёр бы Шуршавочке слёзки и успокоил. Но ничего он не видит, экая беда!

Так и стал он жить. Только свою шуршу и видел! И думал, что лучше её и быть уже ничего не может.

— Эх ты, — сказала однажды Шуршавка. — Никакого у нас с тобой шурхету не получается!

— Это тебе так кажется, — не согласился он.

— Скучно что-то мне, — вздохнула Шуршавка. — Пойду-ка я прошуршу по бульвару…

И ушла. И не вернулась.

А Шуршавчик знай себе шуршал — и дома, и на работе, и в автобусе, и даже, извините, на унитазе. Иногда он, правда, спрашивал сам себя, куда ж это жена подевалась?

— Наверное, она пошла на работу, — предполагал он, когда приходил домой. А на работе думал, что она, наверное, отправилась домой.

Но однажды он вышел на улицу и провалился в черную пустоту. Ничего и никого вокруг не было!

— Ну и что? Обойдусь и сам по себе! — сказал он.

— Не обойдёшься, — ответил его собственный шуршу и помахал ему лапкой.

Шуршавчик, однако, этого не заметил, споткнулся о камень и упал в канализационный люк. Может, до сих пор в нем сидит. Во всяком случае, никто его давно не видит.

А его шуршу залетела в клетку с попугаем! И ни в какую вылетать обратно не желает: очень привязалась к этому хохлатому какаду…

3

Шуршава шурхала по шурху и шорошорила шухи.

— Шухи шо-шо? — шошомкала шмандяшная Шандуля.

— Шухи не шошовные, — шматно шушукнула Шуршава. — Шмар!

Шухи шукнули, и Шандуля шметно шматанулась на шмяк, но шкурзвилась с шурха и шорканулась шухой о Шуршаву.

— Швар! — швашно шавакнула Шуршава. — Шухи шухные!

— Не шухные, — шомкнула Шандуля. — Швачные!

Шуршава шавакнула Шандулю по шавакалке. Шухи шошовно шмарнули и прошорошорили на шурху.

Шу!

4

Жарко. Душно. В автобусе людей набилось, что селёдок в бочке. Ни шевельнуться, ни повернуться. А тут ещё прямо перед моим носом болтается полиэтиленовый пакет, и как автобус встряхнётся на какой-нибудь колдобине, так он мне по лбу — рраз!

— Уберите пакет с моих глаз, — говорю.

— Не могу, — отвечает вежливая старушка. — Извините, конечно, за причиняемые неудобства…

— Ишь, барыня какая! — заступается за меня другая старушка. — Можно подумать, она тут одна едет!

— Извините, — шепчет вежливая старушка. — Я шуршавчика везу на дачу. Как же пакет-то на пол опущу? Ведь его задавят-замнут…

— Что ещё за шуршавчик?! — негодует моя заступница. — Тут и самим дышать нечем, а она каких-то животных возит…

— Это не животное, это шуршавчик…

И тут в пакете что-то как зашуршит!

— Ни за что не поверю, что там шуршавчик! — сощурилась принципиальная бабуля. — Это она нарочно придумала! А сама, поди-ка, котёнка какого-нибудь замурзанного везёт…

— А пусть покажет своего шуршавчика! — зашумел автобус.

— Пожалуйста, — сказала вежливая бабуля. — Шуршуля, покажись!

В пакете зашуршало ещё громче, и вдруг из него выглянул Шуршавчик. Самый настоящий!

— Хорошенькое дельце! — вскипела принципиальная бабуля. — У неё шуршавчик есть, а у нас нет. Индивидуалистка! Да знает ли она, что шуршавчики любят шуршать везде, где могут?

— А что? Разрешаете? — спросил Шуршавчик.

Никто не отказался. И тут Шуршавчик вылез из пакета и принялся шуршать в каждом кармане, и сумке, и портфеле, и букетах цветов, и везде-везде, где только мог. А принципиальной бабусе он что-то такое прошуршал на ушко, отчего та зарделась как маков цвет. И все увидели: да и никакая она не бабуля, а очень даже ещё Ничего Так Себе Женщина. Значит, правильный был шуршавчик!

МАЛЕНЬКОЕ АВТОБУСНОЕ ПУТЕШЕСТВИЕ

— Наталья Андреевна, куда это вы такая принаряженная отправляетесь?

Наталья Андреевна ступала по двору степенно, глядела прямо перед собой, будто никого и не замечала, углубленная в свои, должно быть, очень важные мысли. Она никогда не проводила время на лавочке у первого подъезда.

На ней день-деньской, сменяя друг друга, заседали местные пенсионерки, а также многодетная мать Наседкина. По имени ее никто не звал — только по фамилии, которая удивительным образом ей подходила. Сама-то она, может, и не путала своих девчонок, зато соседи принимали их за целую детсадовскую группу. И то сказать, плодовитая Наседкина каждый год рожала двойняшек, а в позапрошлом году так и вообще — тройню! О ней уже и по радио, и по телевидению устали передачи делать, а газеты даже назвали Наседкину местной знаменитостью.

Наталья Андреевна вообще-то недолюбливала эту слишком простую женщину, а ее мужу придумала забавное прозвище: деводел. У этой пары рождались одни девчонки. Муж сказал Наседкиной, что пока она не принесет ему сына, и думать нечего об остановке детопроизводства. Так что она, полная, рыхлая и вечно пузатая, пасла своих цыпляток и отдыхала на лавочке перед очередным штурмом роддома. Это как раз она и поинтересовалась у Натальи Андреевны, куда та держит путь.

— Добрый день! — сказала Наталья Андреевна, не замедляя шага. Задумалась о своих бывших учениках, никого и не замечаю. Иду вот в гости к одному из них. Как бы не опоздать!

Неизвестно, расслышали ли «лавочницы» окончание ее монолога, потому что Наталья Андреевна, произнося это, отошла на приличное расстояние. Последние ее слова вообще заглушила одна из белоголовых цыпушек Наседкиной: споткнувшись, упала и огласила двор громким воплем. Мамаша, однако, и не подумала помочь девочке подняться, лишь громко цыкнула на нее и состроила такую злобную гримасу, что та, забыв о боли, резво вскочила и скрылась за соседней трансформаторной будкой.

— Наша мадам отправилась наносить визит, как же! — сказала Наседкина. Кому она нужна, старая перечница!

— Сплошное фу-ты ну-ты, — поддержала глухая бабушка Аркадьевна. Вырядилась: чик-брик, как молодая!

Обычно она ничего не слышала, хоть в самое ухо кричи, но если при ней кого-то ругали, то Аркадьевна каким-то образом все прекрасно понимала.

— Фу-ты ну-ты, чик-брик! — повторила Аркадьевна и смачно сплюнула. Все-то у нее не как у людей…

Наталья Андреевна догадывалась, что ее поведение не нравится соседкам. У нее никогда не возникало желания посидеть с ними на лавочке посплетничать, перемыть косточки соседям, обсудить последние приключения героев какого-нибудь очередного телесериала или новость, услышанную на кухне по радио. Она просто не понимала, зачем пересказывать друг другу то, что и так все знают. И все эти разговоры о духоте, зное, подзадержавшемся где-то хорошем дождике ее тоже как-то не прельщали.

Невыносимую, под сорок градусов, жару она переживала под дребезжащим, взвывающим от усилий вентилятором. Его она купила лет двадцать пять назад, и стоил он тогда огромные деньги: семнадцать рублей! Это при её-то зарплате в сто двадцать рубликов.

Горячей воды, естественно, не было. В Хабаровске ее отключают обычно в конце июня под очень благовидным предлогом: надо, мол, провести кое-какие профилактические работы по подготовке к зиме. И тут же всё вскроют асфальт, нагонят технику, нароют ям и траншей, но в одно прекрасное утро всё бросят и почему-то примутся ждать осени, чтобы всё приводить в порядок с криками, матюгами высокого начальства, в суете и неразберихе. При этом, правда, в центре горячая вода из кранов лилась. Как же! Даже самые незначительные чиновники этого города предпочитают жить внутри местного «Садового кольца». Его составляют три главных улицы: Муравьёва-Амурского, Ленина, Серышева и примыкающие к ним.

Наталья Андреевна приспособилась наливать в ванну холодную воду с утра — она нагревалась к вечеру до комнатной температуры, и если добавить кипятку из большой ведерной кастрюли, то вполне можно выкупаться. Освежившись, Наталья Андреевна непременно доставала из коробки шляпку, ту самую, с очаровательными розанами на полях — ее давным-давно подарил один замечательный человек. И вот его уже пять лет нет на этом свете, и жена его, закадычная подруга Светлана Николаевна, погрустив, тоже как-то очень быстро и тихо отправилась вслед за ним, так и не узнав жгучую, ужасную тайну: ее вероломная наперсница, эта скромница Натали, тоже любила Николая Михайловича. Наверное, он был очень честным человеком, потому что, зная о чувствах Натальи Андреевны, не воспользовался ее готовностью подарить ему всю себя просто так, без всяких условий и условностей.

Шляпка все еще не потеряла вида, хотя розанчики малость и поблекли, а ленточки пообтрепались, но это было почти незаметно. И ее любимое из чистого льна платье неразборчивого цвета в голубоватых мелких незабудках тоже, казалось, чуть постарело. Но зато тяжелые бусы из темного, таинственно мерцающего янтаря, замысловатые и какие-то немыслимые по нынешним временам, приводили в восторг всех, кто хоть что-то понимал в украшениях.

Это была не та дешевая бижутерия, которой переполнились даже солидные ювелирные магазины, это был настоящий прибалтийский янтарь, купленный в Дубултах, в лавочке около писательского Дома творчества. Наталья Андреевна целых два года откладывала по рублику, чтобы взять путевку в Прибалтику. Это было самое ее замечательное путешествие.

Ей даже показалось, что она попала в какую-то совсем другую страну: чистенькая, ухоженная, по-европейски глянцевая, пахнущая настоящим кофе, сиренью и соленой горчинкой, Латвия просто потрясла Наталью Андреевну. А в Дубулты она поехала специально, потому что в Риге узнала, что ее любимый поэт Давид Самойлов как раз отдыхает там. Хоть одним глазком ей захотелось взглянуть на него, а заодно и на то место, где он творит.

Ну, конечно, это было наивно! Поэт Самойлов не разгуливал ни перед Домом творчества, ни под огромными соснами в запущенном парке, ни на пляже, где, кстати, было малолюдно по причине мороси и довольно свежего ветра нигде его, в общем, не было. А когда морось постепенно перешла в нудный мелкий дождь, Наталья Андреевна зашла в небольшую лавчонку, где и увидела это чудо — янтарь.

Бусы на ее сухонькой, в аккуратных морщинках коже смотрелись изящно и даже благородно.

Наталья Андреевна дождалась вечера, нарядилась и отправилась на прогулку. В салон автобуса она обычно входила степенно, небрежно осматривалась, выбирая сидящего пассажира помоложе, и становилась около него так, что он никак не мог сделать вид, будто не замечает пожилую даму. Но если даже молодой человек вдруг вытаскивал из кармана газету и самозабвенно в нее погружался, то-Наталья Андреевна роняла, например, свой носовой платок. Нагибаясь за ним, она неловко задевала плечо упрямца и, мило улыбнувшись, деликатно извинялась: «Простите за неловкость! Не хотела доставить вам беспокойство…»

Молодому человеку ничего иного не оставалось, как заметить присутствие бабульки и, конечно, уступить ей место. Она, впрочем, удивленно приподнимала брови:

— Неужели я выгляжу такой древней?

— Нет, что вы, — смущался молодой человек. — Я скоро выхожу…

Наталья Андреевна садилась аккуратно, чтобы не измять платье; черную сумочку, похожую на хозяйственную, она ставила на колени и вынимала из нее брошюру из серии «Исцели себя сам». Сколько она уже перечитала подобных книжек — неизвестно, но одно можно сказать с уверенностью: много!

Наталье Андреевне они заменили даже некогда любимые ее детективы Агаты Кристи, и причина была одна: авторы этих книг — экстрасенсы и целители, знахари и психотерапевты — писали об удивительных свойствах обычных вещей, поражали простотой и доступностью полезных советов, предлагали панацею от всех болячек, и все это — на полном серьезе, без тени улыбки. Однако Наталья Андреевна верила, что с помощью каких-нибудь растений, медных монет, магнитов, камней и, в конце концов, собственной урины можно стать здоровой и счастливой. Но у нее никогда не хватало терпения изо дня в день выполнять положенные предписания, считать, допустим, капли очередного «эликсира» и готовить свежие соки из фруктов и овощей, что вдобавок ко всему влетало в крутую копеечку. Она рассчитывала, что когда-нибудь потом, когда добавят пенсию, обязательно позволит себе чуть больше, чем сейчас. Ну, например, купит грузинские гранаты по тридцать тысяч рублей за килограмм. А сейчас? Ах, все равно пропущены лучшие сроки сбора и сушки крапивы, медуницы, донника и прочих нужных травок — придется ждать следующего лета…

Листая книжку, Наталья Андреевна не забывала поглядывать по сторонам. Она была дамой любопытной: ее интересовало абсолютно все — от летающих тарелок до рецепта какого-нибудь экзотического салата с плодами авокадо, которые она, впрочем, видела только на картинке, когда ходила в библиотеку просматривать свежие газеты и журналы.

Денег на их подписку у нее уже давно не хватало: пенсию съедали счета за квартплату, электроэнергию, газ, воду и отопление. А того, что оставалось, хватало лишь на самое необходимое, и это еще слава Богу, что Наталья Андреевна привередой в еде не была: чай заваривала из травок, которые сама же и собирала, а любимое свое лакомство — соленые огурчики с чесноком и хреном — готовила осенью в небольшой деревянной кадушке, откуда их потом и выуживала всю зиму. А на картошку и хлеб деньги у нее находились, если, конечно, пенсию не задерживали. Иначе приходилось идти в сберкассу и, как она выражалась, «потрошить проценты»: у нее был небольшой счет, который Наталья Андреевна открыла на «черный день». Но таковым, впрочем, она считала тот день, когда уйдет из жизни.

Единственная ее близкая родственница — племянница Алена, дочь ее старшей сестры, по этому случаю не должна была влезать в долги, ведь похороны нынче требуют миллионных затрат. А у племянницы двое мальчишек-погодков, крутится, как белка в колесе, а мужа-пьяницу если что и привлекает, так только компания корешей, днюющих-ночующих возле круглосуточного винного магазина, чтоб он сгорел, проклятый!

Но не столько экзотические салаты из авокадо, или пикантные подробности жизни Коко Шанель, или новый роман Айтматова, или что-то столь же любопытное занимало Наталью Андреевну. Ей нравилось быть среди людей и наблюдать за ними.

В проходе, уцепившись за поручень, чуть ли не перед самым носом Натальи Андреевны болтался мужичонка в выгоревшей майке. Его ноги то и дело разъезжались в разные стороны, как плохо закрепленный циркуль; мужичонка, подтянувшись, кое-как соединял ступни вместе, будто становился по команде «смирно». Но через минуту-другую снова повторялась попытка сделать шпагат.

— Ишь, сердечный, устал! — шепнула соседка Натальи Андреевны — дородная барыня с ямочками на щеках. — Хоть бы кто догадался его посадить, неровен час — упадет и убьется.

Наталья Андреевна невольно улыбнулась. Потому что ей вдруг вспомнилась давнишняя песня «Что стоишь, качаясь, тонкая рябина?»

— Да что ж тут смешного? — насупилась барыня, и от переполнявших ее чувств даже рюшечки на вырезе ее платья ходуном заходили. — Может, у человека горе какое? Он по виду-то не бич, вполне нормальный…

— А я разве спорю? — сказала Наталья Андреевна.

— Может, и напился-то впервые, его с непривычки и укачало, предположила барыня.

— Да не дай Бог! — покачала головой Наталья Андреевна. — У «морской болезни» есть одно пренеприятнейшее качество…

— Фу! — барыня сложила губки, будто на блюдечко с горячим чаем собиралась дунуть. — Надо его усадить, а то и вовсе развезет…

Заприметив черноволосого парня, который сидел впереди, она голосом, полным скорби и задумчивости, произнесла как бы в пустоту:

— Такой молодой — и сидит! А человек вон с ног валится…

Парень оглянулся, смущенно улыбнулся и медленно встал, опираясь на металлическую тросточку. Ни слова не говоря, он, прихрамывая, приблизился к объекту внимания барыни и, тронув его за плечо, кивнул на освободившееся место.

— Ты чо? — удивился мужичок. — Мне сподручнее стоять, братан, а то сяду, закемарю и проеду свою остановку.

Говорил он вполне связно и, видимо, действительно не был так пьян, как казалось.

— С поминок еду, братан, — доверительно сообщил он парню. — Двенадцать лет назад в этот день в Афгане моего кореша «духи» убили. А у него мать осталась, теперь уже совсем старенькая — вот мы с ней и помянули Андрюху.

Барыня торжествующе шепнула Наталье Андреевне:

— Вот видите: горе у человека! Я ж говорила, что он не забулдыга какой-нибудь…

— А я разве спорила? — повторила свой довод Наталья Андреевна. Мужичок между тем заметил тросточку своего собеседника и кивнул на нее:

— Ногу, что ли, сломал?

— Чечня, — ответил парень. — Мне не хочется об этом вспоминать, извини.

Барыня тяжело вздохнула. Да и в автобусе, кажется, все притихли установилась тишина. И вдруг раздался громкий возглас:

— Сенсационные разоблачения депутата Госдумы Ноя! Читайте свежий выпуск газеты «Проспект»!

Это на остановке зашла бойкая девица с кипой газет в руках. Привычно и деловито она двинулась по салону автобуса:

— Сенсации, политика, мода, телепрограмма, частные объявления! Покупайте газету!

Наталья Андреевна терпеть не могла эту газету, которая слишком явно поддерживала коммунистов. И чего добивались: возвращения парткомов, талонов на самое необходимое, одинаковой для всех зарплаты в сто двадцать рублей, и чтоб при этом инженер, получивший высшее образование, считал гроши, а «гегемон» сидел в почетных президиумах, и ведь ни одной мозговой извилиной мог всю жизнь не шевельнуть — стой себе у станка и штампуй из года в год одну и ту же деталь, допустим, для подводной лодки. А сколько их, этих подлодок, нормальной стране нужно — не миллионы же! А вот за телевизором или мебелью надо было обязательно стоять в очередях, потому что советский человек должен был крепить обороноспособность страны, а не думать о вещах, улучшающих его жизнь. Наталья Андреевна с тоской вспомнила, как на обязательных в те времена классных часах читала школьникам очередные материалы какого-нибудь очередного пленума или съезда КПСС и учила ребят не болеть этой проклятой капиталистической болезнью — вещизмом, а еще

— не быть потребителями, презирать все заграничное и бояться чуждой идеологии индивидуализма: коллектив всегда прав, решающее слово за большинством, вместе мы — сила! А то, что и сам Владимир Ильич был когда-то одиночкой, сумевшим, однако, увлечь своими идеями других, она как-то предпочитала не говорить.

— А говорили мы с тобой об этом на кухне, милая, — услышала Наталья Андреевна голос, который уже и забывать стала. Она и не заметила, как барыня вышла, а ее место заняла Софочка Берг.

— А, здравствуй! — сказала Наталья Андреевна. — Давненько мы с тобой не говорили. Я даже вспоминала сегодня с утра наши с тобой посиделки на улице Халтурина. Помнишь, Петербург тогда назывался еще Ленинградом, а на ограде Летнего сада висел плакат «Планы пятилетки — досрочно!»'?

— И у нас был замечательный китайский чай с жасмином, — Сонечка даже глаза закатила от умиления. — Мы так удачно оказались вблизи того киоска около «Гостиного двора»: этот чай только завезли, еще и очереди, считай, не было — всего человек двадцать стояло. А потом мы набрали «эклеров», «безе» и «наполеонов» — стоили-то пирожные тогда двадцать две копейки штука, помнишь? И пошли, конечно, пешком по Невскому до уютного моего гнездышка…

— Это такое счастье, что мы с тобой познакомились тогда, когда я, мокрая как курица, плюхнулась рядом с тобой в электричке, — сказала Наталья Андреевна.

— И голос вагоновожатой, или как там правильно назвать водительницу электрички, принялся отсчитывать: «Дубулты», «Дзинтари», «Кемери», — вспомнила Софочка. — Это звучало так необыкновенно…

Они, конечно, вспомнили и другие радостные минуты, и как-то так оказалось, что их, этих минут, было, в общем-то, не так уж и мало. Неожиданно став подругами, они виделись потом нечасто: сначала Наталья Андреевна еще ездила в Петербург, благо отпуск у педагогов большой, да и зарплату ей в школе положили большую — за часы, за классное руководство, за факультатив по русской литературе. Но как вышла на пенсию, так эти поездки и прекратились. А у Софочки если деньги и появлялись, то тут же куда-то и пропадали: абсолютно непрактичная, она не умела их ни копить, ни с толком вкладывать во что-то стоящее. Она любила, впрочем, покупать картины молодых художников, и среди ее приобретений оказалось две акварели Анатолия Зверева. Это теперь он знаменитый художник и о нем пишут воспоминания, устраивают выставки работ, а тогда многие относились к нему как к пьянчужке, бездомному шизофренику, чудаку, одержимому какой-то внутренней тревогой и обреченностью.

Поехав в Москву, чтобы специально побродить по Третьякойке, Софочка, конечно, не могла не впутаться в очередную романтическую историю. Подруга познакомила ее с высоким бородатым мужчиной, который оказался художником. После второй или третьей рюмки он сказал Софочке, что страстно желает ее, а на ухаживания у него нет времени, и потому он вот так прямо просит ее дать ему, и это вполне естественно, так как он видит, что и она вроде бы им тоже заинтересовалась. Софочка сначала хотела дать ему по физиономии, но потом раздумала и в результате оказалась на продавленном, покрытом комковатым ватным одеялом диване. Это была, конечно, мастерская художника, в которой нестерпимо пахло скипидаром, кошачьей мочой и протухшей селедкой.

И вот когда дело у них дошло до самого ответственного и, можно сказать, волнующего момента, в дверь затарабанили, да так яростно, что Софочка подумала: пришел ей конец, и смертный час, и верная погибель, потому что так рвать дверь могут только обманутые и разъяренные жены. Но ее одноразовый любовник удивительно равнодушно сказал:

— Вот суки! Жажда их, видно, мучит: на бутылку пришли денег занимать. У тебя есть рублей пять?

Это и в самом деле оказались два приятеля художника, которым для полноты счастья хотелось раздавить еще по бутылочке. Один из них и вытащил из своего «дипломата» две удивительно красивые акварели:

— Девушка, это работы Толи Зверева. Он мне их подарил, а я хочу расплатиться ими с вами. Долги я принципиально не возвращаю, но с дамами обычно расплачиваюсь картинками. Берите их, берите! Это сейчас все думают, что Талька Зверев — сумасшедший пьяница, алкоголик и все такое прочее. Попомните меня, когда у вас эти акварели будут выторговывать за бешеные деньги…

Он был пьян, и Софочка подумала, что ей не стоит оставаться одной с тремя подвыпившими мужиками и надо как-то избавиться от вновь прибывших, а потому без всякого сожаления рассталась с пятнадцатью рублями. А те две акварели действительно стоят сейчас-столько, что продай она их — обеспечит себе хлеб с толстым-толстым слоем масла до конца своих дней. Вот только Софочка не любит масла.

— Иногда я думаю, что мы с тобой ждали-ждали, когда начнем жить по-настоящему, и вот это настоящее вроде бы наконец наступило, а мы уже ни на что не годны, — сказала Наталья Андреевна и вздохнула.

— И как раньше было тяжело жить, так и теперь — не' легче, погрустнела Софочка и вдруг вся как-то встрепенулась: — Ой, давно хотела сказать тебе одну мысль…

— Никак я тебя не научу правильно говорить, — буркнула Наталья Андреевна. — Что это значит: сказать мысль?

— Ну извини: волнуюсь! — Софочка даже порозовела от смущения. — Нам с тобой всегда будет трудно жить, потому что мы не умеем казаться несчастными и униженными. И потому нам никто никогда ничего не подаст, и даже само государство посчитает, что если не плачемся, то у нас все в порядке.

— Ой, что-то ты так мудрено заговорила, — заметила Наталья Андреевна. А я проще скажу: живу как могу, и на столько, сколько у меня есть. Я бы просто провалилась сквозь землю, если бы хоть копейку кому-нибудь осталась должна.

— А я, наверное, жадная, — смутилась Софочка. — Вот все бы, что есть в книжном магазине, взяла и купила. Господи! Какие книги, какие альбомы! Нам с тобой это даже и не снилось. Представляешь, приходишь в магазин, а там преспокойно лежит на прилавке томик стихов Цветаевой или Мандельштама. Но посмотришь на цену — и за сердце схватишься: двадцать тысяч рублей!

— Столько стоит какой-нибудь детектив, — сказала Наталья Андреевна. — И не жалко им деньги на всякую чепуху тратить! Это можно и в библиотеке взять: прочитал и вернул, а вот стихи — это для души, их хочется перечитывать.

— Ты, наверное, до изнеможения замучивала своих учеников подобными сентенциями, — улыбнулась Софочка. — Иногда мне кажется, ты так и прожила свою жизнь как бы в двух измерениях: одна на виду у всех, а другая — только твоя собственная, тайная вторая реальность…

— Наверно, ты, как всегда, права, — ответила Наталья Андреевна.

Потому я и не ворчу на тяготы жизни, что у меня есть то, чем я понастоящему дорожу, — это ты, Петербург, тот моросящий дождь в Дубултах, затрепанный томик Ахматовой, дамы и господа с портретов Рокотова, пейзажи Левитана, музыка Чайковского…

Софочка восторженно глядела на нее, кивала, находя подтверждение и своим ощущениям от удовольствий этой жизни, и тронула Наталью Андреевну за рукав, чтобы остановить поток ее речи, но тут же как-то съежилась, потускнела и куда-то пропала.

— Извините, вы что-то спросили? — услышала Наталья Андреевна вопрос. Мужчина неопределенного возраста и с незапоминающимся лицом участливо смотрел на нее. Он сидел на том месте, где только что щебетала Софочка, благоухающая духами «Пиковая дама». Их слабый аромат еще витал в воздухе.

— Нет-нет, поспешно сказала Наталья Андреевна. — Это я вслух повторила фразу вот из этой книжки, — и она кивнула на брошюрку, которую держала в своих руках. — Забавная, знаете ли, книжечка…

— А, знаю! — кивнул мужчина. — Валентина Травинка, «Голубая целительная глина» — бестселлер сезона! Ее неплохо покупают. Между прочим, другие книги Травинки вы можете приобрести в моей лавке. — И он назвал адрес, уверяя, что цены радуют покупателей, среди которых есть и известные в городе писатели.

— Хорошо, спасибо, — автоматически кивнула Наталья Андреевна и* не желая поддерживать беседу, уткнулась в книжку. Но прилипчивый сосед, деликатно кашлянув, снова отвлек ее:

— Посмотрите, какой странный мальчик! Наталья Андреевна тоже удивилась, когда увидела этого худенького мальчика лет десяти с чудовищной большой головой, укутанной в цветастый цыганский платок. Его держала за руку высокая стройная дама. Презрительно кривя тонко подкрашенные губы, она что-то выговаривала пацану и при этом методично и зло постукивала его по спине. Из-под платка слышались глухие, гулкие рыдания.

— Бедный мальчик! — вздохнул сосед Натальи Андреевны. — Болезнь Дауна это навсегда.

Она внимательно вгляделась в складки платка вокруг лица мальчика и решила, что тут что-то не то: в узкой щели, оставленной для глаз, поблескивало нечто стеклянное!

Дама, хлопнув мальчишку в очередной раз, посмотрела в окно и тревожно спросила у кондукторши:

— Мы травмпункт не проехали?

— Следующая, — лениво отозвалась кондукторша.

— Ну вот, засранец, кажется, приехали! — сказала дама и снова сунула тумак мальчишке. — Ну не придурок ли? Зачем ты надел вазу на голову?!

— Бу-бу-у-у-бу-ы-ы, — ответствовал пацан.

— Знаешь, сколько сейчас хрусталь стоит? Ни черта ты не знаешь! А что, если врач все-таки не сумеет вытащить твою сраную голову из вазы и ее придется разбить? У, зараза!

Дама растерянно и беспомощно огляделась вокруг и, заметив интерес пассажиров к себе, подбоченилась и агрессивно спросила:

— Ну что смотрите? Ребенок играл в космонавта, придумал надеть на голову вместо шлема вот эту вазу. Он там задохнуться может, а вы — хиханьки да хаханьки!

— Да разбей ты эту вазу! — предложил простоватого вида старичок в пиджаке с орденскими планками. — Чего ее жалеть?

— Ваза — моя, ребенок — мой, — 'сказала дама. — Что хочу, то и делаю с ними! Пусть врач снимает ее как хочет. Этот ребенок, того и гляди, в тевтонских рыцарей играть захочет, «Цептер» на башку надвинет!

— «Уссурийская» остановка, — вяло сказала кондукторша, продолжая считать деньги в сумке. — Вам здесь выходить!

Дама потянула мальчишку за собой. Вслед за ней вышли и другие пассажиры. Наталье Андреевне это показалось странным, и она тоже хотела встать, поддавшись массовому исходу, но сама же себя и одернула: все-таки не в ее привычках поддаваться стадному чувству.

Она видела, как водитель поглядел в салон и отчего-то нахмурился. Его худое смуглое лицо впечатлило Наталью Андреевну желтыми, поблескивающими в темноте кабины глазами. Он скривил тонкие губы в улыбке:

— Бабуля, а ты что ж подзадержалась, а? Наталья Андреевна хотела с достоинством ответить, что ей вообще-то еще ехать и ехать, но почувствовала, как горло вдруг сжало нечто холодное и скользкое, отчего она чуть не задохнулась.

— Она уплатила, — сказала кондукторша. — Пусть едет! Наталья Андреевна, как и все пенсионеры, вообще-то имела льготу на бесплатный проезд. И ничего, конечно, не платила. Кондукторша просто так это сказала, чтобы, видимо, защитить ее от водителя.

Автобус понесся по улице как бешеный: мелькали дома, деревья, киоски, столбы, и вдруг о лобовое стекло что-то стукнулось — это какая-то большая птица, похожая на ворону, на него налетела и, разбившись, сползла по стеклу вниз, роняя черные перья в капельках крови. Наталья Андреевна так отчетливо все рассмотрела, что ей даже стало дурно, и снова шею охватила мокрая и холодная веревка. Она стала задыхаться.

Водитель остановил автобус, вышел поглядеть на птицу, поматерился, жалея треснувшее стекло, и снова заскочил в кабину. Кондукторша, сосчитавшая наконец деньги, невозмутимо сидела на своем месте. Происходившее вокруг, казалось, вовсе ее не занимало.

Наталья Андреевна пыталась нащупать эту проклятую веревку, которая вот-вот задавила бы ее, но, к своему удивлению и ужасу, ничего не обнаруживала: на шее были только янтарные бусы, которые висели довольно свободно и, конечно, никак не напоминали веревку. Водитель, заметив мучения пассажирки, повернул к ней свое чернявое лицо и, поблескивая волчьими глазами, крикнул:

— Ну что, бабуля, еще не пожалела, что поехала с нами? Наталья Андреевна, задыхаясь, прохрипела, обращаясь к молчаливой кондукторше:

— Посмотрите, что такое у меня на шее.

— Известно что, — ответила кондукторша и протянула руку к Наталье Андреевне. Она сидела довольно далеко от пожилой дамы, но ее рука, странно вытягиваясь, все-таки коснулась шеи пассажирки и что-то от нее оторвала. Наталья Андреевна, испытав внезапное облегчение, во все глаза смотрела на руку кондукторши, пытаясь увидеть, что же такое ее мучило. Очевидно, это было нечто вроде змеи или огромного червяка, что, извиваясь, обмотало и запястье кондукторшиной руки: она брезгливо потрясла ладонью, вытащила из сумки носовой платок и, ухватив им нечто видимое только ей, сняла скрипучую невидимку с углубления в локтевом сгибе.

— Скрипит, как рассохшаяся дверь, — брезгливо заметила кондукторша. — Иди вон, гадюка!

Автобус резко затормозил. Это была какая-то совсем неизвестная Наталье Андреевне остановка: покосившийся фонарный столб, дощатый навес на полусгнивших, покрытых серым лишайником подпорках, чугунная урна, переполненная арбузными корками, обрывками газет и картонными стаканчиками из-под мороженого. Наталья Андреевна помнила, что пломбир на разнес продавали где-то в конце семидесятых годов и его полагалось есть узкими палочками. Рачительные хозяйки специально собирали стаканчики из-под мороженого, чтобы весной выращивать в них рассаду помидоров.

Двери распахнулись, и в автобус вошел высокий мужчина в черном плаще. Широкополая шляпа затемняла его лицо, которое он к тому же прятал в поднятом воротнике. Пассажир тотчас уселся спиной к Наталье Андреевне и уткнулся в газету, которую вытащил из правого кармана.

— Возьми с него плату за проезд, — сказал водитель кондукторше. — Это не пенсионер.

Голос у водителя был какой-то злой, визгливый, и Наталье Андреевне показалось, что этот человек ненавидит всех, кого ему приходится возить. Кондукторша, к ее удивлению, и не подумала вставать со своего места: она сонно клевала носом и даже чуть слышно посапывала.

Водитель, чертыхнувшись, нажал на клаксон. Кондукторша резко дернула головой и раскрыла глаза:

— А! Что такое?

— Я бесплатно работать не хочу, — гаркнул водитель. — Возьми деньги за проезд. Он должен заплатить!

Пассажир, не поворачиваясь к кондукторше, поднял над головой какую-то серую книжечку и помахал ею.

— У него свидетельство, — сказала кондукторша. — Он больше, чем просто пенсионер.

Наталью Андреевну поразила эта фраза, и какое-то смутное беспокойство снова охватило ее. Она уже подумала, что ей просто снится какой-то дурной сон, но кондукторша, словно прочитав ее мысли, неожиданно ласково улыбнулась:

— Не удивляйтесь, бабушка! В нашем автобусе еще и не то бывает.

— А что, собственно, происходит? — решилась наконец спросить Наталья Андреевна. — И где это мы едем?

— Ничего не происходит, — ответила кондукторша. — В. том-то и дело, что ничего не происходит и нигде мы не едем…

Автобус между тем набирал скорость, и снова мелькали вокруг дома, деревья, лужи на асфальте. Пассажир сидел молча и читал свою газету, а может, и не читал: он ни разу не перевернул страницу и не поменял положение головы. Что-то в нем показалось Наталье Андреевне смутно знакомым, но она так и не сумела определить, что именно.

— Лучше бы вам, бабушка, сейчас выйти, — сказала кондукторша.

Вам на свежий воздух надо. Нервы у вас расшалились, а может, сердце прихватило…

— Да с чего это вы взяли? — рассердилась Наталья Андреевна. — У меня с головой все в порядке.

— Тем более, — спокойно сказала кондукторша. — Если с головой все в порядке, то вы и сами должны понять: пора выходить, пока мы не приехали на конечную остановку. Оттуда мы никого назад не возим.

— Да, не возят, — вдруг сказал пассажир и отогнул концы воротника, скрывавшие его лицо.

Наталья Андреевна почувствовала, как кровь бросилась ей в голову, даже жарко стало. Это был Николай Михайлович!

— Но как же… ведь ты… ничего не понимаю, — бессвязно пробормотала Наталья Андреевна.

— Очень хотел на тебя поглядеть, — спокойно сказал Николай Михайлович. Что это ты так перепугалась? С Софочкой премило болтала, а ведь и она уже…

— Молчи, молчи! — крикнула Наталья Андреевна. — Не хочу тебя слушать!

— Пожалуйста, — ответил Николай Михайлович. — К молчанию мне не привыкать. Я всю жизнь молчал, а уж теперь-то и подавно.

Наталья Андреевна снова стала задыхаться: ей было душно в спертом, каком-то затхлом воздухе этого автобуса.

— Давайте я вас выведу все-таки на свежий воздух, — услышала она голос над собой. — Может, «скорую» вызвать? Вам очень плохо?

Наталья Андреевна увидела над собой лицо незнакомого молодого человека. Склонившись к ней, он бережно обхватил ее и попытался приподнять.

— Не надо, я сама, — сказала Наталья Андреевна и посмотрела на то место, где должен был сидеть Николай Михайлович.

— Дайте ей валидол, — сказала кондукторша и протянула стеклянную трубочку с лекарством. — Она переутомилась. Уже давно едет.

Николай Михайлович по-прежнему сидел на своем месте, но в автобусе откуда-то взялось так много народа, что Наталья Андреевна уже не видел-а его лица — только эту широкополую шляпу, больше ничего. Пассажиры помогли ей сойти, а молодой человек, выбежав следом, даже довел ее до скамейки и посадил, сунув в руку трубочку с валидолом. Едва он заскочил в автобус снова, как тот рванул с места и весело, азартно помчался дальше. На прощание чернявый водитель даже высунулся из кабины и приветливо помахал Наталье Андреевне рукой. Это было против всех правил, ведь водитель обычно сидит слева и никак не может помахать пассажиру, вышедшему на остановке. Но обычные правила, видимо, в этом странном автобусе не действовали.

С Амура потянуло свежим ветерком — это был пока даже не сам ветер, а легкое дуновение, чуть-чуть шевельнувшее листья серого, пыльного тополя. Но и эта малость приятно подействовала на Наталью Андреевну: от сердца отлегло, дышать стало легче.

Наталья Андреевна, опираясь о спинку скамьи, поднялась и медленно пошла вдоль знакомой улицы. Там, в самом ее конце, кособочился двухэтажный деревянный дом с резными ставенками. Его крышу венчало сооружение, напоминавшее башенку с остроконечным шпилем, на котором некогда вертелся флюгер — золотой петушок. Сашенька Иртеньев очень гордился им, и даже свое выпускное сочинение начал с описания дома, в котором прожил свои семнадцать лет день в день. Он выбрал свободную тему: «Нам поэзия строить и жить помогает». Наталья Андреевна даже пожалела, что существует только одна высшая оценка — «отлично», потому что сочинение Сашеньки было просто великолепным: свободная, ясная мысль, прозрачный великолепный в своей метафорис-.тичности стиль, неожиданные парадоксы — все указывало на талант, готовый расцвести. Но в институт Иртеньев не смог поступить: наработавшись на огороде, он, потный, попил воды из колодца холодная, обжигающая горло, она вызвала воспаление легких. Сашу уложили в больницу как раз накануне вступительных экзаменов. А весной он ушел в армию — выполнять, как тогда говорили, свой священный долг перед Родиной. Только почему-то он выполнял его в чужой стране — Афганистане. Саша успел прислать оттуда несколько писем со своими стихами, а потом надолго замолчал. Наталья Андреевна испугалась: все-таки война, где все по-настоящему — и пуля, и смерть, и раны. Она сходила к матери Саши, и Анна Тимофеевна, не сдержавшись, разрыдалась: «Он в госпитале в Кабуле. Сам ничего не пишет. Хорошо, что мне ответил один его друг. Боюсь, как бы беды не вышло».

Вещее сердце Анны Тимофеевны почувствовало беду на расстоянии: безногий Саша, которого мучили сильнейшие боли, сумел на загипсованных руках доползти до подоконника и выброситься с пятого этажа. Никто толком не знал, о чем он думал последние дни, какие мысли его терзали и почему он так поступил. Саша ни с кем не разговаривал и целыми днями лежал, повернувшись лицом к стене. Но до него, в общем-то, никому и дела не было. А Сашин поступок посчитали малодушием, о чем, правда, майор, сопровождавший цинковый гроб, прямо не сказал, но намекнул: «Бывает и хуже, а люди живут. Страна помогает им чем может».

Страна, однако, довольно быстро забыла о безногом солдате, окончившем свою жизнь в далекой, чужой и непонятной державе, охваченной мятежом, внутренними противоречиями и неразберихой: кто прав, кто виноват — это и сами жители, наверное, разобрать не могли, но зато единодушно объединялись против пришельцев, которые зачем-то сунулись в их дела. Думать-то Наталья Андреевна думала именно так, но даже в письмах к вольтерьянке Софочке об этом не писала: не была уверена, что их переписку не читает кто-нибудь еще. Вообще, — ей иногда казалось, что даже в собственной квартире, оставаясь одна, она на самом деле была под чьим-то наблюдением, как микроб в пробирке. И тем не менее она, ударник коммунистического труда, учитель-новатор, наставник, заместитель директора школы по учебной работе, сделала то, что переполошило райвоенкома с его аппаратом, участкового милиционера и Бог знает кого еще.

Однажды на зеленой стене двухэтажного дома в конце тенистой старой улочки появилась фанерная табличка, напоминавшая мемориальную доску: «Здесь жил Александр Иртеньев. Он мог бы стать поэтом, но погиб в Афганистане».

Анна Тимофеевна потом рассказывала, что ее вызывали даже в КГБ, где по душам беседовали, мягко намекали, что знают, кто повесил эту табличку, но, конечно, понимают безутешное горе родных и потому-никаких выводов пока делать не станут. Но Наталью Андреевну никто никуда не вызывал: она явно числилась в благонадежных гражданах.

Когда очередную табличку снимали со стены дома, она появлялась снова иногда через три месяца, иногда через год, но никогда — сразу. Это, видимо, усыпляло бдительность тех, кто все-таки, наверное, хотел поймать нарушителя спокойствия. Это возмутительно: обвинять страну в том, что она посылает своих будущих поэтов на верную смерть!

В конце концов, одинокую Анну Тимофеевну переселили в новую десятиэтажку под предлогом заботы о матери, потерявшей единственного сына-кормильца. Но табличка упорно возникала на зеленой стене снова и снова. Наверное, мало кто обращал внимание на пожилую интеллиген-.тную даму, которая вела себя, впрочем, чудаковато: она останавливалась у дома, что-то шептала себе под нос, тихонько смеялась, грустила, снова улыбалась чему-то одной ей понятному.

— Бабушка, а наш дом скоро снесут, — услышала Наталья Андреевна звонкий голосок за своей спиной. Она обернулась: из кустов смородины на нее глядела чумазая мордашка Павлика. Малыш жил в этом доме, и они познакомились еще весной, причем очень просто: сначала в Наталью Андреевну влетел грязный резиновый мячик, а следом за ним — целая торпеда, взвившаяся откуда-то из-за стеблей топинамбура и чахлых георгинов. Торпеда отчаянно взвыла и расплакалась, оказавшись пацанчиком лет шести.

— Я нечаянно! — голосил он. — Только не говорите, пожалуйста, ничего маме. Она меня гулять не пустит целую неделю!

Платье Натальи Андреевны было живописно испорчено черным пятном от мяча, но отчаяние мальчика было столь велико, что она, вместо того, чтобы его наругать, вдруг принялась утешать:

— Ничего страшного! Не плачь! Только в следующий раз будь внимательней…

— Ага, как я буду внимательней, если заигрываюсь? — всхлипнул пацанчик. — Меня знаете, как во дворе зовут? Пашка — бешеная пуля!

Привыкнув к визитам Натальи Андреевны, он доверчиво рассказал ей, что в их дворе нет детей его возраста, а те, что постарше — от двенадцати лет и больше, — в свои игры его не принимают. Но у него есть друг Саша, и о нем никто-никто не знает, потому что он для всех — невидимка.

— У него светлые волосы, серые глаза, и вот тут, у правого уха, широкая царапина? — спросила Наталья Андреевна. — Он лазал на тополь, чтобы снять оттуда кота Мурзу, не удержался на ветке и свалился вниз. Вот откуда у него эта царапина, да?

— Да, — Пашка смешно округлил глаза и перешел на шепот: — Но об этом никто не знает, только я и Саша знаем!

— Ну и еще немножко я знаю, — улыбнулась Наталья Андреевна. — Однажды он написал в школьном сочинении об одном своем счастливом дне: он купался, загорал, бросал камушки в Амур, вместе с друзьями нашел вход в какое-то подземелье и прошел по нему, пока не уткнулся в стену бетона. Под Хабаровском, говорят, на самом деле есть какие-то подземные ходы. Может, мальчишки и вправду открыли один из них? Но счастлив он был совсем от другого: целый день он делал то, что ему нравилось. Мама дала ему деньги на мороженое, но он решил копить на акварельные краски и потому обошелся без лакомства. И вот когда возвращался с реки домой, увидел мальчика, который…

— … который боялся идти домой, потому что потерял где-то «хлебные» деньги, — продолжил Пашка. — Взрослые не обращали на мое нытье никакого внимания, а Саша не пожалел отдать свои деньги мне. Чтобы я купил хлеб. А то мне попало бы от мамы.

— Но у невидимок денег не бывает, — заметила Наталья Андреевна. — Значит, он существует на самом деле?

— Конечно! Только его все равно никто не видит, — сказал Пашка. — Его видит только тот, с кем он любит сам играть!

— Может быть, — отозвалась Наталья Андреевна. — Это хорошо, что он вернулся в свой самый счастливый возраст. Наверное, ТАМ это возможно. Но что с ним станет, когда ты вырастешь и однажды не захочешь играть в детские игры?

— А мы с ним растем вместе! — серьезно сказал Пашка'. * И вот этот Пашка сообщил Наталье Андреевне о том, что зеленый двухэтажный дом скоро снесут. Она и сама что-то такое слышала, когда городской архитектор рассказывал по радио о реконструкции старой городской застройки. Среди прочих назывались и дома по этой улице.

Она посмотрела на табличку, которая была уже не фанерной, а бронзовой. Это постарались воины-афганцы, которые прослышали о странной истории и, разобравшись в ней, решили, что память солдата Александра Иртеньева должна быть увековечена.

— Но мы с тобой все равно будем приходить сюда, правда? — спросила Наталья Андреевна. — Саше без нас будет грустно.

— Конечно, — говорит Паша и улыбается дрогнувшими губами. Сегодня он играет один, без Саши. Как ему велел врач, к которому его водят мама. Он молодой, веселый и задает Пашке всякие вопросы, которые почему-то называет тестом. Особенно интересно ему знать, что снится шестилетним мальчикам и как они играют в игры с «невидимками». Правда, Пашка рассказывает ему не все, но держит данное доктору слово: играть с Сашей через день, а потом — через два дня. И, наверное, однажды наступит такое время, когда он должен будет вообще перестать с ним играть. Но к тому времейн, может, Пашка-замарашка станет совсем серьезным человеком и у них с Сашей найдутся дела поинтереснее беготни по двору?

Наталья Андреевна пожалела, что ей не удалось поговорить с Александром. Ну да ладно, будут ведь и другие разы! Будут? Конечно! Потому что жизнь это большое путешествие.

— Большое путешествие, — повторила Наталья Андреевна. — Это не Окуджава написал, это написала Нарбикова. Интересно, почему ее никто, почти никто не понимает? Ведь это так просто: жизнь — это, конечно, путешествие, а рождение, конечно, приключение, которое бывает в жизни один раз, а смерть это, похоже, состояние: то, что человек умер, или помер, или ушел в мир иной; стихи — это тоже игра. Может, есть только те, которые пишут стихи, а все остальные — их воображение? А есть такие люди, которые ничего не видят, кроме привычного пейзажа, дороги на работу и с работы, бутылки водки или афиш на стенах. Но когда видишь дальше и лучше их, то они начинают крутить пальцем у виска и выразительно подмигивать друг другу…

Что-то подобное Наталья Андреевна, кажется, вычитала в книге Валерии Нарбиковой. Или не Нарбиковой? А, не важно! Глупо тогда получилось с этой книжкой. Она понесла ее в библиотеку, а тут, конечно, Наседкина с лавочки окликнула:

— Что-то интересное, сударыня, читаете?

— Очень интересное! — сорвалась у Натальи Андреевны опрометчивая фраза.

— А можно посмотреть? Давно хочу тоже в библиотеку записаться. Чтоб к культуре приобщаться…

Полистав книжку, Наседкина вернула ее с таким разочарованным видом, будто свято верила Наталье Андреевне и вдруг убедилась в ее лжи:

— Да это же и читать нельзя! Заумь какая-то, ей-богу! Кажется, это все-таки была книжка Нарбиковой. Или Саши Соколова, «Школа дураков»?

Зачем она вспоминала имя автора той книги, Наталья Андреевна и сама не знала. Возможно, все объяснялось просто: ей очень не хотелось снова пройти мимо лавочки, на которой расположилась эта Наседкина. Потому и разговор с ней вспомнился.

— Ну и как сходили в гости? — громко, на весь двор, спросила Наседкина. Конечно, она все еще торчала на своем наблюдательном посту. И Наталья Андреевна, конечно, ответила ей той фразой, которая ни к чему не обязывала:

— Нормально!

— Что-то вы, сударыня, невеселой из гостей возвращаетесь.

— Устала, — коротко бросила Наталья Андреевна, достигшая, благодаренье Всевышнему, входной двери.

— Нелюдимая какая-то, — недовольно сказала Наседкина вслед, поеживаясь то ли от наступившей прохлады, то ли от громкого стука двери.

Поднявшись на свой пятый этаж, Наталья Андреевна снова почувствовала приступ удушья. Будто поднялась на горную вершину, где холодно и разреженный воздух. Она нащупала в кармане подаренный валидол и сунула одну таблетку под язык.

А ночью, когда внезапный порыв ветра вдруг распахнул окно, она почувствовала легкий приступ радости. Это было так внезапно и совершенно беспричинно, что Наталья Андреевна подошла к окну и вдруг запела:

Кто-то песню вдали,

не допев, оборвал,

Чьи-то гаснут

на склонах костры.

Мы с тобою вдвоем

перешли перевал,

И теперь нам

спускаться с горы…

Кто-то, не выдержав громкого пенья среди ночи, застучал по батарее. Но Наталья Андреевна не слышала. Она была далеко, где-то там, где — счастье, любовь, свобода, вольный ветер, красота, желтые розы, совсем — совсем другая жизнь…

ПРИВЫЧКА

Из цикла «Рассказы просто так»

Жил Человек, и было ему хорошо: молод, здоров, красив — что ещё нужно? И всё-таки чего-то не хватало, самой малости, а чего именно — поди разберись. И тут пришла к Человеку маленькая хитрого вида старушка.

— Возьми меня к себе, — говорит. — Я тебе мешать не стану — одна польза от меня, вот увидишь! Тебе только меня и не хватает, между прочим…

— Ты, бабуля, в этом уверена? — усмехнулся Человек в усы.

— Ага, — кивнула старушка. — У тебя всё есть, кроме меня, Привычки…

И убедила Человека взять её к себе.

С тех пор совсем отлично Человек зажил. Старушка Привычка будила его в определённое время, кормила любимым супом, водила гулять по одной и той же аллее в парке.

И вроде бы, хорошо стало Человеку. Но однажды не спалось ему всю ночь, и потому, пока старушка Привычка на антресолях дремала, вышел он на улицу и удивился. Чему бы это, вы думаете? Самой малой малости: горизонт нежно розовел, и в траве Человек увидел белую Ромашку. На её лепестках светились росинки, и в каждой из них отражалось, синее небо.

— Какая замечательная ромашка! — сказал Человек. — Столько раз проходил мимо и не видел её!

Сорвал Человек цветок и пошёл дальше. Смотрит: сидит на скамейке под кустом сирени Девушка, и забилось сердце Человека, потому что очень она ему понравилась.

— Здравствуйте! — сказала ему Девушка. — А я вас знаю. Вы здесь проходите в одно и то же время со старушкой Привычкой, но ни разу не остановились, чтобы со мной подговорить…

Человек улыбнулся и молча оторвал лепесток ромашка — «Любит», потом другой — «Не любит», и нахмурился, но оторвал третий лепесток — «Любит!» — и снова засмеялся.

А старушка Привычка чуткая: услышала его смех, со своей лежанки соскочила, подхватила ноги в руки — и прямиком к Человеку.

— Не делай этого, — шепчет. — Зачем тебе гадать на ромашке? Не солидно! И что за дурной тон — знакомиться с первой встречной?

Хотел Человек оторвать старушку Привычку, но та крепко уцепилась — не отпускает.

* * *

Куда деваться — слушает Человек старушку Привычку, а та знай себе трещит без умолку — учит уму-разуму. И — вот ведь, хитрая какая! — незаметно на спину Человека забралась. Села, наконец, на шею, сидит — и ножки свесила. Бросил Человек ромашку на землю, повернулся и пошёл домой.

Теперь Человек живёт хорошо. Вовремя встаёт, вовремя ложится, ест по расписанию. Спокойно его сердце и на душе полный порядок. А старушка Привычка ласково улыбается и приговаривает: «Со мной-то лучше, правда?» И, знаете ли, ему неплохо. И ни о чём он не жалеет.

ЯБЛОНЯ И СОЙКА

Ветви дикой яблони, наконец, оперились, и дерево стало похоже на молодую птицу, стоящую в раздумье у края дороги.

Яблоня, взметнув ветви вверх, всматривалась в небо.

Когда мимо проносилась Сойка-Яркий Веер, яблоня в восхищении замирала: птица сияла всеми цветами радуги.

— Представляешь, Яблоня, — сообщала Сойка. — Весна наследила в лесу разными подснежниками в лютиками. Ужас! Они пахнут сырой землёй, ветром и талой водой. И не хотят смываться… Даже первый дождик не смог отмыть эти следы!

Яблоня молчала. Подснежники и лютики ей нравились, и сплетничать ей вовсе не хотелось. Обиженная Сойка внимательно смотрела на неё и замечала:

— А ты всё расцвести не можешь? Бутоны-тo вон какие тугие! Пора уже, голубушка!

Яблоня ждала другую птицу. Такую, с которой можно было бы говорить обо всём на свете.

И однажды ночью Яблоня увидела, как в небе стремительно пронеслось несколько странных птиц. Они были похожи на огненные искры.

Яблоня внимательно смотрела на падающие звёзды. Ей хотелось, чтобы они долетели до нее в рассказали о том, что видели там, вверху.

Однажды она заговорила с Сойкой о летающих звездах — чудесных птицах неба.

— Чепуха! — сказала Сойка. — Разве можно знать, что у тебя над головой?

Бутоны Яблони уже слезились. Они тянулись к солнцу и стремились разорвать свои оболочки, чтобы ощутить тепло, свет м увидеть землю.

Яблоня часто думала про падающие звезды и очень жалела, что у неё нет крыльев, чтобы подняться вверх и порхать среди них. Да и не смогла бы она это сделать: её корни крепко сидели в земле.

И однажды ночью одна Звезда упала в ветви Яблони. Она была прекрасной и яркой.

— Не слушай Сойку, — шепнула Звезда Яблоне. — Смотри в небо, выше своей головы. Жизнь не кончается там, где кончается твоя листва…

И больше ничего не смогла сказать. Ведь летающие звёзды, попав на землю, быстро гаснут.

Утром Сойка, пролетая мимо, закричала:

— Наконец-то ты расцвела, Яблоня! Какие у тебя прекрасные цветы! И похожи на звёздочки…

Цветы Яблони, действительно, похожи на звёздочки. И вверху, ближе к небу, их всегда больше, чем внизу.

ЭМАНСИПЕ

Однако он не позвонил. А ведь клялся, что непременно заедет за ней. И, разумеется, перед этим звякнет по телефону. Она как ненормальная бросала всё и опрометью мчалась на каждый звонок.

— Изабелла, привет! Ты не забыла, что завтра презентация?

— Какая презентация?

— Ну, даёшь! Мой вернисаж открывается…

— А-а, это. Не забыла. Клади трубку. Я жду срочного звонка. Привет!

Марианна фыркнула, продолжая что-то мурлыкать про свой вернисаж, но Изабелла уже нажала на рычаг. Подумаешь, фря какая! Выставка у неё, видите ли. Весь город, наверное, обзвонила не по разу. Про этот вернисаж уже целую неделю трубит. И ведь ни разу, поганка, даже словом не обмолвилась, что это выставка трёх художников: кроме неё, ещё Надя и Володя Хрусталькины выставляются. Уж куда там марианниным этюдам на историческую тему тягаться с Надькиными батиками! Вот уж умеет, чёрт её задери, из куска шёлка — вот такусенького, с носовой платочек — сотворить такое, что только ахаешь, а душа так и замирает от тихой, невыразимой радости.

И снова звонок:

— Изабелла? Доброе утро! Ты меня совсем покинула ил на время?

Это Вадик. Господи, какой глупыш! Впрочем, когда тебе всего двадцать семь лет, ещё веришь в то, что случиться никогда не может. Светлое будущее туманно, неопределенно и загадочно, да и не может быть его в стране, где даже прошлое непредсказуемо.

— Вадик, дорогой мой, не выдумывай глупостей! Я не могу сейчас с тобой говорить. Толик пришёл, кормлю его…

И легонько, осторожненько опустила трубку на рычаг. Ах, Вадик, телёночек глупенький! Наверняка поверил, что Толик и вправду забежал к мамочке на утренние блины. А он, между прочим, уже недели три даже не звонит. Что с ним и где он, Изабелла даже не представляет. И ведь как глупо всё получилось!

В тот день она с утра занималась росписью деревянной посуды. Нанайские узоры, которые казались ей незамысловатыми — подумаешь, простые завитушки, полоски, ничего сложного, — при копировании теряли свою лёгкость, первобытную свежесть и, чёрт побери, лишь отдалённо напоминали оригинал. Изабелла просто извелась с ними, искурила пачку «Челленджера», перепортила несколько заготовок, пока в голову не пришла простая и ясная мысль: орнамент хорошо смотрится лишь на фоне какого-нибудь контрастного материала — чёрный цвет в сочетании с красным играет на белом, а зеленый и жёлтый — на синем или голубом.

Когда она кончала раскрашивать широкую тарелку для лепешек, явился Толик. Голодный и злой, как всегда, — у них что-то не ладилось на заводе; впрочем, ей недосуг было расспросить его поподробнее, да и зачем? Все эти станки, винтики-шурупчики никогда Изабеллу не интересовали. Ах, однако был такой период, который она именовала железным импрессионизмом: выкладывала из гвоздиков и болтиков картинки, обрызгивала их цветным лаком из пульверизатора и помещала под стекло в простые белые рамы.

Все просто балдели, пока один придурок из местной газеты не увидел в старом, доперестроечном «Огоньке» фоторепродукции подобных произведений, которыми забавлялись конструктивисты Запада. И где только откопал этот номер, жулик? Изабелле, конечно, пришлось изобразить на лице удивленно-наивную улыбку и пожать плечами:

Ах, и вправду нет на свете ничего нового! Всё уже придумано и изобретено…

Толик, поджав губы, оглядел блюдо с росписью в нанайском стиле и глубокомысленно изрёк:

— Постигаешь культурные ценности аборигенов, маман? Может, и краски у тебя изготовлены по старинным рецептам?

— Да нет, самые обычные, — машинально ответила Изабелла и чуть не уронила куриное яйцо на пол: сын любил глазунью, обжаренную с обеих сторон на топленом масле, — получалось что-то вроде оладушка.

— Господи, и где ты раньше был? — оживилась Изабелла. — Точно: краски должны быть растительные, естественные. Но лягут ли они на древесину? Ах, ёлки-моталки, вот в чём весь фокус, — она хлопнула себя по лбу. — А я-то голову сломала: отчего вещь не играет, почему в ней мало жизни?

— Давай я сам яйца поджарю, — сказал Толик. — Где у тебя зелень? Хочу яичницу посыпать сверху. А бульонные кубики есть? О, ты, кажется, настоящий борщ сварила?

Толик проверил содержимое остальных кастрюль, а когда заглянул в духовку и увидел там жаровню с тушеной говядиной, разулыбался, явно довольный:

— Маман, а ты экстрасенсорикой не занимаешься? Интересно, откуда ты знала, что я сегодня зайду? Ещё час назад я и сам этого точно не знал…

— Сердце подсказало, — ответила Изабелла. И плавно повела плечом, и бросила взгляд исподлобья, и встряхнула копной волос — знала, что мужчины, даже очень умные и гордые, непременно оценят её кокетство. Она до того зациклилась на репетициях своего обаяния в ожидании Геннадия, что невольно как-то само по себе получилось: появился мужчина, пусть даже и собственный сын, — вот и началась демонстрация явных и скрытых возможностей. Это выплеснулось из неё так неожиданно, что Изабелла не успела опомниться. Толик с интересом скользнул взглядом по её лицу и догадался:

— А! Кажется, у тебя начался роман? Ты вся прямо-таки светишься…

— Это от того, что я слишком много ем рыбы, — пошутила Изабелла. — Не свечусь, а фосфоресцирую!

Толик недоуменно покосился на аппетитную говядину, которая, ясное дело, к морепродуктам никак не относилась.

_ О, я, кажется, лишаю его обеда! — догадался он и рассмеялся. Интересно, я знаю его?

— Конечно, — сказала Изабелла. — Я собиралась сказать тебе, что мы с Геннадием, кажется, будем жить вместе…

Толик даже перестал жевать и замер, обдумывая услышанное. Он знал Геннадия. Правда, не как ухажёра своей матери. Геннадий Соломенцев, считающий себя ещё молодым человеком, сочинял стихи, играл на гитаре, писал маслом и пастелью, кружил головы почитательницам всяческих искусств. Но когда он впервые появился в их доме, Изабелла представила его как учителя музыки. Толик тогда страстно желал научиться играть на гитаре. Потому что Леночка, оказывается, была без ума от всех этих бардов и девиза Окуджавы «Возьмемся за руки, друзья!». Она могла часами слушать пластинки Вероники Долиной, Юлия Кима и Юрия Визбора — и, кажется, для неё тогда переставало существовать всё вокруг: только музыка, только простые и страстные, пронзительные и волнующие строки стихов, только щемящая, мягкая грусть, которая была светла и проста, как жёлтый ноль солнца, или прозрачный воздух, или лёгкая слезинка, соскользнувшая с ресницы и ожегшая щёку…

Леночка держала Толю просто за хорошего человека и, как он ни старался ей понравиться, так и оставался в разряде приятелей: «Привет!» — «Привет!» «Как дела?» — «Нормально». Ну и всё, кивок, улыбка, вечеринка-другая, а если и затеплится огонёк в глазах, то тут же и потухнет: «А, я забыла, у тебя ж медведь на ухе танцевал!»

— Геннадий будет твоим учителем, — сказала Изабелла сыну. — Он, конечно, не ученик Иванова-Крамского. Зато будет преподавать музыку, а не кое-что другое…

Толик почувствовал, как под кожей побежал лёгкий жар, выступая алыми пятнами на щеках. Он слишком хорошо помнил тот день, когда очередной урок у гитариста, выдававшего себя за ученика известного музыканта, прошёл, как всегда, бестолково, потому что Толик никак не мог уловить смысл того, что высокомерно, с полупрезрительной гримасой на холодно-гипсовом лице внушал ему учитель. Струны насмешливо бренькнули под непослушными, тяжёлыми пальцами, и Толик, отодвинув гитару, отчаянно шепнул:

— Не могу! Не получается. Зря вы со мной возитесь…

Учитель по-кошачьи неслышно подошёл к нему сзади и положил руку на плечо. Толик не любил, когда его жалели, но почему-то по своему обыкновению не отодвинулся, не возмутился, а только больше сгорбился и даже закрыл лицо ладонями. Тёплое, слишком ласковое прикосновение было приятно, и Толик подался назад, чувствуя, как холодные, чуть подрагивающие пальцы отозвались на это движение. И это было пугающе хорошо. Но когда мужчина принялся тискать его спину, прижимаясь к ней щекой, он почувствовал неладное и вскочил, грубо выругавшись:

— Педорас ё…ный!

— А в чём, собственно, дело? — осведомился ученик Иванова-Крамского. У вас, молодой человек, вероятно, не совсем здоровая фантазия и полное отсутствие тонкости души, — и полупрезрительная усмешка искривила губы.

Узнав об этом случае, Изабелла расхохоталась, как сумасшедшая, громко, с надрывом, так что слёзы брызнули. Она имела кое-какие виды на утонченного, томного гитариста-эстета и даже задарма написала панно для вечеров, которые он устраивал в честь своего любимого Оскара Уайльда. Но в ответ не то что благосклонности, но даже и обычной благодарности не добилась. А тут на её пути как раз возник Вася.

У Васи были крупные, мощные зубы, которые топырили верхнюю губу. Серые, полусгнившие резцы больше напоминали клыки, и когда Вася улыбался, то жутко напоминал киношных вампиров. Но он был добрым, незлобивым человеком, и в театре ему всегда давали пусть и второстепенные, но славные роли — домовой Кузька, крыса Лариска, Петрушка, волшебник…

Изабелла в тот период увлекалась театральной живописью, но её эскизы, как всегда, вызывали сочувственное и вежливое одобрение, не более того. Лучшие подруги, однако, возбуждённо щебетали:

— Ах, талантливо! Прекрасно! Шарман! Придёт твоё время, Изочка, ах, дождёмся-таки триумфа!

Васе понравился эскиз одного костюма, и он во что бы то ни стало захотел играть в нём, только в нём. Главный художник театра кипятился, горячился, стучал кулаком, матюгался. Но Вася его переупрямил. С премьеры Изабелла и он вернулись вместе. Утром Толик понял: у маман появился новый спутник жизни. От всех них у него было странное впечатление. Будто внезапно разразилась летняя гроза и, чтобы спрятаться от дождя, мужчина вприпрыжку припустил под первый попавшийся навес. А там уже стояла Изабелла, тоже спасалась от ливня. Делать нечего, мужчине волей-неволей приходилось топтаться около неё. А потом гроза кончалась…Ах, как жалко было тогда смотреть на Изабеллу! Но Вася, однако, задержался…

— Ну, Гена непременно обучит тебя игре, — уверенно сказал Вася и похлопал друга Геннадия по плечу. — У него даже ворона зальётся соловьём…

И правда, вскоре Лена сделала открытие: Толик-то, оказывается, довольно сносно подбирает на гитаре любую мелодию, и с ним не так скучно, как ещё совсем недавно ей казалось.

Геннадий был высоким и, пожалуй, при некоторой доле фантазии мог показаться красивым, если бы не по-крестьянски простое, курносое лицо с редкими, бледными веснушками. Издали он казался светловолосым, а вблизи почти рыжий: упругие кудри, поднимающиеся надо лбом, отливали медью, из ушей топорщились прутики рыжих волосинок.

Геннадий пробовал обесцвечивать шевелюру, но выходило ещё хуже: через неделю-другую всю его блондинистость снова нарушал блеск тусклой меди, причём она поступала редкими прядями, что придавало облику некоторую экстравагантность. Этого Геннадий хотел меньше всего, потому что всегда предпочитал казаться вполне солидным человеком без какой-либо искусственности. Может, потому не терпел и этого сладкоголосого мужа Аллы Борисовны, и уж совсем не переносил Серёгу Пенкина…

Изабелла к тому времени порядком устала от выкрутас капризного Васи и уже толком не понимала, когда он бывает настоящим — на репетициях, в спектаклях или дома, где его никто не видит, кроме неё.

— Милый, что у тебя с ногой? Подвернул? Ушиб?

— Я всегда был хромоногим. Просто скрывал от тебя, — усмехался Вася. Боялся, что не понравлюсь…

— Но ведь это невозможно скрыть! — удивлялась простодушная Изабелла. Неужели и вправду так велика сила перевоплощения?

— Конечно, — самодовольно отвечал Вася, поигрывая лакированной тросточкой. — Знаешь, однажды королева Виктория увидела великого английского актёра Кина в роли короля Артура и захотела провести с ним ночь. Кин блистательно исполнил роль в опочивальне королевы. На следующий раз королева Виктория возжелала Кина в роли Макбета. Макбет оказался на высоте. Но особенно Кин понравился королеве в образе Петра Великого. Естественно, в постели. И, наконец, она сказала: «А теперь, дорогой Кин, я хочу просто вас!» И великий английский актёр тяжко вздохнул: «Увы, ваше величество, это невозможно. Я импотент.» Вот что значит, дорогая, великое искусство перевоплощения!

Изабелла решила, что Вася намекает не столько по своему, сколько по её поводу. Считая себя женщиной образованной и свободной от предрассудков, она, не стесняясь, настаивала на разнообразии и, козыряя знанием книжонок об интимной жизни монархов, поначалу ошарашивала Васю такими, например, предложениями: «Я буду Агриппиной, а ты — императором Нероном! Ну хорошо, давай вспомним, как Людовик Х1У обучал введению в языкознание юных фрейлин…»

Вася поначалу просто шалел от всего этого, но мало-помалу привык и даже сам научился придумывать игры. Но вообще-то это быстро ему надоело.

— Хромоногий бес! — съязвила Изабелла и хихикнула, чтобы досадить Васе. — Кому ты такой нужен?

— Зрителю нужен, — ответил Вася. — Новую роль работаю. А ты, дура, и не поняла…

— Что за выражения! Меня никто никогда так не оскорблял…

— Что ты говоришь? — деланно удивлялся Вася. — Я просто констатирую факт: дура, и точка!

Изабелла не знала, что сделать и что сказать в ответ. Просто остолбенела.

— Да, да! — сказал Вася. — И все эти твои картинки, эскизы, тарелочки расписные — это тоже игра. Только вот я играю профессионально и знаю в этом толк, а у тебя — блажь, любительство, понт, пыль в глаза…

— Сдурел? — изумилась Изабелла. — Ты себе отчёта не отдаёшь. А может, пьян? Завтра тебе будет стыдно…

— Завтра меня в твоей жизни не будет, — эффектно взмахнул рукой Вася. Да! Я выпил! Для храбрости! Чтобы сказать тебе всё, что думаю.

— Ну и что же ты думаешь?

— Слушай, ты так много пускаешь пыли, что глаз не раздерёшь. Так и хожу, зажмурившись. Сначала я думал: надо же, какая женщина! Жен-щи-на! Богиня, совершенство, талант! Оказалось: ты играешь, всего-навсего воображаешь, дуркуешь, сочиняешь саму себя и всё вокруг…

— Какая же ты дрянь! — изумлённо прошептала Изабелла и, чтобы усилить эффект драматичности, закатила глаза и плюхнулась в кресло. — Я из тебя человека пыталась сделать. Каким ты ко мне пришёл, а? Вспомни, дорогой: не знал даже, кто такой Борхес…

— Да иди ты вместе с ним далеко-далёко!

— Иди сам!

И Вася ушёл. А Изабелла, недолго думая, собрала и вынесла в кладовку почти готовые театральные эскизы, какие-то драпировки, бутафорские фрукты и овощи. Они были почти как настоящие, вот только Изабелла покрыла их лаком они матово блестели, и яблоки, например, стали похожи на новозеландские; просто загляденье, если бы не эти мелкие трещинки, которые возникли, видимо, от сырости.

— Ничего, загрунтую и снова распишу, — утешила Изабелла саму себя. Ещё лучше будут! Как новенькие. И я тоже стану новенькой, совсем-совсем другой, и пусть Васька изведётся-измучится, пусть свой локоток куснет, если сможет. У-у, гад ползучий!

Изабелла пододвинула пуфик к большому настенному зеркалу, вооружилась макияжными кистями, тенями, румянами, косметическими карандашами и, прилежно всем этим орудуя, попыталась сделать себе свежее, чуть наивное лицо, не лишенное, однако, некоторой загадочности. Но до конца она дела не довела, потому что неожиданно явился Толик, а вслед за ним — Геннадий. Они, конечно, тут же принялись терзать струны своих гитар, петь то на один, то на два голоса.

— А знаете ли вы, мальчики, — прощебетала она, — что музыка и астрология — две стороны психики человека?

— Чего-чего? — не понял Толик. — Никак ты, маман, занялась астрологией и, того и гляди, начнёшь писать картины с космической символикой?

— Кыш, цыплёнок! — шутливо рассмеялась Изабелла. — В пифагорейской традиции основная, то есть мажорная, гамма начинается с Юпитера. Ноты гаммы соответствуют планетам септенера таким образом: до — Юпитер, ре — Марс, ми Солнце, фа — Меркурий, соль — Венера, ля — Луна, си — Сатурн…

Что говорить дальше, она не знала. Напрочь вылетели из памяти строки той брошюрки, которую ей сунули накануне как самую модную новинку книжного сезона. Ничего не понимая в ней, Изабелла кое-как осилила половину и даже заучила несколько строк.

— Интересно, — сказал Геннадий. — В этом что-то есть!

А Толик, внимательно взглянув на неё, вдруг спросил:

— Мам, а зачем ты по-боевому раскрасилась? Вася на гастроли уехал, что ли?

Геннадий перестал перебирать гитарные струны и с ещё большим интересом посмотрел на Изабеллу.

— Если бы гастроли! — хмыкнула она и, дурачась, пропела: «Была без радости любовь, разлука будет без печали…» Вася закрыл дверь с той стороны. Навсегда.

— О, Господи! — вздохнул Толик. — Скучно будет без Васи.

— Прям уж так и скучно! — деланно возмутилась Изабелла. — У меня началась другая жизнь. Совсем-совсем другая, новая, как колготки в упаковке…

Она и вправду начала новую жизнь. Из шатенки превратилась в блондинку, огненно-красный маникюр сменила на бледно-розовый, без сожаления выбросила в мусоропровод халат с золотистыми драконами — подарок Васи. По дому она ходила теперь в широких брюках и ситцевой кофте-размахайке. Везде, не только в мастерской, валялись поделки из скорлупы ореха, косточек слив и абрикосов, семян различных растений, древесины, разноцветных камушков и стеклышек ожерелья, браслеты, броши, маленькие и большие панно, бусы, какие-то побрякушки и нелепые безделки. Кое-что из этого она носила, и её подруги возбужденно чирикали, как воробьи на первом весеннем солнцепёке, и наперебой делали заказы: «Мне, пожалуйста, браслет из срезов маньчжурского ореха…Ой, а я хочу бусы из косточек сливы, покрой их тёмным лаком… А эта брошь из чего? Неужели из бересты? Ой-ей-ёй, какая! Как я хочу нечто наподобие её!»

Кое-что Изабелла сбывала в магазинчик при художественном музее. Деньги платили не ахти какие, но ей хватало. К тому же Геннадий, однажды оставшийся у неё, отдавал зарплату, покупал продукты и вещи. Ему нравилось ходить на рынок, выбирать овощи, мясо и фрукты, торговаться, пробовать острую корейскую капусту — кимчи, папоротник, пророщенную сою, морковь со специями. Он и Изабеллу к ним приучил. Сам, однако, никак не мог привыкнуть к её художественной натуре: его раздражали вещи, разбросанные там и сям, удивляло, что Изабелле легче выбросить грязную простыню, чем её постирать, а все эти листы с акварельными и карандашными набросками, складные мольберты, планшетницы и папки, выпадавшие из шкафов и антресолей, постепенно довели его почти до бешенства.

— Будет ли в этом доме когда-нибудь порядок? — взрывался он. — Неужели меня взяли сюда вместо домработницы? Только приберусь, через пять минут опять срач!

— А и не надо, — спокойно отвечала Изабелла. — Зачем углубляться в быт? Отсутствие порядка не означает, что его нет…

— Подумай, что ты говоришь!

— Самый лучший порядок — это порядок в душе, милый, — отвечала Изабелла и ласково чмокала его в щеку. — Успокойся, любимый!

И правда, во всём этом беспорядке всё-таки была своя система: Изабелла удивительно легко находила любую нужную ей вещь. Между прочим, она всегда читала одновременно несколько книг; конечно, не все сразу, а по одной: перелистнув несколько страниц, бралась за другую, заменяя её третьей, потом возвращалась к первой. Томики с закладками и без них лежали везде, даже в туалете в специально устроенной газетнице. Но редко какую книгу Изабелла дочитывала до конца. Впрочем, если она и хотя бы подержала в руках какой-нибудь нашумевший бестселлер, то в разговоре о нём уже могла показать свою осведомленность. Например, так:

— А мне, может, всё бы понравилось, если бы не обложка. Такая, знаете ли, невыразительная графика. А шрифт! Разве нельзя было выбрать что-то поизящнее? Если театр начинается с вешалки, то книги — с обложки…

И, конечно, была права.

Геннадий попросил её пока ничего не говорить сыну об их далеко не платонических отношениях. Толика, впрочем, личная жизнь матери мало интересовала. И вообще, у них было неписаное правило: друг другу не мешать!

Но в тот день, когда Изабелла ждала Геннадия и, как ненормальная, торчала у молчащего телефона, Толик, узнав обо всём, не мог ей не посочувствовать: слишком уж она была взволнована, будто стрела Эрота поразила её первый раз в жизни.

— Он обещал приехать сегодня, — объяснила Изабелла. — Со своими вещами. Насовсем!

— Наверное, в городе грузовиков не хватило, — пошутил Толик. — Вещей слишком много!

— Он и так слишком долго жил как птичка перелётная: ни сорочки запасной, ни пижамы, даже зубная щётка — моя!

Толик съел обед, взял томик Мюссе, из-за которого, собственно, и забежал в гости:

— Счастливо!

— Пока! Позвони вечером…

— А разве вы с Геннадием не собираетесь отключить телефон?

— С чего бы это?

— Ну, мам, как-никак начинается официальный медовый месяц. А то всё скрывались…

— Фу, бесстыдник!

* * *

Медовый месяц, однако, не начался ни в тот день, ни через неделю, никогда. Геннадий как сквозь землю провалился.

Обезумевшая Изабелла моталась по общим знакомым, носилась по концертным залам и театрам, надеясь отыскать его следы. Разве что только в милицию не догадалась заявить. Но в больницах и моргах справки навела-таки. Ответ везде был один: «Не был, не доставлялся, ничем помочь не можем…»

В конце концов, Изабелла узнала: возлюбленный уехал куда-то на севера, чтобы начать новую жизнь. И что её больше всего удивило, он вроде бы одному из своих знакомых сказал, что больше ни-ког-да в жизни не свяжется ни с одной эмансипе. Потому что такие женщины напоминают ему, извините, новогодний грецкий орех в золотистой фольге: блестит красиво, а расколешь его — внутри нечто серое, покрытое белым пушком.

— Ну и чёрт с ним! — возмутилась Изабелла. — Я не пропаду!

* * *

Несколько дней её никто не видел. А когда она впорхнула на презентацию работ одного входящего в моду живописца, то почти сразу уловила завистливый шепоток, и ещё один, и ещё — удивление, осуждение, восхищение наполнили пространство вокруг неё, и сразу стало душно, жарко и весело. Она любила это волнение, фурор, внимание. На пейзажи и натюрморты не глядели. Глядели на её полупрозрачную жилетку-лифчик под широкой кофточкой-размахайкой, да и юбка-брюки, скорее напоминающая панталоны в кружавчиках и рюшечках, тоже произвела впечатление на всех этих интеллектуалов-жеребчиков и их восторженных спутниц.

— Дорогая моя, никак не пойму: я пришла на твою презентацию или на вернисаж Вадика, — шепнула ей Марианна. — Ты не замечаешь, как Эрик расстреливает тебя глазами? Жу-у-ть!

Скульптор Эрик смотрел на неё так, как восторженный юнец, впервые попавший в Эрмитаж, оглаживает взглядом каждый изгиб древнегреческих статуй.

— Да ну его! — лениво отозвалась Изабелла. — Его Манька все волосы мне выдерет…

Мария славилась неукротимой ревностью и ни перед чем не останавливалась, если решала, что очередная поклонница слишком активно достаёт Эрика. Изабелле совсем не хотелось, чтобы хоть одно перышко выпало из её наряда, который она так старательно придумывала, создавала, холила-лелеяла.

Мария, проследив направление взгляда своей дражайшей половины, встрепенулась, и наверняка Изабелла не убереглась бы от выяснения отношений, если бы не белобрысый, невзрачный какой-то мужичонка с конопатым носом. Он одёрнул пиджак («Дорогой, английский! — отметила Изабелла. — Но сидит на нём, как седло на корове»), широко улыбнулся и кинулся к ней, размахивая руками.

— Зина! Сколько зим, сколько лет! Здравствуй! — во весь голос провозгласил мужичонка.

Изабелла даже вздрогнула. Ну да, по паспорту она действительно значится Зинаидой. Но об этом почти никто не знает. С тех пор, как семнадцатилетней девицей выпорхнула из родительского гнёздышка, она медленно, но верно забывала и своё село, и одноклассников, и соседей, и даже Петька Заяц, первая любовь, незаметно ушёл из её снов.

Простая, незамысловатая девчонка, наивная и открытая добру, в большом городе она обожглась и раз, и два, горевала-страдала и чуть ли не билась головой об асфальт, пока однажды её сокурсница Маргарита, размахивая дымящейся сигаретой, как кадилом, не наставила на путь истинный:

— Дура ты, дура! Умей из всего извлекать пользу! Пойми: мы — женщины, и в этом наша сила. Вовремя кому-то улыбнуться, притвориться, показать свою слабость, готовность к нежностям — это наше оружие. И что ты ходишь, как кулёма, в этих сарафанчиках и юбчонках? Создай свой образ — смелый, современный, без комплексов! Для начала имя смени. Зина — это, знаешь ли, слишком простенько. Так продавщицу пивного ларька зовут…

Превратившись в Изабеллу, Зина только и делала, что старательно создавала образ эмансипированной интеллектуалки, далекой от мелочей быта и всего суетного, нетворческого, бездуховного. И вдруг:

— Зина, не узнаёшь? Во блин!

О Боже! Да не Петька ли это? Многое она могла забыть, но только не этот голос с чуть заметной хрипотцой, которая когда-то ей так нравилась.

— Узнала, — обрадовался Петя, и взял её руку, и ловко, как заправский ловелас, коснулся губами пальчиков, и опережая её вопросы, объяснил: Я, как у бессмертного Грибоедова, с корабля на бал Только что из Москвы прилетел. У меня там фирма, покупаем-продаём предметы искусства…

— Фирма? — удивилась Изабелла. — Я слышала, что из столицы должен приехать некий господин Потоцкий. Говорят, он меценат и богат как Крез…

— Это я, — скромно шепнул Петька. — А насчёт Креза — выдумка. Фамилию сменил. У меня жена из рода Потоцких. Заяц — это больше на прозвище похоже, да и несолидно звучит…

— Зайка-зазнайка, — улыбнулась Изабелла, — ты меня Зинкой-то не кличь, ладно? Я уже давно Изабелла…

Петька, он же господин Потоцкий, что-то хотел сказать в ответ, но не успел: за его локоток цепко ухватилась директриса выставочного зала, и тут же возник Вадик, будто телепортировался из противоположного угла — эта парочка яростно затарахтела, расхваливая картины, эскизы и акварели, равных которым, можно подумать, не было, нет и не будет. Вадик явно рассчитывал, что гость купит по крайней мере половину работ, никак не меньше.

— Хорошо, — сказал господин Потоцкий. — Завтра я улетаю, и мне хотелось бы увезти с собой «Закат над Амуром». Назначайте свою цену, составляйте нужные бумаги. Можете включить в счёт и стоимость рамы, но, ради Бога, избавьте от неё холст. Затейливая резьба и яркая позолота совсем не подходит к этому пейзажу…

И, не дожидаясь ответной реакции, господин Потоцкий повлёк Изабеллу за собой, да так стремительно, что только за дверью она сообразила: её репутация может оказаться безнадёжно испорченной, и труднёхонько будет сбить махровую паутину сплетен, ой-ей-ёй!

— Плевать! — сказал он. — Они все лопнут от зависти, когда узнают: я хочу немедленно, сию секунду насладиться твоими…

— Не надо пошлить, — сурово осадила его Изабелла.

— …твоими статуэтками с ульчским орнаментом, — закончил он.

— Господи, — изумилась она. — Откуда ты о них знаешь?

— А я просто обязан знать обо всём, что есть хорошего в мире творчества. Иначе мой бизнес лопнет. Ну что, покажешь?

Изабелла представила тот кавардак, который стоял в квартире: неприбранная, неделю не мытая гостиная; пыльная мастерская, под ногами похрустывают осколочки пережжённой глины, везде обрывки бумаги, пустые тюбики из-под красок, поломанные кисти, а вместо абажура — плетёная корзина из-под вьетнамских ананасов. Чёрт возьми, уже полмесяца, если не больше, собирается её расписать и украсить сухими листьями, цветами и серпантином черёмуховой стружки. Ой, слишком живописен весь этот художественный беспорядок, и гость может подумать, что хозяйка просто неряха и грязнуля.

Но Пётр явно читал мысли — рассмеялся: дескать, не знаю разве нравов художников, не смущайся! — и повлёк её к автомобилю, где сидели два молчаливых мордоворота.

— Не обращай на них внимания, — сказал Пётр. — Они глухи, немы и слепы. Без них никак не обойдёшься, Зина! Рэкет кругом, честному человеку нельзя сделать и шага — хорошо, если карманы только вывернут, а то ведь, знаешь, и кишки могут выпустить…

Крутые парни сидели не шевелясь, как манекены. Только глаза были в постоянном движении.

Машина остановилась у коммерческого киоска. Один из молодцев выскочил, быстро напихал в пакет вина, шоколада, ядреных апельсинов и даже прихватил ананас с задорным зеленым хохолком. Продавщица изумилась:

— У нас торговля не на «зелененькие», а на рубли! Ой, зачем так много? Спасибо! Приезжайте ещё…

И пока обалдевшая Изабелла соображала, что к чему и не стоит ли всерьёз заняться Петькой («Ну и что, что в Москве живёт, из Парижей не вылазит! Разве не клялся в любви до гроба?»), — он просто и без всякого стеснения сказал:

— Не думай, что я хочу тебя трахнуть. По-быстрому не люблю, а для небыстрого секса времени нет. У меня сегодня ещё две встречи, потом — ужин с нужными людьми в узком кругу. Я бы тебя взял, но меня не поймут. Туда со своими тёлками не ходят…

— А я и не напрашиваюсь, — оскорбилась гордая Изабелла. — И никакая я не телка!

— Потому и хочу по-человечески посидеть хоть полчаса, — сказал Пётр. Я так хотел тебя увидеть!

— Неужели? Двадцать три года прошло. Мог бы хоть открыточку послать…

— Куда? — ласково улыбнулся он. — На деревню, твоей маме? Да и не любитель я писанины, ты же знаешь! Да и то сказать, в слове «корова» могу сделать, как минимум, две ошибки…

От этого трёпа, запаха дорогого одеколона с лёгкой горчинкой, быстрой езды и Бог знает ещё от чего у Изабеллы закружилась голова. И пока они поднимались в дребезжащем, вонючем лифте, сжатые мордоворотами-молчунами, и подходили к её двери, обитой коричневым дерматином, и она долго, невыносимо долго ковырялась в разболтанных замках, и потом, в полутёмной прихожей, заваленной обувью, пачками старых газет, смятыми свитерами и куртками, под тусклой жёлтой лампочкой, она всё ждала, что он хотя бы легонько, совсем чуть-чуть приобнимет её или как бы нечаянно коснется ладонью. Но Пётр был как за стеклянной стеной: вот он, рядом, но не достать!

Поозиравшись вокруг, Пётр хмыкнул:

— Фигурок не вижу. Зато понял, что ты занимаешься семеноводством. Не иначе, фирму «Семена» открыла?

И правда, везде, где только можно, стояли тарелочки с какими-то зёрнышками, сливовыми и персиковыми косточками, орехами, соплодиями ольхи и шишечками сосны, а из полиэтиленовых пакетов торчали сухие ветки, корни, колоски. Изабелла увлеклась природными материалами, составляла композиции и панно, которые вроде бы получались к неё неплохо, и она была в этом уверена, пока в одной школе не увидела настенные тарелки, сделанные из среза амурского бархата. Украшенные букетами из тополиного пуха и орнаментом из арбузных семян, они поразили её простотой и гармоничностью. А сделала это чудо тринадцатилетняя девочка. Изабелла как-то сразу и охладела к столь «детскому» искусству.

— Ах, это! — пожала плечами Изабелла. — Не удивляйся! Я пережила очередное увлечение…

— Очень бурное, надо полагать, — заметил Пётр и, ловко смахнув с кресла пучок серых колосков, уселся, положив ногу на ногу. — Но несмотря на это, вполне в форме и сможешь, наверное, сварить кофе?

— Паразит, — ласково сказала Изабелла и шутливо хлопнула его по плечу. — Я мужчинами не увлекаюсь, но разрешаю им увлекаться мной. Искусство — вот что меня занимает по-настоящему. Это такой огромный, безбрежный океан, что можно всю жизнь проискать нужную тебе пристань…

Она села на своего любимого конька и, конечно, поехала — иноходью, аллюром, галопом, вскачь, и долго бы не остановилась, если бы Пётр не схватился за сердце и не простонал с трагикомическими ужимками:

— О, дорогая! Умираю! Глоток кофе! Ради Бога!

Желая ему угодить, Изабелла достала банку «Максима», но Пётр растворимый кофе не уважал, лишь из приличия отхлебнул глоточек-другой. Разговор у них не клеился, вернее — шёл на уровне всех этих «а помнишь?», «ты не забыл?».

Наконец вспомнили и о фигурках из глины. Оказывается, Петру о них между прочим рассказала Марианна. Он, может, и внимания бы не обратил, мало ли о чём может щебетать восторженная дамочка-искусствовед. Но в разговоре мелькнула девичья фамилия Изабеллы.

— Так ты и не решилась её сменить? — спросил Пётр. — Муж не в обиде?

— Муж? А что это такое? — деланно рассмеялась Изабелла. — Сына сама вырастила. Теперь и замуж можно выйти. Да только никто не берёт.

— Ну уж?!

— Да уж! Боитесь вы, мужики, настоящей любви. Поспать — это завсегда пожалуйста, а дать работу душе — слабо, ничего не получается…

— А не задумывалась ли ты, дорогая, о том, что разговоры о душе, духовности и всяком таком прочем обычно ведут импотенты? Или голубые? Им от женщины и не нужно ничего другого.

— Вот уж выдумал! — Изабелла даже опешила. А Пётр невозмутимо вертел фигурку совы, внимательно рассматривая её со всех сторон.

Изабелла раскрасила сову поперечными красными и чёрными полосами, спиралями и завитушками.

— Странно, — озабоченно нахмурился Пётр. — Вроде похоже на традиционную роспись, но, извини, не настоящее. Может, ты и добивалась эффекта стилизации?

— Да это вообще от нечего делать, для забавы, — смутилась Изабелла. Не относись очень серьёзно. И вообще, отдай мне эту птицу!

— Знаешь, она мне сначала понравилась, — задумчиво сказал Пётр. — Я даже подумал: это что-то настоящее! А оказалось — подделка, не более…

Он поставил сову на полированную поверхность стола, взял чашку с кофе, но, чуть прикоснувшись к ней губами, заметил:

— Не понимаю, какое удовольствие можно получать от заменителей всего настоящего…

Изабелла, ещё не опомнившаяся от его реплики насчёт искусства-подделки, конечно, растерялась, но не совсем:

— Ты сам сказал, что спешишь, — рассердилась она. — А чтобы сварить настоящий кофе, требуется время.

— Ну-ну, не сердись, — улыбнулся Пётр. — Помнишь, давным-давно ты говорила: «Зайчик, я люблю только самое взаправдашнее.» И не хотела понять: ты мне нравилась по-настоящему. Но тебе всё это пофигу. Такое вот получилось несоответствие.

— Это было так давно, что уже и неправда, — ответила Изабелла. — И потом, я была вечно занятая девица: то музыкальная школа, то изостудия, то фигурное катание, и всякие олимпиады, конкурсы, смотры…

— Ну, и к чему всё это было?

— Тогда была школа идеалов, понимаешь? Нам вдалбливали, что такое хорошо и что такое плохо. К восьмому классу я поверила: могу стать гармонически развитой личностью! И не признавала деления людей по физиологическому принципу: мужчина и женщина.

— Да, конечно, — вставил Пётр. — Из нас воспитывали нечто среднее, бесполое…

— А мы об этом думали тогда? Для меня все были — человеки! А у тебя, знаешь, в глазах загорался такой сумасшедший огонёк — он и пугал, и манил, и отталкивал-притягивал, о Боже! И я боялась — смешно подумать! — того слишком серьёзного, что у нас могло получиться. Ты прямо-таки излучал какие-то мужские флюиды! А я, дурочка, считала: это нехорошо, парень не должен быть самцом, это проявление низменных инстинктов…

— Неужели я напоминал кобеля? — изумился Пётр.

Изабелла вздохнула, махнула рукой, будто отгоняла назойливую муху, закурила и, не глядя на него, выдохнула:

— Глупышкой была…

Сама же подумала, что, может быть, единственное настоящее, что у неё было, — молчаливая школьная любовь, и все эти восторги, полуобморочные страхи…

Потом — с другими — всё было проще, грубее, бесстыднее, всё равно как, и она постепенно забыла о полудетской выдумке насчёт любви одухотворенной, без намёка на земное и грешное.

— И всё-таки я часто тебя вспоминаю, — сказал Пётр.

— И я тоже, — сказала она и подумала: «Раньше врала — краснела, а теперь — и не моргну даже. Когда же в последний раз думала о нём? Уже и не вспомню. Интересно, он смог бы бросить свою госпожу Потоцкую ради меня? Кажется, Зайчик расчувствовался. А может, это уже начало романа?»

От такого предположения внутри неё натянулась и зазвенела незримая струна, лёгкая и серебристо-холодная, как первая осенняя изморозь на хрупком кленовом листе.

— Пора, однако, откланиваться, — сказал Пётр. — Завтра придёт мой человек и купит что-нибудь из этого, — он кивнул на керамику. — Можешь назвать любую разумную цену. Он заплатит.

Изабелла хотела ответить, что деньги ей не нужны, пусть всё берет даром, она ещё налепит кучу всяких фигурок, и хоть она и небогатая, но и не нищая, чтобы ей подавали что-то вроде милостыни, так сказать, благодетельствовали. Сам ведь намекнул: ненастоящее, подделка, не искусство вовсе!

— Да не майся ты, не мучайся! — рубанул проницательный Пётр. — Будем считать: получаешь аванс, только и всего. Договорились?

Она обреченно махнула рукой: ладно, мол, чего уж там церемонии разводить! Но она не хотела, чтобы он как пришёл, так и ушёл — внезапно, как порыв ветра, летний ливень, вспышка молнии.

— Пора, пора, рога трубят! — Пётр шутливо подмигнул. Его глаза, однако, не смеялись. Изабелла хотела встать, но не смогла. Вот смехотура! Так разволновалась — это в её-то годы, — что ноги стали будто ватными, и в глазах предательски защипало.

— Всё банально и очень просто: возвращаемся на круги своя, — сказал Пётр. — Был рад тебя увидеть. Пусть даже и другую. Да и я уже не тот…

Наконец, пересилив эту проклятую вялость и слабость, Изабелла встала, зачем-то виновато развела руками, хохотнула («Господи, чего разнервничалась-то?»), одёрнула юбку, хотя та была в безупречном порядке, хотела сказать что-то необязательное, вроде того, что ещё, мол, увидимся и всякое такое, но поняла: скажет хоть слово — тут же и разревётся, чего позволить себе она никак не могла. Ещё чего не хватало! Ведь Изабелла сильная женщина, и все об этом знают!

Она кивнула Петру и почти сразу же захлопнула за ним дверь. И безотчетная, холодная ярость внезапно взорвалась в ней, как часовая мина, дождавшаяся своей зловещей секунды. Изабелла превратилась в сгусток бешеной энергии.

Пожалуй, она действительно не отдавала себе отчёта, когда, схватив молоток, принялась бить все эти скульптуры, вазы, фигурки, и топтала осколки, и обломки, и черепки — вот так, и так, и так!

— Конец всему! Надоело! — с тоскливым и злорадным упорством буйнопомешанного она кружила по комнате. — А-а, гад, затаился? Думаешь, я тебя не прикончу?

Но деревянный божок, надув щёки, плутовато взирал на неё, щурился и не поддавался каблукам туфель. Изабелла выпилила его из сосновой чурки давным-давно. И под руководством старой нанайской мастерицы Чикуэ обработала долотом, стамеской и грубым наждаком.

Чикуэ собственноручно раскрасила божка и велела почаще его кормить.

— Накормишь — он будет добрым, — объяснила старушка. — Он будет добрым — значит, и тебе добро сделает, обережёт от несчастий. Не забывай корми!

Она, конечно, забыла. Сердце ёкнуло лишь однажды, когда узнала, что Чикуэ была, оказывается, не только великолепной художницей-мастерицей, но и тайной шаманкой, в силу и мудрость которой верили многие её сородичи. А что если и вправду в этом божке скрывается какая-то заколдованная сила? Нет, лучше не искушать судьбу…

— Ладно, живи! — Изабелла устало опустилась в кресло. Божок смотрел на неё из-под стола и счастливо, идиотски счастливо улыбался.

* * *

Недели полторы никто не мог ей дозвониться. Марианна даже специально приезжала, чтобы узнать, что случилось. Но дверь ей никто не открыл. Тогда она сбегала в домоуправление за слесарем, вызвала с работы Толика, притащила участкового милиционера. И когда вся эта компания собралась перед дверью, шумно обсуждая, с чего и как начать взламывание, Изабелла вдруг подала голос:

— Господи, что вам всем от меня надо? Пошли вон! Хочу тишины и покоя…

Потом Марианна доказывала всем, что у Изабеллы был творческий кризис и всё такое прочее, с этим связанное. Участковый, впрочем, сделал в своём журнале более определённую запись: «Вызов к гражданке Н. Запой. Провести профилактическую беседу».

Неизвестно, провёл он её или нет, но однажды Изабелла выпорхнула из своего гнёздышка как ни в чём не бывало, весёлая, нарядная, уверенная. Запястья украшали новые затейливые браслеты из бересты, а на шее болтался кулон из обожженной глины. Это была миниатюрная копия деревянного божка. Вскоре Изабелла забросила его на антресоли и постепенно о нем забыла.

У неё начался новый период — увлечение берестой. Всё остальное не имело абсолютно никакого значения. По крайней мере, так она всех уверяла.

МАТРЕНА УСАТЫЙ

«Не надо… Пожалуйста, не надо…»

Он подумал, что и в самом деле большего не надо. И еще испугался ее странно посеревших век. Надя закрыла глаза, крепко-крепко, будто играла в жмурки — по-честному, без подглядываний. Как девчонка-отличница, которая боится показаться недобросовестной, иначе дворовые ребята бесцеремонно выставят ее из игры, да еще и трепку зададут.

Роман чувствовал ее легкие прикосновения, все более и более смелые, и все-таки Надю что-то останавливало. Она определила для себя черту, за которую переступать нельзя, даже если очень захочется — стой, замри, не двигайся!

Но, если честно, то он сам боялся того, что может обрушиться на него за той чертой, перед которой они замерли.

Все получилось до невозможности просто. Яшка Каплан, с которым Роман жил в одной комнате, уехал на каникулы. У Романа билет был на завтра, и у Нади — на завтра: ему — во Владивосток, ей — на Сахалин, в Углегорск, где жили родители.

Полдня он бродил по скользкому Хабаровску. Автобусы не ходили из-за снега, который завалил улицы и все сыпал и сыпал — густой, липкий, обильный, как конфетти на студенческой вечеринке.

С Амура дул резкий ветер, и Роман зяб в своем легком пальтишке: тогда, в семидесятых, еще не было теплых и дешевых китайских пуховиков, а на дубленку или шубу хотя бы из искусственного меха у родителей денег не было.

Чтобы не обморозить уши, которые у него всегда немели от колючего, злого ветра, Роман то и дело забегал во все попутные магазины. Все равно надо было что-нибудь купить родителям, как-то неудобно являться безо всего. Отец написал, что у них исчез из продажи табак «Золотое руно» — его любимый, а папиросы и сигареты он терпеть не может. Мать любила красивую посуду, и Роман хотел найти для нее какую-нибудь забавную керамику. Но полки магазинов, как на грех, были скучны и однообразны. Хорошо, что хоть «Золотое руно» он все-таки отыскал в одной полуподвальной рыбкооповской лавчонке. И когда уже отходил с покупкой от прилавка, продавщица вдруг его окликнула:

— А где твоя книжка?

Он живо смекнул, что тут, видимо, отовариваются моряки речного флота, потому и лежал этот табак и всякие другие дефициты свободно. Не оборачиваясь, Роман кивнул через плечо:

— Оставил в машине. Счас принесу!

Вышел и, что называется, сделал ноги. Заворачивая за очередной угол, он столкнулся с Надей. От неожиданности она поскользнулась и упала бы, если бы он ловко не подхватил ее за локоть. И все-таки два апельсина выпрыгнули из кулька и зарылись в снег. Это было так красиво: оранжевые, теплые мячики в свежем, еще пушистом снеге!

— Извини, — сказал Роман.

— А мне говорили, что ты еще не уехал, но я не поверила: комната закрыта, тебя с утра нет…

— А зачем ты меня искала?

Надя не ответила и, высвободив свой локоть из его хваткой ладони, шагнула в снег, чтобы подобрать апельсины. Роман опередил ее и, довольный, улыбнулся:

— Что-то случилось?

— Да нет, ничего, — сказала Надя. — Из нашей группы только мы остались. А у меня полный ящик картошки. Пропадет, пока на каникулах будем.

— Целый ящик?

— Из-под посылки, — уточнила она и, опустив голову, неловко предложила: — Давай съедим эту картошку вместе!

Роман с интересом посмотрел на Надю, пытаясь определить, что стоит за этим предложением: желание пофлиртовать или она действительно хочет угостить его жареной картошкой? Вообще-то он не выделял эту девушку особо, как, впрочем, всегда дышал ровно и в присутствии остальных своих сокурсниц. Все они были для него, скорее, товарищами по учебе, но никак не прекрасными незнакомками, способными вскружить голову и вознести на седьмое небо. А кроме того, во Владивостоке его ждала Тамара. Ах, какие они писали друг другу письма!

Яшка Каплан знал о Тамаре, письмах, стихах, которые Роман сочинял. Другие о том не подозревали, и кое-кто из однокурсников даже начал подозревать, все ли у него в порядке: может, просто стеснительный такой, а вдруг он, подумать даже страшно, их этих, которые мальчиков любят?

Яшка, конечно, докладывал ему об этих разговорах. Он был старше лет на пять, отслужил в армии, повидал жизнь и потому имел право, мудро улыбаясь в усы, давать советы: «Трахнул бы ты кого-нибудь из этих девиц, что ли. Терять им уже нечего, зато болтать будут меньше. Понимаешь, старик, есть любовь и есть секс. Это совершенно разные вещи. И одно другому не вредит, поверь мне…»

Он и хотел бы верить Яшке, но — хоть убей, хоть казни! — не чувствовал ни малейшего волнения в крови даже от самых откровенных, зазывных взглядов и жестов. Правда, однажды они, полупьяные и оттого бесшабашные, возвращались большой компанией с вечеринки у Люси Рудзит. Она, единственная из всей студенческой группы, имела свою квартиру, доставшуюся ей после развода с мужем. Роману она казалась солидной взрослой женщиной: как-никак двадцать пять лет, и замужем уже побывала!

Что-то такое она подметила в поведении Нади и, улучив момент, шепнула Роману:

— Почему ты не обращаешь на неё внимания? Надежда хорошая девушка!

Он пожал плечами и, подхваченный одной из девушек, закружился в танце под песню модной тогда Эдиты Пьехи: «Горечь, горечь на губах твоих, о Русь!»

А о том разговоре с Люсей вспомнил только тогда, когда они с Надей как-то незаметно и непонятно почему отстали на улице от всей этой шумной компании. Она прильнула к нему, подставила свои губы, и он, не отдавая себе ни в чём отчёта, целовался крепко, жадно, до боли.

Наутро он старался об этом не вспоминать. Надя, конечно, неплохая девчонка, отлично учится, и с репутацией всё о, кэй, но… Но как бы это поточнее выразить? В общем, бывает так: увидишь человека, вроде бы мимоходом, но запомнишь его на всю жизнь, и в чём тут дело — не поймёшь. Но есть такие люди, с которыми встречаешься каждый день и они для тебя никакие, без особинки: доведись составить словесный портрет для следователя придётся изрядно попотеть.

Надя для Романа была, увы, из их числа. И потому, когда он наутро притащился в аудиторию — привет, братва, ух, голова раскалывается, дайте конспект по истории КПСС, — сразу и не понял, отчего это Надька смотрит на него так, будто у них есть какая-то общая тайна. Он подумал, что, наверное, сделал вчера что-то не так или сказал какую-нибудь чушь. Но решил не оправдываться и вести себя так, будто ничего и не было.

И вот, пожалуйста, у Нади нашелся повод: картошка!

— Я люблю, когда ее жарят с топленым маслом, — сказал он. — Такая вкуснятина!

— У нас вкусы сходятся, — отозвалась Надя. Она смотрела не прямо в его глаза, а куда-то вбок, скорее — на его уши. Роман, почувствовав возникшую неловкость, предложил:

— Давай так: картошка — твоя, масло — мое, встречаемся вечером, да?

И картошка, наверное, была бы благополучно и, главное, пристойно съедена, если бы не Ведро. Он сунулся к ним в самый ответственный момент, когда сковородка вовсю скворчала на электроплитке:

— Маня идет! Она же вас за версту учуяла! Плитку с перепугу тут же выключили и задвинули под кровать. Надя всунула сковородку Роману в руки и выпихнула в коридор:

— Иди в бытовку! Будто ты ее там жарил…

Из всех цветов комендант общежития Мария Павловна любила только букет своих болезней. Печеночница, язвенница, гипертоничка и Бог знает кто еще, она считала, что подорвала свой некогда могучий организм неправильным питанием. Жалея племя младое, незнакомое, вечно спешащее и перекусывающее чем попало, Мария Павловна, в просторечии — Маня, объявила войну плиткам, кипятильникам и прочей электротехнике. Благовидный предлог нашелся: правила противопожарной безопасности в общежитии были возведены чуть ли не в ранг Священного Писания.

— Зачем вы задымляете комнату канцерогенами, дышите гарью и копотью от этих плиток? — проповедовала комендантша. — Кушать надо сырые овощи, фрукты, пить соки, салаты из одуванчика готовить. А уж если хотите засорять организм шлаками, то будьте добры, жарьте-парьте только в бытовой комнате, ясно? И чтоб форточка была открыта! Пекусь-забочусь о вас, уму-разуму учу, а толку никакого, э-эх, даром, что будущая интеллигенция! Мне бабушка тоже, бывало, твердила: «Маня, редечки с маслицем поешь, отведай пареной репы: сла-а-дкая!» Ну а я-то, фу-ты ну-ты, нос ворочу: еще чего, мне подавай колбаску копченую, мясо жареное, все соленое-перченое. А результат? Склад шлаков и песка!

Вот этот «склад шлаков и песка» и поджидал Романа в бытовке. Он благопристойно стоял у плиты. Из четырех конфорок работала одна и, слава Богу, была не занята.

Комендантша произнесла, как обычно, речь о пользе сыроедения, посоветовала, коли нет сил себя побороть, не пережаривать картошку, пошире распахнула форточку и, горестно вздохнув, побрела по вверенным ей владеньям дальше.

Ведро, у которого был просто феноменальный нюх на любую холяву, блеснул черными глазами и довольно потер руки:

— Ух, какой я голодный! Поделитесь со мной?

Роман думал, что Ведро расположится надолго, но он положил картошку в тарелку, прибавил к ней помидор из банки и удалился. Оказывается, у него в комнате ребята играли в преферанс, закуска кончилась, вот он и отправился на раздобытки…

Надя смущалась, что-то пыталась говорить о новом спектакле, в котором блистала местная знаменитость — Мария Павловна Барашкова. И о стихах Андрея Вознесенского, конечно же, говорили, и о цветной капусте, которую мама Нади выращивает в теплице. Она ее так готовит, что пальчики оближешь, и если ты, Роман, когда-нибудь будешь на Сахалине, обязательно заезжай, угостим на славу, а папа свозит на рыбалку, у него катер….

Роману надоело все это слушать, кивать и делать вид, что ему интересен рецепт блюда из цветной капусты, обжаренной в соевом соусе с перцем и травами. Надя это заметила, неловко замолчала и вся как-то так подобралась, будто спину отвесом выровняла. Чуть слышно, с придыханием, она спросила:

— Я тебе совсем не нравлюсь, Рома?

Он оторопел, хотя ждал чего-то подобного, да и, честно говоря, чуть попозже, после пива, и сам попытался бы с ней пофлиртовать. Если есть возможность трахнуться, то почему бы и нет? Отказываться от этого глупо хотя бы потому, что все мы — живые люди. Но Роман все-таки считал, что это только собачки могут заниматься любовью по зову инстинкта, а у людей все должно быть как-то иначе. Ну, скажем, красиво, романтично и не под жареную картошку.

Наверное, он все-таки был немного идеалистом. Не случайно же Ведро, как встретит его, обязательно хмыкнет и спросит: «Ну как, идеи Платона живут и побеждают?» Вот болван! Роман честно сознался:

— Не могу я просто так, Надя.

— Неужели я похожа на крокодила?

— Ну что ты!

— А в чем же тогда дело?

— Не знаю, как объяснить, — он замялся и почувствовал: кровь приливает к щекам. — Понимаешь, у нас дома живет кошка Муська. Ее никуда не выпускают, чтобы, не дай Бог, не подцепила блох. А погулять ей иногда ох как хочется! Воет, знаешь, до хрипоты, басом. И, главное, исключительно ночью, спать не дает. Взяли у соседей персидского кота. Красавец, чистый, ухоженный. Так она его чуть на клочки не разорвала, ужас! Ни в какую, короче, знакомиться не пожелала. А тут как-то отец открыл дверь и пошел за почтой, а дверь возьми да распахнись, и в нее проскользнул зачуханный серый кот. Он в квартире над нами живет. Видно, дверь перепутал. И что ты думаешь? Муська сразу замурлыкала…

— Ну спасибо! — сказала Надя. — Намек поняла. Хорошо, что не с сучкой сравнил…

— Да не то ты поняла! — разозлился Роман. — Я хотел сказать, что порой и сам не поймешь, почему хороший человек не нравится, а другой, пусть гадкий, невыносимый, ужасный, становится самым желанным…

— Вот и я не пойму, почему меня к тебе тянет, — отозвалась Надя и положила ему руку на колено.

Роман решил, что ладно, так тому и быть, убудет с него, что ли? Ах, пошлость какая! Но если отключиться, ни о чем не думать, то, может быть, и ничего. Жалко, что ему с детства вбивали в голову эту незатейливую истину: мужчина не должен поддаваться сиюминутным страстям, он должен любить, а не использовать женщину. Это внушала ему бабушка, оставшаяся вдовой в тридцать один год и сохранявшая верность деду вот уже двадцать шесть лет.

Роман несмело коснулся Надиной руки и, несмотря на духоту и жар от батареи, почувствовал, как сердце ухнуло куда-то вниз и так же стремительно вознеслось обратно, но уже не прежнее, а как бы чуть похолодевшее, и этот холодок в груди его не испугал, а наоборот, заставил почти автоматически и без всякого удовольствия взяться за исследование пуговиц, застежек и «молний» в Надиных нарядах.

Почему-то его больше всего страшили эти застежки: не расстегнешь опозоришься: подумает, что и женщин-то у него никогда не бывало, если не знает, как их раздеть. Он хотел показаться бывалым и бесшабашным, всегда готовым к любви, но никак не мог сообразить, как бы так сделать, чтобы они оказались раздетыми одновременно. И, главное, зачем не снял заранее носки? Наверное, нет ничего нелепее обнаженного любовника в носках! Да еще, к тому же, на правом носке была дырка, из которой торчал палец. Ой, позорище! И как их, интересно, снимешь, если надо отнять руки от Нади и наклониться? Она-то что будет в это время делать? Как-то неудобно, нехорошо и вообще не вписывается в тот утонченный сценарий, который он сочинил для своей будущей любви. Но надо ли это делать заранее?

От этого и других вопросов к самому себе и вовсе стало жарко. Он почувствовал, что по спине скользнула струйка пота. Черт возьми, только этого еще не хватало!

— Не надо, пожалуйста, не надо, — слабо шепнула Надя, но его не оттолкнула.

Он прижался к ней слишком крепко, и она, конечно, почувствовала, что Роман уже на взводе. Проклятые носки не выходили у него из головы, и еще он вспомнил, что на нем хоть и модные плавки, но он носит их уже три дня.

— Боишься? — спросил он.

— Не надо…

— Хорошо, — согласился он и почти сразу почувствовал, как от сердца отлегло. — Нам еще нужно привыкнуть друг к другу, правда? Нельзя вот так, сразу…

Роман считал, что нашел достойный выход из положения, но Надя, резко оттолкнув его, вскочила и, не обращая на него внимания, взяла со стола сигарету, чиркнула спичкой. Неожиданно яркий язычок огня высветил ее ладную фигуру, но, странно, она не казалась чуть полноватой, какой вообще-то была на самом деле. Широкие бедра, отнюдь не длинные ноги, покатые плечи, шапка из мелких кудряшек волос — все это он увидел с еще большей отчетливостью, чем при дневном свете. И сам себя не понимая, снова потянулся к ней. Ему захотелось быть с ней нежным и внимательным. Чтобы она, не красавица, но и не дурнушка, — обыкновенная, в общем, девчонка, почувствовала бы себя самой желанной и необходимой кому-то.

— Ты бы вышел на пять минут, — резко сказала Надя. — Не надо на меня глазеть!

— Вот как? Пожалуйста!

Хлопнув дверью, он облегченно вздохнул. Вся эта история с картошкой ему порядком надоела. Такая, право, тягомотина, не приведи Господь! Жалко, конечно, что ничего такого у них не получилось, он был бы не против, чтобы освободиться от сладостного, жгуче-острого напряжения, которое его переполняло. Хотя, с другой стороны, хорошо, что ничего такого не было, потому что Надежда, видимо, вбила себе в голову, что у них любовь н все такое прочее. А нет ничего ужаснее привязанности той женщины, которая считает, что имеет на тебя особенные права только потому, что ею воспользовались в постели по ее же инициативе.

Роман был еще так молод и неиспорчен, что его пугала одна только мысль о возможности легкой, необременительной случайной связи. Впрочем, если бы он потом никогда больше не встретил предмет внезапной страсти, то — ничего, можно, почему бы и нет! Но когда после этого придется чуть ли не каждый день встречаться в коридорах общежития, на лекциях и семинарах — это, знаете ли, совсем другое дело.

* * *

Стоп, читатель! Вы уже порядком, наверное, измучены подробностями довольно банальной истории, случившейся где-то в начале семидесятых годов. И, может, даже думаете, что автор пишет о себе, это у него, мол, запоздалые рефлексии и все такое прочее. А вот и нет!

Просто автор пишет о том поколении, которое жаждало любви и боялось ее. А о сексуальной революции, которая бушевала где-то там, за «железным занавесом», правда уже изрядно проржавевшим и пробитым, мы только слышали и, конечно, воспитанные комсомолом, громко негодовали: «Ах, какой разврат!» Но это вслух, а сами, запершись от всех, краснели над Нойбертом — единственной тогда переводной книгой про «это», и передавали друг другу «Декамерон» Боккаччо, и столбенели от откровений «Кама-сутры», перепечатанной кем-то на машинке, а насчет того, что рот — это не только орган речи, вообще даже подумать было страшно: это казалось чем-то ужасно неприличным, что еще и не всякая проститутка сделает, а если сделает, то, может, ты уже и сам извращенец, мразь, черт знает кто! Нас учили относиться к женщине как к товарищу, другу. И еще нас учили ненавидеть всех этих волосатых хиппи, которые были не такими, как мы. Она ничего не делали, рисовали цветы, любили друг друга и презрительно относились к благам цивилизации.

Мужчины моего странного поколения учились не на ножки женские смотреть, хотя, честное слово, так и хотелось глядеть на них неотрывно. Считалось, что позыв должен возникнуть от чего-то другого, ну, например: она — общественная деятельница, умница, научной работой занимается, никаких глупостей в голове! При этом если чувство возникло, но потом как-то так случилось, что от него ничего не осталось, приличный мужчина не мог просто так разорвать отношения. Он ждал, когда ему в этом поможет его подруга — из чувства самолюбия или поняв всю бессмысленность дальнейших отношений. Если, конечно, у нее хватало ума не бороться за любовь. Тогда все за все боролись — за урожай, за повышение производительности труда, за трезвый образ жизни и даже за чистоту подъездов. А быть одиноким считалось неприличным, и редко кому приходило в голову, что как бы ни складывалась жизнь, человек в ней все равно одинок и ищет прежде всего своего личного, особенного счастья. А ведь, согласитесь, оно редко совпадает с понятиями о счастье другого человека.

Ну да, впрочем, вы об этом сейчас и сами знаете. И неприличное когда-то слово «оргазм» вполне прилично, и сам секс — это так просто, как чаю выпить, никаких тайн и запретов! А про любовь можно и в книжках почитать…

Но, вспоминая себя наивным и искренним в интерьере начала семидесятых годов, автор почему-то думает, что единственно стоящая вещь, которой он тогда занимался, называлась воспитанием чувств. Только он об этом догадался совсем недавно, после разговора со старым своим университетским товарищем Романом Павловичем Н., свалившимся на него проездом нежданно-негаданно. Но, впрочем, мы, кажется, отвлеклись.

* * *

Роману захотелось курить, но сигареты, как назло, остались в комнате. Возвращаться туда он не хотел. И потому обрадовался, когда в бытовке увидел меланхолично сидевшего на подоконнике Ведро.

— Ну как? — подмигнул Ведро. — Хорошо подмахивает?

— Не знаю, — машинально ответил Роман. — У тебя курить есть?

— Бери, — Ведро протянул пачку «Плиски». — Ну так как?

— А никак! — Роман смутился. — Мы всего-навсего картошку ели…

— Иди ты! — изумился Ведро. — Честно?

— Честнее не бывает, — отозвался Роман.

Когда он вернулся в свою комнату, то Нади там уже не было. Он сразу лег и спал до полудня. А через четыре часа уехал во Владивосток.

Был дождь и снег. Пожалуй, еще была зима — начало марта, когда природа куролесит и напропалую лукавит: сегодня — солнце, капель, прозрачная мягкость неба, а завтра — вот эта слякоть, снежинки, превращающиеся, не долетев до земли, в холодные капельки влаги; послезавтра посмотришь на термометр за окном и невольно поежишься: минус двадцать, метет поземка, и нахохлившиеся голуби уже не воркуют…

Возвращаясь из библиотеки, Роман так вымок и продрог от резкого ветра, что единственной его мечтой была кружка крепкого, горячего чая, пусть даже без сахара и лимона — только бы прогреться, чтоб пот прошиб.

Слава Богу, Яшка сидел у стола и, уткнувшись в какой-то поэтический сборник, швыркал чай из голубой пиалы. Он принципиально отвергал чашки, кружки, стаканы и даже водку хлестал из пиалы.

— А, привет! — сказал Яшка. — У меня несколько строк сочинилось: «Был дождь и снег, еще была зима, и где-то рядом троллейбус трогал нити струн звучала музыка…»

— Это что? — спросил замерзший Роман, не в силах слушать дальше. Поток сознания? А чай горячий? Фу ты, черт, носки промокли! И батарея холодная…

Про секс мы, может, и мало знали, но зато умели отличать любовь от, скажем, влюбленности. Любовь — это когда совсем не можешь жить, не видя и не слыша какого-то человека, и не важно, что он сам, может, и не подозревает ничего о ваших чувствах: достаточно и того, что он есть. А влюбленность это когда еще можно без всего этого обойтись…

Но хотелось, конечно, любви. Счастливой-пресчастливой, и чтобы умереть глубокими стариками в один и тот же день в окружении безутешных детей, внуков и правнуков. Вот как-то не об оргазме или, извините, дополнительной стимуляции электровибратором думали. Не подумайте, что автор — брюзга, жуткий пуританин и на него

— Как всегда, — флегматично отозвался Яша. — Ты бы чай подогрел, а то еще и электричество отключат…

Чай был замечательный. Яша добавлял в него разные травки, которые сушила его бабка Хая. Бабка Хая жила где-то под Черновцами и раз в месяц, обязательно присылала посылочку.

— Слушай, а тебя Ведро искал, — вспомнил Яша. — У него к тебе какое-то дело…

— Да какое там дело! Наверное, хочет перехватить денег до стипендии…

И точно. Ведро начал с того, что позарез нужны деньги: наклевываются по дешевке американские джинсы, их обязательно надо брать — перепродашь, хороший навар получается, не прогадаешь. Но Роман этими делами не занимался. И вообще, тогда, когда во всех трамваях и автобусах висели плакатики «Совесть пассажира — лучший контролер», приличные люди как-то чурались спекуляции. Это позже она стала называться солидным словом «коммерция».

— Ты ведь знаешь, я в эти игры не играю, — сказал Роман. — Да и денег нет, пять рублей до «степы» осталось…

— Что, так и будешь всю жизнь копейки считать? — поморщился Ведро. — Ты вообще какой-то ненормальный.

— Какой есть, — подтвердил Роман. — Зато совесть ночами побудки не устраивает.

— Да ну?! Точно шиз! Какая совесть, о чем ты? Ну, бля, дурачок! Слушай, а ведь ты и с бабами такой же — придурок придурком. Если кто узнает, как ты с ними сиропы развариваешь, так ведь на тебя экскурсии будут ходить по предварительной записи!

— Неужели?

— А вот послушай…

Ведро взял с полки кассету, вставил ее в магнитофон и нажал кнопку:

«— Ты мне давно нравишься… Почему не замечаешь?

— Понимаешь, у меня уже есть девушка. Мы с ней дружим со школы. Не знаю, как объяснить, но получается так: кроме нее, для меня никого не существует.

— Но она далеко. И ты всего не знаешь. Наверно, и за ней кто-нибудь сейчас ухаживает.

— Нет! Тамара мне все сказала бы честно. У нас никогда не было друг от друга секретов.

— А мне что делать?

— Ты замечательная девчонка, и у тебя еще будет любовь, вот увидишь!

— Но мне нужен ты…

— Знаешь, я тебя до этого не замечал. Даже лицо твое не смог бы описать…»

Сначала Роман слушал этот диалог так, как обычно слушают, например, запись театральной постановки. И даже не сразу сообразил, что странный, нелепый разговор двоих — это запись того, о чем он говорил с Надей. Тогда, когда они картошку ели!

Значит, Ведро как-то умудрился поставить к ним в комнату магнитофон? Ну и сволочь!

Роман решил, что показать свою растерянность — значит доставить удовольствие этому козлу. И потому попытался растянуть губы в улыбке. Он даже решил, что она у него вышла надменно-саркастической.

— И вот этим, — небрежный кивок на магнитофон, — ты решил меня скомпрометировать?

Ему очень хотелось выглядеть невозмутимым, он даже и слово-то это скомпрометировать! — специально употребил: оно звучало как-то аристократично, что ли.

— Выходит, если я не лезу на первую попавшуюся давалку, то это уже компромат? Но вот вопрос: на кого это компромат? Может, все-таки на нее, а? Или на тебя? Чтобы все знали, какая ты сволота!

— Ну-ну, потише, малахольный! — гоготнул Ведро. — Парни оборжутся, если эту запись услышат. Ты и так считаешься полупридурочным — эдакий ангелочек, чистенький мальчик, только крылышек не хватает, чтоб в рай улететь!

— Ты в это дело Надю не впутывай, — сказал Роман. — Если уж кому из нас подлянку устроишь, так это ей.

— И ты не понял, что Надька тебя разыгрывала? — присвистнул Ведро. — Мы с ней договорились побалдеть над тобой. Она, кстати, жалеет, что переиграла недотрогу. Говорит, что твой мистер Готовченко чуть трусы ей не разорвал.

— Спасибо, что хоть в моей потенции не сомневается, — усмехнулся Роман. Он решил до конца держать на лице насмешливо-снисходительную маску. Хотя его так и подмывало навернуть Ведро магнитофоном, и чтоб вдребезги — нет, не голова, а этот проклятый маг!

— Ну так как? Может, пленочку твоей Тамаре послать? У меня и адресочек есть. Пусть девочка послушает…

— Замечательная мысль! — откликнулся Роман. — Ее бабка таких, как Надя, величает навалихами: сами, мол, на парней наваливаются, а потом еще и права качают. Тамара, думаю, будет в восторге!

Он чувствовал, как по позвоночнику скользнул цепкими лапками холодок и остро, зло въелся в кожу под лопатками. Наверное, Ведро что-то напугало в выражении лица Романа, потому что он засуетился, схватил стакан с водой:

— Что ты, что ты? Это шутка, придурочный! Что с тобой?

— Будь здоров, — сказал Роман и, взявшись за дверную ручку, почувствовал, что ноги не слушаются его. Однажды у него это уже было. На школьных соревнованиях. Он был отличным бегуном. И Юрка Королёв, который во что бы то ни стало хотел победить на стометровке, перед самым стартом стукнул его ниже колена. Нога онемела, сделалась будто ватной. Он мог бы и не выходить на старт, пожаловаться физруку, тем более, что другие ребята видели Юркину подлость. Но Роман был упрям и наивно-благороден. На старте он действительно задержался и первые десять метров бежал, как ему показалось, будто в замедленной съемке — неловко, медлительно, а потом что-то случилось: легкая, пружинистая сила стремительно толкнула вперед, и он сумел-таки первым коснуться финишной ленточки…

И на этот раз после трех-четырех шагов, которые дались ему с трудом, Роман почувствовал, как его наполняет прежняя легкость и уверенность. Ведро что-то бормотал за спиной, извинялся и винил во всем Надьку, но Роман даже не обернулся…

* * *

Летнюю практику он проходил в Дальнереченске. Всего их было четверо: трое парней и Надя.

После истории с магнитофоном она для Романа как бы перестала существовать. Конечно, он видел: вот она идет по коридору — невинный взгляд, кроткое личико ангелочка, золотистые кудряшки. Но он смотрел сквозь нее, это очень просто: надо представить, что перед тобой пустое место. Несколько раз она пыталась с ним объясниться, и даже однажды, отчаявшись, взяла его за локоть, но он выдернул его и с недоумением стряхнул с рукава несуществующую соринку.

В Дальнереченске не замечать Надю стало труднее. Все четверо работали, что называется, в одной упряжке, и от ее расчетов кое-что зависело в тех чертежах, которые делал Роман. А расчеты были неточны и небрежны. Зато сама Надя преобразилась: летние, свободные наряды открывали прелесть ее фигуры, а косметика, самый минимум, чуть-чуть, — странно преображала наивность ангелочка в чувственность, и цену себе она знала: ходила так, будто несла хрустальную вазу, наполненную шампанским, и расплескать его не имела права.

Ирина Николаевна, заведующая отделом, где стажировались студенты, заметила, что Роман с Надей немногословен и сторонится ее. А Надя, как на грех, а может, специально лепила такие ошибки, что ему, бедолаге, приходилось не только свою, но и ее работу делать. Иногда он взрывался:

— Вы на каком курсе учитесь? Это же и шестиклассник правильно сосчитает!

— Извини, у меня голова болела…

— На пляже, что ли, перегрелись?

— Извини, я не загораю. Предпочитаю ночные купанья в озерах…

Он говорил ей «вы», она — «ты»; оба старались держать дистанцию. Ирина Николаевна однажды не выдержала:

— Рома, а тебе не кажется, что Надежда старается привлечь твое внимание к себе?

— А вам, извините, какое дело?

— Да мне-то никакого. Только ведь и ты, кажется, к ней неравнодушен. Она красивая, симпатичная, будто из французских фильмов. Я зову ее Надюстиной… Тут и Надя вошла, живо блеснула глазами:

— Вы обо мне, кажется, говорили? Что-то я опять не так сделала?

— Зовите ее как хотите, — сказал Роман, не обращая на Надю никакого внимания. — Для меня она существует лишь в силу, так сказать, производственной необходимости.

— Ну ты и зануда! Да она такая девчонка… Да ты посмотри: картинка!

— Вот и смотрите, если нравится. А я лучше в музей схожу. Там картинки что надо!

— Нет, Надюстина, ты погляди на этого бесчувственного чурбана, — игриво возмутилась Ирина Николаевна. — Видать, он парень деловой: ушел он в дело с головой. Ничего и никого не видит!

Надя смущенно передернула плечиками:

— Ой, Ириночка Николаевна, да ну его, буку. Он и не интересуется ничем, кроме учебы…

— Матрена усатый! — воскликнула Ирина Николаевна. — Единственное, чему стоит прилежно учиться, — это искусству человеческого общения…

Она произнесла это высокопарно и как бы шутя — обычный ее стиль, когда хотела казаться свойской и еще не совсем старой.

Закурив от избытка переполнявших ее чувств, Ирина Николаевна принялась говорить и жестикулировать сигаретой, и Роман следил не столько за развитием мысли, сколько за причудливо свивавшимися кольцами голубого дыма, от которых пахло мятой и чем-то томительно горьковатым — так пахла за окном полынь, припорошенная седой пылью.

Эта придорожная пыль облепила старые, с рыжинкой в листве тополя, георгины и астры на заросшей мокрецом клумбе. Скопившись в полувысохшей чаше гипсового фонтана, она держалась на поверхности рыхлой серой промокашкой.

— Матрена усатый, — повторила Ирина Николаевна свое любимое ругательство. — Смотри, я тебе в характеристике так и напишу: «Не проявил своих душевных качеств…»

— А все-таки почему — Матрена, да еще — усатый? — разозлился Роман.

Ирина Николаевна рассмеялась, игриво покачала головой, бросила быструю искру взгляда исподлобья и восторженно шепнула:

— Какой простой!

А Матренами она именовала всех, независимо от возраста и пола, — всех, кто, по ее мнению, очень многого не понимал в жизни — наивнее ребенка, не мудрее старой обезьяны, одно слово: Матрена. Матрена на городском базаре, где всякий может ее облапошить. А что касается усов, то Роман начал их отпускать — над верхней губой уже топорщилась короткая щетинка.

— Пойди и погляди в зеркало, — ласково улыбнулась Ирина Николаевна. Если зрение слабовато, то могу очки одолжить.

Ну и змея!

* * *

Звезды расплывались в волнах как желток яйца, нечаянно задетый вилкой, и дрожали, касаясь щеки, аккуратные, шершавые листья кувшинок, а к ногам цеплялись мохнатые жгутики водорослей. Отбрыкиваясь от них. Роман переворачивался на спину, мощными толчками ног отбрасывал себя подальше от берега и, распластавшись на поверхности темной воды, затихал, вглядываясь в мерцание далеких холодных звезд.

У берега, дурачась, шумно плескались его сокурсники, и Надя тоже смеялась, шутливо взвизгивала, подражая исполнительницам народных частушек, зачерпывала ладонями воду и поливала Лешку Фокина — он, увалень, пытался ее схватить, но это ему не удавалось: Надя, казалось, порхала, как легкокрылая бабочка, и дразнила, и заманивала Лешу за собой все дальше и дальше от берега. Он не умел плавать и вспомнил об этом с запозданием, когда, по-собачьи подгребая под собой, оказался на пугающе холодной глубине.

— Ну, погоди, обманщица! — взревел Лешка дурашливым голосом и, пытаясь выбраться к берегу, поднял вокруг себя бурлящий столб воды, брызг и пены.

А Надя, удрав от него, тихонько, почти бесшумно, как русалка, оказалась рядом с Романом. И тоже перевернулась на спину, раскинула руки по сторонам, и правая ее ладонь нечаянно, а может, и намеренно, коснулась плеча Романа. Легкое, обжигающее прикосновение заставило его вздрогнуть.

— Ты по-прежнему сердишься на меня?

Он ничего не ответил. Где-то неподалеку по-бычьи громко завопила выпь.

— Пойми: это было от скуки. Ну дура я, дура! Думала, что всего-навсего шутка, не более…

Он глядел на звезды и лениво думал о том, что его жадное, необузданное воображение, слава Богу, пока что вполне ладит с тем, что принято называть целомудрием. Впрочем, он был бы не против оказаться с Надей еще раз наедине, и уже навряд ли они бы разговоры разговаривали.

Он медленно повернул голову и встретился глазами с Надей. Она смущенно прикрыла ресницы.

— Хорошо, — сказал Роман. — Давай прокрутим всю ситуацию сначала…

— В виде эксперимента, что ли? — так же по-деловому уточнила Надя.

— Как получится. В общем, я в комнате сегодня один.

— Знаю, — шепнула она и вдруг, приблизившись, резко, жадно и сочно поцеловала его в губы. Горячая рука заскользила по его груди, животу, бедрам. Эти ее блуждания, поцелуи, которые могли увидеть другие ребята, показались Роману слишком рискованным и пылким предисловием к тому, что он ей предложил.

Он попытался освободиться от ее объятий, но она оказалась упрямой и, не говоря ни слова, подталкивала его к зарослям камыша. Тогда он отчаянно шепнул, что не деревянный и нельзя вот так трогать, но она, осмелев, вызвала его новые беспокойства, и он уже не знал, как скрыть свое желание, и в то же время опасался показаться неопытным.

Коснувшись ногами мягкого песка, Роман, нестерпимо волнуясь, почувствовал, как Надя помогает ему, и заторопился, так резко и внезапно, что она вскрикнула, и он закрыл ей рот ладонью, пробормотав: «Ну, не надо так громко… Тише, услышат!»

И в тот момент, когда он почти потерял сознание, с берега хором гаркнули:

— Надя! Роман!

Он, притиснув ее еще крепче, захотел повторить это сладостное, смертельно-мучительное и такое невыразимо острое блаженство. Надя, отвечая ему всем телом, отозвалась на крики:

— Ау! Где вы?

— Тут, тут! Плывите на голос!

Роман заторопился; в груди колотилось-бухало сердце, и он уже не обращал внимания на то, что ее волосы, нестерпимо пахнущие резедой, лезли ему в рот, и она отчаянно то отталкивала, то прижимала его к себе с громким, жутким шепотом: «Ну скорее же, скорее!» И, наконец, освободившись из внезапно ослабших его объятий, резво поплыла прочь.

— Ау! Я тут! А где Роман?

— Рома, Рома! — восторженно гаркнули с берега. — Утонул, что ли? Откликнись!

Он откликнулся и с ужасом обнаружил, что плавки, которые придерживал ногой, куда-то подевались. И пока нырял и шарил по дну руками, ни о чем другом не думал — только о неудобстве своего положения. А если ребята шутки ради спрячут его одежду или заберут с собой — пусть, мол, догоняет их в плавках, а? От этого предположения он занервничал и даже ахнул.

— Рома, мы пошли! Догоняй нас! — кричали ему одни.

— Да где ты там сидишь? С русалкой, что ли, кантуешься? — орали другие.

Он молчал, не в силах разжать вдруг окаменевшие губы. Любопытные рыбешки клевали икры его ног, противная холодная водоросль обвилась вокруг запястья, и он, уже не надеясь ни на что, вдруг наткнулся на гладкий, скользкий комочек ткани и, ухватив его, снова услышал призыв:

— Рома, догоняй нас!

Они и в самом деле уже ушли довольно далеко. Надя с Лешкой — впереди всех, и Роман, как ни хотел перекинуться с ней парой слов, так и не смог этого сделать до самой обшаги. И только в полумраке коридора, в каком-то тупичке, где нестерпимо воняло кошками и сапожным кремом, ему удалось поймать ее за руку и остановить.

— Что такое? — изумилась Надя. И он почувствовал, как напряглась и повлажнела ее прохладная ладонь.

— Приходи ко мне, — зашептал он. — Не будем больше терять время…

— О чем это ты? — спросила Надя. И он не увидел, а почувствовал сердцем ее холодную усмешку.

— О том, что было там, на озере, — зашептал он, с остервенением сжимая ее ладонь. — Ты — моя русалка, чудо, восторг, радость!

— Господи, какие пошлости ты говоришь! — сказала Надя, и он почувствовал: она презрительно сощурила глаза — такой уж у нее был голос, что без этого проклятого прищура не обошлась бы. — Я плавала на озере, только и всего. И почему это ты так сюсюкаешь: русалка, радость, чудо… Это — мне? Не иначе как переохладился в воде, бедняжка!

Она откровенно издевалась над ним. Он понял, что все, что было там, на воде и в воде, — это просто так, между прочим, от скуки и желания помучить его. Правда, одного он никак не мог взять в толк: зачем она изображала страсть, шептала разные нежности и все такое прочее? Может, для того, чтобы ему было больнее сознавать, что им просто-напросто воспользовались — из мести, ради игры, чтобы досадить.

— Сучка! — зло сказал он и откровенно выругался.

— Ну-ну, год молчал и вдруг разгавкался, кобель! — оборвала Надя, резко выдернула свою ладонь из его руки и звонко, с наслаждением впечатала оплеуху в его щеку.

Он остолбенел, и пока приходил в себя, Надя скрылась, дробно постукивая подковками. Была в те годы такая мода: набивать крохотные подковки на каблук.

* * *

…Когда он заканчивал четвертый курс, Тамара после долгого молчания прислала не короткое, как обычно, а большое, обстоятельное письмо. Она хотела сказать всего-навсего пару-другую фраз, суть которых сводилась к тому, что встретила человека, который с неба звезд не хватает, зато надежный, крепкий и, главное, любит со всеми ее недостатками. Ему нравится как раз то, что Роман не переносил: когда она читает за едой какую-нибудь книгу и роняет на пол крошки, или забирается с ногами в кресло и мнет накидку, или надевает ту юбку, из-за которой встречные мужчины пялятся на нее во все глаза. В общем, она выходит замуж за этого человека, тем более что, извини, уже и медлить неприлично: беременная невеста — это, согласись, несколько пикантно, и уж лучше сначала оказаться в ЗАГСе, а потом — в роддоме, чем наоборот.

Обо всем этом Тамара писала длинно, зачеркивая целые предложения, вспоминала их отношения, все, что было незабываемо и прекрасно — за это она его благодарила, но так, что слова казались слишком вымученными, тщательно подогнанными друг к другу, — в общем, она не хотела, чтобы он обиделся, и пусть их расставание будет красивым, как в романе про несчастную любовь.

Тамара считала, что он ее любит и будет терзаться отчаяньем. Но Роман ничего такого не почувствовал. Он с любопытством дочитал письмо до конца, отметив несколько грамматических ошибок и улыбнувшись слову «досвиданья» Тамара по-прежнему писала его слитно, хотя он не раз напоминал ей об этом.

Странно, но Роман даже испытал странное, томительное облегчение. Такое чувство, будто вытащил наконец из пальца занозу: вроде и неприятно, но все-таки стало легче! Он знал, что многое в Тамаре придумал. Она ему почему-то казалась таинственной, романтичной, возвышенно-неземной. Может, стихов Блока начитался? А когда приезжал на каникулы, то видел совсем другую девушку — ни малейшего намека на загадочную бледность, томность взгляда или благородно-изысканные манеры.

Однажды, к его ужасу, она сказала: «Извини, я сейчас», — и скрылась за дверью платного туалета. Он представлял ее до такой степени необыкновенной, что как-то и не думал о том, что ничто человеческое ей не чуждо. Впрочем, она и сама говорила ему, смеясь: «Я такая, как есть, и ничего, пожалуйста, не выдумывай!»

А он выдумывал. Так ему было легче. Расстояние этому тоже способствовало. Роман, конечно, знал, что рано или поздно ему, может быть, придется жениться на Тамаре. Их матери уже дружили меж собой и звали друг друга не иначе, как сватья. Институтские девчонки, кажется, поставили на нем крест. Все знали, что у него давний, прочный и, кажется, счастливый роман с одноклассницей. А он как раз и не хотел его обычного, тривиального завершения — свадьбы и всего, что за этим тянется долгие-долгие годы.

Роман сочинил страстное ответное послание, которое кончалось, как припечатывалось, словом «Прощай». На самом деле он не чувствовал ни оскорбленного самолюбия, ни ревности, ничего, кроме тихого удивления: почему он когда-то решил, что страстно влюблен?

А жизнь шла своим чередом: редкие, вполне благоразумные вечеринки, лекции, зачеты и экзамены, летняя практика, изнуряющее солнце пляжа, случайные встречи и расставанья, снова — лекции, зачеты, корпение над дипломом и, о Боже, муки государственных экзаменов. Надюстину он как бы и не замечал, но, встречая ее, как-то странно напрягался и потому, наверное, не всегда успевал набросить на лицо равнодушную, холодную маску.

Вот и в тот душный день, пропитанный испарениями асфальта, людским потом, ароматами терпких цветов. Роман не успел или не захотел изобразить, что его как-то мало трогает встречная компания, в которой шла и Надюстина. Она заметила его не сразу, но, заметив, посмотрела в глаза и улыбнулась долго и щедро. У него замерло сердце.

Надя, прощально махнув веселой компании рукой, вдруг подошла к нему и взяла его за руку. Он не сразу опомнился, он не отодвинул ее от себя, напротив, неловко, как-то неуверенно и робко погладил ее ладонь:

— Ну, здравствуй!

— Здравствуй!

Это была самая прекрасная ночь в его жизни. Они бродили по набережной, сидели на всех скамейках подряд, спускались в теплую темноту аллей, и говорили, и смеялись, и целовались, конечно, и не разнимали рук.

И когда хрипло вскрикнул ранний воробей, а вслед за ним, как по команде, гаркнул хор его сородичей, Надя спросила:

— Ты будешь меня помнить?

— Конечно!

— Я завтра уезжаю. Но дело даже и не в этом. Я никогда не смогу тебя забыть, но и остаться с тобой тоже не смогу. Я чувствую, знаю: любовь для тебя — это твое представление о ней, фантазии, желания и никогда, никогда мечта не станет явью. Потому что ты все время выдумываешь что-то новое, чего в жизни пока нет…

— Послушай, это ты что-то выдумываешь, — сказал он испуганно. Начиталась, наверное, каких-то умных романов…

— Нет, я это чувствую, — тихо ответила она. — Сердцем чувствую. Ты скучный, плохой, себе на уме, но такой опасный и прекрасный!

— Ну что ты! — шепнул он и закрыл ей рот ладонью, но Надя все-таки сумела освободиться и сказала:

— Ничего никогда не выдумывай. Но если даже и выдумаешь, то не принимай это за чистую правду, — и, помолчав, вздохнула: — Когда ты ни на кого не обращал внимания и говорил, что у тебя где-то далеко есть девушка, это, знаешь, вызывало желание проверить, не романтические ли это бредни.

— Но твои «проверки» были слишком жестоки…

— Извини. Я не понимала, как на самом деле сильно тебя любила. Хотела сделать тебе больно, так больно, чтобы ты не смог спокойно жить дальше. Но больно я сделала только себе…

Может, это было странно, очень странно, но через несколько дней он почувствовал смутное беспокойство, чего-то ему не хватало, как будто бы потерял нечто важное, но все было на месте. Роман понимал, что это связано с отъездом Нади. Навряд ли они когда-нибудь увидятся: он распределился на Чукотку, она уехала на Сахалин в шахтерский город, где жили ее родители.

* * *

Однажды, то ли перепив на ночь кофе, то ли по какой другой причине, он долго ворочался, пытался читать, закрывал глаза и считал слонов, но сон долго не шел. А когда Роман начал задремывать, вдруг отчетливо, необыкновенно ясно возникла картина: звезды вверху, звезды внизу, лунные блики, взметает серебристые фонтанчики рыба — плещется неподалеку от русалки, которая обвила руками пловца. У русалки было лицо Надюстины, а мужчина — чужой, незнакомый, и его глаза светились восторгом.

Роман очнулся, включил светильник и закурил. Он живо вспомнил тот давний случай на ночном озере, но никак 'не мог представить, тем более пережить ту сцену, привидевшуюся ему. Чтобы Надя была с другим? Да ни за что!

Он измучился от мыслей о том, что более удачливый мужчина сейчас, вот в сию минуту сжимает Надю в своих объятиях, и хотелось его убить, поразить молнией-, разверзнуть под ним землю, а заодно и Надю туда же сбросить — в темноту, в ничто, в тартарары! Но испугавшись этого дикого, необузданного желания, он вдруг преисполнился к ней нежности и тихой, собачьей покорности.

А Надя ему не звонила и не писала. Впрочем, она и не обещала этого делать. Но однажды у нее, видно, что-то случилось, может быть, непоправимо тяжелое, и она послала ему телеграмму: «ХОЧУ ПРИЕХАТЬ ТЕБЕ ТЧК НАДЮСТИНА ТАК»

Его удивило это «так» в конце. Наверное, телеграфисты, как всегда, что-то напутали, скорее всего, это означало точку — «ТЧК».

Стояла зима, беспросветно-темная: днем часа три света, а потом — ночь, и от этого его душа была в каком-то полусонном состоянии и ничего не хотелось. Он равнодушно прочитал текст, долго думал, что ответить, а потом написал, как думал: «Если хочешь, приезжай. Роман». Она не приехала. И на его письма не отвечала.

…Через два с половиной года Роман получил свой первый северный отпуск на всю, что называется, катушку: почти три месяца полной свободы и ничегонеделанья плюс оплачиваемый пролет на самолете до любого пункта бывшего СССР туда и обратно — были тогда у северян такие льготы.

Во Владивостоке одна из его бывших сокурсниц, лукаво улыбаясь, сообщила:

— А Надька-то Сибурова, знаешь, теперь москвичка! Поехала к своей тетке-старухе в гости, а та одинокая, больная, на ладан дышит. Оставайся, говорит, Надя, у меня, оформлю и квартиру, и сберкнижку, и дачу на тебя; если умру, все равно нажитое отойдет государству — нет у меня прямых наследников, пусть всё тебе останется. Только, мол, не бросай меня, поухаживай… Надька думала-думала да и согласилась. Недолго тетушка мучилась: через полгода преставилась, а все, что у нее было, досталось Надежде.

— Что-то тут не то, — усомнился Роман. — Москвичкой не так просто стать. Там куча всяких ограничений для варягов.

— Ну, они как-то вовремя сумели все документы выправить, да и квартира была не государственная, а кооперативная…

— А работу она нашла? — равнодушно спросил Роман.

— В библиотеке работает. И замуж вышла. Мужик у нее простой — слесарь. Дома все сам делает, и краны у него не капают, и обои классно наклеены, и мебель не разваливается. А зовут его Вася…

— Классика! — восхитился Роман. — Мечта женщины: слесарь Вася — золотые руки…

Сокурсница написала на листочке адрес Нади. Так, на всякий случай. Он сунул его в карман и вспомнил о нем только в Омске, где самолет делал обязательную остановку для дозаправки.

Сам не зная, зачем это делает. Роман подошел к окошечку телеграфистки, взял бланк и написал: «Надюстина, буду в Москве проездом. Очень хочу тебя увидеть». Указал, конечно, и номер рейса, и аэропорт прибытия. Все как положено. Подумав, приписал: «Встречать не обязательно. Буду у Большого театра завтра в 19.00». И подписался, усмехнувшись, так: «Матрена Усатый».

Он и сам не знал, зачем это сделал. А минут через пять, побродив по скучному залу, пропахшему тяжелым человеческим потом, жареными пирожками и Бог знает чем еще, Роман вернулся к телеграфистке и, может, попросил бы отдать ему нелепую депешу, но увидел: окошечко закрыто и на нем пришлепнута синей изолентой бумажка: «Технический перерыв — 20 минут».

И пока он тоскливо скучал, изучая прейскуранты на почтовые услуги и какую-то подобную же дребедень, тихий, с почти интимным пришептыванием, голос дикторши известил:

— Пассажирам рейса, следующего на Москву, пройти к стойке номер три. В первую очередь регистрируются транзитные пассажиры…

И все. Он, как вмялся спиной в свое кресло, так и продремал до того самого момента, когда самолет начал снижаться.

Никто его не встретил. Впрочем, он и не рассчитывал, что телеграмма, пусть даже и «молния», дойдет до столицы за три часа.

На следующий день, умотавшись по музеям, выставкам, старинным улочкам и кофейням. Роман примчался, взмыленный, к Большому театру. Успел к назначенному им часу.

Возле фонтана бродили унылые голуби, и среди них, к своему удивлению, он увидел утку. Не обращая на людей никакого внимания, она самозабвенно чистила перышки.

Роман сел на краешек уже занятой скамейки и тут же один из молодых парней, кокетливо отставив дымящуюся сигарету в сторону, стрельнул глазами:

— Скучаете?

— Нет.

— А у вас тут свиданье? — не отставал парень. Роман кивнул и отвернулся. Парень показался ему странным: нарочито раскованный, жеманно поджимающий губы, но главное — глаза: почти тонкой фарфоровой чистоты, они светились неуловимо-тайной порочностью.

— А может, вы со мной познакомитесь? Не пожалеете…

Романа так и обожгла внезапная догадка. Господи, как же он мог забыть то, что любит смаковать бульварная пресса. Ведь скверик у Большого театра всероссийская тусовка «голубых»!

— Нет-нет, что ты! — пробормотал Роман, поспешно вставая. За спиной задребезжал колокольчик тихого смеха.

Напрасно он протоптался у скверика почти час. Надюстина так и не пришла. Ехать к ней по известному ему адресу он не решился: все-таки Надя теперь замужем, а дверь, скорее всего, откроет муж, и что Роман ему скажет, как представится? Можно, конечно, объяснить, что он — однокурсник, оказался в столице проездом — вот и решил навестить, передать от знакомых приветы и все такое прочее. Но как это, право, будет глупо звучать! Нет, он не пойдет к ней домой.

Наутро, ругая нудный серый дождь, перескакивая через лужи и оскальзываясь в месиво грязи, он добрался до ее библиотеки. Толкнул дверь, вздрогнул от ее визга, потоптался в огромном пустом холле с фикусом у стены и двинулся вперед, наобум заглядывая во все встречные комнаты. Надюстину он увидел в читальном зале. Она стояла у стенда с книгами, вполоборота к нему, разговаривала с высокой старухой. Старуха внешне напоминала легендарную коммунистку Стасову. Она что-то доказывала Надюстине, поблескивая стеклами очков в тонкой железной оправе.

За столиками сидели две девчонки и что-то усердно переписывали из яркого журнала. Негусто, в общем, читателей.

— Хорошо, — сказала старуха. — Вы меня уговорили. Я прочитаю этот роман. Но имейте в виду: своего мнения о писателе Алданове не переменю. Он клевещет на Ильича, подтасовывает факты.

Тут старая дама заметила нерешительно переминающегося с нога на ногу Романа и сообщила на весь зал:

— О, Надя, у вас, кажется, появился новый читатель! А вы говорили, что молодые парни совсем не ходят теперь в библиотеки…

Надя повернулась, и по ее лицу пробежала тень легкого облака.

— Вы у нас записаны? — спросила она. — Если нет, то потребуется паспорт…

— Здравствуй, Надя! — сказал он.

— Меня зовут Надеждой Игоревной, — сообщила она.

— Я очень хотел тебя увидеть, — тихо, почти одними губами, произнес Роман. — Извини, если что-то не так…

— Хорошо, я вас оформлю, — громко сказала Надя и чуть потише добавила: — Я сейчас очень занята…

— Послушай, мы так давно не виделись. Почему ты так себя ведешь? Что это значит?

— А ничего! Зачем ты вообще явился? У меня другая жизнь, а то, что было — сказка, глупость, сон…

— Неужели?

— Что было, то сплыло, — Надя посмотрела ему прямо в глаза и громко, для всех сказала: — То издание, которое вы ищете, утрачено. Сожалею.

— Может, стоит поискать лучше? — подхватил он игру. — Ну, пожалуйста…

— Нет, это невозможно…

— Послушайте, молодой человек, — сказала пожилая дама, которая до этого шуршала страницами журнала «Вопросы философии». — Надежда Игоревна прекрасный специалист, и если она что-то утверждает, то так оно и есть, поверьте мне…

— Да-да, конечно, — кивнул Роман. — Пожалуй, я напрасно ищу это редкое издание тут.

— Скорее всего, оно было утеряно при переезде, — сухо, но с плохо скрываемой иронией сказала Надя. — Кто-то ловко прибрал к рукам, и концов теперь не найдешь.

Тут в приоткрытую дверь заглянула белобрысая девица в синем зачуханном халате:

— Надежда Игоревна, вас к телефону. Кажется, муж звонит.

Он слышал, как в соседней комнате Надя односложно отвечает: «да», «нет», «не выдумывай», и снова — «нет», «не знаю»…

Роман не стал дожидаться ее возвращения и ушел, так сказать, по-английски, не прощаясь. Странно, но он даже испытал нечто вроде облегчения: будто долго тащил необременительную, но плохо упакованную поклажу — неудобно, завязки вот-вот оборвутся и, того и гляди, как бы что не выпало. Так и хочется сбросить все к чертовой матери, чтобы идти, как все нормальные люди и не вызывать сочувствующих улыбок, а то и усмешек. Но жалко! Зато как невыразимо сладостен миг освобождения от нелепого груза.

И все-таки у него ничего не вышло. Сначала он и думать не думал о Надюстине. Да как-то и не располагали к этому горячий песок, картинно-белогривые волны, дремота под разноцветным пляжным зонтиком и все те развлечения, без которых немыслим отдых на юге.

Но когда Роман вернулся в круговорот своих будней, в скуку и серость дождя, ветра и мокрого листопада, то однажды вечером вспомнил тот яркий летний день, резкий и без полутонов, — Надя плыла ему навстречу в легком ситцевом сарафане, отмахиваясь от белого тополиного пуха. Она вся будто светилась. И он впервые увидел ее такой — красивой, неповторимой, единственной. Но никогда об этом никому, и ей — тоже, не говорил.

Пять лет спустя он женился. Очень хотел, чтобы первым ребенком был сын. Но родилась дочь. Жена согласилась, что Надежда — очень хорошее имя. А то все Ксюшами да Оксанами девчонок называют.

ТОСКА

Из цикла «Рассказы просто так»

Человек этот никогда не испытывал тоски. Правда, он иногда ощущал какой-то внутренний зуд. Скорее всего, это было следствием маленьких неудобств — беспокоил пустой желудок, или насморк, или мысль о том, что слишком легко одет для сырой погоды…

Когда-то давно человек был стройным, глаза его удивлялись миру, а голова была полна прекрасных идей. Его любили женщины, и он дарил им стихи. Жилось легко, и мужчина не обратил внимания, когда ушла Единственная. Она упорно не возвращалась, и он сам научился варить крепкий кофе с пенкой — это оказалось не так уж и трудно. Правда, ему не хватало её смутной улыбки по вечерам, но он продолжал спать спокойно, и аппетит не нарушился. Мужчина был слишком уверен в себе, нашёл Другую.

Правда, не Единственную. Но какая, право, разница? Ему была нужна просто женщина.

Однажды она заплакала над книгой аббата Прево, и, усмехнувшись, он сказал: «Что за беда? Манон могла гулять с другим, а кавалер де Грие взял бы да нашёл себе верную девушку. Вот развели канитель!»

Сам он писал мало. Зато, став редактором небольшой провинциальной газеты, учил других. Ему нравилось быть полным начальником и красиво говорить. Это приносило ему удовлетворение, не считая куска хлеба, да ещё с маслом.

Он не заметил, как перестали слагаться стихи. Человек по-прежнему садился за стол, брал ручку с золотым пером и долго-долго рисовал на бумаге какие-то непонятные значки, пока не садил чернильное пятно. Человек, забыл, о чём он раньше думал и не знал, что думать теперь.

Он не затосковал, не уехал в Приморье, чтобы испытать пленительное влияние сентября. Он не стал бесцельно бродить по улицам, и не смотрел ночью с балкона, как из-за облака легко-легко выплывает и задумывается на небе луна. И вообще, он не увидел, как однажды белый рассвет превратился в цвет черёмух.

«Что за беда? — думал он. — Напишу ещё что-нибудь, не последний день живу…»

Так он и жил, ровно и спокойно. Шёл дождь расцветали и тускнела закаты, текла прозрачная вода, распускались и падали листья. Он ходил на работу, возвращался домой — соседи сверяли по нему часы.

Однажды человек забыл купать сигарет. Он обшарил весь дом — нигде ни крошки табака. За окном шёл снег. Что-то тихо шептала во сне его постаревшая жена. Он хотел задёрнуть штору, чтобы в комнату не дуло из оконных щелей. Но от внезапного порыва ветра форточка вдруг распахнулась. В неё влетали снежинки и устало опускались на лицо мужчины.

В окно он видел тёмный пустынный сад, и видел дорожку к дому, которую замела позёмка.

И внезапно ему стало грустно и скучно, и он, удивившись новому чувству, не знал, что это такое с ним случилось.

По улице от другого дома пробежал молодой мужчина, весело размахивая руками. Вдруг он остановился и оглянулся на одиноко светящееся окно. В его жёлтом проеме возник лёгкий силуэт женщины. Она помахала ему рукой…

Ночью мужчина проснулся от какой-то, внезапной мысли. Ему захотелось сейчас же, сию минуту уйти вдаль — туда, где жизнь и солнце. В нём лихорадочно блуждали прекрасные слова. И он бросился к столу, чтобы их записать. И не смог.

Умер он в тоске.

Примечания

1

Речь идёт о персонажах романа Макса Фриша «…И назову себя Гантенбайн».

2

Примечание для издателя: эти небольшие рассказы могут как бы «разбивать» большие тексты — их можно ставить в любой последовательности, как, впрочем, в любой последовательности можно размещать и все остальные тексты этой книги.

Content

Николай Семченко
ЧТО ДВИЖЕТ СОЛНЦЕ И СВЕТИЛА
Сборник

ВИАГРА

РЫБА

ПОРЧА

ЯБЛОКИ ДАЛЕКОГО ДЕТСТВА

МОЛЧАНИЕ

МОРСКАЯ РАКОВИНА

ОХОТА

СУСЕДКА Повесть

ТЕХНИКА ЛЮБВИ Из цикла «Рассказы просто так»

ЛЮБОВЬ ВТРОЁМ, или ЦВЕТЫ ПАРИЖА

ЦВЕТОК КАКТУСА

БУРАТИНА

ДРУГАЯ ЖЕНЩИНА Из цикла «Рассказы просто так»

КРАСНЫЙ КЛЕНОВЫЙ ЛИСТ

ПРО ШУРШАВЧИКОВ

МАЛЕНЬКОЕ АВТОБУСНОЕ ПУТЕШЕСТВИЕ

ПРИВЫЧКА Из цикла «Рассказы просто так»

ЯБЛОНЯ И СОЙКА

ЭМАНСИПЕ

МАТРЕНА УСАТЫЙ

ТОСКА Из цикла «Рассказы просто так»

Примечания